/ / Language: Русский / Genre:foreign_detective,foreign_sf,thriller,sf_detective,sf,

Убийственное совершенство

Питер Джеймс

После смерти четырехлетнего сына, страдавшего редким генетическим заболеванием, Джон и Наоми Клаэссон обратились в закрытую клинику, расположенную на круизном судне, курсирующем в международных водах, вне каких-либо правовых ограничений. Генетик доктор Лео Детторе предложил им провести уникальную процедуру, не признанную научным миром, – сформировать генетический код их следующего ребенка, в буквальном смысле спроектировать идеального человека. Но их не увлекла столь грандиозная перспектива. Все, что они хотели, – здоровый ребенок, а то, что получили, оказалось сущим кошмаром... Когда их история попала в прессу, за парой начали охотиться религиозные фанатики. Клаэссоны нигде теперь не чувствуют себя в безопасности. А появившиеся на свет дети обладают столь пугающими способностями, что только добавляют родителям проблем…

Литагент «Центрполиграф»a8b439f2-3900-11e0-8c7e-ec5afce481d9 Питер Джеймс. Убийственное совершенство Центрполиграф Москва 2012 978-5-227-03699-5 Peter James Perfect People

Питер Джеймс

Убийственное совершенство

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

1

Апрельский день. Тридцать морских миль к востоку от полуострова Кейп-Код. На посадочной площадке для вертолетов, расположенной на палубе океанского лайнера, стоит молодая пара. Лица у обоих встревоженные. Рядом с ними их чемоданы. Ветер бесится, сбивает с ног, и им приходится крепко держаться за поручни.

И он, и она знают, что для сомнений уже слишком поздно.

«Розе удачи» сорок лет; краска, толстым слоем покрывающая все ее трещины и вмятины, выглядит как макияж на лице у старой шлюхи. На корме развевается флаг Панамы. Из единственной желтой трубы тянется струйка дыма, которую ветер тут же разносит в клочья. Судно движется еле-еле, только чтобы уменьшить качку. «Роза» никуда не торопится. Никуда не направляется. Ее задача – просто держаться на расстоянии двенадцати морских миль от границы территориальных вод Соединенных Штатов. На безопасном расстоянии от федерального закона США.

Джону Клаэссону чуть за тридцать. На нем кожаная куртка на флисовой подкладке, брюки-чиносы и кожаные яхтенные туфли. Он похож скорее на опытного альпиниста или отважного исследователя, чем на ученого, кем он на самом деле является. Джон высокий – выше шести футов, поджарый и мускулистый; у него короткие светлые волосы и добрые голубые глаза. Черты лица по-скандинавски четкие и твердые, на носу сидят небольшие очки с овальными стеклами. Серьезный привлекательный мужчина.

Его жена Наоми, кутаясь в длинное, верблюжьей шерсти пальто, изо всех сил старается удержать равновесие. Она одета в свитер, джинсы и черные замшевые ботинки на резиновой подошве. Волосы у нее тоже светлые, средней длины, стрижка нарочито небрежная и очень модная. Растрепанные пряди закрывают симпатичное лицо и подчеркивают ее слегка мальчишеский стиль. Сейчас она гораздо бледнее, чем обычно.

Вертолет, который только что доставил пару на корабль, висит над их головами, испуская вонючий дым; его тень похожа на гигантский пустой мешок. Именно так Джон и чувствует себя в данный момент – как будто его вывалили из мешка. Нагнув голову, он обнимает Наоми и придерживает ее за талию. Джон ощущает, какая она тонкая и хрупкая под этим мягким теплым пальто, и притягивает ее еще ближе. Ему хочется укрыть Наоми, защитить от всех невзгод.

Он в ответе за нее.

Ветер такой сильный, что Джон буквально захлебывается им. От соленого воздуха его очки запотели; в горле пересохло – и от ветра, и от нервного напряжения. Пряди волос Наоми больно хлещут его по лицу. Палуба куда-то проваливается, потом опять идет вверх, давит на ноги, как пол в скоростном лифте. Желудок переворачивается.

К стрекотанию вертолета примешиваются другие шумы. В первый раз за свою жизнь Джону пришлось лететь на вертолете, и после часа болтанки над Атлантическим океаном ему совершенно не хочется повторять этот опыт. Он чувствует дурноту, как после катания на плохой карусели: будто мозги вращаются в одну сторону, а все внутренности в другую. Выхлопные газы только усиливают тошноту, так же как сильный запах краски и лака. Не говоря уже о вибрирующей под ногами палубе.

Наоми обнимает его; Джон чувствует ее руку сквозь толстую подкладку куртки. Он точно знает, о чем она думает в эту секунду, потому что те же самые мысли терзают и его. Это неприятное ощущение окончательности. До сих пор это была лишь идея, мысль. Можно было передумать, отказаться в любой момент. Но теперь нет. Больше нет. Джон смотрит на жену. Я так сильно люблю тебя, Наоми, дорогая моя. Ты такая храбрая. Иногда мне кажется, что ты намного храбрее меня, думает он.

Вертолет перемещается немного в сторону, шум усиливается, мигают огни. Затем он резко наклоняется и, быстро набирая высоту, улетает. Все дальше и дальше. Джон провожает его глазами, потом переводит взгляд на бушующий серый океан. Белые пенные гребни и вода, вода, вода… Вплоть до самого горизонта.

– Все в порядке? Следуйте за мной, пожалуйста.

Очень серьезный, очень вежливый филиппинец в белом комбинезоне, который встретил Джона и Наоми на борту, придерживает дверь.

Они перешагивают через порог, и дверь за ними автоматически закрывается. Внутри как-то неожиданно тихо и тепло; на стене висит карта океана в рамке. Запах краски и лака здесь еще сильнее. Пол под ногами гудит. Наоми сжимает ладонь Джона. Отношения с водой у нее всегда были неважные; обычно Наоми тошнит даже в лодке на пруду, но сегодня она даже не сможет принять необходимые меры. Никаких таблеток, никаких лекарств. Ей придется справиться с этим самостоятельно. Джон тоже пожимает руку Наоми – чтобы успокоить ее и заодно себя.

Правильно ли мы поступаем?

Этот вопрос он задавал себе тысячу раз. И будет задавать на протяжении долгих лет. Все, что ему остается, – повторять: да, это правильно. Именно так. Мы все делаем правильно.

Это действительно так.

2

В брошюре, рекламирующей эту плавучую клинику, каюта, где Джону и Наоми предстояло провести следующий месяц, называлась «комфортабельной». В помещение размером с маленький гостиничный номер были втиснуты кровать размера «кинг-сайз», крошечный диван, два таких же крошечных кресла и круглый стол, на котором стояла ваза с фруктами. Высоко на стене в углу висел телевизор. Прием был плохой. На экране – президент Обама; половину слов не разобрать из-за помех.

К комнате примыкала отделанная мрамором ванная. Несмотря на размер, она выглядела роскошно – вернее, воспринималась бы роскошной, подумала Наоми, если бы там можно было стоять ни за что не держась. Если бы ее не швыряло из стороны в сторону. Она присела, чтобы собрать с пола туалетные принадлежности Джона, но тут же встала – желудок вдруг подкатил к горлу.

– Тебе помочь? – спросил Джон.

Наоми покачала головой. Корабль снова накренился, и она, потеряв равновесие, рухнула на диван, чуть не раздавив ноутбук Джона.

– Думаю, у меня осталось примерно минуты четыре на то, чтобы разобрать вещи. Потом меня стошнит.

– Мне тоже нехорошо, – сказал Джон. К стене прямо перед ним были прикреплены правила безопасности и картинка, показывающая, как правильно надевать спасательный жилет.

– Почему ты не примешь таблетку от укачивания? – спросила Наоми. – Тебе же можно.

– Если тебе нельзя, я тоже не стану. Буду страдать вместе с тобой.

– Мученик!

Наоми потянулась и поцеловала мужа в щеку. Его привычное тепло и терпкий, мускусный запах одеколона успокаивали. Джон словно излучал силу – и физическую, и моральную. Еще в школе она смотрела кино и понимала, что больше всего ее привлекают уверенные в себе, спокойные и умные мужчины – именно такого отца Наоми хотела бы иметь. Когда она впервые увидела Джона восемь лет назад в очереди у лыжного подъемника в Джексон-Хоуле в Вайоминге, она поразилась, до чего точно его образ совпадает с ее подростковыми мечтами. Удивительное сочетание внутренней силы и внешней привлекательности.

Она поцеловала его еще раз:

– Я люблю тебя, Джон.

Он заглянул в ее глаза – иногда зеленые, иногда карие, но всегда блестящие, всегда с искоркой, такие доверчивые, такие родные – и почувствовал, как от любви к ней стеснилось сердце.

– А я обожаю тебя, Наоми. Я тебя обожаю, и еще я тобой восхищаюсь.

Она грустно улыбнулась:

– Я тоже тобой восхищаюсь. Ты даже не догадываешься насколько.

Они немного помолчали. Прошло довольно много времени после смерти Галлея, прежде чем их жизнь снова наладилась. Первые два года были по-настоящему страшными и трудными, и Наоми не раз думала, что их браку пришел конец.

Он был сильным мальчиком. Они решили назвать его в честь кометы. Джон сказал, что ребенок особенный; такие дети рождаются редко, раз в семьдесят пять лет, а может быть, и реже. Тогда они еще не знали, что их сын таит в себе бомбу с часовым механизмом.

Наоми до сих пор носила с собой его фотографию. На снимке был трехлетний мальчик в комбинезоне, с растрепанными светлыми волосами – как будто его только что вытащили из сушильного барабана. Он улыбался прямо в объектив. Двух передних зубов не хватало. Упал с качелей.

После его смерти Джон долго не мог не то что плакать или горевать, а даже говорить об этом. Он с головой погрузился в свою работу, в свои шахматы и свою фотографию; в любую погоду уходил с фотоаппаратом и пропадал по многу часов, снимая все, что видел, без цели и смысла.

Наоми тоже попыталась забыться в работе. Через приятеля из Лос-Анджелеса она нашла хорошее место в фирме, занимавшейся пиаром, но через несколько недель уволилась. Не могла сосредоточиться. Без Галлея все казалось ненужным и бессмысленным.

В конце концов им обоим пришлось обратиться к психотерапевту и пройти курс реабилитации, который окончился всего несколько месяцев назад.

– Как ты себя чувствуешь теперь, когда...

– Когда мы здесь? – договорила Наоми.

– Да. Когда мы на самом деле здесь.

– Все как-то очень… по-настоящему. Совсем по-настоящему. Я страшно волнуюсь. А ты?

Джон нежно погладил ее по голове.

– Если ты захочешь все остановить, милая… в любой момент…

Чтобы за все заплатить, им пришлось взять огромный кредит в банке и занять еще сто пятьдесят тысяч долларов сверх того – мать Наоми и ее старшая сестра Харриет, которая жила в Англии, настояли на том, чтобы одолжить им эти деньги. Вся сумма, четыреста тысяч долларов, была уже выплачена, и возврату эти деньги не подлежали.

– Мы приняли решение, – сказала Наоми. – Мы должны двигаться дальше. И не нужно…

В дверь постучали.

– Горничная!

Вошла невысокая, приятная филиппинка в комбинезоне и кедах.

– Доктор и миссис Клаэссон, добро пожаловать на борт. – Она улыбнулась. – Меня зовут Ли, я буду вашей горничной. Вам что-нибудь нужно?

– Нас обоих здорово мутит, – сказал Джон. – Может быть, есть какое-нибудь средство, которое моей жене можно принимать?

– О, конечно. Я сейчас принесу.

– Что, действительно есть? Я думал, никакие лекарства…

Дверь закрылась. Меньше чем через минуту горничная постучала опять. В руках она держала две пары браслетов и два пластыря. Засучив рукава, она показала свои запястья – на ней были точно такие же браслеты – и пластырь за ухом.

– Наденьте это, и вас не будет тошнить, – заверила она и помогла прикрепить и пластырь, и браслеты там, где нужно.

Был ли это чисто психологический эффект, или средства действительно работали, Наоми не знала, но уже через несколько минут после того, как горничная ушла, она почувствовала себя немного лучше. По крайней мере, настолько, чтобы продолжить разбирать вещи. Она поднялась с кровати и взглянула в один из иллюминаторов – всего в каюте их было два, – но тут же отвернулась. От вида волн ее снова затошнило.

Джон опять уткнулся в ноутбук. У них было правило: Наоми распаковывает вещи, а Джон не путается под ногами. Он совершенно не умел складывать вещи, а уж разбирать их и подавно. Наоми вздохнула и посмотрела на бардак, который Джон умудрился создать за пару минут, пока искал адаптор. Некоторые вещи он разбросал по кровати, кое-что висело на ручке кресла, а пара предметов туалета валялась на полу. В центре хаоса сидел Джон и внимательно смотрел в экран.

Наоми подобрала комок галстуков и улыбнулась. Злиться было абсолютно бессмысленно.

Джон немного покрутил браслеты и потрогал пластырь за ухом. Никакой заметной перемены в своем состоянии он не почувствовал, а потому постарался не обращать внимания на качку и сосредоточиться на шахматном матче, который вел с неким Гасом Сантьяно. Гас жил в Австралии, в Брисбене; они познакомились на одном из форумов, посвященных шахматам.

Джон играл с ним уже пару лет. Они никогда не встречались, только в Интернете, и Джон даже не знал, как выглядит его соперник. Австралиец был довольно силен, но в последнее время паузы между его ходами становились все продолжительнее и продолжительнее. Положение его было безнадежным, и матч он затягивал из чистого упрямства. Джон стал немного скучать и уже подумывал о том, чтобы найти нового соперника. Сейчас австралиец сделал очередной, ничего не меняющий ход.

– Идите к черту, мистер Сантьяно.

Джон поставил шах. Австралиец уже потерял ферзя, обоих слонов и одну ладью. У него не было ни единого шанса. Почему бы просто не признать свое поражение и не покончить с этим? Джон быстро написал ответ, предлагая сопернику сдаться, и подключился к сотовому, чтобы отправить письмо, но сигнала не было.

Слишком далеко в море, понял он. На тумбочке возле кровати стоял телефон, который поддерживал связь с помощью спутника, но в инструкции сообщалось, что минута стоит девять долларов. Слишком дорого. Что ж, Гасу Сантьяно придется немного помучиться в ожидании ответа.

Джон закрыл файл с шахматами и зашел в свой почтовый ящик, чтобы просмотреть сообщения, которые он загрузил еще сегодня утром, но пока не успел прочитать. На секунду его охватила паника: что, если они будут оставаться вне зоны доступа весь следующий месяц? Как тогда получать и отправлять письма? Джон работал в Университете Южной Калифорнии, там находилась его лаборатория, и обычно он получал где-то сто пятьдесят имейл-сообщений в день. Сегодняшняя порция составила около двухсот писем.

– Это поразительно, дорогой! Ты читал?

Джон поднял голову. Наоми держала в руках рекламный буклет.

– Я как раз хотел прочитать еще раз, повнимательнее.

– У них всего двадцать частных кают для клиентов. Какой чудесный эвфемизм! Приятно знать, что мы не пациенты, а клиенты. – Наоми прочитала еще несколько строк. – Раньше лайнер вмещал до пятисот пассажиров, но теперь две главные палубы, на которых располагались каюты, полностью заняты компьютерным оборудованием. На борту находится пятьсот суперкомпьютеров! Это потрясающе! Зачем им так много?

– Когда имеешь дело с генетикой, приходится обрабатывать огромное количество данных. Это часть того, за что мы платим. Дай-ка мне посмотреть.

Она протянула ему брошюру. Джон взглянул на фотографию – длинный ряд компьютеров и один-единственный лаборант, одетый в белое, разглядывающий что-то на мониторе. Потом быстро пролистал страницы и вернулся в начало. Это фото он узнал сразу же – Джон видел этого человека на его собственном сайте, по телевизору и на многочисленных снимках в прессе, как в научной, так и в популярной. Дальше шла биография ученого, и Джон, хотя уже давно знал все почти наизусть, все же прочитал ее еще раз.

Доктор Лео Детторе был гениальным ребенком, вундеркиндом. В шестнадцать лет он с отличием окончил Массачусетский технологический институт, потом получил степень доктора медицины в Стэнфордском университете, потом написал еще одну диссертацию, посвященную биотехнологии, в Университете Южной Калифорнии, а позже в Институте Пастера во Франции. Затем доктор Детторе сделал важнейшее научное открытие, касающееся модификации ферментов, позволяющее воспроизводить гены в лабораторных условиях. Это открытие сделало его миллионером, лауреатом стипендии Мак-Артура и нобелевским лауреатом. От Нобелевской премии Детторе тем не менее отказался, немало огорчив научное сообщество. Он мотивировал это тем, что все премии, по его мнению, уже давно связаны не с наукой, а с политикой.

Эксцентричный ученый снова шокировал общественность, когда впервые за всю историю начал патентовать человеческие гены, а затем, когда закон запретил это, стал активно выступать против отмены законодательства.

В данный момент Лео Детторе был одним из самых богатых ученых в мире и, вероятно, самым скандально известным. Его осуждали религиозные лидеры США и других стран, он был лишен права заниматься медициной в Соединенных Штатах после того, как публично признал, что проводит эксперименты над человеческими эмбрионами, и, судя по всему, ничто не могло поколебать его убеждений.

И он как раз стучал в дверь их каюты.

3

Наоми открыла дверь и увидела высокого мужчину в белом комбинезоне и кедах – судя по всему, все на корабле были одеты в подобную униформу. В руках он держал конверт из плотной бумаги. Джон, сразу же узнав Лео Детторе, встал.

В жизни доктор Детторе выглядел куда более впечатляюще. Он оказался гораздо выше, чем думал Джон, на голову выше его самого – около шести футов шести дюймов. Голос Джон тоже узнал – несколько раз они разговаривали с Детторе по телефону. Доктор говорил с напористым калифорнийским акцентом.

– Доктор Клаэссон? Миссис Клаэссон? Надеюсь, я вам не помешал?

Человек, которому они только что отдали буквально все, что имели, до последнего цента, плюс сто пятьдесят тысяч, которых не имели, крепко и уверенно пожал руку Наоми и пристально взглянул ей в глаза. У него самого глаза были серые, очень внимательные и цепкие. Наоми улыбнулась в ответ и бросила панический взгляд на разбросанную повсюду одежду. Прибрать вещи она так и не успела.

– Нет-нет, нисколько. Заходите, пожалуйста.

– Я решил заглянуть на минутку, представиться и заодно принес вам кое-что почитать. – Детторе пришлось нагнуть голову – он был слишком высок и не проходил в дверь. – Приятно познакомиться с вами лично, доктор Клаэссон.

– Мне тоже, доктор Детторе.

Рукопожатие Детторе было сильным. Этот человек явно привык контролировать абсолютно все в жизни. Джон ощутил мгновенную неловкость. В улыбке доктора ему почудился некий намек, словно они с Джоном заключили тайное соглашение. Как будто они были двое ученых, которые понимали в происходящем гораздо больше, чем было доступно Наоми.

Хотя на самом деле Джону такое даже в голову бы не пришло. Они с Наоми приняли это решение вместе и на равных, полностью отдавая себе отчет в последствиях. Джон бы никогда не стал ничего скрывать от нее или искажать правду. И точка.

Стройный, загорелый, внешне типичный южанин, Лео Детторе прямо-таки излучал обаяние и уверенность. Зубы у него были великолепные, волосы тоже – густые и темные, они были зачесаны назад; седина слегка посеребрила его виски, но это только добавляло элегантности. Детторе было шестьдесят два, но он выглядел минимум на десять лет моложе.

Наоми внимательно рассматривала его, пытаясь понять, что же скрывается за этим безупречным фасадом, кем на самом деле является незнакомец, которому они доверили свое будущее. Не только лицо, но и мимика, и жесты могли сказать о человеке очень многое. В первую секунду она почувствовала разочарование. Доктора Детторе окружала та особая аура, которая была присуща только очень богатым и очень знаменитым – Наоми много работала с такими людьми. Трудноопределимое качество – уверенность в себе, возможно, которую могли дать только очень большие деньги. Он был слишком гладким, ухоженным, слишком фотогеничным, как кандидат в президенты, старающийся очаровать избирателей, или глава корпорации на собрании акционеров. Но чем больше Наоми смотрела на доктора, тем больше, как ни странно, она начинала в него верить. Несмотря ни на что, в нем было нечто подлинное.

Руки, например. Красивые пальцы. Не пальцы политика или бизнесмена, а настоящие пальцы хирурга, длинные, гибкие, немного волосатые, с безукоризненными ногтями. Или голос. Спокойный и серьезный. Наоми он очень понравился. И в самом его присутствии было тоже что-то успокаивающее. Наоми вдруг вспомнила – за последние несколько недель она часто об этом вспоминала – заголовок на обложке журнала Time, рядом с фотографией Лео Детторе: «ФРАНКЕНШТЕЙН XXI ВЕКА?»

– Знаете, доктор Клаэссон, – сказал Детторе, – меня очень впечатлили ваши исследования. Может быть, у нас с вами найдется время позже, чтобы поговорить о них? Я читал ваш доклад в Nature пару месяцев назад… в февральском номере, кажется?

– Да, именно так.

– Гены виртуальной мыши. Потрясающий эксперимент.

– Да, это был большой эксперимент. Занял у нас почти четыре года.

Джон смоделировал, как будет эволюционировать обыкновенная мышь в течение миллиона лет, учитывая различные изменения окружающей среды, экологической обстановки и случайные мутации.

– И вы пришли к заключению, что, если человек будет продолжать господствовать на планете, умственное развитие мыши станет прогрессировать. Мне нравится. По-моему, оригинальная мысль.

Джону очень польстило, что ученый уровня Детторе не только читал его работу, но даже и похвалил ее.

– Такой вывод сделал компьютер, – скромно заметил он.

– А модель эволюции человека вы пока не построили?

– Слишком много генов. Мало того что составить такую программу неимоверно сложно, но вдобавок в нашем университете нет настолько мощных компьютеров. Я…

– Я думаю, мы могли бы обсудить этот вопрос, – прервал его Детторе. – Возможно, я сделал бы пожертвование в пользу университета, если это поспособствует процессу.

– Буду рад. – Представив себе, как деньги Детторе помогли бы исследованиям, Джон не на шутку разволновался, но сейчас главным было не это. Здесь, на корабле, важнее всего была Наоми, а не его работа.

– Отлично. За эти несколько недель у нас будет достаточно времени. – Детторе помолчал. Потом взглянул по очереди на Джона и на Наоми. – Я вам очень сочувствую. Из-за того, что случилось с вашим сыном.

Наоми пожала плечами. Сердце ее сжалось от боли, как и всякий раз, когда приходилось говорить о Галлее.

– Спасибо, – с усилием выговорила она.

– Это невероятно тяжело. – Детторе пристально посмотрел на нее. – Люди, которые не проходили через смерть собственного ребенка, просто не могут себе представить, что это такое.

Наоми кивнула.

Лицо Детторе вдруг изменилось, стало печальным. Он посмотрел на Джона, как бы включая его в разговор.

– Моя бывшая жена и я – мы потеряли двоих. Одному был год – наследственная болезнь. Другой умер в шесть лет от менингита.

– Я… я не знала. Мои соболезнования. – Наоми повернулась к Джону: – Ты мне не говорил.

– Я тоже не знал, – пояснил он. – Мне очень жаль.

– Ничего страшного – я стараюсь не распространяться об этом. Мы решили, что это наше личное дело. Не для прессы. Но… – он развел руками, – поэтому я в общем-то и здесь. В жизни есть вещи, которые не должны случаться – их можно и нужно избежать, и теперь наука способна нам в этом помочь. Именно этим мы и занимаемся в нашей клинике.

– Именно поэтому мы здесь, – добавила Наоми.

Детторе улыбнулся:

– Как прошло ваше путешествие? Вы прилетели ночным рейсом из Лос-Анджелеса?

– Нет, мы прилетели днем и провели прошлую ночь в Нью-Йорке. Сходили поужинать с друзьями. Нам нравятся рестораны в Нью-Йорке, – сказал Джон.

– Одно из хобби моего мужа – еда, – вставила Наоми. – Вот только он подходит к каждому блюду как к научному эксперименту. Все в компании наслаждаются и прекрасно проводят время, но Джону всегда что-нибудь не так. – Она с улыбкой посмотрела на мужа.

Джон покачал головой и улыбнулся в ответ.

– Кулинария – это наука, – защищаясь, заметил он. – Я не собираюсь платить за лабораторные испытания, которые проводит повар.

– Интересно, как вам понравится еда здесь, на борту, – сказал Детторе.

– Судя по тому, как я себя чувствую, – сказала Наоми, – вряд ли я смогу впихнуть в себя хоть что-то.

– Немного укачивает?

– Немного.

– Следующие несколько часов нас еще немного поболтает, как говорит прогноз, но потом море успокоится. Завтра будет отличный день. – Он замолчал. Возникла неловкая пауза.

Внезапно корабль качнуло, и Детторе ухватился рукой за стену, чтобы не упасть.

– Итак, план такой. Сегодня вам нужно хорошенько отдохнуть. Поужинайте у себя в каюте. – Он протянул конверт. – Это форма, которую я попрошу вас заполнить, Наоми, – укажите в ней все свои заболевания, оперативные вмешательства и прочее. А это соглашение, которое нужно прочесть и подписать вам обоим. Скоро зайдет медсестра и возьмет у вас кровь на анализ. Мы уже провели анализ тех образцов, что вы нам посылали, и расшифровали геномы вас обоих. Посмотрим на результаты завтра вместе. Давайте встретимся в десять утра у меня в кабинете. А пока, может быть, я могу что-нибудь для вас сделать?

У Наоми был наготове целый список вопросов, но желудок скрутило с невиданной силой, и в голове осталась одна-единственная мысль: как бы ее не вырвало прямо перед доктором.

Детторе достал из кармана небольшую коробочку и передал ее Наоми.

– Начинайте принимать эти таблетки два раза в день вместе с едой. Они будут положительно влиять на зародыш с момента зачатия. – Он улыбнулся и продолжил: – Если вдруг вам понадобится что-то со мной обсудить или задать любые вопросы, не стесняйтесь, просто наберите мой добавочный. Увидимся утром, и спокойной ночи.

Он ушел.

Наоми посмотрела на Джона:

– Интересно, у него хорошая наследственность или хороший пластический хирург и стоматолог?

– Как он тебе? – поинтересовался Джон, но ответить Наоми не успела. Лицо ее вдруг посерело, на лбу выступили крупные капли пота.

Не говоря ни слова, она выронила коробочку и метнулась в ванную.

4

ДНЕВНИК НАОМИ

Едва могу писать. Вырвало уже два раза. Сейчас три часа утра. От третьего укола страшно болит рука. Три ампулы крови. Господи, понять не могу, для чего медсестре понадобилось целых три ампулы? Но она была мила и сильно извинялась. Вообще, все, кажется, хорошие люди. Джон заказал гигантский ужин и не притронулся к нему – затошнило от запаха еды. И меня тоже!

Каюта дрожит, потому что работают двигатели. Медсестра – Ивонн – приятная женщина, черная – сказала, что, когда море спокойно, корабль обычно просто дрейфует или встает на якорь, но если волны, как сейчас, то лучше включать двигатели и продолжать двигаться вперед. Так меньше качает.

Вечером звонила маме – очень быстро (девять доллларов минута!), просто сказать, что мы уже здесь. Потом позвонила Харриет. Она взволнована и рада за нас. Понятия не имею, когда мы сможем отдать им те сто пятьдесят тысяч, что они нам одолжили. Джон рассчитывает на какие-то научные премии, которые ему вроде бы должны дать. И составляет проект книги для Массачусетского технологического института, хотя аванс ему заплатили не слишком-то большой.

Чувствую себя преступницей, скрывающейся от правосудия. В каком-то смысле так оно и есть. Мы постоянно взвешиваем все за и против. Медицинская этика, границы, которые все же не должна нарушать наука, личная ответственность, простой здравый смысл – все это должно как-то уживаться вместе. Очень сложно.

Джон тоже не спит, не может, как и я. Мы только что, уже в который раз, все снова обсудили – что делаем, как себя чувствуем по этому поводу. Все то же самое. И еще, конечно, как мы будем себя чувствовать, если наша затея не удастся. Пятьдесят процентов за то, что ничего не получится. Мы оба уверены, что поступаем правильно. Но то, что мы собираемся сделать, здорово меня пугает. Пока все вроде нормально, потому что фактически еще ничего не произошло, и, хотя деньги нам не вернут, мы все еще можем изменить свое решение. Для этого у нас есть еще пара недель.

Но не думаю, что мы его изменим.

5

Джон и Наоми сидели в кабинете доктора Детторе. На большом экране, висящем на стене прямо напротив полукруглого кожаного дивана, появился заголовок.

Клаэссон, Наоми. Генетические дефекты. Расстройства. Страница 1 из 16

Детторе, который сидел рядом с Наоми, одетый, как и накануне, в белый комбинезон и кеды, набрал что-то на клавиатуре, стоящей на низком столике из нержавеющей стали, и на экране возникла первая страница списка.

01. Биполярное аффективное расстройство.

02. Синдром гиперактивности и дефицита внимания.

03. Депрессия.

04. Тревожность.

05. Гломерулосклероз.

06. Гиперназальность.

07. Патологическое выпадение волос/Алопеция.

08. Кардиомиопатия.

09. Атрофия зрительного нерва.

10. Пигментная дегенерация сетчатки.

11. Альфа-1-антитрипсина дефицит.

12. Синдром Марфана.

13. Гипернефрома.

14. Остеопетроз.

15. Сахарный диабет.

16. Лимфома Беркитта.

17. Болезнь Крона. Регионарный илеит.

(продолжение на с. 2)

– Я несу гены всех этих болезней? – спросила потрясенная Наоми.

В голосе Детторе послышались веселые нотки.

– Да, у вас есть гены, отвечающие за все эти напасти. Не хочу вас пугать, миссис Клаэссон, но там еще пятнадцать страниц.

– Я даже не слышала о половине из них. – Она взглянула на Джона, который бесстрастно смотрел на экран. – А ты такие знаешь?

– Не все.

Наоми посмотрела на толстенную анкету, которая лежала перед ней и Джоном. Бесчисленные клеточки, в которых нужно проставить галочку или крестик.

– Поверьте мне, – сказал Детторе, – вам точно не захочется передать все это своим детям.

Наоми снова перевела взгляд на экран, но сосредоточиться было трудно. Все всегда бывает не так, как себе представляешь, подумала она. Мозг как будто болтался в голове, и Наоми с трудом сдерживала тошноту. В горле у нее пересохло, во рту появился неприятный привкус. Со вчерашнего вечера, с тех пор, как они ступили на борт, ей удалось проглотить лишь чашку кофе и маленький кусочек тоста. Утром море немного успокоилось, как и обещал Детторе, но корабль, кажется, качало по-прежнему.

– Что такое гипернефрома? – спросила Наоми.

– Почечно-клеточная карцинома. Рак почки.

– А остеопетроз?

– На самом деле я рад, что он присутствует в списке.

Наоми в ужасе посмотрела на доктора:

– Рады? Почему?

– Это очень редкое врожденное заболевание. Его еще называют болезнью Альберс-Шенберга. Раньше было много споров о том, является ли оно наследственным или нет. Теперь с помощью генетики мы видим, что является. Кто-нибудь в вашей семье болел этим, вы не знаете?

Наоми покачала головой:

– Знаю про диабет. Это в нашей семье есть. У моего деда был диабет.

Детторе нажал еще пару клавиш и вывел на экран следующую страницу. Потом следующую. Список был ошеломляющий. Когда они прочитали последнюю страницу, Наоми спросила:

– В моей семье есть такая болезнь, как рак яичников – моя тетя умерла от него, когда ей было тридцать. Но здесь я ее не видела.

Детторе вернулся на три страницы назад и показал на пункт в списке.

Наоми грустно кивнула – оказывается, она просто проглядела.

– Значит, у меня тоже есть этот ген?

– У вас есть все, что вы здесь видите.

– Как вышло, что я вообще жива?

– Генетика – это лотерея, – пояснил Детторе. – Например, болезнь Дрейенса – Шлеммера, от которой умер ваш сын. Она может быть заложена в человеке, и он проживет с этим геном всю жизнь, даже не подозревая об этом, как вы и доктор Клаэссон. Только если вы родите ребенка и ребенок унаследует этот ген от обоих родителей, болезнь проявит себя. Другие группы генов, которые у вас есть, могут проявиться под воздействием самых различных факторов, о многих из которых мы даже не подозреваем. Возраст, курение, стресс, шок, случайность – все это может послужить триггерами для тех или иных генов. Вполне возможно, что вы, будучи носительницей всего этого, не испытаете никаких последствий.

– Но передам их своему ребенку?

– В принципе да. Что-то передадите. Примерно половину. Другую половину ребенок унаследует от вашего мужа. Сейчас мы посмотрим на его список.

Наоми попыталась сосредоточиться на секунду. Шизофрения. Болезнь сердца. Мускульная дистрофия. Рак груди. Рак яичников.

– Доктор Детторе, вы определили все болезни, гены которых во мне заложены, но можете ли вы что-нибудь с этим сделать? То есть я знаю, что вы можете сделать так, чтобы они не перешли к моему ребенку, но нельзя ли мне как-то избавиться от них? Удалить их из моего генома?

Он покачал головой:

– Пока еще нет. Мы работаем над этим – это одна из основных задач науки. Возможно, с некоторыми удастся справиться уже через несколько лет, но с другими придется сражаться не одно десятилетие. Боюсь, вам нужно сказать спасибо своим родителям. Одна из самых лучших вещей, что вы можете сделать для своего ребенка, – это освободить его от подобных генов.

Наоми замолчала. Это было так странно, почти безумно – они втроем сидят на диване где-то посреди Атлантического океана и собираются расставлять галочки в клеточках. Как будто отвечая на вопросы теста в журнале или оценивая качество услуг фирмы.

На каждой странице было восемьдесят пунктов, а всего страниц было тридцать пять. Почти три тысячи вопросов – или выборов.

Мир вокруг словно расплылся, и маленькие клеточки тоже расплылись.

– Миссис Клаэссон, – мягко произнес Детторе. – Важно, чтобы вы понимали, что делаете. Последствия вашего с Джоном решения повлияют не только на вас и не только на вашего ребенка. Вам выпал шанс, о котором большинство людей могут только мечтать, – зачать ребенка, у которого не будет угрожающих жизни болезней и – в зависимости от вашего выбора – могут быть какие угодно преимущества перед другими. – Он сделал многозначительную паузу.

Наоми сглотнула слюну и кивнула.

– Но ничто из этого не будет иметь значения, если вы не станете любить своего ребенка. И если вы не уверены в правильности того, что делаете, то позже у вас возникнут большие проблемы, потому что с этим вам придется жить. Мне приходилось отказывать очень многим – некоторым я вернул деньги в самый последний момент, – когда я понимал, что они не смогут подняться до уровня, который потребуется их ребенку. Или потому что у них неправильная мотивация.

Наоми освободила руку из ладони Джона и нетвердыми шагами подошла к окну.

– Милая, давай сделаем паузу. Доктор Детторе прав.

– Со мной все в порядке. – Наоми улыбнулась мужу. – Сейчас. Просто… мне нужно кое-что осознать.

Она от корки до корки прочитала все, что присылали им из клиники Детторе за последние месяцы, тщательно изучила сайт клиники – и еще множество сайтов в поисках любой информации по интересующей ее теме и даже осилила несколько статей Детторе, хотя они, как и работы Джона, были настолько сложны, что Наоми удалось понять далеко не все. Но тошнота и головокружение мешали мыслить ясно.

Медсестра Ивонн сказала, что лучший способ побороть приступ морской болезни – это смотреть на неподвижную точку. Наоми уставилась прямо перед собой, потом отвлеклась на чайку, парившую в небе.

– Доктор Детторе…

– Лео, – вмешался он. – Пожалуйста, просто Лео.

– Хорошо. Лео. – Она секунду помолчала, собираясь с силами. – Лео… Скажите, почему вас так не любит пресса? И многие из ваших коллег тоже? Мне показалось, что последняя статья в Time была довольно жесткой.

– Вы знакомы с учением Чжуан-цзы, Наоми?

– Нет.

– Так вот, Чжуан-цзы писал: «То, что гусеница считает концом света, творец называет рождением бабочки».

– Мы рассматриваем превращение гусеницы в бабочку как нечто прекрасное, как несомненное изменение к лучшему, – пояснил Джон. – Но для гусеницы это ужасное событие – она думает, что умирает.

Детторе улыбнулся:

– В былые времена правители или папа бросали ученых в тюрьму, если им не нравилось, что те делают. Так что негативное отношение прессы еще ничего, с этим я справлюсь. Но я пока не задавал вам, Джон и Наоми, главного вопроса. Почему вы это делаете? Я могу просто исключить из генома вашего ребенка ту группу генов, которая отвечает за болезнь Дрейенса – Шлеммера, и с ним все будет в порядке. Почему вы хотите вмешаться в природу и подарить своему чаду преимущества над другими?

– Мы просто хотим избавить его от болезней, – сказала Наоми. – Вы же понимаете – боль не уходит до конца. Мы не сможем пройти через это еще раз.

– Все очень просто, – добавил Джон. – Мы с Наоми не богаты. Мы не считаем, что превосходим других. Мы не доктор и миссис Красавцы или, скажем, доктор и миссис Гении. Мы просто люди, которые чувствуют ответственность перед своим ребенком. Мы обязаны сделать для него – или для нее – все самое лучшее, что в наших силах. – Он взглянул на Наоми, и она, поколебавшись секунду, кивнула.

Джон посмотрел на Детторе и продолжил:

– Вы – доказательство того, что джинн выпущен из бутылки. Вы предоставляете подобные услуги, и скоро появятся другие такие клиники. Мы не хотим, чтобы наш ребенок заболел раком, или диабетом, или шизофренией, или любой другой болезнью, которая заложена в наших с Наоми генах. Мы не хотим, чтобы он или она через сорок лет сказал мне – ты был ученым, ты знал, что можно сделать, у вас с матерью была возможность воспользоваться великолепным шансом, а вы упустили ее, потому что пожалели денег.

Детторе улыбнулся:

– У меня такой длинный список желающих, что очередь расписана на три года вперед. Не могу назвать вам имена, но самые влиятельные люди Америки посещали эту клинику. Некоторые завидуют, некоторые боятся, потому что не в силах понять. Мир вокруг меняется, а люди не любят перемен. Многие даже не способны заглянуть в будущее. Хороший игрок в шахматы может мыслить на пять, может быть, десять ходов вперед. Но насколько далеко видят большинство людей? Природа не очень-то наделила нас этим умением. Нам гораздо проще смотреть в прошлое. Мы можем вычеркнуть какие-то моменты, которые нам не нравятся, переделать себя. Но мы не в состоянии изменить или переделать будущее. Большинство людей – его заложники в той же степени, в какой они заложники собственных генов. Только те, кто обращается в мою клинику, знают, что могут повлиять на будущее.

Наоми отошла от окна и снова села на диван, пытаясь осмыслить слова Детторе. Она почувствовала легкий голод. Хороший знак. Значит, ей уже лучше.

– Я хотела узнать вот что. Существует же риск отторжения плода – пятьдесят процентов. Если это случится, через какое время мы сможем повторить попытку? Или если вдруг у меня будет выкидыш позднее?

– Через шесть месяцев. Организму нужно полгода, чтобы оправиться после тех препаратов, что мы будем вводить.

– Те деньги, которые мы заплатили, дают нам три попытки. То есть три визита в клинику. Если все они будут неудачными, нам будет нужно заплатить еще?

– Я уверен, этого не понадобится, – с улыбкой уверил ее Детторе.

– И еще. Мы не спросили – существуют ли какие-то побочные эффекты для ребенка?

– Побочные эффекты? – Детторе нахмурился.

– Но ведь у всего есть хорошие и плохие стороны, – объяснила Наоми. – То, что вы делаете с генами, – есть ли у этого негативные последствия?

Доктор чуть поколебался. Едва заметная тень сомнения мелькнула на его лице.

– Единственное негативное последствие, если, конечно, его можно так назвать, – это ускоренное развитие. Ваш малыш будет расти и умнеть быстрее, чем другие дети.

– Намного быстрее?

Детторе покачал головой:

– Нет. Но заметно быстрее.

– Не могли бы вы немного рассказать нам о том, насколько законно то, что мы собираемся сделать? Просто чтобы успокоить меня и Наоми, – попросил Джон. – Мы знаем, что здесь все в порядке, потому что корабль находится вне досягаемости закона США. Но что будет, когда мы вернемся?

– Нормативы то и дело меняются, поскольку те или иные государства пересматривают свое отношение к данному предмету, и в мире не утихают религиозные или научные споры по поводу этичности того, что мы делаем. Поэтому моя клиника расположена на корабле, и так оно и будет до тех пор, пока не уляжется пыль, образно говоря. Но в том, что вы находитесь здесь и собираетесь зачать здесь своего ребенка, ничего противозаконного нет.

– И мы сможем свободно вернуться в США? – уточнила Наоми.

– Вы можете свободно перемещаться по всему миру, – сказал Детторе. – Но я бы очень советовал вам не распространяться о том, что вы сделали, и не вступать ни в какие дискуссии.

– Спасибо, – сказала Наоми. Она еще раз взглянула на список на экране. Одна крошечная яйцеклетка заключает в себе десятки тысяч генов. Некоторые не имеют значения. Мусорная ДНК. Другие делают человека тем, кем он является. В каждой клетке человеческого организма находится цепочка ДНК – генов, отвечающих за цвет глаз, длину рук, за скорость обучения, за смертельные болезни.

И за то, какие поступки совершает человек?

Наоми вдруг улыбнулась. Ей захотелось немного развеять серьезную обстановку.

– А скажите мне, доктор Де… то есть Лео, в этой форме, которую мы должны заполнить, среди всех этих многочисленных генов, на которые можно повлиять… – она со значением посмотрела на Джона, – есть ли ген аккуратности?

6

ДНЕВНИК НАОМИ

Мне удалось мельком увидеть двоих других пациентов, мужчину и женщину. Он похож на молодого Джорджа Клуни, а она на Анджелину Джоли. Красивая; принадлежит именно к тому типу женщин, из-за которых я всегда начинаю себя чувствовать низшим существом. И что в них такого? Джон спросил доктора Детторе, сколько еще пар находятся на борту, но тот ушел от ответа. Говорит, что не вправе рассказывать о пациентах – полная конфиденциальность. Но мне страшно любопытно. И Джону тоже.

Теперь, кажется, все уже на борту, и наш странный круиз продолжается. Мы движемся к югу, к Карибским островам, к теплу. Несколько ночей проведем у берегов Кубы. Доктор Детторе сказал, что на Кубе нет никаких законов, касающихся экспериментов над человеческими эмбрионами, поэтому там будет вполне безопасно. Еще он сказал, что там будет хорошая сотовая связь. Но мы не сможем сойти на берег. Какая жалость – я бы с удовольствием посмотрела на Кубу!

Сегодня вечером наконец-то поужинала как следует, съела салат и рыбу. Джону нужно было срочно отправить несколько писем, пришлось использовать спутниковый телефон. Девять минут – восемьдесят один доллар! Я оставила его в каюте – пусть работает, – а сама пошла прогуляться по палубе. Было слишком ветрено, и я спустилась вниз. Очень странное ощущение, даже страшно немного – длинные, узкие коридоры, полная тишина вокруг и закрытые двери. Иногда мне кажется, что мы попали на корабль-призрак. Пройтись я хотела потому, что нужно как-тоосвежить голову. Сегодня предстоит много думать. Все эти крестики-галочки, все эти группы генов, которые можно убрать или, наоборот, усилить, если хочешь. Все, что нужно, – просто поставить галочку напротив нужного пункта. Только теперь я понимаю, какая на самом деле лотерея человеческая жизнь. Бедному маленькому Галлею страшно не повезло.

С этим малышом все будет по-другому. Прежде всего надо выбрать пол. Мы сказали доктору Детторе, что хотим мальчика. Может быть, это глупо, учитывая стадию, но мы уже обсуждали имена. Больше всего нам по душе имя Люк. Пока еще ничего не решили, но Джону нравится, и мне тоже нравится все больше и больше. Люк. Похоже на удачу[1].

Он станет для нас настоящей удачей.

7

– Сон и питание ребенка имеют огромное влияние на его жизнь в дальнейшем, Наоми, – сказал Лео Детторе. – Я лично знаю многих людей, достигших значительных успехов, известных политиков или владельцев корпораций, и большинству из них удается справляться с объемом работы только потому, что им нужно меньше сна, чем нам с вами. Сейчас мы рассматриваем ту группу генов, которая отвечает за нашу потребность в сне. У нас есть возможность так изменить фазы быстрого сна, что ваш сын сможет абсолютно полноценно высыпаться всего за два часа в сутки.

Наоми взглянула на форму. Пока они успели разобрать около двухсот пунктов, и галочки стояли всего возле двенадцати. Это было их второе утро на корабле и третья встреча с доктором Детторе. Море успокоилось, и морская болезнь Наоми почти совсем прошла. Сегодня ей было легче сосредоточиться.

Снаружи было жарко, но кондиционер в помещении был включен на полную мощность, сильнее, чем вчера, и Наоми, одетая в джинсы и тонкий хлопковый топ, почувствовала, что замерзла. К тому же у нее болела правая нога, вверху, в месте укола, который сделала ей утром медсестра. Это была первая из пятнадцати ежедневных инъекций, призванных усилить выработку яйцеклеток. Игла в шприце вполне подошла бы для уколов слонам.

– Ребенок, который спит всего два часа в сутки, будет настоящим кошмаром, – заметила Наоми. – У вас есть дети, вы же понимаете…

Детторе поднял ладонь:

– Естественно! Это был бы полный кошмар, полностью согласен с вами, Наоми. Но это не станет для вас проблемой. Ваш ребенок будет спать как все другие дети примерно лет до четырнадцати – пятнадцати. Потом, от пятнадцати до восемнадцати, его потребность в сне станет постепенно меняться. В самый решающий для учебы момент это очень ему поможет. И он сумеет вступить в реальный мир, мир взрослых, имея максимальные преимущества перед своими ровесниками.

Наоми рассеянно оглядела кабинет, обдумывая слова Детторе. Машинально она крутила браслет на руке. Без десяти одиннадцать. С такой скоростью им понадобятся месяцы, чтобы проработать все пункты списка.

– Разве не опасно менять саму природу сна? – спросила она. – Вы уверены, что из-за этого у него не возникнет проблем с психикой?

– Недостаток сна действительно может вызвать психические проблемы, в этом вы правы, Наоми. Но мы говорим о другом. Те два часа сна вашего сына равняются восьми часам сна обычного человека. Если мы подсчитаем… сравним вашего ребенка и человека, которому требуется восемь часов сна, то получится, что таким образом вы подарите ему лишних пятнадцать лет жизни. Пятнадцать лет, которые иначе он провел бы во сне. По-моему, это лучший из возможных подарков. Подумайте, насколько больше он сможет прочитать, узнать, усвоить.

Наоми посмотрела на Джона, но не смогла ничего прочитать на его лице. Она снова повернулась к Детторе:

– До сих пор мы не отметили ничего, что могло бы сделать нашего сына фриком. Мы определились только с его ростом – пусть лучше он будет высокий, не меньше шести футов, как Джон, чем коротышка, как я. А в остальном мы исключили только гены кое-каких ужасных болезней. Нам все равно, какой у него будет нос или цвет глаз, мы не хотим влиять на такие вещи. Мы будем счастливы предоставить это воле случая.

Джон, который печатал что-то на своем «блэкберри», кивнул.

Детторе налил в стакан минеральной воды.

– Хорошо, давайте оставим на время вопрос со сном. Вернемся к нему позже. Перейдем к следующей группе в списке. Это гены, отвечающие за мускулатуру, скелет и нервную систему, за атлетические способности. Мы можем изменить их таким образом, чтобы улучшить координацию. Это поможет ему достичь больших успехов в таких видах спорта, как теннис, сквош, бейсбол или гольф.

Джон посмотрел на Наоми:

– Мне кажется, это интересно. И вроде бы не должно ему повредить.

– Нет, – возразила Наоми. – Нет, мне это совсем не нравится. Зачем, скажи на милость?

– И ты и я так себе спортсмены. Почему бы немного не помочь нашему сыну? Это все равно что начать тренировать его еще до того, как он родится.

– Еще до того, как он зачат, – поправила Наоми. – Я тебе скажу, почему я против. Если ему будут легко даваться эти виды спорта, намного легче, чем его друзьям, все может кончиться тем, что ему не с кем будет играть. Мне неинтересно сделать из нашего ребенка суперспортсмена, я просто хочу, чтобы он был здоровым и развитым.

Джон немного помолчал.

– Наверное, ты права. Я об этом не подумал.

Наоми обхватила себя руками – и для того, чтобы согреться, и оттого, что нервничала.

– А вот следующая группа мне – нам с Джоном – действительно интересна, – обратилась она к Детторе. – Мы прочитали всю литературу по этой теме, что вы дали нам вчера вечером. Насчет генов, отвечающих за энергообмен в организме.

Как я понимаю, вы можете увеличить интенсивность кислородного обмена и улучшить пищеварение. Это означает, если мы правильно понимаем, наш сын сможет получать больше энергии из меньшего количества пищи? И этой энергии ему будет хватать на более длительное время?

– В общем, да, – подтвердил Детторе. – Повышение усвояемости пищевых веществ, более эффективное расщепление углеводов и белков.

Наоми кивнула:

– Это хорошо. Это означает, что ему легко будет поддерживать форму и у него не возникнет проблем с лишним весом. – Она помолчала секунду и добавила: – Это мне больше по душе, чем вмешательство в сон.

Джон потянулся к стоящему на столе металлическому кофейнику и налил себе еще кофе.

– Ты слишком много спишь, дорогая, – улыбнулся он.

– Чушь какая! Мне необходим сон.

– Именно это я и имею в виду. Если тебя не разбудить, ты легко проспишь часов девять, если не десять. Здесь доктор Детторе прав – сон съедает много времени.

– Но мне нравится спать!

– Если бы твои гены были запрограммированы таким образом, чтобы тебе требовалось всего лишь два часа сна, поверь мне, ты бы получала от них не меньше удовольствия.

– Не думаю. – Наоми отвернулась и посмотрела в иллюминатор. Вдалеке, на самом горизонте, виднелось контейнерное судно. Казалось, его поставили на постамент. – Я хочу объяснить, как вообще отношусь к данному вопросу, доктор… то есть Лео. Из чего я исхожу. Я просто стремлюсь исключить малейший риск, что мой будущий ребенок получит ту же болезнь, что убила нашего первого сына. Прекрасно, что вы можете убрать и другие гены, обусловливающие дурную наследственность, которые есть у меня и Джона, например ген, отвечающий за возникновение рака простаты, или поджелудочной железы, или диабета, или депрессии. Конечно, я бы хотела подарить ему некоторые преимущества перед другими, любой родитель хотел бы, но я не хочу, чтобы он слишком сильно отличался от всех людей, понимаете? Я не хочу, чтобы он был фриком.

Детторе сел прямо, обхватил себя руками за плечи и несколько раз качнулся туда-обратно, как будто сам был большим ребенком.

– Наоми, я вас понимаю. Вы хотите, чтобы ваш сын был обычным парнем, не лишенным талантов, с отдельными, так сказать, проблесками гениальности?

– Ну… полагаю, да. Да, именно так.

– Я могу это устроить. Только я хотел бы, чтобы вы подумали еще кое о чем. Имейте в виду, что мир, в котором мы живем сегодня, будет существенно отличаться от того мира, в котором придется жить вашему сыну. Вам двадцать восемь лет, и мир, в котором вы родились, в целом остался таким же. Но что произойдет еще через двадцать восемь лет? – Он развел руками. – Могу вам сказать совершенно точно, через двадцать восемь лет мир будет абсолютно другим. Будет сформировано новое классовое деление, основанное на генетике, и уверяю вас, разница окажется гораздо больше, чем вы можете себе представить. Сравните себя, с вашими знаниями, навыками и способностями, с какой-нибудь бедной женщиной вашего возраста, выросшей в одной из стран третьего мира, обрабатывающей рисовое поле где-нибудь в Китае или живущей в бушленде в Анголе, например.

Детторе встал, подошел к столу и набрал что-то на клавиатуре. На экране появилась большая карта мира. Кое-где на ней выделялись розовые пятна, но основное пространство было белым.

– В мире более шести миллиардов людей. Вы знаете, сколько из них умеют читать или писать? – Он взглянул на Джона, затем на Наоми.

– Нет, – ответила Наоми. – Не знаю.

– Если я сообщу вам, что двадцать три процента населения Соединенных Штатов, самой технически продвинутой нации в мире, неграмотны, что вы на это скажете? Сорок четыре миллиона человек, которые не умеют читать, и это в Соединенных Штатах, боже мой! А тех, кто умеет, в мире меньше миллиарда. Менее двадцати процентов. Только вот эти небольшие площади на карте, закрашенные розовым. В среднем сельский житель из страны третьего мира за всю жизнь получает меньше информации, чем содержится в одном номере Times.

Зазвонил телефон. Детторе посмотрел на аппарат, но отвечать не стал. Через несколько секунд телефон умолк.

– Наоми, – мягко сказал он, – может быть, вам это не слишком понравится, но, хотите вы того или нет, вы уже принадлежите к расе господ. Не думаю, что вам захочется поменяться местами с большинством жителей нашей планеты. И не думаю, что вы бы хотели, чтобы ваш ребенок воспитывался в русских степях, или на чайной плантации в Гималайях, или в деревне в пустыне Гоби. Я прав?

– Конечно.

– Но при этом вы готовы к тому, что в конце концов ваш сын окажется в своего рода интеллектуальном третьем мире?

Наоми не ответила.

– Пока еще слишком рано, – продолжил Детторе. – Через тридцать лет все дети, чьи родители смогут себе это позволить, будут такими, с измененными, улучшенными генами. Все эти пункты в списке, которые мы сейчас обсуждаем… В данный момент это всего лишь вопрос выбора, ставить галочку или не ставить. Но когда вы станете жить в мире, где у каждой будущей матери будет такой же список, вы уверены, что оставите в нем так много пробелов? Да ни за что! Если только вы не хотите, чтобы ваш ребенок изначально был лишен возможности преуспеть в жизни.

– Знаете, что волнует меня больше всего? И Джона тоже, потому что мы много раз обсуждали это с ним. Много раз за последние несколько месяцев, когда мы узнали, что вы согласны заняться нами. Это… – она пожала плечами, – вся эта евгеника. Возникают очень плохие ассоциации. У этого вопроса дурная история, знаете ли.

Детторе присел на край стола и посмотрел на Наоми:

– Если мы, человеческие существа, не будем пытаться улучшить гены наших потомков только потому, что восемьдесят лет назад безумец по имени Гитлер пытался сделать то же самое, на мой взгляд, это будет означать одно – может, мы и победили во Второй мировой войне, но мистер Гитлер победил наше будущее. – Он посерьезнел. – Эдвард Гиббон писал, что человечество должно развиваться, иначе оно деградирует. Он прав. Любая цивилизация, любое поколение людей непременно погибнет, если не будет идти вперед.

– Но разве Эйнштейн не говорил: если бы он знал, что его исследования приведут к созданию атомной бомбы, то лучше стал бы часовщиком, – возразила Наоми.

– Говорил, конечно, – ответил Детторе. – И если бы Эйнштейн стал часовщиком, сегодня мы с вами жили бы в мире, где евгеника Гитлера являлась бы нашим будущим.

– Гитлера, а не ваша? – вырвалось у Наоми, но она тут же пожалела о своих словах. – Простите. Я не имела в виду…

– Ничего страшного, ход ваших мыслей вполне понятен, – заметил Детторе. – Многим людям приходит в голову это сравнение. Меня называли антихристом, неонацистом, доктором Франкенштейном – да кем только не называли. Я только надеюсь, что во мне немножко больше гуманизма, чем в мистере Гитлере. И немножко больше скромности.

Улыбка у Детторе была такая мягкая и обезоруживающая, что Наоми стало очень стыдно за свою невольную грубость.

– Я на самом деле не хотела вас…

Детторе встал, подошел к Наоми и нежно взял ее за руку:

– Наоми, вы побывали в настоящем аду, когда потеряли Галлея. Сейчас у вас тоже не самый легкий в жизни период. Эти четыре недели на корабле будут очень тяжелыми, как физически, так и морально. Очень важно, чтобы вы всегда говорили, что думаете, и не упустили тот момент – если он наступит, – когда поймете, что передумали и хотите остановиться. Мы должны быть предельно честны друг с другом, хорошо?

– Спасибо, – кивнула Наоми.

Он отпустил ее руку, но продолжал смотреть ей в глаза.

– Мир меняется, Наоми. Поэтому вы с Джоном здесь. Вы достаточно умны, чтобы понимать это.

Наступила пауза. Наоми снова посмотрела в иллюминатор, на бескрайний синий океан и на контейнерное судно, по-прежнему торчавшее на горизонте. Она взглянула на мужа, потом на Детторе, потом посмотрела на форму, лежащую перед ней. Ей вспомнился Галлей, причина, по которой они оказались в клинике Детторе.

Болезнь Дрейенса – Шлеммера воздействует на иммунную систему организма так же, как и СПИД, но куда более агрессивно. Она быстро разрушает молекулярную структуру защитной оболочки клеток, позволяя вирусам и инородным бактериям беспрепятственно проникать в них, и даже более того – постепенно тело начинает разрушать себя само. Вся система химической защиты в организме Галлея превратилась в разъедающую кислоту, которая буквально уничтожила его внутренние органы. Он умер после двух дней агонии. Два дня он кричал не переставая, страшную боль не могли унять никакие наркотики; кровь текла у него изо рта, из носа, из ушей и заднего прохода.

Болезнь Дрейенса – Шлеммера была открыта в 1978 году двумя учеными из Гейдельбергского университета в Германии. Поскольку заболевание является редким – им страдают не более ста детей во всем мире, – их открытие имело скорее научную, чем практическую ценность. Фармацевтические компании не заинтересованы в проведении исследований и поиске лекарства, потому что затраты на это никогда не окупятся. Единственный способ победить со временем болезнь Дрейенса – Шлеммера – это долгий и медленный естественный отбор.

Большинство людей – носителей этого довольно редкого гена рожают абсолютно здоровых детей. Только в тех исключительных случаях, когда встречаются два человека с генами болезни Дрейенса – Шлеммера, она может проявиться.

Ни Джон, ни Наоми понятия не имели, что в их семьях есть такое заболевание. Но после рождения Галлея – а к тому времени было уже слишком поздно – они узнали, что оба являются носителями опасного гена. А это давало один шанс из четырех, что их ребенок будет болен.

Наоми снова перевела взгляд на Детторе.

– Нет, это не так, – медленно произнесла она. – Может быть, мир действительно меняется, но я недостаточно умна, чтобы понять, как именно. Может быть, я даже не хочу понимать. Мне страшно.

8

Джон упражнялся на беговой дорожке. Спортзал был абсолютно пуст, часы показывали без десяти семь утра. Пот тонкими струйками стекал по его лицу и телу, заливал очки, мешая видеть экран телевизора. Показывали деловые новости CNN, последние котировки NASDAQ.

Всю жизнь, с самого детства, сколько Джон себя помнил, им владела жажда знаний. Он обожал ловить головастиков весной, наблюдать за ними, видеть, как у них вырастают ноги, отваливаются хвосты, как они превращаются в крошечных лягушат. Каждое лето он приставал к матери, чтобы она свозила его в Стокгольм, в Музей естественной истории и в Национальный музей науки и техники, – они жили в Оребро, в центральной части Швеции. Когда Джону исполнилось восемнадцать, он отправился в Лондон, в летнюю школу, чтобы подтянуть английский, и все три месяца почти не вылезал из музеев – Британского, Музея естествознания и Музея науки.

Больше всего его восхищали великие ученые прошлого. Без таких людей, как Архимед, Коперник, Галилей, Ньютон и Пастер, без их открытий, считал Джон, мир не был бы таким, каким он является сегодня. Не меньше он чтил и выдающихся физиков и математиков ХХ века – Эйнштейна, Ферми, Оппенгеймера, фон Неймана, Феймана, Шредингера, Тьюринга, чьи исследования, по мнению Джона, определили будущее человечества. Эти люди посвятили науке всю жизнь и не боялись рисковать ни своим именем, ни репутацией.

Если бы Джона спросили, чего он хочет достичь в жизни, он бы ответил, что богатство его не интересует, но вот добавить свое имя к тем, великим именам – это была его настоящая мечта. Однажды, когда Джону было десять лет, он составил список своих жизненных целей. Это случилось через несколько недель после того, как умер его отец, вечный мечтатель и неудачливый бизнесмен. Умер, оставив после себя долги. Список был следующий:

1. Стать уважаемым ученым.

2. Сделать мир лучше.

3. Увеличить продолжительность человеческой жизни.

4. Заботиться о маме.

5. Победить боль и несчастья в мире.

6. Стать хорошим отцом.

Когда Джону становилось грустно, он заглядывал в свой список. Позже он перенес его из маленькой красной записной книжки в компьютер, и потом список так и переезжал из компьютера в компьютер. Перечитывая его, Джон всегда улыбался, но к улыбке примешивалась и доля грусти.

Мне уже тридцать шесть, а я, черт возьми, не достиг ничего из перечисленного в этом списке.

Больше всего Джон переживал из-за матери. Он был единственным ребенком в семье и чувствовал, что отвечает за нее. Когда ему исполнилось восемнадцать, мать вышла замуж во второй раз – за вдовца, школьного инспектора. Она преподавала математику в hцgstadiet – средней школе, а он время от времени приезжал туда с проверками. Тихий, во всех отношениях достойный человек и полная противоположность отцу Джона. Это произошло незадолго до того, как Джон уехал учиться в Уппсальский университет. Потом, пять лет спустя, муж матери умер от инфаркта, и с тех пор она жила одна. При этом она не желала ни от кого зависеть, несмотря на то что ее зрение ослабевало день ото дня.

В детстве Джон зачитывался научно-фантастическими романами, и в голове у него теснились сотни различных теорий и вопросов. Теории насчет того, зачем мы появились на этой земле или как определенные животные и насекомые приобрели свои характерные черты. Вопросы были следующие: почему некоторые виды, такие как обыкновенный муравей или таракан, прекратили эволюционировать миллион лет назад, в то время как другие, например человек, продолжили развиваться? Почему мозг некоторых животных перестал расти сотни тысяч лет назад? Не потому ли, что слишком развитый интеллект является скорее помехой для выживания, нежели ценным качеством? Означает ли это, что люди в конце концов истребят сами себя, потому что эволюция сделала их слишком умными?

А может быть, человек подвергает себя риску самоистребления тем, что развивает технологию быстрее, чем развивается его собственный интеллект? Возможно, людям нужен мощный эволюционный скачок, чтобы перепрыгнуть эту пропасть? Ответы на эти вопросы Джон искал в своих исследованиях.

Корабль вдруг качнуло, Джон потерял равновесие и ухватился за поручни, чтобы не свалиться с беговой дорожки. Дверь в соседний зал была открыта, и он услышал, как тяжело плещется вода в бассейне. Он не так страдал от морской болезни, как Наоми, но все-таки еще не до конца привык к движению.

Ни Джон, ни Наоми почти не спали прошлой ночью. И сейчас Джон размышлял над теми же самыми вопросами, которые они обсуждали, кажется, уже сотни раз. Да, они согласились с тем, что хотят дать своему сыну максимум возможностей. Но при этом не хотели, чтобы он слишком отличался от других, чтобы у него возникли трудности в общении или в отношениях с людьми.

В этом-то и заключалась проблема, потому что Детторе все время подталкивал их к тому, чтобы использовать как можно больше «опций». Даже Джону не приходило в голову, что наука уже может делать такие вещи. И некоторые варианты выглядели действительно соблазнительно. Боже мой, если бы они только захотели, они могли бы сделать Люка невероятным человеком!

Но нет, спасибо.

Люк – не лабораторная крыса, которую можно гуманно усыпить в случае, если результат не оправдает ожиданий.

Джон не желал играть жизнью своего сына. И все же ночь напролет его мучила одна и та же мысль. То, каким получится ребенок, – это именно игра, игра случая, произвольная выборка генов. Детторе фактически предлагает уменьшить случайность, а не увеличить ее. Действуя осторожно, не обрекают ли они своего сына на заведомую посредственность?

Тренажер издал сигнал, и дисплей показал, что прошла еще одна минута. На корабле Джон тренировался еще усерднее, чем дома. Он старался привести себя в суперформу. Он догадывался о причине, заставлявшей его так выкладываться, но до конца сам себе не признавался.

Я хочу, чтобы мой сын гордился мной. Я хочу, чтобы его отец был спортивным и подтянутым, а не старым пердуном, из которого песок сыплется.

Здесь, в самой глубине корабля, на палубе С не было ни души.

Единственным собеседником Джона было его собственное отражение, прыгающее вверх-вниз во всех четырех зеркалах на стенах. Отражение высокого, стройного мужчины в белой футболке, синих шортах и кроссовках. Высокого, стройного мужчины с усталым, напряженным лицом и темными кругами под глазами.

«Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения»[2].

Строчка все крутилась и крутилась у него в голове в такт шагам, без конца, словно мантра. Возможно, я пришел сюда как человек, которому было видение, думал Джон. Но сейчас я больше похож на священника, который начинает сомневаться в собственной вере.

Но если мы действительно отвергнем этот шанс сделать Люка особенным, не пожалею ли я об этом впоследствии? Возможно, я буду жалеть об этом всю жизнь? Возможно, я окончу свои дни старцем, которому снятся сны… сны о том, что могло бы быть, имей я в свое время смелость?

9

ДНЕВНИК НАОМИ

Если человек не проходил через это, он понятия не имеет, что такое боль. Когда медсестра каждое утро делает мне укол, чтобы повысить выработку яйцеклеток, я чувствую себя так, будто мне в бедренную кость вонзают раскаленный гвоздь. Я снова пробовала расспросить Ивонн о других пациентах, но она тут же прекращает разговор, словно чего-то боится.

Джон ведет себя как ангел, очень заботливо и внимательно, и совершенно не давит на меня. На самом деле с тех пор, как умер наш бедный Галлей, мы, наверное, переживаем наш лучший период. Я прижимаюсь к Джону по ночам, обнимаю его, и мне страшно хочется заняться с ним любовью, но… нельзя. Нам было запрещено заниматься этим за две недели до приезда сюда – и запрет продлится еще несколько недель. Тяжело. Нам сейчас так нужна эта близость.

Это место кажется мне все более и более странным. Атмосфера на корабле действительно чудная, какая-то потусторонняя. Мы постоянно прогуливаемся, но никогда не встречаем ни души – ну разве что изредка уборщицу, натирающую перила. Где все? Неужели остальные пациенты настолько стеснительные? И сколько их здесь? Я бы так хотела поговорить с кем-нибудь, с другой парой, обсудить наши дела.

Четыреста тысяч долларов! Я все время думаю об этих деньгах. Может быть, это эгоистично с нашей стороны – потратить такую сумму на своего еще не рожденного ребенка? Может,нам следовало бы отдать эти деньги на благотворительность, помочь другим нуждающимся детям или взрослым или пожертвовать их на медицинские исследования, а не на то, чтобы привести в мир еще одного человека?

В такие моменты, как этот, мне хочется молиться, просить Бога о том, чтобы Он указал мне верный путь. Но я перестала верить после того, как Он забрал у меня Галлея, я отреклась от Него…

Как ты там, Галлей, дорогой мой? Хорошо ли тебе? Ты мог бы сказать мне, как поступить, ведь ты был таким смышленым мальчиком. Самым умным из всех детей, каких я знала.

Только мысль о тебе удерживает меня здесь. Когда игла входит в мое тело и я прикусываю платок от боли, представляю себе твое лицо. Как же ты страдал, бедный мой. Мы хотим, чтобы у нас был еще один сын. Может быть, он будет умным и сильным и принесет настоящую пользу этому миру.

Люк.

Мы надеемся, что Люк совершит великое научное открытие. Что он сможет изменить мир к лучшему. Чтобы в будущем ни один ребенок не умер так, как ты.

Сегодня мы разбирались с генами «домашнего хозяйства». Смешное название. Гены этой группы отвечают за деятельность потовых желез, за свертываемость крови, за заживление ран или переломов, а также за выработку адреналина. Здесь все было довольно легко. Пусть у Люка порезы, царапины и прочее заживают быстрее, это хорошо.

Но самые интересные вещи доктор Детторе может делать с выработкой адреналина. Он обратил наше внимание на то, насколько эволюция отстает от современной жизни. Когда мы волнуемся, происходит выброс адреналина. Мы получаем взрыв энергии, который необходим, чтобы убежать от возможной опасности. Как объяснил доктор Детторе, это очень полезная вещь для тех времен, когда на пороге твоей пещеры в любой момент мог появиться саблезубый тигр. Но не в наши дни. Мы не хотим потеть и трястись от нервного возбуждения, когда нам предстоит встреча с налоговым инспектором или что-нибудь подобное, обычное для современного мира. Нам как раз нужно оставаться спокойными, собранными и иметь ясную голову.

Иными словами, не волноваться. Вообще, звучит очень интересно и разумно, меня так и тянет согласиться на это. Но мы еще не приняли окончательного решения, пока не приняли, потому что немного страшновато вмешиваться в такой важный защитный механизм организма.

Мысленно я уже называю его Люк. По крайней мере, с этим мы оба согласны. Но есть еще один вопрос, и он беспокоит нас гораздо больше.

10

– Сострадание, – сказал Джон.

Наоми сидела на скамейке на верхней палубе. Она, как и каждый день, писала в своем дневнике в айфоне и была полностью погружена в это занятие.

– Сострадание, – повторил Джон, как будто размышляя вслух. – Сострадание. Как бы ты определила это понятие? Что такое вообще сострадание?

На утренней встрече с Детторе они больше часа обсуждали гены, отвечающие за сострадание. Сейчас у них был перерыв перед дневной встречей, но и Джона, и Наоми тема занимала по-прежнему.

Корабль направлялся на юг, и погода заметно улучшилась. Воздух казался Наоми восхитительно теплым, а такого спокойного моря она не видела вообще никогда. Сегодня около семи вечера они должны были подойти к Гаване, но Детторе сказал, что на берег сходить не надо. Остановка предполагалась исключительно для того, чтобы пополнить запасы топлива и продуктов. Весь следующий месяц Наоми было необходимо оставаться в идеальной форме, а в такси, или в баре, или в магазине можно подцепить какую-нибудь инфекцию, сказал Детторе. Не стоит так рисковать.

Джон встал.

– Давай прогуляемся немного, дорогая. Разомнем ноги. Медсестра сказала, что упражнения помогут тебе облегчить боль.

– Попробую. – Наоми сунула телефон в сумку и тоже встала. – Как ты думаешь, что имел в виду Детторе, когда сказал, что наш ребенок будет расти быстрее, чем обычные дети?

– Я полагаю, он имел в виду его более высокий интеллект.

– Я не думаю, что мы должны предполагать, Джон. Мы должны знать точно. Он говорил об ускоренном росте и развитии. Но мы же не хотим, чтобы наш сын слишком отличался от других детей. Настолько, что у него не будет друзей.

– Прежде чем окончательно все согласовать, мы еще раз все проверим.

– Я собираюсь разобрать каждую букву под лупой.

Свежий ветерок приятно обдувал лицо. Они прошли мимо спасательной станции, мимо оранжевого круга с названием корабля. Наоми слегка прихрамывала. Нога сильно болела после утреннего укола. Сегодня настроение у нее было неважное, она чувствовала себя особенно беззащитной и уязвимой. Наоми нащупала руку Джона и сжала ее, и от прикосновения теплой надежной ладони ей сразу же стало немного лучше.

Они шли мимо длинного ряда иллюминаторов, и Наоми заглядывала в каждый из них, стараясь увидеть хоть что-нибудь внутри. Но все иллюминаторы на корабле были с зеркальным стеклом, и она видела лишь собственное отражение, бледное лицо, растрепавшиеся от ветра волосы.

– Эта секретность реально начинает действовать мне на нервы, – заметила она.

– Я думаю, в любой другой клинике на суше секретности было бы не меньше. А поскольку мы на корабле, это еще более правильно. Мне так кажется.

– Наверное. Просто было бы интересно познакомиться с другими пациентами и узнать, что они выбрали, какие у них мотивы.

– Это все-таки очень личное. Может быть, они не захотели бы это обсуждать. Может быть, мы и сами не захотели бы это обсуждать, если бы на самом деле с кем-то познакомились.

Пока, если не считать доктора Детторе, им удалось познакомиться лишь с доктором Томом Лиу (Детторе представил его как своего старшего ассистента), симпатичным американцем китайского происхождения, лет тридцати с небольшим; с медсестрой Ивонн; со своей горничной и еще с парочкой филиппинцев из обслуживающего персонала.

Никаких следов капитана или других офицеров им обнаружить не удалось. Разве что голос из громкоговорителя, который они слышали сегодня утром, уведомлявший команду о занятиях по противопожарной безопасности. Все двери были закрыты. Других пациентов, кроме промелькнувшей красивой пары, которую они шутливо прозвали Джордж и Анджелина, они тоже не встретили.

Вчера днем, когда Джон и Наоми гуляли по палубе, они видели вертолет. Он приземлился на специальной площадке, постоял там совсем недолго, а потом снова улетел. Поднявшись в воздух, вертолет на некоторое время завис над кораблем, и за затемненным иллюминатором Джон сумел разглядеть женское лицо. Наверное, какая-нибудь пара передумала и отправилась домой, решили они.

– Ты пойдешь на ланч? – спросила Наоми.

Джон покачал головой. Есть ему не хотелось, но не из-за морской болезни, а скорее от нервов. Он постоянно переживал, напряженно обдумывал каждый их шаг, и это совершенно отбивало аппетит.

– Я тоже не хочу есть. Может, посидим немного на палубе? Сегодня тепло, можно позагорать, – предложила Наоми. – И поплавать тоже. И обсудим как следует наши мысли насчет сострадания.

– Давай.

Через несколько минут, завернувшись в белые махровые халаты и намазавшись солнцезащитным кремом, Джон и Наоми снова вышли на палубу и направились на корму. Наоми взялась за перила и стала спускаться к бассейну, но вдруг остановилась и резко обернулась к Джону.

На шезлонгах возле бассейна лежали Джордж и Анджелина. Оба загорелые, подтянутые, в дорогих солнечных очках, она в крошечном бикини, он в крутых плавках. Оба читали книжки в бумажных обложках.

Наоми услышала тихий щелчок и снова посмотрела на Джона. Он незаметно засовывал что-то в карман халата.

– Ты что, сфотографировал их?

Он подмигнул.

– Но ведь нельзя! Не стоило этого делать. Нас могут попросить отсюда, если ты…

– Я осторожно, снизу. Никто не заметил.

– Больше так не делай, пожалуйста.

Они подошли к ближайшим шезлонгам.

– Привет! – жизнерадостно воскликнул Джон. – Добрый день.

Никакой реакции не последовало. Через несколько долгих секунд мужчина, которого они про себя называли Джорджем, медленно опустил свою книгу на пару дюймов и так же медленно чуть повернул голову, как будто хотел удостовериться, что источник шума находится именно в той стороне. Выражение его лица при этом абсолютно не изменилось. Как ни в чем не бывало мужчина вернулся к своей книге. Женщина даже не шевельнулась.

Наоми взглянула на Джона и пожала плечами. Он открыл рот, собираясь сказать еще что-то, но передумал, молча снял халат и подошел к краю бассейна.

Наоми присоединилась к мужу.

– Очень дружелюбно, ничего не скажешь, – прошептала она.

– Может, они глухие.

Наоми хихикнула. Джон залез в бассейн и сделал круг.

– Как вода?

– Просто сауна.

Она осторожно попробовала воду ногой. Джон вырос в Швеции и привык к местным ледяным озерам. Любая вода, поверхность которой не была затянута льдом, казалась ему теплой.

Когда через десять минут они вылезли из бассейна, шезлонги были пусты. Джордж и Анджелина ушли.

Наоми легла на свой шезлонг, откинула волосы назад и, не вытираясь, слегка стряхнула с себя воду. Солнце грело вовсю, и тело высыхало мгновенно.

– Я считаю, они вели себя крайне грубо, – сказала она.

Джон промокнул волосы полотенцем.

– Может быть, Детторе стоит вложить в их ребенка ген вежливости. – Он присел на край шезлонга Наоми. – Ну ладно, нам нужно обсудить сострадание. Мы должны принять решение к трем, а значит, у нас есть еще полтора часа. – Он погладил ее ногу, потом вдруг наклонил голову и поцеловал голень. – Ты уже сто лет не целовала мои ноги. Помнишь, раньше ты частенько это делала.

Она улыбнулась:

– Раньше ты мои тоже целовал.

– Мы с тобой стареем.

Наоми бросила на него кокетливый взгляд:

– Я тебе все еще нравлюсь? Нравлюсь, как раньше?

Джон очертил ее пупок кончиком пальца.

– Больше. Правда. Мне нравится, как ты выглядишь, нравится, как ты пахнешь. Нравится обнимать тебя и чувствовать твое тело. Когда мы не рядом, стоит мне только подумать о тебе – и я уже хочу тебя.

Она взяла его руку и нежно, один за другим, поцеловала все пальцы.

– Знаешь, я чувствую то же самое. С годами мне с тобой все лучше и лучше.

– Давай сосредоточимся. Итак, сострадание.

– И чувствительность тоже, – вставила Наоми. – Слушай, пока я плавала, то подумала…

– Ну?

Сегодня утром Детторе рассказал им, что может повлиять на группы генов, отвечающие за сострадание и чувствительность. Джону эта проблема представлялась в виде математического уравнения. Сострадание и жалость являются неотъемлемой частью человеческой природы, но в определенных случаях избыток этих качеств может помешать человеку выжить. Необходимо найти баланс, нащупать эту тонкую грань. Джон сказал Детторе, что вмешиваться в эту область, по его мнению, опасно, но у ученого была прямо противоположная точка зрения.

– Если бы ты и другой солдат, скажем, пробирались сквозь джунгли, – Наоми тщательно подбирала слова, – и вас бы преследовал враг, и твоего товарища бы ранило, тяжело ранило, так, что он не мог бы больше идти, что бы ты сделал?

– Я бы понес его на себе.

– Так. Хорошо. Но ты бы не смог унести его далеко. Как бы ты поступил тогда? Если ты оставишь его, враги схватят его и убьют. Если ты останешься с ним, враги убьют вас обоих.

Джону вдруг страшно захотелось затянуться. Он бросил курить несколько лет назад, вместе с Наоми – она тогда забеременела, потом, после смерти Галлея, снова взялся за сигареты, но ненадолго. Прошло уже восемнадцать месяцев с тех пор, как он курил последний раз, но, когда Джон нервничал, его нестерпимо тянуло к пачке.

– Если следовать дарвиновскому подходу, то я должен был бы бросить товарища и постараться выжить сам.

– По большому счету, разве не за этим мы здесь? Мы не хотим, чтобы наш ребенок стал заложником случая, мы делаем все, чтобы уменьшить риск. И если бы мы, боже упаси, согласились на эти игры с интеллектом, которые предлагает доктор Детторе, если бы нам действительно удалось создать человека более умного, чем обычные люди, может быть, он лучше нас умел бы решать такие дилеммы? Может, он знал бы ответ на этот вопрос?

– Мы просто хотим родить здорового ребенка и дать ему еще пару хороших качеств. Это все, что в наших силах. Мы не можем построить более совершенный мир.

– А если бы мы все же решили вмешаться и внести изменения в гены, отвечающие за мозг, ты бы поставил галочку напротив этого пункта? Чтобы новый, улучшенный человек смог бросить своего товарища и двигаться дальше?

– Если бы мы хотели сделать из него суперуспешного бизнесмена или политика, то… он должен уметь принимать такие вот жесткие решения и жить с ними.

Наоми прикоснулась к его руке и заглянула в лицо:

– Мне кажется, это ужас.

– Тогда что ты предлагаешь?

– В случае, если бы мы действительно согласились вмешаться в его сознание, я бы хотела, чтобы у нашего сына была совсем иная система ценностей, гораздо более гуманная, может быть, даже недоступная пониманию современных людей. Только тогда его можно было бы назвать новым человеком.

Джон задумчиво посмотрел на пустые шезлонги, на перила бассейна, на бескрайнюю водную гладь, расстилавшуюся впереди.

– И как бы поступил этот новый человек?

– Он остался бы со своим товарищем без всяких мучительных размышлений на эту тему. Потому что он знал бы, что с другим решением он жить просто не сможет.

– Твой ход мыслей мне нравится. Но у ребенка, который мыслит только так, нет будущего в современном мире.

– Именно поэтому я считаю, что мы с тобой правы. Что не стоит трогать гены, отвечающие за сострадание и чувствительность. Пусть Люк унаследует от нас то, что и должен унаследовать. Мы оба достаточно отзывчивые люди, так что ничего плохого в этом отношении он от нас не получит, верно?

Мимо прошел палубный матрос с ящиком инструментов. Его белый спортивный комбинезон был запачкан машинным маслом. Новое классовое деление. Джон будто услышал голос Детторе. Низшая каста. У Хаксли в романе «О дивный новый мир» для черной работы выращивали специальных людей. Вот на что обречены дети будущего, родители которых недостаточно дальновидны и не хотят улучшить их на генетическом уровне.

Или недостаточно смелы для того, чтобы принимать жесткие решения.

11

ДНЕВНИК НАОМИ

Сегодня отошли от берегов Кубы. Джон любит иногда выкурить хорошую сигару и расстроился, что ему не разрешили сойти на берег и купить парочку. Доктор Детторе – я уверена, из него получился бы великий политик – пригласил нас отобедать с ним в его личных покоях сегодня вечером. У меня такое ощущение, что все «пациенты» хотя бы раз удостаиваются подобной чести. Все было очень торжественно и с большой помпой. Джон был реально впечатлен едой, а его не так-то просто удивить.

Сегодня доктор Детторе спросил меня, как мы с Джоном познакомились. Нет, даже не совсем так. Он спросил, что я почувствовала, когда мы познакомились. Это было в Джексон-Хоуле, в Вайоминге. Я рассказала, что всегда боялась высоты, хотя и люблю горные лыжи. Но, как ни странно, рядом с Джоном мне совсем не было страшно. Мы разговорились в очереди на подъемник и сели рядом. Было очень здорово и интересно. А потом чертов подъемник заклинило, и он остановился – на максимальной высоте. Под нами было две тысячи футов и скалы. Да к тому же сиденье еще и раскачивалось как сумасшедшее. Будь я одна, чокнулась бы от ужаса. Но Джон сумел меня рассмешить. Я чувствовала себя так, будто могу все – могу даже летать, если нужно.

Да, об этом я доктору Детторе рассказала. Но обо всем остальном нет.

Я не стала рассказывать ему, что только после смерти Галлея поняла, что Джон не всесилен. Что он тоже может не все, как и мы, простые смертные. И я даже возненавидела его за это. Он заставил меня поверить в то, что он необыкновенный, что он божество,но вот случилось несчастье, и он не смог совершить чудо. Он только плакал, как и я. Та же самая проклятая беспомощность… Сейчас я тоже люблю его, но уже по-другому. Я по-прежнему считаю его безумно привлекательным. С ним я в безопасности. Я доверяю ему. Но только я больше не чувствую, что могу летать.

Я думаю, может быть, все люди, которые долго находятся в отношениях, приходят к тому же самому. Вам хорошо и уютно вместе. Ваши мечты становятся реальностью. Вы наконец осознаете, что секрет счастливой жизни – это просто понять, что она хороша.

И что вам здорово повезло.

Мне все время кажется, что доктору Детторе хочется чего-то большего. И за всем его очарованием кроется что-то еще, какое-то беспокойство, неудовлетворенность. Обычно я прекрасно лажу с людьми, но с ним найти общий язык почему-то не получается, несмотря на всю его приветливость. Иногда я думаю, что он презирает простые человеческие чувства. Как будто бы он считает, что мы должны быть выше их, так сказать, подняться над страстями.

И что у него есть какие-то скрытые планы.

12

ДНЕВНИК НАОМИ

Как странно, на этом корабле техники на несколько миллионов долларов, причем самой продвинутой. И тем не менее бедному Джону пришлось сегодня уединиться в кабинке с пластиковым стаканчиком, пачкой бумажных салфеток и несколькими порнофильмами на выбор. Надеюсь, Люк никогда не прочитает эти записи. Мне бы хотелось, чтобы у него были романтические представления о том, как он появился на свет. Знать, что ты был зачат в круизе по Карибскому морю, – здорово. Знать, что твой отец при этом сидел со спущенными штанами в компании «Грудастых телок и Большого парня» – уже не здорово…

Доктор Д. назвал это чудесным словом. Сбор. Как будто сбор урожая. Он сказал Джону: «Теперь мы должны собрать немного вашей спермы». Мы оба уверены в том, что делаем. Но меня преследует мысль, что, может быть, нам следует найти другое решение для нашей проблемы. Усыновить ребенка, или найти суррогатную мать, или воспользоваться донорской спермой. Или вообще отказаться от идеи иметь детей. Многие живут и без детей.

Мне кажется, доктор Д. сердится на нас за то, что мы использовали так мало возможностей из того, что он нам предлагал. Не больше нескольких дюжин галочек из почти трех тысяч! Все, что мы решили, – это убрать гены наследственных болезней, сделать Люка ростом не меньше шести футов и улучшить его обмен веществ, чтобы он всегда был здоров и оставался в хорошей форме. Если бы мы позволили решать Детторе, он сделал бы из Люка сверхчеловека. Какого-нибудь супермена. Нет уж, спасибо!

Но одного у доктора Д. не отнять – он действительно прекрасно умеет объяснять.

Итак, сегодня был настоящий сбор. Сперма Джона и мои яйцеклетки. Доктор Д. был доволен урожаем – целых двенадцать штук. Он сказал, ради такого результата стоило потерпеть боль от уколов (ему легко говорить – не он же мучился).

Теперь он анализирует генетический код каждой из них. Будет отобрана самая сильная яйцеклетка. Насколько я понимаю, некоторые гены болезней удалят или обезвредят путем влияния на их цитокины (по-моему, он так сказал), а другие запрограммируют на самоуничтожение. Параллельно с этим выберут один-единственный сперматозоид из спермы Джона, и его геном будет таким же образом проанализирован и изменен. У женщин две Х-хромосомы. У мужчин одна Х– и одна Y-хромосома. Отделив сперматозоиды с Y-хромосомой от сперматозоидов с Х-хромосомой, доктор Детторе запрограммирует нужный пол ребенка. Мужской.

Потом оплодотворенная яйцеклетка должна будет три раза поделиться, так чтобы получилось восемь клеток. Все восемь подвергнутся генетическому анализу, после чего доктор Детторе выберет одну, у которой наилучшие характеристики, и внесет изменения, если они необходимы. Не очень-то романтично, не правда ли?

Через две недели, если все пойдет по плану, мы будем дома. И я буду беременна.

Как я буду чувствовать себя тогда?

13

Наоми никогда не завидовала чужому богатству. Они возвращались домой из аэропорта, ехали по 405-му шоссе, Наоми сидела в неновом уже «вольво» Джона и была полностью погружена в свои мысли. Под ногами у нее была настоящая свалка: какие-то документы, бумаги, брошюры, театральная программка, чеки с бензозаправок, обертки от шоколадок и жвачки, талоны с парковки – содержимое письменного стола и мусорной корзины одновременно. Джону всегда было наплевать на беспорядок. Машина выглядела так, будто в ней еще совсем недавно был курятник.

Джон вел машину и через устройство громкой связи говорил с коллегой по работе. Автомобиль ощутимо тряхнуло – колесо попало в какую-то неровность на дороге. Наоми не обратила на это внимания. Мимо мчались другие автомобили, она едва замечала и их, будь то «порше», или «мерседес» с открытым верхом, или собранный на заказ «эксплорер». Машины для нее были средством передвижения, и только. Но, глядя на Голливудские холмы сквозь послеполуденное марево, Наоми вдруг подумала, что за семь лет жизни в Лос-Анджелесе она изменилась. Как обычно и случается с теми, кто переезжает в этот город.

Лос-Анджелес заставляет тебя хотеть денег. Ты ничего не можешь с собой поделать, ты внезапно понимаешь, что тебе нужны вещи, о которых ты раньше и не думал. И испытываешь чувства совершенно тебе несвойственные. Такие, как зависть.

Наоми любила их с Джоном скромный одноэтажный домик, расположенный чуть южнее Пико-Юнион. На крыше можно было загорать или пить кофе, а во дворе росло апельсиновое дерево, раз в год приносившее урожай восхитительно сладких плодов. Внутри было уютно, много света и воздуха. Настоящий родной очаг, крепость, где и стены помогают. И тем не менее, глядя на шикарные особняки на Голливудских холмах или в Малибу, на берегу океана, Наоми порой думала, как было бы прекрасно вырастить сына именно в таком доме.

Она прижала ладонь к животу. Люк не более чем крохотное зернышко, существо, которому всего две недели. Через несколько лет он уже пойдет в школу. Для меня ты уже личность, Люк. Что ты думаешь по этому поводу? Тебе это нравится? Мне тоже.

Когда родился Галлей, все знакомые родители наперебой стали убеждать Наоми, что лучшие школы находятся в Беверли-Хиллз. Отправлять ребенка можно туда, и только туда, если ты не хочешь, конечно, чтобы твой сын носил в кармане пушку и приторговывал наркотиками. Но дом в Беверли-Хиллз они могли позволить себе разве что во сне.

Джон зарабатывал так мало. В данный момент он трудился над книгой по своей специальности. Конечно же бывали случаи, что научные опусы, даже и очень заумные, становились бестселлерами. Однако последней книги Джона было продано меньше двух тысяч экземпляров, несмотря на самые положительные отзывы в академической прессе. И он считал это большим успехом – никто не ожидал, что книга будет пользоваться такой популярностью!

Нужно будет снова вплотную заняться собственной карьерой, решила Наоми. После смерти Галлея она работала как фрилансер – брала контракт, если были силы и настроение. На следующей неделе как раз пришла пора приступать к следующему заданию – Наоми предстояло заняться раскруткой нового фильма Оливера Стоуна; но, кроме этого контракта, ничего пока не предвиделось. Пора было приступать к поискам работы, обзванивать знакомых с телевидения и киностудий. После того как родится Люк, можно будет устроиться куда-нибудь в штат. В солидную компанию, где есть возможность карьерного роста, вроде Showtime, или HBO, или MTV, или Comedy Central. Тогда у нее будет шанс получить повышение, стать продюсером и начать зарабатывать хорошие деньги.

Чтобы можно было переехать в Беверли-Хиллз.

Надежда слабая, учитывая, что сейчас период рецессии.

Наоми даже не была уверена, что они останутся в Лос-Анджелесе. Джону могли предложить штатное место в Университете Южной Калифорнии в следующем году, но ничего не было известно наверняка. Если все получится, они будут жить в Лос-Анджелесе еще долго, возможно все время, пока Джон будет заниматься научной деятельностью. Но если нет – вполне вероятно, что придется перебраться в другой город, а то и другую страну. И хотя Наоми нравилось в Штатах, она мечтала однажды снова оказаться в Англии, поближе к матери и старшей сестре Харриет.

Опять дома. Ощущение было немного странным. В самолете они разговаривали совсем мало. Наоми пыталась смотреть фильм, но не смогла сосредоточиться на сюжете и в конце концов стала просто переключаться с канала на канал. В аэропорту она купила книгу «Ребенок, который еще не родился. Забота о плоде», но читать тоже не хотелось.

Они оба возвращались к реальности. После четырех недель затворничества на корабле Наоми и Джон снова окунулись в повседневную жизнь. Теперь последуют девять месяцев беременности. И ни слова никому, даже самым близким друзьям. Теперь им нужно будет считать каждый цент. И сделать еще тысячу разных дел.

Когда Наоми была беременна Галлеем, она чувствовала себя более или менее нормально, но не сказать, чтобы великолепно. Иногда было ничего, иногда становилось хуже, по утрам сильно тошнило, а в последние пару месяцев пришлось совсем нелегко, Наоми очень уставала и тяжело переносила безумную жару, которая навалилась на город и не утихала с июня по август. В каком-то журнале она прочитала, что вторая беременность проходит значительно легче. Ну что ж, оставалось только надеяться.

Джон закончил телефонный разговор.

– Все в порядке? – спросила Наоми.

– Да… думаю, да. Какой-то компьютерный глюк с моей программой по эволюции человека. И никто не может с ним справиться. Мне нужно будет выйти на работу завтра.

– Но ведь завтра воскресенье, – заметила она. – Это в самом деле так необходимо?

– Всего на полчаса. И еще я должен послать целую кучу материалов Детторе. Похоже, он вполне серьезно говорил о благотворительном взносе. То есть… черт возьми, его компания тратит на исследования миллиарды долларов! Он мог бы субсидировать работу моего отдела лет на тридцать вперед и при этом наличными!

– Знаю я твои полчаса. Это означает, что ты вернешься домой в полночь.

Джон улыбнулся и положил ладонь ей на живот:

– Как он там?

– Ангел, а не ребенок. – Она улыбнулась в ответ и накрыла руку Джона своей рукой. – Мне не хочется завтра быть одной. Я немного нервничаю из-за… ну, сам понимаешь. – Она пожала плечами. – Давай сделаем что-нибудь вместе. Я понимаю, тебе надо разобраться с работой, но, может, проведем вместе хотя бы часть дня? Пойдем погуляем. Или сходим на могилу Галлея – нужно поставить свежие цветы, мы там не были больше месяца.

– Конечно, давай. И прогулка тоже звучит заманчиво. Приятно идти и чувствовать, что под ногами ничего не плывет и не шатается.

– Мне все еще кажется, что я на корабле. Как будто качает. – Наоми потянулась и достала из сумки брошюру, которую дал ей доктор Детторе.

Она открыла ее и собралась почитать, но вдруг почувствовала головокружение. Наоми закрыла глаза и постаралась побороть острый приступ тошноты. На секунду ей показалось, что она не сможет сдержаться и ее непременно вырвет. Она бросила взгляд на Джона, но решила ничего не говорить.

Четырнадцать дней. Не рановато ли ее начало тошнить?

Телефон Джона снова зазвонил. На этот раз аспирантка, Сара Нери, молодая, серьезная и жаждущая знаний. Джон взял ее совсем недавно.

– Прошу прощения, меня не было, когда вы звонили в прошлый раз, – начала она.

– Ничего страшного. Нашли какую-нибудь информацию?

– Да, полно. Я вышла на сайт Регистра Ллойда, там есть в том числе и «Роза удачи». У нее имеется сестра-близнец, принадлежащая круизной компании, соответственно, все нужные сведения можно найти на сайте этой компании. Я вам все перешлю.

– Хорошо, тогда сейчас вкратце.

Сара Нери зачитала ему самые основные факты. Попрощавшись с ней, Джон мысленно произвел кое-какие подсчеты.

«Роза удачи» весила двадцать пять тонн. Мощность ее двигателей равнялась двенадцати тысячам лошадиных сил. При крейсерской скорости корабль должен был потреблять около двадцати двух галлонов топлива на милю. При меньшей – а «Роза удачи», как правило, двигалась медленнее – уходило примерно галлонов двадцать, прикинул Джон.

Сара посмотрела в Интернете цены на дизельное топливо. Лайнер расходовал около шести тысяч галлонов в день. Джон прибавил к получившейся цифре расходы на техническое обслуживание, страховку, портовые сборы и топливо для вертолета. Потом еще был Детторе. Два его ассистента. Три медсестры. Два лаборанта. И весь обслуживающий персонал корабля. Их зарплата должна была составлять никак не меньше двух миллионов долларов в год, даже если допустить, что слугам-филиппинцам платили мало.

То есть двадцать тысяч долларов в день, самое маленькое, вывел Джон. Самое маленькое! Они с Наоми заплатили в общей сложности четыреста тысяч долларов и провели на корабле тридцать дней. Тринадцать тысяч триста долларов в день. И видели всего одну пару, Джорджа и Анджелину. Первые две недели Детторе проводил большую часть дня с ними. Потом, после того, как Наоми забеременела, он заходил к ним лишь один раз в день на несколько минут – просто визит вежливости. Вероятнее всего, на корабле находились три пары одновременно.

Что давало приблизительно тридцать девять тысяч девятьсот долларов в день. При таком раскладе Детторе не только не получал никакой прибыли, но даже не в состоянии был покрывать расходы.

Тогда в чем смысл? Если его цель не в прибыли, то в чем?

– Джон!

Голос Наоми вывел его из раздумий.

– Что?

– Ты проехал наш поворот.

14

Десять недель спустя Наоми сидела в кабинете акушера-гинеколога на седьмом этаже медицинского центра Седарс-Синай. Доктор явно думал о чем-то своем. Он разговаривал с Наоми, задавал ей вопросы, но мыслями был далеко. Доктор Розенгартен был небольшого роста, стройный и слегка жеманный крашеный блондин чуть моложе пятидесяти лет. Загар его имел немного желтоватый оттенок, и Наоми подумала, что, скорее всего, он посещает солярий, а не загорает на пляже. Говорил доктор Розенгартен в нос, немного растягивая слова. Он был одет в белую хирургическую пижаму и кеды, и Наоми вспомнила доктора Детторе.

Не то чтобы Розенгартен не нравился ей, но он казался слишком отстраненным и надменным, и настоящего контакта не возникало. Кроме того, Наоми считала, что вся эта позолоченная и богато украшенная резьбой мебель в стиле Людовика XIV, тяжелые портьеры с кистями и многочисленные безделушки из нефрита и оникса смотрятся довольно дико и безвкусно в таком современном здании, как этот медицинский центр. Комната была больше похожа на будуар, чем на кабинет врача, – и, видимо, доктор Розенгартен добивался именно такого эффекта. Несомненно, роскошная обстановка должна была производить впечатление на определенных пациентов.

К ее удивлению, после тщательного планирования и подготовки, после столь сложного процесса доктор Детторе не предложил никакого последующего наблюдения. Наоми получила лишь брошюру под названием «После зачатия. Основные правила», список книг, которые рекомендовал прочитать Детторе, и сайтов, посвященных беременности, где можно было найти всю необходимую информацию, начиная от правильного питания и заканчивая созданием благоприятного эмоционального фона. Казалось, с того момента, как Наоми и Джон вылезли из вертолета в аэропорту Ла-Гуардия, доктор Детторе снял с себя всякую ответственность. Они покинули его владения – и их пути разошлись навсегда. Единственное, что он попросил сделать, – это уведомить его, когда родится Люк, для документации. И была назначена одна-единственная консультация, по достижении Люком трехлетнего возраста.

Возможно, Детторе потерял к ним интерес потому, что они выбрали так мало из предложенных «опций», подумала Наоми. Хотя он до самого конца их пребывания на «Розе удачи» оставался неизменно вежливым и очаровательным, она почувствовала некий холод и, кажется, нетерпение.

Еще больше ее удивило, что Детторе даже не порекомендовал им никакого акушера или педиатра в Лос-Анджелесе. Он просто сказал Наоми обратиться к своему гинекологу. За те деньги, которые они заплатили, можно было бы ожидать большего внимания.

Гинеколог Наоми посоветовал ей того же самого акушера, что принимал у нее Галлея. Но лучшая подруга Наоми в Лос-Анджелесе, Лори Шапиро, решительно воспротивилась. Дело было не только в воспоминаниях о Галлее. Лора была замужем за сказочно богатым врачом-рентгенологом, и ее муж, Ирвин, знал всех медиков в городе. Единственно приемлемым вариантом оба считали доктора Розенгартена. Он принимал у Лори роды три раза, все три ее отпрыска прошли через его руки. И Лори, и Ирвин уверяли Джона и Наоми, что это лучший специалист в Лос-Анджелесе, и в доказательство приводили длинный список знаменитостей, чьим детям он помог появиться на свет.

В действительности Джон и Наоми обрадовались смене врача. Им и самим хотелось разорвать эту связь со своим несчастным прошлым. Сидя в кабинете доктора Розенгартена и оглядывая вычурную мебель, Джон подумал, что у Университета Южной Калифорнии, помимо прочих, есть и еще одно неоспоримое достоинство. Для профессуры была предусмотрена отличная медицинская страховка.

Секретарша Розенгартена приоткрыла дверь и одними губами что-то произнесла. Высокая грациозная блондинка, истинно калифорнийская красотка, худая и высокомерная, словно Снежная королева.

– Прошу извинить меня, – сказал Розенгартен. – У одной из моих пациенток начались роды, на три недели раньше срока. Она… – Он поднес палец к губам. – Не могу назвать вам имя, конечно, но завтра вы узнаете обо всем из газет. Я скоро вернусь. – Он покровительственно улыбнулся и вышел. В третий раз за время консультации.

Джон почувствовал сильное желание дать ему в глаз. Наоми лежала на кушетке, халат ее был распахнут, а живот намазан гелем.

– У доктора Розенгартена сегодня очень напряженный день, – извиняющимся тоном объяснила медсестра.

– Прекрасно, – сказал Джон. Он взял Наоми за руку и взглянул на серо-белые разводы на мониторе. – Потом передайте ему, как я ему сочувствую.

– Хорошо, непременно передам. – Чувство юмора у медсестры, судя по всему, отсутствовало.

Через несколько томительно долгих минут акушер вернулся.

– Ну что ж, миссис Клаэссон и… э… доктор Клаэссон, теперь я могу подтвердить, что у вас все в порядке. Беременность двенадцать недель, плод здоровый, результаты ультразвукового измерения в норме. – Доктор Розенгартен многозначительно помолчал. – Хотите узнать пол?

Наоми взглянуда на Джона, и оба улыбнулись. Она быстро отвернулась. Чувствовала она себя плохо, ее все время тошнило, и кружилась голова, и прямо перед приходом сюда Наоми в очередной раз вырвало. Все это продолжалось уже несколько недель. Она достала платок и вытерла губы. Рот то и дело наполнялся слюной.

Даже сквозь стеклопакеты было слышно, как грохочет отбойный молоток на улице, семью этажами ниже. Дорожные работы. В воздухе за окном стояла серая пыль. Наоми посмотрела на серую кирпичную стену торгового центра, возвышавшегося прямо напротив Седарс-Синай, и подумала, что нужно будет обязательно заглянуть туда на выходных. Пока длятся летние распродажи, неплохо было бы присмотреть себе пару новых бюстгальтеров и какую-нибудь одежду посвободнее. Она еще не начала набирать вес, хотя грудь значительно увеличилась и стала невероятно болеть, но опыт предыдущей беременности подсказывал, что прибавка в весе произойдет уже в следующем месяце.

Джон снова сжал ее ладонь. Наоми взглянула на неясный крошечный силуэт на экране. Видны были ручки и ножки ребенка, а с помощью доктора Розенгартена ей удалось даже различить ступню.

– Я думала, что до шестнадцати недель пол выяснить невозможно.

– С нашим оборудованием, – в голосе доктора послышалась обида, – двенадцати недель вполне достаточно. – Он вызывающе скрестил руки на груди, как оскорбленный подросток, и посмотрел на медсестру, напоминавшую восточную Барби. – Руководства для будущих родителей, – пренебрежительно бросил он. – Эту чушь насчет шестнадцати недель обычно пишут в таких книжках. Все они барахло, верно?

Медсестра согласно кивнула.

– Если у вас есть вопросы, задайте их мне, – продолжил Розенгартен. – Не тратьте времени на эти дурацкие брошюрки.

Наоми поймала взгляд Джона. Несмотря ни на что, она вдруг страшно разволновалась. Джон погладил ее ладонь. Нежно, почти незаметно.

Это было странное ощущение. Снова беременна. Иногда, когда тошнота отступала, Наоми чувствовала себя невероятно счастливой. Но в то же время груз ответственности был нешуточный. Она знала, что Джон ожидает от Люка многого, и тоже разделяла эти надежды.

Не отрываясь от экрана, Наоми попросила:

– Я могу еще раз послушать, как бьется сердце?

– Разумеется. – Доктор Розенгартен опять приложил сканер к ее животу, намазанному гелем, и немного подвигал его туда-сюда, пока устройство не уловило звук. Несколько секунд Наоми, затаив дыхание, вслушивалась в обнадеживающее торопливое «тук-тук-тук» крохотного сердечка.

Розенгартен посмотрел на часы и убрал сканер.

– Теперь вы можете встать, миссис Клаэссон.

Медсестра быстро вытерла ее живот.

Наоми встала. Внезапно ее охватила паника.

Что мы наделали? Что, если все пойдет не так?

– Ребенок нормальный? – спросила она.

Чертова секретарша уже снова маячила в дверях и подавала Розенгартену знаки. Он сделал жест, что все понял, и с отсутствующим лицом повернулся к Наоми:

– Абсолютно.

– Это точно? Вы уверены?

– Насколько мы можем судить на этом этапе – да. Чудесный здоровый малыш. У вас нет причин беспокоиться. Сильная тошнота – эта hyperemesis gravidarum – скоро пройдет. Просто расслабьтесь, не волнуйтесь и наслаждайтесь своей беременностью. Это прекрасное, восхитительное время.

«Ребенок здоров! Мой ребенок здоров, и он внутри меня». На мгновение Наоми закрыла глаза, пытаясь побороть очередной приступ тошноты. Я буду тебе самой лучшей мамой, а Джон будет самым лучшим отцом, обещаю. Мы будем стараться из всех сил, чтобы дать тебе все самое лучшее. Чтобы ты мог использовать все те возможности, которые подарил тебе доктор Детторе. Ты особенный, ты знаешь это? Совсем особенный. Самый особенный ребенок в мире.

– Итак, – сказал Джон. – Вы нам так и не сказали.

Доктор Розенгартен в сотый раз взглянул на часы. Время консультации явно вышло.

– Не сказал что? – нетерпеливо переспросил он.

– Пол ребенка.

– Вы уверены, что хотите знать? – Он по очереди посмотрел на них обоих.

– Да, – подтвердила Наоми.

– Хотим, – присоединился Джон и еще раз улыбнулся ей. – Мы абсолютно уверены.

– Хорошо. В таком случае примите мои поздравления. У вас будет девочка.

15

Наоми, глубоко задумавшись, едва осознавала, что они уже в машине, что за рулем Джон, что они въехали наверх по пандусу и притормозили возле будки охранника. В автомобиле было душно и жарко, бумаги под ногами неприятно шелестели. Джон опустил стекло и передал охраннику парковочный талон. Тот взял его и принялся рассматривать с таким придирчивым видом, словно он был офицером иммиграционной службы, изучающим документы, а Джон – потенциальным террористом. Удовлетворившись, охранник поднял шлагбаум. Джон закрыл окно.

Наоми почувствовала, что вспотела.

Они выехали на улицу. Сорванный с пальмы лист на мгновение прилепился к лобовому стеклу. Сильный порыв ветра почти ощутимо качнул автомобиль. По обеим сторонам возвышались многоэтажные дома, ощущение было такое, словно они едут по дну каньона, и Наоми невольно взглянула вверх. Ей показалось, что стены вот-вот зажмут машину. Высоко над головой, в узком проеме между домами, ветер гнал черные тучи. Тяжелая капля дождя упала на стекло и сползла вниз.

Утром по телевизору сказали, что сегодняшняя погода для июля аномальна. Похоже, аномальная погода в Лос-Анджелесе стояла все те семь лет, что они тут прожили.

Во всем обвиняли глобальное потепление. Это из-за него погода во всем мире будто сошла с ума – таково было всеобщее мнение. А в глобальном потеплении виноваты, разумеется, ученые. Не надо было вмешиваться в природу. Ученые постепенно превращались в еретиков нашего времени. Сначала атомная бомба, потом загрязнение окружающей среды, потом генетически модифицированные продукты. Что дальше? Дети на заказ?

Паника накрыла ее с головой.

Хорошо. В таком случае примите мои поздравления. У вас будет девочка.

Если уж он даже в этом ошибся – Детторе, доктор Детторе (пожалуйста, просто Лео!), – если он даже пол ребенка не смог запрограммировать, то…

О господи, что мы наделали?

Джон повернул налево, потом еще раз налево, потом остановился у светофора на перекрестке с бульваром Ла-Сьенега и включил правый поворотник. Им надо было к югу.

Наоми вытащила из сумки свой айфон и быстро просмотрела расписание на сегодня. После рекламной кампании, посвященной фильму Оливера Стоуна, она сразу подписала шестинедельный контракт с Bright Spark Productions. Эта кинокомпания делала цикл документальных фильмов о молодых режиссерах. Первая серия должна была выйти на канале Bravo через две недели.

В два тридцать у Наоми была назначена встреча в киношколе при университете. Сейчас было двадцать минут первого. Ее машина стояла возле дома, но Наоми нужно было еще заехать в офис, чтобы забрать там кое-какие материалы. Двадцать пять минут езды, если не будет пробок. В офисе ей потребуется минут тридцать, чтобы сделать необходимые заметки. Еще тридцать минут на дорогу до киношколы. Оставалось не так уж и много времени. Наоми терпеть не могла опаздывать, когда дело касалось работы.

– Что за кретин этот врач! – Джон наконец-то решил нарушить долгое молчание. Выйдя из кабинета доктора Розенгартена, они не обменялись ни словом. – Абсолютный, невероятный кретин.

Наоми ничего не ответила. В пять она должна была встретиться в баре отеля «Четыре времени года» с приятельницей – журналисткой из журнала Variety. Отменить встречу было нельзя. Как, черт возьми, пережить этот день? Наоми опустила стекло со своей стороны. Воздух, хотя и насыщенный выхлопными газами, немного освежил ее. Все лучше, чем тошнотворный запах разогретой пластмассы, стоящий в машине. Джон немного продвинулся вперед. Рядом грохотал здоровенный тягач.

Зазвонил мобильный Джона. Он нажал на сброс, и Наоми почувствовала прилив благодарности. Через пару секунд ожил ее собственный телефон, и она тоже выключила его. Это мог быть кто-то из офиса, по работе, но она была просто не в состоянии обсуждать деловые вопросы.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спросила она.

– Он ошибся. – Джон нажал на педаль газа. Поворот получился чуть более резким, чем он рассчитывал. Автомобиль проскользнул прямо перед носом у автобуса, который бешено загудел вслед.

– Конечно. Это конечно же ошибка.

– Никто не может с точностью определить пол ребенка на сроке двенадцать недель, – уверенно сказал Джон. – Довольно тупое и самонадеянное заявление с его стороны.

– Он высокомерный и надменный. Он не обращает внимания на нас, обыкновенных людишек. Если бы мы с тобой были знаменитостями, вот тогда он проверил бы все тысячу раз. Он бы просто не посмел ошибиться.

Автобус снова появился в зеркале заднего вида. Они проехали пересечение бульваров Уилшир и Сан-Винсент.

– Он был погружен в свои мысли.

– Нам нужно проконсультироваться у кого-нибудь еще.

– Проконсультируемся. Розенгартен кретин, и он ошибся. Шестнадцать недель – это самое раннее, во всех книгах об этом говорится. Через четыре недели мы запишемся на прием к другому доктору.

– Я не хочу ждать четыре недели. Я не могу ждать так долго, Джон. Я должна знать сейчас. Мы должны знать.

– В Сети есть информация о каком-то анализе крови, но я не уверен, что это надежно. На сроках до шестнадцати недель точность результата не гарантируется. Мне кажется, мы не должны поддаваться панике.

– Я беспокоюсь, – стояла на своем Наоми. – Если пол ребенка запрограммирован неверно, то и другие гены, возможно, тоже. Должен быть какой-то стопроцентно верный способ выяснить это уже сейчас, а не ждать целый месяц. Ведь правда? Как насчет теста на ДНК? Может быть, это сработает?

– Кроме того анализа, о котором я тебе говорил, возможны только инвазивные процедуры. Я перечитал массу разной информации в Интернете о диагностике генетических заболеваний у плода и так далее. Если брать на анализ околоплодные воды, существует угроза выкидыша. Риск небольшой, но… стоит ли рисковать?

«Рисковать»? Наоми попыталась собраться и мыслить разумно. Если Розенгартен просто ошибся, то рисковать, поддавшись панике, действительно безумие. Но если нет…

– Если это правда, мы снова полетим в клинику. Потребуем от Детторе объяснений.

– Думаешь, он скажет нам правду? Если он в самом деле совершил ошибку, по-твоему, он возьмет и признает ее?

Джон вдруг замолчал, словно что-то обдумывая.

– Он… у него ведь нет никаких причин…

Наоми проглотила комок в горле. Ей стало очень страшно.

– Причин?

– Сделать девочку, когда мы просили мальчика.

– Позвони ему, – потребовала Наоми. – У тебя есть его номер, позвони ему прямо сейчас.

До дома оставалось меньше полумили, но Джон послушно свернул на стоянку перед небольшим торговым центром. Он нашел нужный номер в своем «блэкберри», набрал его и прижал телефон к уху.

Наоми не отрываясь следила за его лицом. Через несколько секунд молчания Джон произнес:

– Это Джон Клаэссон. Мне необходимо срочно поговорить с доктором Детторе. Пожалуйста, попросите его перезвонить мне на мобильный. – Он продиктовал номер и дал отбой.

– Автоответчик? – спросила Наоми.

– Да. – Джон взглянул на часы. – Они на Восточном побережье, значит, сейчас у них на три часа больше. Двадцать минут первого. На корабле двадцать минут четвертого. Может быть, какие-то проблемы с коммутатором. Раньше я тоже пару раз не мог ему дозвониться.

– Я не заметила там никакого коммутатора.

Джон засунул телефон обратно в держатель.

– Похоже, мы много чего не заметили.

Наоми промолчала.

16

Когда Джону исполнилось восемнадцать, ему пришлось принимать решение, от которого зависела вся его дальнейшая жизнь. Он уже знал, что хочет заниматься наукой, но колебался, какую именно область избрать. Это оказалось нелегко. Джон буквально разрывался между своей любовью к биологии и влечением к физике, математике и технике.

Математика была волшебством, чудом, мистикой. Иногда ему казалось, что он вот-вот прорвется сквозь время и выйдет в новое, еще не открытое измерение, решит задачу, поставленную перед человеком неким высшим разумом. Как будто каждая из теорем являлась частью своего рода космической головоломки и, разрешив их все, можно было получить ключ к разгадке человеческого бытия.

В биологии такие ключи тоже были, но их было гораздо меньше. Генетика будоражила воображение Джона, но в конечном итоге она тоже сводилась к механике. Генетика, казалось ему, могла ответить на любой вопрос о человеке, кроме одного, самого главного, того, который не давал ему покоя: почему и зачем мы существуем? После долгих раздумий Джон решил, что в данном отношении биология – слишком ограниченная наука. Среди биологов мало кто верил в Бога или в идею высшего разума. Математики и физики отличались куда более широким мышлением, и в конце концов это определило решение Джона заняться изучением информатики и вычислительной техники.

Он поступил в Уппсальский университет, старейший и известнейший университет в стране. Тогда Джон еще не понимал, что, несмотря на технологическую революцию, жизнь основной массы ученых не изменилась. Проблема финансирования встала перед ним в полный рост уже после окончания университета, когда Джон с головой окунулся в реальность. Деньги на исследование выделялись только на короткий срок, редко превышавший три года. Исключение составляли лишь те ученые, что работали на крупные корпорации. Это означало, что, вместо того чтобы полностью посвятить себя исследованию, ученый тратил львиную долю энергии и времени на выбивание субсидий, письма в компании, научные институты и фонды, заполнение различных форм и прочую возню в том же духе.

Именно в таком положении и находился сейчас Джон. Он провел в Уппсальском университете семь лет, защитил диплом, потом остался в докторантуре, но в конце концов решил, что в Швеции расти ему некуда. Кроме того, ему всегда не нравились короткие и темные зимние дни. В двадцать шесть лет Джон получил предложение от университета Суссекса, в Англии, и был вне себя от радости. Ему давали место лектора и возможность работать в лаборатории над проектом по когнитологии под руководством профессора Карсона Дикса. Этого ученого Джон глубоко уважал и считал настоящим провидцем. Ему уже доводилось работать с Диксом, когда тот читал годовой курс лекций в Уппсале.

Джону настолько нравился проект и сотрудничество с Диксом, что он даже не возражал против небольших заработков. Однако прохладное отношение к научным исследованиям в Британии серьезно разочаровало его. Через три года профессор Дикс покинул университет и принял пост в государственном научно-исследовательском институте. Вскоре после этого и Джону предложили работу в Университете Южной Калифорнии – чтение лекций и собственную лабораторию при научном отделе, возглавляемом доктором Брюсом Катценбергом. Отдел был на государственном финансировании. Тогда Джону было двадцать девять лет. Разумеется, он ухватился за предложение. Доктором Катценбергом он тоже восхищался; кроме того, работа в лаборатории предполагала создание и изучение виртуальных форм жизни. Это объединяло интерес Джона к биологии и точным наукам – проект был его сбывшейся мечтой.

Теперь, шесть лет спустя, Джон претендовал на постоянное место в штате университета. Несомненно, он получил бы его, если бы главой отдела оставался доктор Катценберг. Но год назад профессора переманила крупная компания из Силиконовой долины, занимающаяся программным обеспечением. Извиняющимся тоном Катценберг признался Джону, что от такого предложения не отказался бы и сам Господь Бог. До завершения проекта оставался год. Перспективы дальнейшего финансирования выглядели туманно, если не сказать больше, так же как и возможность войти наконец в штат. Многие коллеги Джона, вместе с ним работавшие над проектом, потихоньку начали отсылать резюме в другие места.

Джон родился и вырос в Оребро, красивом университетском городке в центральной части Швеции. Город пересекала река, а посередине возвышалась средневековая крепость, окруженная рвом. Летом Джон ездил в школу на велосипеде, через парк, а зимой, когда ложились сугробы, добирался туда на лыжах. Он любил ходить пешком, гулять, любил, чтобы вокруг был простор, и поэтому Лос-Анджелес иногда вызывал у него клаустрофобию.

Времена года здесь не слишком отличались друг от друга, и Джону порой не хватало этой разницы – даже больше, чем Наоми. Ему нравились длинные дни, и, разумеется, летом тут было просто великолепно, но иногда он многое бы отдал за глоток свежего, холодного, острого осеннего воздуха, за это ощущение приближающейся зимы. Больше всего он скучал по снегу. Конечно, они могли поехать в горы и покататься на лыжах в выходные или сесть в самолет и в мгновение ока оказаться в Теллурайде, или Парк-Сити, или на любом другом горнолыжном курорте, но это было не совсем то. Видеть, как кружатся снежинки за окном, как снег медленно укрывает землю, деревья, машины, – вот чего хотелось бы Джону. И еще ему не хватало весны. И чувства сплоченности, когда знаешь всех в округе и можешь положиться на своих соседей.

Возможно, так бывает во всех больших городах.

Он свернул с Джефферсон-бульвар к выходу номер восемь, кивнул охраннику в будке и припарковался на стоянке. Потом достал с заднего сиденья сумку с ноутбуком, закинул ремень на плечо и пошел обратно к Джефферсон-бульвар. Пересек Макклинток, неподалеку от статуи троянца. Днем тут было вполне нормально, но ночью студенты и преподаватели старались ходить большими группами или в сопровождении охранника. Район был, мягко говоря, небезопасный.

Вообще-то темная сторона Лос-Анджелеса, к счастью, ни разу не коснулась ни Джона, ни Наоми, так что они не часто задумывались об этом. Хуже было другое: постоянные напоминания о Галлее. Везде, в любой части города, находились места, связанные с прошлым. Самым ужасным была Санта-Моника. Когда заболел Галлей, они почти целый год провели в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Она буквально стала их вторым домом. Джон и Наоми по очереди спали в палате Галлея, сменяя друг друга. И бессильно наблюдали, как он уходит. Надеясь на чудо, которое так и не произошло…

Иногда одно только это название, Санта-Моника, вызывало у Джона острую боль в сердце. Он надеялся, что после рождения Люка все изменится. Что прошлое наконец отступит и они начнут жить настоящим – и будущим. Но теперь, после заключения доктора Розенгартена, будущее представлялось неопределенным и страшным.

Господи Иисусе, во что я нас втравил?

В глубокой задумчивости Джон вошел внутрь и поднялся в лифте на третий этаж, туда, где располагался отдел когнитологии. Всего в здании было четыре этажа. По коридору слонялись несколько студентов; все лица были знакомые, но по именам Джон знал лишь пару человек. Было время ланча. Обычно в этот час Джон брал перерыв и обедал, а не начинал рабочий день.

Симпатичная студентка-китаянка преградила ему путь:

– Доктор Клаэссон, не могли бы вы уделить мне пару минут? Я кое-что не поняла в вашей лекции в прошлый четверг, насчет теории отбора групп нейронов – нейродарвинизма, и я бы хотела…

– Может быть, мы поговорим немного позже, Мэй Линь?

– Конечно. Мне зайти к вам в кабинет?

– Да, часа в четыре. Вам удобно? – Джон понятия не имел, что он будет делать в четыре, он забыл свое расписание, но сейчас у него просто не было сил на разговоры. Ему нужно было побыть одному.

Подумать.

Дозвониться до доктора Детторе.

– В четыре. Отлично!

– Ну и хорошо.

Джон пошел дальше. Пол коридора был устлан блестящим линолеумом; по одной стороне стояли серые металлические шкафы для документов, по другую были двери.

За последней дверью скрывалась компьютерная лаборатория. В ней было десять машин, за некоторыми сидели студенты и аспиранты Джона. Один, в полукоматозном состоянии, откинулся на спинку стула. В руку он сжимал банку кока-колы. Другой в раздумье скрючился над клавиатурой. Сара Нери, та самая молодая аспирантка с копной рыжих волос, почти уткнулась носом в монитор, изучая какую-то таблицу. Джон на цыпочках прошел мимо и скрылся в своем кабинете, неслышно затворив за собой дверь.

Кабинет был вполне достойный, разве что немного безликий, приличных размеров, с современной мебелью и окном, выходящим во внутренний дворик между двумя другими зданиями кампуса. Окно было расположено несколько высоковато. Все свободные поверхности, включая стулья для посетителей и большую часть пола, были усеяны бумагами. На столе стояли большой маковский монитор и клавиатура. На стене висела белая доска, покрытая формулами и алгоритмами; в углу ее разместилась кривая схема, которую Джон наспех начертил, чтобы объяснить что-то студенту.

Не снимая пиджака, Джон уселся за стол, достал из сумки ноутбук и открыл файлы, над которыми работал дома прошлой ночью, потом проверил свое расписание.

– Черт! – вслух произнес он.

На шесть часов была назначена встреча, о которой он совсем забыл. Журналистка из USA Today собиралась написать статью о его отделе. В принципе такие интервью обычно давал Сол Харанчек, возглавивший отдел после ухода Брюса Катценберга, но Солу пришлось уехать из города, и он попросил Джона сделать это вместо него. Мало того что Джону вообще не очень хотелось заниматься этим, так вдобавок интервью должно было состояться именно сегодня, когда больше всего на свете ему нужно было вернуться домой пораньше и побыть с Наоми.

Он набрал номер Детторе, снова попал на автоответчик, потом набрал Наоми в офис.

– Ты звонил Детторе? – Голос у нее был грустный.

– Да, все то же самое. Я позвоню еще, чуть позже.

– Как насчет другого врача? Еще одной консультации?

– Давай сначала поговорим с ним. Боюсь, сегодня я немного задержусь. У меня интервью.

– Ничего, у меня тоже сегодня просмотр, я абсолютно забыла. Только его мне сегодня не хватало. Я буду никак не раньше девяти. Что насчет ужина, какие у нас планы?

– Хочешь пойти куда-нибудь? В какое-нибудь мексиканское заведение?

– Не знаю, не уверена. Пока не знаю, полезет ли мне что-нибудь в горло. Может, попозже решим?

– Конечно. Я люблю тебя, – сказал Джон.

– Я тоже тебя люблю.

С тяжелым сердцем Джон повесил трубку. Потом открыл свою почту и написал Детторе короткое резкое письмо, сообщив о заключении доктора Розенгартена и попросив связаться с ним как можно скорее.

Джон отослал письмо и подошел к окну. Несмотря на холодный ветер и капли дождя, во дворике все же было несколько человек. Некоторые сидели на скамейках и жевали свой ланч, другие болтали, один или двое курили. Студенты. Уже не дети, но еще не взрослые. Знают ли они, какое будущее их ожидает?

Он засмотрелся на одну особенно стильную компанию. Все как на подбор в модной мешковатой одежде, с модными стрижками. Дурачатся, хохочут. Такие веселые. Такие беззаботные. Их родители не вмешивались в их гены. Но когда придет их время стать родителями, какое решение примут они?

Знают ли, что они последнее поколение детей, чьи генотипы не подвергались преобразованию? Понимают ли, что, какими бы умными они себя ни считали, через некоторое время окажутся низшим классом? Что у них будет возможность сделать своих детей бесконечно умнее, сильнее, здоровее, чем они сами?

Какой они сделают выбор?

Джон отвернулся от окна. Сердце его снова сжалось от страха. Может быть, Розенгартен ошибся. Но если нет? Если ошибся не он, а Детторе? Сколько еще ошибок он сделал?

Двенадцать недель. На каких сроках еще можно делать аборт? Шестнадцать недель? Или восемнадцать?

В половине пятого он еще раз позвонил Детторе и оставил еще одно сообщение, более настойчивое, чем предыдущее. Затем позвонил Розенгартену и сказал секретарше, что хочет срочно поговорить с ним.

К шести часам ни от Детторе, ни от Розенгартена ответа все еще не было. Джон позвонил в офис Наоми, но ему сообщили, что у нее деловая встреча. Он посмотрел на часы. Если Детторе сейчас на борту своего лайнера, то у него на три часа позднее. Девять вечера. Разозлившись, Джон уже почти снял трубку, чтобы позвонить еще раз, но тут телефон зазвонил сам. Он схватил трубку, однако на том конце провода оказался не Детторе.

Звонила журналистка из USA Today, молодая женщина с бодрым голосом, по имени Салли Кимберли. Она сообщила, что застряла в пробке на 101-м шоссе, что прибудет через пятнадцать минут, и спросила, не приехал ли уже фотограф.

– Я не знал, что предполагается еще и фотограф, – сказал Джон.

– Это очень быстро. Всего пара снимков на случай, если нам вдруг понадобятся фотографии.

Она приехала только через тридцать пять минут. Фотограф был уже там и перекладывал предметы с места на место, добиваясь лучшей композиции.

Детторе так и не перезвонил.

17

Был час коктейлей, что означало приглушенный свет в баре отеля и бесконечные этюды Шопена, изливавшиеся из колонок. Создавалось впечатление, что за пальмами в горшках прячется невидимый пианист. Кондиционер был слишком мощный, но столики были расставлены правильно, на достаточно большом расстоянии друг от друга, так что можно было разговаривать спокойно. Однако главной причиной, по которой Джон привел журналистку именно сюда, послужило то, что этот бар был ближайшим местом по соседству, где подавалось спиртное.

Вслед за Сарой Кимберли он прошел сквозь вращающиеся двери. Журналистке было тридцать с небольшим. Приятная молодая женщина, вежливая, в строгом костюме, немного полноватая, но с симпатичным лицом. В отличие от других журналистов, с которыми Джону приходилось иметь дело, она казалась дружелюбной и спокойной, и это сразу располагало.

Машинально Джон взглянул на ее руки – проверить, нет ли на пальце обручального кольца. Колец было несколько, все очень простые, но безымянный палец оставался свободен. Какой странный инстинкт, отметил он про себя. Видимо, он тоже заложен в мужских генах. Это был совершенно безотчетный позыв – первым делом Джон всегда смотрел на безымянный палец.

Салли выбрала столик в углу, в дальнем конце зала, подальше от колонки, чтобы музыка не заглушала звук в диктофоне, объяснила она. Салли заказала бокал шардоне, а Джон большую кружку пива. Алкоголь был ему просто необходим – успокоить нервы и расслабиться. События дня здорово встряхнули его, а это интервью, о котором он совсем забыл, добило окончательно.

USA Today была одной из крупнейших газет. Хорошая статья могла увеличить шансы Джона попасть в штат и, кроме того, могла привлечь внимание потенциального спонсора. Но, исходя из неудачного опыта в прошлом, Джон знал, что с журналистами ученый всегда должен держать ухо востро.

Салли Кимберли поставила на стол маленький диктофон, но включать его не стала.

– Вашу жену зовут Наоми? – неожиданно поинтересовалась она.

– Наоми? Да, ее зовут Наоми.

– Ну конечно! Теперь я вспомнила! Она занимается пиаром в телевизионной сфере, так ведь? Наоми Клаэссон?

– Да, в сфере кино и телевидения, все правильно.

– Вы мне не поверите! Мы работали вместе лет шесть назад над серией документальных фильмов для канала Discovery.

– Подумать только! – Джон постарался припомнить, не говорила ли Наоми о Салли Кимберли. Вполне могла; у него была ужасная память на имена.

– Она замечательный человек – мне очень понравилась. Тогда она как раз была беременна… – Салли осеклась. – Прошу прощения. Это было бестактно с моей стороны. Я слышала о вашем сыне. Приношу соболезнования вам обоим. Извините, что затронула эту тему.

– Все в порядке.

Они помолчали пару секунд, потом Салли заговорила снова:

– Как Наоми?

– О, сейчас все прекрасно, спасибо. Она сумела это пережить. – И она снова беременна, захотелось добавить Джону, но он сдержался.

– Она все еще занимается пиаром?

– Да. Сейчас она как раз работает с компанией Bright Spark.

– Да, я их знаю, конечно. Я обязательно ей позвоню. Мы непременно должны встретиться и пообедать вместе. У нее потрясающее чувство юмора.

Джон улыбнулся.

Принесли напитки. Некоторое время они болтали обо всем и ни о чем, начиная от преимуществ и недостатков жизни в Лос-Анджелесе и заканчивая достоинствами тех или иных электронных книг. Салли не спеша тянула вино, Джон же в три глотка прикончил пиво и заказал еще кружку. Напряжение постепенно уходило. Сидеть и разговаривать с Салли было приятно, и Джону показалось, что его проблемы на какое-то время отступили. В ней было что-то искреннее и беззащитное, и Джон подумал, как же ей удалось выжить и преуспеть в жестком и неприятном мире журналистики.

У Салли не было бойфренда, и она доверительно сообщила Джону, что встретить достойного мужчину в этом городе практически невозможно – все они либо самовлюбленные павлины, либо полные придурки. Вдобавок ее поза и жесты очень ненавязчиво, но все же давали понять, что Джон ей симпатичен.

Сама она тоже казалась ему все более и более привлекательной. Осознав это, Джон мгновенно насторожился. За восемь лет брака с Наоми он ни разу не изменил ей. Да, иногда он флиртовал с кем-нибудь на вечеринке, но до большего никогда не доходило. С этой юной леди нужно быть осторожнее; можно слегка заигрывать, но поощрять ее – ни в коем случае.

Кружка как-то внезапно опустела.

– Заказать вам еще вина, Салли? – предложил Джон, оглядываясь в поисках официантки.

Она посмотрела на свой почти полный бокал:

– Нет, спасибо, пока не надо.

От пива приятно шумело в голове, все проблемы с беременностью Наоми казались не такими уж и страшными и легко решаемыми. Врачи постоянно ошибаются. Розенгартен торопился, он был невнимателен, и с его стороны было слишком самонадеянно заявлять, что он может определить пол ребенка на таком маленьком сроке. Сейчас Джон жалел, что не расспросил его подробнее прямо тогда же, на месте, не узнал, почему же он так уверен. Но и он, и Наоми были в таком шоке, что едва могли вымолвить и слово.

– Ладно. А я, пожалуй, возьму еще пива. – Улыбнувшись, он постучал себя пальцем по лбу. – Нужно слегка подзаправиться, чтобы мозг заработал. Мне же предстоит интервью. – Ему показалось или на лице Салли и вправду мелькнула тень неодобрения?

– У вас небольшой акцент, – заметила она. – Совсем легкий.

– Шведский.

– Ну да, конечно.

– Вы когда-нибудь бывали в Швеции?

– На самом деле у меня только что появилась реальная возможность. Может быть, я поеду в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии.

– Вы получили Нобелевскую премию по журналистике?

Она засмеялась:

– Было бы неплохо.

– Это красивейший город. Практически построен на воде. Я дам вам пару названий ресторанов, которые вы просто обязаны посетить. Вы любите рыбу?

– Люблю.

– Там великолепная рыба. Лучшая в мире.

– Лучше, чем здесь, в Лос-Анджелесе?

– Вы что, шутите?

– Здесь прекрасная рыба, – возразила она.

– Вот когда попробуете рыбу в Стокгольме, позвоните мне и посмотрим, что вы скажете тогда.

Салли посмотрела на него в упор. Отвези меня туда, говорил ее взгляд.

Джон улыбнулся и торопливо отвел глаза. Он наконец заметил официантку, сделал ей знак и заказал еще одну кружку бочкового пива.

Салли включила диктофон.

– Начнем, пожалуй. Вы не против?

– Конечно. Давайте, – кивнул Джон. – Я изо всех сил постараюсь не скомпрометировать себя. – Пиво подействовало, и даже слишком, понял Джон. Он выпил две кружки слишком быстро. Надо замедлиться. Сделай всего пару глотков из следующей, и ни капли больше.

Она выключила диктофон и отмотала назад. «…Постараюсь не скомпрометировать себя», услышал Джон свой голос.

– Просто проверяю запись, – объяснила Салли и снова нажала на кнопку. – Итак, доктор Клаэссон, мой первый вопрос. Что повлияло на ваше решение заняться наукой?

– Я думал, вы хотите поговорить о нашем отделе и проектах, над которыми мы работаем.

– Я просто хочу, чтобы вы сначала немного рассказали о себе. Подойти к теме, так сказать.

– Конечно.

Салли ободряюще улыбнулась:

– Может быть, кто-то из ваших родителей занимался наукой?

– Нет, в нашей семье ученых нет. Мой отец работал в торговле.

– Он интересовался наукой?

Джон покачал головой:

– Вообще не интересовался. Он обожал ловить рыбу и играть в азартные игры – такие у него были увлечения. Здесь он был просто ходячей энциклопедией. Знал все об удочках, лесках, грузилах, наживках, поплавках, приманках, покере и беговых лошадях. Он мог сказать, в какой именно части реки собралась в данный момент рыба, и назвать поименно всех лошадей, участвующих в скачках почти по всему миру. – Он улыбнулся. – Наверное, можно сказать, что он серьезно изучил науку рыбной ловли и игр на деньги.

– Вам не кажется, что есть некое сходство между рыбной ловлей и методами научных исследований? – спросила Салли.

Джону хотелось одновременно и угодить журналистке, и направить разговор в нужное ему русло.

– Я думаю, моя мать оказала на меня куда большее влияние, – ответил он. – Она была учительницей математики – и всегда интересовалась абсолютно всем на свете. И при этом она была очень практичной женщиной. Сегодня могла, например, разобрать на части электрический двигатель, чтобы показать мне, как он работает, а завтра обсуждать со мной теологические сочинения Эммануила Сведенборга. Мне кажется, именно от нее я унаследовал такую любознательность.

– Похоже, от матери вам досталось больше генов, чем от отца.

Джон тут же подумал о Детторе.

– Возможно, – бесстрастно произнес он.

Как, черт возьми, Детторе мог ошибиться? Как? Как?

– Ну хорошо, доктор Клаэссон, а теперь не могли бы вы вкратце описать – ну, в общих чертах – проект, которым занимается ваша лаборатория?

– Да, разумеется. – Джон задумался на пару секунд. – Что вы знаете о структуре человеческого мозга?

Ее лицо на мгновение напряглось. Совсем чуть-чуть, но Джон сумел уловить посыл. Не разговаривай со мной так покровительственно.

– Моя диссертация была посвящена природе сознания.

Джон изумился:

– Вы защитили диссертацию? Где вы учились?

– В Тулейнском университете.

– Я впечатлен. – Даже больше – Джон был поражен. Он никак не ожидал, что она обладает какими-то познаниями, кроме общих.

– Мне просто не хотелось, чтобы вы думали, будто разговариваете с безмозглой курицей.

– Я ни на минуту…

– Подумали-подумали. – Салли широко улыбнулась. Ее глаза снова потеплели. – Я заметила.

– Ну ладно, сжальтесь надо мной! У меня и так выдался тяжелый день – не надо разделывать меня под орех.

Официантка принесла пиво. Не дав ей даже поставить кружку на стол, Джон принял пиво у нее из рук и тут же сделал большой глоток.

– Итак. Ваш вопрос. Мы изучаем человеческие органы, и в частности человеческий мозг, пытаясь понять, как они эволюционировали до нынешнего состояния и каких изменений можно ожидать в будущем.

– Вы надеетесь, что результаты позволят вам определить, что такое человеческое сознание?

– Именно.

– Можно ли сказать, что в ваших программах моделирования используется принцип нейродарвинизма?

– Это термин Эдельмана. – Джон глотнул еще пива. – Нет, не совсем так. Даже совсем не так. – Одно из стекол в очках было чем-то запачкано, и это раздражало Джона. Он снял очки и протер их носовым платком. – Вы же наверняка это проходили. Нейродарвинизм подразумевает, что, если вы создаете робота и не закладываете в него программу, он должен научиться всему из собственного опыта, как происходит у людей. Такой подход должен привести к созданию думающих машин путем копирования человеческого мозга. Мы этим не занимаемся, у нас другая задача.

Он рассмотрел очки на свету – стекло все равно было каким-то мутным. Джон вытер его еще раз.

– Наша задача – смоделировать на компьютере то, что происходило за миллионы лет эволюции, воссоздать примитивный мозг, поместить его в условия естественного отбора и посмотреть, как он будет меняться, достигать того уровня развития, на котором находится наш мозг сейчас. В то же самое время мы создаем виртуальные модели современного человеческого мозга и смотрим, как он будет эволюционировать в будущем.

– Тогда у меня есть еще вопрос, доктор Клаэссон.

– Называйте меня просто Джон.

– Хорошо, Джон… спасибо. Вы сказали, что воссоздаете примитивный мозг, верно?

– Да, совершенно верно.

– Насколько примитивный? Как далеко вы возвращаетесь? К палеолиту? Юрскому периоду? Кембрийскому?

– Еще раньше. К архейскому.

Пиво давало себя знать. К своему удивлению, Джон заметил, что выпил уже две трети кружки. Он понимал, что не должен пить так быстро и так много, но чувствовал себя на редкость хорошо. Просто замечательно.

– А когда вы, наконец, поймете, как сформировался человеческий мозг, вы надеетесь найти ответ на вопрос, что такое сознание?

– Не обязательно. Вы заглядываете слишком далеко.

– Ну конечно. – Она иронично улыбнулась. – В один прекрасный день вы просто выключите компьютер и скажете себе: Ну вот, теперь я наконец-то понял, как сформировался мозг человека. А сейчас я пойду домой и покормлю кошку. Так?

Джон тоже улыбнулся.

– Исходя из того, как работает ваша программа, когда вы закончите, когда вычислите путь формирования мозга, вы будете иметь его законченную виртуальную модель. Следующим шагом должно стать его улучшение, правильно? Что вы сделаете? Добавите памяти, например? Улучшите сообразительность?

– О! Вы слишком забегаете вперед.

– Я бы так не сказала, доктор… Джон. Я просто цитирую вашу собственную статью трехгодичной давности.

Джон кивнул – теперь он вспомнил.

– Ах, ну да. Хорошо. – Он улыбнулся. – Вы подготовились. Сделали домашнюю работу. Но в любом случае основная тема статьи была другая. Я просто выдвинул гипотезу. – Он вдруг осознал, что интервью идет совсем не по тому пути, как предполагалось. Нужно взять инициативу в свои руки и повернуть его в нужную сторону. – Послушайте, Салли, все эти размышления о будущем – я рад поговорить на эту тему, но нельзя ли сделать так, чтобы это не вошло в интервью?

– У вас все хорошо? – Официантка материализовалась словно из ниоткуда. – Принести вам еще выпить?

Джон заметил, что бокал Салли почти опустел.

– Конечно, – ответил он. – Салли, еще бокал?

Она поколебалась.

– А как у вас со временем? Я вас не очень задерживаю?

Он взглянул на часы. Половина восьмого. Наоми сказала, что будет дома не раньше девяти.

– Нет, все в порядке.

– Ну хорошо. Тогда еще шардоне.

Джон посмотрел на пустую кружку. Будучи студентом, он мог легко осилить полдюжины таких. И пиво было более крепкое.

– Мне тоже еще пива. Рискну. Жизнь одна, как говорится.

Салли нажала кнопку «стоп» на диктофоне и немного наклонилась вперед.

– Не для записи – а что вы на самом деле думаете о будущем? Мне очень интересно.

Джон и сам не знал, что заставило его сказать это. Может быть, алкоголь, который ослабил самоконтроль и развязал ему язык. Может быть, смутная мысль, что, если он немного пооткровенничает с журналисткой, она напишет более благосклонную статью. А может быть, это было просто естественное стремление мужчины покрасоваться перед женщиной, которой он симпатичен. Или, в конце концов, он слишком долго сдерживался, хранил все внутри. В любом случае Джон не ощущал опасности. Она же приятельница Наоми. Ей можно довериться.

– Наше будущее – это дети на заказ, – конфиденциальным тоном сообщил Джон.

– Вы имеете в виду, клонированные?

– Нет, не клонированные. Я имею в виду, что мы сможем выбирать гены, которые перейдут к нашим детям.

– Зачем?

– Затем, чтобы контролировать мать-природу. Чтобы иметь возможность направлять наше эволюционное развитие в ту сторону, какая нам нужна. Чтобы увеличить среднюю продолжительность человеческой жизни до нескольких сотен лет, если вообще не тысяч, вместо жалких трех-четырех десятков.

– Мне как-то не слишком нравится эта перспектива – дети на заказ. То есть я понимаю, что это должно произойти, но мне страшно. Как вы полагаете, когда это будет? В смысле, через сколько примерно лет это станет возможным? Лет через десять?

– Это уже возможно.

– Я не верю, – возразила она. – По крайней мере, я ничего об этом не слышала. А я много с кем разговаривала.

Алкоголь полностью затуманил сознание Джона. Он чувствовал себя прекрасно, журналистка казалась ему все более очаровательной, напряжение спало, и он расслабился. Возможно, слишком расслабился. Вся эта секретность здорово давила на мозг. Какой вред будет оттого, что он поговорит с подругой Наоми? Он посмотрел на диктофон. Красный огонек записи не мигал.

– Это ведь не для записи? Точно?

– Абсолютно.

Он улыбнулся:

– Вы разговаривали не с теми людьми.

– Вот как? А с кем мне нужно поговорить?

Джон постучал себя по груди:

– Со мной.

18

Здание качалось. Совершенно точно. Когда вздыбился пол под ногами, Джон даже на секунду подумал, что он снова на «Розе удачи». Потом на него наехала стена, больно ударив по плечу. Черный, очень горячий кофе, который он нес, расплескался, запачкал руку и одежду, забрызгал пол.

Джон шатнулся в сторону. Впереди все расплывалось. Надо как-то протрезветь. В баре все было в полном порядке, никаких проблем; это прогулка на свежем воздухе так его подкосила.

Какой-то кусок времени словно выпал из жизни. С момента, когда он вошел в бар, и до этой минуты, когда он, заплетаясь, брел по коридору к своему кабинету, Джон не помнил практически ничего. Он не помнил, как попрощался с журналисткой. Когда она ушла?

Сколько же я выпил?

Не слишком много, ведь так? Всего несколько кружек пива… а потом он перешел на виски со льдом. Парочку порций, не больше, просто чтобы расслабиться. Господи. Пустой желудок – вот в чем проблема, понял Джон. После того как они вышли от Розенгартена, ему так и не удалось пообедать. А сейчас уже – он взглянул на часы – о боже мой – почти пятнадцать минут одиннадцатого. Он провел с журналисткой больше трех часов. Не то чтобы меня к ней тянуло, совсем нет. Я просто разговаривал. Старался расположить ее к себе, чтобы она написала хорошую статью, которая привлечет внимание спонсоров. Вот и все. Вот все, что я делал.

Но… Что-то маячило у него в подсознании, не давало покоя, что-то неприятное, какая-то мысль… Неясное ощущение, что он совершил ошибку. Ужасную ошибку. Он не приставал к Салли, ничего такого; хотя смутно помнил, как провожал ее до автостоянки и как они нечаянно столкнулись губами, когда она хотела поцеловать его в щеку на прощание.

Нет. Не то. Что-то еще.

Он открыл дверь, включил свет и поставил чашку на стол. Кофе в ней оставалось меньше половины. Потом неожиданно тяжело опустился на стул, так что тот отъехал назад. Ноги совсем не держали.

Он проверил автоответчик. Звонил доктор Розенгартен. Тягучий, чуть гнусавый голос сообщил ему, что он звонит, как и просил его Джон, что он заканчивает работу и его не будет в клинике до завтра.

Джон немного приободрился. По крайней мере, Розенгартен перезвонил, и лично, а не через секретаршу. Он наберет ему еще раз утром.

Он прослушал остальные сообщения. Два поступили еще раньше, но он не успел их послушать. Оба звонка были из Швеции. Первый был от приятеля из Уппсальского университета, который собирался приехать в Лос-Анджелес осенью; второй от матери. Она спрашивала, как прошло посещение акушера, и упрекала Джона, что он не позвонил ей сам. Сейчас в Швеции было раннее утро. Слишком рано, чтобы звонить.

Он заглянул в почту. За то время, что он провел в баре, поступило около дюжины писем, но ничего важного не было. Ничего от Детторе.

Ублюдок.

Джон посмотрел по сторонам. Ему вдруг показалось, что в комнате что-то не так. Чего-то словно не хватало, но он не мог понять чего. Может быть, просто фотограф все переворошил.

Зазвонил мобильный, и он вздрогнул от неожиданности. Это была Наоми. Напуганная и растерянная.

– Ты где?

– В каби…бинете. Как раз ухжу. – Я впутал тебя в это. Все, что случилось, – моя вина. – Прости… был занят – этто… интерью… Она тебя знает… хочшь, пойдем ккуда-нибудь? Месси… мекси… мекси-канский ресторан? Или фу… су… суши?

Язык плохо повиновался ему, и Джон ничего не мог с этим поделать.

– Джон, с тобой все в порядке?

– Асса… ассолютно.

– Ты что, пьян? Джон! Ты говоришь как пьяный.

Он тупо посмотрел на трубку, как будто она могла подсказать правильный ответ.

– Нет, я…

– Ты говорил с доктором Детторе?

Очень медленно, стараясь как можно отчетливее произносить слова, Джон выговорил:

– Нет. Он… я не… я п-позвоню утром.

О господи! Он закрыл глаза. Наоми плакала.

– Я уже еду, милая. Я… еду сейчас домой.

– Не садись за руль, Джон. Я приеду и заберу тебя.

– Я могу… такси. Вызвать.

Она, судя по всему, немного справилась с собой; во всяком случае, голос у нее стал уверенней.

– Я тебя заберу. У нас не так много денег, чтобы разбрасывать их на такси. И мы купим какой-нибудь еды навынос. Я буду у тебя через двадцать минут.

Она повесила трубку. Джон неподвижно застыл в кресле. Ему было не по себе. Неприятное чувство усилилось. В комнате точно чего-то не хватало. Чего же, черт возьми?

Но неприятно было не поэтому. И не из-за диагноза доктора Розенгартена, и даже не из-за того, что Детторе был все время недоступен. Джона сильно беспокоил разговор с журналисткой. Он попытался припомнить, что именно рассказал ей. Милая женщина, симпатичная, доброжелательная и забавная. Кажется, он был несколько неосторожен и сказал слишком много, больше, чем надо. Больше, чем собирался.

Но ведь это было не для записи, правда?

19

ДНЕВНИК НАОМИ

Не могу спать. Джон храпит, как кабан. Давно не видела его таким пьяным. Зачем он так надрался? Конечно, мы оба расстроились после того, что сказал доктор Розенгартен, но алкоголь же не решит нашу проблему.

А лицо у него было испачкано губной помадой.

Разговаривала с мамой и с Харриет. Они обе звонили, хотели узнать, как все прошло сегодня. Я сказала, что доктор был вполне удовлетворен, что все хорошо. Харриет отдала нам все свои сбережения – что еще я могла сказать? Все прекрасно и замечательно, только вот одна маленькая поправка – это не мальчик, а девочка?

Но ведь на гены, отвечающие за пол, повлиять легче всего. Насколько я понимаю, у женщин две Х-хромосомы, у мужчин одна Х– и одна Y-хромосома. Разделение этих хромосом производится в самых примитивных лабораториях. Если доктор Детторе даже такую элементарную вещь не смог сделать правильно, какая гарантия, что он сделал правильно все остальное?

И даже если предположить, что все остальное верно, что больше он нигде не ошибся, какие проблемы будут у девочки с теми генами, что мы выбрали? Мы попросили, чтобы наш ребенок был не меньше шести футов ростом, потому что подразумевался мальчик! Мы выбрали рост и телосложение для мужчины!

Все не так.

Джон уверен, что доктор Розенгартен ошибся. Возможно – он мне не понравился, и он явно нами не заинтересовался. Как сказалДжон, мы для него маленькие люди, такие, как мы, не имеют значения.

Господи, я так надеюсь, что он ошибся.

И кое-что еще не дает мне покоя. Салли Кимберли. Она сказала Джону, что мы с ней якобы сдружились. Какая чушь! Мы правда работали вместе. И обычно я нахожу общий язык со всеми. Но она настоящая стерва. Жесткая и безжалостная. Мы сразу невзлюбили друг друга, и даже не пытались это скрывать.

На самом деле в мире мало людей, которые не нравились бы мне так сильно, как Салли Кимберли.

А теперь щека Джона вся в ее помаде.

20

Наоми не спала. Джон понял это по звуку ее дыхания. Мерцание электронного будильника казалось ему слишком ярким; комнату заливало голубоватое свечение, раздражавшее его неимоверно. Вдалеке за окном завыла сирена, знакомая траурная песня. Ночная музыка Лос-Анджелеса.

Голова раскалывалась. Джону страшно хотелось пить. Принять таблетку и спать, спать, спать. Сейчас сон ему просто необходим. Он спустил ноги с кровати, взял со своей тумбочки пустой стакан, добрел до ванной и включил холодную воду. Затем кинул в рот две таблетки аспирина и вернулся в спальню.

– Что с нами будет? – вдруг спросила Наоми. Он лег рядом и нащупал ее руку. Но она не пожала ее в ответ, как обычно.

– Возможно, стоит подумать об аборте.

– Мне не важно, Джон, мальчик это будет или девочка. Всегда было не важно. Все, чего я хотела, – чтобы наш ребенок был здоров. Я бы даже не стала узнавать пол заранее, как многие родители, – для меня главное – знать, что с ним или с ней все в порядке. Я не хочу делать аборт. Это какая-то дикость – убивать своего ребенка потому, что ты хотел мальчика, а у тебя будет девочка.

Повисла пауза. Дело было не в том, мальчик это или девочка, все было гораздо сложнее, и оба это знали.

– На судах иногда возникают проблемы со связью, – сказал Джон. – Они зависят от спутника и не всегда могут получить сигнал. Я попробую позвонить еще раз утром.

На улице завыла еще одна сирена, к ней присоединилась пожарная машина.

– Я не хочу, чтобы ты делала аборт, – начал Джон. – Если только…

Он замолчал.

– Если только – что? – не выдержала Наоми.

– Сейчас в Штатах в некоторых лабораториях делают анализы… они могут сказать об эмбрионе все.

Наоми села на кровати и включила свет.

– Это тебе не одноразовый продукт, Джон. И не лабораторный эксперимент в чашке Петри или под стеклянным колпаком. И не… дрозофила какая-нибудь. – Она резко натянула на себя одеяло и прикрыла живот руками. – Это мой ребенок – наш ребенок, – и он сейчас растет у меня внутри. И я буду любить его или ее, и мне все равно, каким он… она будет. Я буду любить это создание, даже если она будет ростом четыре фута или вымахает на семь футов. Я буду любить ее, и мне плевать, будет она гениальной или умственно отсталой.

– Милая, я не… Она перебила его:

– Ты все это придумал. Это была прежде всего твоя идея, и ты убедил меня. Я тебя не обвиняю – я знала, на что иду, и понимала, что мы рискуем. Я точно так же отвечаю за это решение, как и ты. Я хочу сказать другое – я не стану ни от чего отказываться. Может быть, все это – все то, что происходит, что Детторе перепутал пол, – может быть, так распорядилась сама природа. Так она сохраняет мир от полного безумия. Мне кажется, что тот день, когда матери начнут избавляться от своих нерожденных детей только по той причине, что дети оказались не такими, как ожидалось, станет началом конца.

Джон тоже сел.

– Если бы ты знала о болезни Галлея заранее, до того, как он родился, ты бы все равно его родила? Зная, какое будущее его ожидает?

Наоми ничего не ответила. Джон взглянул на нее и увидел, что по ее щеке ползет слеза. Он вытер ее своим носовым платком. Лицо Наоми исказилось от боли.

– Прости меня. Я не должен был так говорить.

Никакой реакции не последовало.

Джон снова вылез из постели, накинул махровый халат и вышел из спальни. Он чувствовал себя еще паршивее, чем пять минут назад. Он открыл дверь в свой кабинет, осторожно обошел кучи бумаг и дисков, перепутанные провода, набор объективов для фотоаппарата, стопку не прочитанных еще журналов, добрался до стола, включил настольную лампу и сел. Сумка с ноутбуком валялась там же, где он бросил ее, придя домой. Джон достал компьютер, поставил его на стол перед собой, включил и зашел в почту.

Пятнадцать новых писем. Одно, довольно язвительное, от его соперника по шахматам, Гаса Сантьяно из Брисбейна. Вот наглец, вяло удивился Джон. Сантьяно регулярно задерживался с ходами, часто на целую неделю, но стоило Джону пропустить пару дней, как австралиец начинал посылать нетерпеливые сообщения. Придется тебе подождать, подумал Джон. Он стал вполглаза просматривать другие сообщения, но вдруг замер и окончательно проснулся.

Доктор Лео Детторе – re

Это автоматическое сообщение от доктора Лео Детторе. Доктор Детторе находится на научной конференции в Италии. Дата возвращения – 29 июля.

29 июля. Это завтра, подумал Джон. Или, скорее, уже сегодня.

Он кинулся обратно в спальню:

– Доктор Детторе был в отъезде, милая! Пришло письмо. Он возвращается завтра.

Наоми ничего не сказала, даже не пошевелилась. На ее щеках все еще блестели слезы. После долгой паузы она наконец нарушила молчание:

– Хорошо трахаться с Салли Кимберли?

21

Джон приехал на работу в начале десятого. Он страшно замерз, и его била дрожь. Мысли в голове путались. Поставив на стол чашку черного кофе и стакан холодной воды, он сел, выщелкнул из упаковки две таблетки аспирина и проглотил их.

Дождь стучал в окна. Дул сильный ветер. Пиджак Джона промок, брюки тоже вымокли и неприятно липли к ногам. Вдобавок он наступил в глубокую лужу, и в ботинках теперь хлюпало.

В одиннадцать часов у него была лекция. Перед тридцатью студентами. На тему негативного влияния современной медицины на процесс эволюции. За последние несколько тысяч лет наука и медицина сделали огромный скачок – от самого простейшего лечения зубов и изобретения очков до трансплантации органов и умения контролировать хронические болезни, ранее считавшиеся смертельными, такие как диабет. Это привело к тому, что выживали отнюдь не самые сильные или здоровые особи.

Когда-то род людей, имевших наследственно плохие зубы, был обречен на вымирание – они просто не смогли бы жевать. Точно так же и люди с плохим зрением – они становились более легкой добычей для хищников или врага и постепенно вымерли бы. Но теперь это больше не имело значения. Люди спокойно жили со своими недостатками, размножались и передавали их потомкам. То же самое происходило с врожденными дефектами органов или хроническими заболеваниями. С каждым годом на свет появлялось не меньше, а больше нездоровых людей. Наука медленно, но верно брала верх над дарвиновскими принципами естественного отбора.

Вместе со своими студентами Джон проводил опыты, создавая различные модели эволюционного процесса, в том числе и такого, каким он мог бы быть без вмешательства медицины. Выходило, что в этом случае человеческие особи стали бы намного крепче, чем сейчас. Он говорил студентам, что в следующий эксперимент они добавят новую вводную: генную инженерию. Это был единственный способ нейтрализовать постепенное разрушение человеческого рода, спровоцированное медициной. Без генной инженерии через несколько сотен тысяч лет – всего через три сотни поколений – люди, принадлежащие к развитому обществу, ослабеют донельзя. Такие результаты показал компьютер.

Еще несколько дней назад Джон с удовольствием предвкушал эту лекцию, но теперь, после всего, что произошло за последние сутки, он был совершенно выпотрошен. Единственное, чего он хотел, – это разобраться со своими проблемами.

Обвинение Наоми сильно обидело его. Джон уткнул лицо в ладони. Конечно, жена сказала это на нервах; она успокоится и придет в норму. Он не сделал ничего предосудительного, они с журналисткой просто беседовали. Это Джон помнил точно. Но что же он все-таки сказал ей, черт возьми?

Журналистка солгала, что они с Наоми практически подруги. Зачем? Чтобы разговорить его?

Не для записи. Это же было не для записи. Ведь так?

Он набрал номер доктора Розенгартена и, пока ожидал соединения, открыл свою почту. Ответила секретарша. Она сообщила, что доктор все утро будет в операционной, записала номер Джона и пообещала перезвонить, когда доктор окажется на месте.

Джон взглянул на длинный список сообщений, полученных за сегодня. Он разослал несколько предложений по университетам и научно-исследовательским институтам, но ответа пока не было. Через год истекал срок его контракта с Университетом Южной Калифорнии, и, если его не зачислят в штат, возникала реальная перспектива оказаться без работы. Почти все его сбережения ушли на ребенка, которого вынашивала сейчас Наоми, и Джон уже начинал понемногу паниковать. Книгу он мог закончить не раньше чем еще через год, да и по правде говоря, на гонорар от нее они проживут вряд ли. Существовала вероятность, что Джону придется сменить область деятельности, оставить науку и поступить на службу в какую-нибудь компанию из Кремниевой долины, занимающуюся компьютерными разработками. Это ему совсем не улыбалось.

Двадцать минут десятого в Лос-Анджелесе. На Восточном побережье на три часа больше – двадцать минут первого. Возможно, Детторе уже вернулся. Джон набрал его номер.

Четыре гудка – и снова включился автоответчик:

«Здравствуйте, вы позвонили в клинику Детторе. Пожалуйста, оставьте свое имя и номер – не забудьте код страны, – и вам обязательно перезвонят».

Он оставил очередное сообщение и положил трубку. Вошла секретарша с почтой, и Джон попросил ее принести ему еще стакан воды. Потом нашел в бумажнике визитную карточку Салли Кимберли и набрал ее прямой номер.

Здесь даже не было гудков – сразу включился автоответчик:

«Привет, это Салли Кимберли. Меня сейчас нет, но оставьте сообщение или позвоните мне на мобильный».

Джон наговорил на автоответчик сообщение с просьбой срочно перезвонить и попробовал дозвониться до журналистки на мобильный, но и там сразу же попал на автоответчик. Он оставил такое же сообщение.

Дав отбой, Джон вдруг понял, почему вчера вечером ему все время казалось, будто в кабинете что-то не так. Не хватало фотографии Наоми. Она всегда стояла у него на столе. Один из самых любимых его снимков, сделанный в Турции пару лет назад. Наоми, сильно загорелая, с волосами почти белыми от солнца и морской воды, в солнечных очках, сдвинутых на лоб, раскинув руки, стояла на носу старого гулета. Она изображала Кейт Уинслет на «Титанике».

Джон встал и огляделся. Должно быть, фотограф его куда-нибудь переставил. Он вообще перевернул вверх дном весь кабинет. Но куда, черт побери?

Вошла секретарша. Джон спросил про фотографию, но она заверила, что не трогала снимок. Джон опустился в кресло и отпил воды из стакана, постаравшись переключить мысли на доктора Розенгартена.

Так, прежде всего нужно разобраться в следующем. Если Розенгартен действительно прав и у них будет девочка, насколько высока вероятность такой ошибки для генетика? Запрограммировать нужный пол – это легче или труднее, чем повлиять на другие гены? Может быть, это единственный недочет? Или в случае с их ребенком Детторе перепутал вообще все?

Джон открыл свой список контактов, ввел во внутреннюю поисковую систему ключевое слово и через долю секунды получил искомое имя и телефонный номер. Доктор Мария Аннанд. Специалист по бесплодию в Седарс-Синай. Они с Наоми посещали ее шесть месяцев назад, по просьбе доктора Детторе, до того как он согласился заняться их случаем. Он хотел предварительно убедиться в том, что Наоми способна к зачатию, чтобы они не напрасно потратили деньги.

Он набрал номер. По счастливой случайности доктор Аннанд была на месте, но как раз собиралась уходить.

– Послушайте, доктор Аннанд, у меня к вам короткий вопрос. Не могли бы вы ответить мне: если врач программирует пол эмбриона, каков процент возможной ошибки в данном случае?

– Вы имеете в виду, можно ли ошибиться и сделать мальчика вместо девочки, например?

– Именно.

– Вообще-то такие операции проделываются регулярно. С пациентами – носителями сцепленных с полом заболеваний. Обычно это делают до того, как эмбрион переносят в полость матки. На стадии развития восьми клеток из блатоцисты удаляется одна-единственная клетка, и все – пол определен. Эмбрион этого даже не замечает.

– Какова вероятность ошибки?

– Я вас не совсем понимаю.

– Например, пара хочет мальчика. Эмбрион подвергается той операции, о которой вы говорите. Но позже они обнаруживают, что у них будет не мальчик, а девочка. Насколько вероятно, что это произойдет?

– Это невозможно, – уверенно возразила доктор Аннанд. – Нельзя сделать ошибку при программировании пола эмбриона. Это основа основ. Элементарно.

– Но все же – вероятность существует? Хоть какая-то?

– Специалист смотрит на хромосомы, производит простейший подсчет. Нет, просто невозможно ошибиться.

– Но медицина часто ошибается!

– Хорошо. Возможно, в лаборатории могут что-то перепутать. Как раз недавно был случай. В клинике искусственного оплодотворения перепутали эмбрионы белой пары и черной пары. И у белых родителей родился черный ребенок. Это, конечно, может случиться.

– Не тот эмбрион? – переспросил Джон. Он был потрясен.

– Именно.

– То есть это, по-вашему, единственная вероятность? Я правильно понял?

– Прошу извинить меня, – сказала доктор Аннанд. – Мне нужно бежать – я уже совсем опаздываю.

– Конечно. Большое спасибо за помощь.

– Если хотите поговорить на эту тему подробнее, позвоните мне позже, хорошо?

– Да, спасибо. Очень может быть. Еще раз простите… хочу быть полностью уверен, что я вас правильно понял. Чужой эмбрион? Это единственная возможная ошибка?

– Да. Это гораздо более реально, чем ошибка при определении пола.

22

Каким-то чудом Джон дотянул до конца лекции. Продравшись сквозь шквал вопросов студентов, стараясь отвечать как можно короче, он почти бегом вернулся в свой кабинет, запер дверь и уселся за стол. Потом прослушал автоответчик.

Там было сообщение от Наоми. Ее голос дрожал от слез, чувствовалось, что она в панике.

«Перезвони мне, Джон. Пожалуйста, перезвони сразу же, как сможешь».

Он дал отбой. Что он может сказать ей сейчас?

Потом позвонил Розенгартену и сказал секретарше, что должен поговорить с доктором прямо сейчас.

В трубке зазвучали «Времена года» Вивальди. Через четыре минуты подошел доктор Розенгартен. Как обычно, он казался немного раздраженным и разговаривал так, будто очень торопится.

– То, что вы нам сказали… насчет пола ребенка, – начал Джон. – Это точно?

Розенгартен попросил его подождать, проконсультировался со своими записями и через пару минут появился снова.

– Это абсолютно точно, доктор Клаэссон. У вас девочка.

– Но вы не могли ошибиться?

Последовала красноречивая ледяная пауза. Джон слегка разозлился:

– Существует ли вероятность ошибки?

– Нет, доктор Клаэссон. Такой вероятности нет. Могу я чем-нибудь еще вам помочь?

– Нет… я думаю, нет. Это все. Спасибо.

Джон повесил трубку. Высокомерный тон Розенгартена выводил его из себя. Он еще раз попробовал дозвониться до Детторе (опять автоответчик), потом до Салли Кимберли, по обоим номерам, – и здесь никакого успеха, потом набрал номер Наоми.

– Джон. – Ее голос был странно искажен. – О господи, Джон… ты уже слышал? Ты уже знаешь?

– Знаю – о чем?

– Ты не смотрел новости?

– Я был на лекции. Что случилось?

Ее дальнейшие слова словно потонули в помехах – Джон услышал только обрывки, отдельные куски фраз:

– Доктор Детторе… вертолет… крушение… в море… погиб.

23

«Согласно свидетельству очевидцев, находившихся в тот момент на борту яхты, курсировавшей вдоль берегов штата Нью-Йорк…»

Джон бездумно смотрел на ведущего новостей. Строгий костюм, торжественное лицо. Наоми сидела на диване рядом, крепко сжимая его руку. На экране появилось изображение вертолета, точь-в-точь такого, какой доставил их в клинику Детторе и обратно. Включилась запись голоса – заметный северный акцент и характерные шумы, возникающие в радиоэфире.

«Видели, как… – Пауза, помехи. – …летел довольно низко… – Снова Помехи. – …взрыв, как взрыв бомбы, и он как будто превратился в огненный шар… – Помехи. – …потом появился снова. О господи… – Прерывающийся голос. – …это было ужасно, просто ужасно. Обломки в небе. Они попадали в воду где-то в трех милях от нас. Мы сразу направились туда… – Помехи. – …ничего. Совершенно. Вообще никаких следов. Такое жуткое ощущение… Ужасное зрелище, словом. Исчез, просто исчез. Как будто его и не было».

Картинка на экране сменилась. Теперь там была фотография «Розы удачи». На ее фоне, как на заднике, снова возник ведущий:

«Ученый-миллиардер возвращался в свою плавучую клинику-лабораторию, расположенную на борту лайнера. Так называемые «дети на заказ» для тех, кто мог позволить себе шестизначные расценки, – такова была область его деятельности. Несколько дней назад доктор Детторе на конференции Комитета озабоченных ученых в Риме представил открытое письмо, в котором осудил воззвание Ватикана к введению запрета на опыты над человеческими эмбрионами и назвал его преступлением против человечества».

Ведущий сделал паузу. На экране возник Детторе; видимо, это была его последняя фотография, за кафедрой, перед множеством микрофонов.

– В прессе работа Детторе не раз сравнивалась с евгеникой Гитлера. В журнале Time вышла статья…

Джон выключил звук и мрачно уставился на экран. Он никак не мог оправиться от шока.

– Что нам теперь делать, Джон?

– Я звонил в клинику шесть раз. Надеялся поговорить с доктором Лиу. Номер не обслуживается – так мне сказали. Отправил два письма по электронной почте – и оба пришли обратно с пометкой «Невозможно доставить».

– Нам необходимо проконсультироваться с другим врачом.

– Я говорил с Розенгартеном.

– Что он сказал?

– Он абсолютно уверен в своем заключении.

– Если он в самом деле ошибся, ни за что это не признает.

– Да, но… – Он поколебался. Наоми выглядела ужасно. Она была бледна, как простыня. Как рассказать ей о разговоре с доктором Аннанд? О том, что Детторе действительно ошибся, но не с выбором пола, а с эмбрионом вообще?

Как сказать ей, что она, скорее всего, вынашивает чужого ребенка?

– Почему может взорваться вертолет, Джон?

– Не знаю. Что-нибудь с двигателем, возможно. Реактивные двигатели иногда взрываются.

– Тот человек, очевидец, сказал, что это было похоже на бомбу.

Джон резко встал и подошел к камину. На полке стояла фотография Галлея. Он сидел в игрушечном полицейском джипе и улыбался во весь рот. Один из немногих счастливых моментов в его короткой жизни. Джон вдруг очень разозлился. На Детторе – за то, что тот погиб. Бессмысленное и глупое чувство, Джон это понимал, но ничего не мог с собой поделать. За то, что лишился обещанной Детторе субсидии. На доктора Розенгартена. На Господа Бога – за то, что произошло с Галлеем. На все те напасти, что сыпались на него в этой жизни.

Он прекрасно понял, что хотела сказать Наоми.

Бомба.

На свете множество безумцев. Фанатики, которые отрицают прогресс и свято верят в то, что для его остановки хороши любые способы. Безответственные ученые, которые считают, что весь мир – это большая лаборатория и они могут делать все, что захотят, проводить какие угодно эксперименты – взрывать атоллы в Тихом океане, создавать биологическое оружие, вмешиваться в генетический код человека – и все во имя того же прогресса.

А между ними находятся обычные люди, которые просто хотят жить своей собственной жизнью. Порой без вины виноватые, как Галлей, чья маленькая жизнь превратилась в ад.

Наука могла бы помочь предотвратить такие трагедии. Избавить от смертельных болезней вроде болезни Галлея. Детторе совершенно прав. Запрещать ученым исследовать эмбрионы – это преступление против человечества.

– Не забывай, почему мы это сделали, Наоми. Никогда не забывай. – Он невольно повысил голос – боль и гнев рвались наружу.

Она тоже встала, подошла к нему и обвила его руками.

– Ты ведь будешь любить нашу девочку, Джон? Что бы ни случилось, ты ведь будешь ее любить, правда?

Джон обернулся, обнял ее и легонько поцеловал в губы.

– Конечно, буду.

– Я люблю тебя. Я очень тебя люблю, и ты мне очень нужен.

Она была так напугана, так несчастна. Его сердце сжалось.

– Ты мне тоже нужна.

– Давай куда-нибудь сходим сегодня вечером. В какое-нибудь приятное местечко.

– Что ты хочешь? Мексиканскую кухню? Или, может, китайскую? Или поедим суши?

– Не хочу ничего острого. Как насчет того ресторанчика, «На винограднике»?

Джон улыбнулся:

– Это был наш самый первый ужин в Лос-Анджелесе, помнишь?

– Мне там нравится. Может, у них есть свободные столики?

– Я позвоню и узнаю.

– А ты помнишь, что ты сказал мне тогда? Мы сидели на веранде. Ты сказал: любовь – это не просто связь между двоими людьми. Это как построить стену вокруг всего, что тебе дорого, чтобы защититься от бед и напастей, от всего мира, если нужно. Помнишь?

– Да.

– Отныне именно это нам и придется делать.

24

Ночью Наоми опять стошнило. Вывернуло наизнанку. Джон сидел на корточках рядом с ней и поддерживал ее голову. Когда он был маленьким, мать вот так же сидела рядом, положив ладонь ему на лоб.

Она уже избавилась от всего, что было в желудке, и теперь ее рвало одной желчью. Из глаз лились слезы.

– Все хорошо, все хорошо, – повторял Джон, которого тоже мутило от нестерпимого запаха. – Все хорошо, милая.

Он вытер ее губы влажным полотенцем, промокнул глаза. Потом помог добраться до кровати.

– Тебе лучше? – озабоченно спросил он.

Наоми кивнула, без всякого выражения глядя перед собой. Ее глаза покраснели.

– Сколько еще будет продолжаться этот проклятый токсикоз?

– Может, ты просто съела что-то не то?

– Нет. – Она покачала головой.

Джон погасил свет и прилег рядом. От Наоми исходил влажный жар. Его все еще слегка подташнивало от запаха рвоты.

– Как ты думаешь, что это было на самом деле? – вдруг спросила она.

Что было?

– Почему разбился вертолет? Думаешь, это была бомба?

Возникла долгая пауза. Джон лежал и вслушивался в дыхание Наоми. Постепенно оно становилось все спокойнее и тише. В тот самый момент, когда ему показалось, что она заснула, Наоми заговорила снова:

– У него были враги.

– У многих ученых есть враги.

– А у тебя есть враги, Джон?

– Я не настолько известен. Если бы был, тогда, я уверен, нашлась бы целая туча фанатиков, ненавидящих меня за мои взгляды. У любого, кто хоть немного выделяется из общей массы, есть враги. Но только это большая разница – испытывать к человеку неприязнь из-за его работы и взорвать его к чертовой матери.

Наоми помолчала.

– А что, по-твоему, будет теперь с его клиникой? С кораблем?

– Не знаю.

– Кто-то же, наверное, занимается администрированием? Надо ведь по меньшей мере отменить встречи с новыми пациентами. Должен же быть кто-то, с кем можно поговорить. Попросить, чтобы они подняли записи и точно узнали, что произошло в нашем случае.

– Я позвоню туда еще раз утром. Постараюсь поговорить с доктором Лиу. Он, по-видимому, был в курсе всех дел.

Джон закрыл глаза, но мозг никак не хотел успокаиваться. Мысли скакали как бешеные. Детторе конечно же записывал ход операции. Всех операций. Все эти сведения должны храниться в клинике. Доктор Лиу поможет. Конечно, поможет.

– Может быть, так хочет Господь, – тихо произнесла Наоми.

– Так хочет Господь? Что ты имеешь в виду?

– Может быть, Он сердится на нас… ну, за то, что мы сделали. За то, что люди пытаются сделать. И так Он уравновешивает вещи.

– Тем, что тебя постоянно тошнит? Или тем, что доктор Детторе погиб?

– Я не это хотела сказать. Я хотела сказать…

Она замолчала.

Джон вылез из постели. Нужно выпить воды и принять таблетку. И поспать. Ему просто необходимо было выспаться.

– Может быть, Господь решил, что у нас должна быть девочка, а не мальчик, – наконец выговорила Наоми.

– Почему вдруг все эти разговоры о Боге? Я думал, ты не слишком-то веришь в Него.

– Потому что… я думаю, может, это и не доктор Детторе ошибся. Может, Господь вмешался?

Джон знал, что беременность изменяет гормональный баланс в организме женщины, а это в свою очередь влияет на мозг. Видимо, это тот самый случай.

– Милая. – Он снова опустился на кровать. – Детторе ошибся. Я не думаю, что вмешался Господь. Просто ученый совершил ошибку.

– И мы не знаем, где еще он ошибся.

– Ну, мы даже не знаем наверняка, ошибся ли он вообще. Мне по-прежнему кажется, что Розенгартен был излишне самоуверен и ошибся как раз он. Только не хочет этого признать. Мы обязательно проконсультируемся у другого специалиста. А пока мы не должны волноваться.

– Может быть, расшифровать геном нашего ребенка… нашей девочки целиком?

– Это слишком сложно. Я уже не говорю о цене. Такой анализ безумно сложен. Представь себе, только за простату отвечают тысяча двести генов. За грудь семьсот. За яичники пятьсот. Это гигантская работа.

– Если Детторе мог это сделать… То есть как он мог проделать такую работу? Да еще без лишнего шума?

– В науке такое случается сплошь и рядом. Кто-то всегда идет впереди своего времени – иногда настолько впереди, что современники не способны даже оценить открытие. Он гениальный ученый… был гениальным ученым. И обладал неограниченными средствами. – И, подумал Джон, имел какие-то свои тайные цели. Однако вслух этого не сказал – незачем волновать Наоми еще больше. Прибыль от клиники даже не могла покрыть расходы на ее содержание. Не говоря уже о собственно доходе. Да и время доктора Детторе стоило куда больше…

Ученый-альтруист? Трудящийся на благо человечества? Или…

Джон повалился в беспокойный сон.

Телефон зазвонил, как ему показалось, всего несколько минут спустя.

25

Джон вздрогнул и проснулся. Голова кружилась, и он с трудом соображал, что происходит.

6.47 – горели цифры на будильнике.

Рядом зашевелилась Наоми:

– Что… такое…

Кто может звонить в такой час, черт его раздери? Может, Швеция? Они жили в Америке уже восемь лет, но мать все время забывала о разнице во времени. Несколько раз, после того как они переехали в Лос-Анджелес, она звонила в два или три часа ночи. Еще три звонка, и включился автоответчик.

Джон закрыл глаза и мгновенно уснул.

В пять минут восьмого телефон снова ожил.

– Господи, мама, мы хотим спать! – завопил Джон.

– Может быть, что-то важное, – пробормотала Наоми.

– Мне плевать.

Опять включился автоответчик. Это действительно мать? Может, что-то случилось? Не сейчас, ради бога, не сейчас. Все подождет. В девять утра Джону предстояло собрание преподавательского состава, и он отчаянно нуждался в сне. Хотя бы еще несколько минут. Будильник был поставлен на семь пятнадцать. Джон снова закрыл глаза.

И снова телефонный звонок. Комнату заливал яркий утренний свет. Не открывая глаз, Джон почувствовал движение рядом – встала Наоми. Телефон замолчал.

– Я посмотрю, кто звонил, – сказала Наоми.

– Оставь, милая. Не обращай внимания.

Она вышла из комнаты и через пару секунд вернулась.

– KTTV. Три сообщения от женщины по имени Бобби.

– Бобби? Я не знаю никаких Бобби. Что она хотела?

– Она не сказала. Просто просила перезвонить как можно скорее. Сказала, это срочно.

Канал KTTV принадлежал телекомпании Fox. Несколько месяцев назад Джон принимал участие в ток-шоу, посвященном эволюции.

– Почему они звонят в такое время? – Теперь он совсем проснулся, хотя голова по-прежнему была тяжелой от недостатка сна и от таблеток.

Телефон зазвонил снова.

– Это невероятно! – Джон схватил с тумбочки трубку.

– Здравствуйте, это Дэн Вагнер из KCAL. Я говорю с доктором Клаэссоном?

– Вы знаете, который час? – рявкнул Джон.

– Ну… э… сейчас немного рановато, конечно, но я просто хотел узнать, не согласитесь ли вы дать краткое интервью для нашего утреннего шоу.

Джон нажал отбой и сел на кровати.

– Что происходит, черт возьми? Они что, с ума посходили?

Наоми, обернутая полотенцем, посмотрела на него с удивлением:

– Видимо, какая-то сенсация. Может быть, невероятное открытие в твоей области и они хотят, чтобы ты его прокомментировал? Может оказаться хорошей рекламой для тебя. Глупо упускать такой шанс, ты что?

Джон поднялся и побрел в ванную. Кое-как стащив с себя халат, он уставился в зеркало. Бледное, изможденное, какое-то безумное лицо, темные круги под глазами, взъерошенные, дыбом стоящие волосы. У него был примерно час на то, чтобы привести себя в порядок, принять душ, побриться и влить в себя немного кофе. Потом надо погрузиться в автомобиль и доехать до кампуса.

Проклятый телефон зазвонил опять.

– НЕ БЕРИ ТРУБКУ! – заорал он.

– Джон…

– Не бери трубку, я сказал!

– Джон! Да что с тобой…

– Я не выспался, вот что со мной! Я не выспался, у меня уже три месяца не было секса, и моя жена носит непонятно какого ребенка! Ясно? Хватит этого или назвать еще причины?

Звонки прекратились, но почти тут же начались снова. Не обращая внимания на Джона, Наоми сняла трубку.

– Это Джоди Паркер из новостей KNBC. Это резиденция Клаэссонов?

– Да. Чем я могу вам помочь?

– Я бы хотела поговорить с профессором Джоном Клаэссоном.

– Могу я узнать, по какому поводу?

– Конечно. Мы пришлем за ним машину, чтобы добраться до студии. Нам нужно всего лишь небольшое интервью.

– Сейчас я позову его.

Джон сделал отрицательный жест. Наоми прикрыла трубку ладонью.

– Возьми трубку, – прошипела она.

Он покачал головой.

– Джон, ради бога…

Он выхватил трубку у нее из рук и нажал на отбой.

– Что ты делаешь, скажи на милость? Что с тобой происходит?

Джон бросил на нее раздраженный взгляд:

– Я устал, понимаешь? Я очень устал. В девять часов у меня собрание преподавательского состава, и я должен там присутствовать, compos mentis[3]. Там будут по крайней мере два члена совета, у которых большие сомнения по поводу того, давать мне место в штате или не давать. А если я не получу места в штате, то через год окажусь на улице и стану играть на банджо или протирать стекла автомобилей на светофоре, чтобы заработать на детское питание нашему ребенку. Теперь тебе понятно или объяснить подробнее?

Вместо ответа, Наоми обняла его. Ее горло саднило от рвоты, она тоже вымоталась, и тоже почти не спала этой ночью, и тоже измучилась от беспокойства.

Болезненные уколы, тяжелые решения, непростой выбор, унижение, душевная боль, все эти затраты, смерть доктора Детторе… Наоми была напугана, как никогда в жизни.

Все менялось. Их жизнь с Джоном, их маленький уютный дом, мир, который они создали вокруг себя, их любовь друг к другу – все вдруг стало другим.

И Джон казался ей почти незнакомцем.

Ее дитя, это крохотное создание, что росло у нее под сердцем, с маленькими ручками и ножками, такое хрупкое, жизнь которого целиком и полностью зависела от нее, – неужели и эта девочка когда-нибудь станет для нее чужой? Я видела тебя, видела твое изображение на экране, как ты шевелишь своими ручками и ножками. Мне не важно, что ты девочка, а не мальчик. Совсем не важно. Главное, чтобы ты была здорова.

Наоми почувствовала легчайшее движение внутри, как будто ребенок показал, что слышит и понимает ее. Хотя конечно же это было только ее воображение.

– Джон, – прошептала она. – Не позволяй всему этому взять над нами верх. Разрушить нас. Наш ребенок…

Зазвонил телефон.

Джон прижал ее к себе.

– Мы должны быть сильными, милая. Ты и я. Построить стену, помнишь? Вокруг того, что нам дорого. Я люблю тебя больше всего на свете. Пожалуйста, не обращай внимания на телефон. Я тебя очень прошу. Выключи эту чертову штуку, всего на десять минут. Мне никак нельзя опаздывать на собрание. Сейчас это самое важное, важнее, чем любое интервью.

Наоми выключила телефон. Джон принял душ, побрился, поцеловал жену в щеку, схватил ключи от машины и сумку с ноутбуком и выскочил из дома.

Утренняя газета лежала там, где бросил ее почтальон, – на мокрой от росы лужайке. Джон поднял ее, развернул и взглянул на первую полосу. Прямо на него смотрела фотография женщины. Очень знакомое лицо. Очень. Красивая женщина, крупный план, в поднятых на лоб солнечных очках. Уверенное лицо – этакая богатая стерва, у которой есть абсолютно все в жизни. Внезапно он понял, почему она кажется ему такой знакомой.

Это была Наоми.

Над ее снимком располагалась его собственная фотография, в два раза больше. Лицо на фоне спирали ДНК.

Эту газету он получал каждое утро. USA Today. Заголовок на той же полосе гласил:

«У НАС БУДЕТ РЕБЕНОК НА ЗАКАЗ», —

УТВЕРЖДАЕТ ПРОФЕССОР ИЗ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА.

26

У входа в университет были припаркованы четыре фургона с символикой крупнейших телевизионных каналов. Джон подошел ближе. Он уже почти опаздывал на собрание. Рядом с фургонами толпились журналисты – некоторые с камерами, некоторые держали в руках микрофоны. Он услышал, как кто-то назвал его имя. Потом еще раз, уже громче.

– Доктор Клаэссон?

– Это точно он? – произнес другой голос.

– Это доктор Клаэссон!

Невысокая темноволосая женщина с симпатичным, но жестким лицом, показавшаяся Джону смутно знакомой, протянула в его сторону микрофон. Он тут же понял, где ее видел – в новостях на каком-то канале.

– Доктор Клаэссон, скажите, пожалуйста, почему вы с женой решились на «ребенка на заказ»?

В лицо ему уткнулся другой микрофон.

– Доктор Клаэссон, когда должен родиться ваш малыш?

Третий микрофон.

– Доктор Клаэссон, вы подтверждаете, что вы и ваша жена выбрали пол ребенка заранее?

Джон протиснулся между репортерами. Внутри у него все клокотало, но ответил он неожиданно вежливо:

– Прошу прощения, это личное дело. Боюсь, мне нечего сказать.

Когда закрылись двери лифта, он ощутил мгновенное облегчение. Тело тут же начала бить дрожь.

Мы все еще сохраняем большинство примитивных инстинктов, взбудораженно подумал Джон, с десятиминутным опозданием входя в зал. Прежде чем человек научился говорить, он полагался на свои глаза, изучал язык тела. Позы людей, то, как они сидят, положение рук и ног, движение глаз могут рассказать буквально обо всем.

Джону показалось, что в комнате как будто что-то не в порядке. Десять его коллег, рядом с которыми он проработал два с половиной года и которых хорошо знал – или думал, что знает, – этим утром вели себя несколько странно. Джон почувствовал себя незваным гостем, проникшим на вечеринку в закрытый клуб.

Он пробормотал извинения, уселся за стол, достал из сумки ноутбук, а из кармана «блэкберри» и положил их перед собой. Все остальные молча ждали, когда он устроится. Меньше всего на свете Джону хотелось сейчас быть на этом собрании. Он мечтал добраться до кабинета, закрыть дверь и дозвониться до журналистки.

Салли Кимберли.

Я обязательно ей позвоню. Мы должны непременно встретиться и пообедать вместе.

Он был просто вне себя от гнева.

Не для записи. Это было не для записи, черт ее раздери! Она не имела права публиковать то, что он ей рассказал. Ни единого слова!

– Джон, с тобой все в порядке? – спросил Сол Харанчек. Как все южане, он говорил немного в нос. Сол был родом из Филадельфии.

Джон молча кивнул.

Девять пар глаз с сомнением уставились на него, но никаких комментариев, однако, не последовало. Собрание пошло своим ходом. Начали с обсуждения учебного плана, потом, что стало уже нормой за последние несколько месяцев, разговор перешел к более насущным проблемам. Волновало всех одно: судьба отдела вообще и судьба каждого из них в частности. Что будет в конце следующего года? В штате состоял один только Сол Харанчек. Будущее остальных представлялось туманным. Ни правительство, ни научно-исследовательские институты, ни благотворительные фонды, ни другие университеты, в которые они обращались, пока не высказали заинтересованности в проекте.

Джон в беседе не участвовал. Учитывая заголовки сегодняшних газет и выражение лиц его коллег, он вообще сомневался, что сможет остаться в науке.

Будущее его семьи было, кажется, еще более неопределенным.

В половине десятого Джон не выдержал. Он сунул в карман телефон, схватил ноутбук, сумку и встал:

– Прошу меня извинить. Я… у меня…

Не закончив фразу, он вылетел из конференц-зала.

Джон шел по коридору. Слезы вскипали на глазах, и он сдерживался изо всех сил. Оставалось только надеяться, что ему не встретится кто-нибудь из студентов. Дойдя, наконец, до кабинета, он открыл дверь, вошел и захлопнул ее за собой.

На столе лежала куча непрочитанных писем. На автоответчике было тридцать одно новое сообщение.

Господи.

И пятьдесят семь новых электронных писем.

Зазвонил телефон. Наоми. Голос ее дрожал от ярости.

– Меня уже затерроризировали звонками. Твоя новая любовница постаралась – раздала номер моего офиса всем, кому только можно.

– Господи, Наоми, она мне не любовница! Ты что, с ума сошла? – завопил Джон, но тут же опомнился. Наоми ни в чем не виновата. Она не заслужила этого. Во всем виноват он, только он. – Прости меня, милая. Я…

Она бросила трубку.

Черт.

Джон набрал ее прямой номер, но линия была занята.

Он с отчаянием взглянул на телефон, на экран компьютера, на голые стены кабинета. Секретарша сложила всю почту на край стола; сверху лежал пакет с надписанным от руки адресом. Внутри прощупывалось что-то твердое. Заинтересовавшись, Джон вскрыл пакет серебряным ножом для разрезания бумаги – подарок Наоми на Рождество – и вытащил два толстых листа картона, скрепленные резинками.

Между ними оказалась фотография Наоми – та самая, что стояла у него на столе. Сделанная в Турции. Та самая, что красовалась теперь на первой полосе USA Today.

Туда же была вложена записка. Маленький листок бумаги.

Привет, Джон! Спасибо, что одолжили мне это! Всего самого наилучшего. Салли Кимберли.

Сука! Господи, какая же сука!

Дверь кабинета открылась. Вошел Сол Харанчек.

– Джон. Могу я… м-м-м… поговорить с тобой?

Сол нервно потирал руки и покачивался на мысках. Вид у него был такой, словно он пришел сообщить о конце света.

Джон молча посмотрел на него.

– Ты темная лошадка, однако, – начал Сол. – Я… то есть мы… то есть никто из нас и понятия не имел, что ты и… м-м-м… – Он хрустнул пальцами. – Это, конечно, твое личное дело, но сего дня я… кто-то показал мне эту статью в USA Today… – Сол тряхнул головой. – Если ты не хочешь об этом говорить, то все нормально, просто скажи мне.

– Я не хочу об этом говорить, – кивнул Джон.

Сол закивал и повернулся к двери.

– Ну ладно, хорошо…

– Сол, – перебил его Джон. – Послушай, я… скажи мне, пожалуйста, я потерял шанс быть зачисленным в штат, так ведь?

Зазвонил телефон.

– Ответишь? – спросил Сол.

Джон поднял трубку – на случай, если это Салли Кимберли. Однако звонила женщина по имени Барбара Стрэттон. Она хотела узнать, не согласится ли Джон дать подробное интервью на радио. Джон вежливо – опять более вежливо, чем намеревался, – сказал, что он не сможет, и повесил трубку.

– Я идиот, Сол, – сообщил он Харанчеку.

– Это правда? То, что написано в статье? Вы с Наоми в самом деле обращались к Детторе?

Телефон зазвонил опять. Джон не стал отвечать.

– Правда.

– О господи. – Сол ухватился руками за спинку стула.

– Ты о нем что-нибудь знаешь?

– Он провел пару лет в этом университете в восьмидесятых. Но нет, я ничего о нем не знаю, кроме того, что прочитал – и что теперь он погиб, так?

– Да. Что ты думаешь о его работе?

– Он был умным парнем – его IQ просто зашкаливал. Но высокий интеллект не означает, что ты великий человек… или хотя бы хороший. Это значит, что ты можешь придумывать всякую хрень, которую другие люди придумать не способны. И не более того.

Джон промолчал.

– Послушай, это не мое дело. Очень бестактно с моей стороны вообще расспрашивать тебя… Но вот в чем дело, Джон. Эта статья не делает тебе чести как ученому. И соответственно, подрывает доверие к нашему отделу в целом.

– Но в газете все представлено не так, Сол. Ты же знаешь, как они могут искажать факты. Пресса любит выставлять науку более продвинутой, чем она есть на самом деле.

Харанчек посмотрел на него с сомнением.

– Ты хочешь, чтобы я уволился? Ты это пытаешься мне сказать?

Сол уверенно помотал головой:

– Нет, конечно. Об этом не может быть и речи. Сейчас неподходящее время для обсуждения – давай отложим разговор на потом.

– Мне очень жаль, что так вышло, Сол. Я могу что-нибудь сделать, чтобы сохранить возможность попасть в штат?

Харанчек взглянул на часы:

– Мне нужно вернуться на собрание.

– Извинись за меня, ладно?

– Разумеется. – Он закрыл за собой дверь.

Джон посмотрел на записку от Салли Кимберли. Да, он злился на нее, но еще больше его бесила собственная глупость. Рассыпался перед ней, откровенничал, думал, что она напишет хорошую статью про отдел… Вот идиот! Как он мог забыть, что мир устроен совсем по другим законам?

Он налил себе кофе и вернулся за стол. Почти тут же снова раздалась телефонная трель. Это была Наоми.

– Джон, ты смотрел новости? Последний выпуск? – тонким, дрожащим голосом спросила она.

– Нет. А что? Что такое?

– Доктор Детторе. Его убили какие-то сектанты. Они взяли на себя ответственность за взрыв. Сказали, что Детторе был пособником Сатаны. Они называют себя «Апостолы третьего тысячелетия». Это они подложили бомбу в вертолет. И они говорят, что любой, кто играет в игры с человеческими генами, отныне является их целью. Я очень боюсь, Джон. Очень.

27

Наоми посидела в монтажной, просмотрела черновой вариант первой серии документального фильма о людях, выживших при стихийных бедствиях, но по-настоящему сосредоточиться не смогла и решила поехать домой.

Нужно собраться. Сконцентрироваться на работе. Постараться выбросить из головы все лишнее – смерть доктора Детторе, беспокойство о ребенке, подозрения, что Джон переспал с этой сучкой Салли Кимберли.

И не обращать внимания на любопытные взгляды коллег. Кто из них читал статью или слышал о ней? Наоми была уверена, что большинство, но ни один не обмолвился ни словом, и это было еще хуже. Лори оказалась единственной из всех друзей, кто позвонил.

– Дорогая, какие замечательные новости! – Голос у Лори был оживленный, как всегда, но все-таки не такой. Слишком оживленный. Неестественно оживленный. Как будто она изо всех сил старалась скрыть неприязнь, но это не слишком получалось. – Ты нам ничего не говорила!

Казалось, за последние два дня весь мир Наоми перевернулся. У нее будет девочка, а не мальчик. Детторе мертв. Ей угрожают религиозные фанатики. И она больше не верит своему мужу.

Ей отчаянно захотелось оказаться в Англии. Рядом с матерью и сестрой. Джон всегда говорил, что брак – это стена, защищающая от всех невзгод, от окружающего мира, только это полный вздор. Только твои родные, твоя плоть и кровь, – вот настоящая стена. Только им можно доверять. Больше никому. Даже собственному мужу.

Она вспомнила стихотворение, которое прочитала давным-давно. О том, что дом – это такое место, где тебя обязательно примут, если больше некуда деться.

Вот где она хотела быть сейчас. Дома.

Дома. В Англии.

В своем настоящем доме.

– Черт! – Она резко затормозила, едва не врезавшись в мусорный бак. Старенькая «тойота» со скрежетом остановилась. Наоми в ужасе уставилась в окно. Обе стороны улицы заполонили машины, микроавтобусы и автобусы с журналистами. Небольшая толпа людей с камерами и микрофонами наперевес собралась на лужайке перед домом.

К ее удивлению, «вольво» Джона стоял возле дома. Было двадцать минут седьмого, а он никогда не появлялся дома раньше восьми. Заметив ее машину, толпа колыхнулась в сторону Наоми. Она припарковалась рядом с машиной Джона, и журналисты тут же окружили ее, словно стая животных. Наоми открыла дверцу, и крики буквально оглушили ее.

– Миссис Клаэссон!

– Эй, Наоми! Посмотрите сюда!

– Что вы чувствуете? Каково это – вынашивать первого в мире «ребенка на заказ»?

– Что вы думаете о гибели доктора Детторе, миссис Клаэссон?

– Как смерть Детторе повлияет на…

Наоми протиснулась мимо них, плотно сжав губы, с каменным лицом. Она поднялась на крыльцо, откинула противомоскитную сетку, и дверь отворилась – Джон поджидал ее. На нем были шорты и майка. Наоми проскользнула внутрь, и он сразу же запер дверь.

– Избавься от них как-нибудь! – раздраженно сказала она.

– Извини меня. – Он попытался поцеловать ее, но Наоми так резко отдернула голову, что его губы едва коснулись ее щеки.

Дождь прекратился, небо расчистилось, и на улице становилось жарко. Сводки погоды обещали, что к выходным жара усилится. Джон включил кондиционер, и в доме было прохладно. Хоть что-то приятное. Из колонок лилась музыка – Пятая симфония Малера. Джон всегда слушал музыку, когда у него были неприятности.

– Просто не обращай внимания на этих уродов. Скоро им станет скучно, и они уберутся. Мы не должны поддаваться.

– Легко сказать, Джон.

– Я налью тебе выпить.

– Мне нельзя пить.

– Хорошо, тогда что тебе сделать? Молочный коктейль?

Что-то в его тоне и выражении лица вдруг тронуло ее до глубины души. Что-то наивное и мальчишеское, нечто такое, за что она в свое время полюбила этого человека. Да, Джон порой приводил ее в ярость, но он мог мгновенно обезоружить.

Они посмотрели друг другу в глаза. Двое в беде. Двое в осаде. Гнев в данном случае – путь в никуда. Им нельзя сейчас ссориться. Нельзя разделяться. Нужно найти в себе силы, чтобы пройти через все это.

– Отлично, – сказала Наоми уже более спокойно. – Сделай мне молочный коктейль. Без алкоголя, но чтобы я от него свалилась под стол. Пойду переоденусь.

Несколько минут спустя, одетая в одну лишь длинную футболку, Наоми чуть раздвинула жалюзи и глянула в окно. Журналисты болтали между собой, некоторые разговаривали по телефону, некоторые курили. Несколько человек по очереди доставали что-то из бумажного пакета и ели. Похоже на гамбургеры. Уроды. Проклятые уроды. Оставьте нас в покое!

Из гостиной доносилась музыка – Джон прибавил звук. Сам он был на кухне, чем-то гремел. Наоми направилась туда.

Джон, босой, стоял возле раковины. На столе перед ним стояли стакан, бутылка водки, банка маслин и бутылка сухого мартини. В руках он держал серебряный шейкер и с силой встряхивал его. Как вошла Наоми, Джон не слышал.

Она заметила, что на полу валяется кубик льда, и подняла его. Потом, поддавшись внезапному порыву, тихонько подкралась к Джону сзади и быстро сунула лед ему в шорты.

Он вскрикнул, выронил шейкер и обернулся:

– Господи! Ты меня напугала как…

Наоми не знала, что на нее нашло, но ею вдруг овладело дикое, нестерпимое желание. Она хотела его, здесь и сейчас, в эту же самую минуту. Опустившись на колени, она стащила с Джона шорты и припала к нему губами, крепко обхватив за ягодицы. Он резко выдохнул и запустил пальцы ей в волосы. Она провела ладонями по его стройному, мускулистому телу, снизу вверх, и услышала, как он застонал от удовольствия. Она оторвалась от него, встала и прильнула к его рту, впилась, сильно, почти яростно, обвивая его шею руками, потом медленно, но настойчиво потянула его вниз. Они опустились на пол, Джон сверху, целуясь как безумные, срывая друг с друга остатки одежды, еще больше заводясь от желания, которое владело другим. Он вошел в нее, сразу, резко, она почувствовала, как он заполняет ее всю, целиком… прекрасный… большой… твердый… восхитительный, внутри, внутри ее.

Она притянула его еще ближе, заставляя войти как можно глубже, двигаясь навстречу ему все резче и чаще, пьянея от запаха его кожи, волос, лосьона после бритья. Не существовало ничего вокруг, только они, окруженные стеной, не два отдельных человека, но нечто единое, целое, неразделимое. Наоми прошептала что-то, не помня себя от наслаждения. Джон крепко обнимал ее, с каждым движением проникая все глубже, ее тело билось о твердый пол, но она не замечала этого. Еще немного – и оба стали содрогаться от удовольствия. Он вскрикнул, и она вцепилась ему в спину, прижимая к себе, мечтая, чтобы этот момент длился вечно, чтобы они так и оставались слитыми воедино, навсегда, навсегда…

Позже, лежа рядом на полу, Джон и Наоми посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. Да, это было здорово, черт возьми.

28

Дом наполнял запах горящих углей – Джон на веранде возился с барбекю. Два солидных стейка тунца лежали в маринаде на кухонном столе. Наоми делала салат. На душе у нее царила столь редкая в последнее время безмятежность. Мир и спокойствие. Все страхи, все волнения отступили – пусть хоть на несколько часов, но отступили.

Моя жизнь вернулась обратно.

Телефон звонил уже в десятый раз. Джон, невозмутимо помешивая угли, не обращал на него никакого внимания. Наоми решила, что тоже не станет отвечать, пусть включается автоответчик, но вдруг подумала, что это может быть кто-то из клиники Детторе. Она поспешно взяла трубку и нажала на кнопку:

– Алло?

Тишина и какой-то треск.

– Алло? – повторила Наоми. Судя по звуку, это действительно может быть клиника. Телефон на корабле, плохая связь, помехи. – Алло! Алло!

– Это дом Клаэссонов? – спросил неприятный женский голос с гнусавым среднезападным акцентом.

– Кто это? – Наоми почувствовала странную тревогу.

– Миссис Клаэссон? Это миссис Клаэссон?

– Кто говорит?

– Миссис Клаэссон? – настаивала женщина.

– Скажите, пожалуйста, кто говорит?

– Вы зло, миссис Клаэссон. Вы порочная женщина.

Отбой.

Наоми в шоке уставилась на трубку, которую держала в руке. Потом, дрожа с головы до ног, нажала на кнопку отбоя и сунула телефон обратно в гнездо. На мгновение ей показалось, что небо закрылось тучами – так потемнело вокруг; но в окно лился яркий солнечный свет, и во дворе лежали резкие, густые тени, словно нарисованные по трафарету.

Она уже собиралась позвать Джона, но сдержалась. Не стоит его волновать. Это просто телефонное хулиганство. Мерзкое телефонное хулиганство.

Вы зло, миссис Клаэссон. Вы порочная женщина.

– Готово, – сообщил Джон десять минут спустя. Стол на веранде был уже накрыт, горели свечи, в центре красовалось блюдо с тунцом – любимая еда Наоми. Джон разрезал стейк, чтобы показать, что рыба приготовлена точно по ее вкусу: снаружи поджаристая корочка, внутри розовая мякоть.

– Тунец продолжает готовиться уже после того, как снимаешь его с огня. В этом и заключается секрет. Мало кто об этом знает, – гордо заявил он.

Наоми улыбнулась. Ее вдруг затошнило от запаха, и к тому же Джон каждый раз повторял одно и то же, когда жарил тунца, но расстраивать мужа ей не хотелось.

Они уселись за стол напротив друг друга. Джон положил ей на тарелку горчичного майонеза (его секретный рецепт!), потом салата.

– Наше здоровье! – Он поднял свой бокал.

Наоми приподняла в ответ свой, но едва коснулась бокала Джона, как почувствовала резкий приступ тошноты. Она еле успела добежать до ванной комнаты, где ее снова вывернуло наизнанку.

Вернувшись за стол, она увидела, что Джон так и не прикоснулся к еде.

– Ты в порядке?

Наоми покачала головой:

– Я… мне просто надо…

Горошек, вдруг подумала она.

Она опять встала:

– Я сейчас. Только возьму кое-что…

Наоми прошла в кухню, открыла морозильник, вытащила оттуда пакет с замороженным горошком и вместе с ним вышла на веранду.

– Хочешь горошка? Мне приготовить?

Она открыла пакет, отделила от смерзшейся массы одну горошинку, положила ее в рот, растопила языком и разжевала. Хорошо. Просто прекрасно. Она съела еще одну, потом еще и еще и почувствовала себя намного лучше.

– Вкусно, – сообщила она. – Ты ешь, а то все остывает. Не смотри на меня.

Джон протянул руку и погладил ее.

– Я вспомнил, что во время беременности у женщин иногда появляются странные желания. Наверное, это как раз то, что с тобой происходит.

– Никакое это не странное желание, – запальчиво возразила Наоми. – Я просто хочу замороженного горошка, вот и все.

Зазвонил телефон. Джон поднялся.

– Не надо! – крикнула Наоми.

Он вздрогнул и остановился:

– Но может быть, это…

– Я сказала, не надо! Не трогай этот чертов телефон!

Джон пожал плечами и сел за стол. В молчании они продолжили ужин. Джон съел немного тунца, Наоми сунула в рот сразу несколько горошин и с удовольствием их прожевала.

– Как прошел твой день? – наконец спросил Джон.

– Лори звонила. Она прочитала статью.

– И?..

– Джон, ради всего святого, зачем ты все рассказал этой женщине? Весь город знает. Вся Америка уже в курсе – а может быть, и весь мир. Я чувствую себя цирковым уродцем. Как мы теперь сможем воспитать нормального ребенка?

Джон уткнул глаза в тарелку:

– Может быть, нам стоит переехать? В Англию или в Швецию – куда-нибудь подальше отсюда.

– Все наладится. Рано или поздно.

Наоми в упор посмотрела на него:

– Ты правда в это веришь? Да у Салли Кимберли – или у любого другого проклятого журналиста в этой стране – дата рождения нашего малыша отмечена в ежедневнике красным маркером! А это случится всего через шесть месяцев!

Джон промолчал. У него в голове крутился только один вопрос: кто такие Апостолы третьего тысячелетия?

В мире существуют сотни религиозных сект. В том числе и таких, члены которых считают, что их вера дает им право убивать инакомыслящих. Джон вспомнил лица своих коллег сегодня утром. Масштаб произошедшего стал доходить до него только сейчас. Мир еще не готов к тому, что сделали они с Наоми. Все было бы нормально, если бы они хранили это в тайне.

Но теперь джинн выпущен из бутылки.

Хлопнула дверца машины.

Ничего особенного, однако оба, и Джон, и Наоми, встрепенулись. Как будто что-то почувствовали.

Еще журналисты, наверное.

Джон встал из-за стола, прошел по коридору в гостиную, окна которой выходили на улицу, и, не зажигая света, посмотрел наружу. Микроавтобусы и машины журналистов стояли на тех же местах, что и раньше. Но теперь среди них появился новый автомобиль. Он был припаркован совсем рядом с домом, прямо под фонарем. Ни эмблемы телеканала, ни названия радиостанции, никаких опознавательных знаков. Обыкновенный старый фургон, серый, запыленный, с вмятиной на крыле. Задние двери были открыты, и три человека, две женщины и мужчина, вынимали оттуда что-то, похожее на палки. Репортеры, толпившиеся на тротуаре, чуть потеснились, освобождая им место, и с интересом наблюдали за происходящим.

Джон ощутил странную тревогу.

Мужчина был худой и высокий, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. Одежда на нем была старая и изношенная. Обе женщины тоже были какие-то потертые, под стать ему; одна такая же высокая, с длинными прилизанными каштановыми волосами, другая маленькая и полная, с короткой стрижкой. Они подняли свои палки вверх, и теперь стало понятно, что это не просто палки, а плакаты.

Новые пришельцы выстроились в ряд на тротуаре, держа над головами плакаты, но Джон никак не мог разобрать, что же на них написано.

Где-то в кабинете был бинокль, вспомнил он. Найти его оказалось делом нескольких минут. Оставив в кабинете еще больший хаос, чем было до этого, Джон быстро вернулся в гостиную, на ходу вынимая бинокль из футляра, и прильнул к окну.

«СКАЖЕМ НЕТ ГЕНЕТИКЕ», – гласил один из плакатов.

«ВЕРЬТЕ В БОГА, А НЕ В НАУКУ», – было написано на другом.

«ДЕТИ ОТ БОГА, А НЕ ОТ НАУКИ», – сообщал третий.

За его спиной раздался дрожащий голос Наоми.

– Джон! О господи, сделай что-нибудь. Позвони в полицию.

– Не обращай на них внимания. – Джон изо всех сил постарался говорить твердо и уверенно. Нельзя показывать Наоми, что он напуган не меньше ее. – Это просто несколько психов. Они хотят как раз этого – огласки. Чтобы мы вызвали в полицию, вступили в противостояние. Надо их игнорировать, тогда они уберутся.

Однако к утру митингующие не только не убрались, но укрепили свои позиции. Теперь к ним присоединился еще один автомобиль, старый, побитый зеленый «форд», тоже фургон, с затемненными стеклами. Рядом с ним стояли еще две женщины, крайне сурового вида, также с плакатами.

«ТОЛЬКО ГОСПОДЬ МОЖЕТ ДАРОВАТЬ ЖИЗНЬ!»

«ИЗБАВИМСЯ ОТ СЕМЕНИ САТАНЫ!»

29

Старый друг Джона, Калле Альмторп, с которым они вместе выросли, занимал пост атташе в шведском посольстве в Вашингтоне. Они редко встречались, но регулярно общались по электронной почте. У Калле были хорошие связи.

Джон написал ему письмо с просьбой разузнать что-нибудь о гибели доктора Детторе и судьбе клиники. Еще он просил найти какую-нибудь информацию о людях, называющих себя Апостолами третьего тысячелетия.

Этим утром Джон получил около двух сотен электронных писем. На автоответчике скопилось множество сообщений, причем звонки поступали как на домашний номер, так и на рабочий. История о «ребенке на заказ» достигла Швеции и, казалось, действительно распространилась по всему миру. Звонили родственники, друзья, бывшие коллеги; было три звонка от журналистов, которые умоляли Джона и Наоми продать свою историю за кругленькую сумму и обещали им публикации в крупнейших изданиях мира.

От Калле Альмторпа тоже пришел ответ. На шведском – они с Джоном всегда разговаривали на родном языке.

О смерти доктора Детторе у Калле было не больше информации, чем у самого Джона. Как и корабль, вертолет был зарегистрирован в Панаме, а крушение произошло в нейтральных водах. Однако, поскольку и пилот, и Детторе являлись гражданами Соединенных Штатов, Федеральное управление гражданской авиации США решило расследовать обстоятельства катастрофы. Район происшествия тщательно обследовался, и на место крушения было выслано аварийно-спасательное судно. «Роза удачи» так и не вышла на связь, и спасателям до сих пор не удалось обнаружить никаких следов катастрофы.

Про организацию под названием Апостолы третьего тысячелетия Калле не знал ничего. Он предполагал, что это могла быть просто мистификация. Какой-нибудь ненормальный, возможно религиозный фанатик, узнал о крушении вертолета и решил воспользоваться этим, чтобы привлечь к себе внимание. Тем не менее Калле советовал Джону и Наоми быть как можно осторожнее и обещал выйти на связь, если у него появится новая информация.

Джон напечатал короткий ответ, благодаря друга за помощь. Другое электронное письмо вдруг бросилось ему в глаза. Письмо от его бывшего преподавателя, который жил в Англии.

Джон!

Наверное, я со своим предложением немного забегаю вперед, поскольку от калифорнийского солнца просто так не отказываются. Но я прочитал в Интернете обо всей той шумихе, что возникла вокруг тебя и «детей на заказ», и подумал, что – возможно – тебе захочется сменить место жительства. У меня есть прекрасное предложение. Государственное финансирование – и весьма солидное! – Суссекс, тихая местность, и гарантированное место в штате. Серьезное научное учреждение. Площадь две тысячи акров. Шесть сотен сотрудников. Сейчас строится ускоритель заряженных частиц, по размерам не уступающий тому, что в ЦЕРНе[4]. Есть отдел микрографии – у нас имеется машина, которая в состоянии написать триста строк на человеческом волосе. Меня только что пригласили возглавить новый отдел, и в данный момент мы отбираем многообещающих ученых, работающих в области виртуальной реальности. Тебя ожидает собственная лаборатория с новейшим оборудованием и абсолютная свобода действий.

В любом случае напиши мне, как у тебя дела, как ты там, несгибаемый викинг, и что нового.

Карсон Дикс, профессор, отдел виртуальной реальности. Научно-исследовательский институт при правительстве Великобритании, Морли-Парк. Сторрингтон, Западный Суссекс, Великобритания.

Джон откинулся на спинку кресла и в задумчивости уставился на письмо. Рассказать о предложении Наоми? Ее ответ ясен как день: Наоми готова откусить собственную руку, только бы вернуться в Англию. Вернуться домой.

Но самому Джону это казалось куда менее заманчивым. Он жил в Суссексе раньше, и в принципе ему там нравилось. Недалеко от Лондона, море под боком, рядом Брайтон – красивый и оживленный город, прекрасные пейзажи.

Но все же это Англия. Унылая погода. Безразличное отношение к ученым. Трудно поверить, что страна, ставшая колыбелью стольких научных открытий, не испытывает никакого энтузиазма по отношению к научным исследованиям. Может быть, место в штате Университета Южной Калифорнии для него и потеряно из-за Салли Кимберли, но все-таки можно остаться в Штатах, продать, фигурально выражаясь, душу дьяволу и устроиться на работу в компанию, занимающуюся программным обеспечением. Или фармацевтическими разработками.

Джону нравился Карсон Дикс. Но мысль о возвращении в Англию приводила его в уныние. Хотя он и понимал, что это могло бы стать наилучшим решением в их ситуации.

Он составил осторожный ответ. В письме Джон сообщал, что рад слышать новости от профессора и подумает над его предложением.

30

ДНЕВНИК НАОМИ

Лори и Ирвин очень к нам добры. Мне кажется, в глубине души они все-таки не одобряют наш поступок, но никак этого не показывают. Они настояли на том, чтобы мы переехали к ним в гостевой флигель и пожили там до тех пор, пока не уляжется шумиха.

У них великолепный дом на Лаго-Виста, в Колдуотер-каньон. Он расположен на самом верху каньона, как раз над отелем «Беверли-Хиллз», и, если смотреть на запад, открывается вид на океан, а если на восток – на центр Лос-Анджелеса. А гостевой флигель на самом деле больше нашего собственного дома.

Кругом тоже чудесно, природа и все такое, как будто находишься за городом, а через каньон видно какую-то огромную усадьбу – Ирвин говорит, что она принадлежит Аарону Спеллингу (тому самому, создателю «Династии»!), но Лори не уверена, ей кажется, что дом Спеллинга находится немного восточнее. Да какая разница, в принципе! Площадь дома, наверное, не меньше пятидесяти тысяч квадратных футов, и там целых два теннисных корта! Супер! Я все забываю узнать, чей именно этот дом, Лори и Ирвину было бы интересно, а я как раз знаю нужного человека, у которого есть точная информация.

Прошло четыре дня с тех пор, как стало известно о гибели доктора Детторе, и три дня, как мы появились на первой полосе USA Today. Все это действительно очень нелегко. Куда бы я ни пошла, люди пялятся на меня; даже когда я за рулем в машине и останавливаюсь на светофоре, на меня обязательно кто-то смотрит, а я думаю, читал ли он ту газету. Я все пытаюсь представить: если бы я прочитала статью, помнила бы я лицо женщины, чья фотография там была, четыре дня спустя? Что люди запоминают лучше всего? Наверное, любой журналист мечтал бы знать точный ответ. Может быть, у меня уже паранойя, только мне кажется, что и на деловых встречах на меня смотрят странно.

Ответа с «Розы удачи» так и нет. Электронные письма возвращаются назад, а телефон постоянно недоступен. Друг Джона, который служит в шведском посольстве в Вашингтоне, Калле Альмторп, говорит, что Береговая охрана США не обнаружила ни останков потерпевшего крушение вертолета, ни следов корабля. Иногда я не могу поверить, что доктора Детторе нет в живых. Он был такой живой, энергичный и такой большой ученый – люди вроде него как будто бы неподвластны смерти. А иногда мне кажется, что Джон и я стали жертвами какого-то тайного заговора.

Джон очень подавлен. Меня это крайне беспокоит, потому что обычно он оптимистичный и позитивно настроенный человек. И всегда знает, что делать. Но сейчас он как будто бы потерялся.

Когда я была беременна Галлеем, у меня не было никаких странных пристрастий в еде, которые вроде бы возникают у многих женщин. Но сейчас этот замороженный горошек просто сводит меня с ума! Я просыпаюсь среди ночи, иду к холодильнику и засовываю в рот горсть замороженного горошка. Ирвин водил нас в «Айви» вчера вечером, и я устроила там настоящее представление. Мне удалось убедить официанта, что да, я говорю абсолютно серьезно и хочу сделать дополнительный заказ – замороженный горошек. И мне его действительно принесли – на блюде с крошеным льдом, как будто это устрицы или что-то в этом роде.

Может, у меня просто крыша едет?

31

За такой дом можно отдать полжизни, подумала Наоми, сидя в шезлонге возле выложенного мрамором бассейна Ирвина и Лори Шапиро. На небе не было ни облачка, солнечные лучи ласкали кожу.

Было воскресенье. Полдень. Ирвин повез Джона в клуб, сыграть партию в гольф, и Наоми радовалась, что Джон хоть немного побудет на воздухе и отвлечется от проблем. Он явно переживал сильный стресс; всю ночь напролет ворочался с боку на бок, плохо спал, и ему было трудно сосредоточиться днем. Джон был растерян и, казалось, с трудом соображал, что ему делать, и это пугало Наоми. Раньше он всегда был так уверен в себе. Может быть, немного закрыт, немного погружен в собственный мир, но внутренней силы ему было не занимать.

Две дочки Шапиро, Чейз и Бритни, плескались в бассейне, играя с надувным креслом. Шестилетний Купер искал жуков в живой изгороди, окружавшей патио. Он был ровесником Галлея, родился всего на три недели позже. Если бы Галлей был жив, грустно подумала Наоми, сейчас он мог бы быть здесь. Охотился бы на жуков вместе с Купером, в слишком большой для него шляпе и с бамбуковой палкой в руках.

– Выходим через десять минут, – окликнула ее Лори.

Они собирались на ланч в «Барниз», вместе с еще одной подругой Лори. Наоми неохотно поднялась с шезлонга и вошла в дом. В огромной гостиной, совмещенной с кухней и столовой – открытая планировка! – как всегда, работал телевизор. Экран показывал роскошный дом в колониальном стиле, окруженный полицейской оградительной лентой, кучу патрульных машин и «скорых» и мрачного полицейского, который рассказывал что-то журналистам.

– Это ужасно. – Лори оторвалась от списка неотложных дел, которые она обсуждала со своей горничной-испанкой. – Ты не смотрела?

– Нет. Что случилось?

– Иди переодевайся. Я расскажу тебе в машине.

Двадцать минут спустя они сидели в черном «мерседесе»-кабриолете Лори.

– Убиты? Вместе с детьми? – переспросила Наоми.

– Да. – Лори остановилась на светофоре на выезде из Колдуотер-каньон. – Хочешь, проедем мимо твоего дома? Посмотрим, может, психи уже убрались?

– А у нас есть время? – Наоми ощутила какой-то невнятный страх.

– Есть, конечно. Мэрилин всегда опаздывает минимум на полчаса.

– Ну, давай, – неуверенно согласилась Наоми. Каждое утро она доезжала до конца своей улицы и обнаруживала, к собственному ужасу, что странные типы с плакатами были все еще там. У Лори и Ирвина она чувствовала себя гораздо спокойнее. У них были ворота с электрическим приводом, камеры наружного наблюдения и знаки «вооруженный отпор». – А что именно произошло?

Загорелся зеленый. Лори повернула и поехала вниз по Сансет-бульвар.

– Этот парень, Марти Боровиц, был очень богат. Ирвин как-то встречался с ним. Он владел сетью торговых центров и вдобавок сетью мотелей. Его, его жену и двоих их детей, годовалых близнецов, нашли в машине на подъездной дорожке у дома. Вернее, то, что от них осталось. Машина взорвалась. Говорят, бомба. Ужас, просто ужас!

– Но почему? Кому они могли навредить?

– В новостях ничего не сказали.

Они свернули на Дохени, проехали мимо отеля «Четыре сезона», миновали перекресток Уилшир и Олимпик, потом Пико. Наоми почти ничего не говорила, просто смотрела на машины и места, через которые они проезжали. Она была погружена в свои мысли.

В мире так много зла, так много ненависти. Твой сын умирает от ужасной, мучительной болезни. Ты стараешься подарить жизнь своему следующему ребенку, но, несмотря на все твои старания, находятся люди, которые считают, что имеют право убить тебя или выжить из собственного дома только потому, что они не одобряют то, что ты сделала.

Психи со своими фургонами и плакатами были на месте. Лори и Наоми находились в нескольких сотнях ярдов от них. Странный мужчина с хвостиком на затылке и молчаливые женщины. Самопровозглашенные блюстители веры.

Почти все журналисты уехали. На тротуаре стояла всего пара машин. В одной из них сидел фотограф. Заметив Лори и Наоми, он тут же сфотографировал их. Из второй машины выбралась молодая женщина с небольшим микрофоном.

– Не хочешь войти? – спросила Лори, притормаживая напротив дома.

– Нет.

– По-хорошему, нам сейчас надо пойти туда вместе. Показать им, что нам все равно. Пока они будут думать, будто сумели прогнать тебя из собственного дома, им будет казаться, что они победили.

– Может быть, они действительно победили. Я всего лишь хотела стать матерью, Лори. Роль мученицы за идею – не по мне.

– Ну, если ты в самом деле так думаешь, тогда тебе лучше пойти и прямо сейчас записаться на аборт. Потому что знаешь, подруга, это только начало. Тебе придется быть храброй не только сейчас, но и следующие лет двадцать. А то и больше. Может быть, всю оставшуюся жизнь тебе придется бороться с негативным отношением окружающих. Ты ведь понимаешь это, правда?

– Остановимся на подъездной дорожке, – сказала Наоми.

Лори припарковалась.

Они вышли из машины.

– Миссис Клаэссон? Я Анна Маршалл из…

Лори повернулась к ней с такой яростью на лице, что Наоми даже испугалась.

– Отвали, сука! – рявкнула Лори.

Журналистка вздрогнула и машинально сделала несколько шагов назад. Наоми быстро вытащила почту из ящика, и несколько секунд спустя они уже были в доме.

Наоми взглянула на подругу:

– Это было впечатляюще.

– С ними надо говорить на том языке, который они понимают. – Она смущенно рассмеялась. – А психи с плакатами вполне безобидны, кажется. Даже не попытались пустить тебе кровь.

– Может, они вегетарианцы.

Наоми просмотрела почту, потом подошла к окну гостиной и выглянула наружу. Раньше она не знала, что такое ненависть. Во всяком случае, настоящая ненависть. Антипатия – да, злость – возможно, даже слепой гнев. Но ненависть… Однако сейчас люди с плакатами вызывали в ней именно это чувство. Глубокую, искреннюю ненависть.

В пять часов, после ланча и неудачного забега по магазинам на Родео – ни у Лори, ни у Наоми не было настроения для покупок, – они вернулись на Лаго-Виста. У дверей их встретил Джон. Он был невероятно бледен, краска совсем сбежала с его лица. Несмотря на бодрое приветствие, Наоми могла с уверенностью сказать, что случилось нечто серьезное.

Несколько минут спустя, когда они наконец-то остались наедине, Джон рассказал ей последние новости:

– Мне звонил Калле Альмторп. Эти люди, которых убили вместе с их близнецами, муж с женой, Боровиц… Ты ведь видела в новостях?

– Да. Что произошло?

– Калле говорит, что эта информация скрывается от прессы, но ФБР считает, что за убийством стоит та же секта, что и в случае с доктором Детторе. Апостолы третьего тысячелетия. Они взяли на себя ответственность и за этот взрыв, и ФБР полагает, что это правда.

Наоми тяжело опустилась на диван. Колени ее дрожали.

– О господи!

Джон засунул руки в карманы джинсов. Он хотел добавить что-то еще, но, по-видимому, передумал.

– Как… то есть я хочу… он уверен?

– Да. – Джон прошелся по комнате, потом остановился за спиной Наоми и положил руки на спинку дивана.

– Мне предложили работу в Англии. Карсон Дикс.

– Карсон Дикс? Работу? В Англии?

– Они предлагают приступить прямо сейчас – если я соглашусь. Я думаю… учитывая последние события, может, нам стоит уехать из Америки?

– Мне даже не нужно время, чтобы все обдумать.

32

Наоми полулежала на мягком кожаном сиденье. Урчание мотора огромного «мерседеса», везшего их из аэропорта Хитроу, расслабляло, навевало приятную дремоту. К тому же она устала после одиннадцатичасового перелета. На коленях Джона стоял раскрытый ноутбук, но он тоже дремал, откинувшись назад.

Она не была в Англии так давно, что уже и забыла, как тут зелено по сравнению с Лос-Анджелесом. На душе у Наоми было легко и спокойно, на английской почве она чувствовала себя гораздо увереннее. Даже движение на дорогах как-то успокаивало, оно было не таким безумным, как в Лос-Анджелесе.

Ей нестерпимо хотелось поскорее увидеться с сестрой и мамой. А еще съесть сэндвич с солоновато-горьким мармайтом. Эта новая страсть терзала ее последние двадцать четыре часа.

Наверное, стюардесса в самолете решила, что она ненормальная. Сначала Наоми спросила, нет ли у них, случайно, замороженного горошка, а потом попросила мармайт.

Машину в аэропорт прислал Карсон Дикс, и Наоми была ему очень благодарна. Они направлялись в Бат, к матери Наоми. Назавтра у Джона была назначена встреча с Диксом и его новой командой в институте Морли-Парк. Потом он собирался вернуться в Лос-Анджелес, чтобы закончить дела в университете и организовать доставку их вещей из США в Англию.

Сама Наоми собиралась заняться поисками дома. События разворачивались с какой-то немыслимой скоростью, она едва успевала осознать, что происходит. Прошло всего две недели с тех пор, как появилась статья в USA Today. Две недели, как их жизнь перевернулась с ног на голову.

Ее мать любила повторять, что чему быть – того не миновать. Наоми в это не верила. Она считала, что люди сами управляют своей судьбой. И она была оптимисткой. Надо позитивно смотреть на вещи, и в конце концов горизонт действительно начнет проясняться. И все будет хорошо.

Правда ведь, Фиби?

К другому доктору они еще не ходили – оставалось подождать две недели. Но оба как-то успели привыкнуть к мысли, что у них будет девочка. Они даже стали выбирать имя, и прошлой ночью, в самолете, решили остановиться на Фиби.

Феба – так звали одну из титанид в греческой мифологии. Титаны были огромного роста и обладали невероятной силой. В данных обстоятельствах имя показалось им подходящим.

Наоми обернулась, чтобы проверить, не следует ли за ними какой-нибудь автомобиль. Машин на автостраде М23 было не так уж много. Голубой микроавтобус держался позади них уже некоторое время, и она насторожилась. Но вот он мигнул поворотником и перестроился в другой ряд, готовясь свернуть с автострады. За микроавтобусом следовал небольшой спортивный автомобиль, еще дальше, на значительном расстоянии, – зеленый седан и красный «ренджровер», но и тот и другой были слишком далеко.

Конечно, это мания преследования. В самолете было то же самое. Она несколько раз прошлась между рядами, вглядываясь в лица пассажиров, пытаясь определить, кто из них послан следить за ними.

Как выглядит Апостол третьего тысячелетия?

Наоми чуть опустила стекло, и ровный гул заполнил салон. Август. Лето в Англии. Душно и влажно. Голубое небо кое-где проглядывает сквозь темно-серые облака. Она припомнила, что здесь часто бывает так перед дождем. Но ничего страшного, дождь так дождь. Ливни в Лос-Анджелесе – это ад, но в Англии это нормально. Пусть с неба капает хоть каждый день, ей все равно. Главное, что они с Джоном перебрались сюда, и не важно, сколько здесь солнца.

Машина направлялась на юг. Далеко впереди Наоми видела зеленые холмы Саут-Даунса. Сюда они с Джоном приехали вскоре после того, как познакомились и влюбились друг в друга. Она привезла его сначала в Бат, чтобы познакомить с мамой и Харриет – Джон совершенно очаровал обеих, а потом они отправились в Суссекс, где Джон представил Наоми Карсону Диксу и своим друзьям из университета. Он явно хвастался ею, как ценным трофеем, но Наоми это нравилось. Они оба были безумно, невозможно, бесконечно счастливы.

И, подумала Наоми, сейчас она снова счастлива. Последний раз она чувствовала такую радость…

Приступ боли скрутил ее внезапно. Словно выскочила откуда-то игрушечная фигурка на пружине и стальным концом попыталась пробить ее живот. Каждый мускул внутри будто сократился, вывернулся и снова расправился. Наоми дернулась с такой силой, что ремень безопасности впился в ее тело, и вскрикнула. Потом застонала. Боль усилилась. И снова усилилась. Она уже не могла сдерживаться, крики стали громче, она кусала губы, зажмуривала глаза. Автомобиль вильнул в сторону, ноутбук Джона свалился у него с коленей. Джону, который спросонья никак не мог понять, что происходит, сначала показалось, что они попали в аварию. Потом он увидел лицо Наоми. Она опять вскрикнула.

– Милая, что с тобой? Что случилось?

Боль была невыносимой. Наоми казалось, что кто-то вырезает ее внутренности раскаленным ножом.

– Пожалуйста… ааааааа... пожалуйста… нет… нет…

– Остановите машину! – закричал Джон.

Автомобиль резко затормозил, водители вокруг сердито загудели.

– Помоги мне… ааааа… помоги мне, помоги мне, помоги мне… не могуууу…

Машина съехала на обочину, едва увернувшись от огромного грузовика. Лицо Наоми посерело и так исказилось от боли, что Джон почти не узнавал его. Ее волосы растрепались, из глаз текли слезы, она кричала не переставая, тряслась и металась из стороны в сторону, как обезумевшее животное в клетке. Изо рта сочилась тонкая струйка крови.

У нее пошла кровь изо рта. О господи, она умирает! О господи, нет! Детторе, будть ты проклят, что ты с ней сделал?

– Наоми, милая… Наоми… Наоми…

Она вдруг замолчала.

Кровь шла не изо рта, а из прокушенной губы.

Она повернулась к нему, с трудом фокусируя взгляд, глядя как будто бы сквозь него. От чего так искривилось ее лицо, от боли или от ненависти? Или от того и другого одновременно? Джон никак не мог разобрать.

– Джон. Помоги мне, – прошептала она. – Пожалуйста, помоги. Я не могу сделать… не могу… я не могу… ааааааааааааа…

Ее тело внезапно выгнулось, глаза закатились, она задрожала. Крик не смолкал. Тридцать секунд, минуту, может, еще дольше – Джон не знал. Что с ней? Что происходит? Его мысли метались как бешеные.

Неужели выкидыш? О боже мой!

Он положил руку Наоми на лоб. Ее волосы взмокли от пота.

– Хорошая моя, все будет нормально. Все хорошо. Все пройдет.

Она пробормотала что-то, мотая головой, но Джон не сумел понять ни слова. Что она хочет сказать? Глаза у Наоми были совершенно обезумевшие.

– Милая, успокойся. Успокойся, я прошу тебя. Скажи мне, что с тобой? Что с тобой? Где болит?

Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, тело опять выгнулось, изо рта вырвался протяжный крик. Она впилась зубами в свою руку, чтобы заглушить боль.

Джон повернулся к водителю:

– Нам нужна скорая. Или… больница, есть здесь больница? Далеко? Мы…

– В Кроули. Десять минут езды. Может, меньше. Там большая больница.

– Едем! Быстрее, я вас умоляю. Как можно быстрее. Все штрафы… я все возьму на себя. Только быстрее!

33

Стены небольшой комнаты были выкрашены в белый цвет. Занавеска отгораживала ее от приемного покоя отделения экстренной медицинской помощи. Приборы негромко пикали. Ломаные линии на мониторе демонстрировали частоту сердечных сокращений и другие жизненно важные показатели.

Наоми лежала на обтянутом кожей смотровом столе. Джон стоял рядом и с тревогой вглядывался в экран, где отражались данные электроэнцефалограммы. Яркий флуоресцентный свет придавал ее бледному лицу мертвенный оттенок. Сейчас Джону, обезумевшему от волнения, было уже все равно, потеряют они ребенка или нет. Лишь бы с Наоми все было в порядке. Больше он ничего не просит. И он ничем, ничем не мог ей помочь!

Белые полки были уставлены пузырьками, бутылочками, шприцами в пластиковых упаковках. В воздухе витал запах дезинфицирующего средства. Медсестра в голубой пижаме устанавливала капельницу.

– Систолическое восемьдесят. Повышается, – произнесла вторая.

Наоми растерянно посмотрела на Джона. Боль то отпускала ее, то возвращалась снова, и она опять начинала кричать и корчиться в судорогах.

Пожалуйста, хоть бы с ней все было в порядке. Пожалуйста, пусть с ней ничего не случится. Пожалуйста…

В комнату вошла еще одна женщина в голубой пижаме.

– Доктор Клаэссон?

– Позовите врача! – крикнул Джон. – Моя жена теряет ребенка! Позовите дежурного акушера!

«Элисон Шипли, старшая медсестра», – было написано на беджике у вошедшей. В руках она держала планшет для записей.

– Доктор Клаэссон, могу я задать вам несколько вопросов?

– Позовите дежурного акушера, черт вас возьми! Ничуть не смутившись, она терпеливо улыбнулась:

– Доктор Клаэссон, мистер Шарпус-Джонс был в операционной, но уже направляется сюда. Он придет через пару минут.

– Джон, – позвала Наоми. Ее голос был необычайно спокойным.

Он перевел взгляд на нее.

– Мне нужно записать ваши данные. Для учета. Таковы правила, – сказала медсестра.

– Джон, прошу тебя, успокойся, – выдохнула Наоми. Дышала она все еще тяжело. – Мне уже лучше. Правда. Уже хорошо.

Джон посмотрел на провода, подсоединенные к ее груди и запястью, и поцеловал ее влажный лоб. Ничто в мире не имеет значения. Ничто, кроме Наоми.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она и чуть кивнула. Потом протянула ему руку. Джон сжал ее, и она сильно сжала его руку в ответ. – Все хорошо. Честное слово, все нормально.

Занавески резко раздвинулись, и в палату вошел высокий мужчина в хирургической пижаме. Сдвинутая с лица маска висела у него под подбородком.

– Здравствуйте. Миссис Клаэссон?

Наоми кивнула.

Он бросил быстрый взгляд на Джона, потом снова посмотрел на Наоми:

– Прошу прощения за то, что вам пришлось подождать. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – сказала Наоми.

Ничего не хорошо! – хотелось крикнуть Джону. Тебе только что было жутко больно, невыносимо больно! Скажи ему правду! Но он промолчал. Доктор Шарпус-Джонс внимательно осмотрел Наоми, ощупал живот, нажимая в разных местах, потом произвел внутренний осмотр. При этом он задавал Наоми вопросы. На некоторые она отвечала сама, ответы на другие подсказывал Джон.

Наконец доктор снял перчатки.

– Ну что ж, хорошая новость. Шейка матки не раскрыта, и кровотечения нет. Это означает, что никакого выкидыша…

Тело Наоми вдруг скрутила такая судорога, что доктор невольно отступил на шаг. Ее спина выгнулась, глаза закатились, и она испустила такой крик, что сердце Джона едва не разорвалось.

Несколько секунд спустя вокруг нее уже собралась целая толпа. В мгновение ока Наоми переложили на каталку, быстро вывезли из комнаты и покатили по коридору.

– Куда вы ее везете? – Джоном вдруг овладела дикая паника.

Никто ему не ответил.

Он рванул вслед за каталкой, но медсестра, Элисон Шипли, преградила ему путь.

– Пожалуйста, подождите здесь. – Она мягко взяла его за локоть.

– Ни за что!

Джон вырвал руку и побежал по коридору. На сей раз его задержал уже Шарпус-Джонс.

– Пожалуйста, доктор Клаэссон. Я понимаю, что вы волнуетесь, но вам туда нельзя.

Это была не просьба, а приказ. Приказ, который не обсуждается, несмотря на мягкий, сочувственный тон.

– Куда вы ее везете? – спросил Джон. – Что вы собираетесь делать?

– Мы сделаем ей ультразвук, и, может быть, тогда что-то станет понятно. Возможно, необходимо хирургическое вмешательство. Будет лучше для всех, если вы подождете здесь.

Джон пошел назад. Нужно позвонить матери Наоми и сообщить ей, что произошло. Это надо сделать в любом случае – они задерживаются, и следует предупредить об этом. Но он еще не мог не поделиться с кем-либо переживаниями.

Акушер появился примерно через час, по-прежнему в пижаме и с маской у подбородка. Лицо его было очень серьезным. Джон в ужасе уставился на него. Доктор присел рядом с ним.

– Что ж, опасность, кажется, миновала.

Джон молча смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

– У вас степень по медицине, доктор Клаэссон?

– Нет… я занимаюсь точными науками.

– Понятно. Нам пришлось произвести лапароскопию… – Он успокаивающе поднял ладонь. – Всего лишь небольшое сечение, называется разрез Пфанненштиля. Она в полном порядке, все хорошо. Боли вызывала киста в правом яичнике – произошел перекрут ножки, кровообращение в яичнике нарушилось, и началось омертвение тканей. У нее была дермоидная киста, возможно, очень давно, может, даже всю жизнь – удивительно, что ее до сих пор не обнаружили. И еще. Я не знаю, в курсе ли вы – у вашей жены врожденный порок матки.

– Порок? Какой порок?

– У нее двурогая матка.

– Двурогая матка? Что это… то есть… как это…

Информация не умещалась у Джона в голове. Почему доктор Детторе ничего не сказал? Он знал – не мог не знать. Может, он намеренно скрыл это? Почему Розенгартен тоже ничего не сказал? Ну, на это ответить легче. Он торопился, был невнимателен при осмотре и думал о чем-то другом.

– Это относительно распространенное отклонение – оно встречается у одной из пятисот женщин, но в случае с вашей супругой это было не так явно и обнаружилось не сразу. Но в любом случае сейчас с ней все в порядке и с детьми тоже все хорошо.

– С детьми? Что значит – с детьми?

– Ну да, один в левом роге матки, один в правом. – Глядя на недоумевающее лицо Джона, доктор уточнил: – У вас близнецы. Мальчик и девочка. Вы ведь знали об этом, верно?

34

ДНЕВНИК НАОМИ

Близнецы!

Мама и Харриет на седьмом небе от счастья. Я все еще в полном шоке. С меня уже достаточно сюрпризов, и я не знаю, рада этому или нет. Пытаюсь понять, как это – иметь близнецов. Я нашла один сайт, где в подробностях, неделя за неделей, описывается беременность и первый год после рождения малыша. Мне будет нелегко.

В прошлые выходные Харриет показала мне статью о том, что сейчас мир буквально захлестнула эпидемия рождения близнецов. Там сказано, это происходит оттого, что в клиниках по искусственному оплодотворению в матку подсаживают сразу несколько эмбрионов. Я пыталась ей объяснить, что в клинике Детторе все было совсем не так, что там предполагалась всего одна яйцеклетка и один ребенок соответственно. Но по-моему, она не слишком внимательно меня слушала.

Мне кажется, она слегка завидует. Самую капельку. Харриет тридцать два года, она суперуспешная деловая женщина, но при этом не замужем и у нее никого нет. Я знаю, что она не слишком хочет детей – мы говорили об этом миллионы раз; возможно, она надеется, что если я рожу двойню, то таким образом мама будет меньше давить на нее насчет семьи и детей.

Иногда ночью я не сплю и думаю о Галлее. О том, как он лежит в своей маленькой могилке на красивом кладбище неподалеку от Сансет. Совсем один. Лори обещала приносить ему цветы два раза в неделю. Но может быть, теперь, когда мы уехали так далеко, ему еще более одиноко?

Когда была беременна Галлеем, я наслаждалась этим состоянием. До самых родов. Роды – это ад, конечно. Но если не считать их, я чувствовала себя великолепно. Уверенно, радостно. Сейчас все абсолютно не так. Мне тяжело, неловко, все время тошнит, постоянно эта ужасная слабость. И мне очень страшно от того, что происходит сейчас внутри меня. Джон старается меня подбодрить, но я не могу расстаться с мыслью: а не скрывает ли он что-нибудь?

Я ведь всегда доверяла ему. Может, они с Детторе о чем-то договорились? Сначала он вроде бы был в таком же шоке, как и я, но потом мне показалось, что он рад и доволен.

Единственный человек, с которым я все это обсуждала, – Рози. Мы знакомы с десяти лет. Рози Миллер, теперь уже Уайтэкер. Она всегда была сообразительнее, мудрее меня. Если Джон узнает, что я ей рассказала, он будет в ярости – мы договорились хранить все в строгой тайне. Но мне обязательно нужно с кем-нибудь поделиться, иначе я сойду с ума! Надо сказать, реакция Рози меня удивила. Обычно она такая оптимистка и все воспринимает позитивно. Но сейчас я прочитала по ее лицу, что она действительно обеспокоена.

Почему близнецы, доктор Детторе? Вы совершили ошибку? Или сделали это намеренно?

Узнаю ли я правду хоть когда-нибудь?

35

– Главная спальня – настоящая сказка. Я вам точно говорю, такое не часто увидишь, – уверяла Сюзи Уокер.

Наоми, вслед за сестрой, матерью и агентом по недвижимости, вошла в огромную комнату с дубовыми балками на потолке. Окно выходило на юг, и из него лилось яркое послеполуденное солнце. Вид был прекрасный – просторные поля и мягкие зеленые склоны холмов.

– Виды тут просто невероятные, – снова заговорила Сюзи Уокер. – Можно искать дом еще лет тридцать – и все равно не встретить ничего подобного. Можете мне поверить.

– Как насчет ветров? – вмешалась Харриет. – Это место довольно открытое.

В детстве Наоми смотрела на старшую сестру снизу вверх. Харриет всегда была симпатичнее, а сегодня она выглядела сногсшибательно. Блестящие черные волосы, изящное каре, чудесный, нежный цвет лица. Кроме того, Харриет была мудра не по годам и обладала великолепным чувством такта и безупречным вкусом. И еще умением выглядеть уместно в любой ситуации. Жакет в стиле кантри, мягкий шарф от Корнелии Джеймс, джинсы, заправленные в зеленые резиновые сапоги, – со стороны могло показаться, что Харриет всю жизнь прожила в собственной усадьбе. Хотя на самом деле она крайне редко покидала Лондон и вообще была городской жительницей до мозга костей.

В отличие от сестры мать Наоми, Анна, выглядела немного не в своей тарелке и как будто бы потерянной. Совсем как в ту ужасную ночь, восемнадцать лет назад, когда она вошла в спальню Наоми и сказала ей, что папа больше не вернется домой, потому что теперь он в раю. Ее лицо еще сохранило привлекательность, но морщин было не по возрасту много, волосы совсем поседели, а прическа давно вышла из моды. По контрасту с Харриет, одежда которой идеально соответствовала обстоятельствам, мать выглядела слишком строго и формально – впрочем, как всегда. Сегодня на ней было элегантное черное пальто и классические лодочки. Такой наряд больше подошел бы для коктейля в Лондоне.

– Ну, если вы хотите иметь хороший вид из окна, то с ветром, конечно, придется смириться, – согласилась Сюзи Уокер. – Но это совсем неплохо. Ветер делает почву суше. И, кроме того, если дом расположен повыше, вам не грозят весенние наводнения.

Наоми дом очень понравился. Она с надеждой посмотрела на мать и сестру. Ей хотелось, чтобы дом понравился и им тоже. Страшно хотелось. Она была самой младшей в семье и до сих пор нуждалась в одобрении мамы и Харриет.

Риелтор Сюзи была небольшого роста, аккуратно одетая женщина с длинными светлыми волосами. Наоми показалось, что она похожа на фарфоровую куклу. Просмотрев за последние несколько недель восемь домов, каждый из которых был ужаснее предыдущего, Наоми пришла было в полное отчаяние, но три дня назад наткнулась на маленькое агентство Сюзи, расположенное неподалеку от развалин средневекового замка в городке Льюис в Восточном Суссексе.

Сюзи наклонилась вперед, заговорщически приложила палец к губам и сообщила, что, кажется, у нее есть нечто подходящее. Официально дом еще не выставлен на рынок, так что точных цифр и деталей у нее нет, но посмотреть его можно. И у нее такое ощущение, что это именно то, что нужно Наоми. И цена для такого сокровища необыкновенно низкая. Для Наоми это был потолок, она надеялась подыскать что-нибудь дешевле, но Сюзи убедила ее, что стоит ей увидеть дом – и она влюбится в него с первого взгляда.

Дин-Фарм-Барн – так называлась усадьба. К ней вела мощеная дорога полмили длиной, петлявшая между пшеничными полями Саут-Даунса. Дорога отходила от небольшого тихого шоссе в пяти милях к востоку от Льюиса. Усадьба состояла из старинного деревянного амбара, преобразованного в дом с четырьмя спальнями, и маленького каменного сарая, переоборудованного в гараж на две машины. Дом стоял на склоне холма, и из окон со всех четырех сторон открывался замечательный вид на поля. Населенный пункт – маленькая деревенька – находилась примерно в двух милях.

Уединенность Дин-Фарм-Барн была, конечно, недостатком. Но в этом были и свои плюсы. Ближайший дом располагался не меньше чем в полумиле. Наоми попыталась прикинуть, будет ли ей тут спокойно совсем одной. А каково это ночью? Но опять же соседей рядом нет. Никто не будет совать свой нос в их дела, никто не будет задавать неловкие вопросы про близнецов, если – или когда – всплывет та самая статья в газете. И это совершенно райское место для детей.

Ну и, наконец, самое главное – дом был необыкновенно красив. Потрясающе красив. Наоми уже представляла себе, как хорошо им тут будет. Как они будут жить. Растить детей. К дому примыкал сад в полтора акра, большей частью лужайка и кустарники, и еще молодой фруктовый сад с яблонями, грушами, сливами и вишнями. Она уже предвкушала барбекю с друзьями на вымощенной каменными плитами террасе. Горящий камин в гостиной. Снег за окнами, медленно укрывающий землю. Белые поля, простирающиеся далеко-далеко, до самого горизонта.

Здесь было так тихо и мирно.

Так безопасно.

Джону тоже все понравилось. Наоми послала ему факс со всеми деталями, а потом подробно описала все по телефону. Он должен был провести еще месяц в Лос-Анджелесе, доработать положенный срок в университете и организовать доставку их вещей в Англию. Удивительно, сколько барахла скопилось в доме за шесть лет, признался он Наоми. Она велела ему выбросить все, что не было ему особенно дорого.

– Так, значит, кто владелец? – спросила Харриет, оглядывая большую кровать из красного дерева, украшенную резьбой. Кровать была индийской работы, с балдахином.

– Я уже говорила вашей сестре в… да, в среду. Собственник усадьбы – тот самый человек, который и переоборудовал ее в жилой дом. Роджер Хаммонд. Он подписал контракт на работу в Саудовской Аравии и уезжает туда на три года. А после этого они подумывают перебраться на постоянное место жительства в Австралию. Что означает потенциальную возможность купить дом. Это замечательное вложение. Гараж можно переделать в отдельный дом. Такая собственность появляется на рынке не чаще чем раз в десять лет. А то и реже.

– Ванная прекрасная, – заметила Харриет. – Хорошо распланирована. Двойная раковина – это здорово.

Сюзи провела их дальше по коридору.

– А вот эта комната идеально подойдет вашим близнецам.

После того как они обошли все комнаты, Сюзи сказала, что теперь у них есть возможность осмотреть дом самостоятельно, и пошла к своей машине.

Они уселись за длинный антикварный дубовый стол на кухне.

– Итак? – Наоми выжидающе взглянула на мать и сестру.

– Тут много шкафчиков для хранения, – сказала мать. – Очень удобно.

– Что ты будешь делать, когда дорогу занесет снегом? – спросила Харриет.

– Ну… – Наоми улыбнулась. – Мы проведем пару дней в полном уединении. Мне кажется, это очень романтично.

– А если срочно понадобится врач?

– Подумай о школе, – вставила мать. – Вот что важно.

– Пусть лучше она подумает об изоляции, – возразила Харриет. – Джон весь день будет на работе. Как ты справишься со всем одна? Здесь даже говорить не с кем, кроме овец.

– Я люблю овец, – заявила Наоми.

– Тебе нужно будет завести собаку, милая, – заметила мать.

– От собак одна головная боль, – снова вмешалась Харриет. – Что, если вам понадобится уехать? Куда ее девать?

– Я люблю собак, – твердо сказала Наоми. – Собаки никого не осуждают.

36

Что-то застряло у Джона в горле. Какой-то комок, который он никак не мог проглотить. В животе тоже как будто что-то дергалось. Он не мог усидеть на месте. С одной стороны, ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось, с другой – ему было по-настоящему страшно. Страшно за Наоми, за детей. За то, что ждало их впереди.

Рядом с операционным столом поставили стул специально для него, и теперь Джон сидел возле Наоми и нежно гладил ее лоб. Зеленая пеленка закрывала от него то, что происходило ниже.

Наоми сделали эпидуральную анестезию и теперь ждали, когда она подействует. Джон взглянул на большие круглые часы, висевшие на стене операционной. Прошло пять минут. Он улыбнулся Наоми:

– Как ты, милая?

В свободной больничной рубашке с пластиковым беджем на груди, с капельницей, закрепленной на руке, она казалась особенно хрупкой и беззащитной. Маленькая капелька слюны выступила в уголке ее губ, и Джон осторожно вытер ее краем носового платка.

– Нормально, – тихо произнесла Наоми. – Я буду рада, когда… – Она попыталась улыбнуться, но горло перехватило. Нервный спазм. Ее глаза были широко распахнуты. Иногда они были зелеными, иногда карими, сейчас Джону показалось, что они и карие, и зеленые одновременно. Вместо улыбки на ее лице появилось сомнение.

– Я тоже, – сказал Джон. – Я тоже буду рад, когда…

Когда – что? Когда закончится это невыносимое ожидание? Когда дети появятся на свет и мы наконец узнаем, что на самом деле сделал Детторе? Когда мы поймем, как мудро поступили?

– Что они теперь делают? – спросила Наоми.

– Ждут.

Джон поднялся. Операционная постепенно наполнилась людьми в зеленых пижамах и масках. Некоторые разговаривали и смеялись, как будто на вечеринке. Он попытался определить, кто из них кто. Главный акушер, второй акушер, педиатр, помощница акушера, анестезиолог, помощник анестезиолога, медсестры. Мощные бестеневые лампы освещали огромный голый живот Наоми. На многочисленных мониторах мигали какие-то линии и цифры.

Анестезиолог Эндрю Дейви, очень основательный, но всегда бодрый и веселый, дотронулся до живота Наоми кусочком ваты:

– Вы чувствуете это, Наоми?

Она покачала головой.

Он слегка кольнул ее каким-то маленьким заостренным инструментом:

– А это?

Она снова покачала головой.

Он взял распылитель и резко брызнул сначала на область желудка, потом по обе стороны от пупка. Наоми не пошевелилась.

– Прекрасно. – Анестезиолог обернулся к акушеру: – Все в порядке.

Главному акушеру больницы графства Десу Холбейну было лет сорок пять. Это был крупный серьезный мужчина в очках, с темными волосами и очень короткой стрижкой. Он напоминал скорее доброжелательного банковского клерка. Как и все остальные, Дес Холбейн ничего не знал о том, что Джон и Наоми побывали в клинике Детторе. Но последние семь месяцев он здорово поддерживал их и всячески старался поднять им настроение. Особенно Наоми.

Джону казалось, что за это время кабинеты врачей, клиники и больницы стали неотъемлемой частью их жизни.

Беременность Наоми протекала тяжело. Джон прочитал все, что только мог найти, о двойной матке. Они без конца задавали себе один и тот же вопрос, снова и снова возвращаясь к нему: почему доктор Детторе ничего не сказал им об этой аномалии? И почему он пересадил два эмбриона?

И почему доктор Розенгартен не разглядел, что у Наоми будут близнецы? Впрочем, ответ на этот вопрос был. Джон задал его Десу Холбейну, и тот сказал, что на маленьком сроке, если не знать при этом о двойной матке, такое вполне могло случиться. Кроме того, мальчик в тот момент мог повернуться, и его заслонила девочка, и к тому же доктор Розенгартен торопился.

Джон поддерживал постоянную связь с Калле Альмторпом. ФБР так и не узнали, кто убил доктора Детторе, и не обнаружили никаких следов «Розы удачи». Калле предположил, что Апостолы третьего тысячелетия – если они и вправду существуют – могли потопить корабль примерно тогда же, когда взорвали вертолет. И вероятно, убили при этом всех, кто находился на борту. В деле об убийстве Марти и Элейн Боровиц тоже не было никаких подвижек. Кроме заявления Апостолов, что это сделали они, информации у ФБР не было. Казалось, Апостолы третьего тысячелетия канули в небытие так же неожиданно, как и появились.

ФБР и Интерпол были сбиты с толку. Калле советовал Джону вести себя как можно тише, избегать любой публичности, никому ни о чем не рассказывать и все время быть начеку. Он одобрял решение Джона и Наоми уехать из Штатов и считал его самым разумным выходом при данных обстоятельствах.

Джон и Наоми посчитали, что в Англии об их пребывании в клинике Детторе не должен знать никто, кроме матери и сестры Наоми. Некоторые из коллег Джона и пара-тройка друзей Наоми видели кое-какую информацию в газетах, статью в USA Today упоминали многие издания по всему миру, но им удалось убедить всех, что журналисты, как всегда, многое переврали, стараясь получить сенсацию из ничего.

К восемнадцатой неделе беременности токсикоз у Наоми не только не прошел, как обещали врачи, но еще больше усилился. Ее постоянно рвало, она не могла удержать внутри никакую еду, кроме замороженного горошка или сэндвичей с мармайтом. Ее организм был страшно обезвожен, в крови не хватало железа, калия и натрия, и в последовавшие за этим два месяца ее четыре раза забирали в больницу.

На тридцатой неделе Наоми поставили диагноз pre-eclampsia toxaemia, поздний токсикоз беременности с повышенным кровяным давлением. В моче обнаружился белок, руки и ноги сильно отекали, вплоть до того, что она не могла обуть туфли.

В тридцать шесть с половиной недель доктор Холбейн посоветовал Наоми сделать кесарево сечение, не дожидаясь окончания срока беременности. Он опасался, что начнет отслаиваться плацента, что вызовет гибель плода. Наоми, как и Джона, долго убеждать не пришлось.

Разговоры в операционной вдруг стихли, и все медики собрались вокруг стола. Джон снова сел и взял Наоми за руку. Во рту у него пересохло, и его немного трясло.

– Начинается, – сказал он.

Слышалось негромкое позвякивание инструментов. Джон смотрел на фигуры в зеленых одеяниях, склонившиеся над столом. Глаза врачей были внимательными и сосредоточенными. Он вытянул шею и увидел, как доктор Холбейн сделал аккуратный разрез поперек живота Наоми, прямо под огромной выпуклостью. Джон торопливо отвел взгляд.

– Что ты видишь? – спросила Наоми.

Акушер вдруг поднял голову.

– Хотите увидеть, как ребенок появляется на свет? – бодро поинтересовался он.

Джон неуверенно посмотрел на Наоми:

– Как ты думаешь, милая?

– А ты? Ты сам хочешь?

– Я… я хочу, да.

– Я тоже хочу.

Анестезиолог быстро отцепил пеленку-ширму, чтобы им было видно происходящее.

– Можете поддержать голову жены, чтобы ей было лучше видно, – посоветовал он.

Джон осторожно приподнял голову Наоми. Теперь они видели зеленую ткань и руки в резиновых перчатках, которые делали что-то внизу живота Наоми.

Всего через несколько секунд, как им показалось, Фиби Анна Клаэссон, крохотная, вся в желтой смазке и крови, с пуповиной, тянущейся от ее живота, появилась на свет из материнской утробы. Она кричала, глаза ее были широко открыты. Руки в резиновых перчатках подняли ее вверх. В операционной было сравнительно холодно и странно тихо.

Джон, абсолютно завороженный, не мог отвести от нее взгляд. Прямо на его глазах девочка из голубовато-розовой превращалась в ярко-розовую.

Этот крик. Этот сладостный звук новой жизни, плач их ребенка, их творения! Он чувствовал радость и страх одновременно. В голове промелькнули воспоминания о рождении Галлея. О гордости и надеждах, которые он ощущал тогда. Пожалуйста, пусть у тебя все будет хорошо, Фиби. Все будет хорошо, я знаю. О господи, обязательно!

Акушер приподнял Фиби еще выше, другой врач зафиксировал пуповину двумя зажимами, а третий ловко перерезал ее.

Доктор Холбейн аккуратно завернул Фиби в стерильную зеленую пеленку, которую держала его помощница, и поднес поближе к Наоми.

– Ваша дочь – настоящая красавица!

Фиби громко заплакала.

– Слышите? – сказал Холбейн. – Это крик здорового ребенка.

Глаза Джона были мокрыми от слез.

– Молодец, моя милая, – прошептал он.

Но Наоми смотрела на свою дочь с таким восторгом и изумлением, что, кажется, даже не услышала его.

Акушер передал Фиби помощнице, та в свою очередь передала девочку врачу, который стоял возле комплекса реанимации новорожденных – небольшого столика на колесиках, оборудованного мощной лампой.

– Теперь следующий, – сказал акушер и снова повернулся к Наоми. – Второй плод расположен выше и дальше. Это будет не так просто. Тазовое предлежание, и головка согнута.

Джон снова встревожился. Он по-прежнему поддерживал голову Наоми. Акушер проделывал какие-то манипуляции над ее животом. На лбу его выступил пот, лицо было серьезным и сосредоточенным. Слишком серьезным. Что-то не так, понял Джон.

Атмосфера в операционной внезапно изменилась. Все напряженно следили за действиями Холбейна. Он что-то тихо сказал медсестре, но Джон не смог расслышать.

Капелька пота со лба скатилась на очки врача.

– У нас небольшая проблема, мистер Клаэссон, – вдруг произнес анестезиолог. – Я думаю, сейчас вам лучше покинуть операционную.

– Да, это будет разумно, – кивнул Холбейн.

– Что происходит? – Джон со страхом взглянул на Наоми. Она побледнела еще больше, если только это было вообще возможно.

– Положение действительно непростое, и частота сердцебиения плода снизилась. Будет лучше, если вы посидите в комнате ожидания.

– Я бы предпочел остаться, – сказал Джон.

Анестезиолог и акушер переглянулись. Джон бросил на Холбейна испуганный взгляд. Ребенок умирает?

Анестезиолог вновь прикрепил экран, так чтобы Джон и Наоми не видели происходящего. Джон поцеловал жену:

– Не волнуйся, дорогая. Все будет хорошо.

Она сжала его руку. Джон встал.

– Мне очень жаль, Наоми, – сказал Холбейн. – Я старался сделать так, чтобы разрез не выходил за так называемую линию бикини, но сейчас я вынужден произвести вертикальное сечение.

Она слабо кивнула.

– Эпидуральная анестезия не распространяется так высоко, – вмешался анестезиолог.

– Шестьдесят! – встревоженно заметил ассистент.

Атмосфера в операционной сгустилась еще больше. В воздухе запахло паникой.

– Я не могу ждать, – отрезал Холбейн.

– Нужно же дать ей наркоз! – почти выкрикнул анестезиолог. – Дайте мне хоть минуту!

Джон в ужасе переводил взгляд с одного на другого.

– Да черт возьми, ребенок уже задыхается!

Анестезиолог воткнул иглу в пузырек.

– Если мы хотим спасти ребенка, нужно начинать! – закричал Холбейн в полном отчаянии.

– Господи помилуй, но я должен обезболить и интубировать ее!

– Сколько это займет? – Со лба Холбейна градом катился пот. Он скомкал зеленую пеленку и отбросил ее в сторону, целиком обнажив живот Наоми.

– Пару минут.

– У нас нет ни минуты. – Он посмотрел на Наоми: – Если вы хотите спасти ребенка, боюсь, вам придется немного потерпеть. Будет больно. Справитесь?

– Пожалуйста, не причиняйте ей боли, – взмолился Джон. – Пожалуйста… это… гораздо важнее.

– Я справлюсь, – сказала Наоми. – Делайте все, что нужно, но спасите его. Я справлюсь.

– Я не хочу, чтобы она страдала, – повторил Джон.

– Я настаиваю на том, что вам лучше подождать снаружи, – твердо сказал акушер.

Анестезиолог выпустил из шприца тонкую струйку жидкости и вонзил иглу в руку Наоми.

Джон, остолбенев от ужаса, не мог отвести взгляд от рук Холбейна. Тот приставил скальпель к животу Наоми и быстрым точным движением сделал тонкий надрез снизу вверх, от линии роста волос на лобке до пупка. За скальпелем потянулась ярко-алая полоска крови.

Наоми закричала от боли и вонзила ногти в его ладонь. Потом закричала снова. И снова. Джон стоял рядом с ней, ошеломленный, потрясенный, абсолютно беспомощный. Внутри все будто заледенело, голова закружилась. Он сделал глубокий вдох.

Анестезиолог воткнул иглу в катетер, и Наоми тут же затихла. Через несколько секунд, как показалось Джону, она вообще перестала дышать. Глаза ее остекленели.

Анестезиолог мгновенно взял из рук ассистента дыхательную трубку и попытался вставить ее в горло Наоми, однако ему это не удалось.

– Не получается, – выдохнул он. Его лоб тоже взмок. Он вытащил трубку, потом снова принялся засовывать ее в горло, потом опять вытащил. Как рыбак, который пытается вытащить крючок из глотки пойманной щуки.

Джон потерял сознание.

37

В голову будто воткнули здоровенный тесак. Джон почувствовал, что лежит на спине и что-то холодное давит ему на правый глаз. Он приоткрыл левый глаз. Все расплывалось, свет причинял неимоверную боль, и он снова закрыл его.

– Как вы себя чувствуете? – спросил бодрый женский голос.

Джон опять открыл глаз и постарался сфокусироваться. Лицо. Молодая женщина, показавшаяся ему смутно знакомой. Светлые волосы, симпатичная. Младшая акушерка, вдруг вспомнил он. Лиза. Ее зовут Лиза.

И тут же вспомнил все остальное.

В панике он сделал попытку встать.

– Господи, что случилось?

– Пожалуйста, успокойтесь и прилягте. Пусть отек немного спадет.

Он уставился на нее. В руках у Лизы была хирургическая перчатка, наполненная льдом.

– Моя жена – что с ней? Как она?

– Она в полном порядке, – радостно подтвердила акушерка. – И оба ваших малыша тоже живы и здоровы и чувствуют себя прекрасно.

– Правда? А где они? Где… Наоми?

От облегчения и возбуждения у него закружилась голова. Перед глазами снова все поплыло, и в затылке резко запульсировала боль, как будто кто-то повернул тесак. Джона затошнило. Ему отчаянно захотелось встать, он даже сделал усилие, чтобы приподняться, но ему стало так плохо, что пришлось лечь и закрыть глаза. Лиза опять приложила к его глазу перчатку со льдом. Она показалась Джону целебным бальзамом.

– Ваша жена сейчас в послеоперационной палате. Ей ведь давали полный наркоз, и теперь нужно несколько часов, прежде чем она придет в себя. Ваши малыши спят, они в специальном инкубаторе.

– Это мальчик? Второй ребенок?

– Чудесный мальчик.

Джон попытался встать еще раз, но ледяной компресс на глазу помешал ему.

– А моя жена – с ней правда все нормально?

Лиза энергично закивала.

Волна облегчения затопила Джона. Он услышал, как открылась дверь, и через секунду раздался голос Холбейна.

– Ну-ну, доктор Клаэссон. Похоже, у вас будет прелестный фингал, – жизнерадостно заметил он.

Джон сумел разглядеть, что врач успел снять маску и шапочку и что пижама его расстегнута.

– Четыре шва на голове и синяк. Что ж, по крайней мере, теперь вы сможете говорить всем, что, когда ваша жена рожала, вы действительно страдали вместе с ней. Разделили ее боль, так сказать.

Джон выдавил слабую улыбку:

– Я правда… я…

– Да нет, старина, все в порядке. Мне очень жаль, что вам пришлось попереживать, но ваша жена чувствует себя хорошо, и детки тоже. Как вы?

– Ну… не очень-то.

– Повторюсь – мне жаль, что вам пришлось через это пройти, но иного выхода не было, и ваша жена поддержала наше решение. Второй ребенок начинал испытывать серьезную нехватку кислорода, и нужно было извлечь его как можно скорее, чтобы он не задохнулся. Иначе мы бы его точно потеряли.

– Я могу их увидеть?

– Вы рассекли голову – ударились о край стола, когда падали. Необходимо сделать рентген – просто чтобы убедиться, что в черепушке все нормально. К тому времени, как врачи закончат с вами, Наоми уже как раз оправится и будет готова к свиданию. И вы сможете навестить детей.

– Вы сказали, они в инкубаторе? – Джону показалось, что его собственный голос звучит странно, язык заплетался, как будто он выпил лишнего.

Акушер кивнул.

– По…почему? – Он снова занервничал.

– Это совершенно обычная практика в случае с недоношенными детьми. Ваша девочка весит два килограмма шестьсот пятьдесят граммов, а мальчик – два четыреста тридцать. То есть оба около пяти с половиной фунтов, в старой системе мер. Это очень хорошие показатели для близнецов на тридцать шестой неделе. Похоже, они совершенно здоровы. Я бы даже сказал, на удивление крепкие ребятишки. И они дышат самостоятельно. Нам повезло, токсикоз нисколько на них не повлиял.

Он понимающе улыбнулся, и Джон вдруг подумал, а не читал ли Холбейн статью, перепечатанную какой-нибудь английской газетой. Возможно, он запомнил их лица или имена.

Акушер встал:

– Извините, мне снова пора в операционную. Я загляну вечером, проверю, как Наоми.

Джон услышал, как дверь снова закрылась.

– Вы не первый, кто потерял сознание во время родов, – заметила Лиза.

– Просто это было так… безжалостно. Я не знал…

– Ну, главное – что с вашей женой все в порядке и с детками тоже. Правда ведь? – улыбнулась она.

Джон ответил не сразу. Ему вдруг пришло в голову, что до этого момента он до конца не верил в реальность происходящего. Конечно, Наоми страдала несколько месяцев, но дети были у нее в животе, внутри, и Джон представлял себе, что однажды утром они проснутся – а живота как не бывало. Неверный диагноз. Ложная беременность. И ничего больше.

Теперь же в его гудящей от боли голове наконец-то начинала складываться настоящая картинка. Все правда. Ничего нельзя отменить или вернуть назад. Они привели в этот мир два человеческих существа, гены которых Детторе мог изменить так, как ему хотелось. И здесь они абсолютно бессильны. Остается только молиться, чтобы с детьми все было хорошо.

Он посмотрел на весело улыбающуюся Лизу и неуверенно кивнул.

38

В голове по-прежнему пульсировала боль. Джон почти прижался лбом к стеклу, пытаясь лучше разглядеть Люка и Фиби. Завернутые в белые пеленки, они лежали на спине и спали. Изо рта у них торчали трубочки для дыхания. Они оба показались ему совсем маленькими, меньше, чем он себе представлял. Маленькие, розовые, сморщенные, с крохотными ладошками, похожими на морские звезды.

И красивые.

Невероятно, просто прекрасные!

К горлу Джона подступил комок. Он не мог наглядеться на этих крошечных людей, на миниатюрные копии его и Наоми, лежащие в специальных пластиковых боксах. Сложное медицинское оборудование, которое их окружало, делало их как будто еще меньше и беззащитнее.

Уже сейчас он видел сходство. В лице Люка можно было отчетливо разглядеть черты Наоми, а в Фиби Джон узнавал себя. Наверное, наоборот было бы более логично, подумал Джон, но в конце концов это не имеет никакого значения. Важно лишь одно: их худшие страхи не подтвердились. Люк и Фиби – их дети, его и Наоми. В этом не может быть никакого сомнения. Лучшее доказательство – они сами.

От облегчения Джон закрыл глаза. Этот страх не отпускал его много месяцев. И Наоми тоже, хотя он изо всех сил старался разубедить ее.

Теперь им предстоит новое беспокойство, новый страх. Какие еще ошибки совершил Детторе? Или не ошибки. Какие изменения он внес в гены Люка и Фиби и намеренно не сказал об этом Джону с Наоми?

Но по крайней мере, дети здоровы! На удивление крепкие ребятишки, по словам акушера.

Джон вспомнил Галлея. Сильнейшее чувство ответственности, которое он испытал, когда родился его сын, все свои надежды и ожидания, связанные с ним. Тогда он еще не знал о бомбе с часовым механизмом, заложенной в организме Галлея. А за этих двоих он в ответе еще больше. Они с Наоми привели их в этот мир, невзирая на весь риск. Молясь и надеясь, что Детторе ничего не напортил с единственным геном, который имеет значение.

Фиби, не открывая глаз, чуть приподняла свою крошечную ручку, разжала кулачок и снова сжала его. Через секунду Люк в точности повторил ее движение. Они как будто узнали его, помахали в знак приветствия.

Привет, папа! Привет, папа!

Джон улыбнулся:

– Добро пожаловать в этот мир, Люк и Фиби, мои золотые. Вы наше будущее, мое и мамочки. Мы будем любить вас больше, чем все родители на свете любят своих детей, – прошептал он.

И еще раз Фиби и Люк, не просыпаясь, подняли ручки и пошевелили пальчиками.

Джон вернулся в комнату Наоми. Он посидит с ней рядом, пока она не придет в себя полностью, и тогда на каталке привезет ее сюда, чтобы она смогла посмотреть на детей своими глазами.

39

Горный воздух не похож ни на какой другой. На планете больше нет ничего подобного. В горном воздухе нет того дерьма, которым тебе приходится дышать.

Там, внизу, – огромная сточная канава, друг мой, и я имею в виду не только воздух.

Так было не всегда, конечно. И в один прекрасный день все снова к тому вернется. Ты будешь идти по улице города и вдыхать аромат цветов.

Серьезно, когда ты последний раз нюхал цветы в городе?

Ну, может, в парке, если парк большой, а цветы сильно пахнут. А чтобы они сильно пахли, их, скорее всего, генетически модифицировали.

Мы не можем этого избежать, правда? Я скажу тебе одну вещь. Когда ты приходишь в магазин, в один из этих громадных супермаркетов, ты видишь там ягоды размером с яблоки, яблоки размером с дыни и такие гигантские помидоры, здоровые, как мутанты, ты знаешь, о чем я говорю, да? Так вот, они вводят в них гены свиней, чтобы добавить цвета, чтобы они дольше оставались свежими. Только на этикетках этого не пишут.

Друг мой, ты спускаешься с этой горы, в город, ты ходишь по этим сточным канавам, ты живешь в этом мире, и ты думаешь, что знаешь его. Но поверь мне, ты не знаешь ничего. Вот взять хотя бы эту сеть закусочных, известную всей Америке. Они добавляют в свои булочки полиэстер. Чтобы хлеб был пышнее. Они заставляют тебя есть полиэстер, и ты его ешь и думаешь: прекрасный хлеб! Хлеб, который так здорово выглядит, приносит пользу моему здоровью!

Вот что такое ученые, друг мой. Вот как они циничны.

Ты знаешь, что такое наука по сути? Ученые говорят, что наука – это знание, но на самом деле наука связана с обретением власти над людьми и смертью – частично, а большей частью это сплошное тщеславие и жадность. Новые изобретения не направлены на то, чтобы сделать нашу жизнь лучше. Новыми изобретениями они тешат свое эго.

Наука завлекла в свои сети всех. Покорила всех мировых лидеров. Они надеются, что наука сможет найти лекарство от СПИДа, забывая при этом, что наука-то его и создала. Ученые излечили бубонную чуму и оспу, но к чему это привело в результате? К перенаселенности.

У Господа есть Свой путь для решения этой проблемы, перенаселенности. Природа поддерживала естественный баланс до тех пор, пока ученые не решили вмешаться.

И в следующий раз, когда ты спустишься в сточную канаву, друг мой, когда ты почувствуешь, что тебе трудно дышать от всей этой мерзости, растворенной в воздухе, задумайся об этом. Задай себе вопрос – кто это сделал? Бог или ученые?

Вспомни слова святого Павла, обращенные к Тимофею: «Храни преданное тебе, отвращаясь негодного пустословия и прекословий лжеименного знания, которому предавшись, некоторые уклонились от веры».

Конец 17-го Трактата 4-го Уровня Закона Апостолов третьего тысячелетия

В маленькой комнате, голой и чистой, как монашеская келья, в таком же по-спартански устроенном доме высоко в Скалистых горах, в тридцати милях от Денвера, юный Ученик, находящийся в сорокадневном уединении, сидел на жестком деревянном стуле перед компьютером и изучал Трактаты. Он внимательно вчитывался в каждое слово, повторял их снова и снова, стараясь запомнить, потому что электронное послание, которое Ученик получил час назад, очень скоро должно было быть уничтожено.

Все нужно держать в голове. Ничего нельзя сохранять в письменной форме. Правило Четвертое.

Его звали Таймон Корт. Он был одет в чистую белую футболку, серые брюки-чиносы и сандалии. На носу сидели очки в овальной оправе. Рыжие волосы были подстрижены очень коротко, почти обриты. Дважды в день Таймон пробегал две мили сначала вниз по горе – гора являлась частной собственностью, – а потом вверх, без остановки. Потом два часа выполнял упражнения, направленные на то, чтобы развить и укрепить мышцы. Остальное время, согласно инструкции, было отдано учению, чтению Библии, молитве и сну.

Он был необыкновенно счастлив.

В первый раз за двадцать девять лет он чувствовал, что в его жизни есть смысл. В нем нуждались. У него была цель.

Когда период подготовки закончится и он спустится с горы, то должен будет пройти Обряд Великого Посвящения. Если он выдержит его, то станет настоящим Апостолом. Он женится на Ларе, женщине из мечты, женщине с длинными темными волосами и кожей похожей на теплый шелк. Прежде чем подняться на гору, он провел с Ларой одну ночь, и воспоминания об этой ночи помогали ему выдерживать уединение. И в то же время мучили его. Иногда, вместо того чтобы молиться, он считал дни до их следующей встречи. А потом всегда молил Господа о прощении.

Обряд Великого Посвящения, а затем вечная любовь Господа, выраженная через Лару. Нужно пройти через это, чтобы понять, какое это счастье – быть нужным и любимым, после того как тебе всю жизнь твердили, что ты никуда не годишься. После того как тебя не замечал собственный отец, потому что твой брат умнее, лучше играет в бейсбол и футбол и вообще гораздо успешнее в жизни. Не замечала собственная мать, потому что ты не захотел избрать тот путь, о котором она мечтала. Потому что тебя поймали, когда ты украл какие-то ничего не значащие фиговины из аптеки. Потому что тебя посадили на шесть месяцев за торговлю марихуаной.

Твои одноклассники тоже не замечали тебя. Они считали тебя странным, потому что ты слишком маленького роста, слишком слабый и тебе всегда нечего сказать. И учителя. Они решили, что ты никогда ничего не достигнешь, что у тебя нет никаких способностей. И каждый раз, когда ты делал попытку доказать, что не тупица, они превращали тебя в жалкое заикающееся существо.

Теперь все изменилось. Апостолы любят его. Господь любит его. Лара любит его.

Все, что нужно сделать, – это выучить Сорок Трактатов. Потом спуститься с горы и пройти Обряд Великого Посвящения. Убить во имя Господа какое-нибудь создание Сатаны. Ему назовут имя. Это может быть один ребенок или целая семья. Или даже несколько семей.

И он совершит шаг к тому, чтобы сделать мир лучше.

И Господь даст ему в награду Лару. И они будут жить долго и счастливо под дланью Господней. А потом упокоятся в Его царствии навеки.

40

ДНЕВНИК НАОМИ

Джон клянется, что Фиби похожа на него, а Люк – на меня. Ну… мне очень жаль, но лично я никакого сходства не вижу. Прошло пять недель, и я вижу только Круглую Мордашку и Маленькую Мордашку. Мистера Недовольство и мисс Спокойствие. Мистера Крик и мисс Тишину.

Только теперь мне приходит в голову, о чем нужно было попросить доктора Детторе. Например, заложить в них какой-нибудь ген, такой, чтобы они могли спать двадцать четыре часа в сутки до тех пор, пока не повзрослеют. И никогда не нуждались бы в пище.

Я совсем вымоталась. С тех пор как мы выписались из больницы, к концу каждого дня я чувствую себя так, будто взобралась на гору. У меня еще не было времени принять ванну! Ни разу! Серьезно! Я быстренько встаю под душ, пока Джон дома, и этим все ограничивается. Целыми днями я умываю грязные личики, кормлю их, меняю подгузники, загружаю и разгружаю стиральную машину и глажу белье. Это занимает все мое время. А в добавление ко всему у Люка заболел животик, когда мы вернулись домой, и он кричал не переставая неделю напролет.

Когда мы привезли детей домой из больницы, я заплакала от радости. Я помню, то же самое чувство было у нас с Джоном, когда медсестра передала нам Галлея и мы вдруг осознали, что это наш ребенок! Наш собственный. Это было неописуемо.

Мама жила у нас две недели и помогала… иногда, во всяком случае, и Харриет тоже приезжала на пару дней, и это было уже действительно большим подспорьем. Вообще поток посетителей неиссякает. Я рада всех их видеть, разумеется, но это только прибавляет мне работы. Кажется, всех просто завораживает, что у нас близнецы. Как будто они какие-нибудь фрики.

На следующей неделе приезжает из Швеции мама Джона, хочет повидать внуков. Она прекрасная женщина, но, учитывая ее слабеющее зрение, с ней будет больше забот, чем от нее помощи. Ее нельзя оставлять одну в незнакомом доме ни на минуту! Но она так мечтает увидеть внуков, спаси ее Господи и помилуй…

Наше финансовое положение, которое и так оставляло желать лучшего, стало еще хуже. Всего надо ровно в два раза больше. Я бы хотела внести свой вклад, конечно, но сейчас я даже и мечтать не могу о работе. Я живу от кормления до кормления. И они растут с необыкновенной скоростью. Педиатр удивляется, но говорит, что это хороший знак.

Я начинаю жалеть о нашем решении перебраться в такое уединенное место. Хотелось бы все-таки иногда видеть что-нибудь еще помимо овец, и птиц, и деревьев, которые гнутся от ветра. Когда уезжают очередные гости, я на какое-то время чувствую себя умиротворенно и спокойно, но очень скоро начинаю хотеть, чтобы Джон побыстрее приехал домой.

У него-то все нормально, он целый день живет в реальном мире, разговаривает с коллегами, ходит с ними обедать, а потом возвращается домой, к своим игрушкам – малышам и женушке.

Один из них только что заплакал. Это означает, что через минуту заревет и другой. Кормить, менять подгузники. Кормить, менять подгузники. Мои соски болят как не знаю что. Я превратилась в какую-то дойную корову. В их слугу. Насколько я помню, Галлей никогда не был таким требовательным.

Если прочитать все, что написала, кажется, что я просто распадаюсь на части. Ну… так и есть. Я распадаюсь на части. Иметь близнецов – это не в два раза тяжелее, чем иметь одного ребенка. Это раз в десять тяжелее.

41

Голос Наоми заставил его вздрогнуть. В комнате звучала расслабляющая музыка в стиле нью-эйдж – нежная арфа и звуки морских волн.

– На что ты смотришь, Джон? Что ты пытаешься там разглядеть?

Джон закрыл затвор объектива и обернулся к жене:

– Фиби теперь точно твоя маленькая копия.

– Это не ответ на мой вопрос, – раздраженно возразила она.

Джон смущенно отвел взгляд и стал рассматривать детскую. Комната была уютной и веселой. Высокий потолок, украшенный балками, мансардное окно, выходящее на запад. Даже в самые хмурые дни, такие как сегодня, она выглядела светлой и полной воздуха. Они сами отделали ее, поклеили обои – рисунок на бордюре изображал животных из джунглей, повесили занавески в жизнерадостную полоску.

Было утро субботы. Джон отменил свой еженедельный теннисный матч с Карсоном Диксом, потому что видел, как измотана Наоми, и хотел в эти выходные помочь ей как можно больше. Завтра должна была приехать ее мать. На неделю. В отличие от Наоми Анна никогда не была хорошей хозяйкой. Она едва умела готовить, а большинство кухонных приборов так и остались для нее загадкой.

Она вела рассеянный, богемно-аристократический образ жизни и работала в картинной галерее в Бате, которая специализировалась на местных художниках-акварелистах, незнакомых широкому кругу.

Анна Уолтерс умела быть сосредоточенной и концентрироваться на деле, но, как правило, большей частью пребывала в своем собственном мире.

Джон опустил камеру, обнял Наоми и прижал ее к себе. Под мягким шерстяным свитером чувствовались ребра. Она сильно похудела за последние пару месяцев.

Сильный мартовский ветер за окном почти до земли сгибал деревья и кустарники. Тяжелые капли дождя барабанили по крыше. От батареи исходил мощный жар, казалось, что воздух вокруг нее слегка плавится. Джон обнял Наоми еще крепче. Люк и Фиби спали в своих колыбельках всего в нескольких футах от них. Когда он смотрел на них, на их невинные личики, на крошечные, невозможно крошечные ручки, на глаза у него почти всегда наворачивались слезы. Люк что-то проворковал во сне. Спустя несколько секунд Фиби в точности повторила звук.

В детской витал приятный, какой-то молочный запах, к которому Джон успел привыкнуть и который обожал. Запах детской присыпки, свежевыглаженного белья, подгузников и еще один аромат, самый сладостный на свете, аромат, который покрывал все другие запахи и исходил, казалось, от самой кожи Люка и Фиби. Запах его детей.

Детский врач недавно приходил осмотреть их и остался очень доволен тем, как быстро они набирают вес и как чувствуют себя в целом. Прекрасные дети, сообщил он Джону и Наоми. Красивые, здоровые, крепкие.

Пока.

Пока.

И этот страх висел над ним, словно темное облако на горизонте. Смогут ли они когда-нибудь быть по-настоящему уверены, что их дети здоровы и с ними все в порядке? Когда проявится то, что сделал с ними Детторе, – или то, что ему не удалось сделать? Какие бомбы замедленного действия заложены в них?

Конечно, все родители тревожатся за своих детей. У многих точно такие же страхи, как и у него. Но никто из родителей не делал того, что сделали они с Наоми.

С потолка свисал мобиль, изображающий ярмарочную карусель. Фигурки животных чуть заметно покачивались. К каждой колыбели были прикреплены трещотки. В книгах, которые читал Джон, говорилось, что к месячному возрасту ребенок должен научиться извлекать из них звуки. Пока ни Люк, ни Фиби не выказали к трещоткам никакого интереса. Разумеется, это ничего не значит. Не о чем беспокоиться. Пока не о чем, во всяком случае.

– Ищешь знак? – ядовито спросила Наоми. – Может, ты ждешь, что у них на лбах вдруг проступит какая-нибудь отметка, типа дизайнерского лейбла? Чтобы весь мир увидел, что это необычные дети?

Он попытался поцеловать ее, но она увернулась.

– Милая, я просто хочу быть рядом с ними столько, сколько могу. Я обожаю смотреть на них, разговаривать с ними, как советуют книги. То же самое мы делали с Галлеем. Я люблю заводить им музыку, играть с ними, когда они просыпаются, помогать тебе кормить их, менять им подгузники. Я обожаю с ними возиться, честное слово!

– Я спрашивала маму, разговаривала ли она со мной, когда я спала в колыбели. Она сказала, что нет. И никакую музыку она мне тоже не ставила. Но как-то я выжила, знаешь ли.

Фиби пошевелилась, вслед за ней Люк. Люк вытянул ручку. Джон осторожно коснулся пальцем его ладошки, и через мгновение крохотные пальчики сомкнулись вокруг него. Это было одно из самых невероятных ощущений в жизни Джона.

– Ты видишь? – прошептал он Наоми.

Она кивнула и улыбнулась.

Люк подержал его палец несколько секунд и разжал руку. Джон наклонился над колыбельками и осторожно погладил щечки своих детей.

– Папочка и мамочка с вами, – прошептал он. – Как вы, мои ангелочки?

Фиби вдруг распахнула глаза, и в то же самое мгновение Люк тоже открыл их. Просто поразительно, подумал Джон, что они всегда делают это одновременно. И Люк, и Фиби не сводили с него взгляда.

– Привет, Люк. Привет, Фиби. Привет, мои золотые ангелочки.

На губах у обоих появилась тень улыбки. Джон нагнулся и потянул за шелковый шнур трещотки у колыбельки Люка. Две пары глаз продолжали наблюдать за ним, но уже без улыбки.

Он дернул за шнур трещотки Фиби, поощряя ее протянуть руку и дернуть за шнур самой. Но, как и ее брат, Фиби не шевельнулась, следя за каждым движением Джона. Через несколько минут они оба закрыли глаза, как будто им стало скучно.

Наоми развернулась и вышла из комнаты. Джон последовал за ней. Дверь он оставил слегка приоткрытой.

Как только стихли их шаги, дети снова одновременно распахнули глаза. И тут же закрыли их опять.

42

– Ну, мои поздравления, Джон, – провозгласил Карсон Дикс и поднял бокал. – За твои первые несколько месяцев.

Джон редко пил днем. Он вообще не выходил на обед, предпочитая обходиться сэндвичами за собственным рабочим столом. Но сегодня Дикс захотел обсудить с ним ход нового опыта и отвез Джона в ближайший паб.

Маленький, пузатый человечек лет пятидесяти с небольшим, с кудрявыми, всегда вздыбленными волосами, неаккуратной бородой и в очках с толстенными стеклами, Карсон Дикс выглядел как типичнейшая карикатура на сумасшедшего профессора.

Джон поднял свой бокал в ответ:

– Ваше здоровье! И спасибо.

– Scдl!

Джон ухмыльнулся:

– Scдl!

Он сделал глоток чилийского совиньон-блан.

– Итак. Как тебе нравится в Морли-Парк?

Джон с хирургической точностью отделил от костей кусок морского языка.

– Я очень доволен. У меня отличная команда, и атмосфера здесь похожа на атмосферу университета, есть в ней что-то академическое, но при этом политика совершенно другая.

– Именно так. Это мне и нравится. Какие-то подводные течения есть и тут, разумеется, как и во всех областях жизни. Но на науку это не влияет. У нас огромное количество отделов и лабораторий, но все равно сохраняется это ощущение единства, сплоченности. Все трудятся вместе, работают над одной общей целью. – Дикс засунул в рот целую креветку в панировке, обжаренную в масле, и продолжил, не прекращая при этом жевать: – Мы занимаемся наукой ради Здоровья с большой буквы, ради защиты своей страны и в то же время ради того, чтобы сделать мир лучше. Хотя это, конечно, куда менее материально. И куда более спорно. – Он многозначительно взглянул на Джона.

– И что, по-вашему, это означает – сделать мир лучше? – поинтересовался Джон. Он вдруг почувствовал себя немного неловко.

Дикс сделал большой глоток вина. Капля повисла на его бороде, и Джон поймал себя на том, что никак не может отвести от нее взгляд, ожидая, когда она упадет.

– Мы никогда это не обсуждали. Многие из наших сотрудников читали то интервью, что ты дал в Штатах. Но разумеется, поскольку все мы настоящие британцы, никто не хотел поставить тебя в неловкое положение и поэтому не задал тебе ни одного вопроса.

– Почему вы не упоминали об этом раньше? – спросил Джон.

Дикс пожал плечами:

– Я ждал, пока ты сам поднимешь эту тему. Я очень уважаю тебя как ученого. Я уверен, ты не сделал бы ни одного шага, не обдумав его со всех сторон и не изучив все факты. – Он отломил кусок булки и намазал ее маслом. – Ну и конечно, журналисты наверняка все переврали. Дети на заказ – это ведь невозможно, правда? Пока, во всяком случае. – Широко улыбаясь, Дикс уставился на Джона, словно ожидая подтверждения.

– Абсолютно невозможно. Они все не так поняли. – Джон фальшиво и принужденно засмеялся.

– Как Люк и Фиби?

– Прекрасно.

– А Наоми?

– Она очень устала. Но счастлива снова оказаться в Англии.

Некоторое время они ели молча, потом Дикс заговорил снова:

– Если ты захочешь поговорить о чем-нибудь, Джон, полностью конфиденциально, ты всегда можешь прийти ко мне. Ты ведь знаешь это, правда?

– Спасибо, – ответил Джон. – Я очень это ценю.

Дикс поднял свой бокал.

– Помнишь, что сказал Эйнштейн году этак в тридцатом? Почему наука приносит нам так мало счастья?

– И у него был ответ?

– Да. Потому что мы еще не научились разумно пользоваться ею. – Он пристально посмотрел на Джона.

Джон опустил глаза. Потом коснулся пальцем своего бокала. Ему хотелось выпить еще, чтобы как-то сгладить неловкий момент. Но от первого бокала у него уже слегка кружилась голова, и он был твердо намерен придерживаться своего решения не изливать больше душу никогда и ни перед кем. Даже перед человеком, которому он мог доверять. Так же как Карсону Диксу.

Он в очередной раз напомнил себе – как делал довольно часто, – почему они с Наоми сделали то, что сделали. И подумал о двух чудесных малышах, которым они подарили жизнь. О малышах, которые никогда не появились бы на свет, если бы не наука.

– Эйнштейн во многом ошибался, – сказал Джон.

Карсон Дикс улыбнулся.

43

Джон чувствовал, что земля у него под ногами определенно покачивается. Они вышли из машины и направлялись обратно на свои рабочие места. Джон застегнул пальто и засунул руки в карманы, спасаясь от холодного мартовского ветра.

Четырехэтажное здание, где размещался отдел виртуальной реальности, известное как корпус В11, было построено из красного кирпича. Джон открыл дверь и вошел в обшарпанное фойе.

Он нарушил данное себе слово выпить не больше одного бокала, и они с Карсоном уговорили две бутылки вина, а потом еще заказали себе по бокалу бренди. Тем не менее, невзирая на опьянение, им все же удалось наметить ход опыта, над которым Джону предстояло работать следующие три месяца. Джон понятия не имел, как Карсону удалось без происшествий доехать до института. Хотя старик всегда любил выпить и пил много, так что, может быть, алкоголь действовал на него не так сильно.

– В следующие выходные день рождения Кэролайн, – сказал Дикс. – Мы устраиваем маленькую вечеринку в субботу. Вы с Наоми свободны?

– Звучит неплохо, – жизнерадостно ответил Джон. – Пусть мой секретарь сверится с расписанием. Шучу. Спасибо.

Краска порядком облупилась. Стены украшали несколько объявлений отдела пожарной безопасности, желтый знак, предупреждающий о радиации, плакат концерта, который должен был состояться вскоре, объявление о распродаже и список сотрудников, отправлявшихся в трехдневную командировку в ЦЕРН для обмена опытом.

Лифт был старый и медленный, и они стали подниматься по лестнице пешком. Одолев все четыре марша, Дикс дружески обнял Джона за плечи.

– Я серьезно насчет разговоров, Джон. Если тебе нужно будет поделиться, я всегда рядом.

– Я очень благодарен вам. Вы – стена.

– А я рад, что ты в моей команде. Англия потеряла слишком много хороших ученых за последние пятьдесят лет – тех, что уехали в Штаты. Большая удача, что нам удалось отвоевать одного обратно. – Дикс похлопал Джона по плечу и пошел к своему кабинету.

Джон миновал коридор и вошел в лабораторию В111-404, длинную комнату, уставленную рядами компьютеров. Семь из рабочих станций в данный момент были заняты. Сотрудники Джона были настолько погружены в работу, что, кажется, никто не заметил его появления.

В кабинете Джон снял пальто и попытался пристроить его на вешалку, но промахнулся. Пальто свалилось на пол.

– Упс… – Он озадаченно посмотрел на него, нагнулся, поднял и сделал еще одну попытку.

В голове сильно шумело. Плохо. Нужно много чего сделать сегодня днем, и прежде всего проанализировать очень сложный набор алгоритмов.

Но сначала Джон набрал номер Наоми. Обычно он звонил ей несколько раз в день.

– Привет, милая! Как у тебя дела?

Ее ответ прозвучал довольно холодно, и Джон сообразил, что надо было хоть немного протрезветь, прежде чем звонить домой.

– Люка только что вырвало. А Фиби кричит. Слышишь?

– Угу.

– Вот примерно так у меня дела.

– Понятно.

– Что ты хочешь этим сказать – понятно?

Джон секунду помедлил, придумывая подходящий ответ.

– Я… я просто хотел сказать, что постараюсь вернуться пораньше. Да! Карсон пригласил нас на обед в субботу. У Кэролайн день рождения.

Последовала пауза.

– Пойдем, – наконец неохотно согласилась она. Джон знал, что Наоми слегка недолюбливала жену Дикса, невозможную интеллектуалку, и с трудом находила общие темы для разговора.

– Милая, я думаю, нам стоит пойти. Если ты не возражаешь.

– Я не возражаю.

– Отлично. Я буду дома в шесть.

– В шесть? Я поверю в это, только когда увижу тебя.

– Нет, я серьезно, милая…

Раздались короткие гудки. Наоми повесила трубку.

Черт.

Джон тоже положил трубку. Опьянение понемногу проходило, тело было тяжелым, словно налитым свинцом, хотелось спать, и слегка побаливала голова. Джон встал и подошел к окну. Кабинет был не очень большой, но в нем хватало места для письменного стола, шкафчиков с документами и книг. И можно было принять сразу нескольких посетителей.

Внизу раскинулась стройка. Скоро здесь будет воздвигнуто здание из стекла и бетона, в котором расположится самый большой в Британии ускоритель заряженных частиц. Уже сейчас можно было разглядеть его будущие очертания.

Двое строителей в касках прикрепляли балку к подъемному крану. Рабочие. Роботы. Новое классовое деление. Он часто вспоминал это выражение Детторе. Неужели в будущем людей станут выращивать специально для тяжелого физического труда? Сбудется ли предсказание Детторе о создании нового класса, низшей касты, предназначенной для того, чтобы обслуживать других? И как это происходит сейчас? Почему человек становится рабочим? Не очень удачная наследственность в комбинации с паршивым образованием? Случайность, стечение обстоятельств, естественный отбор?

И будет ли намного хуже, если таких рабочих начнут создавать целенаправленно? Некоторые люди так не считают. Но разве столь ужасно размышлять в подобном направлении? Во что превратится этот мир, если каждый человек будет высоколобым интеллектуалом? Разве это не безответственность со стороны ученых? Иметь возможность создать гармоничный мир и уклониться? Выбрать вместо этого самый легкий выход и сделать умными сразу всех. Может быть, идеалистам это и понравится, но реальность обернется настоящей катастрофой.

Но насколько альтернатива понравится всем остальным?

Джон сел за стол, размышляя, не сделать ли себе кофе. Но он уже выпил два двойных эспрессо в пабе. Нужно просто сделатькакую-нибудь нетрудную работу для начала, подумал он. Пусть алкоголь выветрится. Например, проверить почту.

Он взглянул на экран. За то время, что они с Диксом обедали, пришло около двадцати новых писем. Большей частью скучная служебная переписка.

Однако среди них обнаружилось послание от Калле Альмторпа. К письму был присоединен файл.

Джон!

Я только что получил это. Мне очень жаль, я думал, что история уже в прошлом, но, похоже, до этого далеко.

Джон открыл прилагающийся файл. Это была статья из Washington Post.

«ДЕТИ НА ЗАКАЗ» – УБИТА ЦЕЛАЯ СЕМЬЯ

СЛЕД ВЕДЕТ К АПОСТОЛАМ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Глаза Джона словно примерзли к экрану.

«Полиция Филадельфии рассматривает причастность религиозной секты Апостолы третьего тысячелетия к убийству миллионера Джека О’Рурки и его семьи. Обезображенные тела Джека, его жены Джерри и их близнецов были найдены накануне в доме О’Рурки, оцененном в десять миллионов долларов, в его поместье Лейтвуд в Вирджинии. Апостолы третьего тысячелетия сделали заявление, в котором взяли ответственность за преступление на себя. Напомним, что в прошлом году эта же религиозная организация взяла на себя ответственность за убийство ученого-генетика доктора Лео Детторе, бизнесмена из Флориды Марти Боровица, его жены Элейн и их детей-близнецов. Несмотря на все усилия полиции, никаких следов секты обнаружить не удалось».

К письму прилагалась фотография. Джон кликнул на нее, и через секунду на экране появилось изображение. Очень красивая пара. Мужчина лет тридцати пяти и женщина лет двадцати восьми. Он узнал их мгновенно.

Это были те самые люди, которых они с Наоми встретили на корабле Детторе. Та пара возле бассейна, что не обратила на них ни малейшего внимания. Джордж и Анджелина.

44

Джордж и Анджелина. Джон не мог отвести взгляд от фотографий на экране.

На одной, той, что прислал Калле, они были изображены в день свадьбы. Джек О’Рурки, в белом смокинге, здесь выглядел практически двойником Джорджа Клуни. Его жена Джерри, с локонами, рассыпающимися по плечам, в безумно дорогом белом платье, была меньше похожа на Анджелину Джоли; она казалась худее и жестче. Оба производили не слишком приятное впечатление, как и на корабле. Очень богатые, очень красивые, прекрасно осознающие это люди. Уверенные в том, что за свои деньги они могут купить все, что пожелают. В том числе и идеальных детей.

Второй снимок был тот самый, что Джон сделал на «Розе удачи», – пара в шезлонгах возле бассейна. Он увеличил изображение. Сомнений быть не может. Это действительно они.

Дочери-близнецы.

Значит, у них тоже родились близнецы?

Джон судорожно сглотнул. В горле у него вдруг пересохло. Дрожащей рукой он кликнул на следующую фотографию. Подъездная дорожка и в некотором отдалении – роскошный дом с колоннами.

«Они были прекрасной парой. Добрые, чудесные люди, обожавшие друг друга. И самые любящие родители на свете. Их близняшкам исполнилось всего два месяца, – говорит Бетти О’Рурки, мать убитого. – Они долго мечтали о детях, и, когда родились малыши, это стало для всех настоящим чудом».

Открылась дверь – секретарша Джона принесла ему документы на подпись. Он торопливо открыл другое окно – с собственным расписанием на неделю – и, почти не глядя, нацарапал свое имя на каждой бумажке, с нетерпением ожидая, когда секретарша уйдет и он сможет дочитать статью.

Когда секретарша наконец вышла, Джон вернулся к статье. Потом медленно перечитал ее еще раз.

Джон О’Рурки был умным малым и сумел создать многомиллионную империю, занимавшуюся операциями с недвижимостью. Джерри, его жена, оказалась родом из очень непростой семьи – один из ее предков приплыл в Америку на «Мэйфлауэре». Джерри и Джон проявляли заметную активность в политических кругах, оказывали финансовую поддержку Бараку Обаме в ходе его предвыборной кампании и нередко делали взносы в пользу демократов. Кроме того, Джон О’Рурки имел планы сделать собственную карьеру в политике.

Их близнецов звали Джексон и Челси.

Тела детей, как и тела родителей, были изуродованы.

Стены дома были исписаны непристойностями и религиозными воззваниями. Исписаны их кровью.

Руки Джона дрожали так сильно, что он едва попадал пальцами по кнопкам. Первое, что он услышал, когда Наоми сняла трубку, был детский крик.

– Это Фиби, – сказала Наоми. – Я не могу ее успокоить. Я не знаю, что делать, Джон. Она плачет без остановки. Почему она плачет?

– Может, позвонить доктору?

– Посмотрим. Что ты хотел?

– Что я хотел?

– Да, да. Ты только что звонил и вот звонишь опять.

– Я… я просто хотел узнать – с тобой все в порядке, милая?

– НЕТ, СО МНОЙ НЕ ВСЕ В ПОРЯДКЕ! – закричала Наоми. – Я СХОЖУ С УМА! ХОРОШО ТЕБЕ В ТВОЕМ ПРОКЛЯТОМ КАБИНЕТЕ!

– Может, она подцепила какую-нибудь инфекцию? – запинаясь, проговорил Джон. – Слушай, я…

Он остановился. Какая глупость. Для чего он позвонил? Незачем пугать Наоми еще больше.

– О господи, Люка опять рвет, – перебила Наоми. – Джон – черт! – я перезвоню.

Она повесила трубку.

Джон уставился на экран. Он вдруг почувствовал себя очень одиноко. Один. Один во всем мире.

Он набрал номер Калле Альмторпа.

Судя по всему, сказал Калле, Апостолы третьего тысячелетия практически неуловимы. Во всяком случае, с прошлого года, с момента убийства Детторе, полиция не приблизилась к разгадке ни на шаг. Не известны ни имена членов секты, ни ее происхождение.

– Я думаю, вам нужно быть очень бдительными. Полиция не знает, существует ли организация на самом деле, или это работа каких-то психов, копирующих чужие убийства. Эксперименты с генами вообще такая вещь, которая возбуждает в людях самые противоречивые чувства. Хорошо, что вы сейчас не в Америке, но все же я советую тебе сделать свой дом настолько безопасным, насколько это возможно. Будь настороже и держись подальше от прессы.

– Не мог бы ты оказать мне одну услугу, Калле? Пожалуйста, попроси свою секретаршу разыскать телефон миссис Бетти О’Рурки из Скотсвилля, Вирджиния. Мне очень нужно с ней поговорить. Может быть, ее имя не числится в телефонных справочниках. В таком случае не мог бы ты узнать телефон по своим каналам?

Калле перезвонил через час. Номер действительно не был зарегистрирован в справочниках, но ему все же удалось раздобыть его.

Джон поблагодарил его и немедленно позвонил миссис О’Рурки.

Трубку сняли через пять гудков. Судя по всему, немолодая женщина. Голос у нее был очень грустный.

– Алло?

– Могу я поговорить с миссис Бетти О’Рурки?

– Это я. – Она явно насторожилась.

– Миссис О’Рурки? Прошу прощения за беспокойство, моя фамилия Клаэссон. Доктор Клаэссон. Я звоню вам из Англии.

– Доктор Глисон, вы сказали?

– Да. Я… моя жена и я встречались с вашим сыном в прошлом году. В клинике.

– В клинике? Простите, о какой клинике вы говорите?

Джон поколебался. Что именно ей известно?

– В клинике Детторе. Доктора Детторе.

– Доктор Ди Торе? – Кажется, это имя ей ни о чем не говорило. – Вы журналист?

Разговор становился все более неловким.

– Нет-нет. Я ученый. Моя жена и я – мы знали вашего сына… и его супругу. Приношу вам свои глубочайшие соболезнования.

– Прошу меня извинить, доктор Глисон, но я не в том состоянии, чтобы вести беседы.

– Миссис О’Рурки, это очень важно.

– В таком случае вам нужно говорить с полицией, а не со мной.

– Пожалуйста, позвольте мне задать вам всего лишь один вопрос. Ваш сын хотел близнецов? – Вопрос прозвучал глупо, и Джон тут же поправился. – Я имею в виду, он…

– Как вы узнали этот номер, доктор Глисон?

– Возможно, это имеет отношение к тому, что произошло. Я понимаю, что вам сейчас очень нелегко говорить, но поверьте мне…

– Я вешаю трубку, доктор Глисон. Всего хорошего.

Раздались короткие гудки.

Черт.

Джон уставился на телефонную трубку, которую держал в руке. Потом набрал номер снова. Линия была занята.

Он позвонил еще раз, потом еще и еще, в течение получаса. Телефон был по-прежнему занят.

В конце концов Джон сдался. Он достал из ящика стола толстый, тяжелый справочник «Желтые страницы», открыл раздел «Охранные услуги и оборудование» и погрузился в чтение.

45

В машине звучал Шопен. Джон возвращался домой. Часы показывали восемь; «дворники» размазывали изморось по стеклу, как будто покрывая его полупрозрачной пленкой. Впереди мелькнули фары встречного автомобиля, потом красные огни отразились в зеркале заднего вида, и снова наступила темнота. Полная темнота вокруг.

На душе у него тоже было темно.

Джон ехал со скоростью шестьдесят миль в час. В свете фар из черноты выступали знакомые приметы. Одни и те же мысли кружились в голове, сталкивались друг с другом, не давали покоя.

Они переехали из Америки сюда. Есть ли смысл в еще одном переезде? И если да, то куда теперь податься? В Швецию? Будет ли там безопаснее, смогут ли они укрыться от этих психов? Несколько лет назад премьер-министр Швеции был застрелен прямо посреди улицы, в присутствии огромного количества людей. Есть ли в этом мире место, где нет фанатиков?

Он проехал мимо ярко освещенного паба, потом мимо магазина, торгующего продуктами с фермы. Снова длинный кусок дороги без единого огонька. Через две недели часы переведут на час вперед, на летнее время. Можно будет возвращаться домой засветло. Днем менее опасно. Ведь так?

Зазвонил мобильный. Джон взглянуд на экран – это была Наоми.

– Привет, милая. Я почти дома. Буду через пять минут.

– Уже так поздно. Я волновалась. – У нее был странный голос, очень напряженный.

– Прости, я звонил тебе, чтобы предупредить, но все время было занято.

– Ты сказал, что будешь дома в шесть.

– Я задержался на собра…

Сигнал пропал.

Джон чертыхнулся. В этом месте всегда была плохая связь. Он попытался перезвонить, но сигнала не было. Через несколько минут показались огни автозаправочной станции, и он подъехал к ней.

Выбор цветов был неважный. Джон выбрал самое приличное, что было в наличии, – небольшой букет красных роз, завернутый в целлофан, расплатился и поехал дальше. Через пять минут он свернул с главной дороги на ту, что вела в деревню.

Кейборн располагался в десяти милях к востоку от Брайтона и четырех от Льюиса, одного из самых старинных поселений в Восточном Суссексе. Его даже трудно было назвать деревней. В Кейборне имелся паб, куда ходили в основном местные жители, церковь, которой не помешала бы реставрация – особенно крыше, крошечное почтовое отделение, а заодно и магазин, торгующий товарами первой необходимости, детский сад и теннисный клуб с единственным кортом. Население деревни составляли рабочие и фермеры.

Джон миновал ряд небольших фермерских домиков, здание детского сада и церковь. Кейборн закончился. Еще через полторы мили он подъехал к мощеной дорожке, которая вела непосредственно к их дому. Кролик бросился почти под колеса его автомобиля, и Джон резко затормозил. В два прыжка зверек пересек дорогу и мгновенно скрылся из вида. Там, где кончался свет фар, царила абсолютная, непроглядная тьма.

Убийства.

Изуродованные тела.

Это случилось уже со второй семьей.

В Интернете Джон нашел кучу информации, связанной с Детторе. Больше всего его взволновал блог некоего анонима, утверждавшего, что он является бывшим сотрудником клиники Детторе. Бог знает, что было известно этому человеку.

Если эта организация – будь то секта или горстка психов – действительно сумела взорвать клинику Детторе, если они смогли разыскать Джорджа и Анджелину и семейство Боровиц, значит, у них достаточно информации, чтобы найти и всех остальных.

Джон повернул направо. Впереди, в нескольких сотнях ярдов, показался их дом. Загон для телят, подъездная дорожка, усыпанная гравием, – и наконец он припарковался рядом с просторным «субару» Наоми.

Джон вылез из машины. Наоми уже стояла на крыльце, поджидая его. Даже отсюда было видно, какое бледное у нее лицо. Он достал с заднего сиденья сумку с ноутбуком и цветы и поспешил к ней.

Не замечая букета, Наоми бросилась ему на шею и крепко обняла.

– Прости, – заговорил Джон. – Я правда пытался до тебя дозвониться, но… – Глаза ее были красными и заплаканными. – Что случилось, милая?

Они вошли в дом. Наоми закрыла дверь, повернула ключ в замке и накинула цепочку.

– Лори звонила. Из Лос-Анджелеса.

Из кухни раздавались взрывы смеха – работал телевизор. Джон поставил сумку на пол, выложенный плиткой, снял пальто и повесил его на старинную, в викторианском стиле, вешалку из красного дерева. По дому расплывался неповторимый аромат запеченного мяса.

– Как они? Как Ирвин?

Наоми взглянула на цветы, но ничего не сказала.

Они прошли в кухню. На полу стоял манеж, вокруг него были разбросаны игрушки. На столе Джон заметил полупустую бутылку красного вина и бокал.

– Как Люк? Ты звонила доктору?

– Я записалась к нему на завтра. Он сказал, что не видит ничего страшного, но велел привезти Люка, если до утра ему не станет лучше.

– Рвота продолжается?

– Уже нет.

Она положила розы в раковину и открыла кран.

– Спасибо. Очень красивый букет. Когда мы еще встречались, ты всегда приносил мне цветы, помнишь?

– Да? – Чувство вины слегка кольнуло его в сердце.

– Да.

Джон подошел к радионяне и прислушался.

– Они спят?

– Думаю, да.

– Я только быстренько на них взгляну. – Он взбежал вверх по лестнице, стараясь ступать как можно тише, и неслышно приоткрыл дверь в детскую. Дети спали. Люк засунул в рот большой палец, ручки Фиби были сжаты в кулачки, на подбородке блестела капелька слюны. Джон послал обоим воздушный поцелуй и вернулся на кухню.

Наоми налила себе еще вина и повернулась к нему. В ее глазах плескался страх.

– Лори сказала, все газеты кричат о новом убийстве. В новостях только об этом и говорят. Произошло еще одно убийство. Еще одна пара, которая обращалась в клинику Детторе. У них тоже были близнецы, Джон. Как у нас.

– Калле звонил, – признался Джон. – Он мне все рассказал. Поэтому я тебе и звонил.

Она подошла к окну.

– Что он предлагает? Что нам делать?

– Он говорит, будьте начеку. – Ему тоже необходимо выпить, понял Джон. Он достал из холодильника бутылку белого вина. – Надо поставить дом на сигнализацию. Установить задвижки на окна. И освещение, которое включается автоматически, как только кто-то приближается к дому. И еще, Калле сказал, что нам стоит завести сторожевую собаку. И…

– Ну?

– Он считает, что мы должны держать в доме оружие.

– Это Англия, Джон, а не Америка.

– Я думаю, что мне нужно получить лицензию. И купить ружье. – Он откупорил бутылку. – В любом случае это будет полезно – кроликов развелось немерено.

– Ты слишком рассеянный. Не думаю, что это хорошая идея – ружье в доме, где есть маленькие дети. Собака еще куда ни шло – когда они немного подрастут, можно будет завести сторожевого пса.

Когда они немного подрастут, повторил про себя Джон. Когда они немного подрастут. Слова Наоми показались ему необыкновенно наивными, почти детскими. Убиты две семьи. Убиты зверски. Где-то там, в ночи, бродят готовые на все психи. Может, в Америке, может, уже здесь, в Суссексе. У них нет времени ждать, пока Люк и Фиби подрастут. Это непозволительная роскошь.

– Я освободил завтрашнее утро. Придут сотрудники из фирмы, которая занимается этими охранными штуками, расскажут о том, что можно сделать и во что это нам обойдется. – Он налил себе немного вина.

Наоми кивнула:

– Хорошо. Давай так и сделаем. Прости меня, я вышла из себя из-за детей, да еще этот телефонный звонок… Я хочу остаться здесь, Джон. Хочу, чтобы мы жили в Англии. Мы не можем всю жизнь переезжать с места на место. Постоянно прятаться.

Он поцеловал ее.

– Я думал о том же самом, пока ехал домой.

– Их поймают, правда? Нельзя уйти безнаказанным после такого преступления.

Они уже целый год остаются безнаказанными, подумал Джон. Абсолютно безнаказанными. Но вслух ничего не сказал. Вместо этого он обнял Наоми и привлек к себе.

– Конечно, поймают. Калле сказал, ФБР задействовало все свои ресурсы.

Она доверчиво посмотрела ему в глаза:

– Правда?

– Правда, – уверенно солгал Джон.

– Калле – хороший человек.

– Очень.

Он обнял Наоми еще крепче и куснул за ухо.

– Люк и Фиби спят. Почему бы нам этим не воспользоваться?

Ничего не отвечая, она потянула его в спальню.

46

Тишину пронзил жалобный визг. Наоми вздрогнула и широко распахнула глаза. Сон прошел мгновенно. Сердце бешено колотилось. Бледный лунный свет заливал комнату – поскольку соседей поблизости не было, они никогда не задергивали занавески.

– Лиса схватила кролика, – тихо произнес Джон, обнял ее и прижал к себе.

– Какой ужасный звук!

– Такова природа, ничего не поделаешь.

Наоми перевернулась на другой бок и посмотрела ему в лицо.

– Ты ведь изучаешь природу. Моделируешь ее на компьютере. В твоих программах кролики тоже визжат?

– Нет. – Он улыбнулся.

Она поцеловала его.

– Ты добрый. Уверена, ты не смог бы причинить боль даже виртуальному кролику. Я не хочу, чтобы ты покупал ружье, Джон. Не хочу, чтобы мы жили в этой атмосфере страха, как будто в осаде. Нельзя забывать, почему мы сделали то, что сделали. Мы не совершили ничего дурного или ужасного. Нам нечего стыдиться, верно?

– Верно, – ответил Джон.

– Я боюсь. Каждый божий день с тех пор, как… с того дня, как мы узнали о смерти Детторе. Меня мучают кошмары, я просыпаюсь в холодном поту и не могу понять, где сон, а где реальность. Иногда, когда солнце светит, или когда птицы поют, или когда я просто слышу твое дыхание рядом, страх ненадолго уходит. Небо опять становится голубым, и наступает мир и покой. А потом все возвращается. И я думаю… думаю, что, может быть, к нашему дому уже подъезжает машина, а в ней сидят эти психи с оружием и ножами… И в душе у них даже нет ненависти, Джон! Они спокойны и уверены, они считают, что поступают правильно, что выполняют волю Господа! Тебя это не пугает?

– Я все время об этом думаю.

– Ты по-прежнему веришь, что человек должен взять верх над природой?

– Да. Пока еще ничто не заставило меня изменить мнение.

Наоми помолчала.

– Ты ведь любишь Люка и Фиби, так же как…

– Как?..

– Не важно.

Джон погладил ее по волосам.

– Конечно, я люблю их. Безмерно. Я даже не знал, что могу настолько…

– Если бы перед тобой стоял выбор, – перебила Наоми, – спасти меня или их, кого бы ты спас?

– Такого никогда не будет.

– Просто предположим. – В ее голосе послышалось нетерпение. – Если бы перед тобой все же стоял такой выбор – кого бы ты спас? Люка и Фиби или меня?

Джон немного подумал. Вопрос застал его врасплох.

– Кого? – настаивала Наоми.

– Тебя, – наконец ответил он. – Я бы спас тебя.

– Почему?

– Потому что, если что-то случится с ними, у нас еще могут быть дети. Но ты… никто не сможет заменить мне тебя.

Она снова поцеловала его.

– Это прекрасно – то, что ты так говоришь. Но ты действительно так считаешь?

– Да.

– Хорошо. Тогда скажи мне вот что. Если бы тебе нужно было спасти их или спастись самому – кого бы ты спас тогда?

– Их. – Джон ни на секунду не помедлил с ответом.

– Значит, ты правда их любишь, – с облегчением выговорила Наоми.

– Конечно! Почему ты сомневаешься?

– Просто иногда я… иногда я спрашиваю себя: если бы ты мог повернуть время вспять, то…

– Никогда. – Он пожал плечами. – Ну хорошо, я бы ни за что не стал давать то проклятое интервью. Но…

– Ты бы все равно отправился в клинику Детторе?

– Да. А ты?

– Да.

– Послушай, милая. На протяжении всей истории человечества люди, которые пытались изменить существующий взгляд на вещи, подвергались преследованиям. Некоторые из них были действительно не правы, но… если бы никто не пытался, мы бы никогда не достигли таких высот развития. Вполне возможно, мы бы вообще прекратили существование. Или по-прежнему жили в средневековье.

– А это не так? – переспросила Наоми. – Эти люди, Апостолы третьего тысячелетия… Они существуют, они верят в то, что имеют полное право убивать людей, и никто не может ничего с этим поделать. И мне все больше кажется, что то, что мы называем цивилизацией, – не более чем видимость, маска. И очень неудачная маска.

– Именно это мы и стараемся изменить. Ради этого мы и обратились к Детторе.

– Разве? Я думала, мы обратились к нему потому, что не хотели, чтобы наш ребенок умер в четыре года от наследственной болезни. Была какая-то другая причина? Ты что-то недоговариваешь?

– Нет. Абсолютно. Я сказал тебе все.

Она опять помолчала, потом неуверенно произнесла:

– Ведь ты бы сказал мне, правда, если бы…

– Если бы что?

– Если бы вы с Детторе договорились о чем-то еще?

– Что ты имеешь в виду – о чем еще?

– Я имею в виду все те «опции», которые он предлагал. Все те галочки. Я бы никогда не узнала, если бы вы приняли еще какие-то решения за моей спиной.

– Никогда, – сказал Джон. – Я бы никогда так не поступил. Никогда в жизни. Ты что, не доверяешь мне?

– Доверяю, конечно, доверяю. Дело в Детторе. Я все время смотрю на Люка и Фиби и думаю… думаю, что он сделал? Что у них там, внутри? Каких сюрпризов нам ожидать? Если бы только мы могли сделать анализы! Полностью расшифровать их геномы. Тогда мы, по крайней мере, знали бы.

– А если бы ты узнала что-то, что тебе не понравится, как бы поступила тогда?

Наоми ничего не сказала. Ответа у нее не было.

47

Там, внизу, в темной сточной канаве, есть только один свет, друзья мои. Его свет. Он указывает путь тем, кто готов следовать ему, а если ты выбираешь иной путь, твоя судьба решена.

Ты приговорен.

Горе тем, которые зло называют добром и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое – горьким! (Ис., 5: 20).

Вот они, ваши имена, друзья мои. Записаны на бумаге. И записаны в памяти моего компьютера. И записаны у меня в голове. Сегодня вы наслаждаетесь жизнью. Вы наслаждаетесь собственной исключительностью. Но приговор вам подписан, друзья мои. И не только здесь, на земле. Бойтесь не меня – я могу уничтожить ваши тела, но не ваши души. Бойтесь Бога, который испепелит ваши тела и отправит ваши души в ад.

Как вам нравится в аду, мистер и миссис О’Рурки и ваше сатанинское отродье, Джексон и Челси? Вы еще не раскаялись в своих грехах? Не волнуйтесь, у вас впереди много времени. Целая вечность. Все, что происходит в этом мире, происходит тогда, когда назначит Господь. Господь призвал вас первыми, мистер и миссис О’Рурки. Скоро за вами последуют и остальные.

Апостол сидел на жестком деревянном стуле в своей монастырской келье и смотрел в окно, на возделанный огород. Тонкие зеленые ростки только начали появляться из-под земли. Он посадил помидоры, брокколи, кабачки, салат и картофель. Настоящие овощи. Не то дерьмо, что продается в супермаркетах. Или растет на полях за монастырским садом. Поля, где растет настоящая пшеница, отличаются от тех, что засеяны Сатаной. Их видно сразу. Настоящая пшеница сияет, словно золото, потому что эти колосья благословил Господь. Генетически модифицированная имеет грязно-коричневый цвет. Она растет в вечной тени, стыдясь самой себя.

Резкий повторяющийся звук нарушил утреннюю тишину. Призыв на полуденную молитву. Он послушно встал и накрыл голову черным покрывалом.

Настоятель назначил его помощником по гостям. Дела не мешали ему размышлять и строить планы. Здесь, среди бескрайних полей Айовы, паломников было совсем немного. Обязанности помощника были легкими по сравнению с его главной обязанностью перед Господом.

Нужно пройти Обряд Великого Посвящения.

И получить благословение Господне.

Я смотрю на имена в моем списке и вижу всех вас. Я читаю ваши имена, и ваши лица встают передо мной. Я вижу ваши дома, вижу ваших детей. Ни на одну секунду Господь не позволяет мне забыть о вас. Я думаю обо всех вас, по очереди.

Я вижу в списке ваше имя, доктор Клаэссон. Доктор Джон Клаэссон и миссис Наоми Клаэссон из Лос-Анджелеса, Калифорния. Я думаю о вас сейчас. Интересно, как вы себя чувствуете? Вы уже должны были разродиться, миссис Клаэссон. Как ваши твари?

Как вы чувствуете себя после того, что сделали?

Гордитесь собой? Или вы осознали, что натворили, и ужаснулись, и стали мерзки сами себе?

Вам не нужно беспокоиться. Долго ждать не придется. Скоро я приду и освобожу вас от груза вины.

И передам вас в руки Господа. А Он не будет таким милосердным, как я.

Таймон Корт спустился по каменным ступеням, пересек внутренний двор монастыря, потом маленькую зеленую лужайку, миновал фонтан и присоединился к молчаливым братьям, по одному заходящим в часовню.

Когда он переступил порог, толстый луч солнца вдруг осветил его с головы до ног. Знамение.

Господь послал ему знамение. Господь дал ему знак, что пора совершить следующий шаг Обряда Великого Посвящения.

48

ДНЕВНИК НАОМИ

Кажется, у меня появилась новая подруга! Ее зовут Сандра Тэйлор. Сегодня она приехала к нам (в зеленом «ренджровере», а как же иначе!) и предложила подписаться на местный приходской журнал. Подписка стоит три фунта в год. Выгодная сделка! У Сандры трое детей – одному восемь месяцев, как Люку и Фиби. В деревне есть что-то вроде группы для малышей, и все мамочки встречаются там по средам. Собираюсь посмотреть, что это такое.

Сегодня приехала мама, и я смогла поехать в магазин, чтобы выбрать коляску. Я и понятия не имела, что сейчас такой невероятный выбор колясок для близнецов. Продавец сказал, что одна из лучших моделей – та, где сиденья расположены бок о бок. У детей будет одинаковый обзор, и там более короткая колесная база, а значит, будет удобнее поворачивать. Правда, она широкая – могут возникнуть проблемы в супермаркете, там, где узкие проходы…

Я так много беспокоюсь, боже мой. Один из главных страхов – «смерть в колыбели», и я постоянно прислушиваюсь к детской рации, когда они спят. И просыпаюсь среди ночи в панике – когда не слышу их дыхания.

Еще одно очень меня тревожит – то, что Люк и Фиби дольше обходятся без еды, чем это должно быть по книгам. Меган, наша патронажная сестра, говорит, что это странно. Педиатр тоже слегка озадачен, но утверждает, что они совершенно здоровы. Более того, Люк и Фиби заметно больше, чем обычно бывают дети в их возрасте. Но я помню, что доктор Детторе предупреждал насоб этом. Он говорил, что дети будут расти быстрее, поэтому на этот счет я не беспокоюсь.

Нам сказали, что очень важно обращаться с Люком и Фиби как с двумя отдельными личностями, не называть их близнецами, а на первый день рождения – который уже не за горами – устроить отдельный торт и разные подарки для каждого.

Все-таки удивительно, как меняется со временем наше восприятие вещей. Я знаю, что должна быть благодарна судьбе за то, что у меня двое чудесных, здоровых малышей. Но правду говорят, хорошо там, где нас нет. Кажется, что мы уехали из Лос-Анджелеса миллион лет назад. Миллион лет назад у меня была жизнь.

49

В половине восьмого утра Наоми стояла у окна в кухне и смотрела, как отъезжает от дома автомобиль Джона. Мелькнули стоп-сигналы – он доехал до загона для телят. Еще немного – и машина скрылась из вида. Среда.

Сегодня день группы для малышей. Восторг! И действительно, в некотором роде это был восторг.

Дни Наоми не отличались разнообразием. По средам группа для малышей, куда они с Люком и Фиби недавно начали ходить, – там Наоми встречалась с другими деревенскими мамочками и узнавала все местные сплетни. Нечастые визиты друзей или мамы. Иногда чашка чаю с патронажной сестрой. По пятницам приезжал Рон – Самый Ужасный Садовник в Мире. По условиям контракта они должны были пользоваться его услугами. Большую часть своего рабочего дня Рон проводил в гараже – бог знает, что он там делал. Ему было за семьдесят, и он не мог копать из-за больной спины. Косить он тоже не мог – еще по какой-то причине. Кроме того, Рон был крайне неразговорчив, и от него пахло, как от старой мебели. Наоми попросила у агентства заменить его, они написали владельцу дома в Саудовскую Аравию и теперь ожидали ответа.

Громкий стук вывел Наоми из раздумий. Фиби изо всех сил барабанила ложкой по миске. Через пару секунд завопил Люк. Крики и стук совершенно заглушили телевизор. Люк швырнул свою миску с хлопьями на пол, и ее содержимое разлетелось по всей кухне.

Наоми в ярости прикусила губу. Мало того что ей каждый день приходится менять подгузники, стирать и гладить постельное белье, пижамки и так далее – и это не считая ежедневной работы по дому, – так теперь еще нужно будет оттирать проклятые хлопья с молоком с пола и стен.

Она сдержала порыв раскричаться в ответ, нашла кольцо для прорезывания зубов и сунула его в рот Люку, но он замахал руками и завизжал еще громче. Фиби тут же швырнула на пол свою ложку и тоже завизжала.

Наоми схватила пульт и сделала громкость на максимум.

– Я слушаю интервью, понятно? – крикнула она. – Мне нравится этот парень! Это мой самый любимый актер! И сейчас мамочка уделит немножко времени себе!

Она встала перед телевизором и действительно досмотрела интервью до конца, хотя ушам было больно от слишком громкого звука.

Когда сюжет закончился, Наоми убавила громкость и обернулась к Люку и Фиби. К ее удивлению, дети смотрели на нее, раскрыв рот и широко распахнув глаза.

– Значит, мы установили, кто здесь босс, так? – удовлетворенно хмыкнула Наоми.

Она поцеловала обоих, насыпала в миску новую порцию хлопьев и покормила Люка с ложки. Он съел все, не протестуя и не издавая ни звука. Прекрасно. Слишком прекрасно. Практически невозможно поверить.

– Очень хорошо! – сказала она.

Он посмотрел на нее бессмысленным взглядом.

– А ты доела все сама? Молодец! Хорошая девочка. – Наоми повернулась к Фиби и вытерла ей рот.

Фиби посмотрела на нее с точно таким же пустым выражением лица, как и ее брат. Оба вдруг улыбнулись.

Наоми отнесла их наверх, в ванную, и, как всегда, посадила на пол – ей надо было принять душ. Обычно дети, не дожидаясь, когда она закончит, начинали заглядывать за занавеску. Но сегодня они не сдвинулись с места.

Позже, в кухне, когда она загружала стиральную машину – первая порция стирки на сегодня, – Люк и Фиби тоже вели себя необыкновенно тихо. Как правило, они ползали по полу, иногда забирались друг на друга, стараясь оказаться наверху. Но сего дня утром ничего подобного не происходило.

Наоми слегка занервничала.

В девять тридцать она сменила детям подгузники, прилегла с ними на кровать, покормила грудью и немного задремала. Проснувшись, она увидела, что Люк и Фиби лежат неподвижно и не сводят с нее глаз.

Наоми отнесла их в детскую, уложила в кроватки и снова спустилась в кухню. Вытащила белье из стиральной машины и засунула его в сушку. Налила себе чашку чаю. Послушала, как дышат Люк и Фиби в радионяне. Потом уселась за стол со свежим номером Daily Mail. Десять часов. Если повезет, у нее есть целый час – восхитительный час – для себя самой.

Вскоре после того, как сушка закончила работать, ожила радионяня: Люк и Фиби, лежа в кроватках, начали разговаривать друг с другом. Люк издал смешной булькающий звук. Фиби захихикала. Затем Фиби сделала то же самое, и Люк тоже захихикал в ответ.

Наоми поднялась наверх. Пора было еще раз покормить детей и начать собирать их в группу для малышей. Входя в комнату, она ожидала услышать продолжение «разговора», но Люк и Фиби встретили ее полной тишиной. Они просто молча смотрели на нее, провожая взглядом каждое ее движение, так же как раньше в кухне, но еще пристальнее.

Наоми остановилась. На мгновение ей стало не по себе. Как будто это она была ребенком, а они строгими родителями.

50

Когда Наоми открыла дверь, Джона сразу встревожило выражение ее лица. Она была бледна и измучена.

– С детьми все в порядке?

– В порядке. Они наверху. Спят.

– Как группа для малышей?

– Ужасно.

Из радионяни послышался воркующий звук. Потом еще один, как будто в ответ.

– Ужасно?

– Да, ужасно. Мне пришлось краснеть за наших детей, Джон. За наших необыкновенных, восхитительных «детей на заказ».

Он поднес палец к губам.

– Что? Что ты пытаешься мне сказать? – раздраженно поинтересовалась Наоми. – Что у стен есть уши?

– Мы договорились, что никогда не будем произносить эти слова. И, кроме того, нельзя говорить так в их присутствии. Это опасно. Они могут запомнить, а потом повторят где-нибудь, когда станут старше.

– Господи Иисусе, это уже совсем паранойя.

Он изумленно посмотрел на нее. Паранойя? А смерть Детторе, смерть семьи Боровиц, смерть семьи О’Рурки? Вот тебе и паранойя. Мы не можем забыть о своей паранойе. Для нас это непозволительная роскошь.

Мы не должны забывать о ней никогда.

Джон снова прислушался к радионяне:

– Я не слышу музыку – ты не включаешь им музыку?

– Ты абсолютно прав, дорогой. Я не включаю им музыку. Я слишком устаю для этого. Почему бы тебе не подняться наверх и не поставить им музыку? Можешь даже привести сюда Лондонский филармонический оркестр в полном составе. Он для них сыграет.

– Наоми, милая…

– Я не думаю, что вся эта музыка – эта непонятная фигня в стиле нью-эйдж – приносит им большую пользу. Кажется, ты думаешь, что можешь растить Люка и Фиби как… как кабачки в теплице. То есть надо просто напичкать их музыкой и разными умными словами, и они сразу вырастут, выпрыгнут из кроваток, прибегут к нам в спальню и прочитают наизусть всю «Республику» Платона.

Джон прошел в кухню – ему вдруг захотелось выпить. Конечно, Наоми сейчас нелегко, но скоро все изменится. Дела на работе шли хорошо; они даже начали понемногу выплачивать долг Харриет и матери Наоми, хотя и та и другая настаивали на том, что это совсем не обязательно. Через некоторое время они смогут позволить себе няню. Студентку, которая будет помогать присматривать за детьми. Мать Джона уже предложила свою знакомую, дочь друзей семьи. Но пока еще это слишком большие расходы. И Наоми упорно настаивала на том, что сама будет смотреть за Люком и Фиби.

Джон зачерпнул горсть льда из морозильника и высыпал в шейкер для коктейлей, оставленный со вчерашнего вечера на сушилке.

– Что случилось в группе для малышей? Почему это было ужасно?

– А, группа для малышей? Ничего особенного, – светским тоном заметила Наоми. – Судя по всему, наш друг Лео Детторе просто забыл вложить в наших детей ген, отвечающий за нормальное поведение в обществе.

– Они плохо себя вели?

Она покачала головой:

– Нет, я бы так не сказала. Дело в том, как они общались – или, скорее, не общались – с другими детьми. Все чудесные малыши, между прочим. Но наши двое не пожелали их знать. И было еще кое-что странное. Действительно странное. Когда какой-нибудь ребенок приближался к Люку или Фиби, они смотрели на него – очень пристально и ледяным взглядом, – и ребенок начинал плакать и биться в истерике.

– Им всего девять месяцев, дорогая. Слишком рано ожидать от них светских любезностей. Я думал, группа собирается для того, чтобы мамочки могли немного отдохнуть, поболтать, узнать друг друга получше.

– Джон, они заставили других детей плакать! И они гораздо крупнее, чем все остальные, – это тоже часть проблемы.

– Дети всегда плачут… – Он немного помолчал, взял с полки стакан и достал из холодильника оливки. – Но ведь в прошлый раз все прошло хорошо, да?

– Хорошо – если можно так выразиться. В том смысле, что они ничего не делали. Я еще подумала, может, они стесняются?

– А как другие дети? Они все играли вместе?

– Ну, не то чтобы играли. Но как-то общались друг с другом. А Люк и Фиби нет. И такое ощущение, что остальные в конце концов начали их бояться.

– Скорее всего, дело в том, что их двое. Наоми, о каком общении в этом возрасте может идти речь? Господи, и ты мне еще говоришь, что я ожидаю от наших детей слишком многого! По-моему, у тебя ожидания вообще неоправданные. И потом, они же близнецы. Во всех книгах говорится, что близнецы предпочитают общество друг друга, потому что так они привыкли.

– Сделай мне тоже коктейль, – попросила Наоми. – И побольше.

Джон поколебался:

– Ты же знаешь, что говорится в книгах о негативном влиянии алкоголя при грудном вскармливании. Он попадает в молоко и…

Яростный крик Наоми заставил его вздрогнуть.

– Мне все равно, ясно тебе?! Мне абсолютно по хрену! Мне все равно, что говорится в этих чертовых книгах и что пишут на этих ублюдских сайтах о том, как воспитать гениального ребенка! – Она выхватила у него из рук бутылку «Абсолюта» и бутылку сухого вермута и потрясла ими в воздухе, как дубинками. – Спустись уже на землю, парень, и живи нормальной жизнью. И дай немного пожить своей жене.

Джон беспомощно уставился на нее, не зная, что сказать. Наоми сунула бутылки обратно ему в руки.

– Я кормлю их грудью всего раз в день. Теперь это так. Я выпью очень большой мартини, Джон. Двойной, а лучше тройной. Чтобы прямо до краев. И встряхни его хорошенько. И я хочу четыре оливки. Как насчет оливок, их мне можно? Или они тоже сделают что-то не то с моим молоком? Может, четыре оливки в моем мартини превратят наших детей в умственно отсталых?

Из радионяни раздался взрыв смеха. Джон и Наоми одновременно обернулись. Ощущение было жутковатое. Казалось, Люк и Фиби смеются над ними.

Дети продолжали ворковать и хихикать, пока Джон смешивал коктейли и нанизывал оливки на шпажки. Веселые звуки. Прислушиваясь к ним, Наоми постепенно успокоилась.

Со стаканами в руках они поднялись наверх и миновали коридор. Возле двери в детскую Джон и Наоми остановились. Дети смеялись и гулили, но, как только Джон открыл дверь, все стихло.

Фиби лежала на боку, засунув в рот большой палец. Вокруг нее валялись ее любимые игрушки – белый медведь, змея, зебра и лев. Она глубоко спала. Люк тоже лежал на боку, засунув в рот кольцо для прорезывания зубов. Глаза его были закрыты, он глубоко и ровно дышал.

Наоми и Джон переглянулись, и она кивнула на дверь. Они вышли в коридор.

– Как это возможно – только что они так шумели, а через секунду уже спят? – изумленно спросил Джон.

Наоми помолчала. Ничего конкретного у нее не было, только неясные мысли, смутное ощущение, не покидавшее ее ни на секунду. Возможно, Люк и Фиби уже гораздо умнее, чем они догадываются.

– Я не знаю, – наконец сказала она.

Лежа в своей кроватке, Люк позвал Фиби. Он издал особый звук высокой частоты, настолько высокой, что человеческое ухо не могло его расслышать. И естественно, не могла уловить радионяня.

Фиби ответила ему – на той же частоте.

51

Доктор Роланд Тэлбот распахнул дверь. Джон и Наоми стояли на пороге, держа за руки Люка и Фиби.

– Доктор и миссис Клаэссон? Очень приятно. Проходите, прошу вас. – Он внимательно посмотрел на детей: – Привет, Люк! Привет, Фиби! Как поживаете?

Люк выглядел настоящим ангелочком с хорошеньким, чуть вздернутым носиком, ярко-синими глазами и белокурыми волосами, спадавшими на лоб. Наоми одела его в желтую рубашку на пуговках, голубые штаны и кроссовки. Фиби, тоже ангельски прелестная, с длинными, чуть темнее, чем у Люка, локонами, была одета в белую блузку, красный сарафан, белые носочки и сандалии.

На доктора близнецы посмотрели точно так же, как и на большинство окружающих. Молча, со смесью любопытства и враждебности.

Ничуть не смутившись, доктор Тэлбот улыбнулся и жестом показал им на большой диван в форме буквы L, усыпанный мягкими игрушками. Сам он уселся на стул напротив.

Доктор Тэлбот, детский психолог, производил забавное впечатление. У него было дружелюбное, улыбчивое лицо, редеющие волосы и долговязая, немного неуклюжая фигура. Одет он был в спортивную рубашку на пару размеров больше, чем нужно, и коричневые вельветовые брюки. Брюки, наоборот, были слишком короткими; когда доктор сел, они немного задрались, и стали видны его безволосые щиколотки и растянутые желтые носки с изображением Снупи. Кажется, он все еще донашивает одежду за старшим братом, подумала Наоми. Несмотря на свои почти сорок лет, доктор Тэлбот был похож на большого бестолкового ребенка.

– Очень красивые ребятишки, – заметил он.

– Спасибо. – Джон с гордостью посмотрел на сына и дочь.

– Девятнадцать месяцев, вы говорите? – Доктор слегка нахмурился.

– Девятнадцать с половиной, – уточнил Джон. Он ободряюще улыбнулся Наоми, и она несколько нервно улыбнулась в ответ. Люк и Фиби действительно были очаровательны. И выглядели цветуще. И становились прелестнее с каждым днем.

– Я бы подумал, они старше, – признался психолог. Он чуть наклонился вперед и скрестил руки на груди. – Итак, расскажите мне, что вас беспокоит?

Джон и Наоми переглянулись.

– Хочешь, я начну? – спросила Наоми.

– Конечно.

– Ну хорошо.

По словам Наоми, беспокоило их следующее. По передатчику радионяни они постоянно слышали, как Люк и Фиби разговаривают друг с другом, лепечут что-то на своем языке, играют и радуются жизни. Но каждый раз, когда она или Джон входили в комнату, дети мгновенно замолкали и даже как будто притворялись, что спят. Им совсем неинтересно играть или общаться с другими детьми. И возможно, самое важное – в возрасте девятнадцати с половиной месяцев ни Люк, ни Фиби так и не начали разговаривать. Они не говорят даже «мама» и «папа».

– Это часто бывает с близнецами, – успокоил их доктор Тэлбот. – Они так поглощены друг другом, что нередко гораздо позднее начинают взаимодействовать с окружающим миром, чем обычные дети. Многие близнецы не говорят до двух лет или даже позже, так что пусть это вас не волнует. Не на этой стадии, во всяком случае. Как они едят?

Джон и Наоми снова переглянулись. Вопрос был щекотливый, и, кроме того, они не знали, какую роль сыграл здесь Детторе.

– Кажется, еда их не слишком интересует, – наконец сказала Наоми. – В более раннем возрасте они отличались хорошим аппетитом, но сейчас съедают почти в два раза меньше, чем должны, по словам нашего педиатра. И по книгам судя тоже.

Доктор Тэлбот взглянул на детей внимательнее:

– Они совсем не кажутся мне недокормленными. Впрочем, детский организм сам устанавливает, сколько питательных веществ ему нужно. Как у них со здоровьем?

– До сих пор – тьфу-тьфу, – сказала Наоми. – Все отлично.

– Никаких простуд, ничего! – гордо заявил Джон.

– Не хочу искушать судьбу, – осторожно вставила Наоми, – но, кажется, они очень здоровые детки.

– Девятнадцать с половиной месяцев – и ни одной простуды?

Она покачала головой.

– Замечательно.

Психолог посмотрел в глаза сначала Люку, потом Фиби. Потом перевел взгляд на журнальный столик и покачался взад-вперед.

– Я вижу любопытство. Обычная реакция для ребенка. Они смотрят на меня, стараются понять, что я за птица, им любопытно, что это за место. Прекрасный знак, я бы сказал.

– Я… мы заметили одно качество, – вдруг вмешался Джон. – И у Люка, и у Фиби. Их очень интересуют животные. Просто завораживают.

Наоми энергично закивала:

– Точно! Вчера мы сидели в саду, и соседский кот перепрыгнул через ограду, и они оба побежали к нему и смеялись при этом. А на прошлой неделе в сад забрался кролик – негодник объедал мои розы, – и они при виде его просто зашлись от смеха.

– Может быть, вам стоит завести домашнее животное, когда они станут чуть постарше. Они смогут играть с ним по очереди и заботиться о нем. Животные прекрасно прививают детям чувство ответственности.

– Вы имеете в виду рыбок или что-то в этом роде? – спросила Наоми.

Тэлбот поморщился:

– Рыбки красивые, но очень скучные. Я всегда советую что-нибудь более тактильное, кого-то, кого можно подержать в руках, погладить, с кем можно поиграть. Хомячка, мышку, щенка, котенка, да и кролика можно.

– Мы подумывали о собаке, – сказала Наоми.

Психолог кивнул:

– Собака – превосходно. Ну ладно, теперь я хочу провести пару тестов. Посмотреть, как они справляются с решением проблем и достижением цели. Вы не против? Я бы хотел сделать это с каждым по очереди. То есть одного ребенка нужно будет на время увести из кабинета. Начнем с дам, я полагаю?

Джон взял Люка за руку и вышел в приемную. Наоми и Фиби остались в кабинете. Доктор Тэлбот расстелил на столе два платка, потом взял в руки резиновую игрушку-корову и сжал ее. Корова замычала. Глаза Фиби расширились от восторга, она протянула руку и попыталась схватить корову. Психолог резко убрал игрушку и положил на стол, на один из платков, так что Фиби не могла до нее дотянуться.

– Пусть она попробует достать ее, – сказал он.

Наоми чуть подтолкнула дочь к столу. Фиби тут же ухватила край платка с лежащей на нем коровой, дернула на себя, схватила игрушку и сжала ее. Раздалось громкое «муу».

– Молодец, моя хорошая, – похвалила Наоми.

Тэлбот повторил опыт, но на этот раз положил на платок специальный пластмассовый экран, так чтобы корову не было видно. Экран можно было убрать, потянув за ручку сбоку.

Через пару секунд Фиби отодвинула экран и снова схватила корову.

Следующие пятнадцать минут доктор Тэлбот ставил перед Фиби задачи, которые казались Наоми все более и более сложными. Потом он проделал то же самое с Люком.

Когда Люк справился с последним заданием, доктор позвал в кабинет Наоми и Фиби, сел на свой стул и на пару минут задумался. Фиби внезапно заинтересовалась волосами Наоми и принялась накручивать их на кулак. Люк снова потянулся к кубикам, которые складывал, сердясь на Джона за то, что тот держит его.

Психолог потянулся и закинул руки за голову:

– Ну что ж, Джон и Наоми. У вас действительно есть повод для беспокойства, но совсем не тот, с которым вы пришли.

– Что вы имеете в виду? – спросила Наоми.

– Вы ведь боялись, что Люк и Фиби отстают в развитии, так?

Джон и Наоми, немного поколебавшись, кивнули.

– Вот что я вам скажу. Они ни на одну секунду не отстают в развитии. Знаете, о чем бы я волновался, будь они моими детьми? Они такие умные, черт возьми, что я бы боялся – что я буду делать через пару лет, как мне держаться на одном уровне с ними. – Он со значением посмотрел на них, давая возможность осознать то, что он только что сказал.

Они обменялись быстрыми взглядами.

– Эти дети обладают необыкновенными для своего возраста навыками. Я бы сказал, в моей практике это уникальный случай. Они даже выглядят умными. Они прекрасно воспринимают новую информацию не только с помощью зрения, но и на слух – здесь у них тоже преимущество. Мой коллега проводит исследование среди особо одаренных детей – с вашего разрешения я бы хотел…

– Нет, – твердо перебила Наоми и предостерегающе взглянула на Джона. – Я не хочу, чтобы моих детей изучали подобным образом.

Джон вспомнил о предупреждении Калле Альмторпа. Держаться в тени.

– Мне очень жаль, но мы точно отказываемся.

Об Апостолах третьего тысячелетия уже год не было никаких новостей, но это не значило, что им можно было расслабиться. Пока этих людей не поймают и не посадят за решетку, следует быть настороже и ни на секунду не ослаблять контроль. И даже после этого тоже – может быть. Всегда найдутся фанатики, готовые преследовать их за то, что они сделали.

Роланд Тэлбот успокаивающе вскинул ладонь:

– Никаких проблем, я понимаю.

– Спасибо, – поблагодарил Джон.

– Но должен вас предупредить. Когда Люк и Фиби пойдут в школу, она быстро им наскучит. Возможно, вам нужно будет организовать для них какие-то дополнительные занятия, иначе это начнет сдерживать их развитие, и они станут конфликтовать с вами.

Джон посмотрел на Люка и Фиби, пытаясь угадать, что из слов доктора Тэлбота они поняли и взяли на заметку. Однако они не продемонстрировали никакой реакции.

Они вышли из кабинета. В коридоре Джон одной рукой обнял Наоми за талию и слегка сжал ее. Его переполняли радость и гордость. Может быть – всего лишь может быть, – все, через что им пришлось пройти, было не напрасно? Их дети здоровы, и только что один из лучших психологов подтвердил, что они умны и развиты не по годам.

Улыбаясь, он потянулся, чтобы поцеловать Наоми в щеку. Но она отстранилась. Лицо ее было белым как мел и глубоко встревоженным.

52

– Миссис Клаэссон?

Женщина, открывшая дверь, выглядела раздраженной и измученной. На руках она держала хнычущего ребенка.

– Глиссом? – переспросила она. У нее был жесткий кливлендский акцент.

Она нисколько не была похожа на фотографию, отпечатавшуюся у него в голове. Совершенно ничего общего.

– Миссис Наоми Клаэссон?

Женщина непонимающе уставилась на него.

– Я ищу семью Клаэссон, – вежливо произнес он. – Вы, случайно, не миссис Наоми Клаэссон?

– Наоми Глиссом? Не, я не она. Здесь таких нет. Никаких Наоми Глиссом. Вам дали неправильный адрес, мистер.

Маленький мальчик за ее спиной катал по полу игрушечный трактор. В доме работал телевизор. Звук был включен на полную громкость. Женщине было около тридцати лет. Маленькая, пухленькая, с пышными черными волосами.

– Может быть, я ошибся домом? Мне нужен дом 1526 по Саут-Стерн-Драйв.

– Ну да. Это тут.

Женщина внимательнее вгляделась в незваного гостя. Мужчина лет тридцати, может, чуть меньше, среднего роста, худощавый, серьезный, с очень короткими рыжими волосами, в строгом темно-синем костюме и черных ботинках, с черным дипломатом в руках. Его автомобиль был припаркован неподалеку – маленький синий седан, очень чистый. Парень был одет как торговец, из тех, что ходят по домам и предлагают товары своей фирмы, но в нем не было обычной для таких людей напористости. Может, какой-нибудь мормон или свидетель Иеговы?

Он слегка нахмурился:

– Я из страховой фирмы North-West Insurance. Миссис Клаэссон – владелица автомобиля «тойота», и она зарегистрирована по этому адресу. По ее вине произошло дорожное происшествие, пострадал наш клиент, а миссис Клаэссон не отвечает на наши письма и звонки.

– Я ничего не знаю. Понятия не имею, что вы такое говорите.

Лицо ребенка искривилось, он сделал несколько быстрых вдохов. Было очевидно, что сейчас раздастся громкий рев. Женщина взглянула на него и принялась яростно его качать.

– Как вы говорите, Глиссом? – еще раз спросила она.

– К-Л-А-Э-С-С-О-Н. – Он повторил фамилию по буквам.

– Клаэссон? Доктор Клаэссон! – вдруг вспомнила она. – Все, теперь я поняла. Это те люди, что снимали дом пару лет назад. Потом еще все время приходила почта на их имя.

Таймон Корт кивнул:

– Доктор Джон Клаэссон и миссис Наоми Клаэссон.

– Они здесь больше не живут. Переехали. Уже давно.

– Вы не знаете, куда именно они переехали?

– Попробуйте узнать в агентстве недвижимости. Через которое мы сняли дом. Bryant Mulligan на Роксбери.

– Bryant Mulligan?

Ребенок наконец заревел.

– Позвоните им. Они могут знать, – торопливо подтвердила женщина.

Он повторил название по буквам.

– Все правильно?

– Да-да.

– Большое спасибо, вы оказали мне огромную услугу.

Она закрыла дверь.

Апостол сел в свой автомобиль, достал телефон и набрал 411. Он попросил оператора дать ему номер агентства недвижимости Bryant Mulligan. Потом позвонил туда.

Но в Bryant Mulligan нового адреса Клаэссонов не знали.

53

Был субботний день, удивительно теплый и солнечный, три дня спустя после того, как Наоми и Джон с детьми посетили доктора Тэлбота. Возможно, сегодня последний по-настоящему летний день в этом году, подумала Наоми.

Она стояла на стремянке в саду и собирала сливы. Пластмассовое ведерко было заполнено уже наполовину. Сквозь ветви дерева она видела, как Люк и Фиби играют на лужайке. Они уже успели поплескаться вместе с Джоном в надувном бассейне, который он недавно купил, и теперь принесли из дома Барби-принцессу и Кена-принца, а также почти всех своих животных, усадили их полукругом и принялись угощать всех чаем.

Фиби исполняла роль мамы – она разливала чай, а Люк раздавал всем кукольные тарелки с пластилиновыми пирожными. Они оживленно разговаривали с игрушками и друг с другом, и Наоми отметила это с удовольствием. Обычно Фиби и Люк общались только в собственной комнате, когда поблизости не было взрослых.

Над ухом прожужжала оса. Наоми отмахнулась от нее и вытянула руку – прямо над головой висела гроздь восхитительно спелых и сочных слив. С тех пор как они вернулись от доктора Тэлбота, она не находила себе места. Джон, похоже, был в восторге от слов психолога. Наоми обрадовалась гораздо меньше. Ее подозрения, что Джон и доктор Детторе за ее спиной договорились о чем-то еще, только усилились. Может, Джон даже знал, что у них будут близнецы?

И ее все больше беспокоило, что дети выглядят намного старше своих ровесников и все вокруг это замечают, хотя доктор Детторе в свое время предупреждал, что так оно и будет.

Что бы там ни было на самом деле, я люблю вас, мои хорошие. Я всегда буду любить вас – если только вы мне это позволите.

Если повезет, сегодняшний вечер будет достаточно теплым и можно будет подать напитки на веранде. Они пригласили в гости Кэролайн и Карсона Дикс; Джон собирался устроить одну из своих шведских «раковых вечеринок». Джон старался строго соблюдать национальные традиции, и Наоми всегда находила это несколько странным, если не сказать противоречивым в человеке, который куда больше верил в будущее, нежели в прошлое.

Она осторожно спустилась со стремянки и нагнулась, чтобы подобрать паданцы. Здесь, среди тени и солнечных пятен, было особенно хорошо и немного таинственно, как будто в сказочном мире. Наоми вспомнила, как в детстве пряталась в потаенных местах и сидела там часами, наедине сама с собой. Прилетела еще одна оса и принялась кружиться возле лица. Наоми отогнала ее, выпрямилась и понесла почти полное ведерко Джону и детям.

Джон сидел за деревянным столом на террасе. Рядом с ним лежал свежий научный журнал, но он не читал, а со странным выражением лица смотрел на Фиби и Люка. Наоми заметила, что он держит что-то в руке, и сначала приняла предмет за видеокамеру, но потом разглядела, что это диктофон. Джон постоянно снимал близнецов, словно хотел запечатлеть на пленке каждую минуту их детства. Наоми казалось, что он просто одержим этой идеей.

– Люк, Фиби, посмотрите! – воскликнула она.

Дети не обратили на нее ни малейшего внимания. Люк разговаривал с Фиби, и его речь показалась Наоми более беглой и уверенной, чем обычно. Фиби что-то ответила, тоже быстро и оживленно. Потом повернулась к своему розовому плюшевому слону.

– Об мде ожор пил чивнэс ечо ыт тшер ежл дыт.

Наоми нахмурилась, пытаясь разобрать слова.

– Аго ип ксук есе уно ы нджо бад, – ответил Люк.

– Тсе гон ода ми еш лоы нос, – возразила Фиби.

Наоми посмотрела на Джона. Он предостерегающе поднял палец.

Люк и Фиби продолжали болтать друг с другом и со своими гостями, не глядя на родителей, как будто их там не было. Наоми, которой вдруг стало не по себе, поднялась и ушла в дом. Ей больше не хотелось слушать этот странный разговор. Она прошла в кухню и поставила корзину со сливами на стол.

Люк и Фиби не просто лепетали что-то по-детски. Их речь звучала как настоящий разговор на неизвестном языке, и оба говорили на этом языке совершенно бегло и свободно.

Они по-прежнему играли и продолжали разговаривать, Наоми видела их в окно, хотя и не могла слышать.

– Ты когда-нибудь слышала, чтобы они так говорили?

Наоми вздрогнула. Голос Джона раздался совем близко, прямо за ее спиной.

– Никогда.

Он нажал кнопку на диктофоне.

«Об мде ожор пил чивнэс ечо ыт тшер ежл дыт».

«Аго ип ксук есе уно ы нджо бад».

«Тсе гон ода ми еш лоы нос».

Джон остановил запись.

– Я не могу понять, что это за язык. Совершенно.

– Может, что-то африканское?

– Не знаю. Вряд ли.

Он снова нажал на воспроизведение, послушал несколько секунд и выключил.

– Дети иногда изобретают свой собственный язык, – сказала Наоми. – Я читала об этом. И близнецы делают так гораздо чаще, чем обычные дети. Что-то типа тайного языка, знаешь?

– Идиоглоссия, – задумчиво произнес Джон.

Идиоглоссия?

– Выдуманная речь.

Наоми взяла со стола салфетку с рисунком, сложила ее и опять положила на стол.

– Это такая игра, Джон? Просто невинная игра? Или…

– Или?.. – подсказал он.

Наоми принялась складывать вторую салфетку.

– Или… они делают это, чтобы мы не понимали, о чем они говорят?

Джон улыбнулся:

– В двадцать-то месяцев? Не думаю, что они настолько коварны.

– Ты уверен в этом?

Их взгляды встретились. Оба неловко замолчали.

54

«Helan gеr, sjung hopp faderallan lallan lej…
Helan gеr, sjung hopp faderallan lallan lej!
Och den som inte helan tеr
Han heller inte halvan fеr…
Helan gеaaaaarrrrrr… sjung hopp faderallan lej!

Последняя строчка песни вышла особенно неуклюже. Джон, Наоми и Карсон расхохотались и чокнулись стаканами со скандинавской тминной водкой.

– Scеl! – воскликнул Джон.

– Scеl! – повторила Наоми.

– Scеl! – присоединился Карсон Дикс.

Жена Карсона, Кэролайн, чуть замешкалась, словно ее смущало такое необузданное и вульгарное веселье, но тоже протянула свой стакан и негромко произнесла:

– Scеl!

В центре стола возвышалось огромное блюдо с ярко-красными раками, посыпанными свежим укропом. К одному краю блюда был прикреплен маленький шведский флаг; вокруг было расставлено несколько зажженных свечей. По обеим сторонам блюда стояли две тарелки: одна с традиционным поджаренным белым хлебом, другая с сыром «Греве». Напротив каждого из сидящих стояли стаканы со шнапсом, пивом, вином и водой. Скатерть была бумажная, с рисунком в виде раков. Тот же узор украшал салфетки, лежащие рядом с приборами.

Джон чувствовал себя прекрасно. Алкоголь разогрел его. Стол был накрыт потрясающе – Наоми постаралась. Сама она выглядела просто великолепно, и он безумно ею гордился. С ним рядом сидели его любимые друзья. Погода стояла чудесная. Как можно не быть счастливым в такой замечательный вечер?

Он встал и поднял стакан:

– Я хочу произнести тост за тебя, милая. Ты прекрасная женщина, фантастическая жена, невероятная мать, я тебя обожаю и восхищаюсь тобой.

Кэролайн и Карсон тоже подняли стаканы.

– Спасибо, – смущенно пробормотала Наоми.

– За Наоми! – провозгласил Карсон.

– За Наоми, – повторила Кэролайн и, перегнувшись через стол, чокнулась с ней.

Джон налил Карсону Диксу еще шнапса, но Кэролайн прикрыла свой стакан ладонью:

– Я за рулем.

Джон посмотрел на нее как на сумасшедшую:

– Никто и никогда не уезжает с «раковой вечеринки» за рулем своей машины! Вы оставите ее здесь и вызовете такси.

На слегка заплетающихся ногах он подошел к радионяне. Ничего. Только тихое потрескивание. Это хорошо. Он надеялся, что громкое пение не разбудит детей, но в конце концов ежегодные «раковые вечеринки» скоро станут частью их жизни! Важным элементом их шведской культуры.

– Итак, как тебе нравится жизнь в Морли-Парк, Джон? – спросил Карсон Дикс, прерывая течение его мыслей.

Джон кивнул:

– Все прекрасно. Я рад, что ты убедил меня. Я очень счастлив. – Он взглянул на Наоми.

– Я перед вами в долгу. За то, что вы вернули нас в Англию, – сказала она.

– Мы тоже рады, – заметил Карсон, глядя на обоих сквозь толстенные очки. – Мы рады, что Джон работает на нас – и что вы оба здесь. Все сложилось очень здорово. Вы замужем за великим человеком, Наоми.

Кэролайн подняла стакан.

– Я забыла, кто это сказал: «За каждым великим человеком стоит сильно удивленная женщина».

Все засмеялись.

Джон с улыбкой посмотрел на Карсона. Он просто обожал своего босса. Для сегодняшней вечеринки Карсон нацепил футболку в бело-голубую полоску – цвета шведского флага, невероятно мешковатые штаны и сандалии. Он выглядел совершенно жутко, но при этом почему-то невероятно мило. Джон вдруг поднялся:

– Карсон и Кэролайн, вы чудесные друзья! Вы так много помогали и помогаете нам с Наоми. Я хочу поблагодарить вас. Нам очень повезло, что мы вас знаем. – Он наполовину опустошил стакан и уселся на место.

Кэролайн смущенно улыбнулась. Карсон в ответ поднял свой стакан.

– Знаешь, что такое настоящий друг, Джон?

Джон покачал головой:

– Понятия не имею. Скажи мне.

– Настоящий друг – это тот, кто все про тебя знает и при этом все равно испытывает к тебе симпатию.

Джон захохотал:

– Тогда ты мой самый настоящий друг!

– Вам не кажется, Джон, что в жизни многое предопределено? – спросила Кэролайн. – Некоторые вещи просто должны случиться, и никак иначе.

– А мне кажется, это слишком легкое объяснение. Пораженческая позиция, – заметила Наоми.

Джон, почувствовав, что сейчас может разгореться спор, быстро вставил:

– Так! Время петь следующую песню. Кэролайн, ваша очередь.

Покраснев от смущения, Кэролайн встала, поднесла ближе к глазам листок с текстом и храбро начала:

– Tдnk om jag lilla nuben…

Окончив песню, Кэролайн опустилась на стул под громкие апплодисменты Джона и собственного мужа, которые осушили еще по стакану шнапса.

Джон налил всем еще. Он уже хотел сесть, но вдруг странный звук радионяни привлек его внимание. Сначала Джону показалось, что это просто обычный фон, потрескивание. Он прислушался внимательнее. Нет, жужжание. Наоми, поймав его взгляд, тоже прислушалась.

– Что-то не так? – спросила она.

Джон послушал еще немного. Определенно жужжание. И довольно громкое.

– Пойду посмотрю, – решил он.

Чуть пошатываясь, Джон вышел в коридор и направился к лестнице. Раскачиваясь из стороны в сторону, он поднялся по ступенькам, открыл дверь в детскую и тут же пригнулся: что-то темное, едва различимое в приглушенном свете ночника пронеслось у него над головой и ударилось о стену. Затем отлетело в сторону.

Джон прищурился, пытаясь разглядеть предмет, но в глазах все двоилось. Черт.

Он включил большой свет. Через секунду насекомое пронеслось над кроватками детей, снова чуть не врезалось в Джона и устремилось к потолку. Это была очень большая оса, возможно матка. Или даже шершень.

Господи.

Люк и Фиби не спали. Оба смотрели на Джона.

– Все хорошо.

Он огляделся. Чем бы прихлопнуть эту гадость? На полу лежала толстая книжка, сборник сказок. Джон поднял его и попытался найти глазами насекомое, которое куда-то спряталось. Он осмотрел стены, потолок, ярко-желтые занавески с нарисованными на них животными. Ничего.

Он поднес палец к губам:

– Всссе храшшо. – Слова давались Джону с большим трудом. – Па… папа жд… зд… здессссь.

Размахивая книгой, он нетвердыми шагами подошел к окну. Насекомое вдруг вылетело непонятно откуда и приземлилось ему на плечо. Джон со всей силы ударил его книгой и, естественно, промахнулся. Оно врезалось в стену, отлетело от нее и зажужжало над колыбельками, на этот раз довольно низко.

Рука Люка вдруг взметнулась вверх. Джон успел заметить, как его большой и указательный пальцы сомкнулись наподобие пинцета. Долю секунды спустя насекомое, подергиваясь, упало на пол.

Джон уставился на сына, не в силах поверить своим глазам, потом опустился на колени. Огромная обезглавленная оса валялась на ковре. Ее жало высовывалось из брюшка и снова втягивалось, высовывалось и втягивалось, крылья подрагивали.

Джон встал и наступил на насекомое, потом еще раз, пока оса не замерла. Он подошел к кроватке Люка, все еще не веря в то, что сейчас произошло. Глаза мальчика были широко раскрыты, рука вытянута в сторону Джона, словно он демонстрировал отцу свой трофей.

На большом пальце виднелось крошечное черное пятнышко. А на указательном – черная капелька. Джон пригляделся. Это действительно была голова осы.

Дрожа с головы до ног, он вытер руку Люка.

– Люк… это… это просто… – Он не знал, что сказать.

Лицо Люка было абсолютно непроницаемым. Как и лицо Фиби. Оба без всякого выражения смотрели на отца, как будто это он был диковинным насекомым.

Джон поцеловал их, и на секунду ему показалось, что близнецы едва заметно улыбнулись. Возможно, они понемногу начинают выказывать хоть какие-то чувства по отношению к родителям. Погасив свет, он прикрыл за собой дверь и еще раз спросил себя: а не почудилось ли ему все произошедшее?

Оставалось только надеяться, что обезглавленная оса была лишь плодом его воображения.

55

Громкий смех доносился до Апостола. Темнота и густая живая изгородь надежно скрывали его от взглядов. Свет из окон первого этажа заливал лужайку, но кусты оставались в тени.

Смех приводил его в бешенство.

Эти люди не имели права смеяться.

Сквозь стекла своего маленького бинокля он видел их лица. Женщина и мужчина – те самые, что на фотографии, лежавшей в его кармане. И еще мужчина и женщина, гости. Они приехали в темно-сером «джипе-чероки», что стоял возле входа.

О смехе сказал я: «Глупость!», а о веселье: «Что оно делает?» (Екк., 2: 2).

Он был одет в черные брюки, черную куртку и черные ботинки на резиновой подошве, и этот костюм делал его совершенно невидимым. Под курткой и брюками на нем было особое трико, покрывавшее все тело и голову и оставлявшее открытым только лицо. Трико было предназначено специально для того, чтобы эксперты потом не смогли обнаружить на месте преступления ни волос, ни микрочастиц кожи. Думая, что будет холодно, он оделся потеплее и теперь жалел об этом. Ночь выдалась влажной и мягкой.

В больших карманах промокшей куртки лежала пара тонких кожаных перчаток, связка отмычек, газовый баллончик, противогаз, аэрозольный баллон с быстрозастывающей пеной, баллон со сжиженным пропаном, набор инструментов, пневматическая складная винтовка прекрасной конструкции, прицел ночного видения, фонарик и зажигалка. И конечно, фотография грешников. С шеи свисали очки ночного видения. К ремню был приторочен газовый резак.

Со своей точки Апостол видел четверых людей, сидящих за столом в доме. Судя по всему, они замечательно проводили время. Слабый свет пробивался из-за занавесок в одном из окон второго этажа, и он подумал, не в этой ли комнате спят близнецы.

Капля пота скатилась по шее.

Он закрыл глаза, прочитал молитву и принялся терпеливо ждать, когда уйдет та, другая пара. Хотя, пришло ему в голову, если эти люди веселятся вместе с грешниками в их доме, то, конечно, они тоже в сговоре с Сатаной, и он бы сделал доброе дело, уничтожив заодно и их.

Но нельзя нарушать приказ.