/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Top Thriller

Прыжок над пропастью

Питер Джеймс

Когда преуспевающий хирург-пластик и счастливый семьянин Росс Рансом отправлялся в Таиланд с женой и сыном, он и представить себе не мог, что через несколько месяцев ему придется нанимать частного детектива, чтобы следить за женой. И разве мог вообразить доктор Кэббот, встречаясь в кафе с красавицей Верой Рансом, что его младший брат будет убит, а Вера попадет в психиатрическую клинику? Герои романа-триллера оказываются перед разверзшейся пропастью. Как преодолеть ее? Их судьбы сплетены в такой тугой драматический узел, что только чудо может его развязать…

Питер Джеймс

Прыжок над пропастью

Благодарность

Я в большом долгу перед многими людьми, щедро дарившими мне свое драгоценное время, знания и мудрость. Без них моя книга осталась бы безжизненной и плоской. В первую очередь хочу поблагодарить Анну-Лизу Линдеблад-Дэвис, полицейского врача и коронера, доктора Питера Бина, доктора Кристофера Форестера, специалиста по гипнотерапии, а также главного детектива инспектора Дэвида Гейлора, который невероятно помог мне в творческом плане, и доктора Николаса Паркхауса, магистра хирургии, члена Королевского хирургического колледжа, который снабдил меня бесценными сведениями из области пластической хирургии.

Я высоко ценю также помощь Дэвида Альберта, анестезиолога доктора Эндрю Дэйви, доктора Селины Данн, доктора Иена Данна, доктора Бруно фон Эренберга, доктора Денниса Фридмена, Дэнни Грина, Мика Харриса, Аманды Хемингуэй, сестры Марион Хит, сестры Бекки Холланд, доктора Брюса Катца, Роба Кемпсона, члена Королевского колледжа патологоанатомов доктора Найджела Киркхема, Трейси Льюис, Линн Маго, доктора Ричарда Дж. Матиаса, Тима Паркера, доктора Рика Росса, сестры Джекки Скотт, члена Королевского колледжа патологоанатомов доктора Джеральдины Смит, Роя Шаттлуорта, магистра хирургии, члена Королевского хирургического колледжа мистера Брента Таннера, доктора Дэвида Вила, Элизабет Вил и Арни Уилсона.

Как всегда, огромное спасибо моему агенту в Великобритании Джону Терли, моему самому главному неофициальному редактору Сью Анселл, моей покойной матери и вдохновителю Корнелии, корректору Хейзел Орм и редакторам Саймону Спэнтону и Селине Уокер. Я благодарен также Хелен – по многим причинам, коих больше, чем можно перечислить.

И наконец, спасибо за терпение моей собаке Берти, которая лежала, свернувшись клубочком, под письменным столом и чаще всего подремывала, но иногда пускала газы, жевала компьютерные кабели или рвала в клочья упавшую на пол страницу рукописи…

Питер Джеймс

Суссекс, Англия, 1999

scary@pavilion.со.uk

www.peterjames.com

Памяти моей матери Корнелии – лучшего друга, которого мне очень недостает.

Пролог

Кто-то говорил Мэдди Уильямс: люди всегда чувствуют приближение смерти. А может, она это где-то вычитала – в газете или журнале. Она читала много женских журналов – особенно «проблемные» странички с историями о различных страхах и фобиях, в которых рассказывалось о людях вроде нее, комплексующих по поводу собственной внешности: огромный нос, отвислая грудь, оттопыренные уши, узкие губы.

Есть автомобили, которые сходят с конвейера бракованными – их называют «пятничными», так как их делают в спешке, накануне выходных. Наверное, так же и с людьми. При создании некоторых, «пятничных», особей забывают заложить определенные звенья в цепи ДНК – а может, происходит сбой в программе. В результате у «пятничных» слишком близко поставлены глаза, или не хватает пальцев на руках, или заячья губа, или, как у нее, закрывающее пол-лица винно-красное родимое пятно, напоминающее по форме штат Техас. Несчастные жертвы обречены всю жизнь открыто демонстрировать свои дефекты, как будто они несут знамя с надписью: «Вот что сотворили со мной мои гены!»

Но она, Мэдди Уильямс, больше не из их числа. С десяти лет, увидев по телевизору документальный фильм о пластической хирургии, она начала копить деньги на операцию. И пусть Дэнни Бертон, другие одноклассники, да и почти все встречные незнакомцы пялились на нее с таким видом, будто она уродка. Мэдди экономила на всем, собирая деньги на пластические операции, призванные изменить ее жизнь.

К тому же ее оперировал один из самых знаменитых пластических хирургов Великобритании.

Несколько месяцев назад Мэдди впервые пришла к нему на прием, и он набросал на бумаге, а потом показал ей на экране монитора ее новое лицо. Через три недели он сделал ей первую операцию. Мэдди мешало жить не только родимое пятно в форме штата Техас; вместо крючковатого клюва с горбинкой ей хотелось иметь короткий вздернутый носик, как у Камерон Диас, более полные, чувственные губы, приподнятые скулы. Тридцать один год она провела в аду, но теперь все изменится!

И вот сейчас она лежит на операционном столе – голова дурная от премедикации, мысли путаются… не верится, что все сбудется… вот сейчас, уже совсем скоро! Ведь с ней в жизни никогда не случалось ничего хорошего – так уж она устроена. Всякий раз, как ей подворачивалось что-то стоящее, оно неизменно ускользало из рук. Она и об этом читала – о людях, которых преследуют неудачи. Наверное, есть и какой-то ген невезучести…

По правде говоря, после двух операций Мэдди выглядела вовсе не так сногсшибательно, как ожидала. Форма носа ее разочаровала – крылья слишком широкие. Но хирург обещал их поправить. Сегодняшняя операция совершенно несерьезная – под местным наркозом; немножко пощиплет и пройдет.

Когда я приду в себя, у меня будет носик как у Камерон Диас.

Скоро я буду такой, какой всегда мечтала быть. Нормальной. Я стану обыкновенной – как все.

Над головой кремовый оштукатуренный потолок; он кажется старым, как будто с него свисает паутина и по нему ползают жуки. Я куколка, заключенная в коконе; скоро я вылечу из кокона красивой бабочкой.

Стол под Мэдди слегка качнулся; что-то оглушительно громыхнуло – неужели колесики? Как барабаны… В лицо хлынул ярчайший свет. Стало тепло.

«Загорю!» – подумала она.

Над ней склонились две фигуры в зеленых хирургических костюмах; под масками и накрахмаленными шапочками лиц не видно. Медсестра и хирург. Его глаза неотрывно смотрят ей в лицо. В прошлый раз глаза хирурга лучились теплотой и весельем, но сейчас все по-другому: его глаза холодны и абсолютно ничего не выражают. Мэдди словно обдало ледяным порывом ветра, и смутное дурное предчувствие, овладевшее ею несколько минут назад, превратилось в ужасающую уверенность: она не переживет этой операции!

Люди чувствуют приближение смерти.

Ей нечего бояться. И потом, сам хирург такой славный – просто чемпион мира по обаянию! Он показывал ей, какой красавицей он может ее сделать; он держал ее за руку, успокаивал; он даже постарался убедить ее в том, что она и так выглядит вполне нормально и никакая пластическая операция ей не нужна, что родимое пятно на лице и крючковатый нос только прибавляют ей шарма…

Но сегодня он какой-то не такой – а может, ей только кажется? В поисках утешения Мэдди посмотрела на медсестру. Ответом ей был теплый, сочувственный взгляд. Медсестра ничего плохого не предчувствовала. Но…

Люди чувствуют приближение смерти.

Одни и те же слова повторялись непрерывно. Она не переживет операции, ей нужно уйти отсюда – сейчас же, сию минуту! Все отменить, аннулировать…

Мэдди попыталась заговорить, но тут хирург склонился над ней; рука в перчатке держала ватный тампон; он начал обрабатывать кожу вокруг крыльев носа – сначала слева, затем справа. Она хотела пошевелиться, покачать головой, закричать, но ей показалось, будто туловище отсоединили от мозга.

Пожалуйста, помогите мне! О боже! Помогите – кто-нибудь!

Мрак окутывал ее, унося остатки мыслей до того, как она успевала их сформулировать, до того, как они могли бы превратиться в слова. И сейчас, глядя в глаза хирурга, она видела в них странную улыбку – как будто раньше он скрывал от нее нечто важное, а сейчас больше не видит необходимости ничего скрывать.

И тогда Мэдди ясно поняла: сегодня она умрет.

1

Промозглым майским вечером Вера Рансом обходила комнаты первого этажа в поисках разбросанных деталей от конструктора «Лего» и думала: «Неужели это все? Неужели это моя жизнь – и больше в ней ничего не будет?»

– Мама! Ма-моч-ка-а-а! Иди посмотри! – звал из кухни Алек.

Наклонившись, Вера достала из-под дивана ярко-желтую угловую детальку и вздохнула с облегчением. Росс наверняка бы заметил непорядок. И тогда…

Она вздрогнула. Ее слегка поташнивало. В Англии было холодно после трех недель жаркого и сухого таиландского солнца. Они дома всего четыре дня, а кажется, что намного дольше. Четыре века.

– Ма-моч-ка-а-а-а!

Не обращая внимания на зов сынишки, Вера поднялась наверх и принялась инспектировать лестницу в поисках пятен, грязи, отпечатков собачьих лап; осмотрела стены – не испачкались ли; проверила освещение – не перегорела ли где-нибудь лампочка. Глаза привычно обшаривали ковровое покрытие; она подобрала еще одну деталь «Лего», зашла в комнату Алека и положила оба добытых трофея в коробку на столе. Внимательно огляделась по сторонам, подняла с пола игрушечного робота, запихнула кроссовки Алека в распахнутый шкаф и прикрыла дверцу, поправила покрывало с рисунком из «Звездных войн», аккуратно рассадила поверх него мягкие игрушки в ряд.

Спайк, хомяк Алека, толстый, несмотря на то, что его назвали в честь худющей собаки из мультсериала «Ох уж эти детки», носился в колесе, закрепленном в клетке-домике. Вера подобрала со столешницы несколько просыпавшихся гранул сухого корма и бросила их в мусорную корзину.

Закончив, она услышала громкий, оглушительный лай Распутина, их черного лабрадора: вуф… вуф… вуф… И сердце у нее сразу забилось чаще.

По гравию шуршат шины. Пес не ошибся!

Вера пошатнулась. Ей показалось, будто внутри у нее бьются волны, хлеща водорослями. Громко лая, Распутин прошлепал из кухни через холл и оказался в гостиной, где, как Вера знала, он взгромоздился на стул у окна, чтобы лучше видеть хозяина.

Сегодня он рано.

– Алек! Папа приехал! – Она бросилась в спальню, огляделась, проверяя, все ли в порядке. Кровать под балдахином на четырех дубовых столбиках аккуратно застелена. Туфли, тапочки, пижамы сложены и убраны. Так, теперь ванная. На раковине ни пятнышка. Полотенца расправлены – точно так, как нравится Россу.

Вера торопливо сбросила джинсы, майку и кроссовки – обычную домашнюю дневную одежду. Нет никакого настроения переодеваться к приезду мужа; просто хочется избежать критики.

В ванной она посмотрелась в зеркало. В шкафчике пластиковая бутылочка с таблетками – ее «таблетками счастья»! Вот уже месяц, как она их не принимает; она твердо решила вовсе отказаться от них и победить депрессию, которая длится шесть последних лет, с тех пор как родился сын, – победить навсегда!

Вера наложила на веки тени, подкрасила ресницы; чуть помады на губы, слегка попудрить безупречный вздернутый носик (за него надо благодарить не папу с мамой, а искусство мужа), натянула черные свободные брюки от Карен Миллен, надела белую блузку, светло-зеленый кардиган от Бетти Барклай и черные кожаные мюли на высоком каблуке. Проверила, не растрепалась ли прическа. Вера, натуральная блондинка, любила классический стиль. Сейчас ее волосы разделены аккуратным пробором слева; сзади длина до плеч, спереди пышная челка.

Неплохо выглядишь, подруга, для тридцатидвухлетней мамаши.

Разумеется, многим из того, чем она может гордиться, она обязана Россу.

В замке повернулся ключ.

Сбежав по лестнице, она увидела и услышала разом: скрип открываемой двери, пса, метнувшегося навстречу хозяину, шуршание дорогого плаща, черный кейс, расстроенное лицо.

Вера взяла кейс и плащ, которые Росс не глядя сунул ей, словно горничной, и подставила щеку для небрежного, мимолетного поцелуя.

– Привет, – сказала она. – Как прошел день?

– Ужасно. Потерял пациентку. Умерла прямо на столе. – В голосе Росса угадываются боль и обида; он с силой захлопнул дверь.

Росс – метр девяносто пять, блестящие, волнистые черные волосы зачесаны назад; запах бриолина. Внешне ее муж напоминает красавца-гангстера: хрустящая белая рубашка, шелковый красный с золотом галстук, темно-синий костюм, сшитый на заказ, складками на брюках можно резать сыр, черные башмаки вычищены по-армейски безупречно. Вере показалось, он сейчас расплачется.

При виде сына лицо Росса просветлело.

– Папа, папа!

Алек, у которого еще не сошел таиландский загар, со всех ног бросился к отцу; тот подхватил его на руки.

– Здравствуй, великан! – Росс так крепко прижимал сынишку к груди, как будто сосредоточивал в теплом комочке все надежды и мечты мира. – Привет! – воскликнул он. – Как делишки? Как прошел день?

Вера улыбнулась. Не важно, какие чувства испытывает она сама; любовь, связывающая мужа и сына, всегда придавала ей сил и укрепляла решимость сохранить семью во что бы то ни стало.

Повесив плащ мужа на вешалку и поставив кейс на пол, она направилась на кухню. На экране телевизора начальник устраивал выволочку Гомеру Симпсону. Вера налила в тумблер на три пальца виски «Макаллан» и нажала краем бокала кран ледогенератора, встроенного в холодильник «Мэйтаг». В бокал со звоном упали четыре кубика льда.

Войдя в кухню следом за ней, Росс поставил Алека на пол. Внимание мальчика тут же переключилось на телевизор.

– Кто умер? – спросила Вера, подавая мужу виски. – Пациентка?

Росс поднял бокал на свет, осмотрел, не грязный ли, нет ли следов помады и бог знает чего еще, – он всегда очень пристально осматривал бокалы, прежде чем поднести к своим священным губам.

Одним махом выпил треть содержимого. Вера подошла ближе, распустила узел его галстука, нехотя положила руку мужу на плечо – на большее она сейчас не была способна и ничего не хотела, – но тут же отстранилась.

– Папа, я сегодня забил два гола!

– Да, точно! – с гордостью подтвердила Вера.

– Здорово! – Росс подошел к сыну сзади и обхватил его руками. – Целых два гола?!

Алек кивнул; он разрывался между желанием получить похвалу и посмотреть мультсериал.

Улыбка на лице Росса увяла. Он сел на стул.

– Два гола! – Глаза его больше не искрились радостью. Он похлопал Алека по голове, повторил: – Просто здорово! – Затем ушел в свой кабинет и, против обыкновения, не сняв пиджак, сел в кожаное регулируемое кресло «Паркер Нолл». Опустил спинку в крайнее лежачее положение, поднял подножку и закрыл глаза.

Вера наблюдала за мужем. Он страдает – но ей отчего-то нисколько не жаль его. Хотя… какая-то часть ее по-прежнему хочет, чтобы между ними все стало так, как раньше, правда, теперь больше ради Алека, чем ради нее самой.

– Умерла. Вот дрянь, не ожидал от нее такой подлости!

– От кого? – спокойно уточнила Вера. – От пациентки?

– От нее, чтоб ее… Черт ее дернул сдохнуть прямо на столе, во время операции!

– Что с ней случилось?

– Аллергия на наркоз. Уже второй случай за год… Господи!

– Анестезиолог тот же самый – Томми?

– Нет, Томми не было. Я работал без анестезиолога. Подумаешь, операция пустяковая – коррекция крыльев носа. Ее делают под местным наркозом; для этого анестезиолог не требуется… Дай, пожалуйста, сигару.

Вера пошла в столовую, извлекла из специальной коробки с увлажнителем «Монтекристо» номер 3, аккуратно отрезала кончик – так, как любил Росс, – и, вернувшись в кабинет, подала мужу сигару и зажигалку «Дюпон»; закуривая, он повертел сигару над пламенем, втягивая в себя дым, чтобы табак загорелся со всех сторон. Потом он выпустил струю дыма в потолок.

– А ты как сегодня? – спросил Росс, не открывая глаз.

– Все нормально. Хорошо, – сдержанно ответила она, хотя ее так и подмывало сказать: «Паршиво, как всегда».

Он кивнул и, помолчав несколько минут, заявил:

– Я люблю тебя, Вера. Без тебя я не смог бы жить. Ты ведь знаешь?

«Да, знаю, – подумала она. – Вот в том-то и проблема».

2

Мальчик стоял в переулке; вдали от уличного фонаря было совсем темно. Теплая сентябрьская ночь; у него над головой слабо мерцает тусклая лампочка; ее свет едва проникает за занавески открытого окна.

Услышав рев мотора, мальчик вжался в стену. Завизжали тормоза; машина проехала мимо. Где-то гремело радио; он уловил слова новой песни, «Лав ми ду». В ноздри ударила вонь из стоящих рядом мусорных баков. Мальчик сморщился.

Легкий ветерок раздувал занавески; слабые отблески света плясали на боковой стене дома, где не было окон. Невдалеке залаяла собака, потом наступила тишина. И тогда он услышал женский голос:

– О да… Господи, да! Сильнее, трахни меня сильнее, о боже, о да, да, да!

В правой руке мальчик сжимал тяжелую прямоугольную канистру с бензином, закрытую круглым колпачком, с тонкой металлической ручкой, которая больно резала ладонь. На канистре было выбито: «Шелл ойл». От нее пахло машинным маслом. Там было почти пять литров бензина, которые он нацедил из бака отцовского «морриса».

В кармане у мальчика был спрятан коробок спичек.

В сердце полыхала ненависть.

3

Между ног было скользко от семенной жидкости Росса. Вера лежала тихо, слушая, как он мочится в туалете. Из-за раздернутых штор пробивается серый свет; силуэты берез на горизонте окружены пышной зеленой листвой. Радиочасы бормочут новости, но она едва разбирает слова. Опять убитые в Косове… Потом – проверка точного времени: 6.25; среда, 12 мая.

Вера потянулась за контейнером, где в растворе плавали ее контактные линзы; отвернула крышку. Через двадцать минут пора будить Алека, кормить его, отправлять в школу, а потом?..

Тошнота, отравлявшая ей жизнь уже несколько дней, сегодня усилилась. Вдруг Веру передернуло.

Неужели беременность?

О боже! Только не это!

Через год после рождения Алека они попытались завести второго ребенка, но ничего не получилось. Еще год спустя Росс заставил ее сдать анализы, но оказалось, что у нее все в порядке. Видимо, проблема была в нем, но он не желал в это верить и, нагрубив, отказался пойти к специалисту.

Сначала отказ мужа обследоваться злил Веру, но постепенно она поняла, что отсутствие второго ребенка – благо для нее. Она до смерти любит Алека, но с ним бывает трудно, а ее силы на исходе. Неизвестно, как она справилась бы еще с одним ребенком.

И потом, Вера понимала: она не разводится с мужем в основном потому, что не мыслит жизни без Алека. Если она уйдет – при ее депрессии Росс ни за что не позволит ей забрать сына; да и сама она, одна, в ее теперешнем состоянии вряд ли справится с мальчиком. Росс любит сына; в этом не может быть никаких сомнений. Но в то же время он оказывает на Алека определенное влияние. Алек носит в себе гены Росса, и тут ничего не поделаешь. Остается надеяться лишь на то, что любовь и ласка помогут вызвать к жизни положительные черты, которые мальчик унаследовал от отца, и уберут все плохое.

– Дорогая, что ты наденешь вечером? – крикнул Росс из ванной.

Включай мозги, быстрее!

– Наверное, темно-синее платье от Вивьен Вествуд, которое ты мне купил.

– А ну-ка, примерь, а я посмотрю!

Вера послушно надела платье. Росс показался на пороге – голый, волосы влажные, во рту зубная щетка. Внимательно оглядел ее.

– Нет. Не годится. Слишком легкомысленно. На сегодня не пойдет.

– Может, черное из тафты от Донны Каран?

– Давай посмотрим.

Он зашел в ванную, снова вышел; на щеке в облаке пены для бритья чистая дорожка.

Вера повертелась на каблуках.

– Нет; оно больше годится для бала, а сегодня будет только ужин. – Росс решительным шагом подошел к ее платяному шкафу, защелкал плечиками, вытянул платье, бросил его на шезлонг. Потом еще одно… и еще…

– Пора будить Алека.

– Примерь-ка вот эти. Тебе нужно выглядеть как надо – сегодняшнее мероприятие очень важно для меня.

Отвернувшись, Вера выругалась про себя. Черт бы побрал его вечные «важные мероприятия»! Тем не менее, она надела одно платье. Потом другое. Сегодня ей не нравилось ничего. Волосы сегодня лежат ужасно; спутались. А паршивая сырая погода в последние три недели смыла остатки ее загара, и кожа стала обычного цвета, что называется, «только что из могилы». Смертельная бледность. Пару лет назад подруга, Сэмми Харрисон, поддразнивала Веру, говоря: когда Вера хорошо выглядит, она похожа на Мэг Райан в худшие минуты ее жизни. А сегодня день отнюдь не хороший.

– Надо посмотреть, как оно сочетается с туфлями! – крикнул Росс, разглядывая жену в зеркало и сбривая остатки пены. – И еще сумочку.

Без десяти семь – и он смахивает с подбородка каплю крови. На кровати разложены платье, туфли, сумка, ожерелье, серьги. Алек еще спит.

– Вот теперь хорошо. Уложи волосы. – Охватил ее лицо ладонями, легко поцеловал в губы и ушел.

Жизнь – сволочная штука, думала Вера. И дело не в том, что ты умираешь; просто, сама того не замечая, становишься той, кем ты никогда не хотела быть.

В школе она любила помечтать, разглядывая фотографии и читая статьи о богатых и знаменитых в глянцевых журналах – казалось, у них есть все. Но она никогда не хотела стать одной из них, никогда не завидовала им. Ее отец, мягкий, тихий человек, который никогда не жаловался, был прикован к постели, и Вере, сколько она себя помнила, приходилось работать, чтобы помочь маме сводить концы с концами. В выходные она располагалась в гостиной на ковре и пришивала пальцы к перчаткам для местной перчаточной фабрики, где мама трудилась на полставки; с двенадцати лет каждое утро начиналось для Веры очень рано. Она выходила из дому в четверть шестого и разносила газеты.

Вера никогда не стремилась к богатству. Ей всегда хотелось только одного: любить и быть любимой – и постараться избежать серости и монотонной скуки. Она не строила амбициозных планов; все было очень просто. Вера всегда надеялась: когда у нее будут дети, она сумеет научить их уважать мир вокруг них и сделает все возможное, чтобы детство у них было счастливее, чем у нее самой; она постарается вырастить их порядочными людьми.

Сейчас ей тридцать два года, и жизнь так же далека от ее скромного начала, как и от ее мечтаний. Она замужем за состоятельным пластическим хирургом, очень серьезным человеком, который во всем стремится к совершенству. Ее муж – настоящий перфекционист. Они живут в доме, величественном до нелепости. Вера понимает, что ей надо судьбу благодарить за такую жизнь – так твердит ей мать. Но они с матерью всегда смотрели на вещи по-разному – по крайней мере, ей так кажется.

В местную аптеку Вера решила не ходить; она поехала в Берджесс-Хилл, близлежащий городок, где имелась большая сетевая аптека «Бутс».

Ожидая своей очереди у въезда на парковку, она смотрела на затянутое облаками небо. Оно почти физически давило на нее. Постучала ногтем по зубам; оказалось, ее слегка трясет. Нервы на пределе. Необъяснимый темный страх, бывший частью ее депрессии, наряду с упадком сил и – иногда – пугающим осознанием того, что она не совсем в своем теле, никогда не отпускал ее надолго. Она была рада, что хранит капсулы прозака в шкафчике в ванной. Если бы они были сейчас с ней, в сумочке, она непременно приняла бы одну.

Перед ней стояла только одна машина; за рулем пожилая женщина. Она отъехала слишком далеко от парковочного автомата и теперь пыталась открыть дверцу, чтобы дотянуться до кнопки и получить талон. Вера взглянула на шкалу пробега: четырнадцать километров. Она мысленно умножила цифру на два – прибавить обратный путь домой. Потом прибавила еще столько же – поездка вечером на станцию, чтобы сесть на поезд до Лондона, где у них с Россом ужин в обществе врачей: итого почти пятьдесят три километра, за которые необходимо отчитаться – Росс каждый день проверяет, сколько километров она проехала и куда ездила.

Чтобы найти оправдание своей поездки для мужа, она заехала в универсам «Уэйтроуз» и закупила овощей и фруктов. Так легче – лучше всего придумывать способы обходить мины и хитрые ловушки, которые Росс расставлял в ее повседневной жизни. Так она обретала хоть какое-то спокойствие, по крайней мере, в смутном сознании, если не в тревожных снах. Снах, в которых бесконечно повторялся один и тот же сюжет.

Когда их совместная с Россом жизнь начала меняться?

Можно ли нащупать точку в прошедших двенадцати годах, когда Росс – добрый, заботливый, веселый молодой врач-ординатор, которого она любила до смерти, – превратился в чудовище с отвратительным характером, чье возвращение домой она ждет со страхом? Может, он всегда был таким? А в те ранние, бурные дни ее ослепляли любовь к нему и стремление к роскошной жизни?

Или он умело маскировался?

И потом, почему некоторые вещи замечает только она? Почему ни ее мать, ни подруги ничего не видят? Впрочем, ответ на последний вопрос известен заранее. Росс никогда не дает знакомым повода усомниться в своей непогрешимости; при желании он сумеет заворожить даже птичек на ветках. Несмотря на то, что в течение целых двадцати лет медицинское сообщество оказалось не в состоянии ничем облегчить медленное, болезненное и недостойное умирание отца, мать по-прежнему благоговеет перед врачами. Росса она обожает; может быть, даже чуточку влюблена в него.

Иногда Вере казалось, что она сама во всем виновата. Может, она слишком многого ожидала от мужа? Или вследствие депрессии склонна была видеть только плохое и игнорировать хорошее… Ведь даже сейчас в их жизни иногда случаются счастливые минутки и хорошие дни, хотя в конце концов Росс обычно все портит своими взрывами или придирками. Вера очень надеялась на отпуск в Таиланде, как будто он был последней попыткой сохранить семью и вернуться к прежним отношениям. Но, несмотря на все свои надежды и старания, в конце отпуска она поняла, что не испытывает по отношению к мужу никаких нежных чувств.

Есть некая граница, до которой можно дойти, но которую нельзя переходить. За незримой линией все меняется необратимо. Летчики называют воображаемую границу «точкой невозвратимости»: критический момент, когда самолет уже находится в конце взлетной полосы и отменить взлет нельзя, можно только взлетать. Взлет – или крушение. Именно в такой точке она находится сейчас. Вот куда толкнул ее Росс.

В те, прежние времена Вера так любила его, что позволяла ему буквально все, что угодно. Она так верила в него, что вынесла целых шесть операций, терпела боль и дискомфорт; он преобразил ее из девушки с достаточно обычной внешностью в… скажем, женщину незаурядной красоты. Отчасти его рвение было очень приятно и льстило ее самолюбию. Когда его карьера начала стремительно набирать высоту, Вере нравилось ездить с мужем на конференции, где он демонстрировал, какие изменения внес в ее губы, глаза, рот, нос, щеки, подбородок и грудь. По крайней мере, хоть один плюс после двенадцати лет брака – ощутимый рост самооценки; впрочем, сейчас ее самооценка опустилась почти до нуля.

Наверху, в мезонине, в комнате, куда они редко заходили, Вера держала стопку книг и журнальных вырезок о проблемах семьи и брака. Она читала и перечитывала книгу «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» и даже как бы невзначай пару раз оставляла ее на видном месте, надеясь – или, вернее сказать, заблуждаясь, – что Росс наткнется на книгу и прочтет ее. А недавно в Интернете она набрела на форум для жен, подвергающихся домашнему насилию. Она узнала много нового и полезного. И начала строить планы…

Жизнь можно наладить снова. Я обязательно придумаю, как все исправить – ради Алека и ради меня самой.

Повинуясь внезапному порыву экстравагантности, она купила к завтрашнему ужину в супермаркете пару любимых Россом замороженных омаров, куриные крылышки в остром маринаде, к которым Алек пристрастился в Таиланде, и его любимое мороженое с кусочками хрустящей карамели. Потом она вспомнила, что нужно купить маме пару баночек со смесью «Амброзия» для рисового пудинга с изюмом – сегодня она сидит с внуком.

Ах, Росс, почему я до сих пор так стараюсь угодить тебе? Может, надеюсь купить себе несколько спокойных минут? Или я обманываю себя тем, что, если буду приветлива с тобой, ты отпустишь меня и позволишь забрать сына?

Она свернула с дороги, проехала мимо огромных каменных колонн, увенчанных шарами. На колонне медная табличка: «Поместье „Литл-Скейнз“». Великолепный подъезд к елизаветинскому особняку – по аллее, обсаженной деревьями и кустами рододендронов, откуда открывается отличный вид на остроконечный, увитый плющом фасад. Сердце невольно екало от волнения всякий раз, когда она подъезжала к дому.

Поместье роскошное, вне всяких сомнений; прекрасно расположено – у подножия невысоких холмов Саус-Даунс. Десять спален, гостиная, библиотека, бильярдная, столовая, в которой свободно разместятся тридцать человек, кабинет, огромная кухня с дубовым деревянным полом и целая куча подсобных помещений. И все же ни одна комната – кроме, может быть, столовой – не казалась ей достаточно просторной, когда в ней находились они с Россом. Дом был относительно мал для того, чтобы казаться уютным, и в то же время достаточно большим для того, чтобы произвести впечатление на коллег Росса, на приезжавших время от времени газетных репортеров или телевизионную съемочную бригаду.

Вокруг особняка – сад и парк; более пятидесяти тысяч квадратных метров угодий. Раньше, когда здесь было настоящее поместье, в него входили и окрестные леса, и пахотные земли, но за двести лет предыдущие владельцы постепенно распродавали внешние постройки и участки земли. Впрочем, и того, что осталось, было более чем достаточно: красивые лужайки, фруктовый сад с яблонями, грушами, сливами и вишнями, пруд и густой лес, который не мешало бы проредить. Гости, приезжавшие на вечер или на выходные, считали поместье райским уголком.

Однако что-то мешало Вере чувствовать себя дома целиком в своей тарелке; тяжесть усиливали узкие, обитые свинцовыми полосами окна со стеклами, которые снаружи казались черными; деревянная обшивка; невероятно большие, богато украшенные дымовые трубы – по слухам, в одной из них замуровали женщину. Она была любовницей человека, построившего дом, и, если верить местным сплетням, слышно было, как она по ночам стучит в трубе, пытаясь выбраться наружу. Вера никогда не слышала ничего странного, хотя верила в привидения. Иногда ей казалось, будто она сама в некотором роде замурована здесь. Входя в пустой дом, пробегая по огромному мрачному коридору, слушая громкое тиканье напольных часов у подножия резной лестницы и вглядываясь в прорези шлемов рыцарских доспехов, которые коллекционировал Росс, она чувствовала, как мурашки бегут по коже.

Сегодня еще ничего. Сегодня среда, а по средам к ним приходит уборщица. Сверху, из какой-то спальни, доносилось завывание пылесоса. Вера была рада, что миссис Фогг в доме, но не меньше радовалась тому, что уборщица сейчас наверху: свою работу она делала превосходно, но могла болтать до бесконечности – главным образом о том, как череда несчастий довела ее до необходимости заниматься таким грязным делом; что она на самом деле вовсе не уборщица – что вы, она далека от этого!

Вера торопливо внесла покупки в кухню; не распаковывая их, достала из фирменного пакета аптеки «Бутс» тест на беременность и прочитала инструкцию.

Миссис Фогг по-прежнему пылесосила наверху.

Вера вынула из коробочки пластиковый стаканчик, пипетку и картонную полоску с пластиковым диском посередине, зашла в ванную на нижнем этаже и закрыла за собой дверь. Она помочилась в стаканчик. Затем набрала в пипетку немного мочи и, следуя инструкции, капнула пять капель на выступ в диске.

Тошнота вернулась; ее бросило в жар, как будто немного поднялась температура.

Если проявится красная полоска – результат отрицательный.

Вера молилась, чтобы результат оказался отрицательным.

Она оглядывала ванную, избегая только циферблата наручных часов. Смотрела на гравюры на стенах, изображающие лошадей, на старомодные медные краны над белоснежной раковиной, на изумрудную туалетную бумагу, на стопку журналов «Нэшнл джиогрэфик» на полочке у унитаза. Заметив в углу паутину, сделала мысленную пометку: не забыть сказать миссис Фогг. Потом она опустила голову и подняла полоску картона.

Для верности пришлось посмотреть дважды; потом она сверилась с инструкцией.

Отрицательно!

В центральном окошке на диске отчетливо проявилась красная полоска. Тошнота сразу прошла.

4

Сегодня внимание Оливера Кэбота отвлекали несколько вещей, но главным образом женщина за соседним столиком; она дважды встретилась с ним взглядом. Вид у нее был скучающий; скорее всего, ей достались такие же занудные соседи, как и ему.

Он принял приглашение на ужин в Королевском медицинском обществе, устроенный фармацевтической фирмой «Бендикс Шер», не из любви к своей профессии и не из стремления повращаться в обществе. Фирму, организовавшую ужин, он от всей души презирал. Однако ему было интересно идти в ногу со временем, быть в курсе последних достижений медицины и оставаться в рамках профессии, к которой он с каждым днем испытывал все больше недоверия. Женщина, сидевшая в противоположном конце круглого стола на двенадцать человек, за батареей винных бутылок и кувшинов с водой – длинные светлые волосы обрамляют умное лицо, скорее хорошенькое, чем классически красивое, – кого-то ему напоминала, только он не мог вспомнить кого. Наконец до него дошло.

Мэг Райан!

– Знаете, Оливер, на разработку тизолгастрина у нас ушло двенадцать лет. – Джонни Янг, вице-президент компании, заведующий отделом маркетинга в зарубежных странах, американец китайского происхождения с бруклинским выговором и щетинистыми волосами, запустил руку в вазочку с меренгами. – Исследования обошлись нам в шестьсот миллионов долларов. Согласитесь, не много компаний способны выложить такую кучу бабок на науку!

Тизолгастрин громогласно объявили революционным лекарством от язвы. Недавно Всемирное бюро по медицинской этике включило тизолгастрин в список ста самых важных достижений медицины двадцатого века. Однако немногим было известно, что Всемирное бюро по медицинской этике целиком финансировалось компанией «Бендикс Шер».

– Вам не нужно было тратить так много денег, – заметил Оливер.

– Как так?

Криво улыбнувшись, Оливер сказал:

– Вы не открыли тизолгастрин, вы его содрали. Вы начали продвигать его только после того, как потратили четыреста миллионов долларов, пытаясь похоронить идею лечить язву антибиотиками. Уж меня-то вам не провести.

«Мэг Райан» слушала тощего лысого субъекта, который что-то горячо ей втолковывал, и кивала. Ее выражение лица и жесты подсказали Кэботу: сосед ее абсолютно не занимает. Интересно, о чем они разговаривают. Незнакомка снова посмотрела на него и тут же отвела глаза.

– При нормальном разгоне – при обычном разгончике, понимаете? – она выжимает двести восемьдесят пять «лошадок». Но я скажу вам, что я сделал: отвез головки в одну фирму в Таксоне; там их отполировали, сняли лишние две ты…

Вере пришлось взглянуть на карточку, лежавшую рядом с прибором, чтобы вспомнить имя своего соседа по столу. Дайтон Карвер, вице-президент по маркетингу. Последние пятнадцать минут он рассуждал о моторах, а до этого рассказывал о своем разводе, о новой жене, о бывшей жене, о своих троих детях, своем доме, своей яхте – столько-то кубических сантиметров тестостерона и рева – и своей программе занятий спортом. Он не задал ни единого вопроса о ней. Второй сосед, представляясь, энергично тряхнул ей руку и углубился в беседу с женщиной справа от себя. Они поглощены разговором все пять перемен блюд.

Перед Верой на тарелке лежал нетронутый десерт. Утренняя тошнота вернулась; за ужином она почти ничего не съела. Такие официальные мероприятия Росс обожал, а Вера ненавидела. Ей нравилось общаться с некоторыми врачами, но в массе своей они казались членами элитного клуба, в котором Вера чувствовала себя чужой.

Росса, сына скромного клерка газовой компании, а сейчас знаменитого пластического хирурга, уважали и ублажали благодаря его профессии. Его имя было напечатано с левой стороны меню – напротив бараньих тефтелей в луковом желе, «Батар Монтраше» урожая девяносто третьего года и «Лангоа Бартон» восемьдесят шестого. Росс попал в один список с личным гинекологом королевы и многими другими выдающимися врачами. Он был почетным гостем: Росс Рансом, магистр естественных наук, член Королевского хирургического колледжа (отделение пластической хирургии).

Несмотря ни на что, Вере приятно было видеть его имя и фамилию на обложке меню. Она тоже внесла свой скромный вклад в его успех. По настоянию Росса она брала уроки ораторского искусства и дикции; в результате ее простоватый выговор жительницы лондонского пригорода сменился более рафинированной речью. Много лет она старательно читала книги по спискам, которые составлял для нее Росс: классика, великие поэты, Шекспир, основные философы, древняя и современная история. Временами она казалась себе Элизой Дулиттл из «Моей прекрасной леди» – или, как предпочитал говорить Росс, из «Пигмалиона» Шоу (кстати, эта книга тоже была в списке). Росс хотел, чтобы его жена непринужденно чувствовала себя на любом званом ужине.

Много раз Вера втайне задавалась вопросом: и за что он в нее влюбился? Он изменил ее лицо, грудь, голос; он заново образовал ее. Иногда ей казалось, что дело именно в этом: Росса привлекла ее податливость. Возможно, он видит в ней tabula rasa, чистую доску, которую он способен преобразовать в совершенную женщину. Возможно, именно это и требуется сидящему внутри его монстру.

Сейчас он наблюдает за ней; он сидит наискосок от нее, за большим круглым столом, рядом с человеком с ровным загаром и идеальными зубами; сосед оживленно беседует с Россом, подкрепляя слова энергичными рубящими движениями ребра ладони. Справа от Росса сидит женщина с пышными обесцвеченными волосами; судя по всему, она слишком увлекается круговыми подтяжками лица. Кажется, что ее кожа презрела законы земного притяжения: мышцы натянуты; безумный, остановившийся взгляд, а губы растянуты в вечной невеселой улыбке. Вера подумала: к таким дамам Росс не может испытывать ничего другого, кроме профессионального интереса.

Бедняжка.

Оглядывая зал в поисках знакомых лиц, Вера увидела, что мужчина, который наблюдал за ней раньше, снова смотрит на нее. Она бросила взгляд на Росса, но тот был поглощен беседой. Она посмотрела на незнакомца. Когда их взгляды встретились, мужчина улыбнулся. Польщенная, Вера отвела глаза в сторону. Она вдруг заволновалась, как маленькая, и с трудом подавила виноватую улыбку. Прошло очень много времени с тех пор, как она с кем-то флиртовала и ей было хорошо. Радость омрачала лишь тень Росса и страх его злобы, которую он, если заметит что-нибудь, обрушит на нее позже.

Она снова посмотрела на незнакомца; он не отводил взгляда. На этот раз она торопливо опустила глаза, понимая, что покраснела.

– А потом я вот что сделал: поменял всю начинку – подвеску, амортизаторы, тормоза… В общем, все заменили, и теперь у нее внутренности, как у гоночной…

Вера снова отключилась от рассказа соседа и искоса посмотрела на столик, за которым сидел ее поклонник. Тот углубился в разговор с азиатом слева от себя, и у нее появилась возможность разглядеть его. Примерно того же возраста, что и Росс, – лет сорока пяти-сорока восьми. Что-то выделяет его из толпы, отличает от остальных – но пока Вера не могла понять, что именно.

Хорошая осанка, высокий, стройный. Круглые очки в тонкой проволочной оправе; лицо под гривой седых кудрей серьезное и умное. Галстук-бабочка у него чуть больше и не такой идеальный, как аккуратные маленькие черные атласные бабочки, которые казались здесь униформой. Из-за галстука вид у него был немного безрассудный и дерзкий.

«Кто ты такой? – подумала Вера. – Ты мне очень нравишься».

Он вполне может оказаться ученым – может быть, трудится в аналитическом отделе исследований фармацевтической компании, которая устроила ужин.

От размышлений ее отвлек стук молоточка. Тамада, облаченный в ливрею, произнес:

– Дамы и господа, прошу встать. Тост за здоровье ее величества!

Когда все сели, Росс вытащил из внутреннего нагрудного кармана цилиндрическую трубку, отвинтил крышку и вытащил большую гаванскую сигару. Теперь он наблюдал за женой с сухой, натянутой улыбкой, говорившей: «Я вижу, как ты на него смотришь, солнышко. Я вижу, как ты на него смотришь».

5

Дом оказался двухквартирным. С тыльной стороны к стене крепилась металлическая пожарная лестница, попасть на которую можно было из застекленной двери кухни квартиры на первом этаже.

Мальчик взобрался по пожарной лестнице, с трудом удерживая в руке тяжелую канистру с бензином. Его было не слышно из-за резиновой подошвы туфель. Он был высоким для одиннадцати лет, и незнакомые люди всегда считали его старше. Сторонний наблюдатель вполне мог счесть его и за шестнадцатилетнего подростка. Мальчик был уверен: в одиннадцать вечера никто не обратит внимания на шестнадцатилетнего паренька, который катается на велосипеде по тихим улочкам в южной части Лондона. И канистру с бензином, примотанную веревкой к туловищу под курткой, тоже никто не заметит.

В ушах все звучали нехитрые слова песни «Лав ми ду» новой группы «Битлз» – их все время показывали по телику; до него доносились крики и смех. Видимо, где-то по соседству устроили шумную вечеринку. Слушая слова припева, мальчик чувствовал, как в нем крепнет ненависть.

Два часа назад отец вошел к нему и пожелал спокойной ночи; прошел час, и мальчик услышал, как отец направился к себе в спальню. Выждав еще полчаса, он вылез в окно и спустился вниз по водосточной трубе. Скоро он вернется тем же путем.

Он разрабатывал свой план несколько месяцев; продумал все до мелочей, вплоть до инструментов для ремонта велосипеда на случай прокола шины, запасных лампочек для фар (и то и другое, завернутое в бумагу, лежит в его велосипедной сумке). Не забыл он и резиновые перчатки – их он сейчас наденет. Зрение у него острое, а еще он обладает способностью подмечать любую мелочь. Кроме того, и руки у него ловкие. После долгих тренировок ему удалось ловко уложить простыни и подушку так, что казалось, будто он лежит в постели и спит. Свою конструкцию мальчик украсил сверху париком, купленным в магазине веселых розыгрышей; он заранее постриг и покрасил парик, чтобы было больше похоже на его голову.

Мальчик сотни раз ездил от дома сюда на велосипеде, засекая время. Он придумал, что сказать, если его остановит полиция; в голове крутились имя и адрес, какие он назовет в случае необходимости. Пришлось дожидаться удобного случая – ночь должна была быть безлунной, но в то же время и без дождя. В дождь сам не заметишь, как наследишь и оставишь ненужные отпечатки пальцев.

Вчера он долго не мог заснуть; ворочаясь в постели, представлял себе всякие сбои и непредвиденные помехи, сильно нервничал. Но сейчас, добравшись до места, он успокоился. На душе полегчало.

Сколько он себя помнил, в жизни не чувствовал себя лучше.

6

Без четверти час ночи Оливер Кэбот сидел за письменным столом, переделанным из двери разрушенного индийского храма. Его квартира располагалась в мансарде, в бывшей студии художника, в окрестностях Портобелло-роуд.

Он смотрел на экран своего компьютера «Мак» с терпеливым выражением на лице: он был опытным путешественником по киберпространству. Маленькая цветная фотография Росса Рансома загружалась медленно и словно бы нехотя – сантиметр за сантиметром.

Почти готово. Как будто следующий его шаг мог ему в чем-то помочь, Оливер навел на снимок курсор и щелкнул мышью. Ничего не изменилось. На экране по-прежнему была голова хирурга и что-то у него за спиной – похоже, книжные стеллажи.

Оливер зевнул. Гул компьютерного вентилятора в ночной тиши напомнил ему рев двигателей авиалайнера. С фотографии в черепаховой рамке на столе, под старинной бронзовой лампой, улыбался Джейк.

Веснушчатый Джейк с каштановой челкой и щербатой улыбкой – спереди не хватало двух зубов. Молочные зубы унесла «зубная фея», а коренным вырасти было не суждено.

Джейк навечно остался на снимке таким – замороженным во времени; Оливер сфотографировал его, когда он выбегал из парадной двери их дома на берегу океана в квартале «Венеция» в Санта-Монике, откуда открывался вид на канал и где пованивало нечистотами. Джейк на своем новеньком горном велосипеде… Он не представляет, какой ужас обрушится на него всего пять дней спустя.

К горлу подступил ком; так бывало всегда, когда он позволял себе предаться воспоминаниям. Оливер снова взглянул на монитор, передвинул курсор, прокрутил снимок вниз. Теперь он видел фотографию Росса Рансома целиком; к его разочарованию, больше никого на снимке не было. Не было Веры Рансом.

«Эх ты, мозгоправ дерьмовый, – подумал он. – Какому еще унылому ублюдку придет охота ночью бродить по Интернету в поисках фотографии чужой жены? Ты ведь с ней даже незнаком!»

Такой унылый ублюдок есть; он сам, Оливер Кэбот.

7

В машине молчание. Росс ведет быстро. Впереди петляет темная дорога, которую иногда прорезают яркие лучи света. Но чаще впереди и сзади никого нет. В салоне громко включена музыка – Брамс; скрипки выводят грустную мелодию, как будто скоро случится что-то плохое. Салон щегольского «астон-мартина» пропах дорогой кожей и сигарным дымом.

Отец Веры тоже курил сигары; запах сигар всегда напоминал Вере об отце и об их маленькой квартирке в доме на две семьи. Однажды у отца отказали руки; она тогда сидела у его кровати, а он упрямо сжимал губами мокрый окурок и, глядя на нее с жалкой улыбкой, говорил:

– Хорошо, что у меня еще открывается рот; по крайней мере, я могу поблагодарить Господа за то, что Он меня создал.

Вера вернулась мыслями к тому человеку – незнакомцу. Они случайно столкнулись у бара после того, как закончились речи. Он был один. Вере достаточно было сделать всего четыре шага, и она оказалась бы прямо перед ним. Росса поблизости не было; он остался сидеть за столом, увлеченный важным разговором. Всего четыре шага. Но вместо того, чтобы подойти к незнакомцу, Вера затеяла беседу с Фелисити Берд, женой гинеколога, знакомого Росса. Фелисити была одной из немногих жен врачей, которая нравилась Вере. В разговоре участвовала еще одна женщина; они говорили в основном об их поездке в Таиланд. Потом к ней подошел Росс и заявил, что хочет домой, так как завтра ему рано вставать.

– Я тебя видел, – спокойно заметил он.

– Ну и что?

Снова молчание. Только скрипки и ночь. Они проехали указатель «Брайтон». Двадцать девять километров. Вера прекрасно поняла, что муж имеет в виду. Бессмысленно что-либо отрицать, спорить, вступать в пустые пререкания. Несмотря на внешнюю невозмутимость, Росс внутри кипит от злости. Пусть перебесится, решила Вера. Может, к тому времени, как они приедут домой, он так утомится, что не станет устраивать скандал. Сейчас она как-то плохо себя чувствует для ссоры.

Она подумала об Алеке: сынишка, наверное, давно сладко спит, укрытый одеялом. За него не приходится беспокоиться; он обожает бабушку, которая его балует. Мама любит оставаться у них на ночь. Росс отвел ей в их доме настоящие апартаменты, несколько комнат. Сама мама, скорее всего, сейчас бодрствует; сидит перед огромным телевизором с полутораметровым экраном, курит одну сигарету за другой и смотрит кино посреди ночи… Так же было и в Верином детстве, когда мама составляла компанию прикованному к постели мужу, которого мучила бессонница.

Из книг, журнальных статей и разговоров со знакомыми Вера усвоила, что тещи редко ладят с зятьями. Но ее мать и Росс поладили с самого начала, и Росс всегда был добр к ней – и к отцу Веры в последние годы его жизни. В том-то и трудность: Вера не могла жаловаться маме на свои семейные неурядицы. Мать всегда отвечала: у всех случаются размолвки, взлеты и падения, а ей, Вере, нужно Бога благодарить за такого мужа. Перепады же настроения Росса и необъяснимые приступы ярости наверняка являются следствием стресса. У него очень тяжелая работа, и потом – его высокое положение в обществе…

Двадцать минут первого. Вера снова вспомнила о незнакомце за ужином. Интересно, как ей жилось бы с другим мужчиной, с другим мужем? Как ей вырваться из хватки Росса? И как быть с Алеком?..

Неожиданно изнутри подступила тошнота.

– Стой! Росс, скорее останови!

Ей показалось, что салон машины сжимается, давит на нее. Прижав руку ко рту, она успела подумать только: «Не здесь… не испачкать машину…»

Они резко затормозили у обочины. Вера отстегнула ремень безопасности, нащупала дверную ручку и, спотыкаясь, выбралась наружу. Лицо обдало холодом. Она упала на колени прямо на дорогу, и ее вырвало.

Прошло несколько секунд. Рука Росса у нее на лбу.

– Детка, милая, все хорошо, родная, все в порядке.

Лицо покрылось испариной. Снова тошнит… Ее опять вырвало. Росс крепко прижал ладонь к ее лбу – так делала мама в детстве, – уверенно поддерживая и вытирая ей губы своим платком.

Потом он отвел ее в машину, усадил ее на сиденье, откинул спинку назад, включил печку.

– Наверное, это все коктейль из морепродуктов, – заявил Росс. – Или креветки в кляре. Отравление морепродуктами сказывается через несколько часов.

Вера хотела сказать мужу, что тот ошибается: он ведь знает, что ей уже несколько дней так же плохо. Но она боялась говорить – боялась, что ее снова вырвет. Она откинула голову назад. Ее окружала темнота; только огни пролетали мимо. В салоне тоже мерцали какие-то огоньки. В контактных линзах было неудобно – Вере показалось, что они запотели. Она смутно сознавала, что едет в машине; шины шуршали то по асфальту, то по гравию. Иногда они останавливались или поворачивали. Они все ближе и ближе к дому.

К стакану воды.

Она сидела за широким сосновым столом. За окном лает Распутин. Наверное, гоняется за кроликом в парке. Росс позвал пса в дом. Часы на стене кухни показывают десять минут второго.

По полу мягко зашлепали собачьи лапы; подойдя к хозяйке, Распутин положил морду ей на колени.

– Привет, сладкий песик. Как ты?

Она погладила пса по шелковистой шерсти; тот поднял морду и выжидательно посмотрел большими глазами прямо в душу. Потом он легонько ткнулся в Веру носом. Улыбнувшись, она спросила:

– Печеньице хочешь?

Отодвинув голову Распутина, Вера достала печенье из кухонного шкафчика, скомандовала псу: «Сидеть!» – и сунула ему лакомство. Пока пес радостно грыз печенье, она подошла к раковине и прополоскала рот водой, стараясь избавиться от кислого привкуса рвоты.

Щелкнул замок; несколько секунд спустя звякнула цепочка – Росс запирался на ночь. Он подошел сзади, положил руки ей на плечи и потерся носом о ее шею.

– Алек сладко спит. Ну как ты?

– Немного лучше, спасибо.

– Таблетки подействовали?

– Да, наверное. Что ты мне дал?

– Кое-что от нервов.

Веру передернуло. Почему муж упорно отказывается говорить, какие лекарства он ей дает? Как будто она ребенок.

Росс опустился на колени, заглянул ей в глаза, заставил ее высунуть язык и осмотрел его, тревожно хмурясь.

– Что там у меня?

– Ничего. – Он улыбнулся. – В постель! Но сначала я хочу кое-что тебе показать – это недолго.

Несмотря на улыбку, Вера угадала, что мужу слегка не по себе.

– Что там такое с моим языком?

Немного помявшись, Росс уверенным голосом заявил:

– Беспокоиться совершенно не о чем.

Прихватив с кухонного стола косметичку, Вера пошла по коридору следом за Россом. На стенах были развешаны гравюры с изображением исторической военной формы. Между гравюрами в скобах были закреплены щиты и мечи. Росс толкнул дверь своего кабинета. Вере стало значительно лучше, но отчего – от рвоты или от таблеток – она не знала. И сон как рукой сняло.

Росс подошел к компьютеру, уверенно пробежал пальцами по клавиатуре, и монитор ожил. Потом он включил настольную лампу, открыл свой кейс, вытащил оттуда диск и вставил в дисковод. Когда-то Вере нравилась мужская, серьезная атмосфера его кабинета, но сейчас ей было не по себе – как нашкодившему школьнику в кабинете директора.

Безупречно чисто – нигде ни единого пятнышка; мягкие кожаные диван и кресла. На стенах – красивые викторианские морские пейзажи, на постаменте – бюст Сократа; стеллажи уставлены медицинской литературой и периодикой. Росс работал за красивой антикварной ореховой конторкой, которую она сама ему купила вскоре после того, как они сюда переехали. Покупка конторки сделала крупную брешь в ее накоплениях – ей удалось немного отложить за то недолгое время, пока она занималась ресторанно-банкетным обслуживанием.

По настоянию Росса перед свадьбой, двенадцать лет назад, Вера стала домохозяйкой, несмотря на то, что работать ей нравилось. После того как она закончила колледж и получила диплом специалиста по кейтерингу, она даже основала небольшую собственную фирму. В основном они доставляли готовые обеды в офисы. В первое время после свадьбы Вера с головой ушла в домашнее хозяйство. Когда они наконец устроятся, она сможет достичь желанной цели – закончить университет и стать дипломированным специалистом в области общественного питания.

Но Росс не разрешил ей ни продолжать учебу, ни работать неполный день. Разумеется, он мотивировал свой отказ тем, что не хочет, чтобы его жена изнуряла себя учебой или работой. Теперь-то Вера понимала: Росс просто хотел, чтобы она сидела дома. Тогда у него всегда будет возможность знать, где она находится.

Лишенная возможности работать, Вера вела активную общественную жизнь. Соседняя деревушка Литл-Скейнз состояла из нескольких улочек, застроенных викторианскими коттеджами. Изначально в них селились железнодорожные рабочие, прокладывавшие ветку Лондон – Брайтон; кроме того, в Литл-Скейнз имелось несколько более современных домов и бунгало и норманская церковь, в которой сохранились несколько старинных фресок, почти превратившихся в труху. Зато там процветала колония жуков-могильщиков. У настоятеля были искусственные зубы; когда он обращался к своим малочисленным прихожанам, зубы зловеще клацали.

Магазина в Литл-Скейнз нет, а единственный паб закрылся в 1874 году, после того как дорогу Льюис–Лондон передвинули на пять километров южнее. Овощи и фрукты можно купить, проехав километра три; деревенская лавка постоянно на грани закрытия из-за того, что в ближайшем городке открылся крупный супермаркет. Вера входила в состав Комитета по спасению местной лавки, хотя она, как и все остальные, подавляя угрызения совести, отоваривалась в местной лавке очень редко и покупала только товары первой необходимости.

Несмотря на крошечные размеры Литл-Скейнз, политическая жизнь в деревне буквально кипела. Деревню населяла целая армия седовласых активисток в твидовых юбках и туфлях на толстой подошве. У Веры сложилось впечатление: сельские жители проводят время, либо пытаясь что-то спасти, либо препятствуя техническому прогрессу. С тех самых пор, как они сюда переехали десять лет назад, она стала участницей множества подобных начинаний; отчасти потому, что ей хотелось внести свой вклад в жизнь местного общества, отчасти потому, что активная общественная жизнь – неплохой способ подружиться с соседями, а отчасти – потому, что ей всегда было трудно кому-то отказать.

Сейчас, в дополнение к Комитету по спасению местной лавки, Вера состояла в обществах по спасению: церковной крыши, местной библиотеки, древней березовой рощи, которую собирались срубить под застройку, и общественной пешеходной тропинки, перегороженной много лет назад одним упрямым фермером. Кроме того, она принимала активное участие в работе местного отделения Национального общества защиты детей от жестокого обращения. Она также способствовала предотвращению модернизации старого амбара на краю деревни, входила в Комитет против строительства новой обходной дороги, в комитет против строительства еще одного гольф-клуба и в комитет против слияния их приходского церковного совета с соседним.

Однако больше всего удовлетворения приносило воспоминание о конкретном добром деле: они помогли собрать свыше пятидесяти тысяч фунтов и отправить больную лейкемией девочку, дочь местного пастуха, на операцию в Америку – тут Росс нажал на нужные рычаги. Операция спасла пятилетней крошке жизнь.

На экране появилось ее лицо. Через секунду оно сменилось другой фотографией, в профиль.

– Вот как ты выглядишь сейчас, – сказал Росс.

Вера зевнула – внезапно навалилась усталость. Интересно, когда она фотографировалась? Увидев фон, она вспомнила: на пляже у отеля в Пхукете, три недели назад.

Росс увеличил ее нос, провел пальцем по экрану.

– Операция пустяковая, всего несколько дней дискомфорта – а потом… – Он нажал на клавишу; ее лицо исчезло, а потом появилось снова – в профиль, уже с новым носом.

Несмотря на то, что она ожидала нечто подобное, уловив намеки в словах Росса, которые он отпускал уже несколько дней, ее возмутили намерения мужа – особенно сейчас, когда так поздно да вдобавок когда ей нехорошо. Впрочем, именно поэтому Росс и решил поделиться с ней своими планами, не откладывая. Сейчас у нее просто нет сил возражать и спорить.

– Росс, почему нельзя обсудить это утром? Я так устала!

– На следующий понедельник я заказал операционную. Твоя мать может взять Алека…

– Нет. – Вера покачала головой. – Я уже говорила тебе: не хочу больше операций.

Злость, медленно вскипавшая в нем с самого ужина, начала прорываться наружу.

– Вера, ты хоть отдаешь себе отчет, сколько женщин отдали бы свою правую руку за то, что ты получаешь бесплатно?

Ядовито улыбнувшись, она протянула ему правую руку:

– Ну, отрежь ее – ты ведь уже срезал лишнее почти со всех частей моего тела!

– Не валяй дурака.

– Я и не валяю. Если я не нравлюсь тебе такой, какая есть, тогда женись на ком-нибудь другом.

У Росса сделалось такое обиженное лицо, что Вера невольно ощутила угрызения совести. Впрочем, она тут же разозлилась на себя: она опять позволяет ему играть на ее чувствах. Росс как хороший актер; он держит зрительный зал в постоянном напряжении. Он много лет манипулировал ею как хотел, а она ему верила… Но больше не будет!

– Милая, – продолжал он, – все на свете пластические хирурги оперируют своих жен. Черт побери, когда ты вместе со мной появляешься на конференции, ты – лучшее доказательство моих достижений. Люди смотрят на тебя и видят совершенство. Они думают: «Посмотрите-ка на жену того парня – должно быть, он прекрасно умеет делать свое дело!»

– Значит, я для тебя – всего лишь наглядное пособие? Вот как ты ко мне относишься? Я – пособие?!

Вид у Росса сделался еще более обиженный.

– Любимая, ты сама всегда уверяла меня, что тебе не нравится твое лицо. Тебя не устраивал безвольный подбородок, ты хотела скулы повыше… Я выполнил все твои пожелания – и в результате ты выглядишь потрясающе! Ты это знаешь, ты сама мне говорила.

– А как же грудь?

– Я ничего от нее не отрезал. Наоборот, кое-что добавил.

– Потому что моя грудь была недостаточно большой для тебя.

Он подошел ближе:

– Слушай! – Голос его зловеще повысился. – Не забывай: ты была никем, ты была обыкновенной, ничем не примечательной девушкой. Я разглядел твои скрытые возможности. Я превратил тебя в красавицу! Мы с тобой поспособствовали успеху друг друга. Ведь это все взаимно. Я помогаю тебе, ты помогаешь моей карьере своей внешностью, своим характером, своим…

– Так почему ты не оставил меня такой, какая я была, раз ты не выносишь, когда на меня глазеют другие мужчины? Почему ты не оставил меня гадким утенком?

Росса трясло мелкой дрожью. Он впился в нее взглядом; хотя раньше он никогда не бил ее, Вере показалось, что он сейчас способен ее ударить.

– Ты не просто пялилась на того мужика за ужином. Он буквально трахал тебя взглядом.

Она отвернулась.

– Не валяй дурака. Я иду спать.

Росс так сильно схватил ее за плечи, что она вскрикнула от боли. Косметичка упала на пол; из нее вывалились помада и пудра.

– Я с тобой разговариваю!

Вера опустилась на колени и принялась подбирать рассыпавшуюся косметику.

– А я сегодня больше не хочу с тобой разговаривать. Мне плохо, и я иду спать.

Когда она стояла на площадке второго этажа, Росс крикнул снизу:

– Вера, я…

Но она его почти не слышала; снова подступила тошнота. Она попыталась облокотиться о перила, но поскользнулась и, оступившись, полетела вперед.

Росс поймал ее. Вера попыталась отстраниться, но на этот раз он держал ее осторожно, а в голосе послышалась нежность.

– Извини, я не собирался орать на тебя. Ты просто не представляешь, как много ты для меня значишь. Вера, я люблю тебя больше жизни! Ты для меня все. Ты и Алек. До тебя я не жил по-настоящему. Пока я не встретил тебя, я не знал, что такое любовь и нежность. Иногда со мной приходится нелегко, но все, наверное, потому, что я слишком тебя люблю. Понимаешь?

Вера смотрела на мужа невидящим взглядом. Сколько раз она уже слышала подобные речи… Да, он не врет. Он на самом деле любит ее… по-своему. Но его слова давно уже на нее не действуют.

– Знаешь, как я пугаюсь, когда ты плохо себя чувствуешь? Я хочу, чтобы ты сходила к врачу. Завтра же с утра велю Люсинде записать тебя на прием к Джулсу.

Люсинда была секретаршей Росса, а Джулс Риттерман – их семейным врачом. Росс знал его с тех пор, как слушал его лекции на медицинском факультете. Вере Джулс не нравился, но сейчас от слабости она просто не в состоянии была спорить. Ей хотелось одного: лечь, заснуть.

Голова кружилась.

– Со мной все будет в порядке, – сказала она. – Все будет хорошо.

– Я хочу, чтобы ты сходила к Джулсу.

– Все будет хорошо. Наверное, я еще не пришла в себя после смены часовых поясов – после перелета из Таиланда.

– Тебя тошнит уже неделю, и приступы рвоты не прекращаются. Может, в Таиланде ты подхватила какую-нибудь инфекцию, а если так, ее нужно лечить как можно раньше. Понимаешь?

Войдя в спальню, Вера села на край кровати, вынула линзы, поместила их в контейнер с раствором и облегченно вздохнула. Росс нависал над ней, и она насторожилась. Но буря миновала, и ее муж снова стал нежным и заботливым.

– Понимаешь? – настойчиво повторял он.

Вера задумалась. Визит к Джулсу означал новую поездку в Лондон. Кстати, у Росса через несколько недель день рождения; значит, заодно она сможет купить ему подарок.

– Ладно, – нехотя проговорила она.

– И потом, – он обнял ее и притянул к себе, – нам нужно привести тебя в порядок до операции.

8

6.05 утра, 13 мая. Через пять недель наступит самый длинный день в году – и все же погода сейчас больше соответствует февралю. В новостях сказали, что ночью в северных районах кое-где выпал снег.

Оливер Кэбот – в тренировочном костюме, перчатках и кроссовках – отпер замок, снял цепочку с темно-красного «сарацина» и, поеживаясь, выкатил велосипед из общей кладовой. Из-за влажности казалось, будто холод проникает под кожу и съедает все твое природное тепло. После южной Калифорнии лондонская промозглая сырость стала для него настоящим шоком; он до сих пор не привык к здешнему климату – и вряд ли когда-нибудь привыкнет.

Он надел шлем, сел в седло, перевел счетчик на ноль и начал крутить педали. На Портобелло-роуд, тихой и пустой по выходным, он набрал скорость. В конце улицы он свернул влево, на Лэдброук-Гроув.

На ветру лицо словно покрылось ледяной коркой; Оливер все быстрее нажимал на педали, надеясь согреться. Несмотря на холод, он полюбил Лондон в ранние утренние часы. Как здорово мчаться по пустынным улицам большого города! Оливеру нравилось разглядывать машины, которые моют улицы, мальчишек – разносчиков газет, молочников и случайных прохожих. Иногда у подъезда какого-нибудь дома останавливалось такси, и оттуда выходила женщина в вечернем платье – бледная, растрепанная, сонная…

Сегодня улица казалась еще пустыннее, чем всегда. Мимо проехала пара машин; затем прогромыхало такси. Пассажира на заднем сиденье не видно – лишь смутный силуэт. В голову пришла строчка стихотворения о Лондоне; кто его написал? Оливер забыл. Может, Том Ганн?

Безразличен к безразличию, постигшему тебя…

Он продолжал быстро крутить педали. Безымянный мир, мимо которого он проезжал, оставался для него таким же безразличным, как всегда. Но сегодня в нем что-то переменилось. Воспоминание о вчерашнем ужине и той женщине… Вере Рансом. Как она бросала на него взгляды издалека… В ее глазах не было равнодушия. Они были…

Она замужем, Оливер Кэбот! Выкинь ее из головы, приятель.

Он ехал по красивым улочкам, застроенным домиками с отдельными входами. Свернул на Бэйсуотер-роуд; въехал в Гайд-парк и направился к Серпентайну. Неспешно покатил вдоль берега, любуясь на уток и на отражения деревьев в воде.

В дни, недели, месяцы, последовавшие сразу после смерти Джейка, он рано выходил из дому и бегал вдоль каналов в калифорнийской Венеции – или по пляжу, вдоль океана. Он бегал до восхода солнца, отмеряя расстояние спасательными вышками, которые вырастали в полумраке, как сторожевые посты в концлагере.

Вот как он тогда себя чувствовал. Заключенным в собственной жизни. Заключенным в собственных мыслях. Каждое утро он просыпался, потому что сон уходил, и он оказывался наедине с реальностью – ему предстояло жить в мире, из которого вырвали Джейка. Его вырвали из его жизни. Из их жизней…

Теперь, восемь лет спустя, парализующая боль и горе ушли, но остались тоска и чувство безнадежной беспомощности; куда бы он ни повернул голову, все кругом напоминало о сыне. Вот еще одна причина, почему ему нравится раннее утро: он специально выходит пораньше, чтобы не видеть других детей.

Он проехал мимо группы рабочих, которые выгружали из кузова грузовика какое-то оборудование для ремонта дорожного полотна. Стало чуть теплее. Вера Рансом. Мне нравится твое имя. Вера. Что-то подсказывает мне: ты несчастлива в семейной жизни, Вера! Ты явно флиртовала со мной вчера вечером. На твоем лице проступали безнадежность и отчаяние. Такое красивое лицо – и такое отчаяние…

Оливер спешился, прислонил велосипед к дереву и прошел несколько шагов к своему обычному месту – за пышным лавровым кустом. У противоположного берега в ровной глади воды отражались кроны деревьев.

В голове повторялись три слова – как молчаливая мантра: Человек. Земля. Небо. Он стоял тихо и неподвижно, как дерево, впуская в себя ци, жизненную энергию Космоса. Но, даже войдя в состояние медитации, он думал только об одном человеке.

В чем ты так отчаялась, Вера?

Увижу ли я тебя еще когда-нибудь?

9

Вера лежала на жесткой кушетке за ширмой в процедурном кабинете на Уимпол-стрит. Жгут врезался в предплечье. Она никогда не любила уколов. Вот игла касается кожи… протыкает ее. Вера отвернулась. Когда игла вошла в ее плоть, она дернулась. Больно – как будто игла проткнула кость. Постепенно боль притупилась. Скосив глаза, Вера следила за тем, как шприц заполняется алой кровью.

Два лица, склоненные над ней, сосредоточенны и суровы. Сестра доктора Риттермана, неприятная особа лет пятидесяти, и сам доктор Риттерман.

– Вот и все, Вера, – сказал он, выходя за ширму. – Можете одеваться.

Через несколько минут Джулс Риттерман, сидящий за огромным письменным столом размером с маленькое княжество, уже изучал ее медицинскую карту. Серьезный невысокий человечек лет шестидесяти; кожа на лице словно старый пергамент, испещренный глубокими горизонтальными складками и более мелкими морщинами. Он похож на умную черепаху. Серый костюм в полоску, волнистые волосы, немодные большие очки – он вполне мог бы сойти за общественного бухгалтера или юриста, если бы не чрезмерно яркая, оранжево-розовая рубашка и галстук-бабочка цвета раздавленной лягушки.

Кабинет был гораздо больше, чем требуется; сидя в кресле для пациентов, Вера рассматривала невыразительные стены и алебастровую полку над камином. За окном – серая пелена дождя; серое майское утро. Если верить Россу, Джулс Риттерман – лучший в Лондоне врач общего профиля. Джулс Риттерман является семейным врачом всех знаменитостей, всех, кто что-нибудь значит. Как типично для ее мужа яростное стремление оторваться от своих скромных корней! Он долго обхаживал «нужного человека» и наконец подружился с ним.

Вера подумала: наверное, и сам Риттерман тоже начинал с нуля. Может быть, он был сыном нищих еврейских эмигрантов; он сделал карьеру благодаря упорству, таланту и силе духа. Вере доктор Риттерман никогда не нравился – ни он, ни его сухая и холодная, под стать мужу, жена. Но она понимала, почему Риттерман симпатичен Россу. И потом, чтобы заполучить выгодную клиентуру, надо действительно быть первоклассным врачом. Жаль только, что с ним нельзя поговорить. Всякий раз, когда она пыталась критиковать Риттермана при Россе, муж впадал в ярость. В его глазах Риттерман был непогрешим; Росс искренне не понимал, почему Вера хочет перейти к другому, пусть и не такому блестящему, врачу.

Риттерман положил локти на стол и подался вперед.

– Ну что ж, Вера, по-моему, волноваться вам не о чем. Возможно, вы подцепили какую-нибудь заразу во время путешествия в Таиланд. Вот в чем опасность подобных поездок. В экзотических странах можно подхватить инфекцию, с которой не справляется наша иммунная система. Может быть, все пройдет само собой. Но я взял у вас все необходимые анализы крови и мочи – просто для того, чтобы убедиться наверняка. Если там что-то выявится, я скажу Россу.

– Почему Россу, а не мне?

Пожалуй, вопрос прозвучал резковато. С Риттерманом всегда так; он обращается с ней как со школьницей.

– Вам не кажется, что вам крупно повезло: ваш муж способен объяснять вам все медицинские тонкости.

– Вообще-то мне так не кажется, – возразила Вера. – Я предпочла бы, чтобы вы рассказывали о моем состоянии непосредственно мне.

Риттерман лучезарно улыбнулся, но улыбка не означала согласия. Упрямство доктора взбесило Веру, но она промолчала. С Риттерманом всегда так! Даже когда они хотели завести ребенка и анализ показал, что она беременна Алеком, Риттерман позвонил Россу, а не ей.

– Я вас довольно давно не видел. Если не считать тошноты, как вы себя чувствуете?

– Вы имеете в виду мою депрессию?

– Да.

– Гораздо лучше. Я уже месяц не принимаю прозак.

По выражению его лица невозможно было понять, одобряет он ее или нет.

– И как ваше самочувствие в целом?

– Вы имеете в виду – отношение к жизни?

– В общем, да.

– Ну… кажется… получше.

– Я бы не возражал, если бы вы принимали прозак и дальше, раз он оказывает на вас положительное влияние. Это лекарство…

– Я прекрасно обхожусь и без него, – сказала Вера.

– Вот и хорошо, – кивнул Риттерман. – Моя секретарь передаст Россу рецепт лекарства против вашего желудочного микроба.

– А почему не мне?

– Так гораздо проще. – Риттерман явно начал терять терпение. – Вам не придется стоять в очереди в аптеке…

– Я бы охотно постояла.

Он бросил недвусмысленный взгляд на часы.

Вера встала. Она чувствовала себя расстроенной и униженной.

Половина двенадцатого. На улице лило, как из ведра. Она поймала такси и велела шоферу везти себя в магазин «Дженерал трейдинг компани» на Слоун-стрит. Росс весьма придирчиво относился к выбору товаров. Рубашки и галстуки следовало покупать только на Джермин-стрит и только в магазинах «Тернбалл и Ассер», «Хилдич и Ки» или «Льюинз»; деликатесы нужно заказывать в «Фортнаме и Мейсоне», «Джексоне» или в «Хэрродсе»; курительные принадлежности – в «Данхилле». Магазин «Дженерал трейдинг компани» находился в списке магазинов, где можно покупать подарки.

Вера любила атмосферу, царящую в «Дженерал трейдинг компани». Войдя туда, она словно оказывалась в частном клубе. Маленькие зальчики, расположенные анфиладой, были завалены сокровищами; выговор продавцов был безупречным, рафинированным. Женщины – постоянные покупательницы – носили шелковые шарфы, накинутые на шею и плечи. Как тотемы у соперничающих племен: «Корнелия Джеймс» против «Гермеса» или «Гуччи».

На плечах Веры сейчас тоже красуется дорогой шелковый шарф: подпись Корнелии Джеймс горделиво выделяется на фоне черного дождевика от «Макс-Мара». До знакомства с Россом ей было в общем все равно, что носить. Она почти не следовала моде и не покупала вещи знаменитых кутюрье – отчасти потому, что у нее всегда было туго с деньгами. Росс привил ей любовь к хорошей одежде. Ей понравилось шикарно одеваться. Она часто прибегала к «магазинотерапии», чтобы развеять скуку или тоску. Даже в самые черные периоды депрессии после визита в Лондон и похода по бутикам самых дорогих домов моды у нее неизменно повышалось настроение. Росс не ругал ее за транжирство; наоборот, он даже поощрял ее покупки. Он хотел, чтобы его жена всегда была одета с иголочки и по последней моде. Впрочем, как признавалась самой себе Вера, в супермодных и сказочно дорогих нарядах она никогда не чувствовала себя уверенно.

Вера отлично понимала, что внешне вполне соответствует обстановке магазина, что не осталось и следа от ее скромного происхождения и образования, полученного в общедоступной средней школе. И все же в дорогих магазинах, подобных «Дженерал трейдинг компани», она чувствовала себя чужой. Ей казалось: здесь половина покупателей знакомы друг с другом – как будто они вместе росли. Вот в том-то и дело, подумала она. На их лицах читается уверенность, которая пришла к ним вместе со знатным происхождением, превосходным образованием. Такое не купишь ни за какие деньги; такого не достигнешь с помощью хирургического скальпеля. Такая врожденная уверенность либо дана от рождения, либо нет.

Вера постучала по стеклянной витрине, привлекая к себе внимание, и попросила неправдоподобно красивого продавца показать ей бумажник крокодиловой кожи.

– Чудесный подарок, – уверял ее Адонис, отпирая витрину. – Восхитительный!

Она повертела вещицу в руках, поднесла к лицу и вдохнула аромат дорогой кожи. Потом открыла бумажник и пересчитала внутренние отделения.

– Вы не знаете, сюда помещаются доллары? Муж всегда жалуется, что английские бумажники узковаты для американской валюты.

– Сейчас проверю, – с готовностью вызвался красавец. Но прежде чем он успел повернуться, из-за спины Веры протянулась рука. На прилавок легла новенькая, хрустящая однодолларовая купюра.

– Вот, – произнес голос с американским акцентом, – попробуйте!

Вера обернулась и пораженно-недоверчиво уставилась в глаза высокому худому мужчине в черном пальто.

– С-спасибо… мм… здравствуйте! – Она неуклюже пыталась скрыть замешательство: вдруг она обозналась?

Мужчина улыбнулся:

– Здравствуйте! Ну как ужин?

Значит, все-таки он. Ее поклонник, который вчера сидел через два столика от нее.

10

– Ужин отличный, – сказала Вера.

Судя по его улыбке, он ей не поверил.

Ей нравилось его лицо, хотя его нельзя назвать красивым в общепринятом смысле слова: длинное, почти лошадиное; нос тоже длинноват и крут. Что называется, срублено топором. Зато его лицо буквально дышит теплотой; взгляд умный и в то же время веселый. Грива седеющих курчавых волос. Несмотря на седину, он выглядит моложаво. У Веры возникло странное, но приятное чувство, будто они давно знают друг друга. Его глаза, титаново-серые и гипнотически сильные, флиртовали с ней, хотя иногда во взгляде сквозила грусть.

– Вообще-то не сказать, чтобы я хорошо провела время, – призналась она. – Если честно, там было невообразимо скучно.

Вера с трудом заставила себя отвести от него взгляд. Она прекрасно понимала, что должна прекратить игру. Но так славно хотя бы ненадолго почувствовать восхищение чужого мужчины в черном свитере с воротником поло, черных джинсах и театральном черном пальто!

Почувствовать себя желанной.

Их глаза снова встретились.

– Вот видите – прекрасно умещается! – произнес за ее спиной ликующий голос.

Она обернулась. Продавец показывал ей бумажник с всунутой внутрь долларовой купюрой.

– Мм… ладно, – сказала Вера. – Я… беру его. – Она извлекла из сумки кошелек и протянула продавцу золотую кредитную карточку, а потом снова обратилась к своему поклоннику.

– Красивый бумажник, – заметил он.

– Для мужа, – вырвалось у нее, и она тут же пожалела о своих словах.

– Ему повезло. – Его глаза снова заигрывали с ней.

Отчего-то ей стало трудно говорить и думать. Запинаясь, она спросила:

– Как по-вашему… такой бумажник – хороший подарок для мужа?

– Угу. – Он потянулся к прилавку, и она ощутила запах его одеколона – сильный, мужской запах, незнакомый, но приятный. Повертев бумажник в руках, он продолжал: – Хорошая вещь. Красивая – разумеется, если вам не жалко крокодилов.

Она не могла понять, серьезно он говорит или шутит.

– А вам их жалко?

Он положил бумажник на место. Голос у него был бархатистый, выразительный, низкий.

– По-моему, с крокодилом лучше общаться в виде бумажника, а не в виде спутника в бассейне.

Вера рассмеялась.

– У вас найдется время, чтобы выпить чашечку кофе? – спросил он.

Она снова посмотрела ему в глаза. В голове включились тревожные сигналы. Ей еще нужно купить много подарков – не забыть шоколадные конфеты «Годива». Что бы она ни подарила Россу, он обидится, если не получит на день рождения свои любимые конфеты. Вера бросила взгляд на часы: 11.45. Свободного времени не больше получаса. Сегодня мама забирает Алека из школы, так что ничего страшного, если она припозднится. А Россу можно сказать, что она покупала ему подарки на день рождения.

– Конечно, – кивнула она. – Почему бы и нет?

Он протянул руку:

– Меня зовут Оливер.

– Вера. – Она пожала ему руку. У него были длинные сильные пальцы.

– Вера Рансом, – сказал он.

Интересно, откуда он знает? Может, только что прочитал ее имя и фамилию на кредитке?

Его глаза снова впились в нее.

– Вера… Хорошее имя, – сказал он. – По мнению писателя Менкена, вера – это «алогичное убеждение в существование невероятного». Вы такая?

– Наверное. – Она улыбнулась и расписалась на слипе.

Когда они спустились на цокольный этаж и вошли в кафе, Вера вначале решила заказать капучино, но потом передумала. Зеленый листовой чай лучше справится с тошнотой. Ее поклонник отнес поднос с чашками к свободному угловому столику; Вера шла в некотором отдалении, нервно озираясь по сторонам в поисках знакомых лиц.

«Успокойся, глупышка! – приказывала она себе. – Ради бога, у тебя же не любовное свидание. Ты просто пришла выпить с ним чашку чаю!»

Тем не менее, нервы ее были напряжены. Она волновалась из-за того, что ее влекло к этому незнакомцу; а еще… если Росс узнает, что она была в кафе с другим мужчиной, скандалам не будет конца. Она уселась в кресло за маленьким круглым столиком, спиной к стеллажу с цветами, от которых остро тянуло сыростью.

– Как ваша фамилия?

– Кэбот.

– Как у исследователя?

– Угу. Я его дальний родственник.

– Наверное, очень дальний, – заметила Вера.

– Почему?

– Он уже пятьсот лет как умер.

Оливер ухмыльнулся:

– Туше!

Обычно Вера пила чай без сахара, но сейчас решила, что ей нужна энергия. Она вскрыла пакетик с сахаром и высыпала содержимое в чашку.

– «Листовой чай из смеси лучших китайских сортов, обогащенный сердцевиной сахарного тростника», – торжественно процитировал Оливер, как будто читал стихи.

– Так гораздо элегантнее, чем называть это «чай с куском сахара».

Он тепло улыбнулся, и Вере вдруг стало все равно, увидит их кто-нибудь или нет. Она почувствовала себя свободной, как будто, проводя время с эксцентричным незнакомцем, она устраивала маленький бунт против тирании Росса.

– А вы? – спросила она. – Что вы покупаете здесь?

– Пришел взглянуть на список свадебных подарков – мой коллега женится.

– Неплохое место для выбора свадебных подарков.

– Вообще-то я сам посоветовал ему «Дженерал трейдинг компани». Это мой самый любимый магазин во всем мире. Такой… типично английский. Больше, чем «Хэрродс» или «Харви Николс».

– А как же «Либертиз»?

– И больше, чем «Либертиз». Вам так не кажется?

– Он всегда был и моим любимым магазином.

Несколько секунд оба молчали. Потом она спросила:

– Мне любопытно… откуда вы узнали мою фамилию?

– Это было не так трудно. Вы замужем за пластическим хирургом, верно?

Вера, весело кивнув, спросила:

– Что еще вы хотите рассказать мне обо мне самой?

Ему было что рассказать, но Оливер Кэбот заставил себя сдержаться. Он до сих пор не оправился от потрясения после встречи с ней. Он сказал правду: «Дженерал трейдинг компани» был его любимым магазином, но он не заходил сюда с самого Рождества. И сегодня у него не было здесь никаких дел. Он уже купил коллеге свадебный подарок – фарфоровую жардиньерку, полочку над телефоном.

В голове крутилось: значит, эта штука все же работает. Если ты на самом деле чего-то хочешь, ты можешь сделать так, чтобы желаемое случилось. Силой разума.

Понимай он то же самое восемь лет назад, может быть… может быть, Джейк сейчас был бы жив…

Сегодня утром, крутя педали, он все время думал о Вере. Гнал прочь мысли о ней, но Вера неизменно возвращалась – как будто они с ней общались посредством телепатии. Оливеру показалось, будто все дело в силе его желания. Но… вот она здесь, сидит напротив и выжидательно улыбается. Она ждет ответа на свой вопрос. На ней супермодный и супердорогой шелковый шарф и элегантный плащ. Восемь лет назад он бы решил, что их встреча – простое совпадение. Согласно медицинской науке, такого феномена, как телепатия, в природе не существует. И все же ему известно то же, что и остальным врачам: самое сильное лекарство на свете – плацебо. Сила человеческого разума.

Косметики на ней немного; глаза у нее теплые, живые. Но в них мелькает то же отчаянное выражение, какое он подметил вчера вечером. Отчаяние и безнадежность читаются в ее жестах, в движениях, в ее ауре. И что-то еще – что ему очень не нравится.

Не говоря ни слова, он потянулся к ней через стол, легко взял за запястье и начал изучать ее ладонь. Запястье у нее тонкое, чувственное; он старался отогнать ненужные мысли. Заблокировать аромат ее духов, не обращать внимания на то, как приятно ему держать ее теплую нежную руку.

Надо сконцентрироваться!

Когда Оливер Кэбот легко провел кончиком пальца по линии жизни у нее на ладони, Вера испытала укол эротического возбуждения. Собственные ощущения поразили ее – как будто внутри зажегся свет.

Он продолжал изучать линии у нее на руке.

– Линия любви, линия здоровья. – Он нахмурился.

В ней крепло чувство, будто они старые друзья.

– Вот ваша линия жизни. – Он показал на вторую пересекавшую ее линию. – Она прерывается примерно на одной трети; значит, в тридцать с небольшим лет вас ждет перемена. – Он помолчал. – По-моему, сейчас вам именно столько, да?

– Что за перемена?

– Не знаю. Но перемена глобальная. – Помолчав, он продолжал: – Возможно, она касается личной жизни. Развод.

Вера отвернулась. Ей стало не по себе.

– Что еще вы можете прочитать по моей ладони?

– Много чего. Что именно вы хотите узнать?

Улыбаясь, он снова принялся рассматривать ее руку. Внезапно лицо его омрачилось – чуть-чуть. Когда он поднял на нее глаза, во взгляде читалось волнение.

– Как у вас со здоровьем?

Вера решила умолчать о приступах тошноты.

– В порядке, спасибо. – Голос ее дрогнул. – А что?

– Да нет, ничего.

– Что вы там увидели?

Руки у него красивые, ухоженные.

– Не хочу, чтобы вы волновались.

– Минуту назад я и не волновалась, а теперь до смерти боюсь.

– Не стоит. Ваша линия здоровья показывает, что… – Внезапно Оливер осекся и замолчал.

– Показывает, что…

– Вероятное заболевание. Но не обязательное. Вполне возможно, вы совершенно здоровы.

– Какого рода заболевание?

Он пожал плечами:

– Все, что угодно. Вам просто нужно регулярно обследоваться.

У Веры едва не вырвалось: «Я только что прошла общее обследование. Сегодня утром!» Должно быть, он прочитал по ее ладони, что она подцепила какую-то инфекцию.

– Значит, вот чем вы занимаетесь, – разочарованно протянула она. – Вы хиромант?

Оливер рассмеялся:

– Я умею читать линии на ладони, но я не гадаю по руке. Меня интересуют внешние проявления того, что происходит в организме.

– А чем вы, собственно, занимаетесь? Вы врач?

– Вы слышали о Центре нетрадиционной медицины Кэбота?

Название показалось ей знакомым. Вроде бы недавно о Центре что-то писали в газетах. Потом она вспомнила.

– Статья в «Таймс», с месяц тому назад! Так это вы набросились на профессию врача?

Он задумчиво, маленькими глотками, пил кофе.

– Не в обиду вашему мужу будь сказано, но средний, обычный доктор в нашем западном мире – просто марионетка. Чиновник, связанный по рукам и ногам, у которого за плечами десять лет понапрасну потраченной подготовки. Он – жертва.

– Жертва чего?

– Системы, которую он же сам и поддерживает, полагая, что она сделает мир лучше. А система всего лишь обогатила несколько организаций, которые могут себе позволить устраивать званые ужины наподобие вчерашнего.

– И тем не менее вы сочли возможным воспользоваться их гостеприимством, – парировала она.

– Мне было любопытно. Но вообще-то я получил нормальное медицинское образование. Я дипломированный врач – просто сейчас не практикую.

– Расскажите мне о вашем Центре нетрадиционной медицины.

– Хорошо бы вы как-нибудь пришли и взглянули своими глазами – мы занимаемся довольно интересными вещами.

– Какого рода?

– У нас многопрофильное заведение. Гомеопатия, остеопатия, акупунктура, лечение гипнозом, хронотерапия…

– Что такое хронотерапия?

– Новая отрасль лечения, основанная на изучении биоритмов человека. Мы проводим всесторонние исследования циркадных ритмов. Многое указывает на то, что в суточных биоритмах человека – не двадцать четыре, а двадцать пять с половиной часов; в этом отношении мы – уникальные создания на планете Земля. У меня есть предположение, что именно данное расхождение порождает многие болезни. Вот приходите, и я покажу, чем мы занимаемся! А может, жене знаменитого хирурга запрещено разговаривать с шарлатанами вроде меня?

Вера улыбнулась. Росс всегда отвергал альтернативную медицину – как, впрочем, и почти все виды немедикаментозного лечения. В прошлом они немало спорили из-за этого. Росс разозлился, когда Вера, растянув связки после лыжной прогулки, решила, по совету подруги, попробовать иглоукалывание. Нет, он тогда не просто разозлился. Он был вне себя от ярости!

По мнению Росса, право на существование имеет только современная западная клиническая медицина. Он от всей души презирал шарлатанов, которые имеют наглость лечить людей, закончив краткосрочные заочные курсы целителей, – в то время как он проучился почти двенадцать лет: усваивал теорию, а потом долго работал, так сказать, подмастерьем, учился всему, что можно узнать о каждом атоме человеческого организма.

Росс ненавидел целителей от альтернативной медицины еще сильнее, чем шарлатанов от пластической хирургии – врачей, которые берутся делать пластические операции, не обладая необходимой квалификацией пластических хирургов. Тем не менее, к практике их допускают!

– Может быть, ваш муж тоже захочет прийти? – спросил Оливер. – Мы разработали много методов и программ послеоперационного ухода.

Веру кольнуло разочарование. Так, может быть, их «случайная» встреча – просто рекламный трюк? Представляю себе, какую гримасу скорчит Росс, узнав о подобном предложении!

– Вряд ли… то есть он невероятно занят.

Увидев его облегчение, она обрадовалась. Значит, он приглашал Росса только из вежливости. На самом деле ему хочется увидеть ее, и только ее.

– Как насчет завтра? Я пересмотрю свое расписание… может, вы зайдете, а потом мы пообедаем вместе?

– С удовольствием бы, но я живу в Суссексе. Я не так часто приезжаю в Лондон.

– Хорошее место. Тогда… в следующий раз, как вы окажетесь в Лондоне?

Их глаза снова встретились. Как хорошо – и как опасно! Вере приятно его внимание, но здравый смысл подсказывает: допивай чай, вежливо благодари и убирайся из его жизни. Сейчас ей меньше всего нужна интрижка с другим мужчиной. Сначала необходимо выяснить отношения с Россом и каким-то образом придумать выход для себя и Алека. Возможно, Росс еще смирится с тем, что она уйдет от него и будет жить одна, но она точно знает: скорее адское пламя замерзнет, чем он позволит ей уйти к другому.

Правда… ей так невероятно хорошо сидеть здесь, с этим человеком. Как будто во мраке ночи блеснула искорка – и она видит, что новая жизнь возможна.

Оливер Кэбот протянул ей свою визитку:

– Позвоните, когда выберетесь в Лондон.

Вера сунула визитку в сумочку. Не забыть выбросить ее в урну до приезда домой – чтобы не нашел Росс.

– Спасибо, – сказала она. – Позвоню.

Он бросил на нее тоскующий взгляд, в котором читалось: «Я хочу, чтобы ты позвонила, только, по-моему, ты не позвонишь».

11

Оказавшись на верхней площадке пожарной лестницы, мальчик как можно тише поставил на ступеньку канистру с бензином. Она звякнула, но еле слышно.

Руки в резиновых перчатках дрожали. Он расстегнул нагрудный карман ветровки, осторожно вытащил новенький ключ и вставил в замок кухонной двери. Стараясь не дышать, повернул ключ в замке. Слабый щелчок показался ему громким, как пистолетный выстрел.

Мальчик похолодел. Ему показалось, ночь взорвалась грохотом и скрежетом. Прижавшись носом к стеклу, он напряженно вглядывался в темную кухню. Хладнокровие изменило ему, и он запаниковал. Но уговорил себя не нервничать. Через пару минут ему удалось взять себя в руки.

Он посмотрел вниз, на маленький задний двор. Потом поднял глаза наверх; сзади, как скелет, возвышалось недостроенное высотное здание. Кругом ни души. Как он и надеялся. Пока все в порядке.

Он нажал на дверную ручку и толкнул дверь. Она открылась бесшумно – петли он смазал сам несколько дней назад. В нос ударила застоявшаяся вонь жареной рыбы. Тихо жужжал холодильник. Захватив канистру, он вошел внутрь и бесшумно закрыл за собой дверь. Потом постоял в темном тесном помещении, прислушиваясь.

Женщина за закрытой дверью сдавленно вскрикивала и стонала:

– О да! О господи, да, сделай это!

Мальчик прекрасно ориентировался в ее квартире – он уже два раза побывал здесь, всегда в то время, когда она была на работе.

Тогда легко было подсчитать, сколько у него есть времени. Все, что и требовалось тогда, – оставить велосипед у кооперативного магазина и, спрятавшись за полуразрушенной стеной через дорогу, наблюдать за ее кассой, где она сидела в свою смену, кроме перерыва на обед. Он просто дожидался, пока она придет на работу, и знал, что у него в запасе целых восемь часов. Хотя он всегда успевал управиться и за два часа. Больше ему не нужно было.

Это случилось во время второго визита. Первый он совершил из чистого любопытства. Искал улики. Рылся в шкафах, доставал ее одежду, вдыхая аромат женщины, которую он почти не знал. Достав из ящика черный кружевной бюстгальтер, он прижался носом к чашечкам и смутился, испытав странное чувство.

В тот раз он пришел на разведку. Очень важно было выяснить, есть ли у нее его фотографии. Много ли он для нее значит? В маленькой гостиной, в спальне и на кухне он увидел кучу фотографий ее самой – в рамочках и без рамочек. Одна, самая большая, черно-белая, в рамке, была слегка размыта. Увеличенный портрет. Черные кудряшки отброшены назад. Она улыбалась кому-то; на лице застыло самодовольное, тщеславное выражение.

В ящиках комода и в двух альбомах он обнаружил и другие ее фотографии. Она снималась одна и с мужчинами. В лодках, на скачках, на авторалли, в ресторанах, в ночных клубах.

И лишь на одном снимке он увидел себя.

Снимок лежал картинкой вниз на дне ящика комода, в деревянной шкатулке, в ворохе писем и документов. Маленькая фотография, примерно пять на пять сантиметров, помятая, с оторванным уголком, почти выцветшая. Они вдвоем сидели бок о бок на галечном пляже. Ему было года четыре; он в плавках, болезненно худой, с торчащими коленками, взъерошенными волосами; стоит и щурится на солнце. Она сидит рядом, но в то же время далеко от него. В бикини, в темных очках, состроила очаровательную гримаску фотографу. Мальчик рядом… да знала ли она его когда-нибудь?

Вспомнила бы она его сегодня?

Нельзя забывать людей. Особенно тех, которые тебя любят. Нельзя просто выбросить их, вычеркнуть из своей жизни, уйти от них. Я покажу тебе, как забывать!

Обещаю.

12

– Давай же, милый, ешь – ведь ты это любишь.

Алек сидит за столом в кухне: майка с рисунком из сериала «Ох уж эти детки». Каштановые волосы – как у Росса, спадают на глаза. Перед ним в тарелке стынут спагетти под соусом «Болоньез». В тарелке палочки для еды – после Таиланда он наотрез отказывается есть вилкой. В руках вертит вертолет, собранный из «Лего».

– С вертолетом поиграешь потом. – Вера еле сдерживалась. – Бабушка приготовила спагетти специально для тебя. – Сегодняшнее раздражение объяснялось не только тем, что ей снова плохо, но и двумя затянувшимися заседаниями. Сегодня утром она провела три часа в Комитете по спасению церковной крыши, где обсуждали, как собрать деньги на необходимый ремонт, а сразу после этого состоялся митинг жителей деревни, на котором предлагалось подать протест против строительства гольф-клуба. Приступы тошноты следовали один за другим, несмотря на таблетки зантака, которые дал ей Росс. Он был уверен, что от зантака ей станет лучше. Прошла почти неделя с тех пор, как она побывала у Джулса Риттермана, но он до сих пор так и не сообщил ей о результатах анализов.

Не обращая на мать внимания, Алек оторвал желтую детальку от фюзеляжа, сосредоточенно надул губы и вставил «кирпичик» в другой ряд.

Вера вскочила так резко, что ее стул опрокинулся. Распутин, спавший на своей подушке перед плитой, подпрыгнул от удивления. Она вырвала вертолет из рук Алека.

– Немедленно ужинать! – приказала она.

– Не хочу.

Вера положила вертолет на черную мраморную столешницу, схватила палочки Алека и начала дробить спагетти на мелкие кусочки. Росс и мама совсем его избаловали!

Мать молча сидела напротив внука: в губах зажат окурок, от которого идет дым; глаза прищурены, брови сведены на переносице: мать сосредоточенно читает журнал «Хэлло!», лежащий перед ней на огромном сосновом столе. Время от времени она бросает взгляд на экран телевизора: там идет очередная серия «Соседей». По мнению Веры, телевизор орет слишком громко.

Прикручивать звук она не стала. В конце концов, мама целый день присматривала за Алеком – уже начались каникулы. Но в том-то и проблема. Не важно, подумала Вера, сколько тебе лет; для мамы ты навсегда останешься ребенком. Вот почему она никогда не могла набраться смелости и попросить маму не курить за столом, когда Алек ест. И, несмотря на то, что они так отличаются друг от друга, маму она уважает. Маргарет. Разумное, серьезное имя. Именно так мама сейчас и выглядит: одета для загорода, в полном соответствии с промозглой ночью: в толстом пуловере машинной вязки, вельветовых брюках, удобных туфлях на низком каблуке.

Ей совсем недавно исполнилось шестьдесят; у нее короткие седые волосы и красивое лицо, правда, кожа испещрена морщинами от тяжких переживаний и многих лет непрерывного курения. На ее долю трудностей хватило. Двадцать лет она ухаживала за отцом Веры, прикованным к постели, и беспомощно наблюдала за тем, как состояние мужа ухудшается.

В те последние, ужасные годы, когда отец уже стал почти овощем, Росс был безупречен. Он оплачивал круглосуточную сиделку, помогал маме деньгами и заботился о том, чтобы отец получал самое лучшее лечение – несмотря даже на то, что лекарства и уход мало что меняли. Вот почему, по мнению мамы, Росс не способен ни на что плохое.

Вера подцепила палочками немного спагетти, окунула их в соус и поднесла ко рту сынишки. Алек плотно сжал губы.

– Ешь! – прошипела она.

Не вынимая сигареты изо рта, мать заявила:

– Мы чудесно провели день, милая. Ходили в…

– Алек! Ешь немедленно!

– Не хочу.

– Ходили в Фонд по охране водоплавающих птиц, – продолжала мать. – Алек, расскажи мамочке, что мы видели. – Она вынула сигарету изо рта и закашлялась.

Вера накинулась на нее:

– Ты что, целый день кормила его конфетами?

Глядя на Алека, мать ответила:

– Мы пообедали чизбургерами в «Макдоналдсе».

– Когда вы обедали? – спросила Вера.

Она успела заметить, как бабушка и внук обменялись заговорщическими взглядами. Господи, ее мать всегда была такой разумной! Но в обществе шестилетнего внука ее мозги превращаются в кашу.

– Мама, когда вы обедали? – повторила Вера.

– Ну… в…

– Я уже говорила тебе: необходимо соблюдать режим дня. Режим очень важен для ребенка. Алек всегда обедает в час, а ужинает в шесть. Когда я была маленькой, то, черт побери, питалась именно так!

– Росс сказал, что…

– К черту Росса! Днем его тут не бывает. Я мать Алека, и изволь слушать меня, ясно?

Она снова заметила, как ее мать и ее сын переглянулись. Как будто у них был свой секрет. Алек ухмыльнулся.

Вера вихрем вылетела из кухни.

Пройдя по коридору, она вышла в холл. В голове все смешалось. Пройдя холл, она оказалась в малой гостиной – уютном уголке с огромным диваном, стеллажами зачитанных книг в мягких обложках и внушительным телевизором с полутораметровым экраном. Телевизор был включен; звук приглушен. Ведущий что-то проговорил, затем камера показала крупным планом женщину-репортера, которая подносила ко рту какого-то человека микрофон.

Вера села на диван, кипя от злости. Она понимала, что ее досада совершенно бессмысленна. Да, режим для Алека важен, но исключения из правил время от времени ему не повредят, и, если маме нравится баловать внука, что из того? В ее жизни было так мало удовольствий! Кроме того, мама по первому зову приезжает посидеть с мальчиком из своей скучной квартирки в Кройдоне. Для нее, Веры, мамина готовность помочь – настоящее благо.

Ее плохое настроение имело и другую причину. Она стала часто задумываться. Вот уже несколько дней и ночей, часто просыпаясь на рассвете, она все думала… думала… думала. Пыталась выкинуть мысли из головы и не могла.

Воспоминание о случайной встрече в магазине «Дженерал трейдинг компани» преследовало ее неотступно. Несколько раз ее так и подмывало поднять трубку и напомнить Оливеру Кэботу о его обещании показать ей свой медицинский центр. Но всякий раз благоразумие – а может, наоборот, трусость? – вынуждала ее отказаться от рискованной затеи.

В комнату пришлепал Распутин и направился прямо к ней. Она обняла его за шею.

– Молодец, – похвалила она пса. – Вот тебя никогда не приходится упрашивать что-нибудь съесть, верно?

С трудом встав с дивана, она поднялась по лестнице и зашла в свою спальню. Пес шел за ней по пятам, но в спальню не вошел, оставшись на пороге. Вера села на кровать, открыла сумочку, порылась в ней, пошарила на дне и нашла визитку, которую спрятала под грудой чеков за бензин. «Доктор Оливер Кэбот. Центр нетрадиционной медицины». Она невольно почувствовала себя преступницей.

Внимательно прочитала номер телефона, факс, адрес электронной почты, адрес в Интернете.

Ты и есть настоящая причина, доктор Оливер Кэбот! Ты и есть настоящая причина того, почему мне так паршиво.

13

– Бранденбург.

– Хотите что-нибудь конкретное? – спросила операционная сестра.

– Номер два, фа мажор, Джейн, – отозвался Росс, не переставая накладывать швы. – По-моему, утро сегодня именно такое – фа-мажорное. – Он лучезарно улыбнулся: улыбка настоящего Большого Босса, который всегда получает то, что хочет.

На столе, под яркой бестеневой стационарной лампой-«осьминожкой», лежала молодая женщина. Глаза у нее были открыты, но она была неподвижна, как труп. Только цифры на дисплее наркозного аппарата да постоянное попискивание свидетельствовали о том, что пациентка, окруженная шестью медиками в операционной, еще жива.

Имран Патил, врач-стажер, наблюдал за Россом, изучая его технику. Увидев, что у хирурга заканчивается нить, операционная сестра без единого слова передала ему новую. Все шло именно так, как любил Росс: по старинке, когда операционная сестра всегда была наготове, когда они все стояли наготове: операционная сестра, анестезиолог, ассистент оперблока. Необходимо, чтобы во время операции все работало как часы. Иерархия. Дисциплина. Как на военном корабле.

И хорошенькие сестры.

Россу нравилось окружать себя красивыми молодыми лицами; флирт его взбадривал. Однако дальше флирта никогда не шел – ему было неинтересно.

В операционной раздались звуки Второго Бранденбургского концерта. Росс проткнул иглой тонкий лоскут кожи, отсеченный несколько минут назад от бедра молодой женщины; затем игла прошила толстый валик рубцовой ткани от ужасных ожогов, покрывавших верхнюю часть туловища пациентки. До пожара, исказившего ее внешность до неузнаваемости, Салли Портер, двадцати семи лет, была довольно красива.

Росс не стал выяснять у пациентки подробности пожара; он знал только, что дело было на яхте. Когда он занимался реконструктивной пластикой, он предпочитал не знать о причинах трагедии, так как знание могло повлиять на ход операции: если оказывалось, что пациент сам виноват в случившемся, сделал глупость – например, плеснул на мангал бензином – или нарочно что-то поджег, он, Росс, мог разозлиться и сделать свою работу не так хорошо.

Салли Портер навсегда останется для него невинной жертвой. Ей пришлось много страдать; за два года он сделал ей десять операций – возможно, придется оперировать ее еще раз десять, пытаясь, шаг за шагом, вернуть ее к жизни. Росса восхищала ее стойкость, мужество в попытках справиться с несчастьями и осложнениями.

А ей действительно здорово досталось. После одной из предыдущих операций трансплантат не прижился, произошло отторжение, и пришлось бедняжке вытерпеть еще одну, новую операцию. Сегодняшняя операция – повторение той, что он делал полгода назад. Возникла проблема с капиллярным кровоснабжением: вследствие стянутости кожи голова у пациентки постоянно клонилась вперед. Росс вел бесконечную битву, знакомую каждому пластическому хирургу: он стремился воссоздать утраченную красоту, не навредив здоровью пациентки.

Сделав последний стежок, он отступил и кивнул женщине-фотографу, которая на время операции выходила, но сейчас вернулась в операционную. Та подошла к столу и сделала три снимка его работы. Затем стажер прикрыл края операционного поля полосами марли, и операционная сестра подала Россу аппарат для наложения скобок.

Через двадцать минут Салли Портер осторожно приподняли; под спину ей подсунули специальный щит «Фэтслайд» и на нем перенесли на каталку и выкатили из операционной. Младшая медсестра выключила CD-плеер, и обстановка в операционной разрядилась. Она стащила с рук Росса латексные перчатки и выкинула их в корзину.

Росс снял маску, развязал тесемки халата и, присев за стол, начал описывать операцию. Врач-стажер заглядывал ему через плечо. Его прервала молодая сестра, которая держала трубку радиотелефона:

– Мистер Рансом, вас!

– Кто? – раздраженно спросил он. Сегодня у него напряженный график, а на Салли Портер ушло больше времени, чем он рассчитывал. Сейчас половина третьего; очень хочется есть, но времени пообедать, скорее всего, не будет.

– М-м-м… – Сестра прикрыла трубку рукой. Ее звали Франсин Уэст, она была очень хорошенькая и сейчас явно нервничала.

– Я не кусаюсь. – Росс слабо улыбнулся. – Просто выясните, кто меня спрашивает.

Сестра вышла из операционной, но почти сразу же вернулась.

– Доктор Джулс Риттерман. Он звонит уже в третий раз.

Росс снял хирургическую робу, передал ее сестре, затем взял трубку и вышел в коридор. Слышно было плохо – то ли оттого, что связь вообще плохая, то ли оттого, что Риттерман звонил с мобильного.

– Росс, – услышал он спокойный, суховатый голос Риттермана, – извини, что беспокою тебя на работе.

– Ничего. Что случилось?

Последовала длинная пауза; услышав треск в трубке, Росс подумал, что их разъединили. Потом врач заговорил снова:

– Помнишь, ты просил меня на той неделе осмотреть Веру?

– Да. – Росс вошел в туалет, свободной рукой приспустил штаны. – Ее тошнит, Джулс, причем уже довольно давно.

– Я сделал ей ряд анализов, – нерешительно продолжал Риттерман, – и потом потребовались еще другие, дополнительные анализы. Я… может быть, я не вовремя, Росс?

Облегчая мочевой пузырь, Росс сказал:

– Вообще-то да. Мне нужно возвращаться в операционную. – Но тон врача обеспокоил его. – Что такое, Джулс? Что показали анализы?

– Слушай, Росс, по-моему, нам надо об этом поговорить. Когда ты освободишься? Я мог бы подъехать к тебе.

– А по телефону нельзя?

– Лучше не стоит. Так во сколько ты сегодня заканчиваешь?

Встревоженный, Росс ответил:

– Около шести, но мне нужно еще заехать на квартиру и переодеться. Вечером торжественный обед в Сити.

– Когда тебе надо там быть?

– В половине восьмого.

– Я мог бы заскочить к тебе в шесть тридцать на несколько минут – мне нужно уйти до семи, мы идем на балет.

– Что с ней, Джулс?

– По-моему, лучше всего нам обсудить ее состояние с глазу на глаз, Росс. Боюсь, дело плохо.

14

Во второй раз он съездил туда ради того, чтобы раздобыть ключ.

Перед тем мальчик проскользнул в квартиру через крошечное окошко в туалете – видимо, его постоянно держали приоткрытым, и оно находилось вне поля зрения соседей. От окошка до пола было почти два метра – если она будет дома, то услышит глухой удар от падения. Поэтому мальчик снял запасной ключ, висевший на крюке за кухонной дверью, отнес его к жестянщику и заказал дубликат, за который заплатил из собственных скудных сбережений. В качестве дополнительной предосторожности он также купил баночку машинного масла и смазал все дверные петли в том доме.

Из холла пробивался свет, и он видел, в каком запущенном состоянии находится кухня – в точности как раньше: грязные тарелки горой навалены в раковине, на рабочем столе вскрытая банка с консервированными спагетти, на пластиковом обеденном столе две тарелки с остатками еды; обе тарелки утыканы сигаретными окурками. На полу, возле мусорного ведра с педалью, яичная скорлупа и апельсиновая кожура.

Отвратительно! Просто с души воротит.

Ее неряшливость оскорбляла его до глубины души.

Послышался резкий щелчок – холодильник вдруг замолчал. В тишине ее голос казался громче:

– О да! Не останавливайся!

Слушая ее крики, мальчик думал: «Тебе не нравился беспорядок, который я разводил, а сама живешь как свинья?!»

15

В доме было тихо. Алек уехал с родителями школьного друга в Лонглитский сафари-парк. Вера скучала по сыну. Когда его не было рядом, она постоянно тревожилась за него. Как он там, в чужой машине? Пристегнулся ли ремнем как следует? Только бы не вылезал из машины в сафари-парке! Она не представляла себе жизни без Алека. Интересно, где он сейчас?

Вера сидела в кожаном вращающемся кресле в кабинете Росса, перед его компьютером. Она ввела пароль и стала проверять почту.

Сегодня утром немного – дата следующего заседания комитета, посвященного перегороженной тропе, короткая записка от давней подруги, переехавшей в Лос-Анджелес, куча рекламного мусора, новости с форума женщин, подвергающихся домашнему насилию, – недавно, когда ей было особенно плохо, она подписалась на тот канал.

Вера побродила по Сети, перечитала адрес сайта на визитке доктора Оливера Кэбота и осторожно набрала его.

За окном, под проливным дождем, садовник Моррис в дождевике с поднятым капюшоном толкал нагруженную тележку. Распутин недовольно заворчал. Потом он пришлепал к окну и залаял.

– Тихо, малыш! Это только Моррис, – крикнула Вера. Садовник панически боялся собак, и Распутин заботился о том, чтобы его страхи не уменьшались. – Погуляем потом, когда развиднеется.

На мониторе возникли слова:

Излеченный вчера от моей болезни,
Я ночью умер от рук моего врача.

Мэттъю Прайор (1664–1721). Лекарство хуже, чем болезнь

Вера улыбнулась. Через несколько мгновений слова исчезли, и на мониторе появились крупные буквы:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЦЕНТР НЕТРАДИЦИОННОЙ МЕДИЦИНЫ КЭБОТА. ВЫ ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ ПОД НОМЕРОМ 111926».

Крупный план: фасад здания Центра, напоминающего готическую церковь. Фотография самого Оливера Кэбота: весь в черном, на глазах крошечные овальные очки.

При взгляде на него Веру кольнуло возбуждение. Схватив мышь, она навела на фотографию курсор и щелкнула по правому верхнему углу рамки. Снимок укрупнился, и через несколько секунд лицо Кэбота стало размером с экран.

Садовник прогромыхал назад мимо окна; понимая, что это нелепо, Вера тем не менее оглянулась на стену, где висела фотография Росса, пожимающего руку принцессе Анне на каком-то благотворительном мероприятии.

Она перевела взгляд на снимок Оливера Кэбота и вдруг почувствовала непреодолимое желание снова увидеть его. На мониторе возник список предлагаемых Центром услуг: акупунктура, китайская медицина, ароматерапия, хронотерапия, цигун-терапия, орошения кишечника, цветопунктура, психоанализ и психотерапия, гомеопатия, гипнотерапия, мануальная терапия, массаж, остеопатия, рефлексология, лечение по японской системе рейки, шиацу.

Ниже было написано:

«Все специалисты Центра Кэбота отвечают высочайшим международным стандартам и являются практикующими специалистами, аккредитованными крупнейшими страховыми компаниями. Приходите и навестите наш оазис спокойствия в центре Лондона».

Далее шли номер телефона, факс, адрес электронной почты и указатель родственных сайтов. Она посмотрела телефонный номер, сверилась с визиткой Оливера Кэбота. Нерешительно покосилась на дорогой телефонный аппарат «Банг и Олуфсен». К горлу подступил комок.

Он всего лишь покажет мне клинику, вот и все – ничего особенного.

И может быть, доктор Оливер Кэбот сможет дать ей средство, способное на корню уничтожить этот микроб!

Она уже собралась набрать номер, когда увидела, что в ворота въезжает машина со включенными фарами. По аллее к дому проехал белый «мерседес»-универсал. Из-за того, что ветровое стекло было залито дождем, невозможно было понять, кто сидит за рулем. Вера хмуро наблюдала за машиной, досадуя на то, что ей помешали.

Как только открылась дверца, она тут же поняла, кто к ней пожаловал. Самая занудная женщина на свете, закутанная в толстый непромокаемый плащ; на голове – практичная, но нелепая на вид непромокаемая шляпа.

Фелис Д'Ит.

Только ее сейчас не хватало!

Вера совместно с Фелис Д'Ит входила в подкомитет Национального общества защиты детей от жестокого обращения; в этом году им предстояло устроить бал на Хеллоуин. Хотя до бала еще почти полгода, Фелис с самого Рождества бомбардировала ее письмами с напоминаниями, факсимильными сообщениями, и, наконец – о, ужас! – она открыла для себя Интернет и с тех пор заваливала Веру электронными посланиями. Фелис в подробностях описывала подарки, которые были пожертвованы для беспроигрышной лотереи – а их было сто двадцать штук.

Вера поспешно вышла из сайта и поспешила к двери; стук дверного молотка эхом разносился по холлу.

– Ох, Вера, как я рада, что застала вас дома! – произнесла Фелис Д'Ит пронзительным голосом. – У меня вся машина завалена призами!

Вера посмотрела на улицу поверх плеча гостьи: кажется, дождь усиливался. Фелис сбросила шляпу, потрясла жидкими каштановыми волосами и начала расстегивать плащ.

– Жуткий день, – сообщила она, – но на западе уже проясняется – где-то через полчаса дождь кончится. И тогда мы сможем разгрузить машину. Вера, вы какая-то бледная – плохо себя чувствуете?

– Нет-нет, все в порядке.

– А по виду не скажешь. Ну ладно. Давайте обсудим, как нам лучше провести беспроигрышную лотерею – у меня появились кое-какие идеи. А потом можем пройтись по всему списку. В прошлом году лотерея собрала семьсот фунтов. В этом году, если все получится, соберем по крайней мере вдвое больше.

– Да, – покорно повторила Вера, закрывая входную дверь. – По крайней мере.

Оглядевшись на кухне, Фелис заметила:

– Вижу, у вас «эй-джи-эй». Красивая, но потребляет столько электричества! И греет пространство – я не люблю жару. Когда мы купили дом, у нас тоже была такая, но мы ее убрали.

– Вот как? – вежливо удивилась Вера. – А мы решили встроить. Чай или кофе?

Плюхнувшись в кресло, Фелис размотала мятый шелковый шарф и положила его на стол.

– У вас есть травяной чай? Танин очень вреден для слизистой желудка, а кофе, по-моему, просто яд – разрушает все витамины и микроэлементы.

Вера поставила чайник на конфорку.

– Я не знала. У меня есть ромашковый.

– А больше ничего?

– Нет. Только ромашка.

– Ну тогда, пожалуй, дайте ромашкового, хотя от него меня всегда бросает в сон.

Вера бросила в ее чашку два пакетика.

16

Росс, в носках, в брюках от вечернего костюма (подтяжки болтались по бокам) провел Джулса Риттермана в гостиную своей квартирки возле Риджентс-парка и усадил на двухместный диванчик перед камином. Второй такой же диванчик стоял напротив. Между ними помещался низкий дубовый сундук, служивший кофейным столиком. В электрокамине были уложены искусственные дрова, и на них плясали язычки газового пламени. Из проигрывателя доносилась музыка Шопена.

Весь день Россу было не по себе: он все время прокручивал в голове слова Риттермана и не мог сосредоточиться. Даже во время операции круговой подтяжки лица мысли его были где-то далеко. Только чудом ему удалось не рассечь лицевой нерв – и тогда физиономия у его пациентки на всю жизнь осталась бы перекошенной.

Россу не терпелось выяснить, что собирался сообщить ему Джулс, но, повинуясь законам гостеприимства, он спросил:

– Выпьешь чего-нибудь, Джулс?

– Спасибо, глоточек виски, если у тебя есть время. Ты говорил, торжественный ужин?

– В Королевском медицинском обществе, – отозвался Росс с порога кухни. – В начале восьмого мне надо выходить. А ты на балет?

– Да, на «Сильфиду».

То был один из немногих знакомых Россу балетов: у Веры дома имелся диск с записью. Плеснув виски в хрустальный бокал, он крикнул:

– С водой? Со льдом?

– Плесни водички.

О господи, только бы с Верой все было хорошо!

Когда Росс вернулся в гостиную, Риттерман с одобрением оглядывал антикварную мебель, картины на стенах – в основном сцены морских сражений восемнадцатого и девятнадцатого веков.

– Уютное гнездышко, Росс. Ты часто здесь бываешь?

– Три-четыре ночи в неделю. Квартирка маловата, но мне подходит. Вера сейчас редко приезжает в Лондон. Надо бы вам с Хильдой опять прийти к нам на ужин, когда мне удастся оторвать ее от Алека и привезти сюда на вечер.

– Мы с удовольствием. – Риттерман улыбнулся. – Как успехи в гольфе?

– Да никак. Я сейчас увлекся стрельбой, вступил в пару обществ. – Росс сел на диванчик напротив своего гостя, поставив бокал на специальную подставку на дубовом сундуке. Выждав несколько секунд, нетерпеливо посмотрел на часы. – Итак?

Риттерман подался вперед, уперев ладони в бедра, как будто желал разгладить складки на брюках, и откашлялся.

– Я… – Он поднял бокал и принялся вертеть его в руках, разглядывая на свет. – Послушай, мне необходимо взять у нее еще несколько анализов, чтобы убедиться окончательно, но я, в общем, и так совершенно уверен… Кроме того, на всякий случай я проконсультировался с парой коллег… Что тебе известно о водобоязни?

Последние слова Риттерман произнес так, что у Росса екнуло сердце.

– Водобоязнь… ведь она бывает при… бешенстве?!

Риттерман кивнул.

– У Веры бешенство?!

Риттерман поднял руку, призывая его замолчать.

– Нет, но боюсь, она подхватила инфекцию, которая поражает организм примерно таким же образом.

– Так же страшно?

– Боюсь, что так.

– Что… что за инфекция? Вирусная? Наследственная? Это заразно? Джулс, каков прогноз?

Риттерман потер затылок.

– Заболевание вирусное, скорее всего, передается через воду. Во всех известных нам случаях пациенты, перед тем как заболеть, побывали в странах Дальнего Востока, граничащих с Индийским океаном и Южно-Китайским морем, – разумеется, сюда входит и Таиланд. Данное заболевание получило название «болезнь Лендта».

– Ради бога, что еще за болезнь Лендта?!

– Названа в честь американского вирусолога Лендта, который первым описал симптомы. На той неделе я изучил несколько историй болезни. У всех сходное течение. Первый симптом – упорная рвота; приступы тошноты следуют в течение двух-трех месяцев. Затем – дезориентировка во времени, в обстановке и так далее; затем у больного следуют продолжительные приступы мании преследования. Ночные кошмары. Терминальные симптомы – обмороки, галлюцинации. Затем постепенное угасание моторных функций… – Риттерман замолчал.

У Росса не укладывалось в голове, что такие страшные признаки могут иметь какое-то отношение к его Вере. Он поднял бокал, повертел его в руке, но, так и не выпив, поставил назад. Во рту у него пересохло.

– Каково лечение? – спросил он, хотя и так угадывал ответ по лицу Риттермана.

– Лечения пока не существует, Росс, – осторожно ответил его гость.

– Никакого? – с болью выдохнул Росс.

– Идут клинические испытания, но до сих пор ни одна фирма не выпустила на рынок специфического лекарства. Болезнь идентифицировали и включили в реестр всего восемь лет назад; количество заболевших в мировом масштабе пока невелико. В основном инфекцию подхватывают люди, которые приезжают в страны Юго-Восточной Азии из Европы, Соединенных Штатов и Австралии. Однако число заболевших все время растет. На сегодняшний день диагноз «болезнь Лендта» поставлен уже трем тысячам человек; ожидается, что за следующий год количество заболевших удвоится.

Росс вертел запонку на рукаве парадной рубашки.

– Из-за чего люди подхватывают инфекцию?

– Никто пока не знает. Возможно, причина кроется в загрязнении окружающей среды, из-за чего возникла новая разновидность вирусов. Возможно, восприимчивость к инфекции вызвана общим ослаблением иммунитета – антибиотики постепенно разрушают нашу иммунную систему и делают ее бессильной против ряда болезней.

Росс кивнул: данная теория была ему знакома.

Риттерман отпил немного виски и в упор посмотрел на Росса.

– Боюсь, Росс, шансы на выживание невелики.

– На… выживание?! – Росс вскочил. Сидеть он больше не мог. – Так эта болезнь Лендта смертельна?

– В подавляющем большинстве случаев.

Росс подошел к окну и стал смотреть на поток машин, ползущий по Веллингтон-роуд. Задние фонари, поворотники, фары казались грязными мазками краски на фоне мокрого асфальта. Лондонцы спешат домой, к нормальной жизни. Ему показалось, что рушится весь созданный им мир. Вера безнадежно больна! Вера, которую он любит сильнее, чем, как ему грезилось, вообще можно кого-то любить, и с которой он собирался – ни секунды не сомневаясь – прожить всю жизнь.

Безнадежно больна.

Он повернулся к Риттерману. Им овладел внезапный приступ безотчетного страха.

– Джулс, прошу тебя, скажи, что я ослышался!

– Мне очень жаль, Росс, – тихо проговорил врач общей практики.

– Ты абсолютно уверен в диагнозе?

– За него говорит все – вдобавок вы только что вернулись из Таиланда. Для перестраховки я послал пробы на анализ в три разные лаборатории, и все результаты совпадают. Но я буду рад, если ты заручишься еще чьим-нибудь мнением.

Росс почувствовал полное опустошение. В нем клубился темный ужас. Ночные кошмары… Галлюцинации… Постепенное угасание моторных функций… Смертельно…

Невозможно, чтобы такое случилось с его милой Верой!

Нет, господи, ублюдок ты этакий, не делай это с ней – с нами. Только не с ней! Она не заслужила!

Он чувствовал себя таким беспомощным.

– Джулс, мне необходимо узнать о ее болезни все, абсолютно все. Я хочу знать все то, что знаешь ты. Пожалуйста, предоставь мне все источники. Я хочу получить все крупицы информации, какие только есть в мире по этой сволочной болезни. Вера сильная, у нее бойцовский характер… Она справится!

Риттерман кивнул, но без особой уверенности.

– Что ты сказал ей, когда она была у тебя на приеме?

– Я сказал ей правду. – Риттерман пожал плечами. – Что у нее какая-то бактериальная инфекция, которую она, по всей вероятности, подхватила на отдыхе – что-то желудочное.

– Так, значит, ей ничего не известно о твоем диагнозе «болезнь Лендта»?

– Пока нет.

Некоторое время Росс молчал – думал, прикидывал.

– Кто проводит испытания лекарства? – спросил он внезапно.

– «Молу-Орелан».

Американский фармацевтический гигант, фирма «Молу-Орелан», разработала огромное количество лекарственных препаратов и успешно продвигала свою продукцию на мировом рынке.

– Хорошая фирма, Джулс. Как можно устроить Веру на программу испытаний?

– Я уже связался с ними, – заявил Риттерман. – Хотя пока они не говорят ничего определенного, они дали понять, что достигли положительных результатов на второй стадии клинических испытаний.

Росс широко раскрыл глаза:

– Ну и?..

– Подробностей не знаю, Росс.

– Ты ничего не слышал?

– Нет. Но…

– Пройдет много месяцев, прежде чем они перейдут к третьей фазе, – перебил его Росс.

– Да нет, они уже начали испытывать лекарство на добровольцах.

– Ты можешь включить ее в программу?

– У меня неплохие отношения с одним типом, который работает в их аналитическом отделе…

Снова не дав своему гостю договорить, Росс заявил:

– Не хочу, чтобы ей давали плацебо. Пусть получает настоящее лекарство.

Риттерман тоскливо улыбнулся:

– Надеюсь, мне удастся включить ее в программу клинических испытаний, но не могу гарантировать, что она будет получать именно лекарство. Тебе прекрасно известно, как все проходит. И никто не может такого гарантировать.

Когда лекарственные препараты испытывают на людях-добровольцах, пациентов, участников программы, всегда делят на две группы. Первая группа получает собственно лекарство, вторая – плацебо. Испытания проводятся вслепую, причем они бывают двух видов. В более простых случаях врачу известно, кому дают лекарство, а кому – плацебо. Но, если испытание проводится двойным слепым методом, – а именно так проводят завершающую стадию экспериментов, – ни врачи, ни пациенты не знают, кто что получает. Ключ к кодам находится в руках немногочисленных руководителей эксперимента, сотрудников фармацевтической компании.

– Джулс, я хочу, чтобы ей давали не пустышку, а лекарство. Делай, что считаешь нужным. Наверное, как-то можно раздобыть настоящее лекарство и на третьей стадии испытаний. Может, ты нажмешь на нужные кнопки – включишь ее в список выдающихся пациентов?

– Сделаю, что смогу.

Росс медленно отошел от окна.

– Послушай, Джулс, окажи мне услугу – мне бы не хотелось, чтобы ты сообщал ей все подробности, понимаешь? Не говори ей, насколько серьезно она больна. Я сам все ей скажу в свое время.

– Разумеется. Но что же мне ей сказать?

Дрожащей рукой Росс вытащил из сигарной коробки на боковом столике гаванскую сигару и крепко сжал ее. Вместо ответа, он прошептал:

– Джулс, она ведь не умрет. Мы обязательно ее спасем… Да?

Врач общей практики ответил беспомощной, растерянной улыбкой.

Росс оперся на подлокотник широкого кресла, стоящего напротив Риттермана. По лицу у него текли слезы.

– Тебе придется помочь мне, Джулс. Без Веры я не могу жить. Мне не по себе даже тогда, когда мы несколько дней не видимся!

– Конечно, сделаю все, что в моих силах.

Росс вытащил носовой платок и промокнул глаза. Голос его дрожал.

– Пойми меня правильно, Джулс. Вера – ребенок. В эмоциональном плане она так и не стала взрослой. Она очень ранима, и ей нужна защита – которую я ей предоставляю.

– Росс, по-моему, ты ошибаешься. Твоя жена – вполне зрелая, разумная женщина.

Шмыгнув носом, Росс возразил:

– Возможно, так она ведет себя, когда приезжает к тебе.

Риттерман улыбнулся:

– Я так не думаю.

Росс начал ногтем срывать сигарное кольцо. Без десяти семь, но сегодняшний ужин потерял для него всякое значение.

– Джулс, я знаю, что для нее лучше. Вряд ли ей пойдет на пользу, если она узнает, насколько серьезно она больна, – верно? Не стоит сообщать ей о ее состоянии – ни сейчас, ни потом.

– Хочешь, чтобы я ей лгал?

– Я не прошу тебя лгать; просто не нужно говорить ей всю правду. Господи! Раз мы пока не в силах ничего для нее сделать, по крайней мере, дадим ей иллюзию надежды.

– Ты ставишь меня в трудное положение.

– Джулс, ты ведь не скажешь правды больному с неизлечимой стадией рака, верно?

– Если он спросит меня прямо, я скажу ему все как есть. Постараюсь, так сказать, подать все в как можно более позитивном свете, но скажу правду.

Росс недоуменно уставился на друга:

– Мы ведь с тобой в хороших отношениях… Мы всецело доверяем друг другу. Пожалуйста, положись на мое суждение о Вере.

Риттерман ответил ему таким же пристальным взглядом:

– Вера очень серьезно больна. Чего ты собираешься добиться, держа ее в неведении?

– А чего добился бы ты, открыв ей правду? Ты только запугаешь ее – а взамен не дашь никакой более-менее прочной надежды.

– Полагаю, когда пациенты знают правду, у них появляется время, чтобы подготовиться…

– К смерти?

– Да.

– Тебе не кажется, что ты пораженец?

– Я реалист.

– Какова первая заповедь врача?

Риттерман пожал плечами:

– «Не навреди».

– Совершенно верно. Если сказать любому человеку – а особенно человеку вроде Веры, – что он скоро умрет, то он действительно умрет. Страх завладевает такими людьми, и твои слова становятся самосбывающимся пророчеством. Если она ничего не будет знать, у нее появится больше шансов на выживание.

Риттерман смотрел на друга и думал: «Скорее уж ты сам, Росс, не в состоянии справиться с реальностью, а вовсе не Вера». Вслух же он произнес:

– Я с тобой не согласен.

Не может быть, этого разговора между нами нет… Неправда! Росс закрыл глаза и несколько секунд тряс головой, словно ожидал, что Риттерман исчезнет, а весь их разговор окажется вымышленным.

Но Риттерман сидел на месте, и его спокойствие начало действовать Россу на нервы. Почему он, черт бы его побрал, может оставаться таким хладнокровным? Потому что Вера – всего лишь одна из сотен, а может, и тысяч пациентов, какие есть у Риттермана. Вера Рансом. Просто имя в списке.

Поймав на себе неодобрительный взгляд Риттермана, Росс закурил сигару и выдохнул в потолок струю густого душистого дыма.

– Я ее муж. Думаю, ты согласен, что я имею полное право сам сообщить ей о ее состоянии?

– Разумеется, но, если она спросит меня прямо, я не смогу солгать ей.

– Тебе придется всего лишь сказать ей, что она подцепила вирус и что ты назначишь ей курс лечения. Все, конец.

– Что ж, – нерешительно проговорил Риттерман, – придется согласиться… по крайней мере, сейчас… но мне такое не по душе.

Росс, внутри которого вскипал гнев, встал и мрачно уставился на друга:

– Тебе не по душе? Мне тоже, Джулс. А знаешь, что еще мне, черт побери, не по душе? Мне не по душе мысль о том, что у моей жены болезнь Лендта. Так что, похоже, нам с тобой обоим придется смириться кое с какими вещами, которые нам не нравятся!

17

На экране телевизора – море людей, в основном девушек и молодых женщин; они издают дикие вопли. Россу, стоявшему перед телевизором, показалось, что там собрались все девчонки на свете. И вот из чрева «боинга» выходят четверо подростков – все в темных очках, со странными стрижками; все четверо широко ухмыляются, машут руками толпе, похожей на море огней.

Ведущий объявил: «Толпы фанатов сегодня утром едва не разнесли лондонский аэропорт Хитроу, когда „Битлз“ вернулись домой из последнего американского турне».

Быстро подойдя к телевизору, его отец, Джо Рансом, нагнулся, щелкнул переключателем, и Битлы исчезли. В школе все только о Битлах и говорили. Один приятель Росса, Томас Нортон, притащил журнал «Новый музыкальный экспресс». Там было полно фотографий «Битлз» и «Роллинг стоунз». Некоторые его друзья повесили у себя в спальне над кроватью плакаты с изображением любимых групп. В спальне Росса, в их маленьком домике, стоящем в ряду таких же домиков в Стритэме, в южном Лондоне, ничего подобного не было. Ему ничего не разрешалось. В целом доме имелось всего две картины: на лестнице – выцветшая репродукция с изображением дома Анны Хэтауэй, и еще одна репродукция, «Стога сена», в гостиной над электрокамином.

Когда экран потух, отец, одетый в коричневый костюм, рубашку, галстук и коричневые кожаные туфли – Росс каждое утро до блеска начищал их, – сел в кресло с газетой «Спортинг таймс», ручкой и оловянной кружкой пива. Откашлявшись, он вскрыл новую пачку сигарет с фильтром. В его присутствии комната сразу как будто уменьшалась в размерах. Гостиная и так была заставлена мебелью до отказа: трехместный диван из кожзаменителя, пианино и журнальный столик, уставленный призами, выигранными в дартс.

Росс стоял у кресла, наблюдал за ритуалом и ждал, когда настанет черед ему исполнить свои обязанности. Сначала целлофановая обертка от сигаретной пачки аккуратно разглаживалась, затем перегибалась пополам, снова разглаживалась, снова перегибалась и так далее, пока ее нельзя было больше сгибать и отец не клал комочек на журнальный столик, который Росс, придя домой из школы, натирал, пока он не начинал блестеть как зеркало – как и вообще вся мебель в доме.

Даже грива отцовских черных волос блестела; он так набриолинивал их, что они прилипали к черепу. Росс чувствовал запах лосьона для волос и слабый, сладкий аромат мужской туалетной воды «Олд спайс», которой отец каждое утро брызгал лицо.

Настал черед золотистой фольги. Снова сосредоточенно, как человек, который делает главное дело своей жизни, Джо Рансом аккуратно разгладил фольгу и начал сгибать. Затем отец положил комочек фольги рядом с целлофаном и приступил к третьему этапу ритуала – извлечению и изучению призового вкладыша.

Дождавшись, когда отец чиркнет спичкой и закурит первую из десяти за сегодняшний вечер сигарет, – он всегда выкуривал их ровно десять, ни больше ни меньше, – Росс унес фольгу и целлофан на кухню и выкинул в мусорное ведро. Потом он вернулся за вкладышами; не беспокоя отца, который начал заполнять купон тотализатора, отнес вкладыши на кухню и положил в белый кувшин с пробковой крышкой. В блокноте, лежавшем возле кувшина, он записал карандашом, который хранился здесь специально для этой цели, новую общую цифру: 437.

Каталог подарков, на которые можно было обменять вкладыши, лежал на кухне, на сосновой полочке, над хлебницей, в которой хранились старые мамины кулинарные книги. В каталоге были и заманчивые вещи, вроде удочек и велосипедов, и ненужный хлам – электрочайники и газонокосилки. Росс питал тайную надежду, что отец собирает вкладыши, чтобы купить ему новый спортивный велосипед «Синяя молния», который ему отчаянно хотелось заполучить.

Впрочем, он понимал: вряд ли такое возможно.

– Мальчи-и-и-и-к!

Росс побежал в гостиную, напуганный интонацией отца.

Отец, побледневший от злости, указывал пальцем на пол. К своему ужасу, Росс увидел, что вызвало отцовский гнев: игрушечный автомобильчик «динки-кар», который валялся на боку у ножки кушетки.

– Почему он здесь валяется?

Росс молча смотрел на отца.

– Почему он здесь, мальчик?

Дрожа от страха, Росс ответил:

– Н-не знаю, папочка…

Зажав сигарету между большим и указательным пальцами, Джо Рансом поднес ее к губам, глубоко затянулся и, держа сигарету как дротик, энергично ткнул в сторону сына.

– Ты ведь знаешь, почему ушла мама, да? Она не могла выносить беспорядка, который ты устраивал повсюду. Она не могла вынести хлев, в который ты превратил свою комнату, того, что по всему дому валяются игрушки! Ты выгнал свою мать, Росс. Понимаешь меня?

Росс подобрал с пола автомобильчик и, опустив голову от стыда, затрясся от страха. Глаза его наполнились слезами.

– Принеси трость.

– Папочка, я…

– Трость!

Росс пошарил за пианино, вытащил тонкую бамбуковую трость и подал отцу.

– На колени!

Запихав машинку в карман шортов, Росс опустился на колени перед отцом и протянул ему руки ладонями вверх.

Отец поднимал трость вверх и со всего размаху опускал – по шесть раз на каждую руку.

– А теперь убирайся к себе в комнату делать уроки.

Слезы градом катились по лицу; ладони онемели от жгучей боли. Росс поставил трость назад, за пианино, и вышел из гостиной.

Когда он поднялся по лестнице, боль стала нестерпимой; ладони жгло как огнем. Он поднял кисти рук, потом опустил; сжал-разжал кулаки, стараясь не обращать на боль внимания, прижал ладони друг к другу. Что угодно – все, что угодно! – лишь бы эта мука прекратилась. Ладони жгло, как будто он опустил их в кипяток или концентрированную кислоту. Тихо хныча, он услышал, как отец в ярости орет снизу:

– Ты ее выгнал, мальчишка! Помни это! Никогда не забывай!

18

Выйдя из такси, Вера поняла, что здание Центра действительно представляет собой бывшую церковь. Центр нетрадиционной медицины располагался в жилом квартале, на тихой улочке, подковой зажатой между двумя рядами викторианских домов, – внушительное, горделивое строение из красного кирпича, с горгульями и затемненными стеклами.

Она почти не знала района Уинчмор-Хилл. Он представлял собой красивый, уютный оазис на северной окраине Лондона, и казалось, что даже воздух здесь свежее, чем в центре. Вера вспомнила: пару лет назад она была где-то здесь на званом ужине, который устраивал довольно вульгарный музыкальный продюсер. За столом хозяин то и дело благодарил Росса за то, что тот наладил его интимную жизнь. Потом он настоял, чтобы его жена прямо за столом обнажила грудь и показала гостям, какой Росс великий хирург.

– Он соорудил ей сиськи, – говорил продюсер. – Прежде-то у нее спереди вообще ничего не было, плоская как доска.

Подойдя к массивной дубовой двери, Вера прочла надпись на медной табличке: «Центр нетрадиционной медицины Кэбота».

Ей стало не по себе. Она поглубже засунула руки в карманы, плотнее кутаясь в длинный плащ от порывов холодного ветра. Волосы били по лицу.

Пути назад нет, дорогуша!

И все же она понимала: она может, может развернуться, выйти на улицу, сесть в такси и уехать домой.

А что потом?

Вера толкнула дверь – та чуть приоткрылась. Осмелев, она распахнула дверь, вошла – и сразу удивилась. По контрасту с суровым фасадом, внутри было просторно, современно и на первый взгляд очень красиво. Больше напоминает картинную галерею, чем медицинский центр: сосновый пол, белые стены, увешанные абстрактными картинами с изображением фигур, похожих на растения и насекомых, которые можно увидеть в микроскоп. Повсюду скульптуры, видимо не без умысла расположенные так, чтобы заполнить пустоты. В кронштейнах на стенах и в канделябрах горят толстые белые свечи. Из динамиков льется умиротворяющая, расслабляющая музыка в стиле нью-эйдж; ноздри щекочет приятный, но несколько назойливый аромат масел.

Прямо перед ней – стойка регистратуры; на хорошенькой молодой женщине с пышными, приглаженными гелем рыжими волосами – темно-синяя рубашка поло, на которой вышиты слова «Центр Кэбота». От сотрудницы Центра веяло таким несокрушимым здоровьем и жизненной силой, что Вера сразу же почувствовала себя калекой. Показав роскошные зубы, за которые не жалко и жизнь отдать, женщина-администратор приветливо улыбнулась Вере.

– Я к доктору Кэботу, – сказала Вера, разглядывая рекламные проспекты и брошюрки на стойке.

– Вы записаны на прием?

– Да.

Рыжеволосая красавица спросила ее имя, затем указала на несколько стульев в стиле хай-тек, стоящих за стеллажом с цветущими комнатными растениями. В зоне ожидания уже сидели несколько человек.

– Туалет у вас есть?

– Да, прямо и направо.

Вера увидела указатель. Пройдя по коридору, она очутилась в просторном помещении, выложенном белой кафельной плиткой. Здесь тоже горели толстые белые свечи. Зайдя в кабинку, она присела на унитаз и закрыла глаза. Всю неделю ее одолевали приступы тошноты; они то ослабевали, то усиливались, а сейчас, видимо, брали реванш. Доктор Риттерман так ничего и не сообщил ни ей, ни Россу о результатах анализов. Почему? Неужели недели мало? Интересно, что ей ответить, если Оливер Кэбот спросит, как она себя чувствует. Нет. Росс придет в ярость, узнав, что она прибегла к помощи нетрадиционной медицины.

А о том, что она здесь побывала, Росс обязательно узнает: он постоянно следит за ней, проверяет содержимое аптечки, высмеивает ее, когда она покупает разрекламированные витамины или пищевые добавки. Кроме того, он время от времени роется в ее сумочках.

Вера опустилась на колени перед унитазом; ее вырвало. Голова кружилась. Она долго не могла встать и сидела на полу, крепко вцепившись в сиденье. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

Прошло несколько минут, и наконец ей немного полегчало. Она спустила воду, подошла к раковине, прополоскала рот. Придирчиво посмотрелась в зеркало, подмазала губы помадой, поправила волосы. «По крайней мере, – подумала она, – пока мне так плохо, Росс не заговаривает еще об одной пластической операции».

Она повернула голову направо и снова посмотрелась в зеркало. Шрам почти незаметен – и все же его можно разглядеть. И еще один такой же шрам с другой стороны, за мочкой уха, сантиметра три длиной. След пластической операции, когда Росс приподнял ей скулы.

Днем, под слоем макияжа, шрамы совсем не видны. Только по ночам они проступают отчетливее. Росс уверял, что он их не замечает, и это самое главное. И все же крохотные шрамики раздражали Веру. Они постоянно напоминали о том, что лицо у нее не такое, какое было от природы.

Иногда Вере казалось: Росс нарочно сделал швы грубее, чем то было нужно; такие швы служили своего рода страховкой. Если он предложит ей очередную операцию, она не станет сопротивляться. Росс обещал, что во время следующей операции постарается уменьшить их. Под грудью у нее тоже следы швов – там он вставлял ей имплантаты. Увеличив ей грудь, Росс заявил, что уберет швы, когда Вера станет старше и ей понадобится подтяжка груди. Кроме того, он внушал жене: «Их ведь не видно никому, кроме меня, – так о чем волноваться?»

Вернувшись в зал ожидания, Вера присела на краешек современного дивана. Он оказался удобнее, чем выглядел. Перед ней располагался маленький японский садик с фонтаном; вода лилась на группку круглых плоских камней. Она стала разглядывать остальных посетителей: истощенный мужчина около сорока, одежда висела на нем складками, глаза запали – может быть, он болен СПИДом. Еще один мужчина, симпатичный с виду, который сосредоточенно работал на карманном компьютере; сидящая с закрытыми глазами полная темнокожая пожилая женщина, закутанная в нечто напоминающее пестрое одеяло инков; она держала на руках младенца, из носика которого торчала зеленая сопля. Еще одна женщина – молодая азиатка в полосатом костюме – читала журнал «Здоровье и красота».

Вера посмотрела на журналы, лежавшие на столике. Несколько брошюр, посвященных нетрадиционной и альтернативной медицине, и полный комплект рекламных листовок о Центре Кэбота. Потом она заметила журнал Научного общества гипнологов; на обложке приводился отрывок из статьи доктора Оливера Кэбота. Она взяла журнал и открыла страницы со статьей. Статья была озаглавлена «Ремиссия у онкобольных с помощью циркадного репрограммирования». Вера начала читать, но сосредоточиться было трудно. Где-то вдалеке тихо звонил телефон.

Перед поездкой сюда она долго выбирала, что надеть. Она решила одеться неформально, но не небрежно. Красиво, но не слишком. Она остановила свой выбор на тонком сером кашемировом свитерке с воротником поло, черных замшевых джинсах, черных полусапожках и длинном верблюжьем пальто. Одевшись, Вера покрутилась перед зеркалом. Сегодня она выглядит совсем неплохо. И волосы лежат как надо. И цвет лица более-менее. Выглядит-то она хорошо, а вот чувствует себя плохо. Тошнота и нервы. Что ж, ладно!

На нее упала чья-то тень; на соседний диванчик уселась беспокойная женщина с двумя маленькими мальчиками – все трое с сильным насморком.

– Мама, – тут же заявил один из мальчиков, – я хочу в туалет.

– Ты был там полчаса назад. Потерпи…

– Миссис Рансом?

Вера повернула голову. Женщина в такой же, как у администратора, футболке приветливо улыбалась ей. Лет тридцати с небольшим, короткие каштановые волосы; симпатичное латиноамериканское лицо – и, как и у администраторши, такой здоровый вид, что просто нереально.

– Доктор Кэбот готов вас принять.

Женщина летела вверх по лестнице, как будто была невесома; Вера же чувствовала силу притяжения каждой клеточкой своего тела.

Если его окружают такие вот сотрудницы, есть ли у меня хоть один шанс?

Она тут же урезонила себя: «Не нужны мне никакие шансы. Это просто визит вежливости. Я пришла из-за тошноты – потому что мой врач до сих пор не может поставить мне диагноз. Вот и все. Вот почему я здесь».

Следом за женщиной она прошла по коридору, мимо двери с табличкой «Кабинет релаксации» и другой, «Кабинет гипнотерапии».

– Вера!

Оливер Кэбот стоял на пороге, одетый в черную куртку, серую рубашку без ворота, черные брюки и черные замшевые ботинки. Он выглядел даже лучше, чем когда она видела его в последний раз, но казался более серьезным. Сейчас все было похоже на то, что она навещает Оливера Кэбота – врача, а не Оливера Кэбота – друга. И все же, когда Вера протянула ему руку, он посмотрел на нее, не скрывая радости. Когда она пожимала ему руку и смотрела на его крупное, лошадиное лицо под гривой спутанных седых кудрей, он весело, от всей души улыбнулся. И тут же все ее страхи растаяли, и ей стало тепло и приятно.

– Вера! – повторил он, глядя ей прямо в глаза. Ей показалось, будто она – самое важное в его жизни. – Вера! Как отлично – просто не передать словами! Здорово, что вы пришли! Здравствуйте!

– Здравствуйте! – ответила она.

– Ну как вы?

– Спасибо, хорошо.

Вера не сразу осознала, что они слишком долго держатся за руки. Но ей показалось совершенно естественным стоять на пороге, впитывая теплоту его лучистых, сияющих серых глаз.

От радости ей стало легко и хорошо. Какое счастье – стоять рядом с ним! Такого чувства она не испытывала много лет.

Она чувствовала себя свободной.

19

Росс закончил обход пациентов дневного стационара и зашел в ординаторскую выпить чашку кофе. Комнатка была маленькая и узкая; по обеим сторонам вдоль стен стояли стулья. Кроме них, в ординаторской имелась еще кушетка. Томми Пирмен, его всегдашний анестезиолог, вошел следом за ним. Приземистый коротышка, похожий на мешок с картошкой, в хирургическом костюме он выглядел еще более бесформенным, чем был на самом деле. Овдовев, он с головой ушел в работу и в многочисленные хобби. Томми увлеченно коллекционировал предметы этрусского искусства, собирал старые машины, антикварные навигационные карты, учебники по медицине и, как ни странно, болезни. За много лет с помощью знакомых из медицинских кругов ему удалось собрать ужасающее количество бактерий и вирусов, которые он хранил в холодильнике в подвале своего дома в Кенте, больше похожего на баронский замок. Однажды, в воскресенье, когда Росс и Вера у него обедали, он сводил Росса в свое хранилище и показал коллекцию.

Среди сотен аккуратно надписанных пробирок там имелись образчики культуры оспы, пять разновидностей вируса гепатита, вирусного менингита, сибирской язвы, бубонной чумы, а также вирус из Советского Союза под названием «Марбург», разработанный для бактериологической войны: он буквально расплавлял внутренние органы. Когда Росс спросил Томми Пирмена, не мучает ли того совесть из-за того, что он хранит у себя подобные вещи – особенно возбудителя сибирской язвы, которая, по официальным сведениям, давно искоренена, – Пирмен ответил: ему спокойнее, когда он знает, что все эти страшные болезни собраны у него, в надежном месте, чем где-либо в другой части мира. Анестезиологом он был превосходным, и Росс всецело доверял ему, несмотря на то, что Томми любил паниковать по пустякам. Вот и сейчас Пирмен явно нервничал.

– Только что осмотрел миссис Жарден, – заявил он. – У нее сильная простуда и кашель с мокротой. Я боюсь за нее.

Росс посмотрел свой список. Элизабет Жарден сегодня предстояла операция. Круговая подтяжка лица. Пятьдесят семь лет; замужем за кинопродюсером. В середине июля собирается уехать на три месяца в Лос-Анджелес. Славная женщина; она понравилась ему, когда впервые пришла к нему на консультацию. Ей очень хотелось успеть сделать операцию до поездки в Штаты.

Мысленно он просчитал время, которое уйдет на всех сегодняшних пациентов. После Элизабет Жарден – семилетняя девочка со шрамом от ожога на груди, потом еще один ребенок, девятилетний мальчик с кожным разрастанием на черепе, препятствующим росту волос, женщина с липомой на лодыжке, еще одна женщина с опухолью на лице и мальчик-подросток с деформацией полового члена – болезненная эрекция после того, как во время обрезания ему удалили слишком много кожи. Работы много. И тем не менее он возразил:

– Мне бы не хотелось откладывать. Ей, конечно, следовало приехать к нам месяц назад, но месяц назад она заболела гриппом; она очень расстроится, если мы отложим операцию.

Пирмен покачал головой:

– По-моему, оперировать ее в таком состоянии опасно.

– Что, она настолько плоха?

– Да. Мне кажется, тебе стоит на нее взглянуть. Сам увидишь.

Обычно Росс доверял мнению Пирмена. Его сдерживало только беспокойство за Элизабет Жарден.

– Ладно, хорошо. Сейчас пойду осмотрю ее.

Наливая кофе, он увидел на столе большой, наполовину съеденный морковный торт в коробке из фольги и сразу вспомнил о том, насколько голоден. Он сегодня оперирует с половины восьмого утра и даже не завтракал.

– Чье это?

– Сандры – у нее день рождения. Тридцать семь. Она, конечно, выглядит моложе, но считает себя старухой – бедняжка.

В клинике существовала традиция: именинники угощали сотрудников тортом. Сандра Биллингтон работала главным администратором. Росс отрезал себе кусок. Торт оказался липким и крошился в руке.

– Я слышал, Сандра встречается с Роджером Хатоном. Знаешь его? Административный работник, бухгалтер. По-моему, зануда, но кто знает – может, они друг другу подходят. – Томми Пирмен обожал «сватать» сотрудников и считался главным сплетником клиники.

Пропустив его замечание мимо ушей, как отметал он все слухи и сплетни, потому что они его не интересовали, Росс откусил кусок морковного торта и спросил:

– Томми, ты слышал о болезни Лендта?

Анестезиолог питал слабость к истории медицины. Он уже написал две книги о развитии современной медицины, а сейчас трудился над историей анестезиологии. Из-за малого роста, полноты и стремления всем угодить Томми всегда напоминал Россу крысу Рэтти из «Ветра в ивах».

– Да. Как раз недавно я кое-что читал об этой болезни – может, в «Нейчер». Так, дай вспомнить… Вроде бы вирусного происхождения. Воспалительные явления… Поражает центральную нервную систему. Довольно редко встречается. Если хочешь, могу поискать дома.

– Буду тебе очень признателен. В Интернете масса сведений – я вчера всю ночь читал.

– Вообще говоря, болезнь довольно интересная, – с воодушевлением продолжал анестезиолог.

– Интересная?

Угадав неодобрение в голосе друга, Пирмен примирительно пояснил:

– Ну да. По-моему, все новые болезни очень интересны – медицина без них была бы скучной профессией. Кстати, почему тебя вдруг заинтересовала болезнь Лендта?

– Заболела… родственница моего друга.

– Посмотрю, что сумею отыскать.

– Буду тебе очень признателен, – повторил Росс.

Пирмен вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и встревожено заявил:

– Знаешь, до сих пор не понимаю, как такое могло произойти с Мэдди Уильямс.

Мэдди Уильямс была той самой пациенткой, которая умерла на операционном столе во время малой операции, когда Росс поправлял ей крылья носа.

– Угу. – Росс притворился, будто всецело поглощен тортом.

– Когда состоится слушание по делу?

– Недели через три.

– Что называется, не повезло. – Пирмен беспомощно пожал плечами. – В ее истории болезни не сказано, что у нее больное сердце, но лечащий врач написал тебе об этом, послал письменное предупреждение, которое почему-то до тебя не дошло. Я тоже понятия ни о чем не имел; в ее истории болезни ни слова не было о сердце. Она вполне могла умереть во время предыдущей операции под общим наркозом. Очевидно, в нашей системе произошел сбой, раз пропало важное письмо. Как по-твоему?

Росс искоса посмотрел на анестезиолога. Торт был вкусный; он отрезал себе еще кусок.

– Единственное, что тут можно предположить, но это только досужие домыслы, – продолжал Пирмен, – кто-то нарочно потерял письмо или стер его из памяти компьютера. Но мне не верится, чтобы кто-то из наших был способен на такое… А ты как считаешь?

Росс ничего не ответил.

20

Я думал, ты окажешься совершенством. Я думал, ты живешь в доме, где все сверкает белизной и нет ни пятнышка, а когда ты идешь, тебя окружает сияние. Я думал, ты одета в белые меха и целый день лежишь на белом диване, как та дама из рекламы по телику.

Дверь была приоткрыта, и мальчик заглянул в спальню. Он увидел женщину, которая лежала на спине, закинув ноги на спину мужчины; его костлявые ягодицы двигались вверх-вниз между ее бедер. Лица мужчины он не видел, да и не хотел видеть. Мужчина не имеет значения. Важна женщина. Он увидел часть ее лица, и этого оказалось достаточно.

Ты бросила меня, потому что не могла выносить беспорядка, который я устраивал, а сама живешь как свинья и делаешь грязные вещи с мужчинами.

Ты бросила меня, и у тебя даже нет нигде на видном месте моей фотографии!

Держа в руке канистру с бензином, он на цыпочках отошел от двери и тихо вошел в гостиную. Телевизор работал, но звук был выключен. Интервью с участниками группы «Битлз». Несколько мальчиков в его школе тоже сделали такие стрижки «ступеньками».

Их небось не бросали матери!

В гостиной он тоже увидел грязные тарелки. Пепельница на полу была настолько забита окурками, вымазанными помадой, что некоторые вывалились на ковер. Возле них на блюдце лежала опрокинутая чашка. У дивана стояла одинокая туфля на высоком каблуке, под журнальным столиком валялся чулок. Еще одна чашка; в остатках заварки плавал размокший бычок.

– Я сейчас… о господи, кончаю! – кричала женщина за дверью.

У него осталось всего несколько секунд. Ухватившись пальцами за тугой колпачок, мальчик открутил его и бросил на пол.

21

Оливеру нравилось наблюдать, как Вера осматривается в его кабинете. Одни люди, входя в незнакомое помещение, как будто не видят ничего вокруг. Вера, наоборот, замечала все – абсолютно все. Взгляд ее останавливался на предметах мебели, стенах, картинах, сертификатах и дипломах.

Он помог ей снять пальто; как приятно ощущать ее твердые плечи, вдыхать аромат ее духов, идущий от пальто. Сегодня она выглядит еще бесподобнее, чем во время их встречи неделю назад. Вера Рансом, ты невероятна!

Он повесил ее пальто в шкаф за письменным столом, аккуратно разместил на вешалке, вдыхая аромат и тепло.

Когда он повернулся к ней, то увидел, что она разглядывает черно-белую фотографию Джейка на стене. Джейк в футболке с изображением Барта Симпсона сидит на транце их яхты возле Каталина-Айленд; волосы взъерошены бризом. Он улыбается своей широкой, искренней, такой типично Джейковой улыбкой.

Вера думала: «Это его сын. Разумеется, он женат. И с чего я взяла, что он холост?»

Повернувшись к Оливеру, она увидела, что тот улыбается; но она успела заметить, что ему явно не по себе.

– Джейк, – сказал он.

– Ваш сын?

Он кивнул, сжав губы. Потом усадил ее на мягкий диван и спросил:

– Выпить хотите? У нас тут есть почти все.

Интересно, почему упоминание о сыне так расстроило его?

– Да, – проговорила Вера, – я бы выпила… – Она помолчала, не зная, что выбрать. Что-то, способное побороть тошноту. – Чаю!

– Травяного? Зеленого? Обычного черного?

– Обычного, с молоком, пожалуйста.

Она села и стала рассматривать кабинет, пытаясь найти ключи к Оливеру Кэботу. Ей нравился интерьер: светлый, просторный, современная мебель, четкие линии. Он вообще не был похож на кабинет врача – пара больших растений в горшках, горизонтальные жалюзи, полузакрытые, чтобы с улицы не было ничего видно, древний антикварный череп на белом шкафчике с историями болезней. Несколько медицинских дипломов и сертификатов в рамочках добавляют официальности. Согласно одному, он является членом Общества гипнотерапевтов. Еще Вера увидела несколько толстых незажженных свечей, ионизатор воздуха, карту рефлексолога в рамочке, красивую черно-белую фотографию Стонхенджа, подсвеченную лучами солнца, еще одну фотографию того же мальчика, одетого в костюм вампира, – наверняка его сняли перед тем, как он отправился пугать прохожих на Хеллоуин. Кроме того, Вера увидела старый большой бензонасос фирмы «Шелл» с патрубком.

Фотографии жены нигде нет.

Интересно, почему?

Оливер снова улыбался. Он уселся на ручку кресла, стоящего напротив, скрестил ноги и стал покачивать ими. Как большой ребенок, подумала Вера.

– Итак, – спросил он, – ему понравился бумажник?

Вера ответила ему непонимающим взглядом:

– Бумажник? Какой бумажник? – Потом до нее дошло. – Ах да. Не знаю. Росс не увидит его еще две недели – до своего дня рождения.

– Счастливчик.

Вера криво улыбнулась. С бумажником что-нибудь, как всегда, окажется не так: либо слишком большой для карманов Росса, либо в нем не хватает места для его кредитных карточек, или он не точно того оттенка, который ему нравится. За двенадцать лет их брака Росс редко одобрял подарки, которые она ему делала. Но сейчас ей хотелось поговорить не о Россе, а о докторе Оливере Кэботе. Взглянув на фотографию мальчишки в костюме вампира, она спросила:

– Это тоже Джейк?

Снова та же гримаса у него на лице.

– Угу.

– Сколько ему?

Кэбот перестал покачивать ногами. Долгая мрачная пауза, а потом:

– Сейчас исполнилось бы шестнадцать.

Она ощутила, как к горлу подступает ком – как будто он передал ей свою боль.

– Извините, – сказала она. – Я не…

Оливер похлопал себя по ноге и встал.

– Не переживайте, ведь вам неоткуда было знать. У вас есть дети?

– Сын, Алек. Ему шесть лет.

Вошла его секретарша – принесла чай для Веры и банку минералки для Оливера.

Вере очень хотелось узнать об умершем сыне, но Оливеру явно не хотелось говорить о нем. Когда секретарша ушла, она попыталась навести его на разговор о нем самом:

– Чем занимается ваша жена?

– Марси писательница – она работает в Лос-Анджелесе, пишет сценарии для телесериалов, но мы… – Он беззлобно поморщился. – Скажем так: мы с ней живем на одной планете, и больше нас ничто не объединяет. – Помолчав, он добавил: – Мы разведены.

– Извините, – повторила Вера.

Он спрыгнул с ручки дивана и сел на сиденье.

– Знаете, Вера, к какому я пришел выводу? Счастливы те, кто меняется вместе. Но в большинстве случаев все происходит по-другому. Супруги продолжают жить вместе либо ради детей, либо из страха остаться в одиночестве и прожить остаток дней своих в тихом отчаянии. В противном случае они расходятся. Тогда их можно назвать смельчаками. – Он уныло улыбнулся. – Именно так я твержу себе. – Некоторое время он помолчал, а потом сказал: – Трагедия может сблизить людей, но иногда она их разделяет. – Оливер скрестил ноги, потом наклонился вперед и дотронулся до носков кроссовок, да так и остался – как свернутая пружина. – А вы как?

– Наверное… я принадлежу к категории тех, кто живет в тихом отчаянии.

– Вы не обидитесь, если я спрошу: почему?

Она бы с радостью выложила ему все, но внутренний голос подсказывал: «Не здесь, не сейчас… Сейчас не время! Еще слишком рано!»

В дверь просунулась голова секретарши.

– Извините, что помешала, доктор Кэбот. Звонит миссис Мартинс. Хочет срочно рассказать вам о своих зрительных образах.

Оливер поднял глаза:

– В третий раз за сегодняшнее утро! Тина, я ей перезвоню.

– И еще звонила репортер из «Дейли мейл» – ее зовут Сара Конрой. Они делают цикл репортажей о лондонских центрах альтернативной медицины. Она говорит, что уже брала у вас интервью, когда работала в журнале «Фокус». Я обещала, что вы ей перезвоните – ей необходимо поговорить с вами до четырех.

– Да, конечно, – напомните мне.

Она вышла, и Оливер сдернул кольцо с банки. Часть воды выплеснулась на столешницу. Отпив большой глоток, он вытер губы тыльной стороной ладони.

– Интересно, – сказала Вера, – зачем тут бензонасос?

Он повернулся, оглядел насос фирмы «Шелл», как будто совершенно забыл о его существовании.

– Я увидел его в магазине подержанных вещей. По-моему, он здесь именно потому, что в нем нет никакого смысла. Мы слишком цепляемся за смысл, значение. А мне нравится спонтанность, иррациональность. Я каждый день стараюсь делать что-то иррациональное, бессмысленное. А вы иррациональны, Вера?

Раньше Вера считала себя сумасбродкой; она часто совершала бессмысленные поступки. Ей очень нравилось «Шоу Монти Пайтона» – она не пропускала ни одной серии. Но в жизни Росса бессмысленности не было места. Она попыталась вспомнить последний свой иррациональный поступок и с ужасом поняла, что уже много лет не делала ничего просто так, для смеха. Много лет прошло с тех пор, как она расстегнула «молнию» на брюках Росса, когда он сидел за рулем – они тогда мчались по немецкому автобану. Много лет прошло с тех пор, как она однажды вечером украла из фойе отеля огромную тяжелую бронзовую пепельницу – прямо из-под носа у ночного портье – и запихнула ее в чемодан; много лет прошло с тех пор, как она спьяну звонила посреди ночи людям со смешными фамилиями, например Вонинг, и говорила: «Здравствуйте, мистер Вонючка!» – и умирала со смеху.

Господи, какая серьезная жизнь пошла у нее сейчас!

– Мне никогда не хотелось стать взрослой, – призналась она.

Оливер опустил плечи и подарил ей лучезарную улыбку.

– Иногда мне кажется, что жизнь слишком коротка для того, чтобы взрослеть. Часть меня по-прежнему хочет остаться ребенком. Почему-то у меня такое чувство, будто в глубине души вы по-прежнему ребенок.

– Хотелось бы, – вздохнула Вера.

– Вы бы именно этого попросили, если бы могли исполнить одно свое желание? – спросил он. – Вернуться в детство?

– Нет. Я бы хотела вернуться в возраст постарше – может быть, лет в двадцать. – Судя по ее воспоминаниям, тогда она была счастлива – в те ранние дни, когда Росс за ней ухаживал; какое странное слово! Да, тогда она действительно была счастлива, влюблена и впереди у нее была вся жизнь.

Их прервала настойчивая трель телефонного звонка. Оливер покосился на свой письменный стол. Вера поняла, что звонок доносится из ее сумочки. Смутившись, она вытащила мобильник фирмы «Нокиа» и посмотрела на дисплей. Росс звонит из клиники. Она нажала кнопку «Отбой» и швырнула телефонный аппарат назад, в сумку, сама себе удивляясь. И как у нее хватило смелости на маленький акт неповиновения? Вечером Росс устроит ей дикий скандал, но сейчас ей все равно.

Сейчас ей на это наплевать.

22

– Сюда я почти всегда выхожу в обед, – сказал Оливер.

Вдалеке раскинулись крыши домов; под угрожающе черным небом они расплывались бесформенной черной массой. Суровый ледяной ветер трепал волосы, задирал пальто, но Вера почти ничего не замечала, шагая с Кэботом по тропинке среди могильных плит.

Оливер, в длинном черном пальто, с развевающимися волосами, нес маленькую сумку-холодильник, в котором поместились их бутерброды и две бутылки минеральной воды. Он шел мерной поступью, не торопясь. Вера читала имена, выбитые на могильных плитах. Мэри Элизабет Мэйнуориш, любимая жена, 1889–1965. Гарольд Томас Сагден, 1902–1974. Уильям Персиваль Аидбеттер, 1893–1951. Покойся с миром в Царствии Небесном.

Она подняла глаза на своего спутника:

– Вас привлекает смерть?

Он остановился и показал на могильную плиту Уильяма Персиваля Лидбеттера.

– Знаете, что меня привлекает? Тире. Маленький знак препинания между двумя датами. Я смотрю на чью-нибудь могилу и думаю: тире вмещает в себя всю человеческую жизнь. Мы с вами прямо сейчас проживаем наши тире. Не важно, когда человек родился или когда умер; важно, что он делал между этими двумя событиями. А здесь, на кладбище, мы видим только тысячи безымянных тире, и мне делается грустно.

– По-вашему, нужно выбивать на надгробиях всю биографию умершего человека? А может, какую-нибудь видео-голограмму, представляющую все достижения покойного, которую могут разглядывать посетители кладбища?

– Нет, можно придумать что-нибудь получше, – бросил Оливер, не останавливаясь.

– Вы часто думаете о своей смерти?

– Я стараюсь думать о жизни. Пытаюсь сообразить, как мне поступить со своим тире, чтобы жизнь прошла не зря. Я… – Он вдруг осекся, и они некоторое время брели вперед, не разговаривая. Наконец Оливер нарушил молчание: – Когда теряешь близкого человека, понимаешь, насколько мы беспомощны. Мы запустили человека в космос, мы скоро расшифруем структуру ДНК человека, мы можем на плоту переплыть океан с крошечным эхолотом и скоро, наверное, сможем вызывать дождь по своему желанию. Но многие болезни до сих пор одерживают над нами верх. – Он постучал себя по черепу. – Мы обладаем способностью победить любую болезнь; нужно только найти способ обуздать силу, заключенную вот тут.

– Я тоже так думаю, – согласилась Вера. – Правда, что мы используем лишь малую часть мозга – кажется, процентов двадцать?

– Процентов двадцать от того, что нам известно. Но мы не знаем, что еще заключено внутри нас и откуда мы можем черпать силу.

– Другое измерение?

Они подошли к скамейке.

– Неплохое место, чтобы посидеть, – заметил он. – Вам не холодно?

Вера мерзла, зато холодный воздух – а может, общество Оливера – прогнал приступ тошноты.

– Нет, мне хорошо.

Он достал из сумки сандвич с тунцом и, передавая ей, сказал:

– Наверное, лучше было бы пригласить вас в какой-нибудь модный ресторанчик. Но…

– Нет-нет, я рада, что мы пришли сюда. – Вера не шутила. С каждой минутой, проведенной в обществе Оливера Кэбота, ей становилось все спокойнее, уютнее. И он все больше привлекал ее. А еще она чувствовала себя все свободнее.

Когда она разворачивала целлофановую обертку, снова зазвонил телефон. Она посмотрела на дисплей: вдруг Алек из школы. Но оказалось, что ей снова звонит Росс. Она снова нажала кнопку «Отбой» и бросила телефон в сумку.

– Где вы жили в Штатах? – спросила она.

– В Лос-Анджелесе.

– А в Англии вы давно?

– Семь лет, скоро будет восемь. – Он разворачивал сандвич. Пальцы пианиста, подумала Вера, наблюдая за ним. Внезапно она поняла: в этом мужчине ее привлекает все – даже то, как он разворачивает сандвич.

– Я приехал сюда, чтобы убежать от воспоминаний о сыне. В Калифорнии мне не было покоя. И знаете, оказалось, мне здесь хорошо. Надо только перенастроить мозги так, чтобы вытерпеть здешнюю погоду.

Она рассмеялась:

– То есть, когда ветер пробирает до костей, вы внушаете себе, что дует приятный теплый ветерок?

– Примерно.

Она наконец сорвала обертку со своего бутерброда.

– От чего умер ваш сын?

– От лейкемии. У него оказалась тяжелая форма болезни. Я знал, что средствами обычной медицины Джейку не помочь, но жена отказалась подвергать его нетрадиционным методам лечения, потому что считала: это все равно, что ставить на карту жизнь ребенка. – Оливер криво улыбнулся. – После его смерти я бросил врачебную практику; в обычной медицине слишком многое не имеет ничего общего с заботой о больном. Современная медицина сама посадила себя в клетку, и я решил посвятить жизнь ее высвобождению.

– Что за клетка?

Тишину внезапно нарушил стрекот подлетающего вертолета. В тот же миг телефон Веры зазвонил снова. Бросив на Оливера извиняющийся взгляд, она вытащила мобильник из сумочки.

– Хочу убедиться, что с сыном ничего не случилось, – пояснила она.

Номер звонящего на дисплее не определился.

Она нажала на зеленую кнопку ответа.

– Какого черта ты сбрасываешь мои звонки? – гневно прокричал Росс.

Вертолет пролетел прямо у них над головами.

– Я тебя не слышу! – крикнула она. Голос Росса стал на несколько децибел громче.

– Вера, пожалуйста, скажи, где ты и что делаешь.

– Я в Лондоне!

– Где именно?

Она помолчала.

– В Найтсбридже, – выговорила она наконец.

– Что там за шум?

– Вертолет.

– Почему ты мне не сказала, что собираешься в Лондон? Мы могли бы куда-нибудь сходить вечером. В «Ковент-Гардене» сегодня дают «Сильфиду».

Интересно, что у Росса на уме: раньше он не выказывал ни малейшего интереса к балету. Шум вертолета постепенно стихал.

– Так вот, взяла и поехала. Надо было купить для тебя подарок на день рождения.

– Напрасно ты мне не сказала о своих планах. Вера, мне не нравится, когда ты что-то от меня скрываешь. Тебе ведь это известно, правда? Мне всегда нужно знать, где ты, потому что я тебя очень люблю, милая.

– Я собиралась поехать в следующий понедельник, но тогда пришлось бы пропустить заседание Комитета против строительства гольф-клуба.

– К черту комитет! Как Алек попадет домой после школы?

– Сейчас каникулы. Он у Нико Лоусона.

– Вчера он тоже был в гостях. Вера, тебе нужно побольше бывать с ним. Ему, наверное, неприятно все время проводить у чужих людей.

Кипя от гнева, она покосилась на Оливера. Тот сворачивал целлофановую обертку в крошечный шарик. «Ах ты, лицемер проклятый! – думала она. – Сначала говоришь, что мы могли бы переночевать в городе, и тут же упрекаешь меня за то, что я не сижу с Алеком дома. Я всегда сижу дома с Алеком. Вот почему я не сделала карьеры».

– Он сам так решил, – сказала Вера, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость. – Его пригласили, и, кстати, у Нико сегодня день рождения, – сказала она. – Весь завтрашний день я проведу с ним. Мы могли бы съездить в Торп-парк.

– В последнее время ты все чаще бросаешь его.

Она снова покосилась на Оливера; ей стало неловко.

– Я так не думаю. Как у тебя дела?

– Хорошо. Вера, с кем ты там?

– Ни с кем. Одна.

– Надеюсь, ты говоришь правду.

– До завтра! Позвони мне домой, попозже.

– Мне не нравится твой тон.

– Здесь плохая связь.

– Связь отличная. А вот у тебя голос какой-то не такой. Не такой, как обычно.

– Я… неважно себя чувствую.

Последовала долгая пауза. Вера снова покосилась на Оливера, который вертел в руках бутерброд, как будто изучая его.

– Любимая, прошу тебя, расскажи, что ты чувствуешь!

– Просто чувствую себя неважно.

– Как именно?

– Как всегда.

– Тошнит?

– Да. Не понимаю, почему Джулс Риттерман до сих пор не звонит. Тебе он ничего не говорил?

Отчего-то ее последний вопрос успокоил Росса.

– Джулс? Нет. Я сам ему дозвонюсь, добьюсь от него… Я люблю тебя, Вера. Я правда очень тебя люблю, милая. Ты ведь знаешь, правда?

– Да.

– Я перезвоню тебе попозже, – сказал Росс. – Я тебя люблю.

– И я.

– Скажи, что любишь меня.

– Конечно, ты ведь знаешь, – примирительно ответила Вера.

– Нет, скажи сама. Скажи мне, Вера!

Еще один быстрый взгляд в сторону Оливера, потом напряженно:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Росс отключился.

Вера кинула телефон в сумку. Оливер посмотрел на нее:

– Извините. Надеюсь, из-за меня у вас не будет неприятностей?

– Нет. – Вера пожала плечами. – Просто… мой муж такой собственник!

– Его трудно винить. Наверное, я бы тоже стал жутким собственником, будь вы моей женой.

Она поспешно отвела взгляд; лицо залилось краской, но она улыбалась.

– Вам правда нехорошо?

– Мне… прекрасно!

Он засмеялся:

– Знаете, однажды я услышал замечательное определение зануды. Зануда – человек, который лишает вас одиночества, не обеспечивая обществом. По-моему, так можно описать множество браков.

– Росс не зануда и никогда им не был, – горячо возразила Вера и сама себе удивилась: почему она так рьяно защищает мужа?

– Не обижайтесь… я вовсе не имел в виду…

– Ничего, все в порядке. Я хотела сказать… – Вера не знала, почему вдруг кинулась на защиту Росса. Она вовсе не хотела говорить ничего подобного. Как будто тень Росса окутывала ее всю… Темный страх, от которого она никогда не сможет освободиться – не важно, насколько она от него далека.

Во многом она боялась за Алека. Что-то екало у нее в груди всякий раз, когда она позволяла себе роскошь помечтать о возможности развода. Алек. Страшно представить, как их развод отразится на мальчике! Росс будет использовать сына как заложника и постарается не выпустить его из своих когтей. Это гораздо, гораздо страшнее, чем мысли о том, что Росс может сделать с ней самой!

Оливер откусил кусок хлеба. Она опустила голову и посмотрела на свой сандвич, но аппетит пропал.

– Я хочу сказать, – продолжала она, – Росс не зануда, но это не значит… – Голос ее замолк.

– Не значит?.. – эхом отозвался он.

Вера улыбнулась:

– Расскажите о себе. Расскажите о вашей жизни после развода.

– Что ж. – Он смущенно-лукаво улыбнулся. – Я храню целибат.

– Серьезно?

– Восемь лет. Так что, если ваш муж взревнует, скажите ему. Я говорю правду.

– Почему? – спросила Вера. – У вас есть особая причина или вы просто не встретили никого?

– Знаете, что такое цинь-ци?

Вера покачала головой.

– Так китайцы называют сексуальную энергию. Они верят: если управлять этой энергией, сохраняя целибат, она превращается в высшую энергию, которую можно применять на духовном уровне для целительства. Я хотел попробовать, – продолжал Оливер, откусывая еще один кусок. – Я хотел попробовать сконцентрироваться и достичь высших уровней сознания. Я много учился и подсчитал: это именно то, что нужно. И я принял решение. Кроме того, я еще не встречал женщины, которая заставила бы меня захотеть пересмотреть свое решение. – Он снова повернулся к Вере; его лучистые серые глаза смотрели на нее в упор. – До тех пор, пока не встретил вас.

23

Девушка была страшно изуродована. Оборвался ремень безопасности в древней паршивой русской машинке ее матери, и она на скорости шестьдесят километров в час вылетела из машины головой вперед, пробив последнее на планете Земля ветровое стекло, изготовленное из обычного, бьющегося материала. Она бы пострадала меньше, подумал Росс, если бы угодила под лопасти косилки.

Ли Филиппс была совсем молодая девушка. Ослепла на один глаз; у нее срезало почти весь нос, губы и подбородок. Лицо, покрытое багровыми шрамами, выглядело так, словно его собрали из осколков наспех, кое-как. Ли Филиппс сидела в кресле перед его столом и, перед тем как ответить на очередной его вопрос, неизменно оглядывалась на мать, которая устроилась подальше, на диване.

Даже Росса, привыкшего за долгую практику к ужасным зрелищам, при виде этой девушки проняло. Он изо всех сил старался демонстрировать уверенность и профессиональное хладнокровие – и больше ничего.

Сам его кабинет располагал к спокойствию и уверенности. Он был обставлен в том же мужском стиле, что и кабинет у него дома. Обстановка богатая: темное дерево, кожаная мебель, картины с изображением морских сражений, книжные полки, уставленные медицинскими трактатами в кожаных переплетах; на белом дорическом постаменте – белый же мраморный бюст Гиппократа.

– Ли, когда вы родились? – спросил он.

Девушка привычно оглянулась на мать, сжимавшую в руках большой коричневый конверт. Мать ответила за дочь робким, нервным голосом:

– В 1983 году.

Росс вписал дату рождения в историю болезни ручкой «Монблан».

– Почему вы решили обратиться именно ко мне?

Ли опять предоставила отвечать матери.

– Наш лечащий врач дал нам целый список с фамилиями пластических хирургов. Муж отыскал сведения о вас в Интернете; по его мнению, вы лучше всего подходите для того, что нужно Ли. – Она ломала руки; на лице застыла жалкая улыбка, отчаянная мольба о помощи.

Росс бросил взгляд на лежащий на столе карманный компьютер. Десять минут четвертого. Исподтишка нажал на кнопку «Органайзер». Ли и ее мать – последние пациенты, которые сегодня записаны на прием; в четыре он должен возвращаться в операционную. Трудно сосредоточиться, когда все его мысли об одном – о Вере. Где она, черт ее побери, шлялась сегодня?

В Лондоне.

Нет, ни в каком ты не Лондоне. Врешь, стерва! Где же ты на самом деле, Вера? Лучше тебе самой признаться, потому что я так или иначе все выясню!

Чтобы сосредоточиться, он перечитал историю болезни.

– Ясно, в Интернете. – Записав ответ, он поднял голову. За долгие годы работы пластическим хирургом он овладел искусством смотреть на любого пациента, вне зависимости от того, насколько тот был изуродован или искалечен, не выдавая своих эмоций. Скрестив руки на груди, он подался вперед: – Итак, Ли, скажите, чего конкретно вы от меня ждете?

Мать кивнула девушке, чтобы та говорила.

– Я хочу выглядеть как раньше.

– Ли была моделью, – пояснила мать, – работала в модельном агентстве высшего класса. В июньском номере журнала «Семнадцать» с ней целый разворот. Все говорят, у нее был… я хотела сказать, есть талант для того, чтобы взобраться на самый верх.

Глаза всех троих на мгновение встретились – словно вспышка молнии.

Мать встала и протянула Россу конверт, который до того крепко сжимала в руках.

– Вот… ее снимки.

Росс вскрыл конверт и вынул оттуда несколько профессионально снятых фотографий потрясающе красивой молодой брюнетки. Несмотря на весь его опыт, даже ему трудно было поверить, что на фотографиях и за его столом – одна и та же девушка; как же ей, бедняжке, не повезло! Видимо, ее кое-как, наспех, зашивали какие-нибудь горе-костоправы в отделении скорой помощи. Того, кто занимался ею сразу после катастрофы, нельзя назвать врачом. Жестянщик, настоящий жестянщик!

Положив фотографии на стол, он посмотрел сначала на мать, а потом на дочь. Как можно мягче он сказал:

– Ли, мне кажется, я смогу вам помочь, но потребуется много времени и несколько операций. Не могу стопроцентно гарантировать результат, и очень важно, чтобы вы обе это понимали.

– Доктор, как она будет выглядеть после операции? – взволнованно спросила мать.

Росс ничего не ответил, но подумал: не слишком. Возможно, он слегка подправит личико девушки, но на ее карьере модели можно ставить крест.

Потом он объяснился с пациенткой и ее матерью, а в голове крутилось: «Вера, дрянь такая, ты и не сознаешь, как тебе повезло! Я сделал тебя красавицей. Я мог бы с таким же успехом превратить тебя в такое вот страшилище».

Когда мать и дочь выходили из кабинета, девушка рыдала. Подросткам ее возраста трудно смириться с тем, что в ближайшие два года придется перенести десять операций. Но важно, чтобы и она, и ее мать знали, как обстоят дела: нужно много мужества, чтобы пройти испытание, которое в скором будущем предстояло Ли. И меньше всего Росс хотел, чтобы пациентка и ее родственники оказались разочарованными и недовольными конечным результатом.

Росс закрыл дверь и попросил секретаршу несколько минут ни с кем его не соединять. Он развернулся к компьютеру, ввел команду, затем пароль. Через несколько секунд он соединился с домашним компьютером, стоящим в его кабинете в Суссексе. Вскоре перед ним на мониторе возник список всех звонков, сделанных и полученных Верой за последние семь дней. Один щелчок мыши – и он может прослушать любой из них.

Ладно, сука этакая, сейчас посмотрим, с кем ты болтала в последнее время!

24

– Мне пора. – Веру терзали угрызения совести: несколько часов, что она провела с Оливером Кэботом, она даже не вспомнила об Алеке. Как будто она мигом сбросила четырнадцать лет и снова стала подростком – вернулась в то время, когда впереди у нее была вся жизнь.

Когда она допивала капучино, оттаивая после холода, открылась входная дверь. Она настороженно оглянулась, возвращаясь в реальный мир. Парень и девушка лет двадцати. Незнакомые. Она расслабилась.

В кафе слышался бодрый гул голосов; сразу вспомнились студенческие годы. Пластиковые столы, клубы сигаретного дыма, запах густой мясной подливы, посетители сдвинули столики и болтают. Всякий раз, как открывается дверь, хлопают газеты в деревянных газетницах.

Пять минут четвертого. На то, чтобы добраться до вокзала Виктория, нужно минут сорок, а то и больше; полчаса на «Гатуик экспресс» и еще двадцать пять минут езды от станции до дома. По ее прикидкам, дома она окажется не раньше половины шестого. Как раз вовремя, чтобы поужинать с Алеком.

У Оливера, сидевшего напротив, волосы еще больше растрепались от ветра.

– Вы давно проходили полное медицинское обследование? – спросил он.

Вера вспомнила, как он рассматривал ее ладонь в кафе магазина «Дженерал трейдинг компани».

– Вообще-то недавно.

– Рад слышать. Все нормально?

Она ответила не сразу.

– Пока не знаю… сдала несколько анализов.

– Надеюсь, вы простите мое…

– Да. – В тепле, в облаках сигаретного дыма вернулась тошнота, но она не хотела ему признаваться в том, что ей нехорошо. – Я рада, что прошла обследование. Я… давно уже не проверялась.

– И как? Все в порядке?

Вере не хотелось рассказывать ему о своей депрессии, не хотелось показывать свои изъяны.

– По-моему, есть такое выражение – «в добром здравии». – В его глазах она ясно разглядела сомнение – а может, ей так только показалось?

– Хорошо. Я рад. – После долгой паузы он сказал: – Знаете, Вера, я правда очень рад, что вас увидел.

– Спасибо. Мне тоже было очень приятно.

– Мы увидимся снова?

Веру так влекло к нему, что стало страшно; вместе с тем влечение подхлестывало ее. С Оливером так хорошо! Она понимала, что должна ответить отказом, но, к собственному изумлению, вдруг услышала, как говорит:

– Да… я с удовольствием.

– Сумеете выбраться завтра?

– Сейчас школьные каникулы, и я на целый день везу развлекаться сынишку и двоих его друзей.

– А на той неделе?

– Пожалуй, лучше договориться по телефону, – нехотя ответила Вера. – Надо посмотреть ежедневник… Я состою в разных общественных комитетах… а в среду у Росса день рождения.

Ею овладели дурные предчувствия. Если Росс узнает об их свиданиях, он вышвырнет ее, запретит видеться с Алеком…

Оливер, широко улыбаясь, воздел кверху руки:

– Ладно, когда вам будет угодно. Выкроите немного времени, когда получится, и, если захотите меня увидеть, звоните. Я на месте. Никуда не денусь. – Он покрутил ложкой в чашке, собрал со стенок остатки кофейной пенки. – Просто знайте: мне очень хочется снова вас увидеть. Ладно?

Когда она вышла, ветер швырнул пряди волос ей в лицо, а потом, вдруг, словно проник внутрь и закружился в животе. Стало так холодно, что она едва не закричала. Тошнота подкатывала к горлу. Казалось, вся улица сорвалась с места, как будто кто-то обрезал невидимые канаты. Качнулся, приближаясь к лицу, тротуар.

Она смутно чувствовала руку Оливера, схватившую ее, – сильную, уверенную руку. Его лицо превратилось в искаженное, размытое пятно. Она услышала его бесплотный голос:

– Вера? Господи, Вера!

Он помог ей встать на ноги; она стояла пошатываясь, опираясь на него – он поддерживал ее за талию. Она глубоко дышала, чувствуя, как ветер холодит пылающее лицо, и смотрела на него – разглядывала глубокие складки, словно углем нарисованные под глазами.

– Хотите вернуться? – спросил он.

– Нет, мне уже лучше, только… холодно…

– Давайте вернемся в кафе, посидим там еще несколько минут.

– Нет-нет, мне правда лучше. Мне пора домой. Вы не вызовете мне такси? Со мной все будет в порядке, честно.

– В такси я вас не отпущу. Я сам вас довезу.

– Спасибо, не надо. Мне правда лучше.

Ей стало чуточку легче – но вдруг за глазными яблоками взорвалось ослепляющей болью, как будто ее ткнули кинжалом в голову. Ее настиг новый приступ тошноты, и она крепко схватила его за руку. По горлу поднималась желчь. Вокруг все снова стало размытым. Ноги у нее подкосились.

Сиденье в салоне темно-синего джипа Оливера было мягким, как кресло; Вере казалось, будто она в лодке – покачивается на волнах. Она слушала уверенное рычание дизельного двигателя, жужжание вентилятора, ощущала теплую волну воздуха. Из магнитолы доносится негромкая музыка – Моцарт. Звук прикручен, но не выключен. Вера сосредоточилась на главном.

Не вырвать! Не вырвать! Не вырвать!

Оливер переключил передачу, сбоку замелькали огни.

– Вера, что сказал вам врач?

Звонок. Ее мобильник. В сумке. Что сказал врач? Ничего. Телефон еще звонил. Она нащупала «молнию», рванула ее, порылась в сумке, достала телефон, посмотрела на дисплей.

Опять Росс.

Выключила телефон, бросила его в сумку. Речь давалась ей с трудом.

– Я… очевидно, что-то подцепила… в Таиланде… Там много всяких бактерий… В общем, все нормально.

– Нормально?! Черта с два!

Он нажал на тормоз, остановившись на красный сигнал светофора в коридорчике между двумя громадными внедорожниками. Вера слышала рев их двигателей, чувствовала, как они вибрируют, сотрясая весь ее мир. Оливер такой сильный, с ним так хорошо. Вдруг ее затопил глубокий, ужасный страх, темнота, как лужа чернил, пропитавшая промокашку. Что с ней? Кроме всего прочего, она боялась гнева Росса. А темно-синий джип, ставший ее временным убежищем, скоро доставит ее на вокзал Виктория, к поезду, который отвезет ее домой.

К поезду в ад.

25

Бензин выплескивался из горлышка канистры неравномерно. Заволновавшись, Росс принялся раскачивать, наклонять канистру в разные стороны, чтобы вылить все до конца. Лейся же, ну, пожалуйста! Вонь становилась все сильнее; пары бензина жгли глаза. Он плеснул на диван – давай же, давай! – на ковер, на обеденный стол. Потом, оставив за собой коричневую дорожку, пятясь, вышел в коридор и продолжал лить бензин до самой кухонной двери.

Теперь в спальне возился и сопел мужчина. Росс слышал скрип пружин; мужчина стонал все громче и громче.

Не переставая лить бензин, он вернулся к двери в спальню. Прикинул, как надо расположить канистру, чтобы бензин тонкой струйкой полился через дверную щель. Поставил канистру на бок.

Канистра гулко ударилась об пол; струйка коричневой жидкости полилась под дверь – прямо в спальню. Но удар заглушал шум, производимый мужчиной.

– Да! – кричал он. – Да, да, да!

Росс через кухню отступил к двери. Выждал как можно дольше и попытался достать из кармана спички.

Последнее действие он не отрепетировал. Резиновые перчатки прилипли к подкладке брюк.

Только не это!

Распсиховавшись не на шутку – вокруг ужасно воняло бензином, – он сорвал с руки перчатку, пошарил в кармане и выудил оттуда коробок. Когда он открыл его, несколько спичек упали на пол. Он опустился на колени, чтобы собрать их, – высыпались все остальные.

Вдруг до его ушей донесся удивленный вскрик:

– Эй! Господи, какого черта…

Дверь со стуком распахнулась. Шаги…

Нет времени смотреть, нет времени ничего предпринимать – только чиркнуть спичкой, поджечь…

Пш-ш-ш-ш-ш-ш!

Скорость, с какой пламя распространилось по полу, застигла его врасплох. Он поднял голову как раз вовремя – на один короткий миг он увидел в коридоре фигуру голого мужчины. В следующее мгновение, взревев от боли и страха, мужчина превратился в пылающий желто-зеленый огненный шар.

Крики стали еще ужаснее – они превратились в жуткое, отчаянное завывание, исполненное мучительной боли. Внезапно послышался истерический женский визг.

Росс позволил себе одну секунду насладиться – как если бы слушал музыку. Потом он подхватил резиновую перчатку, плотно закрыл за собой дверь, повернул ключ, вынул его из замка и, сжимая в зубах, снова натянул перчатку. Вниз он спустился по пожарной лестнице.

Он перелез через забор за домом, спрыгнул на бетонный фундамент стройплощадки и, согнувшись, пополз вниз по пандусу, туда, где потом соорудят подземную автостоянку. Оранжевого света от уличных фонарей вполне хватало; он видел все.

Велосипед стоял на месте, заботливо спрятанный за бетономешалкой – там, где он его и оставил. Он вскочил в седло, на некоторое время выключил фары и начал бешено накручивать педали. Быстро поднялся по пандусу – и прочь отсюда, на оживленную главную улицу.

Когда он решил, что отъехал на безопасное расстояние, он остановился и включил передние фары и задние фонари. Затем поехал дальше в умеренном темпе – обычная фигура велосипедиста, часть ночного пейзажа, которая ни для кого не представляет интереса.

Прошло целых пять минут, прежде чем он услышал завывание первой сирены пожарной машины.

26

– Мистер Рансом, я отказываюсь верить в то, что вы не понимаете очевидных вещей, – заявила леди Джеральдина Рейнс-Райли. – Остальным все ясно с первого взгляда.

Она говорила очень четко и медленно, словно по слогам; ее произношение было до боли безупречным. Интонация выдавала презрение, как если бы она распекала нерадивого лакея, который едва владеет английским языком, и как будто разговор с ним крайне утомителен для нее.

За такую фигуру, как у нее, многие женщины, особенно ровесницы леди Джеральдины, были бы готовы убить: высокая, гибкая; великолепный бюст, над которым отлично потрудился предшественник Росса, другой пластический хирург; такие же потрясающие ноги, за которые ей следовало поблагодарить своих родителей, и длинные белокурые пряди, красотой которых, как безошибочно свидетельствовали ее брови цвета воронова крыла, она была обязана искусству своего парикмахера.

Ее внутренние биологические часы только что протикали пятьдесят два года, хотя репортеры светской хроники давали ей сорок семь. Внешне она выглядела куда моложе: прежний пластический хирург отрезал, отсосал и удалил ей лет двенадцать. Не многие тридцатипятилетние женщины способны соперничать с леди Джеральдиной. Какая жалость, что нельзя с помощью операции изменить также и ее характер!

Небрежно развалившись в кресле, она продолжала выговаривать Россу. Она была одета так, как одеваются только богатые. Есть что-то в по-настоящему дорогой одежде, что отделяет ее и ее обладателей от простых смертных. А леди Джеральдину Рейнс-Райли отделяла от простых смертных целая планета. Россу хотелось, чтобы Вера переняла такую манеру держаться, но… Сколько бы денег он на нее ни тратил, общая формула, так сказать, ускользала от него.

– Я обратилась к вам, мистер Рансом, потому что все, с кем я советовалась, считают вас лучшим хирургом в нашей стране, – продолжала его посетительница.

Хотя Росс ничего не ответил, он отлично знал, почему леди Джеральдина Рейнс-Райли на самом деле так часто меняет хирургов: его коллега, Николас Паркхаус, настоящий мастер своего дела, счел дамочку настолько невыносимой, что попросту отказался делать ей очередную операцию. Обычно Росс умел справляться с трудными пациентами, но он уже горько сожалел о том, что взвалил на себя новую обузу.

Его соблазнило само имя Рейнс-Райли. Дамочка сделала стремительную карьеру: от обычной шлюшки, о которой писали на третьих страницах желтых газет, до персоны из списка сливок общества. Она взлетела на самый верх благодаря трем следующим друг за другом бракам; каждый ее новый муж был богаче и знатнее предыдущего. Ее теперешний супруг, умный и симпатичный баронет, фигурировал в списке ста самых богатых людей по версии «Санди таймс». Репортажи об этой парочке не сходили с полос светской хроники: то они играют в поло с принцем Уэльским, то посетили Уимблдон вместе с Томом Крузом и Николь Кидман, то отбыли на оперный фестиваль Глайндборн с королем и королевой Норвегии. Леди Джеральдина пожелала сделать подтяжку лица, чтобы лучше выглядеть перед съемками для журнала «Хэлло!», запланированными в их громадном особняке, однако осталась недовольна результатом. Росс с досадой осознал: подобный исход был неизбежен. Она – не из тех женщин, которым когда-либо и чем-либо можно угодить.

Возможно, есть доля правды в тех слухах, которые Вера когда-то показывала ему в колонке светской хроники в «Дейли мейл»: поговаривали, будто, несмотря на все свое богатство, леди Джеральдина пару-тройку раз отказывалась платить по счетам.

– У меня асимметричное лицо – надеюсь, вы в состоянии это заметить.

– Леди Рейнс-Райли, если вы взглянете на «Мону Лизу», то увидите, что у нее лицо тоже асимметричное.

Когда она артикулировала, лошади с пышными султанами, галопирующие на складках ее шелкового шарфа, медленно поднимались и опускались.

– Если хотите знать мое мнение, ваша «Мона Лиза» – просто старая кошелка. Сравнение с нею нисколько мне не льстит. Кроме того, вы определенно испортили мне нос. Теперь он совершенно прямой, а я, помнится, недвусмысленно высказала вам свои пожелания. Я хотела, чтобы мой нос стал короче. Понимаете – ко-ро-че! Разумеется, и речи не может быть о том, чтобы я оплачивала ваши огрехи, и потому я требую, чтобы вы точно сказали, как вы намерены исправлять брак.

Россу понадобилась вся сила воли, чтобы сдержаться и не нагрубить ей. Дамочка сама не знает, чего хочет. Он отлично потрудился над ней; никакого сравнения с тем, что было. Но в то же время он понимал: если он промолчит или нахамит пациентке, она способна испортить ему много крови.

Решив положиться на свое обаяние, он спросил:

– А как ваш супруг относится к переменам в вашей внешности?

– Мистер Рансом, вряд ли мнение моего мужа имеет отношение к делу. Самое главное – мои ощущения.

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Росс.

– Итак, что вы намерены предпринять?

Подняв кверху руки, он воскликнул:

– Вы готовы к еще одной операции?

– Я не трусиха, знаете ли. Неужели я похожа на трусиху? С моим-то асимметричным, как вы выразились, лицом!

– Разумеется, нет.

– Надеюсь, вы сознаете, что повторная операция крайне неприятна и неудобна для меня?

– Да, леди Рейнс-Райли; кроме того, считаю своим долгом напомнить вам, что риск существует при любой операции.

– Я только что говорила, что я не трусиха, – язвительно парировала его клиентка, – но у меня каждый день расписан буквально по минутам. Кроме того, вы должны компенсировать мне все дополнительные убытки, которые я понесу в связи со второй операцией.

– Вы можете хотя бы приблизительно указать размер ваших предполагаемых убытков? – хладнокровно спросил Росс.

– Мои поверенные представят вам список, – ответила его пациентка с улыбкой, способной разъесть нержавеющую сталь.

27

Навес автозаправочной станции развевался, словно аэродинамическая труба. Склонив голову, чтобы защититься от безжалостных струй дождя, Вера стояла у своего «ренджровера». Как медленно сегодня наливается бензин в бак! Она следила за мелькающими на табло цифрами. Дождь атаковал со всех сторон, стуча по водонепроницаемому дождевику. Джинсы прилипли к ногам; волосы отсырели.

Алек, надежно пристегнутый ремнем безопасности на заднем сиденье, помахал ей и состроил смешную рожицу. Она тоже в ответ скорчила гримасу. Он наклонился к стеклу, расплющив о него нос, и свесил язык, словно ненормальный. Она рассмеялась. «Ты такой славный малыш, – подумала она. – Ты смешной, умный, добрый. Ты ни в чем не виноват. Я хочу забрать тебя от Росса до того, как он сделает тебя надменным, грубым и жестоким – таким, как он сам».

В последние двадцать четыре часа после того, как она едва не умерла в присутствии Оливера Кэбота, ей стало чуть лучше – и физически, и душевно. Вчера ночью к ней вернулся аппетит; утром и в обед она настолько проголодалась, что съела огромный гамбургер и размокшие чипсы, когда была с Алеком и его друзьями в парке развлечений. Они только что развезли детей по домам. Впервые после возвращения из Таиланда ей по-настоящему хотелось есть. Вот и сейчас она ощутила приступ голода – ей захотелось чего-нибудь сладенького.

Может быть, доктор Риттерман все-таки прав и инфекция пройдет сама по себе?

Послышался щелчок. Бензин полился быстрее; прошло несколько секунд, и струя перехлестнула через край и полилась по борту машины. Вера повесила пистолет на место, завинтила крышку бензобака и поспешила укрыться от дождя в теплом, уютном магазинчике при автозаправочной станции.

В кассу стояла очередь. Перед тем как стать в конец, она подошла к полкам и позволила себе роскошь на несколько секунд задуматься. Журналы были одной из ее слабостей; особенно она любила страницы, посвященные кулинарии и дизайну интерьера. Наконец она выбрала последние выпуски «Хорошей хозяйки», «Загородных домов» и «Хэлло!». Прихватила коробку «Молтезерз» для себя, круглые «Смартиз» для Алека и встала в очередь. За ней тут же пристроился помятого вида мужчина в костюме.

Сегодня за кассой сидел парень, которого она любила меньше других: тощий и заносчивый юнец лет двадцати, не больше, с сальными светлыми волосами, зачесанными гребнем, с серьгой в ухе, модной трехдневной щетиной на подбородке и хитрой ухмылкой.

Он долго возился с покупателями, стоявшими впереди нее, и Вера задумалась. Когда очередь дошла до нее, ее мысли были очень далеко.

– Какая колонка?

Она непонимающе уставилась на парня, совершенно позабыв, где она находится.

– Какая колонка? – повторил он громче, чем надо.

Она очнулась. Ты прекрасно знаешь, сопляк, у какой колонки я заправляюсь, какой марки у меня бензин и сколько литров я беру. Хам малолетний! Ты знаешь мою машину! Я уже бог знает сколько времени дважды в неделю заправляюсь на одной и той же станции. Все, что тебе нужно сделать, – выглянуть в окно. Она понимала: парень играет свою маленькую игру, используя свою крошечную возможность применить власть.

Вера выглянула в окно, решив потянуть время. Пусть подождет! За хамство надо платить той же монетой (как ни грустно, но месть сладка).

– Номер четыре.

Вера выложила на прилавок журналы и конфеты; прочитала рекламный плакат общенациональной лотереи. Как давно она не покупала билетов! Росс не одобрял подобных трат.

– Шестьдесят восемь семнадцать.

Она протянула парню карточку «Мастер-кард» и снова стала изучать плакат. Ее так и подмывало купить лотерейный билет. Время от времени она выигрывала по десять фунтов, и ей часто везло в более мелких розыгрышах. Но ей не хотелось покупать билеты здесь, у противного юнца: наверняка окажутся несчастливыми.

А у парня явно возникли какие-то затруднения. Он уже второй раз прокатывал ее карточку через машинку. Потом, посмотрев на дисплей, внезапно сунул карточку ей в руку:

– Недействительна!

Вера изумленно посмотрела в хитрые глазки:

– Недействительна? Что вы имеете в виду?

– Ваша карта недействительна.

Со злостью схватив карточку, Вера сказала:

– Не глупите! – Сознавая, что за ней стоит много народу, она проверила срок действия карты. Еще пять месяцев! Протянув карту парню, она надменно заявила: – Карта действительна. Видимо, у вас проблемы с компьютером.

Не говоря ни слова, парень взял карту, снял трубку и набрал номер. Кто-то дернул ее за полу плаща. Обернувшись, Вера увидела Алека, который сжимал в руках комикс «Бино».

– Мамочка, можно мне его купить?

– Милый, я же велела тебе оставаться в машине.

Алек скорчил забавную гримаску:

– Знаю, но можно мне его купить? Этого выпуска у меня нет. Ну, пожалуйста!

– Недействительна, – заявил кассир достаточно громко, чтобы стало слышно всем. – Наверное, превысили лимит кредита.

Возможно ли такое? Вера задумалась. Невозможно. У ее карточки лимит в десять тысяч, а за последний месяц она потратила не больше нескольких сотен.

– Не может быть, – рассердилась Вера. Порывшись в сумочке, она вытащила платиновую карту «Америкэн экспресс», которой пользовалась редко, и протянула ее кассиру. Ее чувство собственного достоинства немного восстановилось.

Тот довольно грубо схватил карту и прокатил через машинку. Потом еще раз; всем своим видом парень демонстрировал: он-то знает, каков будет результат, но соглашается с упрямой дамочкой только из вежливости.

– Она тоже недействительна, – заявил он.

Вера вспыхнула:

– С вашим аппаратом что-то не так.

Позади нее раздался раздраженный мужской голос:

– Послушайте, я тороплюсь!

Кассир нажал пару кнопок на кассовом аппарате и взял кредитку у стоявшего сзади мужчины. Через секунду аппарат выдал слип-копию чека. Ликующе улыбнувшись, парень вернул мужчине его карточку и протянул чек на подпись. Потом объявил:

– Аппарат в порядке.

Веру охватило беспокойство. Что происходит? Должно быть, где-то произошел компьютерный сбой. Когда она приедет домой, надо будет как следует задать жару компаниям по выпуску кредитных карт. Пусть ей пришлют письменные извинения! Да, кстати, и напыщенному юнцу пусть напишут тоже. Интересно, хватит ли у нее наличных, чтобы расплатиться?

– Сколько, вы сказали, я вам должна?

Его ухмылка стала почти невыносимой.

– Шестьдесят восемь семнадцать. Плюс «Бино», всего вместе…

– Мамочка, не забудь мой комикс, мы должны и за него заплатить! – подал голос Алек.

– Сейчас посмотрим, хватит ли у меня денег, милый. – Она порылась в сумочке, вытащила все банкноты и пересчитала. Ровно шестьдесят фунтов. Она высыпала на прилавок все монеты.

Еще один раздраженный голос сзади произнес:

– Извините, не могли бы вы сначала обслужить нас, а потом заниматься той женщиной?

Вера готова была сквозь землю провалиться от унижения. Алек протянул ручонку:

– Мамочка, у меня есть шестьдесят пенсов, можешь взять.

Она улыбнулась:

– Спасибо, милый. Они мне пригодятся. – Она повернулась к кассиру: – У меня есть еще деньги в машине, только надо за ними сходить.

К своему облегчению, она собрала целых семь фунтов монетами в маленькой сумочке, где хранила мелочь для парковочных автоматов. Она вернулась в магазинчик, расплатилась за бензин и покупки и, подхватив Алека, пошла к машине. Как только она пристегнула сынишку ремнем безопасности, он тут же углубился в комикс.

Вера включила зажигание, вырулила с заправки, потом остановилась и набрала номер, напечатанный на обратной стороне ее золотой карты. Ей ответила сотрудница отдела по работе с клиентами.

– Мою карту не приняли в кассе магазина автозаправочной станции, – сказала Вера.

Сотрудница спросила номер счета, затем задала ряд обычных проверочных вопросов: адрес Веры, дата рождения, девичья фамилия матери. Потом она попросила Веру подождать.

Примерно через полминуты сотрудница заявила:

– Извините, но карта заблокирована основным держателем.

– Основным держателем? – изумленно переспросила Вера.

– Совершенно верно.

Вера поблагодарила и повесила трубку. Потом по очереди набрала номера, напечатанные на обратной стороне двух других карточек.

Росс заблокировал и их тоже.

Вера пришла в ярость. Она позвонила в приемную Росса на Харли-стрит. Трубку сняла его секретарша, как всегда надменная и отстраненная. Люсинда Смарт раздражала Веру несказанно. Сухая, похожая на лошадь, разведенка под пятьдесят, чья сестра служила личным секретарем у принцессы Маргарет. С Верой Люсинда всегда держалась надменно и равнодушно.

– Люсинда, будьте добры, соедините меня с Россом, – попросила Вера. – По срочному делу.

– Мистера Рансома сейчас нельзя беспокоить, миссис Рансом. У него пациентка.

– Мне необходимо переговорить с ним сразу же, как только он освободится.

– Я передам ему вашу просьбу, миссис Рансом.

– И вот еще что. Прошу вас, передайте ему: если он не перезвонит, ужина сегодня не будет.

Он не перезвонил.

28

Когда-то – уже очень давно – шуршание шин по гравию музыкой отдавалось в ушах Веры. Росс сейчас будет дома! Когда-то она бросалась к нему, как только он показывался на пороге; она обнимала и целовала его. А однажды летним вечером, вскоре после того, как они сюда переехали, и незадолго до зачатия Алека, они лежали на полу в холле и занимались любовью – даже не закрыв дверь.

Она слышала, как залаял Распутин; он ринулся к двери, чтобы встретить хозяина. Алек в пижаме поспешил следом:

– Папа приехал! Папа дома!

Чуть раздвинув занавески, Вера увидела его «астон-мартин»; в темноте посверкивали габаритные огни. Она отступила назад. Она до сих пор была в джинсах и свитере грубой вязки, но ей было все равно. Сегодня придется ему потерпеть.

Вера нарочно не потушила свет в спальне, зная, что это раздражает его. На лестничной площадке на боку валялась игрушечная полицейская машинка; чуть дальше валялись детали «Лего» – Алек пытался построить гараж, да так и не достроил. Вера и не подумала ничего подбирать. Внизу слышался взволнованный собачий лай. Но вот скрипнула отпираемая дверь, и она услышала голос Росса, который поздоровался вначале с собакой, затем с сыном.

– Папа, показать, что я нарисовал в школе?

Снова голос Росса, перекрывающий остальной шум:

– Распутин! Тихо, малыш! Тихо!

– Показать, папочка? Показать?

И, впервые за все годы замужества, Вера решила, что не спустится вниз. Пройдя по коридору второго этажа, она зашла в одну из спален для гостей.

Включила свет, закрыла за собой дверь и села в глубокое кресло. Комната выходила окнами не на фасад, а на противоположную часть дома: на лужайки, уступами спускающиеся вниз, к бассейну, на теннисный корт, сад и загоны, но в такой дождливый вечер, как сегодня, из окна не видно ничего. Слышен лишь стук дождя по стеклу, а свинцово-серое небо тает во мраке.

Вера вздрогнула. Комната была холодная, нежилая. Обстановка тоже холодная – все подобрано со вкусом, но какое-то безличное. Щегольские шторы в цветочек в тон покрывалу; мебель красного дерева; на прикроватных столиках – стопки старых журналов «Кантри лайф» и «Вог». Пустоты на стенах заполняли картины, убранные из жилых комнат: заурядные охотничьи сцены, пара скучных набросков, изображающих насосную станцию в Бате, и такая же скучная акварель с видом холмов Суссекса, которую они купили под влиянием шампанского и музыки в Глайндборне.

Хорошо, что здесь тихо. В ней кипела ярость; необходимо остыть. Ей никогда не удавалось переспорить Росса; раньше, когда они ссорились, больше всех страдал Алек – он очень пугался и замыкался в себе…

Вера закрыла глаза и стала думать об Оливере Кэботе. Она изо всех сил старалась вспомнить его лицо, однако оно ускользало: в первый миг она отчетливо представляла лицо Оливера, и тут же от него оставалось лишь слабое воспоминание. Всякий раз, когда Вера думала о нем, ей становилось теплее. Самое сильное чувство, связанное с ним, – теплота. Теплота и грусть, глубокая, нежная грусть, когда он говорил о сыне.

Острая тоска вдруг овладела ею; страстно захотелось его увидеть. Вере казалось, будто она уже не способна на такое, что подобные чувства остались далеко в прошлом и что она никогда больше не испытает ничего похожего. Подобные чувства она испытывала в ранней юности к мальчику по имени Чарлз Стуртон. Он был похож на Алека Болдуина и обожал ее. Обаятельный, с безупречными манерами, отличный собеседник, восхитительный любовник; он обладал даром нравиться всем. И работа у него была отличная – он трудился в фирме «Сотби». Ему предлагали двухгодичную стажировку в Нью-Йорке, и он просил Веру поехать с ним. В тот момент, когда ей казалось, что все так замечательно, что лучше и быть не может, он вдруг бросил ее.

Один короткий телефонный звонок. Он встретил другую женщину.

После разрыва Вера много месяцев была безутешна. Именно тогда она упала с велосипеда и познакомилась с Россом. Он наложил ей на лоб четыре шва; она еще боялась, что шрамы останутся на всю жизнь, – однако через несколько недель после того, как швы рассосались, на лбу не осталось и следа. К тому времени они с Россом уже встречались.

Он казался ей таким сильным, таким внимательным. Ничто не указывало на то, в какого психопатического тирана он превратится впоследствии… А может, она просто была слепа и до безумия влюблена в высокого, обаятельного, невероятно красивого и честолюбивого молодого врача?

– Какого черта ты здесь делаешь?

Вера повернула голову. Ее муж стоял на пороге с потемневшим от ярости лицом. Видя, что она не делает попыток встать, Росс широким шагом направился к ней.

– Я спрашиваю, какого черта ты здесь делаешь? – Он остановился прямо перед ней, дрожа от ярости.

Вера схватилась за ручки кресла. От злости она даже не испугалась его; ударь он ее сейчас, и она, скорее всего, ударила бы его в ответ.

– Я здесь живу, – холодно ответила она. – Здесь мой дом. Это одна из комнат моего дома, и я в ней сижу. В чем дело?

Росс изумленно воззрился на нее – так, будто не был уверен, как воспринимать ее слова.

– В этой комнате ты хотела бы с ним трахнуться?

– О чем ты, ради всего святого?

– Вера, где ты была вчера?

– Я же говорила тебе: в Лондоне.

– Ты трахаешься с ним в Лондоне?

– С кем трахаюсь? Я ходила по магазинам – покупала тебе подарки к дню рождения. Как я тебе и говорила.

– В Найтсбридже?

– Да. В «Хэрродсе», «Харви Николсе», а потом пошла в «Дженерал трейдинг компани».

Он смерил ее долгим недоверчивым взглядом:

– Вера, я хорошо знаю Найтсбридж. Я стажировался при больнице Святого Георгия; она стояла на углу Гайд-парка, там, где сейчас отель «Лейнсборо». Я прекрасно знаю тот район.

Он отвернулся, подошел к комоду, поднял плетеную корзиночку с ароматизированными лепестками и понюхал содержимое.

– Их нужно заменить. Они выдохлись. Ты не слишком-то хорошо ведешь хозяйство. Наверное, все время думаешь о своем воздыхателе? Не желаю, чтобы мой сын рос без матери, потому что она где-то развлекается с любовником. Понимаешь? Ты понимаешь меня?!

– Росс, у меня нет любовника.

Он поставил корзинку на место, вынул оттуда лепесток и смял его в пальцах.

– Вера, над Найтсбриджем вертолеты не летают. Запрещено. – Он взял еще один лепесток и смял его тоже.

– Вертолеты?

– Когда я звонил тебе на мобильник и мы разговаривали, я услышал шум вертолета. Ты была не в Найтсбридже, Вера. Где ты была?

– Так вот почему ты заблокировал мои кредитные карты! Ты услышал вертолет!

– Не воображай, что, раз у тебя мобильник, я не знаю, где ты. Я звонил в компанию «Водафон». У них вышки по всей стране, неужели ты не знала? Я связывался с тобой через станцию в Уинчмор-Хилл на севере Лондона. С кем ты там была, Вера? С доктором Оливером Кэботом? Так вот что, по-твоему, значит быть хорошей матерью?!

Она не отвела взгляда, хотя слова мужа ввергли ее в замешательство. Как, господи помилуй, он узнал?

Вдруг он набрал полную горсть лепестков и подошел к ней; лицо его побагровело от ярости. Нет, перед ней сейчас был не ее муж, Росс; то был какой-то демон. И демон сказал:

– Ты тоже выдохлась, потеряла свой аромат – шлюха!

Он так резко швырнул в нее лепестками, что ей ожгло лицо. Затем он почти выбежал из комнаты, с силой хлопнув дверью.

29

Вера сидела и слушала, как шаги Росса удаляются. Он спускался по лестнице.

Ублюдок!

Она стряхнула с груди и коленей листья и лепестки. Как же ей теперь оправдываться?

Сердце забилось чаще. Господи помилуй, Вера, сказала она себе, тебе тридцать два года, и ты ни перед кем не обязана отчитываться, никому не обязана докладывать, что ты делаешь и куда идешь, – даже мужу.

Но думать о таком легче, чем открыто противостоять ему. В Россе есть нечто зловещее, пугающее ее до смерти.

Неужели я боюсь мужа?!

Мужей боятся многие женщины. В журналах Вере часто попадались истории о женщинах, вышедших замуж за монстров; впрочем, иногда, для разнообразия, там рассказывалось о мужчинах, которые женились на настоящих ведьмах.

Она боялась, что однажды в постели Росс зайдет слишком далеко и убьет ее. Похоже, в последние годы ему все больше нравится причинять ей боль, когда он занимается с ней любовью; он возбуждается, когда ей больно. Он поразительно силен; когда он возится с Алеком – кружит его по комнате или борется с ним на полу, – Вере хочется подбежать и вмешаться. Она была совершенно уверена: Росс не соразмеряет сил.

Она встала, смахнув на пол остатки лепестков, и, подойдя к зеркалу, посмотрела на свое отражение. На левой щеке осталась тонкая царапинка от пореза.

Она промокнула ранку платком, извлекла запутавшийся в волосах листик и бросила его в корзину для бумаг. Пол вокруг кресла был усыпан листьями, лепестками и кусочками сушеной апельсиновой корки. Пусть и дальше валяются здесь. Это проблема Росса.

Как, черт побери, объяснить вертолет?

Нет, не нужно ничего объяснять. Он выяснил, где она была.

У них вышки по всей стране, неужели ты не знала? Я связывался с тобой через станцию в Уинчмор-Хилл на севере Лондона. С кем ты там была, Вера? С доктором Оливером Кэботом?

Потом она вспомнила. Росс в машине после ужина в Королевском медицинском обществе. Как он проговорил – спокойно, но так, что кровь стыла в жилах:

– Я тебя видел.

Росс не дурак. В телефонной компании ему сказали, что она находилась в Уинчмор-Хилл; а он выяснил или знал заранее, что в тех краях работает Оливер Кэбот. Может, он за ней следил? Вера давно поняла, что с Россом ничего исключать нельзя. Но раз он допытывался у нее, с кем она была, значит, просто угадал. Ей остается только одно: все отрицать. И придумать благовидный предлог, почему ей нужно было быть в том районе.

Или послать Росса ко всем чертям.

На последнем варианте она и остановилась. Гнев душил ее. Убирайся к черту, ублюдок! Она пронеслась по комнате и распахнула дверь. Думаешь, отколол удачный трюк, заблокировав мои кредитки и унизив меня? Что ж, возможно, где-то есть параллельное пространство, в котором живет другая Вера Рансом; она кротко смирится с твоей выходкой, попросит у тебя прощения. Но я не такая.

Ты живешь не на той планете, Росс.

Вдруг внизу громко заплакал Алек, как будто с ним произошел несчастный случай.

Вера опрометью кинулась вниз по лестнице. Внутри у нее все перевернулось, когда она увидела сынишку. Он лежал на плиточном полу, свернувшись клубочком, закрыв голову руками, и плакал от боли и страха.

Услышав ее торопливые шаги, мальчик поднял голову, не отпуская рук. Личико исказилось от боли. Вера упала на колени, обняла сынишку:

– Милый, что случилось?

Он ничего не ответил, продолжая так же ужасно рыдать.

– Милый! Пожалуйста, скажи… Ты упал с лестницы?

– Папа… уд-дарил меня…

Теперь и Вера заметила синяк под левым глазом, распухшую кожу, кровоподтек.

Худший из кошмаров! Росс бьет Алека. Росс часто рассказывал ей, как плохо обращался с ним отец, когда он был маленьким. И Вера знала – она прочла много литературы по воспитанию и психологии, – что люди, с которыми родители плохо обращались в детстве, часто обижают собственных детей.

С трудом справившись с душившей ее яростью, она внимательно осмотрела Алека, пощупала ему голову, чтобы убедиться, что ничего не сломано. Потом она взяла сынишку на руки и понесла на кухню. Усадила его на стул, открыла морозилку и достала оттуда пакет с замороженным горошком. Обернув пакет кухонным полотенцем, она приложила его к лицу мальчика.

Он отворачивался, дергаясь от холода, но Вера уговорила его потерпеть, и малыш постепенно успокоился.

– Милый, за что папа тебя ударил?

– Я…я…я… – От пережитого мальчик начал заикаться.

На экране телевизора перед полицейским стоял Барт Симпсон; тот его обыскивал.

– Пора спать. Мамочка тебя уложит.

– Не-не-не-е-е-е-е-т!

Вера поняла, что Алек на грани истерики.

Она отнесла сынишку наверх, хотя тот рыдал и брыкался. Нежно уговаривала, утешала, успокаивала. Налила ванну, раздела его и посадила в воду. Алек перестал плакать.

– Милый, пожалуйста, расскажи, что сделал папа.

Мальчик молча сидел в ванне, пока она намыливала его, обливала водой, вытирала полотенцем.

– Скажи мне, сынок.

Но в Алеке как будто что-то сломалось. Вера отнесла его в постель, уложила, подоткнула одеяло. Он лежал молча, отстраненный, насупленный. Вера даже испугалась: сейчас сын был так похож на Росса! Та же насупленность, та же молчаливость, когда он рассержен или ему больно.

Вера взяла любимую книжку Алека, «Чарли и шоколадная фабрика», но он отвернулся к стене и сунул в рот большой палец. Наконец, измученная, Вера отложила книгу, поцеловала сына, пожелала ему спокойной ночи и выключила свет.

Алек тут же расплакался.

Она снова включила свет.

– В чем дело, милый? Хочешь, чтобы я оставила свет?

Он молча смотрел на нее огромными испуганными глазами; левая сторона лица распухла и покраснела.

– Оставить свет? – повторила она. – Поговори со мной, милый. Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Вдруг он что-то быстро прошептал.

– Что? Не слышу. – Вера склонилась к сынишке.

– Пожалуйста, не пускай сюда папу! Не разрешай ему снова меня бить.

– Больше он тебя не ударит, – сказала Вера. – Обещаю.

Она выключила свет, закрыла дверь и немного постояла в коридоре. Убедившись, что мальчик заснул, она спустилась вниз и отправилась искать мужа.

Росс сидел в своем кабинете перед компьютером. Пиджак наброшен на спинку кресла, в пепельнице дымит сигара. По лицу текут слезы.

Вера закрыла за собой дверь и встала на пороге, скрестив руки на груди, пытаясь унять бушующий внутри вулкан.

– Ах ты, сволочь! – выговорила она. – Как ты посмел?

Ответа не последовало.

Уже не в силах сдерживаться, Вера закричала:

– Ты ударил моего ребенка, зверь! Ублюдок!

Опять – ни слова в ответ.

– Даю тебе десять секунд на то, чтобы ты ответил, за что ты его ударил. Или я вызываю полицию! – Помолчав, Вера добавила: – И еще… я хочу с тобой развестись.

Не отвечая, не отворачиваясь от монитора, Росс нажал клавишу. Через секунду до Веры донесся собственный голос – четкий и ясный:

«Здравствуйте, Оливер. Это Вера Рансом».

И потом такой же четкий и ясный голос Оливера Кэбота:

«Вера! Вот это сюрприз! Как я рад вас слышать! Как вы?»

Муж развернулся, и в этот момент Вера услышала свой ответ:

«Спасибо, хорошо. А как вы?»

«Отлично. А сейчас еще лучше – раз вы звоните!»

«Я… только хотела узнать… в силе ли еще ваше предложение показать мне клинику?»

«И пообедать. Я ставил условие, что угощу вас обедом».

Стараясь смотреть только на Росса, Вера услышала собственный радостный смех и ответ:

«Пообедать? С удовольствием».

30

Ее потрясла тишина. Те несколько секунд полной тишины, когда Росс выключил запись и облокотился о столешницу. Глаза распухли и покраснели от слез; на лице выражение крайнего отчаяния и обиды.

Прежняя Вера Рансом, та Вера, что существовала еще год назад, повела бы себя по-другому. Вероятнее всего, она кротко дала бы ему полный, подробный отчет о своих прегрешениях. Но сейчас она не испытывала никакого страха – наоборот. Она еще никогда не была так близка к тому, чтобы разорвать его на куски голыми руками.

– Ты прослушиваешь мои разговоры?

– Не без основания.

– Какого черта?! Кто дал тебе право думать, что ты имеешь право шпионить за мной? Так вот почему ты ударил ребенка! Трус! Ты избил сына, потому что это легче, чем бить меня?

Росс резко вскочил с места; стул на колесиках откатился в дальний угол комнаты.

– Ах ты, сука! Мне совсем нетрудно избить тебя!

– За что ты ударил Алека? Как ты посмел его бить?!

– Ты не справляешься со своими обязанностями, мать твою!

– Не смей ругаться!

– Позволяешь ему расшвыривать его гребаные игрушки по всему дому, а сама тем временем развлекаешься с любовниками! – Он начал угрожающе приближаться. – Кому-то нужно приучать ребенка к порядку, Вера, и, если у тебя нет времени, потому что ты слишком занята обслуживанием своих дружков, что ж, тем лучше. – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Тогда его воспитанием займусь я, и сделаю все по-своему, объясню ему все на том языке, который он понимает. Ты слишком распустила его. Мальчишке нужна дисциплина!

– Дисциплина?! Забыл, что ты рассказывал мне о своем папаше?

Уголком глаза Вера подметила, как Росс сжал кулаки. Она прикрыла лицо руками, уверенная: сейчас он ударит.

– И как он в постели, твой так называемый доктор Кэбот? А, Вера? У него большой член? Расскажи мне о нем. Длинный он? Двадцать сантиметров? Двадцать пять? Обрезанный или нет? И что тебе нравится с ним делать? – Лицо его исказилось в мучительной гримасе. – Куда он его тебе вставляет, Вера?

Возвысив голос, но оставаясь внешне спокойной, она ответила:

– Ради бога, Росс, он действительно врач. Я пошла к нему, потому что он врач. Если ты забыл, последние две недели я чувствую себя просто отвратительно. Сначала по твоему настоянию я побывала на приеме у твоего друга, Джулса Риттермана – он такой душка, верно? Я была у него неделю назад, и он, как всегда, заверял, что со мной нет ничего страшного. Но после он ни разу мне не перезвонил. Я пошла к доктору Кэботу, потому что дошла до ручки! До ручки, Росс!

– Интересно знать, отчего же ты дошла до ручки? Так хотелось трахнуться?

– Я пошла к нему потому, что он врач.

– Он не врач, а шарлатан. Знахарь.

– Вообще-то у него есть диплом врача.

– Он самый обыкновенный торгаш от медицины!

– Он врач, только ему удалось заглянуть за горизонты тесных клеток, в которых сидят большинство врачей, ясно? Я твоя жена, но я не твоя собственность, и, если я хочу пойти к доктору, которого выбрала сама, так я и поступлю. Не нравится – разводись.

Отступив на шаг, он спросил надтреснутым голосом – не столько злобно, сколько обиженно:

– Почему ты не поставила меня в известность?

– Потому что ты бы не согласился.

Слезы застилали Россу глаза, но он не сводил взгляда со своей суки жены. Поганая шлюха! Ты сводишь меня с ума! Из-за тебя я ударил сына, которого люблю больше всех на свете, а теперь ты еще смеешь возражать мне!

Ты доводишь меня до бешенства, сука. Ты довела меня до того, что я не сдержался и ударил сынишку. Видишь, что ты со мной делаешь? Видишь? Видишь?!

Россу хотелось избить ее, размазать в кашу смазливое личико, разбить пухлые губы, выбить зубы. Посмотрим, что скажет Оливер Кэбот, когда она куснет его за его длинный член выбитыми зубами!

Надо же – она смеет возражать ему! Это совсем на нее не похоже. Неужели сказывается влияние Оливера Кэбота? Неужели шарлатан настраивает ее против него? Вера никогда раньше не спорила с ним, всегда кротко соглашалась. Она не стала бы спорить и сейчас, если бы знала, что с ней происходит на самом деле.

Томми Пирмен завалил его информацией о болезни Лендта. Двадцать процентов людей, которым был поставлен такой диагноз, через год еще живы. Восемьдесят человек из ста умирают, двадцать продолжают жить. Те восемьдесят процентов все равно умерли бы рано или поздно. Отрицательный настрой. Ты умираешь только тогда, когда хочешь умереть; ты умрешь, если тебе скажут, что ты умираешь. Вера не умрет, потому что никто ей ничего не скажет. Она ничего не узнает, и поэтому все с ней будет хорошо.

Росс шагнул к жене.

– Я люблю тебя, Вера, – нежно проговорил он. – Я люблю тебя больше всех на свете. Ты ведь знаешь, правда? – Он положил руки ей на плечи; ему стало больно, когда она дернулась. – Боже, разве ты не видишь, как я тебя люблю? Я хочу любить тебя, а не причинять тебе боль. Я хочу сделать тебя лучше и сделаю тебя лучше. Разве ты не понимаешь моих намерений?

– Каких намерений?

Холодная как ледышка.

Он попытался притянуть ее к себе, обнять, но она не давалась, сохраняя между ними расстояние. Как будто между ними вогнали толстую деревяшку.

– Думаешь, я бы послал тебя к Джулсу Риттерману, не будь я уверен, что он – лучший врач в Англии?

– Он мне не нравится; больше я к нему не пойду.

Как она на него смотрит! Нагло, вызывающе; наверное, решила, что взяла над ним верх. Триумфаторша! Вроде тех раковых клеток, обнаруженных при биопсии. С этим необходимо покончить немедленно, сейчас же.

Он с размаху ударил жену по лицу. Удар был такой силы, что Вера, пошатнувшись, ударилась головой об угол стеллажа, нелепо взмахнула руками, упала на ковер и затихла.

На губах струйка крови. Стеклянный, безжизненный глаз напоминает рыбий.

Вдруг ему показалось, будто из него рывком выдрали какой-то клапан и кровь хлынула потоком.

– О боже! – Он упал на колени. – Вера! Господи боже мой… О боже!

31

Запах той первой вечерней сигареты всегда мучил, дразнил Росса. Он наблюдал за отцом. Тот сидел в кресле, туфли начищены до блеска, галстук аккуратно повязан. На коленях – открытый номер «Спортивной жизни». Сжимает сигарету толстыми пальцами; глубоко затягивается. Тускло мерцает огонек и, словно хищная гусеница, мало-помалу сжирает бумагу и табак, оставляя после себя аккуратный столбик пепла.

Когда отец выдыхает, вокруг него клубится облако сизого дыма; постепенно дым развеивается клочьями, завитками, которые расплываются по всей комнате. Росс читает комикс «Орел» и вдыхает дым. Ему нравится сладкий запах.

Отец отчеркивает что-то шариковой ручкой и спрашивает:

– Три тридцать в Чепстоу. Речная Волна. Как по-твоему, Речная Волна – подходящее имя для лошади, которая завтра выиграет скачку?

Росс давно усвоил: единственный способ избежать отцовского гнева, который часто вспыхивал по совершенно непредсказуемым причинам, – придерживаться золотой середины и пытаться отвечать на каждый вопрос уклончиво. Отец и раньше спрашивал у сына, выиграет ли выбранная им лошадь. Если мальчик ошибался и лошадь не приходила первой, отец вычитал сумму своего проигрыша из его карманных денег. Но если он угадывал верно, отец никогда не давал ему премий.

– Какая дистанция, папа?

– Две мили.

– С барьерами или без?

Джо Рансом неодобрительно покосился на сына:

– Сейчас лето, сынок. Какие барьеры?

– Волны на реке высокие? – спросил Росс.

Отец раздраженно ответил:

– Откуда мне знать? Зависит от самой реки, черт бы ее побрал. Или от ветра – да мало ли от чего еще! Какой длины кусок веревки, а?

– Зависит от того, из скольких нитей она сплетена.

– Ты не умничай!

Росс углубился в свой комикс. Отец отпил еще пива из высокой кружки, обтер губы тыльной стороной ладони и, зажав между губами тлеющий окурок, снова сосредоточился на газете.

Вдруг он сказал:

– Разумеется, это ничего не значит, но с твоей матерью произошел несчастный случай. Неизвестно, выживет она или нет.

Так она еще жива?! Росс вскинулся, но отец уже опять уставился в газету. Целых три дня Росс ждал новостей. Он просматривал газеты в книжном магазинчике рядом со школой, но там ничего не было. Существует еще местная, районная газетка, но она выходит всего раз в неделю. До следующего номера еще два дня.

Целых три дня он вздрагивал всякий раз, как по их улице проезжала машина; он боялся, что за ним приехали полицейские.

Значит, она еще жива, а он ведь хотел, чтобы она умерла. Какой удар! Она до сих пор жива… Он потерпел поражение.

Неизвестно, выживет ли она. Может, и нет.

– Что с ней случилось?

Отец неторопливо смял окурок в пепельнице.

– Я же сказал: это не имеет значения. – Он перевернул страницу и стал изучать данные о другой скачке. Еще через несколько секунд он все же нехотя обронил: – Пожар.

Россу понадобилась вся его сила воли, чтобы снова опустить голову и попытаться сосредоточиться на комиксе. По опыту он знал: о матери с отцом лучше не заговаривать. Всякий раз, когда он пытался что-то разузнать о ней, отец просто терял разум. Прошло несколько минут. Росс снова посмотрел на отца:

– Что случилось с мамой?

Джо Рансом закурил еще одну сигарету, повертел ее во рту и сквозь дымовую завесу скосил глаза на газетную страницу.

– Бог наказал ее за то, что она тебя бросила. – Затем тише, но с еще большей горечью он добавил: – И за то, что она шлюха.

– Что такое «шлюха»?

Отец сделал очередную пометку в купоне.

– Женщина, которая занимается нехорошими делами с мужчинами.

Росс подумал о голом мужике в коридоре, объятом пламенем; вспомнил, как ужасно он кричал. Мужик, чьи голые ягодицы то поднимались, то опускались между материных ног. Он надеялся, что тот мужик, который занимался нехорошими делами с его матерью, оставался в сознании и мучился до самой смерти.

Когда отец перевернул страницу, Росс спросил:

– Папа, отчего возник пожар?

– Ты задаешь слишком много вопросов. Хочешь попробовать трости?

– Нет, папа.

– Тогда убирайся к себе в комнату.

На следующий день к ним пожаловали двое полицейских. Они просидели в гостиной больше часа – допрашивали отца. Росс подкрался к двери и попытался подслушать, о чем они говорили, но голоса звучали приглушенно.

32

– Расскажи, что ты чувствуешь, когда ешь.

С виду Кайли Сполдинг ничем не отличалась от остальных представителей рода человеческого. Девятнадцать лет, длинные каштановые волосы, нежная кожа; несмотря на болезненную худобу, личико у нее просто потрясающе красивое – прерафаэлитское.

Она лежала на деревянной кушетке в его кабинете, в свитере с воротом «хомут», джинсах и носках. Глаза закрыты; костлявые руки безвольно лежат вдоль тела. Когда Оливер Кэбот впервые увидел девушку три недели назад, у нее была сердечная аритмия и начальная стадия почечной недостаточности. Тогда она просто умирала. А сейчас понемногу оживает.

– Когда… я… ем? – Речь медленная, малоразборчивая.

Присев рядом, он спросил спокойным и уверенным голосом, каким пользовался при лечении гипнозом:

– Ты ведь любишь бананы, Кайли?

Долгая пауза, затем:

– Угу.

У Кайли была булимия, которой предшествовала нервная анорексия. Ее организму не хватало жизненно важных микроэлементов; зубы потемнели от разъедающего их желудочного сока. Нетрадиционная медицина стала для ее родителей последней надеждой. Но после всего двух встреч наблюдается улучшение – небольшое, но заметное.

– Я хочу, чтобы ты представила себе, что ты ешь банан. Поняла? Поверти банан в руках, рассмотри его как следует. Отличный банан, правда?

Никакой реакции – уже хорошо. Значит, она думает, впитывает.

– Спелый, душистый – именно такой, какой пригоден для еды. На шкурке зеленые полоски – зеленое на ярко-желтом. Я хочу, чтобы ты – только очень медленно – сняла шкурку и посмотрела на банан, посмотрела на его мякоть… Она твердая, твердая, но сладкая; ты никогда раньше не видела такого отличного банана. А теперь, Кайли, поднеси его ко рту и откуси кусочек.

Девушка поднесла руку ко рту и приоткрыла рот.

Горло тут же сжалось в спазме, затем расслабилось.

– Здорово! А теперь расскажи, тебе было хорошо, когда ты начала есть?

Кайли села на кушетке, широко открыв глаза, подставила ладони ко рту, и ее вырвало.

Оливер не двинулся с места.

Девушка в ужасе воззрилась на него. Через несколько секунд достала носовой платок и вытерла губы.

– Я… Простите.

Он протянул девушке стакан воды и невозмутимо предложил:

– Вот, попей.

Кайли с благодарностью схватила стакан и с жадностью начала пить. Он взял у нее стакан.

– Простите, пожалуйста.

– Кайли, тебе не за что извиняться. А теперь закрой глаза и постарайся представить то же самое. Подумай о банане. Ты ведь любишь бананы, правда?

Она кивнула и закрыла глаза.

– Теперь у тебя новый банан… – Оливер продолжал как прежде, утешая, расслабляя, хотя мысли его были далеко.

Вера Рансом, ты самая очаровательная женщина из всех, кого я знаю. Господи! Я мог бы в тебя влюбиться, но ты замужем. Я знаю, что ты несчастлива в браке, но я не имею морального права вмешиваться в твою семейную жизнь. Я могу попытаться помочь тебе, вылечить тебя, но нужно прекратить думать о тебе так, как думаю я. Каким-то образом надо прекратить это.

Кто бы знал, как это тяжело!

– Замечательно, Кайли. Ты молодец. Я горжусь тобой. Через несколько секунд я тебя разбужу, и ты поедешь домой, и, как только ты окажешься дома, ты первым делом пойдешь и съешь банан. Понимаешь?

– Угу.

Он поднял голову, посмотрел на фотографию Джейка и вспомнил, как мучились они с Марси. Они мучились от собственного бессилия; им оставалось лишь наблюдать за тем, как сын медленно ускользает от них. Потом он перевел взгляд на Кайли Сполдинг. Ее родители, мать и отец, сидят сейчас внизу, в зале ожидания, и на лицах у них такое беспомощно-отчаянное выражение, как тогда, когда они впервые привезли к нему на прием свою дочь. «Нет, – подумал он, – нет, Кайли Сполдинг, не позволю я тебе так огорчать родителей! Они ни за что не потеряют тебя».

Оливер гнал от себя непрошеные мысли, сравнения, но они упрямо лезли ему в голову. И тебя, Вера Рансом, я не потеряю – ни в коем случае.

33

Он стоял на коленях и плакал, гладя ее по лицу.

– Милая! Я люблю тебя! Как ты? В порядке? – Росс прижался лицом к лицу Веры, вдыхал аромат ее волос, шепча: – Милая, я люблю тебя! О господи, как я тебя люблю!

Потом он потянулся к ее тонкому запястью, пощупал пульс. Она моргнула – значит, в порядке. Потеряла сознание, но с ней все хорошо. Лежит на полу, не двигается, но жива.

Вот что она сделала – притворилась бездыханной, как опоссум. Мелкие зверьки часто притворяются мертвыми, чтобы обмануть хищников. Вера поступила так нарочно, чтобы помучить его, чтобы ему казалось, будто он причинил ей больше вреда, чем на самом деле. Она поступила так, чтобы он поверил, будто она мертва. Вот так, по-своему, мелко, она пытается ему отомстить!

Но ты не умерла, сучка. Когда я захочу, чтобы ты сдохла, – вот тогда ты сдохнешь.

Росс поцеловал ее в лоб, и она тихо застонала.

Взяв ее лицо в ладони, он прошептал:

– Я люблю тебя, милая. Вера, я так тебя люблю!

Капельки крови испачкали бежевый ковер – натекла целая лужа проклятой крови. Рядом с лужицей ее контактная линза.

– Эй! – позвал он. – Вера, осторожнее!

Он приподнял ее голову, промокнул губы платком, вытер кровь. Потом он заметил слева глубокую рану – там, где она ударилась головой о стеллаж. В разрезе белела кость. Господи! Ее нужно зашить.

Ударилась о стеллаж, глупая сучка. Кармическая месть. Ты трахаешься с доктором Оливером Кэботом, а потом мой стеллаж мстит тебе. Плохая карма.

Надо поскорее убрать тебя с ковра – иначе будет пятно.

Он положил контактные линзы в нагрудный карман рубашки, поднял жену на ноги и то ли понес, то ли поволок ее в кухню, где усадил в кресло. Вера уже пришла в сознание, но была какая-то вялая и не отвечала ему. Вот так она всегда: она часто делала так после того, как доводила его, выводила из себя; сидела неподвижно и следила за ним глазами.

Ах ты, дрянь! Тебе кажется, будто мне не по себе, когда ты играешь в молчанку? Что ж, открою тебе меленький секрет. На твое молчание мне наплевать.

Росс обработал края раны, вколол Вере местное обезболивающее и принялся аккуратно зашивать ее.

– Тебе повезло, дорогая, что я оказался рядом; от таких ран остаются ужасно некрасивые шрамы, если за них берется какой-нибудь докторишка в отделении скорой помощи. – Он осторожно проколол кожу, протащил иглу насквозь. – Три недели – и никакого следа не останется. – Он пытался заглянуть ей в глаза, но всякий раз ее зрачки уходили в сторону. Она смотрела куда угодно, только не на него. – Сейчас ты, скорее всего, не способна оценить мою доброту, – продолжал он, – но потом ты оценишь. – Закончив, он заклеил рану полоской пластыря телесного цвета. – Ну вот, все готово.

Но Вера по-прежнему упорно не смотрела на него.

Росс отнес свой чемоданчик с инструментами в кабинет и вернулся на кухню за водой и тряпкой. Надо смыть пятно крови с ковра. Взгляд его наткнулся на кость, валявшуюся на полу перед электроплитой.

– Распутин грыз здесь кость?

Она никак не отреагировала на его вопрос.

В голове что-то мерно стучало; отбивался ритм совершенно не в лад с ее телом. Глухие удары словно раскалывали череп изнутри.

– Вера, я к тебе обращаюсь!

Снова подкатила тошнота – сильнее, чем обычно. Она положила руки на подлокотники кресла, вцепилась в них пальцами, испугавшись, что сейчас голова перевесит и она упадет на пол.

Голос Росса стал мягче. Он больше не злился на нее; он мягко упрекал:

– Милая… Вера, дорогая, ты хоть понимаешь, что испачкала кровью мой ковер? Сейчас я приберусь там вместо тебя; хочешь, чтобы я все убрал?

Она по-прежнему не смотрела на него.

– Вера, я отлично знаю, что ты меня слышишь. Я скажу тебе один раз, – продолжал он, – и больше повторять не намерен. Я очень обижен. За долгие годы, что у тебя были кредитные карты, ты ни разу – слышишь, ни разу! – не поблагодарила меня за них. Представляешь? Ни разу! Но стоило мне их заблокировать, и ты превратилась в фурию. Иногда ты ведешь себя как избалованный ребенок.

Он вышел из комнаты, взбежал по лестнице и открыл дверь в спальню Алека. Он слышал, как всхлипывает сынишка.

Несмотря на задернутые шторы, в комнате было еще светло. Алек лежал, отвернувшись от него, сунув палец в рот. Росс опустился на колени у его кроватки, положил руку на плечо сынишки. К его ужасу, малыш дернулся.

– Эй, большой мальчик! – мягко сказал Росс. – Ты не рассказал папе, сколько голов ты забил сегодня.

Алек продолжал плакать.

Росс склонился над кроваткой и поцеловал мальчика в щеку.

– Я люблю тебя. Просто тебе нужно быть немножко аккуратнее, вот и все. – Росс прикусил губу. То же самое происходило между ним и его отцом. Он не хочет, чтобы и у него с сыном все было так же, не хочет, чтобы Алек переживал весь тот ад, какой пришлось в детстве пережить ему. Тогда он дал себе слово, что никогда не поступит так с собственным ребенком. И вот…

Мальчишке нужна дисциплина. Мальчишке необходимо понять, что общество живет по определенным законам, что нельзя расшвыривать игрушки по всему дому; если он оставит свою машинку валяться на лестнице, кто-нибудь наступит на нее и упадет; при падении с лестницы можно что-нибудь сломать или даже погибнуть. Алеку нужно усвоить элементарные вещи; некоторые уроки даются нелегко.

Нельзя приготовить омлет, не разбив яйца.

Он пристально посмотрел на сына и прижался лицом к его лицу; его слезы смешивались со слезами сынишки. Он ощущал теплоту маленького тельца. Боже, как много ты для меня значишь! Ты и понятия не имеешь, как много! Ты моя жизнь, Алек, знаешь? Ты и твоя мать. Вы – все, что у меня есть… Кроме вас, мне никто не нужен.

Он еще раз поцеловал Алека.

– Спокойной ночи, большой мальчик. Я люблю тебя.

Он вышел из детской с тяжелым сердцем. Сегодня он выполнил свой долг, каким бы тяжким он ни был.

Ребенку необходима дисциплина.

Вера по-прежнему сидела в кресле. Когда на Росса вот так накатывало, он превращался в незнакомца, как будто внутри его находился еще один человек. Раньше она упорно молчала, надеясь, что, если не будет реагировать на его выпады и злобные обвинения, он успокоится. Однако ее надежды никогда не оправдывались. Сейчас она попробовала сопротивляться, но новая тактика тоже не сработала.

– Не чувствую запаха еды.

Она посмотрела на Росса. Тот стоял на пороге кухни в рубашке с закатанными рукавами. В руках губка и ведерко с водой.

– Еда, – повторил он. – Ужин. Не чувствую запаха готовящегося ужина. Почему, Вера? Можешь объяснить?

Она закрыла глаза; ей захотелось спрятаться, заползти в липкую, шаткую темноту, притаившуюся за веками. Она собиралась сказать ему, что никакого ужина не будет, потому что он заблокировал ее кредитные карты и она не смогла купить еды. Как болит голова! И еще все кружится; сейчас самое главное – сидеть ровно и не упасть. А потом все ее эмоции прорвали хрупкую плотину, сдерживавшую их, и она безудержно разрыдалась.

Прошло несколько секунд – и она почувствовала на плечах руки Росса; он обнял ее, покачивая, как ребенка. И она сразу вспомнила все те ночи, которые были много лет назад, – ночи, когда они были так влюблены друг в друга, когда в постели идеально подходили друг к другу, когда невозможно было понять, где его тело, а где ее; тогда она чувствовала себя так спокойно и защищенно в тех же самых объятиях.

– Я люблю тебя, Вера. Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя люблю.

Не переставая рыдать, она сказала:

– Ты ударил Алека, и ты ударил меня. Кто ты? Мне казалось, я тебя знаю… Росс, я всегда так тобой гордилась, ты столькому меня научил. Ты научил меня разбираться в людях, в жизни, научил правильному взгляду на вещи. Ты научил меня ценить хорошую еду, приучил любить вино, слушать музыку. Раньше я всегда смотрела на тебя снизу вверх и думала, что я – счастливейшая женщина на свете, потому что я твоя жена.

Она попыталась высвободиться, но он крепко держал ее, охватил ладонями лицо, заставляя взглянуть на себя.

– Я – счастливейший мужчина на свете, потому что я твой муж, милая. Я люблю тебя больше всего на свете.

– Я тебя ненавижу, – сказала она, вырываясь.

– Вера, ты – самое красивое создание, какое я когда-либо встречал. Без тебя я не могу жить.

– Я тебя ненавижу.

– Милая моя, ты научила меня любить.

– А ты научил меня ненавидеть.

– Просто я так тебя люблю…

Наконец Вере удалось вырваться. Она встала и подошла к двери.

– Я и не подозревала, что можно ненавидеть кого-то так сильно, как я ненавижу тебя.

34

Утро понедельника; половина двенадцатого. Росс сидел за столом в своей приемной на Харли-стрит.

– Вы уверены, что хотите знать все? Я всегда задаю один и тот же вопрос всем моим клиентам перед тем, как приступить к работе. Вы совершенно уверены в том, что хотите узнать правду?

– Именно поэтому я вас и нанял, – раздраженно ответил Росс.

Раньше Росс не имел дела с частными детективами; Хью Кейвен, сидевший в кресле, в котором обычно сидели его пациенты, совершенно не отвечал тому представлению о частном сыщике, какое успело сформироваться в голове у Росса. Худощавый, нервный с виду субъект под сорок; довольно старый серый костюм; галстук-бабочка; изрядно поношенные кроссовки. Однако при всем том модная короткая стрижка и золотая серьга в левом ухе.

Возможно, в молодости он выглядел неплохо: худощавый, гибкий, похожий на Теренса Стампа. Но сейчас его обезображенное лицо – перебитый нос, плохая кожа, впалые щеки – мстило за долгие годы бессонных ночей и неправильного образа жизни. Он был больше похож на постаревшую рок-звезду, чем на сыщика. Человек, который вдруг обнаружил, что переместился в собственную тень.

Хотя внешность сыщика его не особенно волновала, Росс решил, что он прекрасно подходит для той работы, на которую он его нанял. Хамелеон. Посадите его на диван, и он скоро сольется с обивкой. И потом, он пользуется известностью в определенных кругах: Росс совсем недавно встречал его фамилию в газете. После того как ревнивая жена наняла его следить за мужем, сыщик спровоцировал отставку министра, которого заснял за утехами с любовником-бисексуалом. Один из адвокатов по бракоразводным делам в конторе поверенных Росса настоятельно рекомендовал ему именно Хью Кейвена.

Говорит с ирландским акцентом; голос негромкий, но настойчивый.

– Я всегда так говорю, мистер Рансом, потому что некоторым клиентам нравится сама идея все выяснить. Но потом оказывается, что им приходится иметь дело с реальностью. Библия учит: правда делает нас свободными, но у меня другой опыт. Правда может разбить вас на куски на весь остаток жизни. По-моему, вполне честно предупреждать клиентов о той боли, с которой они могут столкнуться, если их подозрения оправдаются.

Росс нахмурился:

– Послушайте, если бы я хотел вправить себе мозги, я бы позвонил психиатру. Я хочу устроить слежку за женой, а ваших поганых проповедей мне не нужно.

Хью Кейвен встал.

– Тогда, боюсь, я вам не подойду. Приятно было познакомиться, мистер Рансом. – Он наклонился и поднял с пола нейлоновую сумку для ноутбука.

Росс тоже поднялся – неуклюже от удивления.

– Эй, вы куда?

Кейвен повернулся к нему лицом, и Росс впервые понял, что частный сыщик не так-то прост.

– Клиенты нанимают меня, мистер Рансом, потому что у них проблема. Поверьте, я все перевидал, я не шучу. Если вам нужен скользкий тип с мощной камерой, поищите в справочнике «Желтые страницы». Вы ведь просите постороннего человека перевернуть с ног на голову вашу жизнь, жизнь вашей жены, а также жизнь ее любовника – если ваши подозрения справедливы и он у нее имеется. – Зрачки его расширились; в глазах читались боль и печаль. – Подумайте, мистер Рансом: целых три жизни. Всем нам приходится как-то сосуществовать на нашей планете – вот моя философия. Мне нравится, когда клиент подходит к делу хладнокровно. Если не хотите успокоиться, мне нет нужды работать на вас. Утро сегодня погожее, возьму выходной, выйду в устье Темзы порыбачить на лодочке. Мне будет приятнее, да и вам, наверное, тоже.

– Слушайте, погодите… Я не знаю, что сказать…

– Не думаю, что человек вашего ума, мистер Рансом, должен смущаться. – Сыщик снова поставил сумку на пол. – Кажется, Чарлз Дарвин написал, что человек достигает наивысшего уровня развития тогда, когда приходит к выводу, что он должен контролировать свои мысли. Вы человек умный – превосходный экземпляр выживания путем естественного отбора. Мне бы хотелось, чтобы вы прислушались ко мне, – иначе я сейчас выйду вон в ту дверь и отправлюсь рыбачить. – Он поднял вверх руки ладонями наружу. – Выбор за вами.

«Неужели мне хочется, чтобы на меня работала эта маленькая заносчивая вонючка?» – удивился Росс.

Но если он его выгонит, придется искать другое агентство, начинать все сначала. Тратить драгоценное время. Он глубоко вздохнул и сказал:

– Я вас слушаю.

Частный сыщик кивнул:

– Вот и хорошо, теперь мы успокоились. Может, снова сядем? – Он вытащил из сумки компьютер, поставил себе на колени и откинул крышку. – Я хочу, чтобы, пока я на вас работаю, вы хорошенько подумали обо всех осложнениях, мистер Рансом. В любое время, как только вы захотите прекратить слежку, наберите номер мобильного телефона, который я вам дам. – Он пытливо взглянул Россу в лицо и углубился в компьютер.

– Кажется, – заметил Росс, – вас мучает совесть.

– Мне хочется спокойно спать по ночам.

– Мне тоже хочется спокойно спать по ночам, – ответил Росс. – Мне хочется спать, не мучаясь мыслями о том, с кем трахается днем моя стерва жена.

Кейвен уставился на монитор.

– Прошу вас, сообщите адрес, по которому я буду с вами связываться.

Росс продиктовал адрес своего кабинета.

– Каков процент успеха в подобных случаях?

– Мистер Рансом, если у вашей жены интрижка, я это выясню. – Пальцы Кейвена быстро порхали по клавиатуре.

– Сколько времени займет работа?

Кейвен поднял руки вверх:

– Не могу ответить, не получив более подробных сведений. Все зависит от того, насколько она осторожна. Если мне повезет, возможно, я все выясню за неделю; если она умна, дело займет пару месяцев, а то и больше. И еще: все зависит от того, что именно вам необходимо выяснить и сколько вы готовы заплатить. Хотите, чтобы за ней следил один человек, или вам нужна круглосуточная слежка, девять человек, по три в три смены? Готовы платить за прослушку телефонных переговоров? За жучки в аппаратуре? За скрытые камеры в доме? Слежку за домом? Приборы спутникового слежения? Могу предложить вам полный спектр услуг в зависимости от ваших финансов и того, насколько срочно вам нужно все выяснить.

– Когда можете приступить?

– Как только узнаю подробности об обеих сторонах и получу аванс. Мистер Рансом, я могу двигаться так быстро, как вы пожелаете. Если хотите, могу начать следить за вашей женой хоть с сегодняшнего вечера.

– Мне нужны фотографии, – заявил Росс. – Четкие фотографии, на которых видно, чем занимаются моя жена и ее любовник. С увеличением. Можете сделать такие?

– Вы клиент, мистер Рансом; вы получите столько снимков, сколько пожелаете.

– Дело не в количестве, понимаете? Мне нужно качество. Я ясно выражаюсь?

– Вполне. Качество для нас – не проблема. Мы горой стоим за качество. Качество – наш девиз.

Росс вынул из ящика стола чековую книжку:

– Мистер Кейвен, а для меня не проблема деньги. Используйте все ваши возможности.

35

Без десяти двенадцать Вера накинула куртку, вышла из поезда на вокзале Виктория и начала ходить по платформе. Ее слегка подташнивало.

Она целую вечность решала, что надеть, и трижды переодевалась перед зеркалом. Наконец она остановила свой выбор на темно-синем брючном костюме, алом боди и полусапожках, за которые в свое время заплатила бешеные деньги. Но она была рада, что купила их: всякий раз, как она их надевала, у нее поднималось настроение. Особенно сейчас.

Во внутреннем кармане сумочки, в потайном отделении, лежал выключенный старый мобильник. В руке она сжимала новенькую крошечную «нокиа» с новым номером; она купила телефон сегодня утром за наличные, снятые с ее собственного отдельного счета.

Дойдя до конца перрона, она позвонила с нового телефона Оливеру на мобильный.

– Оливер? Я здесь.

Его ответ почти заглушило громогласное объявление дикторши. Она только расслышала:

– …налево. Я припарковался за отелем «Гроувенор».

Вера встрепенулась; ей стоило немалых усилий не броситься туда бегом.

Она налетела на крупного мужчину восточной внешности, везшего чемодан на колесиках, и извинилась. Потом столкнулась с носильщиком.

– Извините, – пробормотала она и пошла дальше, с трудом пробиваясь вперед в плотном людском потоке; ей показалось, что толпы пассажиров одновременно спешили на поезд и с поезда.

И вот она вышла из здания вокзала; резкий весенний ветер пробирал до костей; запах бензина, грохот автобусов, скрежет тормозов такси, сердитые гудки клаксонов. Она почти пробежала мимо окошечка обмена валют, мимо газетного киоска, обошла стайку японских студентов, перегородивших тротуар, услышала велосипедный звонок и еще один клаксон. Потом она увидела впереди темно-синий джип с включенной аварийной сигнализацией.

Оливер!

Он стоял рядом с машиной и внимательно вглядывался в толпу: копна серебристо-седых кудрявых волос, широкая улыбка, черный свитер поло, протянутые ей навстречу руки. Он выглядел даже лучше, чем образ, который она себе нарисовала и который лелеяла в течение трех долгих дней.

– Вера!

– Привет! Извини, поезд опоздал.

Он положил ей руки на плечи, и они поцеловались: в правую щеку, затем в левую. Он осторожно отстранил ее на расстояние вытянутой руки. Улыбка сменилась недоуменной гримасой.

– Что у тебя с лицом?

Хотя Вера заранее отрепетировала, что ответит, оказалось, что ее слова звучат довольно неуклюже.

– А! Я… просто… м-м-м… споткнулась об игрушечный автомобильчик сынишки и ударилась головой о шкаф. Ничего страшного!

– Болит?

– Нет… вот вчера после укола зверски болело… – Она осеклась. Она уже и так сказала больше, чем собиралась.

– Укола? Тебя зашивали?

– Наложили несколько швов.

– Где? В больнице?

– Н-нет… Росс случайно оказался дома. – Она с самым невинным выражением добавила: – Лучшего и желать нельзя!

– Да, – согласился он со смешком, который вырвался из горла каким-то странным клокотанием.

Приближался час пик. Оливер жестом пригласил Веру в машину и завел мотор. В джипе было тепло и уютно; когда они въехали в поток машин, Вера почувствовала себя в полной безопасности.

Свободна!

Он повернул к ней голову:

– Любишь тайскую кухню?

Вера ответила не сразу. В Таиланде они совсем недавно были с Россом. Там она подцепила инфекцию. Его выбор казался ей дурным предзнаменованием, но она не намерена портить ему день.

– Обожаю.

– Я нашел один классный ресторанчик. Одна из самых страшных лондонских тайн.

– Буду нема как рыба.

«Дворники» смели с ветрового стекла несколько капель дождя. Радио было настроено на волну «Классика FM». Элгар – музыка, поднимающая настроение, будоражащая душу; такую музыку мужчины слушают перед тем, как пойти в бой; от такой музыки кажешься себе непобедимым. И Вере вдруг стало радостно; она почувствовала себя бесшабашной и тоже непобедимой. Здесь, в высоком джипе, ее с легкостью мог заметить кто-то из знакомых; хотя она предвидела неприятности, это ее нисколько не волновало. Такую радость не способна дать ни одна таблетка.

Оливер свернул вправо, мимо стоянки такси, и направился в сторону Белгрейвии. Оба молчали, но не ощущали напряжения. Им было легко молчать. Вера смотрела вперед, на поток машин; в салоне джипа, при звуках музыки она чувствовала себя словно в коконе.

Как хорошо! Так отлично, что даже дрожь пробирает.

Потом она снова вздрогнула, вспомнив Росса. В четверг вечером он избил ее и Алека. После того случая по ночам ее мучают кошмары. Нет никаких сомнений – как бы ни пыталась она оправдать его, как-то объяснить его поведение, – Росс становится все хуже. Раньше он никогда не поднимал руку ни на нее, ни на Алека.

На следующий день он был полон раскаяния. В субботу, после обеда, поиграв в гольф, он привез ей огромный букет цветов, а для Алека – большой электромобиль на аккумуляторе; мальчик мог разъезжать в нем по дому и парку. В субботу вечером он повез ее ужинать в ресторан. В воскресенье подал завтрак в постель; такое за всю их семейную жизнь случалось, может быть, раза два. Потом он вместе с Алеком поехал кататься на велосипедах. После обеда они втроем отправились гулять; в прежние времена такое случалось часто, но то было довольно давно.

Впрочем, как бы он ни старался, в Вере как будто что-то отмерло. Ее нисколько не трогали поступки мужа. Она старалась как могла перетерпеть выходные без нового скандала. Ей было страшно. Росс уже перешел Рубикон и теперь в любое время может снова ударить ее или Алека.

– Тебя избил муж, ведь так?

От неожиданного вопроса Оливера она вздрогнула. Он что, читает ее мысли?

Вера тщательно все обдумала. Она не была уверена в том, что хочет, чтобы он узнал правду. Она чувствовала острейшее унижение. Потом медленно повернула голову и кивнула.

36

В газетном киоске было полно народу; возвращаясь домой после уроков, школьники покупали по пути конфеты и сигареты. Никто не обращал внимания на высокого мальчика, стоящего у стенда с газетами и листающего последний номер «Стритэм эдвертайзер», вышедший сегодня.

То, что он искал, Росс обнаружил на пятой полосе. Он бы и так не пропустил статью. Он ожидал увидеть пару строчек, но репортаж занимал почти полстраницы с заголовком «СМЕРТЬ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОДЖОГА» и фотографией его матери с подписью: «Розамунда Рансом. Состояние критическое».

Торопливо оглядевшись по сторонам и убедившись в том, что никто на него не смотрит, Росс прочел статью:

«Почти наверняка установлено, что пожар, унесший одну жизнь и оставивший еще одного человека в критическом состоянии, – дело рук поджигателя.

В понедельник ночью водитель такси из Стритэма, Реджинальд Малкольм Тайлер (24 года) был доставлен в клинику при Кингз-колледже после пожара на первом этаже дома по Лэкэм-роуд, однако по прибытии в клинику пациент скончался. Квартиросъемщица, миссис Розамунда Рансом (36 лет), кассирша в магазине потребкооперации, доставлена в ожоговое отделение больницы „Ист-Гринстед“ с 60 % ожогов. У нее поражены лицо и туловище.

Полиция пока не подтверждает сообщения о том, что на месте пожара найдена канистра из-под бензина. Инспектор Дэвид Гейлор из полицейского отделения Стритэма заявил: „Я считаю данный пожар подозрительным; мы начали расследование по делу об убийстве. Все, кто видел что-либо подозрительное в районе Лэкэм-роуд ночью в понедельник, просим звонить в отделение“.

В настоящее время у полиции нет никаких зацепок, однако инспектор Гейлор подтвердил, что намерен допросить родственников миссис Рансом. Соседка, чьи имя и адрес не называются, сообщила, что к миссис Рансом часто заходили мужчины».

В статье ни слова не говорилось о том, что у пострадавшей есть сын. Росс испытал одновременно и облегчение и раздражение.

На следующее утро Росс высыпал все свои сбережения из металлической коробочки в карман куртки. В школу он в тот день не пошел; он сел в автобус, идущий до железнодорожной станции, где купил билет до Ист-Гринстеда и обратно. Денег хватило в обрез.

События прошлой недели истощили его материальные ресурсы. Но дело того стоило.

37

– Любишь ракообразных?

– Ракообразных?

– У них потрясающе вкусный салат с ракообразными.

– Ты имеешь в виду креветок?

– Угу. – Оливер принялся насмешливо передразнивать английский акцент: – Я хочу сказать, старушка, здесь необыкновенно изумительные креветки; как, неужели ты не знала? Вкуснейшие, ароматнейшие и все такое. Ве-ли-ко-лепные!

Вера рассмеялась; при виде ее радостного лица Оливеру показалось, будто весь ресторан наполнился светом и теплом. Он смотрел на нее поверх свежей скатерти, высоких, мерцающих бокалов и вазы на один цветок, в которой стояла фиолетовая орхидея. Как приятно видеть ее хорошенькое личико, освещенное радостью, с морщинками от смеха; ее потрясающие, живые голубые глаза, видеть ее длинные светлые волосы, ее элегантную одежду. Ему захотелось наклониться к ней, дотронуться до нее, подержать ее в своих объятиях, крепко прижать к себе…

Защитить от ее подонка мужа.

Но она пока отгораживается от него: сидит очень прямо, скрестив руки на груди. Классическая защитная поза. Нужно вывести ее из настороженного состояния, иначе они не двинутся дальше. Оливер начал, словно в зеркале, повторять все ее движения и жесты – осторожно, чтобы она ничего не заметила. Во-первых, он прислушался к ее дыханию и стал дышать в том же ритме. Через пару минут они дышали синхронно. Потом, не сводя с нее глаз – сохраняя зрительный контакт, – он сам скрестил руки на груди. Через несколько секунд Вера отпила глоток минералки. Оливер тут же сделал то же самое и поставил стакан на стол одновременно с ней.

Слегка подавшись вперед, Вера сказала:

– В Штатах так много слов, которые отличаются от наших.

Оливер тоже подался вперед с невозмутимым, «покерным» лицом и ответил:

– Знаешь, у меня сложилось совершенно такое же впечатление про Англию.

Она рассмеялась, хотя и не сразу, и Оливер тоже засмеялся – сейчас не потому, что он повторял все ее жесты и движения, просто у нее такой чертовски заразительный смех!

Подошла официантка. Оливер посоветовал Вере заказать на закуску креветки в кокосовом соусе, себе заказал то же самое, но потом переменил заказ на креветки с манго.

– Ты уже ел… мм… креветки в кокосе? – спросила она.

– Угу, – ответил Оливер, намеренно подавляя воодушевление. – По-моему, манго интереснее.

– Тогда я тоже буду манго, – заявила она.

Оливер заказал курицу с сорго и острый ореховый салат; к его тайной радости, Вера выбрала то же самое.

Когда официантка отошла, Оливер поднял бокал и отпил глоток воды. Вера сделала то же самое. Когда он поставил бокал, то немного откинулся назад; через секунду Вера повторила его движение.

Теперь она бессознательно копирует его; значит, он овладел ситуацией и она не будет сопротивляться. Данным приемом он пользовался, когда нужно было внушить пациентам, будто они сами принимают решения в ходе лечения. Если пациент считает, будто ему поможет что-то извне, шансы на успех значительно уменьшаются. А сейчас, в данную минуту, ему нужно было, чтобы Вера поверила в него, открылась ему.

Постучав себя по лбу над левым глазом, он попросил:

– Расскажи об этом еще.

Вера подняла руку и дотронулась до полоски пластыря. Вид у нее сделался смущенный.

– Я… – Ее перебил официант, принесший Оливеру на одобрение бутылку «Сансерре».

Кивком Оливер отослал официанта прочь, и Вера продолжала:

– Я… это… вышло не нарочно. Он не собирался…

– Вера, почему ты его защищаешь?

– Да нет, я вовсе не защищаю его; просто все как-то запуталось…

Официант налил на донышко бокала вина, чтобы Оливер его продегустировал. К своему разочарованию, Оливер увидел, что Вера снова скрестила руки на груди.

Когда официант ушел, Оливер сам скрестил руки на груди, немного посидел так, а потом снова протянул руку и поднял бокал и, склонившись к ней, произнес:

– За тебя.

Она подняла бокал и чокнулась с ним.

– За тебя.

Он выпил и поставил бокал на стол; она снова повторяла его жесты.

– Ты говорила о муже, – напомнил он.

– В нем много хорошего.

– Ты бы не вышла за него замуж, если бы в нем не было ничего хорошего.

– Ты веришь в то, что люди способны меняться?

– Гераклит сказал: в одну реку нельзя войти дважды.

– Потому что мы движемся вперед? – уточнила Вера.

– По-моему, не меняются только глупцы, потому что они не учатся на собственном опыте. А умные люди меняются постоянно.

Она кивнула.

– Можно ли из доброго, заботливого человека превратиться в чудовище? В психопата?

Оливер покачал головой:

– Мы называем таких людей социопатами. Ими рождаются, а не становятся. Но они довольно быстро соображают и знают, где и как следует себя вести. При первом знакомстве они производят впечатление добрых и заботливых; они остаются добрыми и заботливыми до тех пор, пока не получают желаемого. Тогда маска им больше не нужна, и на свет божий выплывает их истинная сущность.

Он пристально посмотрел на нее; в глазах ее страх – кажется, этот страх навечно впечатался в нее. Она такая нежная, такая… хорошая, порядочная! Нельзя допустить, чтобы она жила в страхе. Страх ужасен; страх разрушает.

Вера, твой муж – социопат. Возможно, ты пока не готова это признать, но мужчина, способный ударить такую женщину, как ты, – чудовище. И ты в опасности, потому что дальше он станет еще хуже. Однажды он может ударить тебя так сильно, что ты больше не встанешь. А всем он расскажет, что понятия не имеет о том, что с тобой стряслось. Что ты просто исчезла, испарилась. Он будет выступать по телевидению, будет убедительно рыдать; притащит с собой маленького сынишку, который станет умолять мамочку вернуться. А через двадцать лет твои останки случайно обнаружат под слоем цемента во внутреннем дворике.

Его передернуло. Что-то не туда его занесло – но именно так он сейчас чувствует.

Вера смерила его странным взглядом; вдруг краска отлила у нее от лица. Она положила обе руки на стол, словно удерживая равновесие, стараясь не упасть. Может, у нее новый приступ – вроде того, что случился в прошлый раз?

– Ты в порядке? – встревоженно спросил он.

Вера побледнела еще больше; она кивнула, но ничего не ответила.

Официант поставил перед ними закуску на крошечных блюдцах.

– Вера!

Она дрожала и смотрела на него широко распахнутыми глазами. Вдруг она встала и побежала к туалетам.

Когда она вернулась, лицо у нее было еще бледнее, чем когда она вскочила из-за стола.

– Извини.

Кожа покрылась испариной – как будто у нее сердечный приступ.

– Желудок? – спросил он.

– Да. Иногда… такие внезапные приступы.

– Хочешь полежать?

– Да нет, сейчас мне будет лучше.

– Может, выйдем на воздух?

Она оглянулась с таким подавленным видом, что у него по коже побежали мурашки. Может, она больна серьезнее, чем говорит? Я только что с тобой познакомился. Не дай мне потерять тебя до того, как я успею тебя узнать. Вслух он сказал:

– Вера, что с тобой, собственно, такое? По-моему, ты мне не все рассказываешь.

Она так вцепилась в свой бокал, словно ей нужно было удержаться, не упасть в пропасть. Испуганным голосом, едва слышно она ответила:

– Я не знаю… мне не говорят.

– Твой муж врач, и он ничего тебе не говорит?

– Да.

– Вера, завтра тебе придется еще раз приехать в Лондон – в клинику. Я тебя хорошенько обследую, сделаю несколько своих анализов и выясню, что с тобой такое. Вот так. – Он не спрашивал; он почти приказывал.

Вера кивнула, и страх в ее взгляде сменился признательностью – влажной, как январское солнце.

38

На следующее утро, в половине девятого, Росс стоял в углу операционной на Харли-стрит и описывал только что проведенную операцию. Маска закрывала подбородок. Он не выспался, и операция прошла не слишком удачно.

Такого рода работу он любил меньше всего. Реконструктивная пластика: кожный трансплантат, который он месяц назад пришил на шею человеку, тяжело обожженному во время аварии на химическом заводе, воспалился. Произошло отторжение. Пришлось взять новый лоскут кожи с бедра и начать все сначала. Отторжение первого трансплантата произошло не по его вине, но Россу все равно было неприятно. Он считал, что виноват во всех неудачах, во всех отторжениях ткани.

Неудачный брак с Верой – тоже его вина; он предоставлял ей много свободы. Она слишком много времени проводила одна, и у нее было слишком много денег. Он и сам не понимал почему, но и ее болезнь он тоже рассматривал как свою ошибку. Теперь только он может ее исцелить. Со всеми проблемами можно справиться: просто нужно держать ситуацию под контролем, удалить зараженные куски, как некрозированную ткань, которую он только что иссек и заменил. Решение всегда можно найти. Уголком глаза Росс подметил, что к нему приближается анестезиолог Томми Пирмен – толстый, потный, бесформенный.

– В воскресенье пришел вторым в своем классе; я тебе рассказывал?

– Не знал, что ты ходишь в воскресную школу, – заметил Росс.

– Ха-ха! На моем «бентли».

– Ах да, на твоем «бентли». – Росс отчетливо представил своего анестезиолога в зеленом «бентли» выпуска 1930 года. Однажды Пирмен приехал к ним в этой машине на воскресный обед. На нем был кожаный шлем и очки, как будто он собирался предложить себя на роль Жабы-автомобилиста.

– Гонка по пересеченной местности. Рассказывал я тебе или нет?

Росс кивнул, записывая важные подробности операции.

Как ребенок, жаждущий внимания, Пирмен продолжал:

– Гонка в Прескотт-Хилл – там находится клуб владельцев «бугатти». Открытые состязания, для всех видов старинных спортивных и гоночных машин.

– Томми, почему ты не пришел первым? Всегда нужно стараться прийти первым.

– Я поехал не ради победы, а ради развлечения, – оправдывался анестезиолог.

– Развлечение – это прийти первым. – Росс закончил писать и передал записи второй сестре, чтобы та занесла их в компьютер. – А раз ты пришел вторым, то и радоваться нечему.

Его прервал стажер:

– Мистер Рансом, фотограф спрашивает, нужна ли она на следующей операции.

Росс часто снимал результат своих операций; лучшие снимки он размещал на своем веб-сайте.

– Миссис Рейнолд? – уточнил он. – Она следующая; нам предстоит довольно интересная работа на ее челюсти. Да, фотографии мне понадобятся. – Он положил руку на плечо анестезиолога и подтолкнул его к выходу. – Томми, можно тебя на пару слов?

Когда они с Пирменом вышли за дверь, Росс сказал:

– В сентябре я должен выступать в Праге, на Всемирной конференции пластических хирургов. – Он понизил голос, так как мимо проходила медсестра. – Буду делать доклад о микроциркуляции; мне нужно немного расцветить его. Ты в курсе всех современных достижений; разбираешься в них не хуже, чем в старых машинах, верно?

Анестезиолог неуверенно кивнул.

– Мне нужно как-то протащить в доклад нанотехнологии. Знаешь, что это такое?

– Миниатюрные роботы.

– Вот именно. Раскопаешь что-нибудь для меня?

– Я нарыл тебе массу сведений по болезни Лендта; все данные по коктейлю, который используют на фирме «Молу-Орелан», по результатам второй стадии испытаний.

– Ну и?..

– Через год после начала приема в живых остались всего тридцать пять процентов.

Росс взволнованно сжал плечо друга:

– Тридцать пять процентов?!

Пирмен закатил глаза, что означало утверждение.

– Отличная новость, Томми!

– Я бы не назвал ее «отличной». Шестьдесят пять процентов людей с данным заболеванием умирают в течение двенадцати месяцев. Из тех, кто не получает лекарство, умирают восемьдесят процентов. Не слишком-то радует. По-моему, тридцать пять процентов выживших – не такая уж большая цифра.

– Это великолепно, Томми! Только что спасения не было вообще, а теперь выживают тридцать пять процентов! Спасибо. – Оставив анестезиолога в коридоре, он поспешил к себе в кабинет, закрыл дверь и позвонил Джулсу Риттерману.

– Росс! А я как раз собирался тебе звонить, – сказал Риттерман.

– Я только что узнал результаты второй фазы клинических испытаний лекарства на «Молу-Орелан».

– Я собирался рассказать тебе то же самое. Данные не блестящие, но наблюдается некоторый прогресс.

– Джулс, ты должен записать ее на третью фазу испытаний, немедленно, сейчас же! Задействуй все свои связи!

– Постараюсь. – В голосе Риттермана слышалось сомнение. – Но ведь всего тридцать пять процентов – против двадцати пяти у той группы, что получала плацебо! Всего десять процентов разницы. И потом, как я тебе и говорил, мы никак не сможем выяснить, что будет получать Вера – само лекарство или плацебо. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Казалось, Росс не слышит предостережения.

– Вера крепкая; она сильная женщина, и у нее правильное душевное состояние. Вот что самое главное, остальное несущественно. Все получится, Джулс. Я знаю.

39

ОТЧЕТ № 1

Вторник, 17 мая. Данные оперативного наблюдения.

9.15. Деятельность. Объект выехала из поместья «Литл-Скейнз» в одиночестве, в темно-зеленом «ренджровере» (регистрационный знак S212 CWV). Объект проследовала в аэропорт Гатуик, парковка номер 3, купила билет в окошке «Гатуик экспресс». В 10.00 села на «Гатуик экспресс» (вокзал прибытия – Лондон, Виктория). В купе расположилась одна.

В 10.03 объект сделала краткий звонок по мобильному телефону (предыдущие мероприятия позволяют предположить, что она звонила доктору Оливеру Линдену Кэботу – домашний адрес и адрес места работы в конце отчета). Вот расшифровка записи разговора, сделанной с помощью направленного микрофона (НМ):

«Привет, как ты? Я еду – успела на десятичасовой, в десять тридцать буду на Виктории. Не могу… извини, не могу… (Далее связь прерывается, так как поезд въехал в туннель.)»

В 10.05 объект снова набрала номер (скорее всего, тот же самый). Продолжение расшифровки:

«Извини, мы въехали в туннель. Это (неразборчиво) плохое… (15 секунд звуки заглушались встречным поездом.) Там же, где в пятницу? Я тоже… Пока».

10.07. Объект предъявила билет кондуктору. Они не разговаривали.

10.10. Объект купила кофе у разносчика. Остаток пути читала газету «Дейли мейл». Не общалась и не пересекалась с другими лицами.

10.32. Деятельность. Прибытие на вокзал Виктория. Объект сошла с поезда, вышла в сторону Букингем-Пэлас-роуд и встретилась с мужчиной (на вид сорок пять лет, американский акцент, рост примерно метр восемьдесят, худощавого телосложения, вьющиеся седеющие волосы). Предварительно опознан по изображениям на веб-сайте как доктор Оливер Кэбот; необходимо окончательное подтверждение. См. Приложение 1.1 – фотографии. Оливер Кэбот ждал ее в темно-синем «джипе-чероки», регистрационный номер Р321 MDF (официально машина числится за Центром нетрадиционной медицины Кэбота). Расшифровка записи их разговора, сделанной с помощью направленного микрофона (НМ):

«Д-р ОК. Вера, привет! Здорово, что выбралась. Рад тебя видеть.

ВР. И я тоже рада. Только зачем ты опять приехал меня встречать?

Д-р ОК. Я сам захотел. Ясно?

ВР. (Ответ неразборчив, заглушался проезжающим транспортом.)»

Объект и Кэбот сели в «джип-чероки». Кэбот на месте водителя. Аудиосвязь прервалась.

10.37. Деятельность. «Джип-чероки» отъехал от Букингем-Пэлас-роуд. Слежение продолжалось на такси. «Джип-чероки» направился на север Лондона. Время в пути – 43 минуты. Остановился у Центра нетрадиционной медицины Кэбота (Чепел-Хилл, Уинчмор-Хилл, Лондон, NW133 BD).

11.25. Деятельность. Объект и Кэбот вышли из джипа и вошли в Центр нетрадиционной медицины Кэбота. Наблюдатель не смог подойти достаточно близко для ведения аудиозаписи.

11.28. На днище «джипа-чероки» установлен магнитный передатчик-транспондер.

11.31. Установлены голоса объекта и Кэбота с помощью сканера с микрофоном, прикрепленных к стеклу. Расшифровка разговора, записанного сканером через окно первого этажа:

«Д-р ОК. Говоришь, стакан воды? Газированной?

ВР. Без газа.

Д-р ОК. Сейчас. Вот так! Давай помогу тебе снять пальто. А теперь начнем с того, что ты подробно расскажешь обо всех своих болезнях. Сначала несколько элементарных… (Голос пропадает.)»

40

Оливер подошел к окну и всмотрелся в просветы между полотнами жалюзи. Вдруг он поднес палец к губам и направился к двери, кивком призывая ее последовать его примеру.

Озадаченная его странным поведением, Вера встала со стула, стоявшего у стола, и следом за ним через приемную вышла в коридор.

Он тихо прикрыл дверь и спросил:

– Вера, твой муж за тобой следит?

О боже!

Внутри нарастала паника; она снова вспомнила пятничный скандал и то, что Росс записывал ее телефонные разговоры. Да, вполне возможно…

– Почему ты спрашиваешь?

– От вокзала за нами всю дорогу следовало такси; я совершенно уверен, что такси одно и то же. Я нарочно поехал в объезд, но водитель ехал за нами. А сейчас на улице стоит человек; он прячется за моей машиной – разговаривает по мобильнику и смотрит прямо на мой кабинет, а антенну мобильника направил в сторону моего окна, как будто хочет подслушать наш разговор.

Всего несколько секунд назад ей было так хорошо и спокойно здесь, с Оливером. А сейчас тень Росса снова нависает, смыкается над ней.

– С ним все возможно, – сказала она.

Оливер метнул взгляд на полоску пластыря у нее над бровью.

– Я не слишком много знаю о слежке, кроме того, что читал в книгах и видел в кино, но я знаю, что есть средства, улавливающие звуковые волны, которые резонируют от стекла. Перейдем в другой кабинет, чтобы не рисковать.

– Как он выглядит?

– Он…

Их прервал симпатичный мужчина лет тридцати пяти, в сером свитере с круглым воротом и синем блейзере.

– Оливер, когда освободишься, удели мне несколько минут; хочу показать тебе инсулиновую кривую.

– До вечера не подождет? – спросил Оливер.

Его коллега немного подумал и ответил:

– Конечно.

Оливер представил Вере своего коллегу:

– Доктор Форестер – Вера Рансом. Доктор Форестер заведует отделением гипнотерапии.

– Приятно познакомиться. – Вера пожала ему руку.

– Мне тоже.

– Крис, – вмешался Оливер, – в твоем кабинете сейчас кто-нибудь есть?

– Нет. У меня пациент… – доктор Форестер посмотрел на часы, – через десять минут.

– Можно мы ненадолго займем его?

– Да… – удивленно проговорил доктор Форестер. – Да, конечно.

Жестом приказав Вере молчать, Оливер вернулся к себе, осторожно приблизился к окну, встав в углу, за кушеткой, чтобы его не было видно с улицы. Он показал Вере на свой джип.

Вера проследила за его взглядом, но вначале не увидела ничего, кроме припаркованных машин. В поле ее зрения попала пожилая женщина; она с трудом ковыляла по тротуару, волоча две сумки с продуктами. Мимо проехал белый грузовичок с лестницами на крыше. И тут она увидела его. Тощего человечка с короткой стрижкой в кожаной куртке, джинсах и кроссовках. Он стоял, прислонившись к стене, и то и дело искоса посматривал в сторону клиники. К уху человечек прижимал мобильный телефон; губы его шевелились.

Вера отошла от окна и следом за Оливером вышла в коридор. Когда он закрыл дверь, то спросил:

– Раньше ты его видела?

– Вряд ли.

По коридору навстречу им двигалась молодая женщина на костылях.

– Сьюзан! – приветствовал ее Оливер. – Как дела?

Тяжело дыша, Сьюзан остановилась.

– По-моему, неплохо. Иглоукалывание мне очень помогает; я только после сеанса. Но мне не нравится, когда меня колют иголками. Больно.

– Чтобы быть красивой, нужно страдать. Верно?

Какая у него очаровательная улыбка – он любого способен купить своим обаянием.

– Зайдите ко мне, когда приедете на следующий сеанс; я сам хотел бы взглянуть на вашу ногу и проверить, как идут дела. Кажется, с прошлого раза произошел заметный прогресс. Я серьезно!

Вера следом за ним поднялась на один лестничный пролет и пошла по очередному коридору.

– Ты всех здешних пациентов знаешь лично?

– Я стараюсь сам провести первичный осмотр и решить, какое лечение подойдет в том или другом случае. В традиционной медицине по большей части существует единственный способ лечения каждого конкретного заболевания, так называемый протокол, и врач не имеет права отклоняться от него под угрозой лишения лицензии, из боязни навлечь на себя гнев страховых компаний, судебного иска и так далее. В той же медицине, которой мы занимаемся здесь, к каждому больному следует подходить индивидуально. У той молодой женщины очень редкая форма ревматоидного артрита. Два года назад ее привезла на прием мать; она сидела в инвалидной коляске и не могла поднять даже шариковой ручки. Сейчас у нее остались проблемы только с одной ногой. Она приехала сюда сама, на своей машине. Мы вернули ее к жизни.

– Чудесно!

Оливер остановился у очередной двери.

– Мы не творим чудеса. Мы делаем то, что фармацевтическим компаниям следовало бы разрешить обычным врачам, но они никогда на это не пойдут. Необходимо понять, откуда пошли громадные доходы почти всей фармацевтической индустрии. Промышленники не станут вкладывать деньги в разработку лекарства, которое моментально излечит от всех болезней, – слишком дорого. Зато громадные средства вкладываются в, так сказать, управление ходом течения болезни. Фармацевтическим гигантам по душе хронические болезни: они не убивают больных, но и поддерживают стабильно плохое самочувствие; хронические больные обречены всю жизнь глотать таблетки. Вот откуда берутся миллионы фунтов, которые окупают расходы на разработку и внедрение новых препаратов. – Оливер поднял глаза. – У нас же совершенно другая цель: исцелить больного. Вот почему фармацевтическая промышленность делает все, что в ее власти, чтобы дискредитировать нас. Они впадают в ступор, когда мы излечиваем пациентов методами, которые невозможно запатентовать, или дешевыми лекарствами натурального происхождения, которые можно купить без рецепта.

Вера загадочно улыбнулась:

– Тогда почему большие шишки приглашают тебя на свои ужины?

– По-моему, им просто хочется изучить врага в лицо. – Оливер постучался на всякий случай и толкнул дверь.

В кабинете без окон было темно; он щелкнул выключателем, и на потолке загорелись две лампы дневного света. Одна из них громко жужжала.

Они находились в маленьком кабинетике с полным набором суперсовременного оборудования и смотровым креслом. Здесь пахло как во всех современных офисах и в салонах машин прокатных компаний: резко пахло новенькой синтетической обивкой. Вера отчего-то сразу вспомнила о «тойоте», которую они арендовали в Таиланде.

Не прошло и месяца с тех пор, как они вернулись домой, но ей казалось, что они побывали в Таиланде давным-давно. Теперь ее воспоминания об отпуске были похожи на передачи о путешествиях, которые она любила смотреть по телевизору. В кадрах передачи мелькал высокий мужчина с женой-блондинкой и маленьким сынишкой. Мужчина играл с сыном, а в промежутках сидел в баре, болтая со всеми соседями. Само очарование!

Жена-блондинка не всегда сопровождала мужа. По приезде она сильно обгорела на солнце – сожгла плечи и грудь – и несколько дней провела в тени за чтением; проглотила несколько триллеров и одну серьезную книгу по психологии человеческих взаимоотношений.

Они предприняли несколько совместных вылазок вокруг острова на арендованном джипе; навестили обезьяний питомник и полюбовались живописным водопадом. Свозили сынишку в океанариум, где его буквально заворожил гигантский кальмар. Потом он храбро показывал язык рыбе-молоту.

Они были похожи на все семьи отпускников, которые наслаждаются отдыхом. Как легко создать у посторонних иллюзию того, что ты счастлив! Достаточно ходить взявшись за руки, и все решат, что вы счастливая пара, влюблены друг в друга и у вас отличная жизнь. Лишь немногим известно, что происходит за запертыми дверями. Каждый вечер за ужином она молилась про себя: только бы Росс выпил лишнего и заснул, как только уляжется в постель, а не приставал к ней.

Оливер постучал по клавиатуре стоявшего на столе компьютера, и монитор осветился. Она увидела, что ее имя и фамилия появились вверху большой анкеты.

– Так, давай запишем основные данные. Когда ты родилась?

Веру опять затошнило. Тошнота, с которой она проснулась и которая продолжала преследовать ее в поезде, прошла, как только она увидела Оливера у вокзала. Сейчас ее тошнит по-другому – не от болезни, а от страха. Она боится человека в кожанке, который стоит внизу, на улице.

Она назвала дату своего рождения.

– Твой врач, этот доктор Риттерман, всесторонне обследовал тебя, когда ты была у него?

– Да, вроде бы.

– И, если не считать приступов тошноты, в остальном ты чувствуешь себя хорошо?

Вера пожала плечами:

– Я стараюсь не терять форму; каждый день гуляю с собакой, прохожу пять-шесть километров. Летом много плаваю, два раза в неделю хожу в тренажерный зал, занимаюсь аэробикой – вернее, занималась до отпуска. Но Джулс Риттерман… – Она замолчала.

– Что такое? – Жестом Оливер пригласил ее сесть.

– Он никогда особенно много со мной не разговаривает; вот и сейчас он ничего мне не сказал. Не знаю, с чем связано его молчание – то ли у меня все в порядке, то ли, наоборот, все очень плохо и он скрывает от меня мое состояние.

– Зачем ему что-то скрывать от тебя?

Вера подняла глаза к потолку, к мигающей лампочке.

– Просто затем, что для него я всего лишь жена Росса, другой подвид с двойной Х-хромосомой, очередное звено в пищевой цепочке. – Она прикусила губу. – Извини. Не хотела быть такой напыщенной. Но меня всегда раздражает, когда со мной обращаются покровительственно.

– Любого бы раздражало на твоем месте. Такое дерьмо – обычная составляющая традиционной медицины. Потому-то врачи и выписывают рецепты на латыни, чтобы больные ничего не понимали.

Оливер придвинул ей стул и некоторое время молча разглядывал ее. Вере стало приятно. Ее ноздри улавливали тонкий запах его одеколона, она кожей чувствовала исходящую от него энергию; несмотря на весь его ум, в нем было и что-то чисто животное, крепкое, сильное, властное: лев, а может, леопард. На нем модная черная куртка, черная водолазка, черные брюки, тяжелые ботинки. Черный цвет подчеркивал черты костистого лица, живость его свинцово-серых глаз за стеклами очков, серебристые пряди в растрепанных кудрях.

А еще она видела то, что угадывала и раньше: прочный внутренний стержень человека, совершенно уверенного в том, что он делает; человека, которому удобно в своей шкуре.

В ней что-то дрогнуло: ей нужен этот мужчина, с каждой секундой, проведенной в его обществе, все больше.

Хватит! Не затем она сюда приехала. Она согласилась пройти у него обследование потому, что надеется, что он сумеет ее вылечить. Вот и все. Так она и скажет Россу, если тот спросит; и при этом нужно смотреть ему в глаза, так как ожидается грандиозный скандал, если частный сыщик доложит мужу о ее поездке.

– Оливер, можно попросить тебя кое о чем? Я хочу, чтобы ты пообещал, что будешь честным со мной. Ты откровенно расскажешь мне все, если обнаружишь у меня что-то нехорошее, – каким бы серьезным это ни было.

– Давай пока надеяться на то, что ничего настолько ужасного мы не обнаружим, хорошо?

– Вот теперь ты тоже разговариваешь со мной покровительственно!

Он рассмеялся:

– Ты права. Извини. Пойми: если мы действительно найдем у тебя что-то плохое, что бы там ни было, твоя болезнь обречена, потому что ей придется иметь дело со мной. – Он ткнул себя пальцем в грудь.

– Ладно, – криво улыбнулась Вера.

– Что бы мы у тебя ни обнаружили, мы справимся. Обещаю.

Она ему поверила.

41

Они целовались. Прижимались друг к другу щеками. Вера и Оливер Кэбот. Доктор Оливер Кэбот…

И ему хватает наглости называть себя доктором?

Шутка.

Снимок крупным планом, снятый с помощью увеличителя; из-за того, что фотограф зафиксировал свое внимание на парочке, фон получился размытым.

Щека к щеке.

Его жена и доктор Оливер Кэбот. Целуются прямо на улице, черт бы их подрал!

Росс прислонил фотографию к отделанному деревом рулевому колесу своего «астон-мартина» и, кипя от ярости, обернулся к частному сыщику, сидевшему рядом, на пассажирском сиденье. От сыщика воняло – отвратительное сочетание немытого тела и табачного перегара.

Они стояли на западной парковке больницы Королевы Виктории в Ист-Гринстеде, во дворе, застроенном скучными зданиями красного кирпича и одиноким сборным домиком.

Россу всегда было трудно поверить в то, что именно в этом, абсолютно непримечательном, месте зародилась современная пластическая хирургия. В 1939 году группу зданий, похожих на заводские цеха, превратили в ожоговый центр для летчиков; вскоре центр получил мировую известность. Снаружи здания центра и сегодня выглядели словно заводские цеха; иногда Россу казалось: возможно, это даже хорошо. Не вредно время от времени напоминать хирургам о том, что они – ремесленники, и только; пусть сегодня после их фамилий стоят многочисленные буквы и титулы, до которых так охочи снобы, желающие выделиться в толпе обычных врачей. Еще совсем недавно медициной занимались цирюльники, которые ампутировали конечности наряду со стрижкой и бритьем. Однако сегодня Россу было не до размышлений о судьбе врачей. Сегодня ему хотелось убить человека, который целовал его жену.

– Это шутка, – сказал Росс. – Тот тип – обыкновенный шарлатан. Интересно, как ему хватает наглости называть себя врачом?

Хью Кейвен вытащил из сумки для ноутбука, стоящей у него на коленях, лист бумаги и протянул его Россу.

– Биография доктора Кэбота, – заявил он ничего не выражающим тоном.

Росс прочитал:

«1976 – закончил Принстонскую медицинскую школу с отличием.

1979 – докторантура, специализация – иммунология, Пастеровский институт.

1980–1982 – младший ординатор, специализация – онкология, больница „Маунт Синай“, Беверли-Хиллз.

1982–1988 – консультант-онколог в больнице Св. Иоанна, Санта-Моника.

1988–1990 – докторантура, специализация – психология. Магистратура в Калифорнии по клинической психологии, затем специализация по гипнозу.

1993 – основал Центр нетрадиционной медицины Кэбота в Лондоне».

Раздраженно вернув сыщику листок, Росс сказал:

– Он предал свою профессию! – Он перечитал отчет Кейвена. – Моя жена и этот шарлатан пробыли в помещении два часа, в течение которых вы и понятия не имели, чем они занимались. Потом он отвез ее на вокзал Виктория. Должно быть, они трахались целых два часа.

– При всем моем уважении к вам, мистер Рансом, позвольте с вами не согласиться. По-моему, в данном случае речь шла о настоящем медицинском обследовании. Когда они вышли из здания и когда расстались на вокзале, ни в их внешности, ни в жестах не было ничего указывающего на интимную близость. Судя по моему опыту, их связывают не более чем отношения врача и пациентки.

Росс смерил сыщика презрительным взглядом:

– Врача и пациентки?! Можете сходить ко всем нетрадиционным знахарям на свете, мистер Кейвен. Можете проглотить все, какие хотите, бесполезные гомеопатические пилюли, можете позволить утыкать себя иглами и стать похожим на дикобраза, можете слушать их россказни о том, как они вылечат вас, приложив пальцы к подушечкам на ступнях, можете верить во что угодно. У меня нет времени на такую чушь, и я не намерен поддерживать отношения с шарлатанами, которые торгуют своими снадобьями. – Он покачал головой. – Неужели кто-то действительно способен поверить в примитивную чушь, будто врачи способны исцелить методами, действовавшими две тысячи лет назад? Вот что я вам скажу, мистер Кейвен. Сто лет назад больные с острым аппендицитом почти всегда умирали, и медицина была не в силах им помочь. Сейчас же аппендицит – всего лишь легкое недомогание. Во время Второй мировой войны впервые в истории больше солдат умерло в госпиталях от самих ран, чем от инфекции, полученной во время выздоровления. И знаете почему?

Сыщик покачал головой.

– Пенициллин. За последние сто лет продолжительность жизни жителей стран Запада удвоилась только по одной причине: прогресс медицинской науки. Науки, понимаете? Меня тошнит от людей, которые воротят нос от современной медицины. И я не хочу, чтобы здоровье моей жены находилось в руках какого-то шарлатана-недоучки. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Вполне, мистер Рансом.

Росс посмотрел на часы:

– Сейчас моя жена и доктор Кэбот либо трахаются, либо скоро начнут. И мне нужны фотографии. Фотография – еще один дар, которым наука обогатила современный мир.

42

От станции мальчик шел пешком. По пути он остановился, чтобы купить апельсиновый фруктовый лед, так как июльское утро было жарким. Он лизал мороженое, входя в ворота больницы, – высокий, худощавый мальчик в шортах, рубашке с коротким рукавом и школьном блейзере с вышитой на нагрудном кармане эмблемой школы. В руке он сжимал букетик цветов. Он с нетерпением ожидал встречи с матерью, с женщиной, которая бросила его семь лет назад, потому что не выносила его неряшливости.

Сотрудница регистратуры с добрым лицом сказала ему, в каком отделении лежит его мать. Она слегка смутилась, но потом посмотрела на цветы, грустно улыбнулась мальчику и велела найти старшую сестру отделения.

Пока он добирался до сестринского поста, страх пробирал его до костей. Низенькая, довольно суровая на вид женщина со значком на лацкане «Марион Хамфриз. Старшая медсестра» и часами на цепочке бросила взгляд на сестричку помоложе, потом посмотрела на Росса:

– Ты сын миссис Рансом?

Росс кивнул. На лице застыло скорбное выражение, которое он долго репетировал перед зеркалом в ванной.

Марион Хамфриз отвела его в комнатку с пластиковыми стульями, усадила на виниловое сиденье и закрыла за собой дверь.

– Росс? – спросила она. – Тебя так зовут?

– Да.

– Твоей маме сейчас очень плохо. Она ужасно обожжена и лежит в отделении интенсивной терапии. Боюсь, на нее сейчас не очень приятно смотреть.

Он выбросил палочку от фруктового льда в мусорную корзинку.

– Она умрет?

Старшей медсестре явно стало не по себе.

– Мы делаем все от нас зависящее, чтобы спасти ее, но, когда человек получает такие обширные ожоги, как она, задеты легкие, а также многие жизненно важные органы… Возможно, тебе известно, что дыхание осуществляется в том числе и через кожу, а у нее осталось очень мало неповрежденной кожи.

– Как по-вашему, она умрет?

– Не знаю, Росс.

– А если она выживет, у нее останутся шрамы?

Медсестра нахмурилась:

– Она находится в лучшем ожоговом центре страны. Здесь у нас трудятся самые лучшие пластические хирурги. Лучше врачей нашей больницы никто не сможет ее вылечить.

– Какая вы славная, – сказал Росс. – Вы мне нравитесь.

– И ты славный мальчик, так волнуешься за маму. Ты сегодня прогулял школу?

– Учитель разрешил мне уйти с уроков.

– Где твой папа?

– Они с мамой не очень хорошо ладят.

– Ясно.

– Можно к ней сейчас?

– Всего на несколько минут.

Она взяла его за руку и не отпускала все то время, что они шли по коридору. Потом старшая медсестра открыла дверь, ведущую в небольшую палату.

Войдя, он почувствовал острый запах медикаментов и еще более острый, сладковатый запах горелого мяса. Он скользнул взглядом по целому ряду мониторов, от которых тянулись трубки и провода – целый лес трубок и проводов, который вел к черной безволосой голове, покрытой какой-то клейкой прозрачной массой. Голова была прикреплена к туловищу, почти целиком закрытому белой марлей.

В первое мгновение он решил, что она отвернулась к стене, потому что он видел лишь скопление каких-то темных пузырей. Наверное, это ее затылок.

Потом он понял, что перед ним – ее лицо.

Глазницы были закрыты тампонами. Губы, в которых была дыхательная трубка, представляли собой раздутые пузыри цвета пергамента. Единственным звуком, слышным в палате, был мерный стрекот вентилятора: пф-ф… пф-ф… пф-ф…

– Миссис Рансом! – позвала медсестра. – Пришел ваш сын, Росс. Он принес вам цветочки.

Послышался странный звук – сдавленный стон, зародившийся где-то глубоко в горле. В уголке рта появились крошечные капельки слюны.

– Красивые цветочки, миссис Рансом! – Медсестра покосилась на Росса и понизила голос: – У нее сожжены все дыхательные пути. Боюсь, понюхать цветы она не сможет. Но она понимает, что ты здесь.

– Вы очень хорошо за ней ухаживаете, – сказал мальчик.

43

«НАШИ НОВОСТИ! В конце сентября мы переехали в красивый старый дом на реке в самом центре Шрусбери, в пяти минутах хода от кино (для Саймона) и от магазина „Маркс и Спенсер“ (для Бриджет), а всего через дом от нас находится хороший паб. Вселение прошло благополучно, несмотря на самое сильное за последние пятьдесят лет наводнение, которое началось через три недели после нашего приезда; в подвале вода стояла по пояс. Но подобные испытания закаляют характер!»

На улице безостановочно лил дождь. Вера сидела на кухне, пила маленькими глотками ромашковый чай, стараясь унять тошноту, и читала утреннюю почту. Сегодня она чувствует себя паршиво: голова болит, глаза режет, как будто в ее контактных линзах песок. Наверху пылесосит миссис Фогг – сейчас она находится как раз у нее над головой, в их спальне. Вот пылесос с глухим стуком ударился о гладильную доску, и Распутин, лежавший на своей подушке перед плитой, поднял голову и заворчал в потолок. Он пребывал в мрачном настроении, потому что утром Вера гуляла с ним совсем недолго.

– Знаю, ты ничего не имеешь против дождя, но мне он сегодня не нравится, – сказала Вера псу. – Иногда, просто время от времени, мы будем жить так, как хочу я, а не так, как хочешь ты.

Пес посмотрел на хозяйку с надеждой, глаза его загорелись. Он высунул розовый язык и часто-часто задышал. Потом встал, потрусил в холл и почти сразу вернулся, неся в зубах поводок.

Вера устало рассмеялась:

– Нет. Извини, дружок, сейчас я никуда не пойду.

Не обращая внимания на его укоризненный лай, она стала перечитывать письмо, которое ее подруга разослала всем знакомым. Она завидовала счастью Бриджет. В школе они с Бриджет Найтингейл были лучшими подружками, но сейчас, хоть и жили всего в трехстах километрах друг от друга, общались редко. Бриджет стала медсестрой и тоже вышла замуж за врача, невролога. Но на том все сходство между их судьбами и заканчивалось. Бриджет и Саймон были счастливы, у них получился удачный брак, они жили нормальной жизнью. Были, конечно, и у них свои взлеты, падения и трагедии, но они обожали друг друга.

Радостные интонации письма усилили Верину депрессию. Пылесос над головой замолк, и она слушала, как дождь бьет в стекло. Потом зазвонил телефон.

Она быстро сняла трубку; сердце радостно екнуло – вдруг Оливер? Правда, она попросила его звонить только на новый мобильный номер. Но оказалось, что звонит сервисный инженер фирмы «Глинуэд груп сервисез», которая производит кухонные плиты «Эй-джи-эй»; он намерен был приехать для профилактического осмотра плиты. Вера встала и направилась к своему ежедневнику.

Потом она снова села и вскрыла большой толстый конверт. Информация о курсах специалистов по питанию при Открытом университете, которую она запрашивала, а также анкета для поступающих. Хорошо, что письмо пришло сегодня, потому что завтра его увидел бы Росс. Письмо стало бы для него еще одним поводом для гнева – он не одобрял ее стремления к независимости и самостоятельности. Даже ее общественная деятельность его раздражала.

Еще одно письмо, на сей раз от мужа ее лучшей подруги Сэмми Харрисон, с которой она сегодня вместе обедает. Джон участвует в благотворительном велопробеге в Уганде, собирает средства в помощь голодающим детям. К письму прилагалась спонсорская карточка. Вера отложила карточку: надо будет спросить Росса, сколько они смогут пожертвовать.

Передумав, она сама перечитала анкету. «К черту все! – подумала она, проглядывая список людей, которые уже внесли свои пожертвования, и схватила ручку. – Я сама решу, сколько мы внесем».

Она потерла глаза, потом вытерла их платком. Часы на стене показывали без двадцати десять. Сегодня пятница. Росс будет ночевать дома, а Алек проведет все выходные у школьного друга, на острове Уайт. По поводу отсутствия сына Вера испытывала смешанные чувства. Она была рада, что в эти выходные мальчик не будет чувствовать напряжения, возникавшего, когда Росс приезжал домой, но она очень скучала по Алеку, когда сынишки не было дома. Кроме того, они с Россом вынуждены будут все время тесно общаться. Долгий предстоит уик-энд, да потом еще банковский выходной. Целых три дня!

Она открыла местную газету и пролистала до раздела сдачи недвижимости. Стоимость аренды квартир с двумя спальнями начиналась от восьмидесяти фунтов в неделю; Вера знала, что даже в самых дешевых и убогих лондонских районах цена будет гораздо выше. Ей понадобится десять тысяч фунтов в год только на квартиру и еду для себя и Алека; кроме того, нужно содержать машину плюс остальные расходы…

Возможно, ей удастся найти работу в какой-нибудь фирме, занятой ресторанным обслуживанием, но дальше придется всего добиваться самой. Ей предстоит суровая борьба за выживание – но она лучше, чем такое существование.

Если Росс ее отпустит.

А если он не отпустит ее добровольно, она сбежит вместе с Алеком. Росс будет добиваться, чтобы ее отдали под опеку на основании ее депрессии, но теперь, после того как он избил ее и Алека, ни один суд не отдаст ему ребенка.

Миссис Фогг перешла пылесосить в комнату для гостей. Вера поднялась к себе, вынула контактные линзы и опустила их в контейнер с раствором. Когда она снова вставила их, она опять ощутила ту же резь в глазах. Возможно, это от усталости – она почти не спала, думала о Россе и о том, что же с ней такое.

Прошло уже три дня с тех пор, как Оливер осмотрел ее; он объяснил, что на обработку данных понадобится время. Она постоянно думала о нем. Между ними ничего не было, но она по нему скучала. Сильно, страстно скучала.

Вера взяла трубку радиотелефона и, спустившись вниз, набрала номер доктора Риттермана. Она услышала голос его секретарши – как всегда, холодный и властный.

– Говорит Вера Рансом. Будьте добры, соедините меня с доктором Риттерманом.

– Вы уже звонили сюда вчера. – Секретарша как будто обвиняла ее в чем-то.

– Да, но доктор Риттерман мне так и не перезвонил. Я была у него две недели назад и хочу узнать, каковы результаты анализов.

– Доктор Риттерман очень занят. Он свяжется с вами, как только ему будет что вам сообщить.

– Мне это не подходит, – возразила Вера. – Я хочу, чтобы мой лечащий врач отвечал на мои звонки. Будьте добры, соедините меня с ним сейчас.

– Сейчас у него пациент; ему нельзя мешать. Я передам ему, что вы звонили.

– Послушайте, я…

Но секретарша уже нажала отбой.

Вера в ярости уставилась на телефонную трубку. Она уже собиралась перезвонить, когда в холл с лаем выбежал Распутин. Через несколько секунд в дверь позвонили.

У Веры упало сердце. На крыльце стояла Фелис Д'Ит в ярко-желтом дождевике – как будто она только что вылезла из спасательной шлюпки. В одной руке она сжимала резную бутылку с оливковым маслом высшего качества, в другой – корзинку-саше с засушенными листьями и лепестками. Под мышкой у нее был зажат огромный розовый плюшевый мишка. Багажник ее «мерседеса»-универсала был открыт; Вера увидела, что багажник доверху завален другими призами для беспроигрышной лотереи.

– Ну и погодка! Вы меня ждете? Кажется, договорились на десять?

Вера совсем забыла. Пока они разгружали машину и переносили содержимое багажника в комнату наверху, раскладывали призы и надписывали ярлыки, Фелис успела напомнить ей дважды, а потом еще и в третий раз, для ровного счета, что до ежегодного бала, проводимого Национальным обществом защиты детей от жестокого обращения, остается всего шесть месяцев. Интересно, подумала Вера, где будут они с Алеком через шесть месяцев.

Она стояла на коленях посреди моря призов, большинство из которых были просто безделушками, и, будучи добросовестной и исполнительной от природы, записывала в список каждый приз по очереди под диктовку Фелис, которая кратко характеризовала каждый приз и называла фамилию дарителя.

– Господи, как мне жаль того, кто выиграет вот это. – Вера повертела в руках фарфоровую статуэтку лошади; сбоку статуэтки красовались часы, которые торчали из выступа, похожего на опухоль. – Интересно, кто же ее пожертвовал?

– Я.

Вера почувствовала, как лицо горит от смущения.

– Мне подарил ее первый муж, и я всегда терпеть ее не могла.

Улыбнувшись с облегчением, Вера сказала:

– Не знала, что вы были замужем.

– Избавилась от него десять лет назад. Мой самый лучший поступок в жизни.

– Расскажите мне о вашем разводе, Фелис, – с жаром попросила Вера. Внезапно соседка стала для нее интересной.

Скинув свой дождевик, Фелис осталась в джемпере и мешковатых черных брюках. Неожиданно она показалась Вере маленькой и ранимой. Но на лице у соседки застыло непреклонное и горделивое выражение.

– Джонатан был настоящей скотиной, и в один прекрасный день я решила, что жизнь слишком коротка и с меня хватит. Я собрала свои вещички, забрала детей из школы и сбежала из дома, пока он был на работе.

– А он что?

– Поехал за мной. Пару лет моя жизнь была сущим адом. Он настраивал против меня детей, избил моего приятеля. Но в конце концов, – Фелис пожала плечами, – игра стоила свеч. Иногда приходится за себя бороться. Вам повезло, если у вас удачный брак. Кажется, вы с Россом счастливы вместе.

Вера слабо улыбнулась:

– Наверное, мне нужно быть благодарной за подарки судьбы. По крайней мере, такого уродства он мне никогда не дарил.

44

Росс вошел в дом, широко улыбаясь. Едва ответив на радостное приветствие Распутина, он схватил Веру в объятия и прижал к себе.

– Вера, – сказал он. – Милая моя… Любимая!

Вера удивилась. Может, он пьян? Нет, спиртным не пахнет, только слабый запах антисептика из операционной.

– Господи, как я по тебе соскучился! – прошептал он. – Я так тебя люблю, Вера! Пора перестать ночевать в Лондоне. Не стоит нам с тобой так часто бывать врозь. Я ужасно по тебе скучаю. А ты?

Неуверенность в ее голосе – слишком слабая, чтобы он заметил.

– Конечно, и я тоже.

Распутин возобновил попытки привлечь к себе внимание хозяина и разразился громким лаем.

– «Конечно»? Всего лишь «конечно»? Разве ты не скучаешь по мне ужасно, страстно, каждую секунду?

Вера не понимала, куда он клонит.

– Ты же знаешь, что скучаю, – осторожно ответила она.

Он снова поцеловал ее.

– Скучаешь? А как ты скучаешь? Ты не звонишь мне по телефону и не говоришь, как сильно ты по мне скучаешь. Раньше, когда мы только поженились, ты часто звонила мне на работу – помнишь?

Вере показалось, что она идет на цыпочках по минному полю. Настроение мужа в любой момент могло измениться! Снимая с него пальто, она мягко сказала:

– Ты не любишь, когда я звоню тебе на работу… ты всегда так раздраженно отвечаешь, когда я звоню. – Она повесила его пальто на вешалку в гардеробной. Когда она вышла оттуда, Росс рылся в груде почты на столе.

Как бы между прочим он произнес:

– Я все уладил с твоими кредитными картами. Теперь с ними все в порядке.

– Да.

– Ты заказала билеты?

– Да.

– На «Жизнь прекрасна»?

– Ты говорил, что хочешь посмотреть этот фильм.

Когда фильм только вышел на экраны, они не успели его посмотреть. Сейчас его показывали всего один вечер в небольшом артхаусном кинотеатрике в Брайтоне.

– Где Алек? – беззаботно поинтересовался Росс.

– Уехал на остров Уайт к Кейборнам на все выходные.

Росс изменился в лице:

– Так речь шла об этих выходных?

– Да.

– И я его не увижу? Совсем?

– Он вернется в начале той недели.

– Не помню, чтобы я соглашался его отпустить.

– Мы обсуждали его поездку, и ты согласился, – сказала Вера.

– Я бы никогда не согласился отпустить его так надолго. Я и так мало вижу его; нет, конечно, я не возражаю, если он уезжает на день, но целые выходные? Я соскучился по нему, разве ты не понимаешь? Я действительно скучаю по нему!

– Я тоже скучаю по нему.

Росс положил руки ей на талию и носом потерся об ее шею.

– Зато у меня есть ты – на все выходные. Знаешь что? Я хочу тебя еще сильнее, чем двенадцать лет назад; по-моему, это хороший знак.

Вера сейчас не испытывала к мужу ничего, кроме отвращения; больше всего ей хотелось оттолкнуть его, но она не посмела. Она почувствовала, как он наливается желанием; увидела, как загорелись его глаза.

– Нам скоро выходить, – предупредила она. – Сеанс начинается в восемь.

– Мне надо быстренько выпить.

– Сейчас принесу. – Вера обрадовалась предлогу освободиться от него. – Переодеваться будешь?

– Да.

Но вместо того чтобы подняться наверх, Росс последовал за ней на кухню и, прислонившись к сосновому шкафчику, распустил узел на галстуке и расстегнул воротничок рубашки.

– Нам не обязательно смотреть фильм, если ты не хочешь.

– Я хочу – очень хочу.

– Вместо кино, можно где-нибудь поужинать.

– Я уже заплатила за два билета. Мы же решили поужинать после кино. – Вера открыла застекленную дверцу, взяла с полочки хрустальный бокал без ножки, прижала к окошку льдогенератора. В бокал со звоном упали кубики льда.

Потом она подошла к тому шкафчику, где всегда стояла наготове бутылка виски. Росс внимательно рассматривал фотографии в рамках, расставленные на полочках вперемешку с фарфоровым сервизом с трафаретным китайским рисунком. Взял снимок, стоявший между соусником и заварочным чайником. Их сфотографировали, когда они вдвоем катались на лыжах в Церматте; за их спинами возвышался величественный Маттерхорн.

– Я помню, как мы снимались, – сказал он. – Мы поехали туда на вторую годовщину нашей свадьбы. Там, наверху, было холодно; ты хотела снять лыжную шапочку, но ветер запорошил тебе глаза. Помнишь?

Вера налила в бокал на три пальца виски.

– Да.

Росс снял с полки еще одну фотографию.

– Везувий! Я поставил камеру на скалу и завел таймер, а ты еще говорила, что на снимке выйдут только наши ноги. Помнишь? – Лицо его осветилось выражением какой-то детской радости.

Протянув ему бокал, Вера сказала:

– Я помню, как мы карабкались наверх, а когда добрались до вершины, оказалось, что с другой стороны есть подъемник.

Росс взял еще один снимок: Алек сидит на лужайке и обнимает Распутина.

– Я люблю тебя, Вера. – Он отпил глоток виски. – Ты и понятия не имеешь, как сильно я тебя люблю.

Его объяснение в любви озадачило ее. Росс не имел обыкновения выражать ей нежные чувства, не излив на нее вначале раздражение и злость, и она не знала, как реагировать. Она предпочла промолчать.

– Как по-твоему, как я тебя люблю? – не отставал он.

– Не знаю. Сам скажи.

Росс одним глотком осушил полбокала, поставил снимок на полку и облокотился о столешницу.

– До конца мира и обратно – вот как!

Он ее пугал. Губы его улыбались, но глаза были черные.

– Только нашего мира? – поддразнила Вера.

Вдруг внутри его как будто переключили какой-то рычажок. Росс словно оглох – перестал ее слышать. Он медленно вертел в руке бокал.

– Да, кстати, – с наигранной беззаботностью продолжал он, – сегодня я говорил с Джулсом Риттерманом. Он извинился за то, что долго не давал о себе знать, – в лаборатории что-то перепутали. Твои анализы перепутали с чужими, и понадобилось время, чтобы разобраться.

– Я тоже ему звонила. Его секретарша нахамила мне и бросила трубку. Росс, я хочу наблюдаться у другого врача.

Росс пристально разглядывал свой бокал.

– Да нет, Джулс человек неплохой.

– Росс, я не хочу, чтобы секретарша моего врача хамила мне и бросала трубку.

– Я поговорю с ним насчет ее.

– Нет, Росс. Извини, но дело не только в секретарше, и говорить с ним не надо. Я намерена найти себе другого врача, который мне подходит.

– В общем, так или иначе, – продолжал Росс, как будто не слышал ее, – беспокоиться не о чем. У тебя действительно инфекция – одна из так называемых «болезней отпускника». На местных инфекция не действует, а наш иммунитет против нее бессилен. То же самое случается, когда жители стран Дальнего Востока приезжают сюда, к нам – они заражаются болезнями, от которых мы не страдаем, потому что наш организм привык к определенным видам бактерий.

– И как мне избавиться от инфекции?

Порывшись в правом кармане пиджака, Росс извлек оттуда маленький цилиндрический контейнер и протянул ей. На крышке зеленым по белому было напечатано: «„Молу-Орелан“ (филиал/Великобритания). НЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНО ДЛЯ ПРОДАЖИ! Фаза 2» и еще какие-то цифры и буквы.

Ободряюще улыбаясь, он продолжал:

– Новейший антибиотик; Джулсу удалось раздобыть его для меня. Он наверняка убьет всех микробов. Принимай по две капсулы три раза в день во время еды.

Воодушевление Росса не понравилось Вере.

– А может, лучше принимать какой-нибудь испытанный антибиотик? Мне не нравится, что я буду принимать новое лекарство… Какие у него побочные эффекты?

– На прошлой неделе я давал тебе испытанные антибиотики, – возразил Росс, – но от них не было никакого толку. «Молу» – хорошая компания, там работают серьезные ученые, я им полностью доверяю. Что же касается уже существующих антибиотиков, мы принимаем их в таких количествах, что они теряют свою эффективность, а бактерии и микробы приспосабливаются к ним, становятся резистентными. Я даю тебе то, что надо, поверь мне.

Она открутила крышечку, извлекла ватный тампон и высыпала в ладонь две крошечные капсулки. На каждой ярко-синим были выбиты какие-то цифры – так мелко, что невозможно прочесть.

– Возьми их с собой, – велел Росс. – Примешь в ресторане перед едой. Мы вроде решили после кино пойти в китайский ресторан?

– Если хочешь, можно пойти и в индийский.

– Нет, тебе больше нравится китайская кухня. Пойдем в «Китайский дворик», там вкусные закуски, да?

– Отличная мысль.

– А потом возьмем утку по-пекински с блинчиками. Ты ведь любишь утку по-пекински?

– Я – да, а вот ты всегда говорил, что…

– Я обожаю утку по-пекински!

Он ведет себя очень странно. Может, раскаивается в своем поведении в прошлую пятницу, когда ударил ее? Жалеет? Или боится? Интересно, продолжает ли он прослушивать ее телефонные разговоры? Если да, то его ждет разочарование: за эту неделю ничего интересного в них нет. Она соблюдала осторожность и старалась вообще поменьше говорить по домашнему телефону. Ее новый мобильник сейчас был выключен и заботливо спрятан в погребе. В любой момент Вера ждала от мужа расспросов о посещении клиники доктора Кэбота.

Но он и словом не обмолвился о Центре нетрадиционной медицины и об Оливере – ни единым словом. Был кроток, как ягненок.

Все выходные.

45

Те три дня стали самым долгим сроком, который Вера провела вдали от Алека. К утру вторника тоска по сынишке стала нестерпимой. Они разговаривали по телефону каждый день: Алек наслаждался жизнью и без умолку рассказывал ей о разноцветном песке в Алум-Бэй, об иголках, которые не настоящие иглы, а скалы под названием «Иглы».

Из окна спальни Вера следила, как за поворотом скрывается машина Росса. Она пребывала в полном расстройстве чувств. В холле громко лаял Распутин – как всегда, когда хозяин уезжал.

– Тихо! – прикрикнула она.

В ванной бормотало радио, но Вера не слушала. Мысли ее были далеко. Запахнувшись в халат, она спустилась вниз. Тапочки шлепали по холодной плитке в холле. Потом она оказалась в теплой кухне.

Для нее все было накрыто к завтраку; на тарелочке для хлеба лежали две капсулки – чтобы она не забыла их принять. Непохоже, чтобы ей стало заметно лучше. Приступы тошноты по-прежнему повторялись в течение всех выходных; вот и сейчас ее слегка подташнивает.

По каменным ступенькам она спустилась в погреб, включила свет и мимо полок с винными бутылками прошла к противоположной стене, где находился встроенный морозильник. Сунув руку между морозильником и стеной, она извлекла мобильник и унесла его наверх.

В комнату пришлепал Распутин, понюхал пол, взял со своей подушки резиновую косточку и начал ее грызть. Вера зевнула. На часах – без десяти шесть.

Она включила телефон. Ей звонили три раза.

Свой новый номер она давала только одному человеку.

«Вера, это Оливер. Пятница, семь тридцать вечера. Извини, что не позвонил раньше, – пришлось ждать, когда придут результаты анализов. Позвони, как только сможешь. Звони в любое время на домашний номер или на мобильный».

«Вера, это опять Оливер. Суббота, утро. Я буду занят с пациентами до полудня. После этого звони мне на мобильный».

В его голосе слышалась тревога, которая обеспокоила ее. Ей показалось, что тревога нарастает с каждым новым звонком. Последний звонок был проникнут каким-то отчаянием:

«Вера, это Оливер. Воскресенье, одиннадцать часов. Мне очень нужно как можно скорее поговорить с тобой о результатах анализов. Если тебе удастся прозвониться мне на голосовую почту, оставь сообщение, когда тебе можно перезвонить».

Вера подождала до восьми, а потом позвонила ему домой. Ей никто не ответил. Она позвонила на мобильный и оставила сообщение.

В девять Оливер перезвонил ей. В десять она села в поезд и поехала в Лондон.

46

В десять «Боинг-737» приземлился в аэропорту Малага в Испании. Росс, с кожаным чемоданчиком в руках, ступил на трап и сощурился от яркого солнечного света, пропитанного запахом керосина.

Следом за другими пассажирами он сел в автобус. Через десять минут – в его руках по-прежнему был только один чемоданчик – он прошел таможню и очутился в полумраке зала прилета. В глазах зарябило от разноцветных вывесок и плакатов встречающих: «Куони», «Томас Кук», «М.А. Банун», «д-р Питер Дин», «Авис», «Дэвид Ройстон». Наконец он увидел потрепанный кусок картона, на котором было нацарапано: «Д-р Росс Рансом».

Встречавший его субъект сильно смахивал на сутенера; по-английски он не говорил. Он настоял на том, чтобы нести чемоданчик Росса; затем жестами пригласил его к выходу, где их ждал сверкающий белый «мерседес». За рулем сидел шофер.

Сутенер открыл перед Россом заднюю дверцу, вручил ему чемоданчик, а сам уселся на переднее пассажирское сиденье. В кожаном салоне пахло сигарным дымом и было прохладно, почти как в холодильнике.

– Как долетели, сеньор Рансом? – приветствовал его водитель на ломаном английском.

Пристегиваясь ремнем безопасности, Росс ответил:

– Спасибо, хорошо. – Он раскрыл чемоданчик, достал мобильный телефон и номер «Британского журнала пластической хирургии», который не дочитал в самолете, а еще солнечные очки – их он сунул в нагрудный карман пиджака. Обращаясь к обоим своим спутникам, он спросил: – Как поживает иль капитано?

Трогаясь с места, водитель повернулся к нему. На губах его расплылась широкая улыбка, обнажающая ряд золотых зубов.

– Кто, сеньор Милуорд? Она есть поживает очень хорошо.

– Отлично.

Росс позвонил своей секретарше. Она понятия не имела о том, что он в Испании; он ничего ей не сказал. Секретарше было известно лишь, что сегодня, во вторник, он взял выходной, чтобы продлить короткий отдых. Росс не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о его поездке в Испанию.

Аэропорт остался позади, и дорога пошла в гору. Небрежно оглядывая пустыри, поросшие кустарником, которые спускались по склону холма вниз, к Средиземному морю, Росс сосредоточился на разговоре с Люсиндой. Нужно уточнить график приема пациентов на следующие три дня. В четверг, напомнила Люсинда, назначена повторная операция леди Джеральдине Рейнс-Райли. Кстати, добавила секретарша, сегодня утром пришло письмо от поверенного леди Джеральдины. Он сообщает, что его клиентка не удовлетворена работой хирурга; повторная операция влечет большие неудобства для нее, и потому она требует компенсации.

Поговорив с секретаршей, Росс включил свой ноутбук, сделал несколько записей и стал читать журнал, стараясь отогнать злость на леди Джеральдину Рейнс-Райли.

Прошел час; когда Росс выглянул из окна, они ползли в длинной пробке мимо улицы, тесно уставленной магазинами. Вот промелькнула вывеска «Банг и Олуфсен». Через несколько минут они выехали на набережную яхт-клуба «Пуэрто-Банус».

В груди у Росса все сжалось от беспокойства. Шофер обернулся к нему, снова наградил его ослепительной улыбкой и сказал:

– Только один маленький короткий прогулка, сеньор Рансом. Двести метров.

47

Такси свернуло вправо с Ноттинг-Хилл-Гейт. Вера посмотрела в заднее окошко, чтобы проверить, не едет ли за ними другая машина. Никто не ехал. Потом, проехав совсем немного, такси свернуло налево, на Лэдброук-авеню. Она снова вперила взгляд в заднее окошко. Обернувшись, она заметила, что таксист наблюдает за ней в зеркало.

Вера бросила взгляд на свои часики «Ролекс»: двадцать пять минут двенадцатого. Чтобы ей не ехать через весь Лондон, Оливер предложил встретиться у него дома – в полдесятого у него в клинике пациент, которого ему необходимо принять лично, а сразу после приема он вернется.

«Вера, я получил результаты твоих анализов. Мне необходимо встретиться с тобой».

Что же там с анализами, черт их побери?

Такси замедлило ход и остановилось у дома номер 37. Вера вылезла, заплатила по счетчику и дала таксисту на чай. Она подождала, пока машина отъехала, и настороженно огляделась. Утро было чудесное, на небе ни облачка. На ней был синий блейзер, джинсы и полусапожки, и Вера пожалела, что не выбрала более легкие брюки и туфли.

Вдруг ее передернуло. Что-то в его интонации… Что-то совсем не хорошее…

Лэдброук-авеню оказалась большой улицей в жилом квартале, широкой, тихой и зеленой, обсаженной платанами, на которых уже распустились листья. За деревьями тянулись ряды массивных домов с отдельными входами, портиками с колоннами и высокими французскими окнами. Судя по многочисленным панелям домофонов, здешние дома, как и большинство лондонских домов такого размера, переделали в многоквартирные. Судя по маркам припаркованных вдоль улицы машин, в домах все же обитали люди небедные: «мерседес», БМВ, «ауди», «порше» и различные внедорожники. Джипа Оливера не видно. Может, его стоянка с другой стороны. Мимо проехал «ягуар», потом грузовик, за ним пикап, груженный пиломатериалами, потом двое юнцов в шлемах на мопедах; судя по значкам на рулевых рукоятках – ученики таксистов, изучающие правила дорожного движения.

Она посмотрела налево и направо – не видно ли где-нибудь мужчины в кожаной куртке, которого они заметили на прошлой неделе возле клиники, или другого наблюдателя. Потом поднялась по ступенькам, прошла между колоннами, еще раз огляделась по сторонам, прочитала список жильцов и нашла фамилию Оливера.

Через секунду в домофоне заскрипело.

– Да? – Его американский акцент чувствовался сильнее, чем обычно.

– Это Вера, – сказала она.

– Поднимайтесь! Верхний этаж. Лифта, к сожалению, нет.

Послышалось жужжание, потом щелчок. Она толкнула дверь. Дверь не открылась. Снова зажужжало, и Вера снова толкнула дверь. Наконец дверь подалась, и она неуверенно вошла в узкую мрачную прихожую. На полу – голые доски; краска на стенах облупилась.

Она миновала ряд почтовых ящиков, горный велосипед, прислоненный к стене, и большую коробку с эмблемой службы доставки DHL и начала подниматься по лестнице. Каблуки гулко стучали по ступенькам.

Когда она дошла до третьего этажа, то услышала, как наверху открылась дверь.

Бодрый голос без всякого акцента произнес:

– Я проверил все датчики. Тот, что в спальне, уже сгорел; я его заменил – бесплатно, они на гарантии.

Потом голос Оливера:

– Спасибо, я вам очень признателен.

Вера услышала шаги, потом увидела мужчину лет тридцати пяти, в синем комбинезоне с эмблемой службы сигнализации «Лангардз», вышитой на нагрудном кармане. Мужчина нес ящик с инструментами.

К своему удивлению, Вера поднялась наверх с большим трудом. До Таиланда она думала, что находится в хорошей форме. А в Таиланде каждый день проплывала по пятьдесят дорожек в бассейне.

Откуда одышка? Сказывается месяц без тренировок? Вот как мало нужно, чтобы…

– Вера?

Она изумленно подняла глаза – и оцепенела. Перед ней стоял Оливер Кэбот – и в то же время не Оливер Кэбот. Зеленый свитер поверх майки, мешковатые джинсы, кроссовки. Та же фигура, те же черты, тот же цвет волос и почти тот же самый голос. Но человек, стоявший перед ней, выглядел лет на пять постарше, да и лицо выглядело немного иначе. Он был не так красив, он…

Протянув руку, он встретил ее крепким рукопожатием:

– Я Харви, брат Оливера.

– Ой, здрасте, – удивленно проговорила Вера. – Не знала, что у Оливера есть брат.

Харви широко улыбнулся:

– Да уж, наверное, таким братом, как я, нечего хвастать.

Она рассмеялась, и он проводил ее в квартиру и закрыл дверь.

– Он только что звонил: стоит в пробке, но скоро приедет. Хотите чего-нибудь выпить?

Вера почти не слышала его. Она в благоговейном ужасе оглядывалась по сторонам.

– Если можно, чаю. Просто невероятно!

– Да, квартирка что надо, – согласился Харви.

Квартира была огромной. Как в телерекламе. Мансардное помещение, которое, казалось, тянется бесконечно и завершается изящной металлической лестницей, которая ведет наверх, в гостиную зону полукруглой формы. Высота потолка – метров десять, а то и больше, потолок укреплен прочными дубовыми балками. Из панорамных окон открывается вид на километры крыш. Лакированный деревянный пол покрывают персидские ковры во всю длину квартиры; мебель дорогая, однако не загромождает пространство. Много красивейших восточных сувениров и безделушек. Роскошная китайская ширма, черный лакированный обеденный стол и стулья, резной камин, поместившийся между рядами книжных полок, несколько высоких жардиньерок и внушительные статуи божков – похоже, индонезийских. На стенах гобелены, зеркала, абстрактные картины; все острые углы закруглены, смягчены каким-нибудь комнатным растением. В огромном аквариуме медленно плавают экзотические рыбки.

Атмосфера квартиры заворожила Веру.

– Как много пространства и света! Вы вдвоем здесь живете?

Словно извиняясь, Харви ответил:

– Я здесь только гощу… живу в Штатах, в Северной Каролине. Бывали там?

– В Северной Каролине – нет. Я была в Нью-Йорке, Вашингтоне и Флориде.

– В наших краях очень красиво. Всего в часе езды от Голубых гор. Там здорово жить. Совсем другой ритм жизни, чем в Лондоне, но Лондон – прекрасный город, правда?

Они вошли в суперсовременную кухню. Харви налил в чайник воды. В лаконичной манере, как у Оливера, он заметил:

– А вы смелая – позволяете американцу заварить вам чай.

Улыбнувшись, она спросила:

– Вы приехали в отпуск?

– И в отпуск, и по делам. – Нагнувшись, он достал из шкафчика коробку с печеньем. – Хотите?

– Нет, спасибо. Чем вы занимаетесь?

– Исследовательской работой. Квантовая физика. На следующей неделе я должен выступать с докладом на конференции в Швейцарии; я взял несколько дней отпуска, чтобы побыть в Лондоне до и после конференции – повидаться с младшим братишкой.

Как странно наблюдать за его движениями, слушать его голос! Он так похож на Оливера… Жесты, выражение лица, глаза, которые расширяются, когда он говорит, движения рук, даже телосложение. А потом у себя за спиной она услышала голос Оливера:

– Извини, пробки просто ужасные!

Она развернулась. Оливер стоял на пороге кухни.

– Вера! Рад тебя видеть.

Она тоже обрадовалась ему. Он выглядел великолепно – пиджак, галстук, шоколадного цвета брюки и коричневые замшевые туфли. Вера впервые увидела Оливера при галстуке; ей понравилось, как он выглядит, – более серьезно, более властно.

Хотя он улыбался, глаза у него были тревожные. Они расцеловались в обе щеки; Оливер притянул ее к себе – нежно, но крепко. Однако она почувствовала некоторое напряжение, и страх ее усилился.

– Мой брат хорошо о тебе заботился?

– Я сразу почувствовала себя как дома.

Харви поднял руку вверх:

– Мне пора – надо навестить вашу Королевскую академию искусств, галерею Тейт и собрание Уоллеса. Да, тут приходил парень из службы охранной сигнализации; сказал, что обнаружил дефект, и устранил его. У тебя датчик перегорел.

– Хорошо, – ответил Оливер. – Спасибо!

– Всегда пожалуйста. – Затем, передразнивая тот же преувеличенно оксфордский акцент, как и Оливер в их прежнюю встречу, Харви продолжал: – А еще, старичок, кто знает – может быть, ваша старушка королева возьмет да и пригласит меня на чаек.

Вера рассмеялась.

– Рад был познакомиться, Вера. До свидания! – Он пожал ей руку и повернулся к Оливеру: – Когда сегодня начинается спектакль?

– В семь сорок пять, – ответил Оливер.

– Отлично! – И Харви ушел.

Несколько секунд Вера и Оливер просто стояли и улыбались друг другу.

– Какой он милый, – сказала Вера.

– Да, – кивнул Оливер. – У него славная жена и трое детишек. Сейчас они в школе, вот почему она не приехала с ним. – Некоторое время он молча смотрел на нее. – Как твое самочувствие со времени нашей последней встречи?

– То лучше, то хуже. Приступы тошноты повторяются.

– Чаще или реже?

– Чаще, – сказала Вера. – И сильнее.

Вода в чайнике забулькала; из носика повалил пар, и чайник отключился.

– Чаю?

– Спасибо.

Он открыл крышку стеклянного кувшина.

– С молоком?

– Да.

Оливер достал из кувшина два пакетика.

– У меня на окнах тройные стеклопакеты – не люблю шума. Кстати, я тут посоветовался с одним приятелем-ученым, который разбирается в радиосигналах; даже если наш прежний знакомец рыщет где-то неподалеку, он ничего не сможет подслушать.

– За мной не следили, – заметила Вера.

Он снова посмотрел на нее; беспокойство в глазах стало еще заметнее. Вере стало как-то не по себе; она повернулась и вышла в просторную жилую зону. Ей срочно нужно успокоиться.

Проходя мимо книжных полок, она читала корешки: Уильям Олуин Лишман, «Органическая психиатрия»; доктор Дэвид Вил, «Риск и вероятность»; доктор Зара Холимски, «Социальная трансформация американской медицины»; доктор Оливер Кэбот, «Здоровье и циркадные ритмы человека».

Она вытащила книгу, перевернула и посмотрела фото на обложке. На маленькой квадратной черно-белой фотографии Оливер выглядел серьезно. Не слишком хороший снимок, подумала Вера. Он совершенно не передает сущности Оливера, той жажды жизни, какую он излучает. Она открыла книгу на странице, где было напечатано содержание, но от волнения не могла читать. Слова расплывались перед глазами.

Оливер вышел из кухни с двумя большими кружками. Вера и Кэбот сели на мягкие диваны и некоторое время молча любовались панорамой Лондона. Оливер нагнулся к ней и пристально посмотрел в глаза. Вера держала горячую кружку обеими дрожащими руками. Пытаясь унять напряжение, она сказала:

– Итак, расскажи, сколько часов мне осталось жить?

Он криво улыбнулся и снова стал ужасно серьезным.

– Много, Вера. Но результаты анализов не слишком хорошие, и с ними, к сожалению, нельзя не считаться.

Вере показалось, будто в комнате вдруг стало темнее, как будто снаружи наползла огромная туча.

– Что… что п-показали анализы?

– Скажи, доктор Риттерман говорил тебе хоть что-нибудь?

– Нет. В пятницу я снова позвонила ему и устроила скандал его секретарше; потом он позвонил Россу, объявил, что у меня какая-то инфекция, «болезнь отпускника», и прописал лекарство, антибиотик.

– Лекарство у тебя с собой?

Вера открыла сумочку и протянула ему контейнер с надписью «Молу-Орелан». Оливер прочел, что было написано снаружи.

– Лекарство передал тебе доктор Риттерман?

– Да… через Росса.

Оливер вытряхнул на ладонь одну капсулку.

– Сколько раз тебе велено их принимать?

– По две штуки три раза в день.

– Вера, что сказал тебе Росс про это лекарство?

Обескураженная его тоном, она ответила:

– Новый антибиотик. – Горячий чай выплеснулся через край кружки, обжег руку, и она поставила кружку на подставку. – А что? Он тебе знаком?

– Да, конечно, сама фирма «Молу-Орелан» мне знакома, но это новое лекарство, которого еще нет в продаже – у него даже нет пока торгового названия, только код. Муж что-нибудь упоминал при тебе о клинических испытаниях?

– Нет.

Оливер несколько секунд изучал капсулку.

– Ты, случайно, не слышала, не упоминал ли при тебе Росс о болезни Лендта?

– Кажется, нет… Нет, не упоминал. Что такое болезнь… как его?

– Лендта. Вера, у тебя именно эта болезнь. Я готов был бы отдать все, что угодно, только бы у тебя ее не было, но она у тебя есть.

Вера доверчиво заглянула ему в глаза, но впервые за все время их знакомства не нашла там утешения. Где-то снаружи, за прочными, надежными стенами его дома, завыла сирена. В глубине ее души тоже завыла сирена, и Веру передернуло.

– Оливер, что такое болезнь Лендта? Я хочу знать все. Пожалуйста, скажи правду. Расскажи мне все, что тебе известно.

Медленно и стараясь, насколько можно, не испугать ее, он начал рассказ.

48

Сутенер открыл перед Россом дверцу машины, взял у него чемоданчик и предостерегающе ткнул пальцем в швартовную тумбу, стоявшую в опасной близости от «мерседеса». Из кондиционированной прохлады Росс вышел на набережную «Пуэрто-Бануса», на ослепительный солнечный свет и соленый бриз, насыщенный запахами пеньки и свежей краски. Росс был здесь только однажды, пятнадцать лет назад, на холостяцком турнире по гольфу. Тогда ему здесь не понравилось. Поговаривали, что здесь имеют обыкновение отсиживаться английские преступники, которые пользуются мягкостью местного законодательства в вопросах экстрадиции. Кроме того, говорили, что здесь доживают свой век постаревшие осколки Третьего рейха, проматывая последние награбленные денежки. Сейчас здесь как будто стало получше.

Над молом кружила чайка; на несколько секунд она застыла в воздухе, а потом лениво полетела на запад.

Росс надел солнечные очки и огляделся. Все здесь кричало о больших деньгах. У причалов стояли моторные лодки и яхты; на палубах возлежали молодые блондинки. На капитанских мостиках стояли пожилые мужчины с пивными животиками, в шортах и бейсболках. Все сжимали в руках банки с пивом и сотовые телефоны.

Посторонних сюда не допускали; за этим следила охрана. За причалами можно было наблюдать только со стороны бесчисленных баров, кафе и ресторанов, выходящих на море. Сейчас всеобщее внимание привлекала моторная яхта «Сансикер» стоимостью два миллиона фунтов. Отпускники и туристы следили, как красавица яхта медленно разворачивается носом к выходу из залива, и так завороженно слушали рев ее двигателей, словно перед ними выступал симфонический оркестр.

Был час утреннего исхода. Пора отдавать швартовы. Кучка филиппинцев по цепочке передавала друг другу ящики со льдом, которые грузились на яхты. Деревянная «Райва», беспорядочно виляя, отходила от причала задним ходом. Мотор у нее взвыл неестественно громко, но капитан не обращал на это никакого внимания. Он грязно ругался и громко отдавал приказания своей спутнице-блондинке, которая, словно сумасшедшая дрессировщица львов, размахивала топорным крюком, пытаясь оттолкнуться от бортов соседних яхт.

Следом за своими сопровождающими Росс прошел мимо поста охраны и дальше, по пирсу, где стояли на приколе самые большие яхты. Здесь было тихо; только время от времени шелестели фалы, хлопали флажки да изнутри одной плавучей виллы слышалась негромкая музыка.

Сутенер остановился у трапа яхты, больше похожей на круизный лайнер. На скругленной корме большими золотыми буквами было выбито название «Сузи-Би-ту», а под ним чуть мельче – название страны приписки: «Панама». Росс, немного разбиравшийся в яхтах, оценил экстравагантную красавицу миллионов в пятнадцать.

Из кормового салона материализовались два лакея в темных костюмах и дорогих солнечных очках; они следили, как Росс, следом за сутенером, идет по сходням, устланным красной ковровой дорожкой, мимо красно-белой эмблемы с изображением двух перекрещенных каблучков-шпилек, по тиковой палубе.

Войдя в салон, Росс снял очки и спрятал их в карман. Здесь царили полумрак и вульгарная роскошь: белая кожаная мебель, пушистый белый ковер, зеркала в позолоченных рамах, изогнутая барная стойка в углу, покрытая звериной шкурой. Здесь сильно пахло сигарным дымом, и Росс, чьи глаза быстро привыкли к сумраку, вскоре определил источник запаха, различив низенькую, приземистую фигуру Ронни Милуорда.

Тот сидел, развалившись на диване возле барной стойки, в темной рубашке поло, застегнутой на все пуговицы, в белых брюках, ослепительно-белых парусиновых туфлях и темных очках размером с круглые двери во внутренний дворик. Между губами у него дымила сигара; он пребывал в состоянии глубокой задумчивости, так как играл в электронную игру, стоявшую перед ним на стеклянном столике. Рядом с пепельницей стоял высокий бокал с какой-то розовой жидкостью и полурастаявшими кубиками льда.

Ронни Милуорду было под семьдесят, но благодаря худощавому загорелому лицу, отдаленно напоминавшему портрет покойного судового магната Аристотеля Онассиса, и волосам, крашенным в черный цвет, лишь со стильными седыми висками, он легко сходил и за пятидесятилетнего.

Не поднимая глаз на подошедшего Росса, Ронни Милуорд произнес своим грубым, простонародным лондонским говорком: