/ / Language: Русский / Genre:prose_classic, humor_prose

Левша на обе ноги (авторский сборник)

Пелам Вудхаус

Сборник «Левша на обе ноги» — настоящий подарок для поклонников творчества Пелама Гренвилла Вудхауса.

Обширные холмы Англии, на которых живописно расположились поместья знатных британских семейств, оказались изучены автором до самой последней рощицы. И англичанин смело шагнул на Американский континент сразу на обе левые ноги. Дух Свободы и бродвейские мюзиклы, будоражившие писательское воображение, заставили Вудхауса сменить крахмальные манишки на джазовый крой Фицджеральда, сохранив тонкий английский юмор и фирменные любовные хэппи-энды.


Пелам Гренвилл Вудхаус

Левша на обе ноги

Ищейка Билл

Есть высшая сила, которая вершит наши судьбы. Взять, к примеру, историю Генри Пайфилда Райса, сыщика.

Тут необходимы кое-какие пояснения. Сказать, что Генри был сыщиком, и ничего к этому не прибавить, значит ввести читающую публику в обман. Сыщиком он, конечно, был, но особого рода. Состоя на службе в Международном сыскном агентстве Стаффорда, что на Стрэнде, Генри не распутывал таинственных загадок, ставящих в тупик полицию. Он ни разу в жизни не срисовал отпечатка ноги, а из того, чего он не знал о кровавых пятнах, можно было бы составить целую библиотеку. Как правило, ему поручали стоять под дождем у дверей ресторана и записывать, в котором часу объект оттуда вышел. Одним словом, перед вами отнюдь не «Пайфилд Райс. Вып. 1 Дело о рубине магараджи», а самый обыкновенный, ничем не примечательный молодой человек, которого коллеги, в зависимости от настроения, называли «Простофиля», «Этот, как его там» или попросту «Эй, ты!»

Генри жил в меблированных комнатах на Гилдфорд-стрит. Однажды в пансионе поселилась новенькая, и ее место за общим столом оказалось рядом с нашим героем. Звали ее Элис Уэстон, была она невысокого роста, тихая и довольно хорошенькая. Молодые люди быстро подружились. Поначалу они беседовали исключительно о погоде и кинематографе, но вскоре их разговоры стали более задушевными. Генри с удивлением узнал, что Элис работает в театре хористкой. Все хористки, обитавшие до сих пор в пансионе, были на один лад — славные девушки, правда, несколько горластые и к тому же слишком увлекались накладными «мушками». Элис Уэстон совсем на них не походила.

— Сейчас у нас репетиции, — рассказывала она. — Через месяц мы едем на гастроли со спектаклем «Девушка из Брайтона». А вы где работаете, мистер Райс?

Генри выдержал паузу, понимая, что сейчас произведет сенсацию.

— Я сыщик.

Обычно девушки, узнав о его профессии, вскрикивали от восторга, но сейчас он с болезненным чувством увидел в карих глазах Элис явное осуждение.

— А что такое? Вы не любите сыщиков? — тревожно спросил молодой человек.

Хотя они только-только познакомились, ему почему-то очень хотелось заслужить одобрение мисс Уэстон.

— Даже не знаю… Как-то вы не похожи на сыщика.

Генри чуточку приободрился. Естественно, сыщик не должен быть похож на сыщика — этим он выдал бы себя с головой.

— По-моему… вы не обидитесь?

— Говорите!

— Я всегда считала, что это довольно подлое занятие.

— Подлое? — охнул Генри.

— Ну да. Шпионить, подглядывать…

Генри охватил ужас. Элис удивительно точно определила самую суть его профессии. Возможно, есть на свете детективы, не заслуживающие подобного упрека, вот только работа Генри состояла именно в подглядывании. Его вины тут не было. Начальство велело ему подглядывать, он и подглядывал. Откажись он подглядывать — в два счета вылетел бы со службы.

Жестокие слова Элис ужалили Генри в самое сердце, и первые ростки недовольства пустили корни в его душе.

Вы можете подумать, что такая прямолинейность девушки помешала Генри влюбиться. Безусловно, ему следовало гордо пересесть на другое место за обеденным столом, поближе к тем, кто способен оценить романтику сыщицких будней. Но нет — он остался, где был. Там его вскоре и настигла стрела Купидона, который целится особенно метко сквозь клубы пара над пансионским рагу.

Генри сделал предложение Элис Уэстон — и получил отказ.

— Не думайте, что вы мне не нравитесь. Вы очень хороший человек, я таких еще не встречала.

Генри немало потрудился, чтобы расположить к себе Элис. Он приложил уйму стараний, прежде чем отважился попытать счастья.

— Будь все иначе, я бы завтра же вышла за вас замуж! Только я работаю в театре и не собираюсь отказываться от сценической карьеры. Многие девушки мечтают уйти со сцены, а я — нет. И уж во всяком случае, я ни за что не выйду за человека не театральной профессии. Вот моя сестра Женевьева так сделала, и что? Она вышла за коммивояжера, и представьте себе — вояжам он посвящал все свое время. Сестра его видела хорошо если пять минут за целый год, да еще как-то случайно встретила, когда он торговал мужскими носками в том самом городе, куда она приехала на гастроли. Да и то он помахал ей рукой и умчался дальше. А я хочу, чтобы мой муж был всегда рядом, у меня на глазах. Мне очень жаль, Генри, но я знаю, что я права.

Казалось, это конец, и все же Генри не поддался отчаянию. Он был весьма решительным молодым человеком. Другой и не потянул бы часами торчать под дверью ресторана в дождливую погоду.

Его осенило вдохновение. Генри пошел к театральному агенту.

— Я хочу выступать на сцене, в музыкальной комедии.

— Посмотрим, как вы танцуете.

— Я не умею танцевать.

— Тогда спойте, — сказал импресарио. — Стоп, не пойте больше, — поспешно добавил он.

— Идите домой, попейте чаю, — участливо посоветовал агент, — к утру все как рукой снимет.

Генри ушел.

Несколько дней спустя в сыскном агентстве его окликнул детектив Симмондс:

— Эй, ты! Тебя босс кличет. Живей давай!

Мистер Стаффорд разговаривал по телефону.

— А, Райс! Тут одна дама просит провести слежку за ее мужем, пока он на гастролях. Он актер. Я хочу отправить тебя. Пойдешь вот по этому адресу, получишь фотографии и подробные инструкции. Нужно успеть на одиннадцатичасовой поезд в пятницу.

— Слушаю, сэр.

— Труппа едет со спектаклем «Девушка из Брайтона». Первое выступление — в Бристоле.

Иногда Генри казалось, будто судьба нарочно над ним издевается. Будь поручение связано с любой другой труппой, он бы только порадовался — с профессиональной точки зрения это было первое доверенное ему серьезное дело. Он был бы доволен и рад — если бы не Элис Уэстон и ее взгляды на работу сыщика.

Во-первых, что за пытка — быть все время подле нее и не сметь показаться на глаза, молча наблюдать за тем, как она развлекается в компании совсем других людей. Она не сможет его узнать, он будет замаскирован, но сам Генри ее узнает и будет страдать безмерно.

Во-вторых, заниматься слежкой и подсматривать практически в ее присутствии…

Ладно, что уж там. Работа есть работа.

Утром назначенного дня, без пяти минут одиннадцать, Генри явился на вокзал в накладной бороде и очках, изменивших его внешность до неузнаваемости. Спроси его кто-нибудь, он бы выдал себя за бизнесмена из Шотландии. На самом же деле сыщик был скорее похож на автомобилиста, проехавшего сквозь стог сена.

На платформе было полно народу. Друзья актеров пришли проводить труппу. Генри скромно выглядывал из-за дородного носильщика, служившего отличной ширмой. Сам того не желая, он был взволнован. Сцена давно манила его. Генри узнавал известных актеров. Толстяк в коричневом костюме — это комик Уолтер Джелифф, звезда труппы. Сыщик пристально рассматривал его сквозь очки. Вокруг бродили и другие знаменитости. Генри увидел Элис — она разговаривала с остролицым человеком и притом улыбалась, как будто беседа доставляла ей удовольствие. Генри стиснул зубы под прикрытием буйной растительности, которую учинил у себя на лице.

Следующие несколько недель Генри переезжал из одного города в другой, неотступно следуя за «Девушкой из Брайтона». Трудно сказать, был ли он счастлив или горько страдал. С одной стороны, мучительно было сознавать, что Элис так близко и в то же время недоступна; с другой — он не мог не признать, что давно уже так отлично не проводил время.

Он рожден для такой жизни! Судьба поместила Генри в скучную лондонскую контору, но истинная радость для него — свободно колесить по всей стране, вот так, как сейчас. В его душе проснулись цыганские наклонности, и даже явные неудобства гастрольной жизни обрели своеобразную прелесть. Ему нравилось пересаживаться с поезда на поезд, останавливаться в незнакомых гостиницах, а больше всего — наблюдать за ничего не подозревающими ближними, словно за толпой суетливых муравьев.

Это, пожалуй, и есть самое приятное в работе сыщика. Хорошо Элис рассуждать о шпионстве и подглядывании, но если посмотреть непредвзято, что тут такого ужасного? Ведь это своего рода искусство! Чтобы успешно шпионить и подглядывать, нужен ум и особый талант к переодеванию. Нельзя просто так, ни с того ни с сего сказать себе: «Вот возьму и буду шпионить». Если не скрываться, вас немедленно заметят. Нужно уметь надевать личину. Нужно быть одним человеком в Брайтоне и совершенно другим — в Халле, особенно если вы, как и Генри, общительны и вам нравится вращаться в артистической среде.

Генри всю жизнь был без ума от театра. Знакомство с актером, хоть бы даже и на десятых ролях, приводило его в восторг. Обитавший у них в пансионе отставной актер на роли подростков всегда мог получить от него шиллинг за рассказ о том, как в очередном городишке во время очередных гастролей вышел на сцену и спас спектакль от провала. А теперь Генри постоянно находился в обществе актеров, да еще каких актеров! Имя Уолтера Джелиффа гремело, еще когда Генри учился в школе, а Синди Крейн, баритон, и другие участники немаленькой труппы славились на весь Лондон. Генри из кожи вон лез, лишь бы стать своим в этой компании.

Познакомиться не составило труда. Исполнители главных ролей всегда останавливались в лучшей гостинице, и Генри селился там же, благо все расходы оплачивало начальство. Своевременная порция виски с содовой замечательно помогает перебросить мост от полной отчужденности к нежнейшей дружбе. Особенно легко на эту уловку поддавался Уолтер Джелифф. В каждом следующем городе Генри представал перед ним в новом обличье, и актер каждый раз охотно шел ему навстречу.

На шестой неделе гастролей Уолтер Джелифф наконец-то произвел его из просто знакомых в почти что друзья и пригласил зайти к нему в номер, выкурить сигару.

Генри был польщен и обрадован. Джелиффа постоянно окружали поклонники, так что приглашение было более чем лестным.

Генри раскурил сигару. Друзья Джелиффа по клубу «Зеленая комната» единодушно считали, что его сигары подпадают под действие закона о запрете на ношение опасного оружия, но Генри выкурил бы подарок от такого человека, будь это даже капустный лист. Сыщик попыхивал дымом, вполне довольный жизнью. На сей раз он был переодет отставным полковником из Индии и похвалил букет сигары с изысканной старосветской учтивостью.

Уолтер Джелифф как будто остался доволен комплиментом.

— Вам удобно? — осведомился он.

— Вполне, спасибо, — ответил Генри, поглаживая серебристые усы.

— Отлично. А теперь скажите, старина, — за кем из нас вы следите?

Генри чуть не проглотил сигару.

— О чем вы?

— Да бросьте, — отмахнулся Джелифф. — Передо мной-то не притворяйтесь. Я знаю, что вы сыщик. Вопрос в том, за кем вы наблюдаете? Вся труппа теряется в догадках.

Вся труппа! Они теряются в догадках, вот как! Дело плохо. До сих пор Генри представлял себя кем-то вроде ученого, исследующего под микроскопом каплю воды с ее крохотными обитателями, а они, оказывается, тем временем наблюдали за ним самим.

Удар был сокрушительный. Если Генри чем и гордился в жизни, так своей непревзойденной маскировкой. Пускай он не очень-то ловок, пусть даже туповат, зато уж маскироваться умеет, как никто! У него в запасе имелось несколько разных личин, одна другой непроницаемее.

Вот идете вы по улице, а навстречу — типичный коммивояжер, вертлявый и деловитый. Чуть погодя налетаете на бородача-австралийца. Чуть позже некий отставной полковник вежливо интересуется, как пройти на Трафальгарскую площадь, а еще немного времени спустя молодой хлыщ попросит у вас огоньку. Заподозрите ли вы, что все эти несхожие между собой личности на самом деле — один и тот же человек?

Безусловно, заподозрите.

У себя в пансионе Генри, сам того не зная, приобрел в глазах горничной репутацию завзятого шутника. Сыщик приспособился испытывать на ней свою маскировку. Он звонил в дверь, справлялся о хозяйке пансиона, а как только Белла уходила ее позвать, взбегал по лестнице в комнату. Там он возвращал себе обычный облик и, беспечно напевая, спускался к ужину. Тем временем в кухне Белла доверительно рассказывала кухарке, что «мистер Райс пришел и опять так смешно вырядился».

Генри во все глаза уставился на Уолтера Джелиффа. Комик с любопытством его рассматривал.

— Вы сейчас выглядите лет на сто. Кем на сей раз представляетесь? Куском рокфора?

Генри торопливо глянул в зеркало. Да, он и впрямь смотрится стариком. Должно быть, перестарался с морщинами на лбу. Не то столетний старичок, не то сильно потрепанный девяностолетний.

А Джелифф продолжал:

— Если бы вы знали, как деморализуете труппу! Бросили бы вы это дело, очень вас прошу. Вообще они ребята спокойные, тихие, а теперь как с цепи сорвались. Только и делают, что заключают пари: в каком виде вы предстанете в следующем городе. И зачем вы все время меняете облик? Шотландцем в Бристоле вам было очень хорошо. Мы все просто восхищались. На этом бы и остановились, так нет! В Халле вы прилепили себе какие-то чахлые усишки, да напялили твидовый костюм — ну куда это годится? А впрочем, это все в сторону. Мы живем в свободной стране. Пришла вам блажь уродовать себя — что ж теперь поделаешь, закон вроде не запрещает. Я другое понять хочу: за кем вы следите, Билл? Ничего, если я стану звать вас Биллом? Ребята вас так прозвали: Ищейка Билл. Так кто ваш объект?

— Не важно, — сказал Генри.

Еще не договорив, он понял, что ответ неудачный, однако ни на что более остроумное у него не хватило душевных сил. На коллег, ругавших его за тупость, Генри не обижался, понимая, что людям свойственно поддразнивать ближних; но сейчас его запросто разоблачили посторонние штатские, и это потрясало самые основы мироздания.

— Нет, важно, — возразил Джелифф. — И еще как важно! Тут замешаны большие деньги. Мы устроили тотализатор — кто правильно угадает имя, получит всё. Ну скажите: кто он?

Генри встал и направился к двери. Невозможно выразить словами всю глубину его чувств. Даже у сыщика на побегушках есть профессиональная гордость. Известие, что на его счет уже заключают пари, ранило Генри в самое сердце.

— Эй, не уходите! Вы куда?

— Возвращаюсь в Лондон, — с горечью отозвался Генри. — Оставаться здесь нет больше смысла, не так ли?

— По-моему, смысл есть. Не спешите так! Разве вашей работе повредит, что мы о вас знаем?

— А разве нет?

— А чем, собственно? Вам ведь платят за результат. Ваш босс велел: следить. Ну так и следите себе! Было бы жаль вас потерять. Вы, конечно, не догадываетесь, что стали для нас настоящим талисманом. Вы приносите удачу. С самого начала гастролей у нас великолепные сборы. Да уж лучше черную кошку убить, чем лишиться вас. Бросайте свои переодевания, присоединяйтесь к нам. Добро пожаловать в компанию и следите, сколько душе угодно.

Сыщик — всего лишь человек, и чем меньше в нем от сыщика, тем больше — от человека. Генри был не ахти какой сыщик, а, следовательно, человеческие черты в нем преобладали. Он с детства не умел перебарывать любопытство. Соберется на улице толпа — Генри в нее обязательно встрянет и остановится поглазеть на витрину, на которой написано: «Посмотри, какая витрина», даже если за ним гонятся разъяренные быки. К тому же он всегда мечтал проникнуть за кулисы театра.

Да, и еще одно: приглашение Джелиффа давало возможность видеться и говорить с Элис Уэстон, помешать ухищрениям остролицего, о котором Генри думал неотступно, подозрительно и ревниво с того самого утра на вокзале. Видеться с Элис! Может быть даже, он уговорит ее отказаться от своего нелепого предубеждения!

— Что ж, — сказал Генри, — в этом что-то есть.

— Еще бы! Итак, решено. И кстати, насчет тотализатора — все-таки кто?

— Этого я вам сказать не могу. Понимаете, в профессиональном плане мое положение не так уж изменится. Я могу по-прежнему наблюдать… за своим объектом.

— Черт возьми, и вправду! Я как-то и не подумал, — промолвил Джелифф, отличавшийся обостренной щепетильностью. — Строго между нами — надеюсь, это не я?

Генри глянул на него непроницаемо. Сыщик умел при случае становиться непроницаемым.

— А! — воскликнул он и быстро ушел.

Пусть во время разговора он показал себя не с лучшей стороны, зато выход ему определенно удался. Да, с маскировкой Генри опозорился, но никто другой не сумел бы вложить столько мрачной зловещести в простое «А!». Это хоть отчасти утешило его и позволило спокойно проспать всю ночь.

А на следующий вечер Генри впервые в жизни оказался за кулисами театра и немедля испытал всю гамму противоречивых чувств, какие положено испытывать непосвященному. Иначе говоря, он чувствовал себя как кошка, забравшаяся в чужой враждебный двор. Он оказался в совершенно новом мире, населенном загадочными существами, которые мелькали в жутковатом полумраке, словно пестрые зверьки в пещере.

Спектакль «Девушка из Брайтона» принадлежал к числу тех своеобразных постановок, какие придумывают специально для усталых бизнесменов. Основное значение здесь имеет количество и внешность хористок, то и дело меняющих костюмы. Генри находился как бы внутри калейдоскопа с быстро сменяющимися узорами из прелестных девушек, наряженных такими образчиками флоры и фауны, как зайчики, парижские студенты, ирландские крестьянки, голландские горожанки и нарциссы. Музыкальная комедия — это ирландское рагу драматического искусства. Тут все идет в дело, и любой ингредиент только улучшает целое.

Генри озирался, отыскивая в толпе Элис. За шесть недель скитаний по пустыне он успел насмотреться на спектакль, но ни разу так и не смог разглядеть ее на сцене, даже из первого ряда. Возможно, она уже там, размышлял он, прячется в каком-нибудь розовом кусте, и сейчас по сигналу режиссера выбежит на авансцену в коротенькой юбочке. В «Девушке из Брайтона» практически любой предмет мог неожиданно превратиться в хористку.

Тут он вдруг увидел ее в группе нарциссов. Нарцисс из Элис получился не очень убедительный, но Генри она показалась невероятно красивой. На ватных ногах он пробился через столпотворение и схватил Элис за руку.

— Ой, Генри! Откуда вы взялись?

— Как я рад вас видеть!

— Почему вы здесь?

— Как я рад вас видеть!

Тут помощник режиссера заорал на них из-за суфлерской будки, требуя, чтобы Генри отошел в сторону. Одна из загадок театральной акустики: шепот актера разносится со сцены до самых дальних рядов галерки, а помощник режиссера может хоть надорваться от крика, в зрительном зале его никто не услышит.

Генри, всегда уважавший начальство, покорно умолк. На сцене кто-то пел про луну. Упоминали также и тишину. Генри узнал песню — она и раньше казалась ему занудной. Исполнительница ему тоже не нравилась — некая мисс Кларисса Уивер, ведущая актриса в спектакле. Она играла возлюбленную главного героя, роль которого исполнял Сидни Крейн.

В своей неприязни Генри был не одинок. Мисс Уивер в труппе недолюбливали. Роль она получила не столько за талант, сколько в знак личной благосклонности руководства. Пела она скверно, играла посредственно и не знала, куда девать руки. Все это еще можно бы простить, но к прочим грехам добавлялся еще один, известный в театральных кругах под названием «выкомариваться». Иными словами, примадонне было трудно угодить, а когда что-нибудь было ей неугодно, она сообщала об этом немедленно и в самых недвусмысленных выражениях. Уолтер Джелифф часто говорил ближайшим друзьям в доверительной беседе, что, хоть он и небогат, а готов предложить весьма существенное вознаграждение человеку, который уронит пуд железа на голову мисс Уивер.

Сегодня ее песня раздражала Генри сильнее обычного, поскольку он знал, что нарциссам вот-вот пора бежать на сцену — для вящего правдоподобия станцевать с зайчиками танго.

— Как я рад вас видеть! — сказал Генри.

— Ш-ш! — сказал помощник режиссера.

Сыщика это обескуражило. Разве смог бы Ромео в такой обстановке ухаживать за Джульеттой? Пока он собирался с духом, чтобы повторить свою реплику еще раз, Элис покинула его ради нужд спектакля.

Генри мрачно побрел в пыльную полутьму, стараясь держаться подальше от суфлерской будки. Оттуда, правда, можно было разглядеть Ее, но сталкиваться с помощником режиссера именно сейчас нисколько не хотелось.

Генри присел на какой-то ящик и задумался о своей горькой судьбе. Тут-то к нему и подошел Уолтер Джелифф.

— Притушите звук, старина, — посоветовал он. — Мисс Уивер бьется в истерике по поводу шума за сценой. Она требовала выгнать вас вон, но я ей сказал, что вы — мой талисман и я скорее умру, чем расстанусь с вами. А вы все-таки поосторожней с вокалом, ладно?

Генри уныло кивнул. На душе у него было тяжело. Его преследовало ощущение, которое часто испытывают посторонние за кулисами: чувство, что его никто не любит.

Между тем спектакль продолжался. Взрывы смеха в зрительном зале известили, что на сцену вышел Уолтер Джелифф, а периоды летаргического молчания доказывали, что мисс Кларисса Уивер еще не закончила свою роль. То и дело пространство за кулисами наполняли девушки в самых экзотических нарядах, какие только могла измыслить неисчерпаемая фантазия постановщика. Генри каждый раз вскакивал со своего ящика и принимался высматривать Элис, но тут невидимый оркестр разражался новой мелодией и хористок вызывали на сцену.

Возможность продолжить разговор представилась только к концу второго акта.

К тому времени сюжет «Девушки из Брайтона» достиг кульминации. Герой, лишенный наследства богатым и титулованным отцом за то, что посмел влюбиться в героиню, бедную продавщицу, изменил свою внешность (надев галстук другого цвета) и вслед за возлюбленной явился на широко известный курорт, где героиня, изменившая внешность при помощи нового платья, поступила официанткой в ресторан «Ротонда» на Эспланаде. Преданный дворецкий, переодевшись носильщиком портшеза, последовал за героем, а богатый и титулованный отец, переодевшись итальянским оперным певцом, тоже прибыл на курорт по каким-то своим причинам — несомненно, вполне основательным, хоть я и не могу их сейчас припомнить. Во всяком случае, он тоже оказывается тут, и все они встречаются на Эспланаде. Каждый узнает другого, считая при этом, что сам остался неузнанным. Все поспешно уходят, на сцене остается одна героиня, которая стойко переносит испытание и поет песню «Королева Гонолулу» в сопровождении хора гейш и болгарских офицеров.

Элис была одной из гейш.

Она стояла чуть в стороне, и Генри тут же подскочил к ней. Пришел его час! Энергия так и клокотала, убедительные слова сами просились на язык. За время с их последнего разговора бурлящие чувства подорвали его самоконтроль. Непривычный человек, случайно оказавшись за кулисами, практически обречен в кого-нибудь влюбиться, а если был влюблен и раньше, жар его чувства возрастает многократно.

Сейчас или никогда! Генри забыл, что можно — и даже вполне разумно — дождаться конца представления, проводить Элис до гостиницы и по дороге вновь попросить ее руки. Ему казалось, что времени у него осталось ровно четверть минуты. «Быстрота в действиях!» — вот девиз Генри Пайфилда Райса.

Он схватил девушку за руку.

— Элис!

— Ш-ш! — зашипел помощник режиссера.

— Послушай! Я люблю тебя! Просто с ума по тебе схожу. Какая разница, в театре я работаю или где-то еще? Я люблю тебя!

— Прекратите шуметь!

— Ты выйдешь за меня замуж?

Элис посмотрела на него. Она как будто колебалась.

— Молчать! — рявкнул помощник режиссера, и Генри замолчал.

В этот миг, когда вся его будущая жизнь висела на волоске, со сцены донеслась та душераздирающая верхняя нота, которая обычно предупреждает слушателей, что соло подошло к концу и сейчас вступает кордебалет. Словно влекомая некой потусторонней силой, Элис отступила от сыщика, направляясь к выходу на сцену.

Генри был в том состоянии, когда человек не отвечает за свои поступки. Он ничего не видел вокруг, кроме Элис; он не сознавал, что в театре происходит нечто важное. Генри знал одно: Элис ускользает от него, нужно ее остановить и решить наконец все дело.

Он попытался ее схватить и не успел. Она была уже слишком далеко и с каждым мгновением отдалялась еще больше.

Генри рванулся к ней.

Совет юноше, начинающему свой жизненный путь: находясь за кулисами театра, ни в коем случае не совершайте рывков. Театральная архитектура устроена таким образом, что совершающий рывки неизбежно себя губит. Рабочие сцены заранее возводят здесь свои капканы, и вы в полумраке обязательно в них попадете.

Капкан, который достался Генри, состоял из одной выпирающей половицы. И выпирающей-то не так чтобы уж очень сильно. Конечно, колодцы глубже и церковные двери шире. Но Генри оказалось довольно и ее [1]. Ударившись о выпирающую половицу носком ботинка, он полетел головой вперед, беспорядочно размахивая руками и ногами.

В таком положении человек инстинктивно хватается за первую попавшуюся опору. Генри вцепился в отель «Суперба» — гордость Эспланады. Плоское фанерное здание продержалось примерно одну десятую секунды, после чего Генри вылетел на сцену, волоча его за собой, споткнулся о болгарского офицера, который как раз надувался для очередной рулады в нижнем регистре, и, наконец, свалился бесформенной кучей точно в центре сцены, что не всякому опытному артисту под силу.

Надо признаться, публика приняла его хорошо. Именно эта песня раньше не пользовалась особым успехом, но сейчас зрители повскакали на ноги, дружно выкрикивая: «Бис!» С галерки и из партера неслись восторженные крики и требования повторить.

Генри ничего повторять не собирался. Слегка оглушенный, он поднялся на ноги и машинально стал отряхиваться. Оркестранты, сбитые с толку непредусмотренным экспромтом, прекратили играть. Гейши, равно как и болгарские офицеры, оказались не на высоте — они стояли группками в растерянности, дожидаясь дальнейших событий. Откуда-то издалека доносился голос помрежа, изобретавшего совершенно новые слова, новые словосочетания и новые гортанные звуки.

И тут Генри, потирая ушибленный локоть, заметил рядом с собой мисс Уивер. Подняв глаза, он встретился с мисс Уивер взглядом.

В мелодрамах часто встречается ремарка: «Выскальзывает через дыру в живой изгороди». Хоть Генри впервые в жизни выступал на сцене, этот трюк он исполнил не хуже иного ветерана.

— Дружище, — сказал Уолтер Джелифф.

Была полночь, разговор происходил в гостиничном номере Генри. Сыщик, сбежав из театра, инстинктивно забился в постель. Кровать представлялась ему единственным надежным прибежищем.

— Не извиняйтесь, дружище! Я у вас в неоплатном долгу. Во-первых, вы с безошибочным сценическим чутьем точно определили, в каком именно месте действие необходимо оживить, — и вы его оживили. Это прекрасно, а еще того лучше — вы повергли мисс Уивер в истерику, и она подала заявление об уходе. Завтра она нас покидает.

Генри ужаснули масштабы причиненного им бедствия.

— Что же вы будете делать?

— Что будем делать? Да мы молились о чуде, которое избавило бы нас от мисс Уивер! Только такому гению, как вы, оказалось под силу этого добиться. А героиню может сыграть жена Сидни Крейна, даже без репетиций. В прошлом сезоне, в Лондоне, она готовила эту роль во втором составе. Крейн только что звонил ей по телефону, она приезжает вечерним экспрессом.

Генри сел на постели.

— Как?!

— Что еще не слава Богу?

— Жена Сидни Крейна?!

— А что такое?

Мрак окутал душу сыщика.

— Это она — наша заказчица. Теперь меня снимут с задания и вернут в Лондон.

— Вы что, серьезно? Жена Сидни Крейна?

Джелифф смотрел на Генри с почти суеверным восхищением.

— Дорогой мой, — прошептал актер, — вы меня пугаете. Ваши способности талисмана не знают границ. Вы каждый вечер устраиваете нам аншлаг, вы изгоняете мисс Уивер, а теперь еще и это. Я ставил на Крейна, хотя не дал бы двух пенсов за свой шанс выиграть.

— Завтра мне придет телеграмма от босса с требованием вернуться.

— Оставайтесь. Вступите в труппу.

Генри вытаращил глаза.

— Вы серьезно? Я не умею петь и танцевать.

Джелифф заговорил с жаром:

— Мой мальчик, на Стрэнде я за полчаса наберу сотню бездельников, которые умеют петь и танцевать. Зачем они мне? Пусть отправляются на все четыре стороны. А вы — человек-подкова, король талисманов! Таких теперь просто не делают; чертежи утеряны. Поступайте в труппу, я вам подпишу контракт на любой срок. Вы мне необходимы. — Актер встал. — Подумайте, и завтра дайте мне знать. Посмотрите, сравните: ну какой из вас сыщик? Да вы не отыщете большой барабан в телефонной будке! Вы всего лишь один из многих. А как талисман — вы единственный в своем роде! Мой мальчик, в театре вы просто обречены на успех. Актерские способности — дело десятое. Смотрите, сколько прекрасных актеров не могут найти работу. А почему? Им не везет, только и всего. К вашей удаче еще немножко опыта, и вы оглянуться не успеете, как станете звездой. Подумайте хорошенько и дайте мне знать завтра с утра.

Перед мысленным взором Генри возникло видение: Элис больше не отворачивается от него; Элис рука об руку идет с ним к алтарю; Элис открывает своими неземными пальчиками конверт с его зарплатой…

— Стойте! — сказал он. — Не уходите! Я дам вам знать немедленно!

Место действия — Стрэнд, у поворота на Бедфорд-стрит. Время — тот мирный час, когда суетный день клонится к вечеру и артисты в ярких одеждах, с помятыми лицами, рассказывают друг другу, как хорошо они сегодня играли.

Чу! Чей-то голос.

— Еще чего! Кортнейдж и Командир [2] без конца меня приглашают, но я каждый раз им отказываю. Только вчера я сказал Малони: «Нет, это не для меня! Я, как всегда, поеду со стариной Уолли Джелиффом, и не напечатали еще столько денег, чтобы я ради них его бросил». Малони ужасно разволновался. Он…

Это голос Пайфилда Райса, актера.

На выручку юному Гасси

Тетя Агата преподнесла мне свой сюрприз еще до завтрака. И в этом она вся. Я бы, конечно, мог и дальше распространяться о том, какие люди бывают грубые и бесчувственные. Но довольно будет сказать, что она подняла меня совершенно ни свет ни заря. Не было еще и половины двенадцатого, когда недремлющий Дживс оборвал мой безмятежный сон сообщением:

— Вас желает видеть миссис Грегсон, сэр.

Я подумал: лунатик она, что ли, блуждает по ночам? Но пришлось все-таки вылезти из-под одеяла и закутаться в халат. Я слишком хорошо знаю свою тетю — если она желает меня видеть, значит, она меня увидит. Такой человек.

Она сидела в кресле, прямая, будто доску проглотила, и смотрела перед собой в пространство. Когда я вошел, она смерила меня неодобрительным взглядом, от которого у меня всегда позвоночник размягчается, как студень. Тетя Агата — железная женщина, что-то вроде старой королевы Елизаветы, я так себе представляю. Она помыкает своим мужем Спенсером Грегсоном, несчастным старикашкой, который играет на бирже. Помыкает моим двоюродным братом Гасси Мэннеринг-Фиппсом. И его матерью, своей невесткой. И, что хуже всего, мною. У нее акулий глаз и твердые моральные устои.

Есть, наверно, на свете люди, что называется, твердокаменные, с нервами-канатами, эти, возможно, способны ей противостоять; но если вы обыкновенный смертный вроде меня и любите жить тихо и спокойно, вам при ее приближении ничего другого не остается, как свернуться в клубок и молить небо о спасении. Чего захочет от вас тетя Агата, то вы и сделаете, знаю по собственному опыту. А если не сделаете, то будете потом недоумевать, с чего это народ в старину так волновался, когда попадал в немилость к испанской инквизиции?

— Привет, привет, тетя Агата! — поздоровался я.

— Берти, — произнесла она, — у тебя кошмарный вид. Просто забулдыга какой-то.

Я ощущал себя расклеившимся почтовым пакетом. Я вообще с утра пораньше бываю не в наилучшей форме. Что я ей и объяснил.

— Это называется, с утра пораньше? Я уже три часа как позавтракала и все это время прохаживалась по парку, собираясь с мыслями.

Лично я, если бы мне пришлось позавтракать в полдевятого утра, прохаживался бы после этого не по парку, а по набережной, выбирая место, где сподручнее утопиться и положить конец своим страданиям.

— Я чрезвычайно обеспокоена, Берти. Оттого и решила обратиться к тебе.

Вижу, она к чему-то клонит, и тогда я слабым голосом проблеял Дживсу, чтобы принес чаю. Но она его опередила.

— Каковы твои ближайшие планы, Берти? — начала она.

— Н-ну, я думал немного погодя выползти куда-нибудь пообедать, потом, может быть, заглянуть в клуб, а потом, если хватит пороху, рвануть в Уолтон-Хит и сыграть партию в гольф.

— Меня не интересуют твои ползки и рывки. Я спрашиваю, есть ли у тебя на предстоящей неделе какие-нибудь серьезные дела?

Я почуял опасность.

— А как же, — отвечаю. — Уйма дел. Пропасть! Ни одной свободной минуты!

— Какие же это дела?

— Н-ну… Э-э-э… Точно не знаю.

— Ясно. Я так и думала. Нет у тебя никаких дел. Прекрасно. В таком случае немедленно поезжай в Америку.

— В Америку?

Не забывайте, что все это происходило на голодный желудок и в такую рань, когда только-только успел проcнуться жаворонок в поле.

— Да, в Америку. Думаю, даже ты слышал, что существует на свете такая земля?

— Но почему в Америку?

— Потому что там сейчас твой двоюродный брат Гасси. Он где-то в Нью-Йорке, и я не могу с ним связаться.

— Что он там делает?

— Дурака валяет, вот что.

Для того, кто знает Гасси так же хорошо, как я, это могло означать все, что угодно.

— В каком смысле?

— Влюбился бог весть в кого и потерял голову.

Это, учитывая его прошлые заслуги, звучало правдоподобно. С тех пор как Гасси достиг совершеннолетия, он только и делал, что влюблялся бог весть в кого и терял голову. Такой у него характер. Но поскольку взаимностью ему не отвечали, до сих пор потеря головы обходилась без скандалов.

— Я думаю, Берти, тебе известно, отчего Гасси уехал в Америку. Ты знаешь, какие расточительные привычки были у твоего дяди Катберта.

Имелся в виду покойный папаша моего кузена, бывший глава нашего рода, и надо признать, что тут тетка была права. Никто не относился к дяде Катберту лучше, чем я, но всем известно, что в делах финансовых он просто не имел себе равных во всей английской истории. У него была мания просаживания денег. Если он ставил на лошадь, она обязательно захромает в середине скачки. Если играл в рулетку, то исключительно по своей особой системе — и в Монте-Карло при его появлении от радости вывешивали флаги и били в колокола. Вообще милейший дядя Катберт был такой страстный расточитель, что даже мог в сердцах обозвать управляющего вампиром и кровопийцей за то, что тот не дал ему вырубить в имении лес, чтобы разжиться еще тысчонкой фунтов.

— Он оставил твоей тете Джулии крайне мало денег, далеко не достаточно для дамы, занимающей ее положение. На достойное содержание Бичвуда требуются большие суммы. Дорогой Спенсер хоть и помогает чем может, но его средства не безграничны. Так что ясно, почему Гасси пришлось отправиться в Америку. Он не отличается умом, зато очень хорош собой, он не носит титула, но Мэннеринг-Фиппсы — одна из самых старинных и знатных фамилий в Англии. С собой он повез прекрасные рекомендательные письма, и когда от него пришло сообщение, что он познакомился с самой обворожительной красавицей на свете, я от души порадовалась. И в следующих письмах он продолжал восхвалять ее до небес. Но сегодня утром получено письмо, где он выражает уверенность, как бы между прочим, что у нас нет классовых предрассудков и мы не посмотрим на девушку косо из-за того, что она — артистка варьете.

— Вот это да!

— Просто гром среди ясного неба. Зовут ее Рэй Дэнисон, и он пишет, что она выступает «с сольником по высшему разряду». Что это за непристойный «сольник», я не имею ни малейшего представления. А далее он еще с гордостью добавляет, что «у Мозенштейна на прошлой неделе она подняла на ноги весь зал». Кто такая эта Рэй Денисон, неизвестно, кто таков мистер Мозенштейн и кого и как она у него поднимала на ноги, не могу тебе сказать.

— Ух ты, получается, это самое, как говорится, злой рок семьи, а?

— Не понимаю тебя.

— Ну, тетя-то Джулия, вы же знаете. Голос крови. Что досталось по наследству, не отмоешь добела, и так далее.

— Не болтай глупостей, Берти.

Однако, как бы то ни было, а совпадение тут явное. Об этом у нас в семье не говорят и вот уже двадцать пять лет как стараются забыть, но факт тот, что тетя Джулия, мать Гасси, была когда-то артисткой варьете, притом отличной, как мне рассказывали. Когда дядя Катберт ее впервые увидел, она играла в пантомиме на «Друри-лейн». Это было, еще когда меня не было. Но задолго до того, как я подрос и стал понимать, что происходит, наша семья приняла меры: тетя Агата, закатав рукава, занялась педагогической работой. В результате даже через микроскоп невозможно было отличить тетю Джулию от стопроцентных, прирожденных аристократок. Женщины осваиваются с новой ролью удивительно быстро.

Один мой приятель женат на Дэйзи Тримбл, бывшей актрисе Лондонского мюзик-холла, и меня теперь всякий раз так и подмывает, уходя, пятиться от нее задом. Однако же неоспоримый факт: у Гасси в жилах течет эстрадная кровь, и, возможно, она сейчас в нем заговорила.

— А что, — оживился я, проблемы наследственности меня всегда интересовали. — Может быть, это станет фамильным обычаем, как в книжках описывают: «Проклятие Мэннеринг-Фиппсов». Теперь каждый глава рода должен будет породниться браком с эстрадным миром. Отныне и навсегда, из поколения в поколение. Как вы думаете?

— Ради Бога, Берти, не болтай чепухи. По крайней мере один глава нашего рода с эстрадным миром не породнится, а именно Гасси. Ты поедешь в Америку и остановишь его.

— Но почему же я?

— Почему ты? Не выводи меня из терпения, Берти! Неужели ты совершенно лишен семейных чувств? Если тебе лень самому заслужить почет, по крайней мере можешь приложить усилия и не позволить Гасси покрыть позором нашу семью. Ты поедешь в Америку, потому что ты его двоюродный брат, потому что вы всегда были близки, потому что ты единственный из нашей родни, у кого нет совершенно никаких занятий, кроме гольфа и ночных клубов.

— Я еще играю в аукцион.

— Да еще дурацких карточных игр по притонам. Если же этих причин тебе не довольно, то ты поедешь потому, что об этом прошу тебя я как о личном одолжении.

Понимай так, что только попробуй я отказаться, и она тогда употребит все свои прирожденные таланты на то, чтобы моя жизнь стала адом. И смотрит на меня неотрывно мерцающим взором. Ну, в точности как описано в «Старом Моряке».

— Итак, Берти, ты отправляешься незамедлительно?

Я ответил без запинки:

— А как же! Конечно.

Тут вошел Дживс с чаем.

— Дживс, — сказал я, — в субботу мы уезжаем в Америку.

— Очень хорошо, сэр, — ответил он. — Какой костюм вы наденете?

Нью-Йорк — большой город, удобно расположенный на краю Америки, так что сошел с корабля, и ты уже на месте, дальше никуда ехать не надо. Заблудиться невозможно. Выбираешься на воздух из большого сарая, спускаешься по ступеням и оказываешься в Нью-Йорке. Единственное, против чего мог бы возразить здравомыслящий пассажир, — выпускают на твердую землю возмутительно рано, просто чуть свет.

Я поручил Дживсу пронести багаж мимо пиратов, которые подозревали, что под новыми рубашками у меня в чемоданах не иначе как зарыт клад, а сам сел в такси и приехал в гостиницу, где проживал Гасси. Там я затребовал у целого взвода солидных портье за конторкой, чтобы мне его вызвали.

И тут я испытал первый удар. Гасси там не оказалось. Я умолял их еще раз хорошенько подумать, и они еще раз хорошенько подумали, но безрезультатно. Никакой Огастус Мэннеринг-Фиппс у них не значился.

Признаюсь, мне стало не по себе. Я очутился один-одинешенек в чужом городе без малейших признаков Гасси. Что же делать? Я вообще по утрам не особенно ясно соображаю; черепушка у меня подключается к работе только во второй половине дня, и я никак не мог взять в толк, что теперь делать. Однако инстинкт повлек меня к двери в глубине вестибюля, я вошел и очутился в просторном помещении, во всю заднюю стену там тянулась огромная картина, а под картиной — стойка, и за ней несколько парней в белом раздают выпивку. У них в Нью-Йорке выпивкой распоряжаются мужчины, а не женщины. Надо же такое придумать!

Я безоговорочно поручил себя заботам одного бармена в белом одеянии. Он оказался свойским малым, я описал ему положение вещей и спросил, что он мне в связи с этим порекомендует.

Он сказал, что на такой случай всегда советует принять порцию напитка «молниеносный», состав его собственного изобретения. Им пользуются, по его словам, зайцы, готовясь к поединку с медведями гризли, и известен только один случай, когда медведь выстоял до конца третьего раунда. Ну, я пропустил на пробу пару стаканчиков, и можете себе представить: парень сказал истинную правду. Допивая вторую порцию, я вдруг ощутил, что с души у меня свалилась огромная тяжесть, и, бодрый, пошел осматривать город.

К моему удивлению, на улицах оказалось полно народу. Люди торопливо шагали по тротуарам, как будто на дворе ясный день, а не сумерки рассвета. Пассажиры в трамваях стояли буквально друг у друга на головах. Спешили на работу и по делам, так надо понимать. Удивительные люди!

Но что самое странное, когда немного опомнишься, это мощное извержение энергии уже не кажется таким дивом. Впоследствии я разговаривал с людьми, которые тоже побывали в Нью-Йорке, и на них всех этот город произвел такое же впечатление. Должно быть, что-то есть особенное, будоражащее в здешнем воздухе, озон, наверно, или какие-нибудь там фосфаты. Чувство свободы, если можно так выразиться. Оно проникает в кровь, бодрит, внушает, что и вправду —

Господь на небесах,
И в мире полный порядок,

и пусть ты даже надел с утра разные носки, это совершенно не важно.

Чтобы вы яснее это себе представили, скажу, что, переходя через перекресток, который у них там называется Таймс-сквер, я все время радостно ощущал, что от тети Агаты меня отделяют три тысячи миль океанских глубин.

Забавная вещь: когда ищешь иголку в стоге сена, найти ее не удается, как ни старайся. Но если тебе совершенно безразлично, пусть бы ты эту иголку никогда больше и не увидел, тогда стоит прислониться к стогу, и она тут же впивается тебе в бок. Походив туда-сюда, полюбовавшись достопримечательностями, пока целебный напиток доброго бармена проникал во все поры моего организма, я уже чувствовал, что мне все равно, хоть бы я с Гасси никогда в жизни больше не увиделся, и вдруг смотрю, он собственной персоной заходит в какой-то подъезд дальше по улице.

Я его окликнул, но он не услышал, тогда я бросился вдогонку и поймал его, когда он входил в офис на втором этаже. На двери офиса значилось: «Эйб Райсбиттер, эстрадный агент», а из-за двери доносился многоголосый шум.

Гасси обернулся и увидел меня.

— Берти! А ты-то что тут делаешь? Откуда ты взялся? Когда приехал?

— Высадился сегодня утром. Я заехал в твой отель, но тебя там не оказалось. Там вообще даже не слышали о тебе.

— Я сменил имя и фамилию. Теперь меня зовут Джордж Уилсон.

— Это еще почему?

— А ты попробуй поживи здесь под именем Огастус Мэннеринг-Фиппс, увидишь. Почувствуешь себя последним ослом. Я не знаю, в чем тут дело, но в Америке почему-то нельзя зваться Огастусом Мэннеринг-Фиппсом. Но есть еще и другая причина. Потом расскажу. Берти, я влюбился в самую замечательную девушку на свете.

Бедняга смотрел на меня по-кошачьи, приоткрыв рот и ожидая поздравлений, у меня просто не хватило духу сказать ему, что мне все уже известно и что я прибыл сюда со специальной целью вставить ему палки в колеса.

Словом, я его поздравил.

— Спасибо, старик, — сказал он. — Немного преждевременно, но я надеюсь, конец будет хороший. Пошли зайдем, и я тебе все расскажу.

— Зачем тебе сюда? Какая-то сомнительная контора.

— Тут все взаимосвязано. Сейчас объясню.

Мы открыли дверь с надписью «Комната ожидания». Там было набито столько народу, я в жизни не видел такой тесноты. Стены выпучивались.

Гасси указал на собравшихся:

— Артисты мюзик-холла. Рвутся на прием к старому Эйбу Райсбиттеру. Сегодня первое сентября, первый день эстрадного календаря. Ранняя осень — это весна мюзик-холла, — воспользовался Гасси красочным оборотом, он вообще у нас в своем роде поэт. — На исходе августа по всей стране вдруг пышным цветом расцветают певицы варьете, быстрее начинает бежать кровь в жилах у бродячих велоакробатов, и прошлогодние «гуттаперчивые мальчики», очнувшись от летней спячки, принимаются для разминки завязываться узлом. То есть я хочу сказать, начинается новый сезон, и все бросаются за ангажементами.

— Да, но ты-то здесь при чем?

— Я? Мне нужно кое о чем переговорить с Эйбом. Если увидишь, что вон из той двери выходит толстяк с пятьюдесятью семью подбородками, сразу хватай его, потому что это и будет Эйб. Он из числа тех деляг, которые каждый свой шаг наверх отмечают новым подбородком. Говорят, в девятисотых годах у него их было только два. Если уцепишь Эйба, помни, что для него я Джордж Уилсон.

— Ты сулился объяснить мне, что это за история с Джорджем Уилсоном, старина, — напомнил я Гасси.

— Видишь ли, вот какое дело…

Но тут миляга Гасси вдруг смолк, подскочил и с неописуемой живостью бросился навстречу чрезвычайно толстому субъекту, внезапно появившемуся в дверях. Остальные, кто там был, тоже устремились к нему со всех ног, но Гасси получил преимущество на старте, и певцы, танцоры, жонглеры, акробаты и исполнители скетчей, по-видимому, признав, что победа — за ним, отхлынули обратно и расположились снова на прежних местах, а мы с Гасси прошли вслед за толстяком в кабинет.

Мистер Райсбиттер закурил сигару и посмотрел на нас из-за крепостного вала своих подбородков.

— Слушай сюда, что я тебе скажу, — обратился он к Гасси.

Гасси изобразил на лице почтительное внимание. Мистер Райсбиттер задумался и нанес через стол по плевательнице сокрушительный удар прямой наводкой.

— Слушай сюда, — повторил он. — Я смотрел тебя на репетиции, как обещал мисс Денисон. Для любителя ты не так уж и плох. Тебе надо еще многому научиться, но данные у тебя есть. Короче, предлагаю тебе ангажемент на четыре выступления в день, если ты согласен на тридцать пять монет. Это все, что я могу для тебя сделать, да и того бы не сделал, если бы она не хлопотала за тебя. Решай сам, как хочешь. Ну, что?

— Я согласен, — сдавленным голосом проговорил Гасси. — Спасибо.

В коридоре, когда мы вышли, Гасси радостно загоготал и шлепнул меня по спине.

— Ура, Берти, старина, все в ажуре. Я самый счастливый человек в Нью-Йорке.

— И что теперь?

— Понимаешь ли, как я начал тебе объяснять, когда вошел Эйб, папаша моей Рэй сам тоже был артистом варьете. Давно, конечно, еще до нас, но я помню, о нем говорили. Джо Дэнби. Он пользовался известностью в Лондоне перед тем, как уехать в Америку. Славный старик, но упрям как мул. Он не соглашался, чтобы Рэй вышла за меня, поскольку я не артист. Слышать не желал. Ну так вот, если помнишь, я в Оксфорде недурно пел. Рэй изловила старого Райсбиттера и вытянула у него обещание, что он послушает меня на репетиции и если ему понравится, раздобудет мне ангажемент. Он ее очень уважает. Она натаскивала меня целый месяц, добрая душа. И вот теперь, как ты слышал, он дал мне ангажемент на четыре выступления в день за тридцать пять долларов в неделю.

Я схватился за стену, чтобы не упасть. Действие бодрящего напитка, полученного от доброго друга в гостиничном баре, уже частично выветрилось, и я определенно ощутил некоторую слабость. Смутно, словно в тумане, я представил себе, как тете Агате сообщают о намерении главы семейства Мэннеринг-Фиппс выступать на эстраде. Тетя Агата дорожит фамильной честью Мэннеринг-Фиппсов почти как одержимая. Мэннеринг-Фиппсы были старинным и знатным семейством, еще когда Вильгельм Завоеватель бегал босиком и пулял из рогатки. Столетие за столетием они обращались к монархам по имени и одолжали герцогов, когда подходил срок вносить еженедельную квартплату; и теперь любой неразумный поступок любого из Мэннеринг-Фиппсов мог бы, по мнению тети Агаты, бросить тень на их блистательный фамильный герб. Что теперь скажет тетя Агата, получив ужасное известие, — помимо того, понятно, что виноват во всем я, — вообразить было мне не под силу.

— Поехали обратно в гостиницу, Гасси, — предложил я. — Там есть один отличный малый, который умеет смешивать напиток под названием «Коктейль молниеносный». Что-то подсказывает мне, что я сейчас в нем нуждаюсь. Только сначала, прости, я отлучусь на минуту, мне надо послать телеграмму.

Было совершенно ясно, что тетя Агата ошиблась в выборе и отправила вызволять Гасси из когтей американского мюзик-холла совсем не того человека. И теперь мне нужна подмога. Я было подумал вызвать сюда тетю Агату, но здравый рассудок сказал мне, что это уж будет чересчур. В помощи я, конечно, нуждался, но все-таки не до такой же степени. И тут мне пришло в голову удачное решение: я послал срочную телеграмму матери Гасси.

— О чем это ты телеграфировал? — поинтересовался Гасси.

— Да так. Мол, прибыл благополучно и тому подобное, — ответил я ему.

Первое выступление Гасси на эстраде состоялось в следующий понедельник в одном из обшарпанных залов на окраине, где крутили кино, а между сеансами давали разные концертные номера. На то, чтобы его как следует вышколить, ушло много труда. В сочувствии и поддержке с моей стороны Гасси нисколько не сомневался, и я, естественно, не мог обмануть его доверия. Единственная моя надежда, возраставшая с каждой репетицией, состояла в том, что на первом же выступлении он провалится с таким треском, что больше никогда не посмеет показаться перед публикой. А так как это автоматически поставило бы крест на задуманной свадьбе, я решил ему не мешать.

Гасси работал, не ведая усталости. Субботу и воскресенье мы с ним от зари до зари провели в душной музыкальной комнатке издательства, чьи песни он должен был исполнять. На рояле, посасывая сигарету, целый день барабанил низенький неутомимый субъект с крючковатым носом. В том, о чем пел Гасси, он, похоже, был лично заинтересован.

Вот Гасси, откашлявшись, запевает:

— Я вышел на перро-о-он,
Там ждет меня ваго-о-о-он.

СУБЪЕКТ (проиграв аккорды): Вот как? Кого, ты говоришь, он ждет?

ГАССИ (раздосадованный помехой): Меня он дожидается!

СУБЪЕКТ (удивленно): Тебя?

ГАССИ (настаивая на своем): И в путь не отправляется!

СУБЪЕКТ (недоверчиво): Не может быть.

ГАССИ: Прощайте все, я уезжаю в Орегон!

СУБЪЕКТ: Ну не знаю, лично я живу в Йонкерсе.

И так по всей песне. Сначала бедняга Гасси просил его перестать, но субъект сказал, что нет, так всегда делается. Для придания номеру живости. Он обратился ко мне и спросил, как я считаю, нужно придать номеру живости или нет, и я ответил, что очень даже нужно, чем больше, тем лучше. И тогда он сказал Гасси: «Вот видишь?» Так что пришлось Гасси смириться и терпеть.

Другая песня, которую он себе подобрал, была из так называемых «страдательных». Он сказал мне, понизив голос, что выбрал эту песню, потому что ее пела его девушка Рэй в тот раз у Мозенштейна и еще где-то, когда поднимался на ноги весь зал. Она полна для него священных ассоциаций.

Вы не поверите, но оказалось, что Гасси получил предписание выйти на эстраду и начать выступление не когда-нибудь, а в час дня. Я ему сказал, что они, наверно, шутят, ведь он в это время как раз уйдет обедать, но Гасси возразил, что при четырех выходах в день первый выход всегда в час. И вообще ему теперь, наверно, будет не до обедов, пока он не перейдет в высший разряд выступающих по одному разу в день. Я принялся было выражать ему сочувствие, но выяснилось, что он и меня тоже ждет там в час дня. Я-то думал заглянуть попозже вечером, когда он — если еще останется жив — выйдет со своим номером в четвертый раз; но я не из тех, кто бросает друга в беде, поэтому мне пришлось оставить мысль о легком обеде в симпатичной харчевне, которую я приглядел на Пятой авеню, и поехать вместе с ним. Когда я занял свое место в зале, шел какой-то кинофильм — один из так называемых «вестернов», где ковбой вскакивает на коня и мчится по степи, не разбирая дороги, со скоростью сто пятьдесят миль в час, спасаясь от преследования шерифа, но не знает он, бедняга, что все напрасно, потому что у шерифа у самого есть конь, и тот конь не моргнув набирает скорость триста миль в час. Я уже собрался было закрыть глаза и забыться дремотой, пока не объявят номер Гасси, но тут заметил, что рядом со мной сидит поразительно хорошенькая девушка.

Вернее, нет, буду честным: войдя в зал, я заметил среди зрителей поразительно хорошенькую девушку и поспешил занять место рядом с ней. А теперь сидел и пожирал ее глазами. Ну, что бы им не включить полный свет? Обидно же. Такое очаровательное создание с огромными глазами и прелестной улыбкой. И вся эта красота в полумраке пропадала, можно сказать, зазря.

Но тут свет в зале и в самом деле зажгли, и оркестр заиграл мотив, который даже при моем отсутствии музыкального слуха показался мне знакомым. А в следующее мгновение из-за кулисы, пританцовывая, вышел Гасси в лиловом фраке и коричневом цилиндре, жалобно улыбнулся публике, споткнулся, покраснел и запел песню про Орегон.

Это было катастрофически плохо. Страдалец был так скован, что даже лишился голоса. Песня про Орегон звучала глухо, как отдаленное эхо тирольского йодля, проникающее сквозь толщу шерстяного одеяла.

И у меня, впервые с тех пор как я удостоверился в его намерении пойти в артисты мюзик-холла, пробудилась некоторая надежда. Конечно, жаль беднягу, но, с другой стороны, не приходилось отрицать, что дело принимало благоприятный оборот. Ни один директор мюзик-холла на всем белом свете не согласится платить по тридцать пять долларов в неделю за такое исполнение. Это будет первое и последнее выступление Гасси на эстраде. Здесь ему придется поставить точку в своей артистической карьере. Старик Дэнби скажет: «Беру назад руку моей дочери». И я уже представлял себе, как поведу Гасси на ближайший трансатлантический лайнер и в целости и сохранности передам в Лондоне с рук на руки тете Агате.

Гасси с горем пополам допел свою песню и уковылял за кулисы под гробовое молчание публики. Но после минутного перерыва появился снова.

Теперь он пел о том, что никто его не любит. Сама по себе песня была не такая уж безумно жалобная — обычный набор: «при луне», «в тишине», «обо мне» и так далее в том же духе, но в трактовке Гасси она звучала до того заунывно, что в публике тут и там начали сморкаться, а перед рефреном я уже и сам готов был прослезиться из-за того, как плох наш мир, где столько всяких огорчений.

Гасси подошел к рефрену, и тут случилось нечто невероятное. Моя прекрасная соседка вдруг встала, вскинула голову и тоже запела. «Тоже» — это только так говорится, а на самом деле она с первой же ноты забила Гасси просто насмерть, словно пронзила навылет.

А я оказался в центре всеобщего внимания. Все лица в зале были повернуты ко мне. Я не знал, куда деваться, съежился в кресле и мечтал только о том, чтобы можно было поднять воротник.

Смотрю на Гасси и вижу: с ним произошла разительная перемена. Он приободрился, прямо расцвел. Девушка, надо сказать, пела отлично, и ее пение подействовало на Гасси тонизирующе. Она допела рефрен, он его подхватил, они повторили его уже вдвоем, и кончилось тем, что Гасси удалился со сцены популярным певцом и любимцем публики. Зал кричал «бис!» и успокоился, только когда выключили освещение и опять пустили кино.

Немного опомнившись, я пробрался к нему. Гасси сидел за сценой на ящике, такой ошарашенный, будто ему только что было видение.

— Ну разве она не чудо, Берти? — восторженно сказал он мне. — Я даже не знал, что она будет в зале. Она выступает эту неделю в «Аудиториуме» в дневном концерте и теперь едва поспеет к звонку. Могла опоздать, но все-таки приехала, чтобы поддержать меня. Она — мой добрый ангел, Берти. Она спасла меня. Если бы не ее помощь, я прямо даже не знаю, что могло произойти. Я так перетрусил, совсем не соображал, что делаю. А теперь, когда первое мое выступление прошло удачно, можно уже больше ничего не опасаться.

Я порадовался, что отправил матери Гасси телеграмму. Мне явно нужна будет ее помощь. Ситуация вышла из-под контроля.

Всю следующую неделю я ежедневно виделся с Гасси и был представлен той девушке. Я даже познакомился с ее папашей, грозным стариканом с густыми бровями и решительным выражением лица. А в среду приехала тетя Джулия. Миссис Мэннеринг-Фиппс, она же моя тетушка Джулия, — самая величавая леди изо всех, кого я знаю. Она держится не так наступательно, как тетя Агата, однако в ее присутствии я с детских лет всегда ощущал себя жалким червем. При том что она-то как раз меня не пилила и не дергала. Разница между этими тетками состоит в том, что тетя Агата обращается со мной так, будто я лично виноват перед нею за все беды и грехи мира, тогда как тетя Джулия меня скорее жалеет, чем винит.

И не будь это историческим фактом, я бы ни за что не поверил, что она когда-то выступала в мюзик-холле. Тетя Джулия выглядит и держится как театральная герцогиня. Так и кажется, что она в данную минуту обдумывает, не велеть ли дворецкому сказать старшему лакею, чтобы сервировал второй завтрак в Голубой гостиной, выходящей окнами на западную террасу. Воплощенное достоинство. А на самом деле двадцать пять лет назад, как рассказывали мне старики, которые были тогда светскими юнцами, она их всех приводила в восторг, выступая в «Тиволи» в сценке под названием «Чайный переполох», где танцевала в облегающем трико и исполняла песенку с припевом: «Та-рарарам-пам-пам, парарарам-там-там, эй-хо!»

Есть такие вещи, которые просто невозможно себе представить — в частности, как тетя Джулия поет: «Тарарарам-пам-пам, парарарам-там-там, эй-хо!»

Мы поздоровались, и через пять минут тетя Джулия уже перешла к делу:

— Что случилось с Гасси? Из-за чего ты меня вызвал, Берти?

— Это длинная история, — ответил я. — И довольно запутанная. Если можно, я передам ее вам отдельными сериями. Сначала на пару минут заедем в «Аудиториум», хорошо?

Девушке Рэй продлили ангажемент еще на неделю, поскольку первая неделя прошла с шумным успехом. Ее номер состоял из трех песен. Костюм и декорации были прекрасные. Голос у нее — чудесный. Внешность — очаровательная. И в общем и целом можно сказать, что выступление ее было ну просто конфетка.

Пока мы усаживались на свои места, тетя Джулия молчала. А усевшись, сказала вроде как со вздохом: «Я двадцать пять лет не была в мюзик-холле».

И больше — ни слова, сидит себе молча и не отрываясь смотрит на сцену.

Примерно через полчаса объявили имя Рэй Денисон. Публика захлопала.

— Обратите внимание на этот номер, тетя Джулия, — говорю я ей.

Она словно не слышит.

— Двадцать пять лет! Прости, что ты сказал, Берти?

— Обратите внимание на этот номер и потом скажете мне ваше мнение.

— А кто это? — Она прочла имя. — Рэй. Ах!

— Первая серия, — сказал я. — Девушка, с которой помолвлен Гасси.

Девушка закончила свой номер, и зал поднялся с мест. Ее никак не хотели отпускать. Она много раз выходила. А когда наконец убежала совсем, я обернулся к тете Джулии:

— Ну что?

— Мне нравится, как она работает. Чувствуется настоящая артистка.

— А теперь, если не возражаете, мы отправимся на дальнюю окраину.

Мы спустились в метро и приехали туда, где Гасси в очередь с кинофильмами отрабатывал свои тридцать пять долларов в неделю. По счастью, уже через десять минут после нашего приезда подошла его очередь выйти на эстраду.

— Вторая серия, — сказал я. — Гасси.

Сам не знаю, чего я от нее ожидал. Но во всяком случае, не молчания. Однако тетя Джулия словно окаменела и безмолвно смотрела на Гасси все время, пока он мямлил про луну, тишину и так далее. Я ей искренно сочувствовал: каково-то ей было видеть своего единственного сына в лиловом фраке и коричневом цилиндре! Но важно было, чтобы она как можно скорее разобралась в ситуации. Если бы я попробовал растолковать ей все своими словами, без наглядности, я бы проговорил целые сутки, но она бы все равно не уразумела, кто на ком женится и почему.

А вот что меня всерьез удивило, так это насколько лучше прежнего пел миляга Гасси. К нему вернулся голос, и песни в его исполнении звучали совсем неплохо. Мне его выступление напомнило одну ночь в Оксфорде, когда Гасси, тогда восемнадцатилетний паренек, после веселого ужина распевал «А ну, пошли все вместе вдоль по Стрэнду», стоя при этом по колено в университетском фонтане. Он пел так же вдохновенно, как тогда.

Наконец он удалился за кулисы, тетя Джулия еще немного посидела как каменная, а затем обернулась ко мне. Глаза ее странно блестели.

— Что все это значит, Берти? — спросила она тихим, но слегка дрогнувшим голосом.

— Гасси пошел в артисты мюзик-холла, потому что иначе отец девушки не позволял ей выйти за него замуж, — объяснил я. — Теперь, если вы не против, давайте сгоняем на Сто тридцать третью улицу, и вы сможете с ним потолковать. Это такой старикан с бровями, он будет у меня Третьей серией. Я сведу вас с ним, и на этом моя роль, надеюсь, будет закончена. Дальше — дело за вами.

Они проживали в просторной квартире вдали от городского центра, с виду ужасно дорогой, а в действительности наполовину дешевле, чем модные «студии» где-нибудь на сороковых улицах. Нас проводили в гостиную, и к нам вышел старик Дэнби.

— Добрый день, мистер Дэнби, — начал было я. Но дальше этого мне пойти не пришлось, потому что у моего локтя раздался тихий возглас.

— Джо! — охнула тетя Джулия и, покачнувшись, ухватилась за спинку дивана.

На мгновенье старик Дэнби замер, глядя на нее, а затем челюсть у него отвисла, и брови взлетели кверху.

— Джули!

Они стали трясти друг другу руки с такой силой, что я уже забеспокоился, как бы у них не вывихнулись плечи.

Лично я не приспособлен к внезапным переменам. От того, как сразу преобразилась тетя Джулия, у меня голова пошла кругом. Какая уж там гранд-дама! Она зарделась, заулыбалась. Я бы даже сказал — хотя и не полагается говорить такие вещи про собственную тетю, — что она залилась смехом. А старый Дэнби, который в обычное время похож на помесь римского императора с рассерженным Наполеоном Бонапартом, вел себя совершенно как мальчишка.

— Джо!

— Джули!

— Милый, милый старина Джо! Вот уж не думала, что снова встречусь с тобой!

— Откуда ты взялась, Джули?

Мне было непонятно, что все это значит, и я ввернул реплику, чтобы не оставаться в стороне:

— Мистер Дэнби, моя тетя Джулия хотела бы переговорить с вами.

— Я тебя сразу узнала, Джо!

— Я не видел тебя двадцать пять лет, детка, но ты ничуть не изменилась.

— Господи, Джо! Я ведь уже старуха.

— Как ты здесь очутилась? Надо думать, — старик Дэнби слегка помрачнел, — ты приехала с мужем?

— Моего мужа давно уже нет в живых, Джо.

Старик Дэнби покачал головой.

— Напрасно ты вышла замуж за человека не нашей профессии, Джули. Я ничего дурного не хочу сказать про покойного… не помню его фамилию, никогда не мог запомнить… но такая артистка, как ты, нет, не следовало тебе за него выходить. Мне в жизни не забыть, в какой восторг ты всех приводила, когда пела «Тарарарам пам-пам, парарарам там-там, эй-хо!».

— А как ты играл в этой сценке, Джо! Помнишь, как ты падал на спину и скатывался по ступеням? Я всегда говорила, что, как ты, из наших никто больше не умеет падать на спину.

— Теперь-то и я не смог бы так.

— А помнишь, Джо, какой у нас был успех, когда мы выступали в «Кентербери»? Ты только подумай, в «Кентербери» теперь демонстрируют кинофильмы да Великий Могол еще ангажирует французские ревю!

— Я рад, что ничего этого не вижу.

— Джо, объясни мне, почему ты уехал из Англии?

— Как тебе сказать? Надоело… Захотелось перемен. Да нет, я скажу тебе правду, детка. Мне нужна была ты, Джули. Ты ушла от нас и вышла замуж за этого своего обожателя, не помню фамилии, и это меня совершенно сломило.

Тетя Джулия смотрела на него во все глаза. Она вообще из тех женщин, которые, что называется, хорошо сохранились. Сразу видно, что двадцать пять лет назад она была заглядение как хороша. Она и теперь почти, можно сказать, красавица. Большие карие глаза, пышные седые волосы и цвет лица — как у семнадцатилетней девушки.

— Джо, ты что, хочешь мне сказать, что ты сам был ко мне неравнодушен?

— Ну конечно, я был к тебе неравнодушен. Иначе почему бы я всегда ставил тебя в центр на авансцене, когда мы играли «Чайный переполох»? Почему держался в глубине сцены, пока ты пела «Парарарам там-там»? Помнишь, как я купил тебе пакет сдобных булочек по пути в Бристоль?

— Да, но…

— А как в Портсмуте я принес тебе бутерброд с ветчиной?

— Джо!

— А в Бирмингаме — тминный пряник? Что это все должно было означать, по-твоему? Ясно, что я любил тебя. Я постепенно набирался смелости, чтобы признаться тебе в любви, а ты вдруг взяла и вышла за того типа с тростью. Потому я и дочери моей не разрешил выйти за этого парнишку Уилсона, если он не пойдет на эстраду. Она у меня артистка…

— Да, Джо, прекрасная артистка.

— Ты ее видела? Где?

— Сегодня в «Аудиториуме». Но, Джо, не запрещай ей выйти замуж за того, кого она любит. Он ведь тоже артист.

— Грошовый.

— Джо, ты тоже вначале был грошовым артистом. Не смотри на него свысока из-за того, что он начинающий. Я понимаю, по-твоему, он твоей дочери не чета, но…

— А ты что, знаешь этого Уилсона?

— Он — мой сын.

— Твой сын?!

— Да, Джо. И я только что смотрела его выступление. Ты не представляешь себе, как я при этом им гордилась. У него определенно талант. Это судьба, Джо. Он мой сын, и он стал артистом! Если бы ты знал, Джо, через какие трудности я прошла ради него! Из меня сделали благородную леди. Я никогда в жизни так не выкладывалась, как тогда, чтобы усвоить роль настоящей знатной дамы. От меня требовалась совершенная достоверность, чего бы мне это ни стоило, иначе, говорили мне, мальчик будет стыдиться меня. Это было немыслимо трудно. Не год и не два мне приходилось постоянно следить за собой — вдруг, не дай Бог, перепутаю слова или совершу какой-нибудь промах. И я справилась с ролью, потому что не хотела, чтобы сын меня стыдился. Но на самом деле я только и мечтала вернуться на сцену, к тебе, к своим.

Старик Дэнби подскочил к ней, схватил ее за плечи.

— Возвращайся, Джули! — воскликнул он. — Твой муж умер, твой сын выступает в мюзик-холле. Твое место здесь! Прошло двадцать пять лет, но я по-прежнему люблю тебя. Всегда любил. Ты должна вернуться. Твое место здесь, детка!

Тетя Джулия охнула, посмотрела на него растерянно и произнесла почти шепотом:

— О, Джо!

— Ты тут, детка. Ты вернулась, — вдруг осипнув, сказал старик Дэнби. — Подумать только… Двадцать пять лет!.. Но ты вернулась и больше не уедешь!

Она покачнулась, шагнула и упала в его объятия.

— Ах, Джо! Джо! Джо! — бормотала она. — Обними меня. Не отпускай. Заботься обо мне!

Тут я попятился и, обессиленный, выполз из комнаты. Сколько-то я в состоянии выдержать, но всему есть предел. Я ощупью выбрался на улицу и крикнул такси.

Позже вечером меня посетил Гасси — ворвался ко мне в номер с таким видом, будто купил эту гостиницу, а заодно и весь город.

— Берти, — сказал он. — У меня такое чувство, будто все это мне снится.

— Я бы тоже не прочь, чтобы все это мне только снилось, старина, — отозвался я и еще раз покосился на телеграмму от тети Агаты, прибывшую полчаса назад. Все это время я то и дело поглядывал на нее.

— Мы с Рэй заехали вечером к ним на квартиру, и представляешь, кого мы там застали? Мою мамашу! Она сидела рука в руку со стариком Дэнби.

— Да?

— А он сидел рука в руку с нею.

— Вот как?

— Они поженятся.

— Вот именно.

— И мы с Рэй поженимся.

— Да уж наверно.

— Берти, старичок, я безумно счастлив. Гляжу вокруг, и все, куда ни взгляну, прекрасно. А мамаша так поразительно переменилась. Помолодела на двадцать пять лет. Она и старый Дэнби собираются возобновить «Чайный переполох» и поехать с ним по стране.

Я встал.

— Гасси, старина, — сказал я, — оставь меня, ладно? Мне надо побыть одному. По-моему, у меня воспаление мозга или что-то в таком духе.

— Прости, дружище. Наверно, тебе вреден нью-йоркский климат. Когда ты думаешь вернуться в Англию?

Я снова покосился на телеграмму тети Агаты.

— Лет через десять, если повезет.

Гасси ушел, а я взял со стола и перечитал телеграмму. В ней было написано: «Что происходит? Мне приехать?»

Несколько минут я сосал кончик карандаша и наконец сочинил ответ. Это была нелегкая работа, но я справился.

«Нет, — написал я, — сидите дома. Прием в мюзик-холлы окончен».

Каникулы Уилтона

Когда Джек Уилтон появился в Марис-бей, никому из нас и в голову не пришло, что этого человека терзает тайное горе. Такая мысль была попросту абсурдной — или казалась бы абсурдной, не исходи эти сведения от него самого. Со стороны Уилтон выглядел исключительно довольным жизнью и собой. Он был из тех людей, кого мы в мыслях непроизвольно называем «сильными». Пышущий здоровьем, уверенный в себе и в то же время отзывчивый — с первого взгляда понятно, что он-то и способен посочувствовать вашим невзгодам. Сила и вместе с тем доброта: такой может поддержать в трудную минуту.

Собственно, именно желание обрести в нем поддержку и привело к тому, что Спенсеру Клею стала известна история Джека Уилтона, а когда что-нибудь становилось известно Спенсеру Клею, несколько часов спустя об этом узнавал весь Марис-бей. У Спенсера был, что называется, язык без костей, и он просто органически не мог удержать в секрете ни одну свежую новость.

Итак, не прошло и двух часов, а все уже знали, что нашего нового знакомца гложет незримая тоска. А что он при этом сохраняет внешне жизнерадостный вид — так это настоящий подвиг.

Клей, известный любитель пожаловаться на жизнь, обрадовался возможности излить свои печали и приступил к Уилтону с длинной повестью о каком-то из своих многочисленных злоключений. Не помню уже, о каком именно — у него их всегда в запасе не меньше дюжины, да и несущественно это. Главное — выслушав его терпеливо и очень вежливо, Уилтон в ответ рассказал такое, что Клей прикусил язык. Даже он не посмеет скулить о том, как промахнулся клюшкой по мячу и как его обсмеяли во время игры в бридж, или какое у него там на сегодняшний день главное огорчение, когда у другого человека вся жизнь рухнула.

— Он меня просил никому больше не рассказывать, — повторял Клей каждому встречному, — но тебе-то можно! Он не хочет, чтобы об этом знали, а со мной поделился, потому что, говорит, есть во мне что-то, внушающее доверие. Какая-то внутренняя сила, так он сказал. По нему ни за что не угадаете, а ведь жизнь у него разбита. Ну буквально вдребезги, понимаете ли. Он мне все рассказал, да так просто, искренне, что прямо сердце надрывается. Понимаете, несколько лет назад он обручился, и вот в день свадьбы — в самый что ни на есть день свадьбы, утром — невеста тяжело заболела и…

— И умерла?

— И умерла. У него на руках. Вот так прямо у него на руках и умерла, дружище.

— Ужас какой!

— Не то слово. Он так и не справился со своим горем. Надеюсь, это останется между нами, старина?

И Спенсер мчался дальше в поисках новых слушателей.

Все ужасно жалели Уилтона. Такой славный малый, да еще спортсмен, и такой молодой — невыносимо думать, что за его смехом скрывается боль чудовищной потери. А он казался таким веселым! И лишь в редкие минуты откровенности, в доверительном разговоре, когда человек раскрывает перед собеседником всю душу, Уилтон позволял себе намекнуть, что в его жизни не все гладко. Например, однажды под вечер Эллертон, который вечно в кого-нибудь влюбляется, загнал его в угол и завел речь о своей очередной сердечной драме, но тут лицо Уилтона исказила такая боль, что наш страдалец мгновенно заткнулся. По словам Эллертона, его, словно пуля, сразила мысль о собственной бестактности. Практически без перехода он повернул разговор от любовных материй к обсуждению наилучшего способа выбить мяч из бункера на седьмой лунке — поистине, чудо дипломатии.

Марис-бей — тихое местечко, даже летом, так что трагедию Уилтона живо обсуждали в здешнем обществе. Поневоле отрезвеешь, увидев на минутку неизбывную печаль земного существования, так что поначалу в присутствии Уилтона все принимали скорбный вид и начинали вести себя, точно плакальщики на похоронах, но это скоро прошло. Внешне он был неизменно весел, и казалось глупым ходить вокруг него на цыпочках и разговаривать шепотом. В конце концов, если вдуматься, ему решать, как относиться ко всей этой истории. Если он предпочитает скрывать боль под бодрой улыбкой и смехом гиены, одаренной особо выдающимся чувством юмора, нам остается только покориться его желанию.

Так мы и сделали, и мало-помалу погубленная жизнь Джека Уилтона превратилась почти в легенду. Конечно, мы о ней помнили, но на наши повседневные дела она никак не влияла. Только если кто-нибудь, забывшись, как тогда Эллертон, начинал напрашиваться на сочувствие, в глазах Уилтона мелькала боль, и губы сжимались, напоминая нам, что он-то ничего не забыл.

Так оно и шло недели примерно две, а потом приехала Мэри Кемпбелл.

Привлекательность для противоположного пола — исключительно вопрос личного вкуса, так что разумный человек об этом и спорить никогда не станет, просто примет любовные причуды как часть общей загадки мироздания и на том успокоится. Я, например, не замечал за Мэри Кемпбелл ровно никакого очарования. Возможно, отчасти это связано с тем, что я тогда был влюблен в Грейс Бейтс, Элоизу Миллер и Клариссу Уэмбли — ведь летом в Марис-бей всякий, кто хоть на что-нибудь годится, вполне способен влюбиться в троих сразу. Так или иначе, Мэри оставила меня равнодушным. Мое сердце при виде ее не забилось чаще. Она была невысокая и, на мой взгляд, невзрачная. Некоторые говорили, что у нее красивые глаза, а по-моему — самые обыкновенные. И волосы тоже обыкновенные. Вся она была обыкновенная — вот самое подходящее слово.

Тем не менее сразу же стало ясно, что Уилтону она кажется чудом, и это тем более удивительно, что он — единственный из нас всех — мог бы при желании заполучить любую девушку в Марис-бей. Когда молодой человек шести футов ростом напоминает внешне одновременно Геракла и Аполлона, да к тому же еще сверхъестественно играет в теннис, в гольф и на банджо, с девушками в курортном городке у него трудностей не будет. А уж если ко всему этому прибавить трагическое прошлое, так они просто пачками будут падать к его ногам.

Девушки обожают трагедии. По крайней мере большинство девушек. Трагедия делает молодого человека интересным. Грейс Бейтс постоянно твердила, какой Уилтон интересный. Элоиза Миллер — тоже. Кларисса Уэмбли от них не отставала. А он, можно сказать, и не замечал женскую половину населения Марис-бей — пока не появилась Мэри Кемпбелл. Мы объясняли это его трагедией, однако теперь-то я знаю — на самом деле он просто считал девушек досадной помехой на поле для гольфа и на теннисном корте. Надо думать, это естественно для такого, как Уилтон, гольфиста с гандикапом плюс два и теннисиста класса Тони Уилдинга [3]. Я лично считаю, что с девушками только веселее, но ведь и то сказать — у меня гандикап двенадцать, а в теннисе, хоть я и играю много лет, едва ли наберется полдюжины раз, когда мне удалось выполнить первую — самую быструю — подачу, не влепив мяч в сетку.

Мэри Кемпбелл развеяла предрассудки Уилтона в течение двадцати четырех часов. Ему явно было одиноко без нее на поле для гольфа, и он буквально преследовал ее уговорами сыграть с ним вместе в парном матче. Что Мэри думала о нем, никто из нас не знал. Такая уж она была загадочная.

Вот так обстояли дела. Не знай я трагическую историю Уилтона, счел бы все происходящее обычным курортным увлечением, на которые так щедра жизнь в Марис-бей. Если кто-нибудь и уезжает из Марис-бей необрученным, так разве лишь потому, что девушек слишком много, он влюбляется сразу во всех и не успевает определиться, как каникулы уже заканчиваются.

В случае Уинстона это было совершенно исключено. Такое горе не забывается — по крайней мере забывается не раньше чем через несколько лет, а, насколько мы могли понять, несчастье случилось с ним совсем недавно.

Кажется, я в жизни своей не был так поражен, как в тот вечер, когда Уилтон открыл мне свою тайну. Почему он выбрал в наперсники именно меня — сказать не могу. Полагаю, я просто оказался рядом в тот психологический момент, когда человеку необходимо кому-нибудь довериться, иначе он лопнет; вот Уилтон и выбрал меньшее из зол.

Я прогуливался по берегу после обеда, курил сигару и думал о Грейс Бейтс, Элоизе Миллер и Клариссе Уэмбли, и тут он попался мне навстречу. Был прекрасный вечер, мы немного посидели, любуясь пейзажем. Первым признаком, что с Уилтоном что-то не так, стал его глухой протяжный стон.

И сразу же он принялся изливать мне душу.

— Черт знает, в какую передрягу я влип, — начал он. — Вот как бы вы поступили на моем месте?

— Да? — откликнулся я.

— Я сегодня сделал предложение Мэри Кемпбелл.

— Поздравляю!

— Спасибо. Она мне отказала.

— Отказала?

— Да. Из-за Эми.

Я почувствовал, что в его рассказе не хватает примечаний.

— Кто это — Эми? — спросил я.

— Эми — это та девушка…

— Какая девушка?

— Ну, вы знаете, которая умерла. Оказывается, Мэри кто-то рассказал эту историю. Она так мне сочувствовала — я, собственно, потому и набрался духа объясниться. Иначе разве бы я посмел? Я недостоин даже чистить ей башмаки.

Удивительно, как влюбленный мужчина склонен недооценивать себя. Вот и я, когда думаю о Грейс Бейтс, Элоизе Миллер и Клариссе Уэмбли, временами чувствую себя скотом несмысленным [4]. Впрочем, я и впрямь не бог весть что, а уж Уилтон, если у него есть хоть капля мозгов, должен бы понимать, что он — нечто вроде кавалергарда Уиды [5] во плоти.

— Сегодня я собрался с духом, уж сам не знаю как. Она ответила невероятно мило, сказала, что я ей очень дорог, но это совершенно невозможно — из-за Эми.

— Как-то я не улавливаю, в чем тут смысл.

— Да ясно всё, просто нужно вспомнить, что Мэри — самая одухотворенная, тонко чувствующая, самая возвышенная натура, — довольно холодно ответил Уилтон. — Она считает, что из-за Эми моя любовь никогда не будет принадлежать ей целиком, без остатка. Память об Эми всегда будет стоять между нами, все равно как если бы она вышла замуж за вдовца.

— За вдовцов тоже выходят.

— Только не такие девушки, как Мэри.

У меня невольно мелькнула мысль, что вдовцам сильно повезло. Впрочем, вслух я этого не сказал. В конце концов, на вкус и цвет товарищей нет. Как говорится, что одному персик, то другому — отрава. Знавал я людей, которым не нравилась Грейс Бейтс, знавал и таких, кто, подари им свою фотографию Элоиза Миллер или Кларисса Уэмбли, стали бы этим снимком разрезать страницы книг.

— Эми стоит между нами, — сказал Уилтон.

Я сочувственно хрюкнул. Ни одной сколько-нибудь уместной реплики не приходило в голову.

— Стоит между нами, — повторил Уилтон. — А глупее всего, черт возьми, что нет никакой Эми! Я ее выдумал.

— Что?!

— Выдумал. Сочинил. Нет, я не сумасшедший. У меня были свои причины. Вот смотрите, вы ведь живете в Лондоне?

— Да.

— Значит, у вас нет друзей. А у меня все иначе. Я живу в маленьком городке, там все — друзья. Не знаю уж, что во мне такого особенного, но сколько я себя помню, меня всегда считали самым надежным человеком. Таким, на которого можно положиться. Я понятно объясняю?

— Не очень.

— Видите ли, я вот что хочу сказать: то ли потому, что я такой крепкий с виду и ни разу в жизни не хворал, то ли потому, что я всегда в хорошем настроении, весь Бридли-под-холмом считает, будто у меня просто не может быть своих забот, и каждый, у кого случилась какая-нибудь неприятность, вправе прийти ко мне за утешением. Стоит кому влюбиться — он прямой наводкой мчит ко мне и подробно рассказывает о своих переживаниях. Скончался у кого-нибудь родственник — опять я утешай да сочувствуй. Вообще-то я человек терпеливый и готов потрудиться на благо родного города, но и мне нужно иногда передохнуть. Вот я и решил устроить себе каникулы, приехал сюда — так и здесь та же история! Спенсер Клей тут же в меня вцепился. Таких вот унылых идиотов прямо-таки тянет ко мне, как кошку на валерьянку. Дома я бы стерпел, но будь я проклят, если позволю испортить мне отдых! Поэтому я придумал Эми. Понимаете теперь?

— Понимаю, конечно. Я даже вижу одно обстоятельство, которое вы, как мне кажется, упускаете из виду. Если Эми не существует — точнее говоря, никогда не существовало, — то она не может стоять между вами и мисс Кемпбелл. Расскажите ей то, что сейчас рассказали мне, и все будет хорошо.

Уилтон покачал головой.

— Вы не знаете Мэри. Она меня не простит. Вы не представляете, какое ангельское сочувствие она проявила по поводу Эми. Я никак не могу ей признаться, что все это — сплошной обман. Она почувствует себя очень глупо.

— Все равно, рискните! Терять вам нечего.

Он слегка просветлел.

— Нечего, тут вы правы. А пожалуй, можно попробовать.

— Нужно, — сказал я. — Вы победите!

Я ошибся. Это со мной случается. Видимо, вся беда в том, что я не знал Мэри. Я совершенно уверен, что Грейс Бейтс, Элоиза Миллер и Кларисса Уэмбли на ее месте поступили бы иначе. Возможно, в первую минуту они бы и возмутились, однако вскоре смягчились бы, и настало бы счастье. Другое дело — Мэри. Не знаю точно, что произошло во время их разговора, только вскоре все заметили, что альянс Уилтон — Кемпбелл распался. Они больше не гуляли вместе, не играли вместе в гольф, не оказывались по одну сторону сетки во время теннисного матча. Они даже не разговаривали друг с другом.

Продолжение истории я знаю с чужих слов. Как об этом стало известно, понятия не имею, но в Уилтоне была какая-то доверчивость — должно быть, он рассказал кому-нибудь по секрету, а тот рассказал кому-нибудь еще, тоже по секрету. Словом, его повесть попала в неписаные анналы Марис-бей, откуда я ее теперь и извлекаю.

После разрыва дипломатических отношений Уилтон был настолько пришиблен, что не мог сразу же возобновить осаду. Несколько дней он бродил по полю для гольфа в горестном одиночестве, играл просто чудовищно и вообще выглядел так, словно попытался обнаружить утечку газа, держа в руке зажженную свечу. В любовных делах сильные мужчины обычно оказываются самыми нерешительными. Уилтон весил тринадцать стоунов [6], и мускулы у него были как стальные канаты, а тут растекся жалкой лужицей, точно гоголь-моголь. Просто тяжело было смотреть.

Мэри в те дни как будто совсем не замечала, что он живет на свете. Она смотрела мимо него, поверх него, сквозь него — куда угодно, только не на него.

Уилтону было очень плохо. Он ходил с этаким тоскующим лицом — наверняка репетировал перед зеркалом. Это выражение могло бы творить чудеса, дай только Уилтону возможность применить его на деле. Так ведь нет — Мэри всеми силами избегала смотреть ему в глаза, как будто он был кредитором, мимо которого она старалась прошмыгнуть на улице.

Меня это раздражало. Что за нелепость — намеренно усугублять разрыв! Я так и сказал Уилтону, а он мне ответил, что причина в ее одухотворенности и тонкой чувствительности, и это только лишний раз доказывает, какая у Мэри возвышенная душа и как для нее непереносим обман в любой форме. Мне даже показалось, что, хоть сердце у него разрывалось на части, он находил какое-то мрачное удовлетворение, любуясь ее совершенствами.

Однажды Уилтон отправился развеять печаль на пляж. Он долго брел по песку и в конце концов остановился передохнуть в бухточке, окруженной скалами и валунами — на берегу залива их великое множество. К этому времени послеполуденное солнце начало уже припекать, и Уилтону пришло в голову, что лелеять свое израненное сердце намного удобней, сидя на камне, чем ковыляя по песку. Вообще-то пейзажи в Марис-бей как нельзя лучше подходят разбитому сердцу. Кругом зловеще хмурятся мрачные утесы, а море даже в погожие дни выглядит хмурым и неприветливым. Отойдешь чуть подальше от столпотворения возле купальных кабинок, устроишься в роще на берегу, прислонишься спиной к скале, раскуришь трубочку — и можешь упиваться собственными страданиями, сколько душа пожелает. Я и сам так делал. В тот день, когда Элоиза Миллер пошла играть в гольф с Тедди Бингли, я до самого вечера просидел в таком вот тихом уголке. Правда, посмотрев минут двадцать, как морские валы с шумом разбиваются о берег, я заснул, но что уж тут поделаешь — случается.

Так произошло и с Уилтоном. Полчаса он провел в унылых размышлениях, потом трубка выпала у него изо рта, и несчастный уснул сладким сном.

Проснулся он оттого, что ногу свело судорогой. Уилтон с воплем вскочил и принялся растирать себе лодыжку. Не успела боль отступить, как первозданную тишину разорвало удивленное восклицание. По другую сторону валуна стояла Мэри Кемпбелл.

Будь у Джека Уилтона хоть какие-нибудь способности к логическому мышлению, он бы обрадовался безмерно. Девушка не потащится в отдаленную бухту на берегу Марис-бей, если она не тоскует, а если она тоскует — значит, о нем, а если о нем, остается лишь действовать решительно и тут же все уладить; но Уилтон, которого горе уравняло по интеллекту с устрицей, ничего этого не понял. При виде Мэри он лишился последних умственных способностей, а заодно и дара речи. Он застыл на месте, что-то жалостно лепеча.

— Вы преследуете меня, мистер Уилтон? — очень холодно спросила Мэри.

Он покачал головой и кое-как выговорил, что пришел сюда случайно и заснул на берегу. Осудить его Мэри не могла, поскольку и сама сделала в точности то же самое, поэтому разговор временно прервался. Не сказав больше ни слова, Мэри направилась прочь в направлении Марис-бей и вскоре скрылась за скалой.

Уилтон оказался в сложном положении. Поскольку Мэри его общество, по-видимому, было крайне неприятно, обыкновенная порядочность требовала подождать, пока она отойдет подальше, и только тогда самому отправиться домой. Не плестись же всю дорогу у нее за спиной! А между тем Уинстон был одет в тонкий фланелевый костюм, солнце уже зашло, поднялся вечерний бриз, и к душевным терзаниям прибавился пробирающий до костей холод.

Едва он решил, что можно наконец двинуться в путь, как с изумлением увидел, что Мэри возвращается.

Уилтон возликовал. Он решил, что она сжалилась над ним и сейчас бросится ему на шею. Он покрепче уперся ногами в землю, готовясь принять на себя удар, и тут вдруг поймал ее взгляд — холодный и недружелюбный, как здешнее море.

— Придется идти другой дорогой, — сказала Мэри Кемпбелл. — С той стороны вода уже слишком поднялась.

И она прошла мимо Уилтона, не оглядываясь.

От перспективы снова ждать на месте Уилтона пробрал озноб. Ледяной ветер задувал под одежду. Чтобы не замерзнуть окончательно, Уилтон запрыгал на месте.

На сотом прыжке он нечаянно посмотрел вбок и обнаружил, что Мэри снова возвращается. К этому времени телесные муки настолько затмили более тонкие движения души, что при виде девушки он почувствовал только глухое раздражение. Просто нечестно, что она разгуливает туда-сюда, а он из-за этого вынужден оставаться на месте и вот-вот схватит простуду. Когда Мэри подошла ближе, он посмотрел на нее довольно злобно.

Она сказала:

— С той стороны тоже не пройти.

Люди привыкают к благополучной жизни, и Мэри пока еще не могла осознать всю серьезность грозящей им опасности. Море шумело далеко, и мысль, что все пути к отступлению перекрыты, вызывала лишь легкую досаду, вроде той, которую испытываешь, когда прибежишь на вокзал, еле-еле успевая к поезду, а тебе сообщают, что поезд отменили.

Поэтому девушка уселась на камень и стала смотреть вдаль. Уилтон прохаживался взад-вперед. Ни он, ни она не проявляли намерения пустить в ход дар связной речи, отличающий человека от осла, вола, бородавочника обыкновенного и прочих низших животных.

Только когда волна плеснула у самого валуна, Мэри нарушила молчание:

— Вода поднимается…

Море вдруг предстало перед ней в совершенно новом свете.

Во-первых, его было много. Оно заполняло до краев маленькую бухту, накатывало на песок и бурлило среди скал, из-за чего одна мысль заслонила в сознании Мэри все прочие соображения — мысль о том, что она не умеет плавать.

— Мистер Уилтон!

Уилтон холодно поклонился.

— Мистер Уилтон, вода… Она поднимается!

Уилтон бросил надменный взгляд на море.

— Вижу.

— Что же делать?

Уилтон пожал плечами. В эту минуту он ощущал разлад с природой и человечеством. Ветер переместился на несколько румбов к востоку и теперь исследовал строение его организма с ловкостью первоклассного хирурга.

— Мы утонем! — вскрикнула Мэри Кемпбелл. — Мы утонем… мы утонем… мы утонем…

Обида вмиг покинула Уилтона. До сих пор он думал только о себе.

— Мэри! — воскликнул он с бесконечной нежностью.

Она бросилась к нему, как ребенок к матери, и он принял ее в свои объятия.

— О, Джек!

— Милая моя!

— Мне так страшно!

— Любимая!

В минуту грозной опасности ледяное дыхание страха выметает из нашей души все мелочное, наносное, и мы обретаем себя.

Мэри смотрела вокруг безумными глазами.

— Мы сможем взобраться по скалам?

— Сомневаюсь.

— А если позвать на помощь?

— Можно попробовать.

Они звали во весь голос, но ответом им были только грохот волн да крики морских птиц. Вода подступила к самым ногам, и пришлось отойти назад, под прикрытие утесов. Так они и стояли молча и ждали.

— Мэри, — тихо сказал Уилтон, — скажи мне одну вещь.

— Да, Джек?

— Ты меня простила?

— Простила ли! Как ты можешь спрашивать в такую минуту? Я люблю тебя всем сердцем!

Он поцеловал ее, и странная умиротворенность осенила его черты.

— Я счастлив!

— Я тоже.

Соленые брызги упали ей на лицо, и Мэри задрожала.

— Я ни о чем не жалею, — сказал Уилтон вполголоса. — Если все недоразумения позади и больше ничто не стоит между нами, за это стоит заплатить… хотя, конечно, будет довольно-таки неприятно.

— Может быть, все будет не так уж неприятно. Говорят, утонуть — это легкая смерть.

— Любимая, я говорил совсем не о том. Я имел в виду простуду.

— Простуду?!

Он серьезно кивнул.

— По-моему, нам ее не избежать. Летними вечерами бывает прохладно, а мы еще не скоро сможем отсюда выбраться.

Мэри рассмеялась пронзительным, неестественным смехом.

— Ты говоришь это только для того, чтобы подбодрить меня! В глубине души ты знаешь, что мы обречены. Спасения нет. Вода будет подбираться все ближе… ближе…

— Пусть себе подбирается. Дальше вон той скалы не поднимется.

— Как это?

— Не сможет. Я точно знаю — я здесь уже застрял один раз, на прошлой неделе.

Мэри смотрела на него, онемев, а потом вскрикнула. Невозможно сказать, чего в этом возгласе было больше — радости, удивления или гнева.

Уилтон рассматривал подступающие волны со снисходительной улыбкой.

— Почему ты мне не сказал?

— Я сказал.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Почему ты позволил мне думать, будто нам грозит опасность, когда…

— Нам действительно грозит опасность. Скорее всего мы заработаем воспаление легких.

— Чху!

— Ну вот, ты уже чихаешь.

— Я не чихаю! Это было возмущенное восклицание.

— А по-моему, чихаешь. У тебя есть все основания чихать, а с чего бы тебе издавать возмущенные возгласы, я просто не могу себе представить.

— Это ты меня возмущаешь! Ты и твое гнусное коварство! Ты хитростью заставил меня сказать…

— Сказать?

Она молчала.

— Ты сказала, что любишь меня всем сердцем. Теперь уж не отвертишься, а больше мне ничего не нужно.

— Теперь это уже неправда!

— Нет, правда, — безмятежно отозвался Уилтон. — И слава Богу!

— Нет, неправда! Я с тобой больше не разговариваю!

Мэри отошла от него и приготовилась сесть на камень.

— Там медуза, ты ее расплющишь, — сказал Уилтон.

— Мне все равно.

— Зато ей не все равно. Знаю по опыту — ты меня уже столько раз расплющивала…

— Не смешно.

— Погоди, я еще смешнее могу.

— Не разговаривай со мной!

— Как скажешь.

Она уселась к нему спиной. Ради сохранения собственного достоинства следовало ответить тем же, и Уилтон сел спиной к ней. Равнодушный океан бесновался в двух шагах от них, ветер с каждой минутой становился холоднее.

Время шло. Стемнело. Бухта превратилась в черную пещеру с мелькающими во мраке белыми барашками на гребнях волн.

Уилтон вздохнул. Сидеть одному было неуютно. Куда веселее бы…

Чья-то рука коснулась его плеча, и робкий голосок произнес:

— Джек, милый, здесь ужасно холодно… Может быть, сесть поближе…

Он стиснул ее в объятиях, которые высоко оценил бы Хакеншмидт [7] и утробным басом похвалил бы Збышко [8]. Кости у Мэри хрустнули, но выдержали.

— Так намного лучше, — прошептала она. — Джек, по-моему, вода и не думает убывать.

— Надеюсь! — сказал Уилтон.

Общительная натура

I. Он знакомится с Застенчивым

Оглядываясь назад, я неизменно прихожу к выводу, что моя собачья карьера по-настоящему началась в тот день, когда застенчивый джентльмен приобрел меня за полкроны. Именно тогда я перестал быть щенком. Сознание, что за меня заплачены наличные деньги, прибавило мне ответственности. Я стал серьезнее. После того как полукрона перешла из рук в руки, я впервые вышел в мир, и пускай жизнь в ист-эндской пивнушке богата событиями, все же по-настоящему широкий кругозор обретаешь, только вращаясь в большом свете.

Вообще-то и раньше моя жизнь была на удивление интересной и увлекательной. Я родился, как уже говорил, в пивнушке в районе Ист-Энда, и хотя обстановке пивной, возможно, не хватало лоска, зато скучать там уж точно не приходилось. В первые полтора месяца своей жизни я трижды бросался под ноги полисменам, когда те подходили к черному ходу проверить, что там за подозрительный шум, и все три раза успешно — полицейские спотыкались об меня и падали. Как сейчас помню, до чего это необычное ощущение, когда тебя в семнадцатый раз гоняют метлой по двору после тщательно продуманного набега на припасы в кладовой. Эти и другие подобные происшествия развлекали меня и все же не могли до конца удовлетворить мою беспокойную натуру. Я никогда не умел подолгу сидеть на одном месте, меня тянуло дальше, к новым впечатлениям. Возможно, виною тому унаследованная от предков цыганская черта в характере — мой дядя путешествовал с бродячим цирком, — а может, артистический темперамент, доставшийся мне от дедушки, который скончался, объевшись клейстером в бутафорской бристольского «Колизея», куда прибыл на гастроли — он снискал известность в театральных кругах как достойный участник труппы «Прыгучие пудели профессора Понда».

Благодаря такой непоседливости жизнь у меня была полна и разнообразна. Не раз я покидал уютный кров и следовал за совершенно незнакомым человеком в надежде, что он направляется туда, где интересно. Подозреваю, во мне есть и кошачья кровь.

Застенчивый джентльмен пришел к нам во двор однажды апрельским днем. Мы с матушкой дремали на старом свитере, который мы одолжили у бармена Фреда. Я услышал, как матушка зарычала, но не обратил на это особого внимания. Матушка у меня то, что называют — хорошая сторожевая собака, она рычит на всех, кроме хозяина. Поначалу я каждый раз вскакивал и лаял до хрипоты, теперь уж нет. Жизнь слишком коротка, чтобы лаять на каждого, кто входит в наш двор. Двор — позади пивной, здесь хранятся пивные бутылки и всякое такое, и постоянно кто-нибудь ходит туда-сюда.

И потом, я был уставший. Целое утро трудился — помогал людям перетаскивать ящики с пивом, то и дело забегал в распивочную поговорить с Фредом и вообще за всем присматривал. Вот и задремал, пригревшись на солнышке, как вдруг слышу, кто-то сказал: «Вполне себе страшилище!» Я сразу понял, что говорят обо мне.

Я и сам от себя не скрываю, и никто от меня не скрывал, что я нехорош собой. Даже матушка не считала меня красавцем. Она и сама не Глэдис Купер, но никогда не стеснялась критиковать мою внешность. Строго говоря, я еще не встречал того, кто бы постеснялся. Первое, что говорят, увидев меня: «Какая уродливая собака!»

Не знаю точно, какой я породы. Морда у меня бульдожья, а все остальное — как у терьера. Длинный хвост торчит прямо вверх, шерсть жесткая, кудлатая, глаза карие, а сам я — черный с белой грудью. Однажды я слышал, как Фред назвал меня королевским двор-терьером, а Фред в таких вещах разбирается.

Поняв, что речь идет обо мне, я открыл глаза. Хозяин смотрел на меня, а рядом с ним стоял человек, сказавший, что я страшилище, — худой, по возрасту примерно как наш бармен, ростом поменьше, чем полицейский. На нем были коричневые ботинки с заплатами и черные брюки.

Хозяин сказал:

— Зато характер хороший.

Что правда, то правда — к счастью для меня. Матушка всегда говорила: «Если у собаки нет ни влиятельных друзей, ни состояния, то чтобы пробиться в жизни, ей нужно быть либо красивой, либо дружелюбной». Только, по ее словам, с дружелюбием я перебарщивал. Она говорила еще: «Пускай у тебя доброе сердце, все равно не обязательно набиваться в друзья каждому встречному. Должна же быть своя собачья гордость!» Матушка гордилась тем, что она однолюб. Всегда была очень сдержанная и, кроме хозяина, ни с кем не целовалась — даже с Фредом.

Ну а я общительный, что уж тут поделаешь. Такая у меня натура. Я люблю людей. Мне нравится их запах, вкус их ботинок, звук их голосов. Возможно, это слабость, но стоит только человеку заговорить со мной — и у меня дрожь пробегает по позвоночнику, а хвост сам собой начинает вилять.

Вот и сейчас он завилял. Гость посмотрел на меня несколько отстраненно. Он меня не погладил. Я сразу подумал, — а позже это подтвердилось, — что он застенчив, поэтому я стал прыгать на него, чтобы он не смущался. Матушка опять зарычала. По-моему, она не одобрила моего поведения.

Хозяин сказал:

— Смотрите-ка, вы ему понравились.

Гость ничего не сказал и как будто о чем-то задумался. Он был из тех суровых, молчаливых мужчин. Похож на Джо — старого пса из бакалейной лавки, который целыми днями лежит у порога, моргает и ни с кем не разговаривает.

Хозяин стал говорить обо мне и так меня хвалил, что я удивился. Никогда не подозревал, что он так мной восхищается. Его послушать — можно было подумать, что я выигрывал призы и ленточки в Хрустальном дворце [9]. На гостя, правда, это как будто не произвело впечатления. Он по-прежнему молчал.

Хозяин так меня расхвалил, что я даже покраснел. Только тогда гость заговорил.

Он сказал:

— Хватит размазывать. Даю полкроны, а больше ни полпенни из меня не выжмете, будь он хоть ангел с небес. Ну, что скажете?

— Этот пес мне как сын, — сказал хозяин грустно так.

— Просто у него морда такая, — ответил гость без всякого сочувствия. — Был бы у вас сын, точно так же выглядел бы. Полкроны даю, и болтать тут с вами целый день мне некогда.

— Идет, — вздохнул хозяин. — Считайте, даром отдаю — замечательный пес… Где там ваши полкроны?

Гость взял веревку и обвязал мне шею.

Матушка пролаяла мне вслед, чтобы вел себя хорошо и не опозорил семью, но я толком не слушал — очень разволновался.

Я сказал:

— До свиданья, матушка! До свиданья, хозяин! До свиданья, Фред! Все-все, до свиданья! Застенчивый джентльмен купил меня за полкроны! Гав!

Я кричал и бегал кругами, пока покупатель не дал мне пинка и не велел умолкнуть.

Ну, я и умолк.

Не знаю, куда он меня отвел, только шли мы долго. Я раньше ни разу не уходил дальше нашей улицы и не представлял, что мир такой огромный. Мы шли и шли, и Застенчивый дергал за веревку каждый раз, как я хотел остановиться и что-нибудь рассмотреть. Он даже не позволял мне здороваться со встречными собаками.

Когда мы прошли миль сто и уже собирались войти в какой-то темный подъезд, Застенчивого вдруг остановил полицейский. По тому, как Застенчивый дернул мою веревку и потащил меня за собой, я догадался, что ему не хочется разговаривать с полицейским. Да, я все больше убеждался, насколько он застенчив.

— Эй! — сказал полицейский, и нам пришлось остановиться.

Полицейский сказал:

— Приятель, у меня тут для тебя письмецо — от Комитета по здравоохранению. Просят передать, что тебе необходима перемена климата. Ясно?

— Ладно! — сказал Застенчивый.

— И поскорее, не то тебе помогут. Ясно?

Я посмотрел на Застенчивого с уважением. Видно, он важная персона, если начальство так беспокоится о его здоровье.

Он сказал:

— Прямо нынче вечером уеду в деревню.

Полицейский вроде как обрадовался. Сказал:

— Большое счастье для деревни! Смотри, не передумай.

И мы вошли в темный подъезд, и поднялись по длинным-длинным лестницам в миллион ступенек, и вошли в комнату, в которой пахло крысами. Застенчивый сел и закурил, а я тоже сел и стал смотреть на него.

Долго я не высидел.

Я спросил:

— Мы здесь живем? А мы правда поедем в деревню? Такой хороший полицейский, правда? Ты любишь полицейских? Когда я жил в пивной, у меня было много знакомых полицейских. А другие собаки здесь есть? Что будет на ужин? А что там, в шкафу? Когда мы с тобой еще пойдем погулять? Можно, я сейчас выйду, посмотрю, нет ли тут кошек?

Он сказал:

— Кончай гавкать.

— А в деревне где мы будем жить? Ты будешь работать сторожем? Отец Фреда работает сторожем в одном большом доме, в Кенте — Фред рассказывал. Ты, когда к нам приходил в пивную, Фреда не встретил, нет? Он бы тебе понравился. Мне Фред нравится. И матушке нравится. Он всем нравится.

Я хотел еще много ему рассказать про Фреда, ведь Фред — один из моих лучших друзей, но тут Застенчивый схватил палку и стукнул меня.

— Сказано тебе — молчать, так молчи!

Вот уж действительно другого такого застенчивого человека я не встречал. Он просто страдал, когда с ним заговаривали. Ну, что делать — главного надо слушаться, так что я не стал больше заводить разговоры.

В тот же вечер мы поехали в деревню, как он и обещал полицейскому. Я ужасно волновался — я столько слышал о деревне от Фреда и давно мечтал там побывать. Фред иногда ездил на мотоцикле к отцу, в Кент, с ночевкой. Один раз он привез оттуда белку: я думал, мне для угощения, а матушка сказала — нет. «Первое, что должен запомнить пес, — говаривала она, — это что не все ему на свете — еда».

Когда мы добрались до деревни, уже совсем стемнело, но Застенчивый, как видно, знал, куда идти. Он потянул меня за веревку, и мы пошли по дороге. Других прохожих там не было. Мы шли и шли, и все вокруг было таким новым для меня, что я совсем забыл про усталость. Я прямо чувствовал, как у меня с каждым шагом расширяется кругозор.

Мы то и дело проходили мимо какого-нибудь большого дома, с виду пустого, только я знал, что там внутри сидит сторож — такой, как Фредов отец. Все эти большие дома принадлежат очень богатым людям, но те живут в них только летом, а на остальное время нанимают сторожей, а сторожа заводят собак, чтобы отпугивать грабителей. Уж не для того ли и меня привезли в деревню?

Я спросил:

— Ты будешь работать сторожем?

— Закрой пасть! — ответил Застенчивый.

И я закрыл.

Мы еще долго шли и наконец пришли к маленькому дому. Оттуда вышел человек. Застенчивый его, наверное, знал, потому что называл Биллом. Удивительное дело — Билла мой человек совсем не стеснялся. Они разговаривали по-приятельски.

Билл посмотрел на меня и спросил:

— Это он?

Мой человек ответил:

— Купил его сегодня.

Билл сказал:

— Вполне себе страшилище. И свирепый на вид. Если кому требуется собака — самое оно. Только зачем тебе собака? По мне, так с ней хлопоты одни. Зачем трудиться-то? Почему не сделать, как я предлагал — разобраться с собакой, как обычно, и заходи себе спокойно, бери, чего хочешь. Что мешает?

— Я тебе скажу, что мешает. Во-первых, к собаке только днем и подберешься, на ночь ее запирают в доме. А если сделать все днем, так что? Или он к вечеру другую собаку добудет, или станет всю ночь караулить с ружьем. Это ж тебе не абы кто, а сторож. Ему за домом смотреть поручено, он и смотрит в оба глаза.

Я еще не слышал, чтобы Застенчивый произнес такую длинную речь. На Билла она произвела впечатление. Он сразу присмирел. Сказал:

— А мне и в голову не пришло. Давай тогда начнем дрессировать нашего пустобреха.

Матушка часто говорила, глядя, как я рвусь посмотреть мир и узнать жизнь получше: «Смотри, сам не рад будешь. Жизнь преподносит не одни только кости с требухой». Я понял, как она была права, когда мы поселились в коттедже с Биллом и Застенчивым.

Вся беда была в его стеснительности. Он как будто нарочно старался стать как можно незаметнее.

Началось это в первую же ночь в деревне. Я заснул на кухне — ужасно вымотался после всех волнений и долгой прогулки. Вдруг что-то меня разбудило. Кто-то скребся в окно.

Я вас спрашиваю, уважаемые собаки, что бы вы сделали на моем месте? Когда я еще только-только научился понимать, что мне говорят, матушка без конца твердила мне азбуку собачьего воспитания: «Если кто-то лезет в дом, надо лаять. Может, лезут по делу, а может, и нет. Лай погромче, а потом уже спрашивай, что да как. Собаки существуют для того, чтобы их было слышно».

Я задрал голову и заорал во все горло. Голос у меня хороший, грудной — это потому, что в роду были гончие. Еще в пивной, в полнолуние люди высовывались из окон по всей улице и говорили разные вещи насчет моего голоса. Ну вот, я набрал побольше воздуху и давай вопить.

Я кричал:

— Человек! Билл! Человек! Скорей, сюда! К нам лезут воры!

Тут кто-то зажег свет — оказалось, это как раз и был мой человек. Он вошел в кухню через окно.

Он взял палку и отколотил меня. Я ничего не мог понять. Что я сделал плохого? Но он — главный, тут уж ничего не попишешь.

Представьте себе, то же самое повторялось каждую ночь. Каждую! Иногда по два и по три раза, до самого утра. Каждый раз я надрывался от лая, а человек включал свет и колотил меня. Загадка… Я же точно помню, что говорила матушка — еще бы не запомнить, она уж так часто это повторяла: «Лай! Лай! Лай!» На этом строилась вся ее педагогическая система. И вот теперь я делаю так, как она учила, а меня за это бьют.

Я думал и думал, пока голова не заболела, и наконец-то я додумался. Я понял, что матушке не хватало широты взглядов. Конечно, когда живешь у хозяина пивной — человека, в котором нет ни капли застенчивости, — можешь лаять, сколько душе угодно, это будет хорошо и правильно. А у меня совсем другой случай: мой человек — просто комок нервов. Он вздрагивает, когда к нему обращаются. Значит, я должен забыть все, чему учила меня матушка, и приноровиться к потребностям человека, который меня купил. Я попробовал матушкин способ и получил одни колотушки, теперь буду своей головой соображать.

И вот на следующую ночь, когда заскрипело окно, я остался лежать без звука, хоть это и было противно моей собачьей природе. Я даже не зарычал. Кто-то ходил по темной кухне, не зажигая света. Я-то чуял, что это мой человек, и все равно промолчал, даже ни о чем не спросил. Вскоре человек включил свет, подошел и погладил меня — а раньше никогда этого не делал.

Он сказал:

— Хорошая собака! На, вот тебе.

И он позволил мне вылизать кастрюльку с остатками жаркого.

Дальше дело пошло на лад. Когда я слышал, что кто-то скребется у окна, я продолжал себе лежать, свернувшись калачиком, как будто ничего не замечаю, и каждый раз получал косточку или еще что-нибудь вкусненькое. Это совсем не трудно, когда ухватишь основной принцип.

Примерно через неделю человек однажды утром взял меня на прогулку, мы долго шли, вошли в ворота и дальше по очень ровной и гладкой дороге пришли к большущему дому, который стоял посреди огромного луга, а вокруг были поля и разные деревья, а дальше большой лес.

Человек позвонил в звонок, дверь открылась, и из дома вышел какой-то старик.

— Ну? — спросил он довольно неприветливо.

Мой человек сказал:

— Я тут подумал — может, вам нужна хорошая сторожевая собака?

— Надо же, — сказал старик. — Прямо совпадение — я как раз думал поискать себе собачку. Мой старый пес нынче утром подобрал на дороге какую-то пакость и издох, бедолага.

— Бедолага, — сказал мой человек. — Верно, старую кость подобрал, а на ней был фосфор.

— Так сколько просите за этого?

— Пять шиллингов.

— А он хороший сторож?

— Отличный!

— С виду свирепый.

— Ого!

Старик дал моему человеку пять шиллингов, и человек ушел, а меня оставил.

Все вокруг было такое незнакомое, и запахи непривычные, и сторож — вообще-то довольно симпатичный старичок, и поначалу я не очень скучал, но ближе к вечеру я как-то вдруг понял, что мой человек ушел и больше не вернется, и мне стало очень тоскливо. Я бродил по дому и скулил. Дом был очень интересный — огромный, я даже не знал, что такие бывают, а все равно меня ничто не радовало. Вы, может быть, удивитесь, что я скучал по своему человеку, хоть он меня и колотил. Если подумать, так это и правда странно. Просто собаки — это собаки, так уж они устроены. К ночи я почувствовал себя совсем несчастным. В одной из комнат я нашел башмак и старую платяную щетку, да только грызть ничего не хотелось. Я сидел без дела и грустил.

Смешно — я заметил, когда тебе кажется, что все совсем плохо, как раз и случается что-нибудь хорошее. На улице затарахтел мотоцикл, и я услышал чей-то голос.

Это был старина Фред, мой добрый приятель Фред, самый лучший на свете! Я мигом узнал его по голосу и стал скрестись в дверь еще раньше, чем старик сторож успел подняться с кресла.

Нет, ну какой же замечательный сюрприз! Я пять раз обежал вокруг лужайки, не переводя дух, а потом стал прыгать вокруг них.

— Ты откуда здесь взялся, Фред? — спрашивал я. — Этот сторож и есть твой отец? Видел в лесу кроликов? Ты надолго? Как там матушка? Мне нравится в деревне! А ты прямо из пивной приехал? Твой отец дал за меня пять шиллингов! А в прошлый раз я стоил вдвое дешевле.

— Смотри-ка, это же Черныш! — Так меня называли в пивной. — Ты что здесь делаешь? Папаша, ты где взял этого пса?

— Купил нынче утром. Бедняга Боб отравился. Из этого тоже неплохой сторож будет — гавкает громко.

— Еще бы! Его мать — лучшая сторожевая собака в Лондоне. Этот королевский двор-терьер был раньше у нашего хозяина. А теперь вон куда его занесло, надо же…

Мы вошли в дом и поужинали. После ужина посидели немного, поговорили. Фред сказал, что приехал только переночевать, а завтра ему опять надо на работу.

— Я б с тобой, папаша, работой не поменялся, — сказал Фред. — Пусто кругом, ни души! Как ты только воров не боишься?

— У меня ружье есть, да вот — пес. Без него, конечно, страшновато было бы — ну а с ним веселее. И со стариной Бобом было то же самое. В деревне без собаки никак.

— Бродяги здесь встречаются?

— За два месяца только одного встретил — он-то мне и продал пса.

Раз уж они заговорили про моего человека, я спросил Фреда, знает ли он его. Они могли встретиться в пивной, когда Застенчивый покупал меня у хозяина.

Я сказал:

— Хорошо бы вам познакомиться! Он бы тебе понравился.

Фред и его отец посмотрели на меня. Фред сказал:

— Что это он рычит? Услышал что-нибудь?

Старик засмеялся.

— Он не рычит, он разговаривает во сне. Что ты такой дерганый, Фред? Вот она, городская жизнь, до чего доводит!

— Ну, что делать — днем здесь нормально, а ночью как-то не по себе. Тихо так. Не понимаю, как ты выдерживаешь. Мне бы на второй день начала мерещиться какая-нибудь чертовщина.

Сторож засмеялся:

— Тогда возьми с собой в кровать ружье! Я и без него обойдусь.

— И возьму, — сказал Фред. — Я бы и шесть ружей взял, если б у тебя столько было.

И они пошли наверх.

Для меня в прихожей стояла корзинка, в ней раньше спал Боб — тот самый пес, который отравился. Удобная корзинка, но я так разволновался от встречи с Фредом, что не мог уснуть. Да еще мышами пахло, я и пошел разведать, откуда это.

Я как раз обнюхивал стену, как вдруг раздался какой-то скребущий звук. Сперва я подумал, что это тоже мыши, потом услышал, что звук идет от окна. Кто-то царапался в окно снаружи.

Матушка на моем месте подняла бы такой шум, что небу стало жарко — да я и сам бы так сделал, если бы не наука. Я, конечно, не думал, что это мой человек вернулся. Он ушел и даже ничего мне не сказал на прощание… И все-таки я не залаял. Стоял себе и прислушивался. Скоро окно открылось, и кто-то полез через подоконник.

Я нюхнул один разок и понял, что это он, мой человек.

Я чуть было не закричал на радостях, да вовремя вспомнил, какой он застенчивый, и удержался — только подбежал к нему и молча запрыгал вокруг, а он велел мне лежать. Обидно, мог бы и обрадоваться хоть немножко. Я лег.

Было очень темно, но он принес с собой фонарик. Я видел, как он ходит по комнате, берет разные вещи и складывает их в сумку. Сумку он тоже с собой принес. Он то и дело останавливался и прислушивался, а потом продолжал собирать вещи. Он действовал очень тихо и очень быстро. Ясно — не хотел, чтобы Фред с отцом спустились и увидели его.

Я наблюдал за ним и думал об этой его странной особенности. Сам я очень общительный — наверно, поэтому мне трудно понять, что кто-то может быть необщительным. Конечно, опыт жизни в пивной научил меня, что люди все разные, точно так же, как и собаки. Например, если я грыз ботинок хозяина, то хозяин меня пинал, а если я грыз ботинок Фреда, Фред трепал меня за уши. Опять же, одни люди общительные, другие — застенчивые. Это я понимаю, и все-таки мой человек стеснителен выше всякой меры. И главное, даже не пробует с этим бороться! Вы только представьте себе: человек настолько боится общения, что даже в гости ходит глубокой ночью, когда хозяева дома уже спят. Глупость какая-то! Застенчивость чужда моей натуре, не могу я смотреть на это с сочувствием. Я всегда считал, что стеснительность можно перебороть, если постараться. Беда в том, что мой человек не хотел стараться. Избегал других людей, и все тут.

А я привязался к нему. С такими людьми невозможно по-настоящему сблизиться, но мы с ним довольно долго были вместе, и я не был бы собакой, если бы не полюбил его.

Вот так смотрел я на него, смотрел, и вдруг меня осенило, что я могу ему оказать услугу, пускай даже против его воли. Фред спал в комнате наверху, а с Фредом поладить легче легкого, уж я-то знаю. Фреда просто невозможно стесняться. Если я сейчас его приведу, они с моим человеком сразу подружатся, и мой человек бросит свои глупости и перестанет шарахаться от людей. У него появится уверенность в себе, которой ему так не хватает. Я видел, как он разговаривал с Биллом, и знаю, что он может держаться непринужденно и естественно, когда хочет.

Поначалу он, может, и рассердится, но потом обязательно поймет, что я это сделал для его же блага, и скажет мне спасибо.

Самое трудное — привести сюда Фреда так, чтобы не испугать Застенчивого. Я знал, что если громко позову, он мигом выскочит в окошко, Фред и по лестнице спуститься не успеет. Значит, нужно пойти к Фреду в комнату, тихонько все ему объяснить и пригласить сюда.

Мой человек был очень занят и не обращал на меня внимания. Он стоял в углу на коленях, спиной ко мне, и что-то укладывал в сумку. Я воспользовался случаем и бесшумно удалился.

Дверь в комнату Фреда была закрыта. Я слышал, как он храпит. Я поскребся слегка, потом сильнее, и наконец храп прекратился. Фред встал с постели и открыл дверь.

Я шепнул:

— Не шуми! Пошли со мной, я хочу познакомить тебя со своим другом.

Сначала он разозлился:

— Ты что тут бродишь, поспать не даешь? Пошел вон!

И хотел вернуться к себе.

Я сказал:

— Честное слово, Фред, я серьезно! Там, внизу, человек. Он вошел через окно. Я хочу вас познакомить. Он очень застенчивый, ему будет полезно поболтать с тобой.

— Ну что ты скулишь, — начал Фред, а потом вдруг замолчал и прислушался.

Мы оба услышали, как мой человек ходит по кухне.

Фред метнулся в комнату, а когда вышел, что-то держал в руках. Больше он ничего не говорил и молча стал спускаться по лестнице. Я побежал за ним.

Человек все еще укладывал вещи в сумку. Я хотел представить ему Фреда, но тут Фред, дурень такой, громко заорал.

Мне прямо укусить его хотелось!

Я сказал:

— Ты что? Я же предупреждал, что он застенчивый! Теперь ты его напугал.

И точно, напугал. Человек выпрыгнул в окно, да так быстро, вы просто не поверите. Прямо-таки вылетел. Я крикнул ему, что это всего лишь мы с Фредом, и тут ружье выстрелило с таким грохотом — конечно, он меня не расслышал.

Я совсем расстроился. Ну все пошло наперекосяк! Фред окончательно потерял голову. Вел себя, как последний осел. Естественно, мой человек перетрусил. Я выскочил в окошко, думал его догнать, как-то все объяснить, да только он уже исчез. Фред выпрыгнул сразу за мной и чуть меня не раздавил.

Снаружи была такая темень, ничего не видно. Однако я знал, что человек не мог уйти далеко — я бы услышал. Я стал принюхиваться, и скоро напал на след.

Отец Фреда тоже спустился вниз, и они оба стали бегать вокруг дома. У старика был фонарь. След привел меня к высокому кедру недалеко от дома. Я остановился и задрал голову, но, конечно, ничего не мог разглядеть.

Я крикнул:

— Ты там, наверху? Не бойся, это просто Фред, мой старый друг. Он работает там, где ты меня купил. Ружье случайно выстрелило. Он тебя не тронет!

Ни звука в ответ. Я уж начал думать, что ошибся.

Тут я услышал, как Фред говорит своему отцу:

— Сбежал, видно.

И только Фред это сказал, я услышал, как кто-то пошевелился среди ветвей.

Я закричал:

— Нет, он не сбежал! Он здесь, на дереве!

— Папаша, кажется, пес его нашел!

— Да-да, он здесь! Иди сюда, познакомься с ним!

Фред подошел к дереву и сказал:

— Эй ты, там! Спускайся давай!

Тишина.

— Все нормально, — объяснил я, — он там, только стесняется. Позови его еще раз.

Фред сказал:

— Ну ладно, сиди там, если хочешь. А я сейчас пальну вверх из ружья — так, для смеху.

Тут человек стал спускаться. Как только он ступил на землю, я подскочил к нему.

— Вот как хорошо! — сказал я. — А это мой друг Фред. Он тебе понравится!

Все без толку. Так они и не подружились. И не разговаривали почти. Человек пошел в дом, а Фред — за ним, с ружьем в руке. И в доме было то же самое. Человек сел на стул, Фред — на другой, и сидели молча, а потом приехали еще какие-то люди в автомобиле и увезли моего человека. Он со мной не попрощался.

Когда он уехал, Фред с отцом стали меня за что-то хвалить. Не понимаю я все-таки людей, они такие странные. Человек совсем не обрадовался, что я их с Фредом познакомил, а вот Фред прямо не знал, как меня за это отблагодарить. Отец Фреда принес ветчины — мое любимое блюдо — и позволил мне наесться до отвала, так что я не стал больше думать да гадать об этой истории. Как матушка говорила: «Не ломай голову над тем, что тебя не касается. Собака должна беспокоиться только о меню. Ешь свой кусок, а о чужих делах не задумывайся». Матушке немного не хватало широты взглядов, зато здравый смысл у нее был отменный.

II. Он вращается в свете

Это был как раз такой случай, когда никто не виноват. Шофер не виноват, и я не виноват. Я случайно встретил на улице приятеля; он побежал через дорогу, я за ним, а тут машина вывернула из-за угла и сбила меня. Должно быть, она ехала медленно, не то меня бы убило на месте, а так только дух вышибло ненадолго. Ну, знаете, как бывает, когда мясник тебя застукает с куском мяса в зубах, — вот примерно такое ощущение.

Я на время потерял интерес к окружающему миру, а когда опять смог уделить ему внимание, то оказалось, что вокруг меня столпились трое: шофер, маленький мальчик и нянька маленького мальчика.

Мальчик был очень нарядный и довольно слабенький с виду. Он плакал.

— Бедная собачка, — повторял он. — Бедненькая собачка!

— Я не виноват, мастер Питер, — почтительно сказал шофер. — Он сам выскочил на дорогу, я даже не заметил, откуда.

Тут я вмешался и сказал:

— Так все и было.

Я не хотел, чтобы у шофера были из-за меня неприятности.

— Ой, он живой! — сказал мальчик. — Он лает!

— Он рычит, — сказала нянька. — Отойдите от него, мастер Питер! Он может укусить!

Все-таки с женщинами иногда трудно… Как будто нарочно всё неправильно понимают.

— Не отойду! Я возьму его домой и позову к нему доктора. Это будет моя собака.

А что, я был не против. Богу известно, я не сноб и умею стойко переносить жизненные невзгоды, но комфорт я люблю, а тут, гляжу, счастье мне улыбнулось. И мальчик мне понравился. Правильный такой мальчик.

Нянька зато, весьма неприятная женщина, тут же стала возражать:

— Мастер Питер! Разве можно брать домой такого страшного, свирепого, беспородного пса!

— Я его возьму! — повторил мальчик. Такая твердость характера меня просто восхитила. — Он теперь мой! Я буду звать его Фидо.

Вот ведь никогда не обойдется без подвоха! Ненавижу имя «Фидо». Все собаки его ненавидят. Был у меня один знакомый Фидо, так ему просто дурно становилось, когда мы на улице выкрикивали вслух его имя. Наверное, бывают и порядочные собаки по имени Фидо, но по мне, так это все равно что Обри или Кларенс. Можно, конечно, всей жизнью доказать, что кличка незаслуженная, только нелегко будет. Ну да что уж тут поделаешь, надо мужественно встречать удары судьбы. Потерплю как-нибудь.

— Вы погодите, мастер Питер, папенька купит вам чудную, хорошенькую собачку…

— Не хочу хорошенькую собачку, хочу эту!

Я не обиделся на его бестактность. У меня нет иллюзий насчет своей внешности. Морда у меня некрасивая, зато честная.

— Не уговорите, — усмехнулся шофер. — Он уже все решил. Пихайте этого пса в машину да поехали, не то дома подумают, что его милость похитили.

И меня понесли на руках. Я мог бы и сам идти, но подумал, лучше не стоит. Раз уж я понравился калекой, значит, калекой и останусь, пока не устроюсь на новом месте.

Шофер завел машину. Я еще не совсем пришел в себя после аварии, а тут еще и поездка в роскошном авто — у меня голова пошла кругом, и я не заметил, далеко ли мы ехали. Должно быть, далеко, потому что остановились мы очень не скоро.

Такого громадного дома я еще не видел! А вокруг — лужайки, клумбы, и рабочие в комбинезонах, и фонтаны, и деревья, а справа — вольеры, и в них не меньше миллиона собак, и все просовывают носы между прутьями решетки и что-то кричат. Они спрашивали, кто я и много ли получил призов. Тогда я понял, что оказался в высшем свете.

Я позволил мальчику взять меня на руки и отнести в дом, хотя он чуть не надорвался, бедняжка, — я ведь довольно-таки тяжеленький. Он еле-еле поднялся по лестнице и, шатаясь, плюхнул меня на ковер посреди самой прекрасной комнаты на свете. Ковер был в целый ярд толщиной.

В кресле сидела женщина. Она, как увидела меня, так сразу и завизжала.

— Я говорила мастеру Питеру, что вы будете недовольны, миледи, — сказала нянька — почему-то она меня невзлюбила, — но он обязательно хотел притащить домой эту гадкую дворнягу.

— Мама, это не гадкая дворняга, это мой песик, его зовут Фидо! Джон его переехал, а я взял его к нам. Я его люблю.

Это произвело впечатление. Кажется, маменька Питера начала смягчаться:

— Питер, милый, а что скажет папа? Ты же знаешь, как он строго относится к собакам. У него все собаки — породистые, медалисты, а эта — обычная дворняжка.

— Противная, невоспитанная псина, миледи, — подхватила служанка, хотя ее, между прочим, никто не спрашивал.

Тут в комнату вошел человек. Увидел меня и сказал:

— А это еще что?

— Питер подобрал на улице пса. Хочет взять его себе.

— Я беру его себе! — решительно поправил Питер.

Люблю, когда ребенок точно знает, чего хочет. Питер с каждой минутой нравился мне все больше. Я потянулся к нему и лизнул ему руку.

— Видите — он знает, что он мой пес! Правда, Фидо? Он меня лизнул!

— Ах, Питер, но ведь он такой свирепый!

Увы, это правда — с виду я действительно свиреп. Большое несчастье для мирной, благодушной собаки.

— Опасно держать в доме такого злого пса!

— Он мой, и его зовут Фидо. Я скажу кухарке, пусть даст ему косточку.

Маменька посмотрела на папеньку, а он засмеялся как-то не по-хорошему.

— Дорогая Элен, — сказал папенька, — если мне не изменяет память, за те десять лет, что я знаю Питера, не было случая, чтобы он не получил желаемого. Я не одобряю эту пародию на собаку, однако если Питеру так захотелось, пускай оставит ее себе.

— Очень хорошо, но при первых же признаках злобности его пристрелят. Я его боюсь!

На том они и порешили, и я отправился с Питером получать свою косточку.

После ленча он повел меня на псарню — знакомиться с другими собаками. Пришлось идти, хотя я предчувствовал, что это будет неприятно, и не ошибся. Вам всякая собака скажет: медалисты ужасные воображалы. Они так задирают нос, что даже в конуру с первого раза зайти не могут.

Все так и оказалось, как я ожидал. На псарне были мастиффы, терьеры, пудели, спаниели, бульдоги, овчарки и вообще собаки всех пород, какие только можно вообразить, и все — медалисты, победители сотен выставок, и как они надо мной смеялись, все до единой, чуть со смеху не лопнули… Я никогда еще не чувствовал себя таким жалким и страшно обрадовался, когда все закончилось и Питер наконец повел меня дальше — на конюшню.

Я как раз подумал, что в жизни больше не захочу увидеть ни одной собаки, как вдруг навстречу с громкими криками выскочил терьер. Он увидел меня и подбежал на прямых ногах, как делают все терьеры при встрече с незнакомцем.

Я сказал:

— Ну-ну, и какую же медаль ты выиграл? Давай рассказывай, сколько ленточек тебе вручили в Хрустальном дворце, и покончим с этим.

Он засмеялся, да так добродушно, что у меня сразу потеплело на душе.

— Ты что, подумал, я из этих, которые на псарне? Меня зовут Джек, а хозяин мой конюхом здесь работает.

— Что! — воскликнул я. — Так ты не чемпион по кривоногости или чему-нибудь в таком духе? Приятно познакомиться!

И мы с ним дружески потерлись носами. Как хорошо встретиться с собакой своего круга! Хватит с меня этих важных псов, которые смотрят на тебя, как на мусор.

— Так ты, стало быть, общался с высокородными? — спросил Джек.

Я показал на Питера:

— Он меня к ним потащил.

— А, так ты его последнее увлечение? Повезло тебе — до поры до времени, конечно.

— Что значит — «до поры до времени»?

— А вот я тебе сейчас расскажу, как со мной было. Одно время Питер ужасно меня полюбил. Просто надышаться на меня не мог. Потом я ему надоел, и он меня выгнал. Понимаешь, в чем тут дело — он вообще-то мальчик хороший, просто с детства ни в чем не знал отказа, и ему все быстро надоедает. Меня вот железная дорога доконала. С тех пор как Питеру ее подарили, меня, считай, все равно что и на свете нет. Счастье еще, что Дику — ну, моему нынешнему хозяину — была нужна собака, чтобы крысы не слишком наглели, а то не знаю даже, что бы со мною было. Здесь любят только таких собак, у которых призовых ленточек хватит, чтобы связать быка, а дворняжки вроде нас с тобой — ты только не обижайся — долго не задерживаются. Ты, наверное, заметил, что взрослые не слишком тебе обрадовались?

— Во всяком случае, на шею не бросались.

— Можешь мне поверить, для тебя единственная возможность зацепиться здесь — это подружиться с ними. Если им угодишь, может, тебе и позволят остаться, даже когда ты надоешь Питеру.

— Чем же им угодить?

— Сам придумай! Я вот не сумел. Попробуй спасти Питера, когда он будет тонуть. Для этого не нужно родословной. Только вот нельзя же притащить его к озеру и спихнуть в воду… Нечасто собаке подворачивается случай отличиться. Но если ты в ближайшие две недели не добьешься уважения от взрослых, можешь смело составлять завещание. Через две недели Питер о тебе забудет. Он не виноват — его так воспитали. Отец купается в деньгах, а Питер — единственный ребенок. Одно могу сказать — постарайся сам позаботиться о себе. Заходи, когда сможешь! На крыс поохотимся, а еще у меня в заначке лежит пара вкусных косточек… До встречи!

Слова Джека сильно меня встревожили. Просто из головы не шли… Если бы не это, я бы жил припеваючи. Питер без конца со мной носился, как будто я его единственный друг на свете.

Да в каком-то смысле так оно и было. Оказывается, если ты единственный сын человека, который купается в деньгах, тебе не позволяют быть таким, как другие дети. Постоянно держат взаперти, как будто ты заразишься, если будешь общаться с обычными детьми. За все время, что я прожил в этом доме, я не видел там ни одного ребенка, кроме Питера. У мальчика было все, чего душа пожелает, — кроме сверстников, с которыми можно играть.

Ему нравилось со мной разговаривать. Я один по-настоящему его понимал. Он болтал часами, а я слушал, высунув язык, и кивал время от времени.

А послушать его стоило! Он рассказывал удивительные вещи. Я не знал, например, что в Англии есть индейцы, а вот Питер сказал, что в кустах рододендрона у озера живет индейский вождь Большая Туча. Я его так и не нашел, хотя все кусты облазил. Еще Питер сказал, что на островке посреди озера живут пираты — их я тоже так и не видел.

Больше всего он любил рассказывать про город из золота и драгоценных камней — туда можно попасть, если долго-долго идти через лес позади конюшен. Питер все собирался как-нибудь туда пойти, и его можно понять. Хороший, видно, город. Питер говорил, там и для собак есть все, что нужно — и косточки, и печенка, и вкусные галеты. Прямо слюнки текут, как послушаешь.

Мы с Питером не расставались. Я был с ним рядом весь день, а ночью спал на коврике у него в комнате, но все равно не мог выбросить из головы слова Джека. Один раз почти совсем забыл — мне казалось, Питер жить без меня не может и никто нас не разлучит. И стоило мне успокоиться, отец подарил ему игрушечный аэроплан, который по-настоящему летал, если его завести. В тот день Питер меня просто перестал замечать. Я всюду за ним ходил, а он мне и слова не сказал, как будто меня на свете нет.

На второй день аэроплан сломался и больше не летал, так что обо мне опять вспомнили, но я успел крепко подумать и понял свое место. Я — очередная новая игрушка, только и всего. В любой момент может появиться нечто поновей, и со мной будет покончено. Остается одно: произвести впечатление на взрослых, как и говорил Джек.

Богу известно, как я старался! Но что бы я ни делал, получалось только хуже. Просто какой-то рок. Например, однажды утром я вышел пробежаться вокруг дома и встретил одного типа — я готов был поклясться, что это взломщик. Не из семьи, не из слуг, а шастает возле дома, очень подозрительно! Я загнал его на дерево, и только через два часа, когда хозяева спустились к завтраку, выяснилось, что это был гость, который приехал с ночевкой и вышел спозаранку насладиться утренней свежестью и посмотреть, как озеро сверкает в лучах солнца — такой уж он был человек. Меня, конечно, не похвалили.

Потом я ухитрился рассердить главного босса — отца Питера. Сам не знаю, как это вышло. Я встретил его в парке, он шел с еще одним человеком, оба несли охапки каких-то палок, и вид у них был очень серьезный и сосредоточенный. Как раз, когда я подошел, босс замахнулся палкой и ударил ею по маленькому белому мячику. Я был очень польщен, ведь раньше босс никогда со мной не играл. Я погнался за мячом, — а он отлетел очень далеко, — схватил его зубами и принес главному: положил к его ногам и улыбнулся, задрав голову.

Я сказал:

— Давай еще разок!

А главный совсем не обрадовался. Он наговорил много всякого и хотел пнуть меня ногой, а вечером сказал своей жене — он думал, что я не слушаю, а я все слышал, — что я несносная собака и от меня нужно избавиться. Тут не захочешь, а задумаешься.

Ну а потом я окончательно проштрафился. С самыми лучшими намерениями заварил такую кашу, что думал уже — все, конец.

Случилось это в гостиной, ближе к вечеру. В тот день пришли гости. Дамы пришли; а мне они всегда приносят несчастье. Я старался стать как можно незаметнее. Хоть меня и привел в дом Питер, его родные не любили, когда я заходил в гостиную. Я надеялся, что мне перепадет кусочек пирожного, а к разговорам не особенно прислушивался. Говорили о каком-то Тото — я с ним незнаком. Маменька Питера сказала, что Тото — просто очарование, а одна гостья сказала, что Тото сегодня захандрил и она ужасно за него беспокоится. И что-то еще насчет того, что Тото, мол, на обед ест только самую чуточку куриной грудки, мелко-мелко нарезанной. Это было не очень интересно, так что я отвлекся.

Я выглянул из-за кресла, проверить, как там насчет пирожных, и что же я увидел: здоровенную крысу. Она стояла прямо рядом с гостьей и пила молоко из блюдечка, вы только подумайте!

У меня, конечно, есть недостатки, но снисходительность к крысам не из их числа. Я не колебался ни секунды. Вот он, мой шанс! Все женщины ненавидят крыс. Матушка всегда говорила: «Если хочешь добиться успеха в жизни, научись нравиться женщинам. На самом деле они — главные. Мужчины не в счет». Если я уничтожу этого грызуна, то заслужу благодарность и уважение маменьки Питера, а там уже будет не важно, как ко мне относится его отец.

Я прыгнул.

У крысы просто не было возможности улизнуть. Я ухватил ее зубами за шею, пару раз встряхнул и швырнул через всю комнату, а потом кинулся следом — добить.

Только я к ней подскочил, а она вдруг села и залаяла на меня. Вы себе представить не можете, как я растерялся! Затормозил на всем ходу и уставился на нее.

— Прошу прощения, — сказал я смущенно. — Я думал, вы крыса.

Что тут началось…

Одна дама поймала меня за ошейник, другая ударила по голове кружевным зонтиком, третья пнула в бок. Все галдели и кричали.

— Бедненький мой Тото! — взвизгнула гостья, подхватив на руки странную зверюшку. — Этот страшный свирепый пес хотел тебя убить!

— Ни с того ни с сего!

— Взял и кинулся на бедную крошку!

Моих оправданий даже не стали слушать, а ведь всякая собака на моем месте ошиблась бы точно так же. Песик был какой-то редкостной породы — разумеется, призер и медалист, и цена соответствующая, на вес золота. Послушать вопли разбушевавшихся дам, лучше бы я эту самую гостью укусил, чем Тото, — так я понял из разговоров. Дверь была закрыта, так что я бочком, бочком забился под диван. Мне было ужасно неловко.

Маменька Питера сказала:

— Решено! Этот пес опасен. Его нужно пристрелить.

Питер поднял крик, но впервые в жизни его голос ничего не изменил.

— Тише, Питер! — сказала маменька. — Опасно держать в доме такого пса. Может, он бешеный.

Женщины так неразумны.

Тото, конечно, даже и слова не проронил в мою защиту. Нет бы объяснить, как возникло недоразумение — сидел себе на коленях у гостьи и визжал, что он со мной бы сделал, если бы нас не растащили.

Кто-то осторожно пошарил под диваном. Я узнал ботинки дворецкого, Уикса. Должно быть, его вызвали звонком, чтобы он меня забрал. Чувствовалось, что ему это не нравится. Мне было жаль Уикса. Мы с ним приятели, так что я лизнул его руку. Он сразу повеселел.

Он сказал:

— Я его держу, сударыня.

— Отведите его на конюшню, Уикс, и привяжите. Пусть кто-нибудь возьмет ружье и пристрелит его. Он опасен.

Через несколько минут я уже был привязан к кормушке в пустом стойле.

Вот и конец. Пожил в свое удовольствие, пора и честь знать. Не то, чтобы я боялся, просто тоскливо как-то было на душе. Я же ничего плохого не хотел! Видно, добрые намерения в этом мире не в счет. Я из кожи лез, лишь бы всем угодить, а что в итоге? Сижу в темной конюшне и жду финала.

Тени во дворе становились длиннее, а никто не приходил. Я уж начал думать, что обо мне забыли, и невольно зашевелилась надежда — может быть, меня все-таки не пристрелят? Возможно, Тото одумался и все им объяснил?

Тут за дверью раздались шаги, и надежда умерла. Я закрыл глаза.

Чьи-то руки обхватили меня за шею, а мой нос уткнулся в теплую щеку. Я открыл глаза. Это не слуга пришел меня пристрелить, это был Питер! Он тяжело дышал, и лицо у него было заплаканное.

Он шепнул:

— Тихо!

Питер стал отвязывать веревку.

— Только ты молчи, а то нас услышат! Тогда уже не выпустят. Я отведу тебя в лес. Мы будем идти, идти, и придем в тот город, помнишь, я тебе рассказывал, весь из золота и драгоценных камней, и мы там будем жить, и нас никто не сможет обидеть. Ты, главное, молчи.

Он подошел к воротам и выглянул, а потом тихонько свистнул. Я подбежал к нему. И мы отправились искать тот город.

Лес был далеко — надо спуститься по травянистому склону и потом еще перебраться через реку. Мы шли очень осторожно, старались держаться в тени, а открытые участки перебегали. Мы то и дело оглядывались, но никто нас не преследовал. Солнце садилось, вокруг было тихо и прохладно.

Вскоре мы перешли через речку по деревянному мостику и оказались в лесу. Там никто не мог нас увидеть.

Я никогда раньше не был в лесу, поэтому все казалось мне новым и удивительным. Там были белки, и кролики, и птицы — я столько в жизни своей не видел, — и еще какие-то мелкие существа летали вокруг, жужжали и щекотали мне уши. Мне хотелось побегать и все как следует осмотреть, но Питер окликал меня, и я опять возвращался к нему. Он знал, куда идти, а я — нет.

Мы шли очень медленно. Лес становился все гуще и гуще. Мы с трудом продирались через кусты, длинные ветки тянулись к нам и цеплялись колючками. Скоро стало совсем темно — так темно, что я даже Питера не мог разглядеть, хоть он и был рядом. Мы все медленнее шли, а иногда Питер останавливался, и тогда я подбегал к нему и тыкался носом в ладонь. Сначала он меня гладил, а потом перестал, только подставлял ладонь, чтобы я ее лизнул, как будто поднять руку ему было не под силу. Наверное, он очень устал. Он ведь был совсем маленький и не очень-то крепкий, а прошли мы довольно много.

Темень стояла непроглядная. Шаги Питера все замедлялись и замедлялись, а потом он вдруг сел на землю, и я услышал, что он плачет.

Наверное, другие собаки на моем месте сообразили бы, что делать, а мне ничего в голову не пришло, кроме как уткнуться носом ему в щеку и заскулить. Он обнял меня, и мы с ним долго так сидели и молчали. Я думаю, это его утешило. По крайней мере плакать он перестал.

Я не надоедал ему вопросами о чудесном городе, потому что он был такой уставший, но про себя все время думал, далеко ли еще. Ничего похожего на город вокруг не было, только темнота, и непонятные звуки, и шум ветра среди ветвей. Из кустов выползали какие-то странные зверюшки с незнакомым запахом и глазели на нас. Я бы их прогнал, только Питер держался за мою шею, и я не мог от него отойти. Какой-то зверек, по запаху вроде кролика, подобрался так близко, что я мог бы до него дотянуться. Я повернул голову и щелкнул зубами. Тут они все разбежались, опять попрятались по кустам и больше не шумели.

Долго стояла тишина. Потом Питер громко всхлипнул.

Он сказал:

— Я не боюсь, нет.

Я прижался головой к его груди, и опять долго была тишина.

Наконец Питер сказал:

— Давай играть, будто нас взяли в плен разбойники. Ты слушаешь? Три здоровущих бородатых разбойника подкрались ко мне, схватили и утащили в свое логово. Вот здесь их логово. Одного звали Диком, а других — Тедом и Альфредом. Они волокли меня через весь лес, а сейчас ушли, но скоро вернутся. А ты соскучился без меня и прибежал по следу, и нашел меня. А тут вернулись разбойники, но они не знали, что ты здесь, а ты лежал тихонько, подпустил Дика поближе, а потом как выскочишь, да как укусишь его, и он убежал! Потом ты и Теда укусил, и Альфреда укусил, и они тоже убежали. И тогда мы остались одни, и мне было спокойно, потому что ты меня защищал. А потом… потом…

Голос Питера понемногу затих, рука на моей шее обмякла, и я понял по его дыханию, что он уснул. Его голова лежала у меня на спине, но я не отодвинулся. Наоборот, прижался тесно-тесно, чтобы ему было уютнее, и тоже задремал.

Спал я не очень хорошо — все время снились какие-то странные сны, и казалось, что неизвестные зверюшки опять вылезли из кустов, что они совсем близко и я могу кого-нибудь из них цапнуть, не потревожив Питера.

Я просыпался раз десять, не меньше, но рядом никого не было. Деревья шумели на ветру, в кустах шуршало, а где-то вдали распевали лягушки.

Я опять проснулся, и на этот раз почувствовал, что к нам на самом деле кто-то приближается. Я задрал голову и прислушался. Сначала ничего не происходило, а потом я увидел свет и услышал чей-то топот среди подлеска.

Тут уж не до того, чтобы думать, как бы не разбудить Питера. Наконец-то что-то настоящее, требующее немедленных действий! Я вскочил и закричал во все горло. Питер скатился с моей спины и проснулся. Он сидел и прислушивался, а я стоял, упершись в него передними лапами, и ругался на людей, которые подходили к нам. Шерсть у меня стояла дыбом. Я не знал, кто они такие и что им нужно. Среди ночи в лесу всякое может случиться. Если они что-то затевают, им придется иметь дело со мной!

Кто-то позвал:

— Питер! Питер, ты там?

Затрещали кусты, свет приблизился, и кто-то сказал:

— Вот он!

Тут все стали громко кричать. Я не двигался с места и готов был кинуться, если что.

Я крикнул:

— Вы кто? Что вам надо?

Свет ударил мне в глаза.

— Да это тот самый пес!

Кто-то вышел на свет, и я узнал босса. Он был страшно встревоженный и испуганный, и он подхватил Питера на руки и крепко обнял.

Питер еще не до конца проснулся. Он сонно посмотрел на босса и начал рассказывать про разбойников — Дика, Теда и Альфреда, вот как мне рассказывал. Пока он говорил, все молчали, а потом главный сказал:

— Я так и думал, что его похитили! А пес прогнал мерзавцев!

Он погладил меня — в первый раз за все время нашего знакомства — и сказал:

— Молодчина!

— Это мой пес, — сквозь сон пробормотал Питер, — его нельзя стрелять.

— Ну конечно, нельзя, мой мальчик! — сказал главный. — Он теперь почетное лицо в нашем доме. Он будет носить золотой ошейник и заказывать на обед все, что пожелает. А теперь идем домой. Тебе давно пора спать.

Матушка говорила: «Хорошая собака всегда свое счастье найдет, плохая ни с чем останется», а помоему, тут главное — везение. Когда я старался людям угодить, они хотели пристрелить меня, а когда вообще ничего не делал, только убежал, так меня приняли обратно и стали ухаживать за мной лучше, чем за самым ценным медалистом на псарне. Я очень удивлялся, пока не услышал, как босс разговаривал с одним своим знакомым, который приехал из города.

Знакомый посмотрел на меня и сказал:

— Что за безобразная дворняга! Для чего ты его держишь? Ты, кажется, признаешь только породистых собак?

Босс ответил:

— Может, и дворняга, но в этом доме ему ни в чем не будет отказа. Разве ты не слышал о том, как он спас Питера от похитителей?

Тут и вышла на свет та история насчет разбойников.

— Малыш называл их «разбойниками», — объяснил босс. — Видимо, так он понял по-детски. Но он упоминал имя «Дик», и это навело полицию на след. Оказывается, в здешних краях действует негодяй, который крадет детей, он хорошо известен полиции под кличкой «Дик-Похититель». Почти наверняка тут замешаны он и его шайка. Как они сумели утащить ребенка, один Бог знает. Во всяком случае, они сумели, а пес выследил их и спугнул. Мы нашли его и Питера в лесу. Мальчик спасся чудом, и благодарить за его спасение нужно вот эту зверюгу.

Ну что я мог им сказать? Объяснить, как было на самом деле? Бесполезно, все равно как в тот раз, когда я принял Тото за крысу. Питер, когда засыпал, придумал разбойников понарошку, чтобы было повеселей, а проснувшись, сам в них поверил. Что делать, он такой.

Пока босс рассказывал, из-за угла показался работник с псарни. В руках у него была миска, и пахло от нее просто замечательно.

Он поставил миску передо мной. Печенка — обожаю!

— Да, — продолжал босс, — если бы не он, Питера похитили бы и напугали до полусмерти, а мне, вероятно, пришлось бы заплатить огромный выкуп.

Я честный пес, и незаслуженные похвалы не доставляют мне радости, но… печенка есть печенка! Пусть уж все так и остается.

Коронованные особы

Кэти никогда в жизни так не удивлялась, как в тот день, когда серьезный молодой человек с карими глазами и гибсоновским профилем [10] ни с того ни с сего увел ее в сторонку от своего приятеля и Женевьевы. До тех пор ей казалось, что она исполняет роль «поселянки-наперсницы» в пьесе, где главная героиня — Женевьева, а герой — молодой человек с карими глазами. Кэти знала, что ее нельзя назвать хорошенькой, хотя кто-то (уже и не вспомнить, кто именно) однажды похвалил глаза; а Женевьева — признанная красавица, которой, по слухам, проходу не дают постановщики музыкальных комедий с предложениями выступать на сцене.

Женевьева — высокая блондинка, губительница мужского покоя. Когда говорит, она томно растягивает слова, словно какая-нибудь английская герцогиня, а не манекенщица в универмаге «Мейси». Одним словом, казалось бы, все интересные молодые люди должны смотреть только на Женевьеву. И все-таки сегодня кареглазый молодой человек выбрал ее, Кэти. Это было почти чудо.

Он очень ловко провел всю операцию около карусели — с очаровательной вежливостью усадил Женевьеву на деревянную лошадку, а как только карусель закружилась, подхватил Кэти под руку и быстрым шагом повел прочь, под яркими лучами солнца. Сворачивая за угол, Кэти успела только увидеть изумленное и обиженное лицо Женевьевы, а возмущенный вопль подруги заглушила механическая фисгармония бодрыми звуками песенки «Рэгтайм-бэнд Александра» [11].

Кэти ужасно смущалась. Молодой человек был ей совершенно незнаком. Правда, их официально представила друг другу Женевьева, но ведь и та познакомилась с ним всего две минуты назад. Случилось это на пароме, идущем в парк «Палисейдс». Блестящие глаза Женевьевы быстро выделили в толпе на нижней палубе этого самого молодого человека и его приятеля. Молодой человек ей понравился, а его друг со сломанным носом и лицом добродушного бульдога вполне годился в спутники для Кэти на время прогулки.

Нью-йоркские паромы не отличаются строгостью этикета. Женевьева, не откладывая, отправилась знакомиться, к большой тревоге Кэти, которая до сих пор не привыкла к тому, как свободно ее подруга ведет себя с посторонними. Сама Кэти жила очень замкнуто и от этого сделалась почти ханжой. Временами поведение Женевьевы ее шокировало. Конечно, она знала, что на самом деле ее подруга — неплохая девушка. Как говорила сама Женевьева: «Если парень вздумает руки распускать, я его так отошью, век помнить будет!» И все-таки Кэти не могла всего этого одобрить, потому шла сейчас рядом с молодым человеком, смущенная и молчаливая.

Молодой человек как будто угадал ее мысли.

— Слушайте, я парень честный, — заметил он. — Без всяких там.

— Да, конечно, — промолвила Кэти, хоть и застеснялась еще больше. Ужасно неловко, когда кто-то читает твои мысли.

— Вы не подумайте, я ведь вижу, что вы не такая, как ваша подруга.

— Женевьева очень приятная девушка, — сказала преданная Кэти.

— Слишком даже приятная. Хоть бы кто-нибудь рассказал ее матушке.

— Зачем же вы с ней заговорили, если она вам не нравится?

— С вами познакомиться хотел, — просто ответил молодой человек.

Они пошли дальше молча. У Кэти сердце так сильно билось, что мешало говорить. Никогда еще ей не приходилось сталкиваться с такой прямотой. Она привыкла считать себя незаметной, непривлекательной для великолепных мужчин, так что сейчас совершенно растерялась. Наверняка здесь какая-то ошибка. Она, Кэти, никак не могла очаровать этого прекрасного принца. Новизна ситуации ее пугала.

— Часто сюда приезжаете? — спросил ее спутник.

— В первый раз сегодня.

— А на Кони-Айленд часто ездите?

— Никогда там не бывала.

Он посмотрел на нее с удивлением.

— Не бывали на Кони-Айленде! Ну, так вы ничего еще не видели! Этот парк ни в какое сравнение не идет с Кони-Айлендом. Неужели вы правда ни разу не были ни в Луна-парке, ни в Парке Мечты [12], не видели стипль-чез и уток-нырков? Не видели гулянье на Масленицу? Да вы что, масленичное гулянье на Кони-Айленде — это потрясающе! Там, наверное, миллион парочек собирается и веселится вовсю! Слушайте, вы, наверное, вообще редко куда-нибудь ходите?

— Довольно редко.

— Не сочтите за грубость, а чем вы занимаетесь? Я все никак понять не могу. Подруга ваша, я думаю, работает в магазине, так?

— Да. Она манекенщица. У нее чудесная фигура, правда?

— Не обратил внимания. Раз вы говорите, то наверное. Ей ведь за это платят, правильно? А вы тоже в универмаге работаете?

— Не совсем. У меня маленький магазинчик.

— Собственный? И вы одна справляетесь?

— Сейчас я одна все делаю. Раньше хозяином был мой отец, но он умер. Основал магазин дедушка, только сейчас он, конечно, старенький и не может больше работать, вот я и взялась.

— Да вы просто чудо! А чем торгуете?

— Это букинистический магазин, мы продаем подержанные книги. Работы не так уж и много.

— И где он, ваш магазин?

— На Шестой авеню. Недалеко от Вашингтон-сквер.

— А как называется?

— «Беннет».

— Значит, это ваша фамилия?

— Да.

— Беннет, а дальше?

— Кейт.

Молодой человек кивнул.

— Из меня вышел бы хороший прокурор, — сказал он, опередив возможные упреки по поводу такого допроса с пристрастием. — Вы, наверное, думаете: закончатся когда-нибудь эти бесконечные вопросы? Так, а куда бы вам хотелось пойти?

— Наверное, нужно найти вашего друга и Женевьеву? Они будут гадать, куда мы подевались.

— Пусть гадают. Хватит с меня вашей Дженни.

— Почему она вам не нравится, не понимаю.

— Мне вы нравитесь. Поедим мороженого или, хотите, покатаемся на поезде?

Кэти выбрала менее рискованное развлечение, и дальше они пошли с мороженым, дружески болтая. Кэти искоса поглядывала на своего нового знакомого. Это был очень серьезный молодой человек, и притом не просто красивый. Была в нем какая-то значительность. Один раз Кэти заметила, как двое мальчишек в толпе уставились на него чуть ли не с почитанием. Она не могла угадать, кто же он такой, а спросить боялась. Стесняться она почти перестала и все-таки не решалась говорить обо всем подряд. Ей даже не приходило в голову, что вполне естественно в свою очередь задать несколько вопросов. Она привыкла отказывать себе во всем, удержалась и теперь. Ей было довольно идти с ним рядом, не пытаясь выяснить, как его зовут и чем он занимается.

Имя он назвал сам, перед тем как они наконец расстались.

Они стояли на набережной и смотрели на реку. Дневная жара уже спала, с Гудзона дул приятный прохладный ветерок. Кэти испытывала какое-то странное чувство, похожее на грусть. Ей было жаль, что такой чудесный день закончился.

Молодой человек переступил с ноги на ногу.

— Здорово, что я вас встретил. Слушайте, я зайду вас навестить. На Шестой авеню. Не возражаете?

Он не стал дожидаться ответа.

— Брэди моя фамилия. Тед Брэди, спортивный клуб «Гленко».

Помолчав, он прибавил:

— Без всяких там, — и опять надолго замолчал.

— Вы мне очень понравились. А вон ваша подруга идет. Возвратитесь к ней, наверное? До свиданья!

Он быстрыми шагами пошел прочь и вскоре затерялся в толпе перед эстрадой.

Кэти вернулась к Женевьеве, а Женевьева повела себя просто ужасно. Холодная и надменная, словно прекрасный оскорбленный айсберг, она ни слова не проронила во всю обратную дорогу до Шестой авеню. А Кэти, чье нежное сердечко в другой раз изболелось бы от такой суровости, сидела рядом с ней и таяла от счастья. Мыслями она была далеко от мрачно-ледяной подруги и заново переживала этот удивительный день.

Да, день был удивительный, однако на Шестой авеню поджидала беда. В бескорыстной жизни Кэти беда всегда была поблизости. В маленьком книжном магазинчике Кэти застала мистера Мердока, стекольщика. Он уже собирался уходить. Мистер Мердок приходил по понедельникам, средам и пятницам играть в шашки с ее дедушкой. У дедушки нижняя часть тела была парализована, поэтому он не мог выходить из дома, и Кэти по утрам вывозила его в кресле на колесиках прогуляться по Вашингтон-сквер.

Мистер Мердок очень обрадовался, увидев Кэти.

— А я уж думал, когда ты вернешься? Боюсь, наш старичок немного расстроен.

— Он заболел?

— Не заболел — расстроен. И главное, я виноват. Подумал, ему будет интересно, и прочел вслух статью из газеты, про английских суфражисток, а он прямо взорвался. Теперь ты вернулась — он, наверное, успокоится. Зря я ему это прочитал. Забыл, понимаешь ли, на минутку.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, мистер Мердок. Все будет хорошо. Я пойду к нему.

Старик сидел в задней комнате. Лицо у него покраснело, он то и дело взмахивал руками. Как только Кэти вошла, он закричал:

— Я этого не допущу! Говорю тебе, я этого не допущу! Если парламент ничего не может сделать, я разгоню парламент!

— Дедушка, — быстро заговорила Кэти, — я здесь, с тобой. Так замечательно погуляла! Было просто чудесно. Я…

— Говорю тебе, это нужно прекратить! Я не позволю!

— Ну что ты, они же стараются. Им трудно, потому что ты так далеко. Я думаю, ты мог бы написать им резкое письмо.

— И напишу! И напишу! Возьми сейчас же бумагу. Ты готова? — Он запнулся и жалобно посмотрел на Кэти. — Я не знаю, как его составить. С чего лучше начать?

Кэти набросала несколько строчек.

— Может быть, так: «Его величество изволит сообщить правительству, что он крайне удивлен и возмущен тем, что его предыдущие обращения не получили никакого отклика. Если так будет продолжаться, он, к своему большому сожалению, вынужден будет передать дело в соответствующие инстанции».

Кэти выпалила все без запинки, еще не закончив письма. Это была любимая формула ее отца, которую он применял в тех случаях, когда покупатели плохо себя вели в магазине.

Старик тут же просиял. Все его возмущение пропало, он был доволен и счастлив.

— Правильно, пусть почешутся! Пока я король, я такого не допущу, а если им это не нравится, пусть пеняют на себя. Ты хорошая девочка, Кэти.

Он захихикал:

— А я выиграл у лорда Мердока пять партий всухую!

Два года назад старый Мэтью Беннет объявил широким массам в лице Кэти и дымчато-серой кошки, которая забрела к ним с Вашингтон-сквер в надежде на угощение, что он — король Англии.

Два года — долгий срок. Обычно мании старика менялись с такой скоростью, что Кэти при всем старании не успевала за ними уследить. Особенно ей запомнился тот случай, когда дедушка лег спать с президентом Рузвельтом, а проснулся пророком Илией. Единственный раз за все долгие годы ей ужасно захотелось махнуть на все рукой и устроить истерику — что любая другая сделала бы без всяких раздумий.

В тот раз Кэти справилась и новое бедствие преодолела так же легко и уверенно. Когда дедушка сообщил им о своем королевском статусе — не как о чем-то сенсационном, а скорее как о некоем общеизвестном факте, — Кэти не вскрикнула, не упала в обморок, не кинулась к соседям за советом. Она просто подала старику завтрак, не забыв отложить солидную порцию для дымчатой кошки, а потом зашла к мистеру Мердоку рассказать, что случилось.

Мистер Мердок, добрый человек, выслушал новость спокойно и пообещал зайти к Шварцу, толстому владельцу бара, игравшему с мистером Беннетом в шашки по вторникам, четвергам и субботам. Как выразился мистер Мердок, «ввести его в курс дела».

Жизнь безмятежно покатилась по новой колее. Старый мистер Беннет по-прежнему играл в шашки и перечитывал подержанную классику. Каждое утро он отправлялся на прогулку по Вашингтон-сквер, где, сидя в инвалидной коляске, с обычным своим благосклонным видом рассматривал полусонных итальянцев и детишек на роликах. Кэти, которую жизнь научила ценить маленькие радости, была вполне счастлива в тени его трона. Она любила свою работу, с удовольствием ухаживала за дедушкой, а с тех пор, как в ее жизни появился Тед Брэди, и вовсе начала считать себя самой везучей девушкой на свете, настоящим баловнем Фортуны.

Тед навестил ее, как обещал, и сразу же ясно и очень торжественно дал понять, в чем состоит цель его визитов. Он повел дело без каких-либо ухищрений, без всяких там тонкостей. Тед был откровенен, как любовная песенка в мюзик-холле.

Придя впервые, он подарил Кэти огромную охапку роз, сохраняя при этом бесстрастный вид посыльного, вручающего пакет, после чего добросовестно рассказал ей все о себе. Тед излагал факты не в хронологическом порядке, а вперемешку, как они приходили ему в голову во время долгих пауз. Мелкие факты оттесняли в сторону крупные. Не переводя дыхания, он рассказывал о своих взглядах на нравственность и о своем фокстерьере.

— Я парень честный, без всяких там. Спросите любого, кто меня знает. Они вам скажут. Слушайте, у меня такая собачка симпатичная, вы себе не представляете. Любите собак? Я вообще с девушками раньше не очень. Не люблю я этого. Если хочешь чего добиться в спорте, нужно много тренироваться. Я из клуба «Гленко». На последних соревнованиях пробежал стометровку за десять секунд. В «Гленко» от меня ждут результатов, так что я не отвлекаюсь на девушек. Честное слово, даже не смотрел на них, пока вас не встретил. Как-то не впечатляли они меня. А потом я вас увидел и сказал себе: «Это она». Меня прямо как осенило. Как увидел вас, и все, готово дело. И без всяких там, это вы так и знайте.

Он еще много говорил в том же духе, упираясь руками в прилавок и глядя на Кэти преданными глазами, что придавало его размеренной речи особую выразительность.

На следующий день Тед пришел опять и поцеловал Кэти — почтительно, но твердо, рывком перегнувшись через прилавок. Оторвавшись от нее, он пошарил в кармане, извлек оттуда кольцо и все с тем же серьезным видом надел ей на палец.

Потом Тед отступил на шаг — полюбоваться.

— По-моему, красиво, — сказал он.

Когда он ушел, Кэти поразила мысль: насколько по-разному ведут себя мужчины. Женевьева часто рассказывала о том, как ей делали предложения, и по ее, Женевьевы, словам, женихи всегда очень волновались, а некоторые даже плакали. А Тед Брэди, когда вручал кольцо, выглядел скорее как продавец из отдела перчаток, и хорошо если два слова проронил. Кажется, он и на минуту не сомневался, что она согласится — и в то же время во всем этом не было ни капли пошлой самоуверенности. У Кэти просто сердце замирало. Видно, мистер Брэди отличался той силой характера, которая не нуждается в словах.

Только когда Кэти рассказала о помолвке старому мистеру Беннету, стало ясно, что судьба не так уж к ней благосклонна.

Ей и в голову не приходило, что у дедушки найдутся возражения. Сколько она себя помнила, старый мистер Беннет всегда был к ней добр. К тому же возможные поводы для возражений — плохая репутация жениха, недостаточные средства или низкое общественное положение — в данном случае блистательно отсутствовали.

Кэти просто не могла себе представить, как может кто-нибудь, пусть даже самый отъявленный лицемер, найти у Теда хоть один недостаток. Его репутация была безупречна, денег на жизнь хватало, а по части общественного положения он стоял значительно выше ее. От мистера Мердока, стекольщика, Кэти узнала, что Тед не простой молодой человек, а знаменитость, да еще какая! Услышав о помолвке, мистер Мердок изменил своей обычной деликатности и открыто изумился, что великий Тед Брэди не нашел себе невесты рангом повыше.

— Кэти, ты, часом, не перепутала имя? — спрашивал он. — Это точно Тед Брэди? Красивый, хорошо сложенный молодой человек с карими глазами? Подумать только! То есть, конечно, — торопливо поправился он, — всякий, кому достанется такая жена, как ты, может считать себя счастливцем, но Тед Брэди! Да любая девушка в этой части города, и в Гарлеме, и в Бронксе, оба глаза отдаст, лишь бы оказаться на твоем месте! Ну как же, Тед Брэди — важная персона. Он — звезда «Гленко».

— Он говорил, что состоит в спортивном клубе «Гленко».

— Не слушай ты его, клуб ему принадлежит. Как этот мальчик бегает и прыгает, просто уму непостижимо! Разве только Билли Бертон из «Ирландско-американского» может с ним сравниться. Ну, Кэти, ты и отхватила жениха!

Мистер Мердок смотрел на нее с восхищением, как будто впервые по-настоящему разглядел. Он был большим ценителем спорта.

Зная все это, Кэти шла разговаривать с дедушкой без всяких опасений.

Старик молча слушал, пока она перечисляла достоинства мистера Брэди, а после покачал головой:

— Это невозможно, Кэти. Я не могу этого позволить.

— Дедушка!

— Ты забываешь, моя дорогая.

— Забываю?

— Чтобы внучка английского короля вышла замуж за простолюдина — это же неслыханно! Так не годится.

Кэти онемела от изумления, растерянности и горя. Она прошла суровую школу и научилась стойко встречать внезапные удары судьбы, но на сей раз удар был настолько неожиданным, что застал ее врасплох. Кэти была совершенно уничтожена. Зная дедушкино упрямство, она даже не стала с ним спорить.

— Нет-нет, ни в коем случае, — твердил старик. — Так не годится!

Кейт молчала; у нее отнялся язык. Она стояла, онемев, с застывшим взглядом, среди развалин своего маленького воздушного замка. Старик ласково погладил ее по руке. Он был доволен покорностью внучки. Девочка держится достойно, как и подобает при ее высоком положении.

— Мне очень жаль, моя дорогая, но — нет, нет, нет…

Его голос, постепенно затихая, перешел в невнятный шепот. Дедушка был очень стар и не мог подолгу задерживаться на какой-нибудь одной мысли.

Тед Брэди в первый момент не понял всю сложность ситуации и потому отнесся к происходящему с той великолепной небрежностью, какую обычно проявляют решительные молодые люди, когда на пути их любви возникают препятствия в лице родителей и опекунов.

Пришлось довольно долго объяснять Теду, что лицензия в кармане еще не повод подхватить Кэти в седло и умчать к ближайшему священнику на манер прекрасного Лохинвара.

В порыве раздражения он не хотел делать различия между старым мистером Беннетом и традиционными тиранами-родителями из романов, которыми порою скрашивал свой досуг. Пока Кэти не объяснила все тонкости дела, мистер Беннет представлялся Теду обычным надменным миллионером, не желающим отдавать дочь за бедного художника.

— Тед, милый, ты не понимаешь, — сказала Кэти. — Это просто нельзя, и все. За ним, бедным, некому ходить, кроме меня. Как я могу сбежать и выйти замуж? А с ним что будет?

— Так это же ненадолго, — уговаривал мистер Брэди, человек разносторонний, но чуточку тугодум. — Священник нас окрутит за полчаса. Потом зайдем к «Мукен», перехватим бифштекса с жареной картошкой — ну, вроде свадебного угощения. А там вернемся, держась за руки, и скажем: «Вот они мы. И что теперь?»

— Он меня никогда не простит.

— Нам-то что, — рассудительно сказал Тед.

— Это его убьет. Пойми, мы-то знаем, что его фантазии — чепуха, но ведь он-то на самом деле считает себя королем. Дедушка такой старенький; если я его не послушаюсь, он этого не выдержит. Тед, милый, я правда не могу.

Всегда серьезное лицо Теда Брэди сделалось невыразимо мрачным. Он начинал понимать всю безвыходность положения.

— Может, мне с ним поговорить… — предложил он наконец.

— Можно попробовать, — с сомнением ответила Кэти.

Тед решительно затянул пояс потуже и сурово прикусил жевательную резинку, с которой никогда не расставался.

— Иду, — сказал он.

— Ты уж с ним помягче, Тед…

Тед кивнул. Он был человеком действия, а не пустой болтовни.

Минут через десять он вышел из задней комнаты, где мистер Беннет проводил свои дни. На лице Теда не сияла радость. Наоборот, он еще больше помрачнел.

Кэти с тревогой смотрела на него. В ответ он хмуро покачал головой.

— Не вышло, — коротко сказал Тед Брэди и, помолчав, добавил: — Если не считать того, что он произвел меня в графы.

Две недели несколько человек ломали головы в поисках выхода. Женевьева (которая помирилась с Кэти после того, как целую неделю демонстрировала оскорбленное достоинство) объявила, что выход наверняка есть, нужно только его найти, но вот что-то ей ничего путного в голову не приходит. Нечто похожее на план действий предложил только джентльмен со сломанным носом, который ездил тогда вместе с Тедом в парк «Палисейдс», — он пользовался широкой известностью в мире бокса и с гордостью носил прозвище Теннессийская Панда.

По его мнению, сделать надо было вот что: однажды утречком вывезти старика на Вашингтон-сквер, после чего он — славный уроженец Теннесси — подвалит к Кэти и начнет приставать, а Тед выскочит из укрытия и объяснит наглецу, чтобы больше так не делал. Сперва на словах, а там уж дойдет и до кулаков.

— Понимаешь, я о чем? — излагал свой замысел Панда. — Наваляем друг другу за милую душу. С полицейским я договорюсь, чтобы не совался; мы с ним приятели. Потом ты мне под дых, и я прилег. Ты меня за шкирку — раз, подтаскиваешь к старому джентльмену, я извиняюсь и уматываю. Понял, о чем речь?

Предполагалось, что все завершится бурными изъявлениями благодарности со стороны мистера Беннета и немедленным снятием вето.

Тед идею одобрил. Он сказал, что это не план, а конфетка, и долго удивлялся, как до такого додумался человек, у которого, как всем известно, в голове сплошная кость. Панда скромно ответил, что с ним иногда случается. И все было хорошо, пока они не рассказали о своем замысле Кэти. Она пришла в ужас, объявила, что все это слишком опасно для дедушкиной нервной системы, и добавила, что, по ее мнению, Панда не самый подходящий друг для Теда. И вновь воцарилась безнадежность.

А однажды Кэти заставила себя сказать Теду, что им, наверное, лучше пока не видеться. Эти встречи только причиняют боль им обоим, сказала она. В самом деле, будет лучше, если он перестанет к ней приходить… на какое-то время.

К такому решению Кэти пришла после многих бессонных ночей. Она спрашивала себя, честно ли держать при себе Теда, зная, что надежды нет, в то время как отпусти она его — и он без труда найдет себе другую девушку и будет счастлив.

Тед подчинился, очень неохотно, и больше не появлялся в букинистическом магазинчике на Шестой авеню. Кэти ухаживала за мистером Беннетом. Старик совершенно обо всем забыл и только слегка удивлялся, почему это Кэти чуточку погрустнела. При всей своей самоотверженности Кэти была всего лишь человеком и потому ненавидела тех неведомых девушек, которые в ее воображении толпились вокруг Теда, улыбались ему, превозносили его и добивались, чтобы он окончательно ее забыл.

Понемногу проходило лето. Промелькнул июль, превративший Нью-Йорк в раскаленную печку. За ним настал август, и все удивлялись, как это они жаловались на июльское приятное тепло.

Вечером одиннадцатого сентября Кэти закрыла магазин и присела на ступеньки у входа, как тысячи ее сограждан, подставив лицо первому за два месяца ветерку. В тот день жара внезапно спала, и город упивался прохладой, как цветок, который наконец полили.

Из-за угла, где желтый крест над церковью Джадсона [13] озаряет своим сиянием Вашингтон-сквер, доносились детские вопли и смягченные расстоянием звуки неистребимой шарманки, наигрывавшей одни и те же мелодии на одном и том же месте с самой весны.

Кэти закрыла глаза и слушала. Был мирный вечер — такой мирный, что она даже на минутку забыла о Теде. И вот именно тогда она услышала его голос:

— Здравствуй, малыш!

Он стоял перед ней, руки в карманы, одной ногой на тротуаре, другою — на мостовой, и если он волновался, то по голосу этого никак нельзя было сказать.

— Тед!

— Он самый. Можно мне повидать старика на минуточку, Кэти?

На этот раз ей показалось, что она различила взволнованные нотки.

— Тед, это бесполезно. Правда.

— Вреда-то никому не будет, если мы с ним поболтаем, а? Я кое-что хочу ему сообщить.

— Что?

— Потом расскажу. Может быть. Он у себя?

Тед шагнул мимо Кэти в дом. На ходу он поймал ее локоть и сильно сжал, но не остановился. Тед вошел в комнату, закрыл за собой дверь, и Кэти услышала приглушенные голоса. И почти сразу, так ей показалось, прозвучало ее имя. Дедушка звал ее, громко и взволнованно. Дверь открылась, и появился Тед.

— Зайди к нам на минуточку, пожалуйста, — сказал он.

Старик сидел, подавшись вперед в кресле. Он был вне себя. Он весь дрожал и дергался. Тед стоял у стены, невозмутимый, как всегда, но глаза у него сверкали.

— Кэти, — закричал старик, — послушай, какая удивительная новость! Этот джентльмен только что мне рассказал. Невероятно! Он…

Дедушка умолк и посмотрел на Теда точно так же, как смотрел на Кэти, когда пытался составить письмо в английский парламент.

Тед взглянул на Кэти почти с вызовом.

— Я хочу на тебе жениться, — сказал он.

— Да, да, — нетерпеливо перебил мистер Беннет, — но…

— И еще я король.

— Да, да, в том-то и дело, Кэти! Этот джентльмен — король.

Снова Тед посмотрел на Кэти, и на сей раз в его взгляде была мольба.

— Все верно, — медленно проговорил он. — Я тут как раз говорил твоему дедушке, что я — король Кони-Айленда.

— Вот-вот, точно! Кони-Айленда!

— Так что теперь больше нет возражений против нашей свадьбы, малыш… то есть, ваше королевское высочество. Это будет союз царствующих домов, понимаешь?

— Союз царствующих домов, — эхом откликнулся мистер Беннет.

На улице Тед взял Кэти за руку и улыбнулся чуть-чуть застенчиво.

— Что-то ты примолкла, малыш, — сказал он. — Можно подумать, тебе не очень-то и охота за меня замуж.

— Что ты, Тед! Просто…

Он сжал ее руку.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Жульничество это — вот так морочить старику голову. Мне и самому неприятно, но когда человека загоняют в угол, хватаешься за соломинку. Ты пойми, малыш, мне показалось, это прямо судьба. Как раз, когда позарез нужно, а ведь думал уже — ничего не выйдет. Неделю назад я на двести голосов отставал от Билли Бертона. Его выставили от «Ирландско-американского», и никто даже не сомневался, что он будет масленичным королем. И вдруг как начнут голосовать за меня, так что на финише про Билли никто и не вспомнил. Забавно, как скачут результаты голосования за каждый год на этом самом Кони-Айленде. Если помогает Провидение, нельзя же отказываться. Так что я пошел к старику и рассказал. Я тебе говорю, меня прямо пот прошиб, пока я собирался с духом, чтобы все ему выложить. Вдруг бы он вспомнил, как празднуют Масленицу на Кони-Айленде и что такое масленичный король. Потом я вспомнил — ты мне говорила, что ни разу в жизни не была на Кони-Айленде. Подумал, что твой дедушка тоже не шибко в этом разбирается, вот и рискнул. Я сперва еще проверил. Прощупал его на предмет Бруклина. Так он то ли не слышал никогда, что есть такое место, то ли забыл, где это. У него, видно, с памятью совсем беда. Потом я сделал заход насчет «Йонкерс». Он меня спросил, кто это такие. Тут уж я смело завел речь про Кони-Айленд, он и попался. Я чувствовал себя подлецом, но это нужно было сделать.

Он подхватил ее и закружил, совершенно не меняясь в лице. Потом поцеловал и снова осторожно поставил на землю. Кажется, после этого ему полегчало. Когда Тед опять заговорил, было ясно, что совесть его больше не мучает.

Он сказал:

— А знаешь, если вдуматься, не с чего мне себя подлецом честить. Я не так уж сильно отстал от нормального короля. Кони-Айленд по размеру не меньше иных королевств за океаном, про которые читаешь в газете, а как посмотришь, что у них там творится, так целую неделю просидеть на троне — не такое уж плохое достижение!

У «Гейзенхаймера»

Когда я шла в тот вечер к «Гейзенхаймеру», мне было грустно и неспокойно. Я устала от Нью-Йорка, устала от танцев, устала от всего. На Бродвее толпы людей спешили в театр. Мимо проносились машины. Все электрические огни мира полыхали, озаряя Великий белый путь [14]. И все это казалось мне скучным и банальным.

У «Гейзенхаймера», как всегда, было полно народу. Все столики были заняты, и несколько пар уже кружились на танцплощадке. Оркестр играл «Мичиган».

Вернуться домой… Вернуться домой…
Там, на ферме родной,
Так светло и легко,
И парное вновь пить молоко…

Я думаю, малый, который это написал, принялся бы звать полицию, попробуй кто и впрямь затащить его на ферму, но ведь он сумел-таки вложить что-то такое искреннее в эту мелодию. Прямо хочется верить, что он и в самом деле так думает. Ностальгическая такая песенка, да.

Пока я высматривала свободный столик, какой-то человек вскочил с места и подошел ко мне, радостный, будто нашел пропавшую сестру.

Я сразу поняла, что он из деревни. Это было просто написано на нем большими буквами, от макушки до ботинок.

Он весь лучился счастьем, протягивая мне руку.

— Ну надо же! Мисс Роксборо!

Я сказала:

— Да, а что?

— Вы меня не помните?

Я его не помнила.

— Моя фамилия Феррис.

— Очень приятная фамилия, но мне она ни о чем не говорит.

— Когда я в прошлый раз приезжал, нас с вами познакомили. Вы со мной танцевали.

Вот этому как раз можно поверить. Если его мне представили, то скорее всего я с ним танцевала. Мне за это «Гейзенхаймер» деньги платит.

— Когда это было?

— В прошлом году, в апреле.

О, эти сельские обаяшки! Они считают, что, стоит им уехать, Нью-Йорк аккуратно заворачивают, засыпают нафталином и хранят до следующего их приезда. А что у нас могли происходить какие-то события, которые вытеснили из памяти тот бесценный вечер, мистеру Феррису и в голову не приходило. Он, верно, с тех пор вел отсчет времени от того, «когда я ездил в Нью-Йорк», и вообразил, что все остальные тоже так делают.

Я сказала:

— Ну конечно, я вас помню. Алджернон Кларенс, правильно?

— Нет, не Алджернон Кларенс. Чарли меня зовут.

— Простите, ошиблась. И какие у вас планы, мистер Феррис? Хотите еще раз потанцевать со мной?

Он хотел, и мы пошли танцевать. Как сказал поэт: «Кто с доблестью дружен, тем повод не нужен, по первому знаку на пушки в атаку» [15]. Если бы к «Гейзенхаймеру» вдруг явился слон и пригласил меня на танец, мне пришлось бы согласиться. А мистер Феррис, нельзя не сказать, танцевал немногим лучше слона. Он был из тех добросовестных, старательных танцоров, одолевших заочный курс из двенадцати уроков.

Вероятно, мне было суждено в тот вечер встретить какого-нибудь провинциала. Бывают весной такие дни, когда провинция подкрадывается ко мне и хватает за горло. Вот и тогда был точно такой день. Утром я встала, выглянула в окно, в лицо мне повеял ветерок и начал нашептывать о курах и свиньях. А когда я вышла на Пятую авеню, там повсюду были цветы. В Центральном парке зеленела травка, распускались листочки и в воздухе что-то такое витало — нет, послушайте, если бы здоровенный полицейский не приглядывал за порядком, я бы бросилась на землю и начала откусывать дерн прямо кусками.

А когда я добралась до «Гейзенхаймера», оркестр играл «Мичиган».

Да уж, выход Чарли подготовили, как для звезды бродвейского шоу. Зрители ждут, просим на сцену!

Что делать, нет на свете полного счастья. Я и забыла, что провинциал, приехавший погостить на недельку, столичнее самого столичного жителя. Мы с Чарли мыслили в совершенно разных плоскостях. Я была в таком настроении, что хотелось поговорить о видах на урожай, а ему — о хористках. Никакого единения душ.

Он сказал:

— Вот это жизнь!

Такие обязательно это говорят, хоть раньше, хоть позже.

— Вы, наверное, часто сюда приходите? — спросил он.

— Довольно часто.

Я не сказала ему, что прихожу сюда каждый вечер, потому что это моя работа. Платные партнерши по танцам у «Гейзенхаймера» не должны афишировать свою профессию, а то начальство опасается, как бы у посетителей не возникло ненужных мыслей, когда ты вечером выиграешь Серебряный кубок в конкурсе «Очарование». О, этот кубок, это такая штука… Я выигрываю его по понедельникам, средам и пятницам, а по вторникам, четвергам и субботам он достается Мейбл Фрэнсис. Конечно, конкурс честный, без всякого подвоха. Кубок получает достойнейшая. Кто угодно может выиграть — только почему-то не выигрывают. Выигрываем мы с Мейбл. Это совпадение ужасно нервирует начальство, и потому они не хотят, чтобы люди знали, что мы здесь работаем. Предпочитают, чтобы мы краснели незаметно.

— Шикарное заведение, — сказал мистер Феррис. — И вообще, Нью-Йорк — шикарное место. Я хотел бы здесь жить.

— А уж мы-то как были бы рады… Отчего же не переезжаете?

— Город что надо! Но ведь папаша умер, аптека теперь на мне, вы же понимаете.

Он так говорил, как будто я обязана была прочитать об этом в газетах.

— Главное, неплохо идет! У меня и идеи, и деловая хватка. Слушайте, а я с прошлого раза женился.

Я сказала:

— Да что вы говорите? Почему же тогда вы танцуете на Бродвее, словно беззаботный холостяк? А жена пока что дома, в медвежьем углу, напевает: «Где гуляет нынче мой красавчик»…

— Не в Медвежьем углу — Эшли, штат Мэн. Я там живу. А жена у меня из Родни… Простите! Кажется, я вам на ногу наступил.

— Это я виновата. Сбилась с такта. И не стыдно вам — оставили жену в одиночестве, сами развлекаетесь в Нью-Йорке… А совесть?

— Так я не оставлял! Она тоже здесь.

— В Нью-Йорке?

— Здесь, в ресторане. Вон она, там, наверху.

Я подняла глаза к галерее. Оттуда на меня с затаенной печалью смотрела молодая женщина. Я еще раньше, когда мы танцевали, обратила на нее внимание, подумала даже, что там случилось. А оказывается, вот что.

— Почему вы с ней не танцуете? — спросила я. — Пусть бы и она повеселилась.

— Да ей весело.

— Как-то непохоже. По-моему, ей тоже хочется сюда, подвигаться под музыку.

— Она почти и не танцует.

— Разве у вас в Эшли не бывает танцев?

— Дома — не то. Для Эшли она танцует неплохо, так ведь здесь не Эшли.

— Понимаю. Ну, вы-то, конечно, совсем другое дело?

Он горделиво усмехнулся:

— Я уже не первый раз в Нью-Йорке.

Вот так бы и загрызла этого олуха деревенского! Он меня просто взбесил. Надо же, стыдится танцевать со своей женой при людях, считает — она недостаточно для него хороша. Усадил ее в креслице, сунул в руки лимонад и велел сидеть смирно, а сам отправился развлекаться. Знал бы кто, что я тогда о нем думала — и под арест могли бы отдать.

Оркестр заиграл другую мелодию.

— Вот это жизнь! — сказал мистер Феррис. — Давайте еще разок!

Я сказала:

— Пускай другие потанцуют. Я устала. Давайте, я вас познакомлю с подругами.

Я подвела его к столику, где сидели знакомые девушки.

— Познакомьтесь, это мистер Феррис. Он вас научит самому модному танцу. Называется «па по ногам партнерши».

Можно было держать пари, что ответит щеголь Чарли, гордость славного города Эшли. Догадываетесь, что он сказал?

— Вот это жизнь!

И я ушла от них на галерею.

Его жена сидела, облокотившись на красный плюшевый поручень, и смотрела на танцующих. Только-только началась очередная песня. Муженек отплясывал с одной из девиц. Миссис Феррис не нужно было никому доказывать, что она из деревни — это и так было видно. Хрупкая, немножко старомодная, в сером платье с воротничком и манжетами из белого муслина, с простой прической и в черной шляпке.

Я потопталась возле нее. Не очень-то я умею смущаться; обычно я довольно бойкая, но тут почему-то растерялась.

Наконец я собралась с духом и подошла к соседнему креслу.

— Я сяду здесь, если не возражаете?

Она вздрогнула и обернулась. По лицу было ясно: не может понять, кто я и по какому праву ей навязываюсь, хотя кто их, городских, знает — может, здесь так принято, нахально заговаривать с незнакомыми.

Я сказала, чтобы завязать разговор:

— Я сейчас танцевала с вашим мужем.

— Я видела.

Она смотрела мне прямо в лицо. Я заглянула в ее большие карие глаза и подумала, как было бы приятно и для души полезно взять что-нибудь тяжелое и уронить с галереи на муженька, да вот вряд ли начальству это понравится. У бедной девочки в глазах все было написано, только что слезы не текли. Она была похожа на побитую собаку.

Потом она отвернулась и стала вертеть в руках провод от электрической лампы. На столе лежала шляпная булавка. Миссис Чарли взяла ее и принялась ковырять красный плюш.

Я сказала:

— Да ладно тебе, сестренка. Выкладывай.

— Не понимаю, о чем вы.

— Не морочь мне голову. Рассказывай, о чем твои печали.

— Мы с вами незнакомы.

— Не обязательно знакомиться с человеком, чтобы рассказать о своих бедах. Я, например, иногда рассказываю кошке, которая любит сидеть на ограде напротив моего окна. Чего ради вы уехали из деревни, это летом-то?

Она не ответила, но я видела — вот-вот сорвется, так что я сидела и молча ждала. Наконец она решилась — видно, подумала, что, хоть мы с ней и незнакомы, если выговориться, станет легче.

— У нас свадебное путешествие. Чарли хотел поехать в Нью-Йорк. Я не хотела, но он настоял. Он уже бывал здесь раньше.

— Он мне говорил.

— Чарли обожает Нью-Йорк.

— А вы — нет.

— Я его ненавижу.

— Почему?

Миссис Чарли раз за разом втыкала булавку в обивку поручня, выковыривала кусочки красного плюша и бросала вниз. Я видела, что она собирается с духом, чтобы выложить мне все. Бывает такое время, когда все плохо, и больше уже не можешь, и тебе необходимо кому-нибудь рассказать, все равно кому.

— Я ненавижу Нью-Йорк! — выпалила она наконец. — Я его боюсь… Это… это нечестно, что Чарли привез меня сюда! Я не хотела ехать. Я знала, что здесь будет. С самого начала чувствовала.

— И что, по-твоему, будет?

Она выдрала, наверное, целый дюйм красного плюша, прежде чем ответила. Хорошо еще, Джимми, официант на галерее, не видел этого безобразия. Он бы не вынес. Он гордится этим красным плюшем, будто купил его на собственные деньги.

— Когда я только-только оказалась в Родни… — сказала она. — Два года назад мы переехали туда из Иллинойса; так вот, там был один человек, его звали Тайсон. Джек Тайсон. Он жил совсем один и ни с кем не знался. Я не могла этого понять, пока мне не рассказали о нем. Теперь я его понимаю. Джек Тайсон женился на местной девушке, и они поехали в свадебное путешествие в Нью-Йорк, точно как мы с Чарли. Она здесь встретила разных людей и начала сравнивать их с Джеком, а Родни — с Нью-Йорком, и когда они вернулись домой, она все никак не могла успокоиться.

— И что?

— Прожили они сколько-то времени, а потом она сбежала. В Нью-Йорк, наверное.

— Он получил развод?

— Нет. Он до сих пор верит, что она вернется.

— Три года прошло, а он все еще верит, что она вернется?

— Да. Все ее вещи сохранил, точно так, как были при ней.

— Разве он на нее не злится? Если бы я была мужчиной и моя жена сделала такое, а потом опять объявилась, я бы ее убила!

— Он не стал бы. И я бы не стала. Если бы… если бы со мной так случилось, я ждала бы, и ждала, и все время надеялась. И каждый день ходила бы на станцию встречать поезд — как Джек Тайсон.

Что-то капнуло на скатерть. Я даже вздрогнула.

— Да что с тобой, в конце-то концов? Возьми себя в руки! История, конечно, грустная, но ведь ты тут ни при чем.

— При чем. Со мной тоже так будет.

— Прекрати плакать!

— Не могу… Ох, я знала, вот — уже! Смотри, смотри на него!

Я перегнулась через поручень и сразу поняла, о чем речь. Ее Чарли отплясывал вовсю — можно подумать, только вот сейчас обнаружил, что раньше и не жил. Он что-то говорил девушке, которая с ним танцевала. Издали слов было не разобрать, но я могла поклясться, что он произносит: «Вот это жизнь!» Будь я его женой — наверное, мне было бы сейчас так же плохо, как этой девочке. Если у кого и наблюдались все симптомы нью-йоркской лихорадки, так уж точно у Чарли Ферриса.

— Я не такая, как городские девушки, — всхлипнула его жена. — Я не умею быть модной и шикарной. И не хочу! Я хочу жить дома и быть счастливой, больше ничего. Я знала, что так будет, если мы поедем в Нью-Йорк. Я теперь для него нехороша. Он меня презирает.

— Успокойся!

— А я так его люблю!

Бог знает, что я бы ей сказала, если бы вообще придумала, что сказать, но тут музыка смолкла и кто-то внизу начал говорить:

— Леди-и и дженмены! Сейчас мы проведем наш традиционный конкурс! Безупречно честное состязание в мастерстве танцоров!

Это Иззи Баэрман толкал свою неизменную речь. Как и каждый вечер, он объявил конкурс на кубок «Очарование», а это значило, что мне пора идти вниз — долг зовет. С галереи было видно, как Иззи шарит глазами по залу — меня ищет. Вечный кошмар нашего начальства: вдруг однажды мы с Мейбл не явимся и кубок заберет кто-нибудь из посторонних.

Я сказала:

— Прости, мне надо идти. Я должна участвовать.

И тут вдруг меня осенило. Просто озарение какое-то снизошло. Посмотрела я на нее, как она сидит и плачет, потом глянула вниз, на неотразимого Чарли, и поняла, что сейчас войду в историю наравне с величайшими мыслителями всех времен и народов.

— Пошли, — сказала я. — Вытри слезы, напудри нос и вперед!

— Чарли не хочет со мной танцевать…

— Ты, может быть, не заметила, но твой Чарли — не единственный мужчина в Нью-Йорке и даже в этом ресторане. Чарли я беру на себя, а тебя познакомлю с кем-нибудь, кто умеет танцевать по-настоящему. Слушай, что там говорят!

— Дама из каждой пары, — надсаживался Иззи, — получит билетик с ном-мером! Затем начнется танец, и пары будут по очереди выбывать из игры. Те, чей ном-мер объявляет судья, возвращаются на свои места за столиками! Оставшийся ном-мер и будет победителем! Это честное и объективное состязание! Все решает мастерство тан-н-цоров! — Иззи разучился краснеть примерно в шестилетнем возрасте. — Дамы, прошу вас выйти вперед и получить ном-мера! Победит ном-мер, который останется последним после того, как все остальные выйдут из игры! Победительница, — Иззи все сильнее нервничал, не понимая, куда я подевалась, — получит приз — кубок «Очарование». Кубок предоставляют владельцы ресторана. Дамы, прошу — получайте ном-мера!

Я посмотрела на миссис Чарли.

— Ну что, хочешь выиграть кубок «Очарование»?

— Где уж мне…

— А вдруг повезет!

— При чем здесь везение? Вы же слышали, он сказал — все решает мастерство.

— Так испытай свое мастерство! — Мне прямо встряхнуть ее хотелось. — Господи Боже, покажи свой характер! Или ты пальцем о палец не ударишь, чтобы удержать своего Чарли? Подумай, что будет, если ты победишь. Он всю жизнь будет смотреть на тебя снизу вверх! Как начнет вспоминать о Нью-Йорке, ты ему: «Нью-Йорк? Ах да, это где я выиграла кубок «Очарование», верно?» Он и отпадет, как будто ты ему заехала по башке кастетом. Давай, соберись!

Ее карие глаза сверкнули. Она сказала:

— Я попробую.

— Вот и молодец. Теперь утри глаза, наштукатурься, а я пойду возьму билетики.

Иззи мне здорово обрадовался.

— Я уж думал, ты сбежала, или заболела, или еще что. Вот, держи билетик.

— Дай мне два. Один — для подруги. И еще, Иззи — я тебе буду очень благодарна, если ты ее не выгонишь, пока не останутся только две пары. Нам очень нужно. Малышка из деревни, мечтает произвести впечатление на своего парня.

— Конечно, без вопросов. Вот, получай. Твой номер — тридцать шестой, ее — десятый. — Он понизил голос: — Не перепутай, смотри!

Я вернулась на галерею. По дороге остановила Чарли.

— Этот танец мы с вами танцуем вместе.

Он заулыбался во весь рот.

Миссис Чарли уже привела себя в порядок — посмотришь на нее, она никогда в жизни слезинки не проронила. Все-таки у девочки был характер.

Я сказала:

— Идем. Крепче держи билетик и не вздумай спотыкаться!

Вы, наверное, видели эти конкурсы у «Гейзенхаймера». А если не у «Гейзенхаймера», так еще где-нибудь. Они везде одинаковые.

Вначале участников было так много, что и повернуться негде. А еще говорят, что в наше время на свете не осталось оптимистов! У всех были такие лица, словно они обдумывают, где лучше поставить кубок — в спальне или в гостиной. Что тут скажешь, надежда — светлое чувство.

Скоро Иззи начал объявлять выбывших. Начальство любит, когда он хохмит, так что он старался вовсю:

— Ном-мера седьмой, одиннадцатый, двадцатый — будьте так добры, вернитесь к своим безутешным друзьям.

На площадке стало попросторней, и оркестр опять заиграл.

Через несколько минут Иззи опять завел:

— Ном-мера тринадцать, шестнадцать и семнадцать — всего хорошего!

И мы пошли плясать дальше.

— Ном-мер двенадцатый, безумно жаль с вами расставаться, но — возвращайтесь за свой столик!

Пухленькая девушка в красной шляпке, которая танцевала с доброй улыбкой, как будто развлекала детишек, удалилась с площадки.

— Ном-мера шесть, пятнадцать и двадцать, ваша песенка спета!

Скоро остались только мы с Чарли, миссис Чарли с парнем, которого я с ней познакомила, и какой-то лысый тип с девушкой в белой шляпке. Он был из упорных. Весь вечер танцевал без передышки — я видела его с галереи.

Азартный был малый, ничего не скажешь. В другой раз я бы пожелала ему выиграть, но — не судьба, увы.

— Ном-мер девятнадцать, вы совсем запыхались. Сядьте, отдохните!

И вот остались только две пары — мы с Чарли и миссис Чарли со своим партнером. У меня каждый нерв трепетал от волнения и неизвестности, правильно? Да нет, не трепетал.

Чарли, как я уже намекала, во время танца не слишком следил за своими ногами. Ну как же, он вышел всех поразить своим шиком, станет он отвлекаться на посторонние предметы! На заочных курсах не учат делать два дела сразу. Например, танцевать и одновременно смотреть по сторонам. Поэтому Чарли даже не подозревал, какая драма разыгрывается на танцплощадке. Он решительно сопел мне в шею, не отрывая взгляда от пола, и знал только одно — что участников конкурса осталось мало и честь города Эшли, штат Мэн, в его руках.

Вы знаете, как зрители оживляются, когда остаются всего две пары. Даже я иногда забываюсь и начинаю волноваться, хотя сама — в одной из этих пар. Воздух словно звенит, зрители за столиками начинают аплодировать… Если не знать всю внутреннюю механику, сердце так и замирает.

Мой натренированный слух быстро различил, что публика приветствует не нашу с Чарли пару. Мы проходили круг за кругом без единого хлопка, а всякий раз, как миссис Чарли и ее партнер доберутся до очередного угла, шум стоял такой, как в день выборов. Она произвела фурор, это точно.

И совсем не удивительно, если на нее посмотреть. Девочку было не узнать — ничего общего с тем, какой она была на галерее. Я в жизни не видела, чтобы человек выглядел таким счастливым и уверенным в себе. Глаза у нее сияли, словно фонарики, щеки разрумянились, она держала себя, как победительница. Я понимала, почему она так нравится публике. Посмотришь на нее, и как будто оказался в деревне в августе. Сразу приходят на ум парное молоко, свежеснесенные яйца и птичье пение. Забавные они, эти городские жители — вечно выпячивают грудь и твердят, что, мол, им и захудалого Нью-Йорка хватит, и что в раю есть улица под названием «Бродвей», и так далее; а сами, по-моему, только и живут ради тех трех недель в году, когда выбираются за город. Я совершенно точно знала, почему они болеют за миссис Чарли — она напоминала им о том, что скоро отпуск и они будут жить на ферме, пить прямо из старой дубовой бадейки и называть коров по именам.

Да что там, я и сама чувствовала то же самое. Весь день провинция тянула меня к себе, и чем дальше, тем хуже.

Я бы даже почуяла сейчас аромат свежескошенной травы, будь мы не у «Гейзенхаймера» — потому что ароматы «Гейзенхаймера» не оставляют места для конкуренции.

— Работайте, работайте, — сказала я своему партнеру. — А то мне что-то кажется, что мы отстаем.

— Угу! — ответил Чарли деловито. Он так сосредоточился, что даже не моргал.

— Исполните это ваше новомодное па, оно нам пригодится.

Как он старался — это было просто потрясающе!

Краем глаза я видела Иззи Баэрмана, и выглядел он довольно-таки несчастным. Он морально готовился огласить судейское решение — знаете, из тех, когда рефери выкрикивает имя победителя, ныряет под канаты и бежит без оглядки, спасаясь от разъяренных зрителей. Если бы не такие вот казусы, у него была бы идеальная работа. Мейбл Фрэнсис рассказывала — однажды, когда Иззи объявил ее победительницей, она думала, будет бунт. И сейчас явно был такой же случай. Не приходилось гадать, кого зрители хотят видеть обладательницей кубка «Очарование». Приз прямо-таки просился в руки миссис Чарли, а мы с Чарли так, мимо проходили.

Однако у Иззи свои обязанности, за которые ему платят жалованье, так что он облизал губы, огляделся, проверяя, свободны ли стратегические пути к отходу, два раза сглотнул и сипло выговорил:

— Ном-мер десять, прошу удалиться!

Я сразу остановилась и сказала Чарли:

— Пошли. Нам сигнал покинуть сцену.

И мы ушли с площадки под гром аплодисментов.

— Ну что, — сказал Чарли, утирая платком лоб — он взопрел не хуже деревенского кузнеца. — Мы, в общем, неплохо выступили, правда? Прямо скажем, неплохо! Мы…

И тут он посмотрел на галерею, ожидая увидеть, как восхищенная жена любуется им, перегнувшись через поручень, но по дороге его глаз зацепился за нее значительно ближе — прямо на танцевальной площадке.

И мужем она не любовалась. Не до того ей было.

Для малышки это был настоящий триумф. Они с партнером исполняли финальный круг почета, как это принято у «Гейзенхаймера», а публика стоя приветствовала их. Зрители хлопали в ладоши с такой силой, как будто поставили на эту пару всю свою наличность.

Чарли присмотрелся и со стуком уронил челюсть.

— К-как же это… К-как же это… — забормотал он.

Я сказала:

— Я вас понимаю. Похоже, ваша жена все-таки танцует неплохо даже для большого города. Сдается мне, кое-кого слегка умыли, верно? Сдается, зря вы не догадались сами ее пригласить!

— Я… я… я…

— Вы присядьте, — посоветовала я. — Выпейте чего-нибудь холодненького, сразу полегчает.

Он заковылял за мной к столику с таким видом, будто его только что переехал трамвай. Мистер Чарли пребывал в глубоком нокдауне.

Я хлопотала вокруг него, обмахивала полотенцем, подносила кислородную маску и, верите ли, далеко не сразу сообразила оглянуться — как ко всему этому отнесся Иззи Баэрман?

Если вы можете себе представить нежного и любящего отца, которого единственный сын ни с того ни с сего ударил кирпичом по голове, потом еще попрыгал у него на животе и сбежал, прихватив все семейные денежки, то примерно так и выглядел бедняга Иззи. Он уставился на меня с другого конца зала и что-то шептал сам себе. Руки у него дергались. То ли он воображал, что разговаривает со мной, то ли репетировал, как станет докладывать боссу о том, что кубок «Очарование» достался безвестной девице со стороны — не знаю. Во всяком случае, он был ужасно красноречив.

Я ему кивнула — мол, все будет хорошо — и опять повернулась к Чарли. Тот уже потихоньку приходил в себя.

— Она выиграла кубок! — ошарашенно сказал Чарли и посмотрел на меня, как будто я могла что-то исправить.

— А то!

— Как же это… Что скажете?

Тут я поняла, что пришло время вправить ему мозги.

— А вот что я вам скажу: забирайте-ка вы свою малышку и везите прямиком в Эшли, или где вы там травите туземцев своими халтурными рецептами, да поскорее, пока она не заразилась Нью-Йорком. Когда мы с ней разговаривали на галерее, она рассказала про одного типа из вашей деревни, который здорово нарвался — как бы и вам тоже не нарваться.

Чарли выпучил глаза.

— Она рассказала вам про Джека Тайсона?

— Точно, так его и звали — Джек Тайсон. Он позволил своей жене увлечься Нью-Йорком. Прохлопал ушами и потерял ее. Как вы думаете — наверное, ваша жена неспроста о нем вспомнила? Не собирается ли она тоже от вас сбежать?

Он прямо позеленел.

— Неужели она это сделает?

— Слышали бы вы, что она говорила! Только про этого Тайсона и рассказывала, да про его жену. Грустно так, будто сама жалеет, но по-другому не может. Видно, она много об этом думала.

Чарли одеревенел, а потом весь обмяк с перепугу. Трясущейся рукой взял пустой бокал и долго пытался отпить. С первого взгляда было понятно, что бедолагу пробрало как следует, и впредь он уже не будет кичиться столичным лоском. Вообще-то я бы сказала, что со столичным лоском он простился до конца жизни.

Он сказал:

— Я завтра же увезу ее отсюда. Только… поедет ли она?

— Это уж от вас зависит. Если сумеете ее уговорить… А, вот она идет. На вашем месте я бы приступила к делу, не откладывая.

К нам подошла миссис Чарли с кубком в руках. Мне было любопытно, что первое она скажет. Чарли на ее месте, конечно, сказал бы: «Вот это жизнь!» — но от нее я ожидала чего-то более эффектного. Я-то сама могла придумать десять разных реплик, одну ядовитее другой.

Миссис Чарли села и поставила на стол кубок. Посмотрела на него пристально. Глубоко вздохнула. Потом посмотрела на мужа.

— Чарли, милый! — сказала она. — Если бы я танцевала с тобой!

Знаете, а пожалуй, получилось не хуже, чем все мои десять вариантов. Чарли отреагировал мгновенно. После моей речи он не собирался зря терять время.

— Дорогая, — сказал он со смирением, — ты чудо! А как удивятся дома! — Тут он сделал паузу; чтобы говорить дальше, все-таки требовалось немалое мужество. — Мэри, а что, если нам поехать домой завтра, первым же поездом? Покажем всем твой кубок…

— Ах, Чарли! — сказала она.

Его лицо засветилось, будто кто-то повернул выключатель.

— Ты не против? Тебе не хочется еще остаться здесь? Тебя не манит Нью-Йорк?

— Был бы вечерний поезд, я сегодня же уехала бы! Но, Чарли, ты же так любишь город?

Его прямо передернуло.

— В жизни больше не хочу видеть Нью-Йорк!

Я встала.

— Извините, кажется, меня зовет знакомый.

И я пошла через весь зал, туда, где Иззи вот уже пять минут подавал мне знаки бровями.

Поначалу Иззи выражался несколько невнятно. Никак, бедняжка, не мог сладить со своими голосовыми связками. Один путешественник, исследователь Африки, любил бывать у «Гейзенхаймера» в перерывах между странствиями по бескрайним пустыням; так вот, он мне рассказывал, есть такие племена, где люди вообще не разговаривают словами, а только гукают и прищелкивают языком. Однажды он это изобразил, для смеху, и можете мне поверить, Иззи Баэрман заговорил на том самом языке. Только ему было совсем не до смеха.

Его заело, как граммофонную пластинку.

Я сказала:

— Успокойся, Изадор. Тебя что-то тревожит. Открой мне душу.

Он еще немножко погугукал, а потом его прорвало.

— Ты что, умом тронулась? Зачем ты это сделала? Я же тебе человеческим языком объяснял, я тебе двадцать раз повторил, когда давал билетики: твой номер — тридцать шестой!

— Разве ты не сказал, что тридцать шестой — у моей подруги?

— Оглохла, что ли? Я сказал, что ее номер — десять!

Я не стала с ним спорить.

— Все-все, можешь больше не объяснять. Видимо, я ошиблась — перепутала билетики.

Он выполнил несколько приседаний и подскоков на месте.

— Можно больше не объяснять? Ничего себе! Хорошенькое дело! Ну и нахалка ты, я скажу!

— И очень удачно получилось, Иззи. Моя ошибка тебе жизнь спасла. Если бы ты присудил мне кубок, тебя бы линчевали. Публика стеной стояла за нее.

— Что скажет босс?!

— Ладно тебе волноваться, что скажет босс. Никакой в тебе романтики, Иззи! Посмотри, как они сидят щека к щеке. Разве их счастье на всю жизнь не стоит серебряной лоханки? У них сейчас медовый месяц, Изадор. Так прямо и скажи боссу, а еще скажи, я решила, что это будет им свадебный подарок от «Гейзенхаймера».

Он еще немного погугукал.

— Ага! Выдала себя наконец! Ты это нарочно сделала. Ты специально подменила билетики. Так я и думал! Да кем ты себя вообразила, скажи на милость? Может, ты не знаешь, что платные партнерши по танцам нынче идут по пять центов дюжина? Да я сейчас выйду за дверь, свистну — десяток прибежит! Вот расскажу все боссу, он тебя мигом уволит.

— Не уволит, Иззи. Я сама уйду.

— Давно пора!

— Я и сама так думаю, Иззи. Надоело мне здесь. Тошно от этих танцев, тошно от Нью-Йорка, тошно от всего. Поеду домой, в деревню. Я думала, что уже отрешилась от всяких там свинок да курочек, а оказывается — ничего подобного. Я давно это подозревала и сегодня убедилась наверняка. Передавай боссу от меня привет. Скажи: мне очень жаль, но так было надо. Если он захочет еще со мной на эту тему побеседовать, пусть пишет письма. Мой адрес — штат Мэн, город Родни, миссис Джон Тайсон.

«У Мака»

Ресторанчик Мака — никто не называет его «Макфарландом» — большая загадка. Расположен он далеко от проторенных путей, не шикарный, никак не рекламируется. Оркестра нет, есть только одинокое пианино. И при всем том — от посетителей нет отбоя. Особенно в театральных кругах ресторан этот пользуется таким успехом, что белые огни многих сверхпопулярных заведений зеленеют от зависти.

Загадка! Как-то не ожидаешь, чтобы Сохо затмил в этом смысле Пиккадилли. А коли так, значит, без романтической истории тут не обошлось.

Кто-то упомянул при мне мимоходом, что старый официант Генри служит у Мака со дня основания ресторана.

— Я-то? — сказал Генри, к которому я подступил с расспросами, воспользовавшись послеполуденным затишьем. — Ну еще бы!

— Тогда, может быть, вы расскажете, что послужило отправным толчком на пути к вершине? Какие причины, на ваш взгляд, привели к такому феноменальному успеху? Какие…

— На какой лошадке нас вынесло на финишную прямую, это вы хотели спросить?

— Вот именно! Можете вы рассказать об этом?

— Я-то? — сказал Генри. — Ну еще бы!

И он рассказал мне следующую главу из неписаной истории того Лондона, который пробуждается с закатом.

Старый мистер Макфарланд (сказал Генри) основал ресторан пятнадцать лет назад. Он был вдовец с единственным сыном и, как бы это сказать, наполовину дочерью — в том смысле, что он ее удочерил. Кейт ее звали, а отцом ее был покойный друг старика. Сына звали Энди. Мелкий шкет с веснушками, такой он был, когда я с ним познакомился — из этих, которые тихони, знаете: молчит-молчит, а сам упрямый, как мул. Бывало, треснешь его по затылку и велишь сделать что-нибудь по хозяйству — другой побежал бы с ревом жаловаться папочке, а этот ничего не скажет и дальше себе не делает, что велено. Такой уж у него был характер, а как подрос — стало еще хуже. Когда старик вызвал Энди из Оксфорда — об этом я вам сейчас расскажу, — подбородок у него выпирал, как таран у боевого корабля. Нет уж, мне больше по душе была Кэти. Кэти я любил. Ее все любили.

У старого Макфарланда с самого начала было два больших преимущества. Первое — Жюль, а второе — я. Жюль приехал из Парижа, и был он самый лучший повар на свете. А я… ну что обо мне сказать? Отслужил десять лет официантом в «Гвельфе», и, не стану скрывать, именно я задавал тон заведению. А в Сохо и вовсе такого никогда не видели, вы уж мне поверьте. Может, после «Гвельфа» это была ступенька вниз, но я себя так успокаивал: в Сохо получишь на чай пусть хоть двухпенсовик, зато уж он весь твой, а в «Гвельфе» девяносто девять процентов чаевых приходится отдать метрдотелю, который, видите ли, привык жить красиво. Никак я не мог с этим согласиться, оттого мы и расстались с «Гвельфом». Я обозвал метрдотеля безмозглым кровососом, а он нажаловался начальству.

Ну так вот, со мной и с Жюлем дела у «Макфарланда» — его тогда еще не называли «Маком» — потихоньку пошли. Старик Макфарланд умел разглядеть хорошего человека и ко мне относился скорее как к брату. Он говорил: «Генри, если так и дальше пойдет, я смогу отправить мальчика в Оксфорд». А потом уже по-другому: «Генри, я отправлю мальчика в Оксфорд». Ну, на следующий год и отправил.

Кэти было тогда шестнадцать, и старый Макфарланд посадил ее за кассу, чтобы порадовать малышку. Она хотела как-нибудь помогать в ресторане, и вот старик поставил для нее высокий стул, Кэти сидела в проволочной клетке и выдавала посетителям сдачу через окошечко. И я вам скажу, мистер: если после обеда, который приготовил Жюль и подал я, да пары слов с Кэти кто-нибудь останется недоволен, такой человек и в раю найдет к чему придраться. Хорошенькая она была, наша Кэти, и с каждым днем хорошела. Я даже с боссом поговорил об этом. Соблазн большой, говорю, выставлять такую девушку, так сказать, на всеобщее обозрение. Старик в ответ — отвали, мол. Ну, я и отвалил.

Кэти до безумия любила танцы. Никто и не знал, а после оказалось — она ходила в одну такую специальную школу. Каждый день ходила, после полудня, а мы все думали, что она навещает подружек. Потом уж это все открылось, а поначалу она всех одурачила. Девчонки — они ведь хитрющие, как обезьянки. Она меня называла дядя Билл, потому что, говорит, имя Генри напоминает ей холодную баранину. Скажи это мальчишка Энди, живо получил бы от меня по уху; ну да он ничего такого и не говорил. Если вспомнить, он и вообще ничего почти не говорил. Думал зато много, только виду не подавал.

Поехал, значит, Энди в колледж, а я ему и говорю:

— Ну что, чертенок, смотри не опозорь нас, а не то получишь по ушам, как вернешься.

А Кэти сказала:

— Ах, Энди, я буду очень скучать!

А Энди ничего не сказал мне и ничего не сказал Кэти, только посмотрел на нее, а под вечер я смотрю — она плачет. Сказала, зубы болят, и я сходил в аптеку на углу, купил ей что-то такое, болеутоляющее.

Когда Энди учился на втором курсе, старика хватил удар, и пришлось ему отойти от дел. Его как обухом по голове шарахнуло, и доктор сказал, что больше он уже не встанет.

Вызвали Энди. Он бросил свой колледж и вернулся в Лондон, приглядывать за рестораном.

Мне было жаль мальчишку. Я ему об этом сказал, этак по-отечески, а он только посмотрел на меня и говорит:

— Спасибо тебе большое, Генри.

Я ему говорю:

— Чему быть, тому не миновать. Может, все и к лучшему. А то в этом вашем Оксфорде разные молодые бездельники с пути собьют, оглянуться не успеешь.

А он мне:

— Если бы вы, Генри, чуть меньше думали обо мне и больше о работе, то, возможно, вон тому джентльмену не пришлось бы в шестнадцатый раз звать официанта.

Я смотрю — точно. И чаевых не получил из-за этого. Видите, чем в нашем жестоком мире оборачивается сочувствие.

Надо вам сказать, Энди быстро показал, что вернулся не стену подпирать. В нашем ресторане был ровно один босс — Энди. Трудновато с непривычки слушаться сопляка, которому в прошлом не раз давал по ушам ради его же пользы; ну да он мне скоро доказал, что, если я постараюсь, у меня получится, вот я и старался. Что касается Жюля и двух парнишек, которых наняли мне в помощь, когда дела пошли в гору, так они готовы были по первому его взгляду кататься по полу и прыгать через обруч. Любил он поставить на своем, наш Энди, и можете мне поверить, в ресторане «У Макфарланда» все делалось, как он скажет.

Только-только все наладилось, вошло в какую-никакую колею, так тут Кэти закусила удила.

Она это сделала очень тихо и неожиданно однажды днем, когда в ресторане были только я, она и Энди. Да они с ним скорее всего меня и не заметили — я присел в уголке отдохнуть и почитать вечернюю газету.

Она сказала, негромко так:

— Ах, Энди.

А он ей:

— Да, дорогая.

Тут я впервые узнал, что между ними что-то намечается.

— Энди, я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

Она вроде как замялась.

— Энди, милый, я больше не смогу помогать в ресторане.

Он на нее посмотрел с удивлением.

— Что это значит?

— Я… поступаю в театр.

Тут я отложил газету. Что вы говорите? Я подслушивал? Конечно, я подслушивал! А вы как думаете?

Оттуда, где я сидел, было видно, какое у Энди лицо, и я без всяких объяснений понял, что сейчас начнутся неприятности. Подбородок у него так и выдвинулся вперед. А я забыл вам сказать: старик, бедняга, скончался, может, за полгода до этого, так что Энди стал теперь настоящим хозяином ресторана, а не просто исполняющим обязанности. А значит, он получился вроде как опекун Кэти и мог решать, что ей позволено, а что нет. Я как чувствовал, что не будет у Кэти легкого плавания насчет этого самого театра. Энди театры не жаловал — во всяком случае, не потерпел бы, чтобы его девушка выступала на сцене. А уж если Энди что думал, он так прямо и говорил.

Так прямо и сказал:

— Не бывать этому!

— Не надо вредничать, Энди, милый. Такая редкая возможность! Ну зачем ты так?

— Нет и все. Ты не будешь работать в театре.

— Такой шанс раз в жизни бывает! Я два года этого добивалась!

— Как это — два года добивалась?

Тут все и вышло наружу насчет школы танцев.

Когда Кэти закончила свой рассказ, Энди только выпятил подбородок еще на дюйм.

— Ты не будешь выступать на сцене.

— Такая возможность! Я вчера встретила мистера Мандельбаума, он видел, как я танцую, ему очень понравилось, и он обещал мне сольный номер в своем новом спектакле.

— Ты не будешь выступать на сцене.

Что я всегда повторяю: лучше всего на людей действует такт. Будешь вежливым и тактичным — все будут делать то, что тебе надо, а если ты просто выпячиваешь подбородок и начинаешь командовать, людям становится обидно и они огрызаются в ответ. Я-то отлично знал Кэти. Она бы для Энди все сделала, попроси он по-хорошему, но такого отношения стерпеть никак не могла. Да разве ему объяснишь? Такому, как наш Энди, этого кувалдой в голову не вобьешь.

Кэти прямо так и вспыхнула:

— Нет, буду!

— Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Конец… всему.

Она заморгала, как будто он ее ударил, а потом вскинула голову.

— Ну и прекрасно, — говорит. — Всего хорошего!

— Всего хорошего! — отвечает Энди, упрямый молодой осел.

Так и разошлись в разные стороны.

Я вообще-то за театральной жизнью особо не слежу, но теперь это уже было, можно сказать, дело семейное, так что я стал проглядывать в газетах заметки о «Цветочнице» — так назывался спектакль, в котором мистер Мандельбаум дал Кэти сольный номер. Пьесу временами ругали, но про Кэти все говорили хорошо. Один даже сказал, что она как глоток холодной воды наутро после попойки — для газетчика это высокая похвала.

Сомневаться не приходилось — она имела успех. Понимаете, Кэти была нечто новенькое, а в Лондоне такое ни за что не оставят без внимания.

В газетах печатали ее фотографии, а одна вечерняя газета поместила статью «Что помогает мне сохранить молодость» за ее подписью. Я эту статейку вырезал и показал Энди.

Он просмотрел статью. Потом посмотрел на меня, и взгляд его мне не понравился.

Он сказал:

— Ну?

Я сказал:

— Пардон.

Он сказал:

— И к чему это?

Я сказал:

— Не знаю.

Он сказал:

— Идите работайте.

Я и пошел.

В тот же вечер случилось нечто странное.

Мы в те времена ужинов особо не готовили, но по вечерам не закрывались, конечно, на случай, если жителям Сохо взбредет в голову перед сном побаловать себя гренками по-валлийски. И в тот вечер, как обычно, все были на посту, только свистни; хотя на посетителей, как говорится, не рассчитывали.

И тут ровно в половине двенадцатого подъезжает такси, и в ресторан входит компания — четыре человека. Один красавчик, другой, девушка и еще одна девушка. Вот эта вторая девушка была Кэти.

— Привет, дядя Билл! — говорит.

— Добрый вечер, мэм, — отвечаю с достоинством — я же как-никак на службе.

А она говорит:

— Ой, дядя Билл, перестаньте! Лучше улыбнитесь и скажите старому другу «Привет!», а не то я всем расскажу про тот случай в Уайт-Сити.

Ну, вы знаете, есть вещи, о которых лучше помалкивать, и та ночь в Уайт-Сити, на которую намекала Кэти, как раз из такого. Я до сих пор считаю и всегда буду считать, что констебль не имел никакого права… Ладно, это вам неинтересно. Да я и сам был рад повидать Кэти, так что я ей улыбнулся.

— Полегче, — говорю, — полегче! Я рад тебя видеть, Кэти.

— Ура! Эй, Джимми, позволь тебе представить моего друга — дядю Билла. Тед, познакомься, это дядя Билл. Вайолет, это дядя Билл.

Не по чину мне было отвесить ей подзатыльник, а очень хотелось. Никогда она себя так не вела — нахально и беззастенчиво. А потом я сообразил, что она волнуется. И неудивительно — Энди мог войти в любую минуту.

И точно, тут он как раз и выходит из задней комнаты. Посмотрела Кэти на него, и он посмотрел на Кэти, и вижу, лицо у него будто застыло, а ни слова не сказал. И скоро опять ушел.

Кэти вздохнула, глубоко так.

Говорит тихонько:

— Он хорошо выглядит, да, дядя Билл?

Я говорю:

— Да, неплохо. Ну что, малышка, читал я о тебе в газетах. Ты их сразила.

А она говорит:

— Не надо, дядя Билл.

Как будто я ее чем обидел. А я хотел приятное сказать. Поди пойми этих девчонок.

Когда их компания расплачивалась, дали такие чаевые — мне просто померещилось, что я опять у «Гвельфа», только над душой не стоит разбойник-метрдотель. Отвалили они, а Кэти задержалась — перемолвиться со мной словечком.

— Он хорошо выглядит, правда, дядя Билл?

— А то!

— Он… он говорит когда-нибудь обо мне?

— Не слыхал.

— Наверное, он все еще сердится на меня, да, дядя Билл? Он точно ни разу обо мне не вспоминал?

Я, чтобы ее подбодрить, рассказал, как показывал ему ту статью в газете, но Кэти это, по-моему, не подбодрило. Так она и ушла.

А на следующий вечер опять приходит ужинать, уже с другой компанией. На этот раз их было шестеро, считая Кэти. Не успели сесть за столик, являются те красавцы, Джимми и Тед, и с двумя девушками. Сидят, ужинают, перекликаются от одного стола к другому — в общем, веселятся вовсю.

Слышу, один говорит:

— Эй, Кэти, ты была права! На него стоит посмотреть! Никаких денег не жалко!

Я не понял, о ком это он, а они все засмеялись. И все нахваливают кормежку — ну, это как раз неудивительно. Жюль в тот день не ударил в грязь лицом. У этих французов артистический темперамент. Услышал, что у нас, так сказать, хорошее общество собралось — расцвел, что твой букет, как его в воду поставишь.

— Наконец-то! — говорит и меня норовит расцеловать. — Слава о нас достигла мира развлекательной индустрии! О достойной клиентуре к ужину Бога я молил, и вот явилась она!

Что тут сказать: по всему выходило, что он прав. Десять посетителей из светских кругов за один вечер — немалое достижение для «Макфарланда». Признаться, я и сам слегка разволновался. Не стану отрицать, я иногда скучал по «Гвельфу».

На пятый вечер, когда у нас опять набрался полный зал, что твой «Одди» или там «Романо», и мы с помощниками сбивались с ног, меня вдруг осенило. Я подошел к Кэти, наклонился к ней очень почтительно, с бутылкой вина в руках, и говорю на ухо:

— Молодец, малышка. Неплохую рекламу устроила заведению.

Она улыбнулась в ответ, и я понял, что угадал.

Энди тоже маячил в зале, приглядывал, как обычно. Я, как проходил мимо, говорю ему:

— Кэти молодчина, здорово нам помогла, верно?

А он:

— Идите работайте.

Я пошел дальше работать.

Кэти, когда уходила, задержалась в дверях и спрашивает:

— Он что-нибудь говорил обо мне, дядя Билл?

— Ни словечка, — отвечаю.

И она ушла.

Вы, наверное, замечали, мистер, что лондонцы вроде стада овец — куда один идет ужинать, туда и другие за ним потянутся. Целый месяц все толпятся в одном ресторане, на следующий месяц — в другом. Кто-нибудь бросит клич, что напал на новое место, и все скорей спешат ознакомиться. Беда в том, что многие владельцы ресторанов считают: раз уж клиент пошел, значит, и дальше так же будет — можно усесться поудобнее и сложить руки на пузе. Популярность входит в дверь, а хорошая кухня и хорошее обслуживание вылетают в окно. Мы у «Макфарланда» такого допускать не собирались. Не говоря уже о том, что Энди за подобные штучки по стенке бы размазал, мы с Жюлем никак не могли уронить свою профессиональную репутацию. Я, к примеру, носа не задирал, только работать стал еще старательнее и следил за тем, чтобы четверо моих помощников — их уже четверо было к тому времени — шустрее выполняли заказы. Вот поэтому мы, в отличие от большинства популярных заведений, свою популярность сохранили. И кормили хорошо, и обслуживали отлично, так что дело завертелось вовсю. Если подумать, Сохо не так уж далеко от центра, можно лишнюю пару шагов сделать. Так и вышло, что мы приобрели популярность, и мы ее сохранили по сей день. И «Макфарланд» стал таким, какой он есть, мистер.

Всем своим видом показывая, что рассказ окончен, Генри заметил, что мистер Вудворд из «Челси» для своих лет играет просто замечательно.

Я воззрился на него в растерянности.

— И это все? А как же Кэти и Энди? Что с ними было? Помирились они или нет?

— Ах, да, — сказал Генри. — Я и забыл.

И он стал рассказывать дальше.

Время шло, и молодой Энди начал меня раздражать. Деньги к нему текли рекой с тех пор, как к нам повалила роскошная публика, и он прекрасно понимал, что без Кэти никакой роскошной публики бы не было. Казалось бы, ну если ты человек, найди в себе силы простить и забыть, хоть из благодарности скажи девушке вежливое слово — так ведь нет. Стоит себе в сторонке, мрачнее тучи, а в один прекрасный вечер и вовсе такое устроил…

Народу в ресторане было полно, и Кэти тут же, и пианино наяривает вовсю, люди веселятся, и тут вдруг пианист заиграл мелодию, под которую Кэти танцевала в спектакле. Прилипчивая такая музычка: «Трам-пам-пам, тир-лим-пам» — что-то вроде этого. Пианист, значит, ее заиграл, и тут все давай хлопать, колотить по столам и орать, чтобы Кэти, мол, сплясала. Она и вышла на середину — там было такое свободное место — и только начала танец, как в зал вышел молодой Энди.

Подходит он к ней, подбородок вперед, а я смотрю, там рядом столик надо бы протереть — подошел и стал протирать, потому случайно и услышал их разговор.

Он ей говорит очень тихо:

— Здесь этого нельзя. Ты за что принимаешь наш ресторан?

А она ему:

— Ах, Энди!

А он:

— Я тебе очень признателен за заботу, только нужды в этом нет. «Макфарланд» прекрасно обходился и без твоих стараний превратить его в зоопарк.

А сам денежки-то загребает с ужинов! Как подумаешь иногда, разучились люди понимать, что такое благодарность, и жить в этом мире не согласится ни одна уважающая себя гремучая змея.

Кэти говорит:

— Энди!

— Все, хватит. Мы не будем это обсуждать. Если тебе угодно приезжать сюда ужинать, я помешать не могу, но я не позволю превратить мой ресторан в ночной клуб!

В жизни я ничего подобного не слышал. Ох, посмотрел бы я ему в глаза, да только духу не хватило.

Кэти ни слова больше не сказала, молча отошла к своему столику.

Но на этом, как говорится, дело не закончилось. Те, кто с ней пришли, как увидели, что она больше не танцует, подняли страшный шум, а особенно возмущался один красавчик, у которого лоб был в дюйм с четвертью и примерно такой же подбородок.

Он вопил:

— Нет, послушайте! Что же это такое? Бис! Просим! Бис!

Энди подошел к нему и говорит вполне вежливо:

— Не шумите, пожалуйста. Вы мешаете другим посетителям.

— Да идите вы все к дьяволу! Почему ей нельзя…

— Одну минуточку. На улице можете шуметь, сколько хотите, а в ресторане ведите себя тихо. Вы поняли?

Красавчик вскочил на ноги. Выпил он изрядно — я знаю, потому что я его и обслуживал.

— А ты тут еще кто? — кричит.

Энди ему:

— Сядьте.

Молодой щеголь размахнулся и врезал ему. В следующий миг Энди схватил его за шиворот и выкинул за дверь, да так ловко, что это сделало бы честь настоящему профессионалу из Уайтчепела. Сложил его в кучку на тротуаре, любо-дорого поглядеть.

Компания после этого разбрелась.

Ресторанное дело — непредсказуемое. Что один ресторан убьет наповал, другому только на пользу. Если бы из «Гвельфа» вышвырнули хорошего клиента, тут бы им и конец, а у «Макфарланда» посетителей только прибавилось. Я думаю, тут-то все окончательно поверили, что у нас действительно богемное заведение. Если подумать, это и впрямь придает ужину особый шарм — когда сидишь и знаешь, что малого за соседним столиком в любую минуту могут взять за шкирку и выбросить на улицу.

По крайней мере наши вечерние посетители, судя по всему, смотрели на дело именно так. Теперь, если кто хотел у нас поужинать, должен был заказывать столик заранее. К «Макфарланду» прямо-таки толпами стекались.

Кэти, правда, не стекалась. Вообще к нам не заглядывала — и неудивительно, после того как Энди себя повел. Я бы с ним поговорил по душам, да разве бы он позволил?

Однажды я хотел его подбодрить, сказал:

— Сколько сейчас примерно стоит наш ресторан, мистер Энди?

А он говорит:

— К черту ресторан!

Это при такой вечерней клиентуре! Что за мир!

Мистер, случалось вам пережить потрясение — такое, чтобы как гром с ясного неба, шарахнуло и прямо с ног свалило? Мне вот пришлось. Сейчас расскажу.

Когда доживешь до моих лет и на работе занят до поздней ночи, привыкаешь не забивать себе голову посторонними делами, если только тебя не ткнут в них носом. Поэтому Кэти как-то понемногу выскочила у меня из головы. Не то, чтобы я совсем о ней забыл, да столько было других забот — все-таки четыре помощника под началом и постоянный наплыв посетителей, — в общем, если я вспоминал про Кэти, то был уверен, что все у нее хорошо, и нисколько не беспокоился. Правда, у «Макфарланда» она не показывалась с того самого вечера, когда Энди вышвырнул за дверь ее приятеля с мелкоразмерным лбом, но это меня особенно не тревожило. Я бы и сам на ее месте перестал сюда ходить, раз Энди все еще дуется. Говорю же, я был уверен, что все у нее в порядке, а к нам она не заходит, потому что нашла себе другой ресторан.

И вдруг однажды под вечер — у меня как раз был выходной — получаю я письмо. Как прочел, минут десять опомниться не мог.

В моем возрасте люди начинают верить в судьбу. На сей раз судьба совершенно точно вмешалась в игру. Понимаете, не будь в тот день у меня выходного, я бы домой попал только к часу ночи, если не позже, а так вернулся в половине девятого.

Я уже десять лет жил в одном и том же пансионе в Блумсбери, и в тот вечер, как пришел домой, сразу и увидел ее письмецо — оно было подсунуто под дверь.

Я могу вам его пересказать слово в слово. Вот что там говорилось:

«Дорогой дядя Билл!

Не грустите слишком, когда прочтете это письмо. Ничьей вины тут нет, просто я устала и хочу со всем покончить. Вы всегда такой милый, поэтому я вас прошу — помогите мне и сейчас. Я не хочу, чтобы Энди знал правду. Пожалуйста, устройте так, чтобы казалось, будто все случилось нечаянно. Вы ведь сделаете это для меня? Тут ничего трудного нет. Вы получите мое письмо в час ночи, все уже будет кончено. Вы только придите, откройте окно и выпустите газ из квартиры, тогда все подумают, что я умерла своей смертью. Все очень просто. Дверь я оставлю незапертой, чтобы вы могли войти. Моя комната прямо над вашей. Я вчера ее сняла, чтобы быть к вам поближе. Прощайте, дядя Билл. Вы сделаете это для меня, правда? Я не хочу, чтобы Энди узнал, как все было на самом деле.

Кэти».

Вот так вот, мистер. Могу вам сказать, это меня пришибло. А потом я вдруг сообразил, что нужно действовать, и побыстрее. Ну, побежал на верхний этаж.

Она лежала на кровати, глаза закрыты, а газ уже начал скапливаться в комнате.

Когда я вошел, она вскочила, стоит и смотрит на меня. Я закрутил кран и посмотрел прямо на нее.

— Ну что, — говорю.

— Как вы здесь оказались?

— Не важно, как я здесь оказался. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Она заплакала, совсем как в детстве, если ее кто обидит.

Я говорю:

— Пошли-ка отсюда, воздуху вдохнуть. Не надо так убиваться. Идем, расскажешь мне все по порядку.

Она пошла за мной, и тут я гляжу — она хромает. Я дал ей руку, привел к себе и усадил в кресло.

Опять говорю:

— Ну что?

Она говорит:

— Не сердитесь на меня, дядя Билл.

И смотрит жалобно так. Я к ней подошел, обнял, похлопал по спине.

— Не волнуйся, милая, никто на тебя не сердится. Ты только объясни, ради всего святого, с чего ты вдруг сделала такую глупость.

— Я хотела со всем покончить.

— Да почему?

Она снова давай плакать, как маленький ребенок.

— Вы разве не читали в газетах, дядя Билл?

— О чем я не читал?

— Про тот несчастный случай. Я повредила лодыжку во время репетиции, когда разучивала новый танец. Врачи говорят, я больше не смогу танцевать. Даже ходить нормально не смогу, всю жизнь буду прихрамывать. И я как подумала об этом… и об Энди… я…

Тут я встал.

— Ну надо же, — говорю. — Ну и дела! Я тебя, конечно, не виню, только больше так не дури. То же мне, выдумала! Слушай, если я отлучусь на полчасика, ты ничего такого не выкинешь? Дай слово.

— Хорошо, дядя Билл. А куда вы идете?

— Да тут недалеко. Я скоро вернусь. Ты пока сиди, отдыхай.

До ресторана на такси меньше чем за десять минут доехал. Энди я нашел в задней комнате.

Он спрашивает:

— В чем дело, Генри?

А я ему:

— Вот, почитайте.

Понимаете, мистер, незадача таких, как Энди, которые всегда все делают по-своему, ломят напролом и больше знать ничего не хотят… их незадача в том, что когда беда настанет, так уж как следует. Я иногда думаю, всем нам в этой жизни рано или поздно приходится туго, только к некоторым беда приходит понемножку, мелкими, так сказать, порциями, а на других наваливается разом — хряп! С Энди так и вышло. Когда я дал ему письмо, чуть было не сказал: «Держись, сынок. Сейчас ты за все получишь».

Я нечасто бываю в театре, но уж когда хожу, предпочитаю такие пьесы — ну, знаете, с перцем. Их обычно ругают в газетах, пишут — в реальной жизни люди так себя не ведут. Можете мне поверить, мистер: еще как ведут. Я видел в спектакле, как один тип читал письмо, которое ему пришлось не по нутру; он прямо задохнулся, глаза выпучил, хочет что-то сказать и не может, и за спинку стула схватился, чтобы не упасть. В газете написали — это, мол, все неправильно, на самом деле он бы себя иначе повел. Верьте мне — газетчики не правы. Все, что делал этот малый, Энди тоже проделал точка в точку, когда прочел письмо.

— Господи! — говорит. — Она… Ее… Вы успели? — говорит.

И на меня смотрит. Вижу, хлебнул сполна, под самое горло подступило.

— Если вас интересует, умерла ли она, — говорю, — так нет, не умерла.

— Слава Богу!

— Пока жива, — говорю.

Тут мы разом на улицу, схватили такси и помчались.

Он у нас всегда был неразговорчивый, Энди-то. Вот и в такси все молчал. Только уже на лестнице одно слово сказал:

— Где?

— Здесь, — говорю.

И дверь ему открыл.

Кэти стояла, смотрела в окно. Когда мы вошли, она обернулась и увидела Энди. Она вроде хотела что-то сказать, но передумала. Энди тоже ничего не сказал. Только смотрел. И она смотрела.

А потом он будто споткнулся, бросился к ней, упал на колени и обхватил ее руками.

— Маленькая моя, — говорит.

Вижу, я тут лишний; закрыл дверь и свалил. Пошел, посмотрел вторую половину водевиля. Только, не знаю, как-то не захватил он меня. Чтобы оценить хороший водевиль, надо, чтобы никакие посторонние мысли не отвлекали.

Душа болельщика

Ощущения мистера Дж. Уилмота Бердси, стиснутого в толпе, которая дюйм за дюймом продвигалась к воротам футбольного стадиона Челси, можно сравнить с тем, что испытывает умирающий от голода, когда его вдруг накормили, но следующий раз накормят нескоро. Мистер Бердси был удовлетворен и счастлив. В нем бурлила радость жизни и теплое чувство к ближнему. В самой глубине его души таилось черное предчувствие грядущих лишений, однако пока еще он не позволял себе о них тревожиться. В самый безумный, самый радостный день веселых новогодних праздников он упивался настоящим, предоставив будущему самому о себе заботиться.

Мистер Бердси только что сделал нечто такое, чего не делал уже пять лет — с тех пор как уехал из Нью-Йорка. Он побывал на бейсбольном матче.

Нью-Йорк потерял великого бейсбольного болельщика в тот день, когда Хьюго Перси де Винтер Фрамлингем, шестой граф Каррикстидский, обвенчался с Мей Элинор, единственной дочерью мистера и миссис Дж. Уилмот Бердси с Восточной Семьдесят третьей улицы. Сразу после того как состоялось эпохальное событие, миссис Бердси объявила, что они переезжают в Англию, поближе к милой дорогой Мей и милому дорогому Хьюго, извлекла Дж. Уилмота из уютного кресла, словно устрицу из скорлупы, погрузила в такси и доставила в каюту-люкс на второй палубе парохода «Олимпик». И стал мистер Бердси изгнанником.

Похищение века мистер Бердси воспринял с очаровательным добродушием, из-за которого его так ценили друзья и так тиранили в собственном семействе. Роль мистера Бердси в домашней жизни определилась довольно рано и вполне бесповоротно. Его задача — зарабатывать деньги, а также прыгать через обруч и выполнять другие трюки по первому требованию жены и дочери. Эти обязанности он добросовестно исполнял в течение двадцати лет.

Скромная роль почти не тяготила мистера Бердси — он любил свою жену и боготворил дочку Мей. Ее международное замужество стало одним из редких исключений. Сам по себе Хьюго Перси, шестой граф Каррикстидский, никаких возражений не вызывал. Трудно было перенести изгнание. Мистер Бердси любил бейсбол со страстью, какой не вызывала у него ни одна женщина. Перспектива не увидеть больше ни единого бейсбольного матча приводила его в ужас.

И вдруг однажды утром, словно глас из иного мира, известие: «Уайт Сокс» и «Гиганты» проводят показательный матч в Лондоне, на стадионе Челси. Мистер Бердси считал дни, как ребенок перед Рождеством.

Чтобы попасть на игру, нужно было преодолеть определенные препятствия, и он их преодолел. Когда обе команды выстроились в шеренгу перед королем Георгом, мистер Бердси занимал место на трибунах, в первом ряду.

И вот сейчас он медленно покидал стадион вместе со всей толпой болельщиков. Судьба была сегодня щедра. Она подарила мистеру Бердси великолепный матч. Случилось даже целых два хоумрана! И в довершение своих милостей судьба отвела оба соседних места людям той же закалки — двоим богоравным существам, которые понимали все, что происходило на поле, и орали и улюлюкали, если им случалось разойтись во мнениях с судьей. Задолго до девятого иннинга мистер Бердси начал испытывать к ним теплое чувство, подобно моряку, потерпевшему кораблекрушение и неожиданно встретившему на необитаемом острове парочку школьных приятелей.

Проталкиваясь теперь к воротам, он заметил, что оба соседа все еще рядом с ним: один справа, другой — слева. Мистер Бердси смотрел на них с душевной приязнью и сам не знал, кто из двоих ему более симпатичен. Грустно было думать, что скоро они вновь навсегда исчезнут из его жизни.

Внезапно он решился. Нужно отсрочить расставание! Он пригласит их на обед. За лучшими деликатесами отеля «Савой» они заново переживут сегодняшний матч. Мистер Бердси не знал, кто эти люди, он ничего о них не знал, но что с того? Они — его братья-болельщики. Этого достаточно.

Сосед справа был молод, чисто выбрит и лицом немного напоминал ястреба. Сейчас его черты были холодны и бесстрастны, почти грозны, а всего лишь полчаса назад они отражали битву противоречивых эмоций, и на шляпе все еще виднелась вмятина — там, где ею с размаху шмякнули о край сиденья, когда мистер Дейли совершил свой хоумран. Достойный гость!

Сосед слева принадлежал к совсем другой разновидности болельщиков. Правда, во время матча он несколько раз принимался орать не хуже других, но по большей части смотрел игру молча, застыв от азарта, и менее искушенный наблюдатель решил бы, что он скучает. Однако мистеру Бердси довольно было одного взгляда на сведенные челюсти и горящие глаза, чтобы понять: перед ним настоящий человек и брат по духу.

В глазах незнакомца все еще пылал огонь, и щеки побледнели под необычно темным загаром. Он смотрел прямо перед собой невидящим взглядом.

Мистер Бердси хлопнул молодого человека по плечу и сказал:

— Вот это игра!

Молодой человек с улыбкой оглянулся.

— А то! — сказал он.

— Я пять лет не видел бейсбольного матча.

— А я в последний раз смотрел игру… в июне будет два года.

Мистер Бердси поддался порыву:

— Пообедаем у меня в отеле и поговорим о бейсболе!

— Конечно! — сказал молодой человек.

Мистер Бердси тронул за плечо соседа слева.

Результат вышел довольно неожиданный. Незнакомец вздрогнул так сильно, что чуть ли не подпрыгнул на месте, и бледное его лицо болезненно побелело. Круто обернувшись, он на миг встретился взглядом с мистером Бердси и тут же опустил глаза, полные панического страха. Дыхание со свистом вырвалось сквозь стиснутые зубы.

Мистер Бердси растерялся. После сердечности чисто выбритого юноши такая реакция ошеломила его до озноба. Он уже готов был извиниться, пробормотав, что ошибся, но тут незнакомец неожиданно улыбнулся. Улыбка получилась вымученная, однако мистеру Бердси этого хватило. Возможно, сосед справа — человек нервный, зато сердце у него там, где надо.

Мистер Бердси и сам улыбнулся в ответ. Он был невысокий, плотный и краснолицый, с располагающей улыбкой. Долгие трудные годы на нью-йоркской фондовой бирже не истребили в мистере Бердси некоего детского дружелюбия, и оно прямо-таки светилось в его улыбке.

— Боюсь, я вас потревожил, — сказал он успокаивающим тоном. — Я хотел спросить, не позволите ли вы совершенно постороннему человеку, и к тому же изгнаннику, пригласить вас сегодня на обед?

Незнакомец вздрогнул.

— Изгнаннику?

— Изгнанному из родной страны болельщику. Не правда ли, «Поло Граундс» очень далеко отсюда? Вот этот джентльмен согласился составить мне компанию. Я живу в отеле «Савой». Подумал вдруг, что мы могли бы все вместе уютно там пообедать и обсудить сегодняшнюю игру. Я пять лет не видел бейсбольного матча.

— Я тоже.

— Так вы должны пойти с нами! Просто обязаны! Мы, болельщики, на чужбине должны держаться друг за друга. Прошу вас, не отказывайтесь!

— Благодарю, — сказал бородатый незнакомец. — Я не прочь.

Когда трое людей, совершенно не знакомых друг с другом, садятся вместе за стол — даже если их объединяет общая страсть к бейсболу, разговор неизбежно поначалу не клеится. Пылкий порыв, под влиянием которого мистер Бердси затеял эти посиделки, иссяк к тому времени, как подали суп, и возникло ощущение некоторой неловкости. Оба приглашенных помалкивали, а чисто выбритый молодой человек еще и уставился во все глаза на господина с бородкой, чем совершенно очевидно расстраивал этого чувствительного человека.

— Вина, — шепнул мистер Бердси официанту. — Вина, вина!

Он произнес это с серьезностью генерала, бросающего в бой последние резервы. Успех неожиданного обеда много значил для мистера Бердси. Сегодняшняя встреча должна была стать оазисом в его тоскливой жизни, чтобы долго еще утешаться воспоминаниями. Нельзя было допустить провала!

Мистер Бердси уже собирался заговорить, но молодой человек его опередил. Подавшись вперед, он обратился к бородачу, рассеянно крошившему хлеб:

— Мы с вами уже где-то встречались? Ваше лицо мне знакомо.

Слова эти произвели такое же своеобразное действие, как чуть раньше — прикосновение мистера Бердси к плечу. Загадочный болельщик заозирался, словно загнанный зверь, и молча покачал головой.

— Странно, — сказал молодой человек. — Я готов поклясться, что видел вас раньше, и это совершенно точно было в Нью-Йорке. Вы из Нью-Йорка?

— Да.

— Мне кажется, — сказал мистер Бердси, — нам стоило бы представиться. Забавно, как это до сих пор никому в голову не пришло? Моя фамилия — Бердси. Дж. Уилмот Бердси. Я из Нью-Йорка.

— Моя фамилия — Уотерол, — сказал молодой человек. — Я из Нью-Йорка.

Бородатый джентльмен слегка замялся.

— Моя фамилия — Джонсон. Я… жил раньше в Нью-Йорке.

— А где вы сейчас живете, мистер Джонсон? — спросил Уотерол.

Бородатый замялся опять.

— В Алжире.

Мистер Бердси решил разрядить обстановку светской беседой:

— Алжир… Я не бывал в Алжире. Там, говорят, неплохо. У вас там дела, мистер Джонсон?

— Я переехал туда для здоровья.

— И давно? — полюбопытствовал Уотерол.

— Пять лет.

— Значит, я и впрямь видел вас в Нью-Йорке! Я никогда не бывал в Алжире, а с вами мы все-таки, безусловно, встречались. Боюсь, вы решите, что я зануда, но дело в том, что я горжусь своей памятью на лица. Это мое хобби. Если я вижу знакомое лицо, а где встречал этого человека, вспомнить не могу — я всю ночь буду мучиться и не засну. Отчасти тут обычное тщеславие. Впрочем, хорошая память на лица мне и в работе помогает. Сто раз пригождалась.

Мистер Бердси был неглуп, и сейчас он ясно видел, что болтовня Уотерола почему-то крайне раздражает Джонсона. Как подобает хозяину вечера, он сделал попытку вмешаться и сгладить неловкость.

— Я много слышал хорошего об Алжире, — заметил он любезно. — Один мой друг в прошлом году заходил туда на своей яхте. Должно быть, очаровательное местечко.

— Сущий ад, — отрезал Джонсон, и на том разговор оборвался.

Угрюмую паузу прервал, порхнув к столу, ангел в человеческом обличье — официант с бутылкой вина. Чпоканье пробки прозвучало в ушах мистера Бердси даже не музыкой — громом пушек подоспевшего подкрепления.

Первый же бокал, как это заведено у первых бокалов, заставил бородача оттаять настолько, что он попытался вернуть к жизни обрывки беседы, которую сам же и убил на корню.

— Боюсь, мистер Бердси, я был немного резок, — промолвил он, запинаясь. — Видите ли, вы не прожили пять лет в Алжире… а я прожил.

Мистер Бердси чирикнул нечто сочувственное.

— Поначалу мне там нравилось. Казалось, все просто роскошно. Но пять лет этого удовольствия… И ничего впереди, до самой смерти.

Он умолк и осушил бокал. Мистеру Бердси все еще было не по себе. Правда, разговор худо-бедно продолжился, только принял мрачноватый оборот. Чуть раскрасневшись от превосходного шампанского, выбранного им для такого важного случая, мистер Бердси попробовал оживить беседу.

— Интересно, а кому из нас, заядлых болельщиков, было труднее всего попасть сегодня на трибуны? Я думаю, всем троим это было непросто.

Молодой человек покачал головой.

— Не ждите от меня романтических историй в духе «Тысячи и одной ночи»! Мне труднее было бы там не оказаться. Мое имя — Уотерол, я лондонский корреспондент «Нью-Йорк Кроникл». Я обязан был явиться на матч по долгу службы.

Мистер Бердси смущенно хмыкнул, хотя и не без некоторой доли самодовольства.

— Когда услышите мое признание, вы оба надо мной посмеетесь. Моя дочка вышла замуж за английского графа, и жена потащила меня в поместье пообщаться с его родней. На сегодня намечен парадный обед, явится вся банда. Уклониться от такого мероприятия — значит рисковать головой. Но когда в радиусе пятидесяти миль от тебя «Гиганты» играют с «Уайт Сокс»… Словом, я собрал сумку, выбрался из дома черным ходом и сразу на станцию. Первым же «скорым» — в Лондон. Что у них там сейчас творится, даже представлять не хочу. — Мистер Бердси бросил взгляд на часы. — Как раз сейчас они, должно быть, уплетают закуски и косятся на пустой стул… Совестно, конечно, а что еще я мог сделать?

Он взглянул на господина с бородкой.

— А вы, мистер Джонсон, пережили по дороге на матч какие-нибудь приключения?

— Нет. Я… просто приехал.

Молодой человек по имени Уотерол подался вперед. Он говорил сдержанно, хотя глаза у него горели.

— Разве это само по себе для вас не приключение?

Взгляды скрестились поверх столика. Мистер Бердси переводил взгляд с одного гостя на другого, ощущая смутное беспокойство. Что-то происходило, какая-то драма, а он понятия не имел, в чем соль.

Джонсон побледнел, комкая скатерть, но голос его не дрогнул.

— Я вас не понимаю.

— Может, поймете, если я назову ваше настоящее имя, мистер Беньон?

— Что все это значит? — слабо пискнул мистер Бердси.

Уотерол обернулся. Черты его стали еще более ястребиными. Мистеру Бердси этот молодой человек внезапно сделался неприятен.

— Все очень просто, мистер Бердси. Вы, сами того не ведая, оказываете гостеприимство хоть и не ангелам [16], но в некотором роде знаменитости. Я вам говорил, что видел этого джентльмена раньше! Сейчас наконец вспомнил, где и когда это было. Перед вами — мистер Беньон. В прошлый раз я видел его пять лет назад, когда работал в одной нью-йоркской газете и делал репортаж из зала суда.

— Из зала суда?

— Он ограбил Новый Азиатский банк на сто тысяч долларов, был выпущен под залог и удрал. С тех пор о нем никто не слышал.

— Боже праведный!

Мистер Бердси уставился на гостя расширившимися глазами. Сам себе изумляясь, он понял, что в глубине души испытывает несомненный восторг. Еще утром, уходя из дома, он решил, что сегодняшний день будет днем выдающимся. Что ж, никто не мог бы сказать, что развязка не оправдала ожиданий!

— Так вот почему вы живете в Алжире?

Беньон не ответил. С улицы в уютную теплую комнату долетал приглушенный шум проезжающих машин.

Заговорил Уотерол:

— Чего ради, Беньон, вы пошли на такой риск — приехать в Лондон, где каждый второй встречный из Нью-Йорка? Не понимаю. Два к одному, что вас узнают. Пять лет назад ваше маленькое дельце наделало большого шума.

Беньон поднял голову. Руки у него дрожали.

— Я вам скажу, — произнес он со свирепой решимостью, от которой добродушный мистер Бердси почувствовал боль, как от удара. — Потому что я был мертвецом, и вдруг мне представилась возможность на один день вернуться к жизни. Потому что мне опротивела проклятая могила, где я провел не меньше пяти столетий! Потому что я тосковал по Нью-Йорку с той минуты, как его оставил, — и вот мне дали шанс на несколько часов туда вернуться. Я знал, что рискую. Я пошел на это. И?..

Мистер Бердси почти лишился дара речи. Сердце его переполнилось. Наконец-то он нашелся, супер-болельщик, готовый и в огонь, и в воду ради бейсбольного матча! До сих пор мистер Бердси считал, что ближе всех подошел к этому ослепительному идеалу. Он преодолел великие опасности, чтобы увидеть сегодняшнюю игру. Даже и сейчас мистер Бердси не мог вполне отрешиться от мыслей о том, что услышит от жены, когда вновь приплетется к семейному очагу. Но чем он, в сущности, рискует по сравнению с мистером Беньоном? Мистер Бердси весь сиял, не в силах сдержать сочувствия и восхищения. Да, этот человек — преступник. Он украл у банка сто тысяч долларов. Ну и что с того, в конце-то концов? Эти деньги наверняка все равно потратили бы на какую-нибудь глупость. И вообще, если банк не способен уберечь собственные деньги — значит, поделом ему.

Мистер Бердси испытывал прямо-таки праведное возмущение по адресу Нового Азиатского банка.

Наступившую вслед за словами мистера Беньона паузу он нарушил на редкость аморальным замечанием:

— Ну что ж, удачно, что вас никто не узнал, кроме нас.

Уотерол выпучил глаза.

— Вы считаете, что мы должны промолчать, мистер Бердси?

— Ну-у…

Уотерол поднялся с места и сделал шаг к телефону.

— Что вы собираетесь делать?

— Звонить в Скотленд-Ярд, конечно. А вы как думаете?

Несомненно, молодой человек намеревался исполнить свой долг гражданина, и все же следует отметить, что мистер Бердси смотрел на него с нескрываемым ужасом.

— Да как же! Да ведь нельзя же!

— Нужно, обязательно.

— Но… но… он же приехал из такой дали, чтобы посмотреть бейсбольный матч!

Мистеру Бердси казалось невероятным, что кто-то может упустить из виду важнейший аспект происходящего.

— Вы не можете его выдать! Это нечестно!

— Он — преступник и осужден по суду!

— Он — болельщик! Всем болельщикам болельщик!

Уотерол пожал плечами и двинулся в сторону телефона.

Тут заговорил Беньон:

— Одну минуту.

Уотерол обернулся и увидел перед собой дуло маленького пистолета.

Молодой человек засмеялся:

— Я этого ждал! Можете им размахивать, сколько вам будет угодно.

Беньон оперся трясущейся рукой о край стола.

— Если двинетесь, я стреляю.

— Не выстрелите. Кишка тонка. Вы дешевый мошенник и ничего больше. У вас духу не хватит спустить курок, хоть вы тут миллион лет просидите.

Он снял трубку с рычага.

— Соедините меня со Скотленд-Ярдом!

Журналист повернулся к мистеру Беньону спиной. Беньон застыл в неподвижности. Потом пистолет с глухим стуком упал на пол. В следующий миг мистер Беньон сломался. Он уронил голову на руки, всхлипывая, как ребенок.

Мистер Бердси был расстроен до глубины души. Он сидел на месте, беспомощный и взволнованный. Происходящее напоминало кошмар.

Уотерол говорил в трубку:

— Это Скотленд-Ярд? Я — Уотерол, из «Нью-Йорк Кроникл». Инспектор Джарвис на месте? Позовите его к телефону… Алло, это вы, Джарвис? Я говорю из отеля «Савой», из номера мистера Бердси. Берд-си! Слушайте, Джарвис, тут человек, которого разыскивает американская полиция. Пришлите за ним кого-нибудь. Беньон. Ограбил Новый Азиатский банк в Нью-Йорке. Да, был выдан ордер на его арест… Пять лет назад. Отлично.

Журналист повесил трубку. Беньон вскочил на ноги. Он весь дрожал, он был жалок. Мистер Бердси встал тоже. Они стояли и смотрели на Уотерола.

— Ах вы… вонючка! — сказал мистер Бердси.

— Я — американский гражданин, — ответил Уотерол, — и случайно знаю, что такое гражданский долг. Мало того, я — газетчик и знаю, что такое долг репортера перед своей газетой. Сколько ни обзывайтесь, вы этого не измените.

Мистер Бердси фыркнул.

— Вы, мистер Бердси, страдаете ползучей сентиментальностью. Вот в чем ваша беда. По-вашему, если человек пять лет успешно скрывался от правосудия, то он уже вроде как и не виноват.

— Но… но…

— А я так не считаю.

Молодой человек вынул из кармана портсигар. Нервы у него были натянуты куда сильнее, чем он готов был показать своим собеседникам. Ему пришлось соображать очень быстро, когда он решился так презрительно отнестись к мерзкому маленькому пистолетику. Все же его потрясло появление оружия, и сейчас Уотерол испытывал все полагающиеся последствия шока. Именно потому, что нервы у журналиста были натянуты до предела, сигарету он зажигал очень неторопливо, очень обстоятельно и с выражением обидного превосходства, которое оказалось для мистера Бердси последней каплей.

Все произошло мгновенно. В течение бесконечно малого промежутка времени мистер Бердси возмущенный, но бездействующий, превратился в мистера Бердси-берсерка, обезумевшего от ярости, откровенно и неприкрыто слетевшего с тормозов. Преображение свершилось за те доли секунды, которые необходимы, чтобы чиркнуть спичкой.

Спичка вспыхнула, а мистер Бердси прыгнул.

Целую вечность назад, когда в его жилах бурлила молодая горячая кровь и вся жизнь была впереди, мистер Бердси играл в футбол. Кто был однажды футболистом, навсегда им и останется, до самой могилы. Время устранило из жизни мистера Бердси такой фактор, как подкат; гнев его вернул. Мистер Бердси рыбкой нырнул к одетым в аккуратные брюки ногам мистера Уотерола — как нырял тридцать лет назад к ногам иным, одетым куда менее аккуратно. Оба рухнули на пол, и грохот падения перекрыл вопль мистера Бердси:

— Беги! Спасайся, дурень! Беги!

Он вцепился в противника мертвой хваткой, задыхаясь, весь в синяках, оглушенный, точно весь мир рассыпался огромным взрывом, и тут отворилась дверь, хлопнула, вновь закрываясь, и в коридоре прозвучали убегающие шаги.

Мистер Бердси кое-как разжал руки и с трудом поднялся с пола. Встряска привела его в чувство. Он снова был никаким не берсерком, а почтенным джентльменом средних лет, который только что позволил себе весьма странный поступок.

Уотерол, покрасневший и встрепанный, смотрел на него молча, потом судорожно сглотнул.

— Вы спятили?

Мистер Бердси осторожно ощупал левую ногу, подозревая перелом. Успокоившись на сей счет, он снова поставил ногу на землю и покачал головой, осуждающе глядя на Уотерола. Мистер Бердси ухитрился сделать это с достоинством, хотя и был слегка помят.

— Зря вы так поступили, молодой человек. Нечестно это. Ну да, я знаю про гражданский долг, только это здесь ни при чем. На каждое правило бывают свои исключения, и у нас — как раз такой случай. Если человек рискует свободой ради того, чтобы прийти на матч, — такого человека можно уважать. Он не мошенник. Он — болельщик. Мы, болельщики в изгнании, должны стоять друг за друга!

Уотерол дрожал от злости, разочарования и той особой обиды, какую испытываешь, когда пожилой джентльмен швыряет тебя, словно мешок с углем. Журналист заикался от бешенства.

— Проклятый старый дурак, ты хоть соображаешь, что ты наделал? Вот-вот нагрянет полиция!

— Пусть приходят.

— И что я им скажу? Как я им объясню? Вы что, не понимаете, в какой я теперь яме по вашей милости?

Что-то словно щелкнуло в мозгу у мистера Бердси, точно встали на место какие-то шестеренки. Боевое безумие прошло, и разум вновь воцарился на троне. К мистеру Бердси вернулась способность мыслить логически, и мысли эти его опечалили.

— Молодой человек, — сказал он мрачно, — не надо так волноваться. Вам-то что — всего лишь уболтать полицейских. Наплетете им, что в голову придет, и ладно. А вот у меня по-настоящему трудная задача. Мне предстоит объясняться с женой!

Талисман удачи

Он был хоть и черен, а хорош собой. Несмотря на трудные жизненные обстоятельства, он сохранил некую элегантность, своеобразный лоск — то, что французы называют «шарм». Бедность не убила в нем аристократической чистоплотности. Когда Элизабет впервые увидела его, он как раз умывался.

При звуке ее шагов он поднял голову, и, хоть не двинулся с места, вся его поза выразила настороженность. Мышцы спины напряглись, глаза горели желтыми фонарями на черном бархате, хвост угрожающе подергивался.

Элизабет смотрела на него, а он смотрел на Элизабет. Он изучал ее. Молчание затягивалось. Он шагнул к ней и вдруг, нагнув голову, потерся о ее платье. Потом позволил взять себя на руки и внести в подъезд. Там стоял дворник Фрэнсис.

Элизабет сказала:

— Фрэнсис, это кот кого-нибудь из жильцов?

— Нет, мисс. Кот бродячий. Приблудный кот. Никак не могу выяснить, чей он.

Фрэнсис постоянно что-нибудь выяснял. Это было главное развлечение в его небогатой событиями жизни. Что ни подвернется — непонятный шум, потерянное письмо, кусочек льда выпал из холодильника — Фрэнсис немедленно принимается выяснять.

— Так он давно здесь?

— Да порядочно уже тут слоняется.

— Я возьму его себе.

— Черные кошки приносят удачу, — наставительно изрек Фрэнсис.

— А я и не против! — ответила Элизабет.

В то утро ей как раз подумалось, что капелька удачи совсем не помешает — так, для разнообразия. В последнее время все как-то не ладилось. И не в том дело, что часть ее рукописей журналы отсылали обратно с добавлением общепринятых любезностей от редакции — все это вполне привычно, издержки профессии. А вот настоящим свинством со стороны судьбы, по мнению Элизабет, было то, что ее родной любимый журнал — единственное прибежище, где всегда находишь привет и ласку, даже если все прочие издания тебя холодно отвергли, — неожиданно скончался из-за недостатка читателей. Все равно что лишиться доброго и щедрого родственника… Тут уж без черного кота в хозяйстве просто-напросто не обойтись.

Закрыв за собой дверь квартиры, Элизабет с некоторой опаской стала наблюдать за своим новым союзником. Всю дорогу вверх по лестнице он вел себя образцово, однако Элизабет совсем не удивилась бы — хотя и огорчилась, — если бы он попытался удрать через потолок. Коты — такие эмоциональные существа… Но нет, он спокойно прошелся по комнате и, задрав голову, испустил проникновенный вопль.

— Правильно, — одобрила Элизабет. — Если не видишь того, что тебе нужно, — требуй. Будь как дома.

Она достала из холодильника молоко и сардинки. Гость не стал привередничать. Он любил хорошо поесть и нисколько этого не скрывал. Подкреплялся он сосредоточенно, как тот, кто почти уже забыл, когда ему случилось питаться в прошлый раз. Элизабет наблюдала за ним, подобно благому Провидению, и задумчиво хмурила лоб.

— Джозеф, — сказала она наконец. — Вот как тебя зовут. Ну давай осваивайся и начинай приносить удачу.

Освоился Джозеф замечательно. К концу второго дня уже начало казаться, что кот — настоящий хозяин квартиры, пустивший сюда Элизабет по доброте душевной. По характеру он был деспотом, как и большинство представителей своего племени. В первый же день Джозеф установил, какое кресло у Элизабет любимое, и немедленно его присвоил. Если Элизабет запирала его в комнате, он требовал, чтобы его выпустили, если же она закрывала дверь, оставив его снаружи, требовал, чтобы его впустили. Если дверь оставалась открытой, он громко жаловался на сквозняки. Что поделаешь — и у лучших из нас есть свои недостатки. Элизабет его обожала, несмотря ни на что.

Удивительно, как этот кот изменил ее жизнь. Элизабет была общительной, а до появления Джозефа компанию ей составлял в основном звук шагов соседа из квартиры напротив. К тому же дом был старый и поскрипывал по ночам. В коридоре в одном месте расшаталась половица, и вечером, когда идешь ложиться спать, она издавала такой звук, словно за тобой крадется грабитель. То и дело что-то шуршало и скреблось по углам, отчего приходилось замирать на месте затаив дыхание. Джозеф положил всему этому конец. С Джозефом расшатанная половица была просто расшатанной половицей, ничем более. И шорохи по углам были просто обычными шорохами.

А потом он исчез.

Элизабет обыскала всю квартиру, кота не нашла и остановилась у окна, чтобы окинуть взглядом улицу. Она уже ни на что не надеялась, потому что сама пришла с улицы, и его там не было.

За окном вдоль всего здания шел широкий карниз. Слева он заканчивался небольшим балкончиком от квартиры напротив — той самой, где жил молодой человек, чьи шаги она время от времени слышала. О том, что там живет молодой человек, Элизабет знала от Фрэнсиса. Из этого же источника она узнала его имя: Джеймс Реншо Бойд.

На балкончике сидел Джозеф. Он вылизывал шерстку ярко-алым язычком и вообще вел себя по-хозяйски.

— Джо-зеф! — позвала Элизабет.

Волнение, радость и упрек придали ее голосу чуточку театральный оттенок.

Он посмотрел на нее холодно. Хуже того — он посмотрел, как на совсем незнакомого человека. Объедался и упивался за ее счет, а потом повернулся и ушел к соседу!

Элизабет была девушка решительная. Пускай Джозеф смотрит на нее, как на блюдце с прокисшим молоком, все равно он ее кот, и она вернет его обратно!

Она вышла из квартиры и позвонила в дверь к мистеру Джеймсу Реншо Бойду.

Ей открыл молодой человек без пиджака. Нельзя сказать, чтобы это был некрасивый молодой человек. В сущности, среди молодых людей определенного типа — лохматых, чисто выбритых, с квадратным подбородком — он был вполне недурен собой. Элизабет заметила это, хотя и смотрела на него сейчас как на некую машину для возвращения удравших котов.

— Будьте добры, отдайте мне, пожалуйста, кота, — сказала она вежливо. — Он забрался к вам через окно.

Молодой человек слегка удивился.

— Ваш кот?

— Черный кот, его зовут Джозеф. Он у вас в гостиной.

— Боюсь, тут какая-то ошибка. Я только что вышел из гостиной. Там был только один кот — мой черный кот Реджинальд.

— Но я всего минуту назад видела, как туда забрался Джозеф!

— Это был Реджинальд.

— Позвольте спросить, давно он у вас, этот Реджинальд?

— С четырех часов пополудни.

— Он пришел через окно?

— Да, если уж вам угодно знать — через окно.

— Будьте так любезны, отдайте мне моего кота! — ледяным тоном произнесла Элизабет.

Молодой человек перешел к обороне.

— Предположим, — чисто теоретически, — что ваш Джозеф и есть мой Реджинальд. Не могли бы мы как-нибудь договориться? Давайте я куплю вам другого кота. Дюжину котов.

— Мне не нужна дюжина. Мне нужен Джозеф.

— Толстых, мягких, пушистых котов, — уговаривал Джеймс Реншо Бойд. — Привязчивых, чудных персов, и ангорцев, и…

— Конечно, если вы решили украсть Джозефа…

Это были жестокие слова. Любой юрист вам скажет, что насчет котов существуют особые законы. Оставить у себя приблудившегося кота — не преступление. В знаменитом деле Уиггинса против Блимбоди был установлен прецедент…

— Пожалуйста, отдайте мне кота!

Она стояла прямо против него, вздернув подбородок и сверкая глазами, и молодого человека вдруг стала грызть совесть.

— Послушайте, — сказал он, — отдаюсь на вашу милость. Признаю, этот кот — ваш кот, и у меня нет на него никаких прав, я всего лишь обычный воришка. Но вы представьте: прихожу я домой после самой первой репетиции своей первой пьесы, и только шагнул в дверь, как этот кот вошел через окно. Я суеверней негра, и вот мне показалось, что отдать кота — все равно что собственными руками зарезать пьесу еще до премьеры. Знаю, вам это покажется глупым, вы ведь не страдаете дурацкими суевериями. Вы — разумный, практичный человек. Но если бы вы все-таки смогли войти в мое положение…

Перед этим грустным взглядом Элизабет капитулировала. Бушевавшие в ней чувства претерпели разительную перемену. Как неверно она судила о нем! Вообразила, будто он — банальный похититель котов, крадущий их бессмысленно и без всякого повода, а оказывается, он поступил так по очень важной и достойной причине. В душе Элизабет пробудилась жертвенность, свойственная каждой хорошей женщине.

— Конечно, нельзя его отдавать! Беду накличете!

— А как же тогда вы…

— Обо мне не беспокойтесь! Подумайте о том, сколько людей зависит от успеха вашей пьесы!

Молодой человек заморгал.

— Вы меня изумляете…

— Я понятия не имела, зачем он вам… А для меня он ничего не значит… ну, то есть ничего такого особенного… то есть… наверное, я к нему привязалась… но он не был… он не был для меня…

— Жизненно необходим?

— Вот-вот, это я и хотела сказать. Я держала его так просто, для компании.

— Разве у вас мало друзей?

— У меня совсем нет друзей.

— Нету друзей?! Это решает дело. Вы должны взять его обратно.

— Ни в коем случае.

— Возьмите его немедленно!

— Что вы, я не могу.

— Возьмите!

— Не возьму.

— Боже ты мой, а как, по-вашему, я буду себя чувствовать, зная, что вы там совсем одна, а я умыкнул, что называется, вашу единственную отраду в жизни?

— А я, по-вашему, как буду себя чувствовать, если пьеса провалится из-за того, что у вас не было черного кота?

Молодой человек вздрогнул и отчаянно запустил руки в свою жесткую шевелюру.

— Соломон — и тот не решил бы такой задачки… А что, если… Кажется, это единственный выход… Если вам сохранить на него определенные права? Вы могли бы заходить пообщаться с ним… а заодно и со мной? Я почти так же одинок, как и вы. Моя родина — Чикаго. В Нью-Йорке я, считай, никого не знаю.

Когда живешь одна в Нью-Йорке, поневоле научишься мгновенно составлять мнение о людях. Элизабет бросила быстрый взгляд на молодого человека и вынесла вердикт в его пользу.

Она сказала:

— Спасибо, я с удовольствием. Расскажите про вашу пьесу. Я, знаете, и сама пишу, понемножку совсем, так что известный драматург — это для меня персона!

— Если бы я был известным драматургом…

— Вашу первую пьесу ставят на Бродвее — это уже немало!

— Ну… да… — ответил Джеймс Реншо Бойд.

Элизабет показалось, что говорил он с сомнением. Такая скромность только подтвердила первое хорошее впечатление о молодом человеке.

* * *

Боги справедливы. За каждую ниспосланную ими беду они дают компенсацию. Они считают, что человек в большом городе должен быть одиноким, зато и дружба между двумя одинокими людьми, если уж возникнет, растет и крепнет куда быстрее, чем приятельство счастливцев, не испытавших на себе ледяного касания одиночества. Не прошло и недели, а Элизабет уже казалось, будто она знает Джеймса Реншо Бойда всю жизнь.

И все же чувствовалась в его рассказах какая-то дразнящая недоговоренность. Элизабет была из тех, кто, едва завязав дружбу, выкладывает о себе сразу все: и прежнюю жизнь, и нынешние свои обстоятельства, и все причины, которые привели их именно в это место именно в это время. При следующей же встрече, не успел ее собеседник раскрыть рот, она рассказала ему о канадском городке, где прошло ее детство, о богатой тетушке, которая оплатила ее учебу в колледже без всяких видимых причин — разве что тетушке просто нравилась внезапность, — о наследстве от этой самой тетушки, которое оказалось совсем небольшим, но его хватило благодарной Элизабет на переезд в Нью-Йорк в поисках удачи; рассказала о журналах, редакторах, рукописях — то отклоняемых, то принимаемых, о сюжетах своих рассказов, о жизни вообще, какая она есть в тех краях, где через Пятую авеню перекинута белокаменная арка [17] и сияет по ночам над Вашингтон-сквер крест Мемориальной церкви Джадсона.

Наконец Элизабет остановилась, ожидая, что Джеймс Реншо Бойд, в свою очередь, начнет рассказывать о себе, — а он не начал. Во всяком случае, так, как это слово понимала Элизабет. Он коротко рассказал о колледже, еще короче — о Чикаго. К городу Чикаго он, судя по всему, питал отвращение, рядом с которым чувство Лота к Содому и Гоморре можно назвать теплым. А потом он стал говорить о пьесе, как будто по части личных воспоминаний уже выполнил все, чего может потребовать самый придирчивый инквизитор.

На вторую неделю знакомства Элизабет могла с чистой совестью сказать о нем наверняка только две вещи: что он очень беден и что пьеса для него важнее всего на свете.

Эта мысль — что пьеса для него важнее всего на свете — постоянно всплывала в разговоре, и в конце концов Элизабет поймала себя на том, что и сама отводит пьесе больше места в своих мыслях, чем собственным сиюминутным заботам. Когда судьба такого грандиозного проекта висит на волоске, прямо-таки преступно думать о том, сдержит ли почти данное слово издатель, который почти обещал ей сказочную должность ведущего рубрики «Советы безнадежно влюбленным».

Сюжет пьесы молодой человек рассказал еще в самом начале их знакомства. Если бы он не пропустил по дороге несколько важных эпизодов, к которым пришлось возвращаться позже, не перепрыгивал через два-три акта и называл персонажей по именам, а не «тот парень, который был влюблен в героиню — ну, не этот, а тот, другой» — Элизабет непременно ухватила бы суть истории. А так сюжет остался несколько неясным, но она все равно сказала, что пьеса великолепная, а он сказал — неужели она правда так думает? А она сказала — да, правда, и оба были совершенно счастливы.

Репетиции сильно тревожили молодого человека. Он их посещал с трогательной регулярностью начинающего драматурга, однако успокоения не обретал. Элизабет часто заставала его погруженным в глубокую мрачность и всячески старалась развеселить, отложив на потом заготовленный рассказ о каком-нибудь своем маленьком успехе. Не будь у женщин других достоинств, они были бы замечательны уже одним талантом слушать наши рассказы о работе вместо того, чтобы рассказывать о своей.

Элизабет немало гордилась тем, что с первого раза составила о соседе верное впечатление. Жизнь среди нью-йоркской богемы приучила ее настороженно относиться к посторонним молодым людям, которых ей к тому же формально не представили. Трудно в таких условиях сохранить веру в человечество. Волки в овечьей шкуре встречаются беззащитной девушке буквально на каждом шагу. Может быть, больше всего она ценила эту новую дружбу именно за ощущение безопасности.

Как прекрасно, говорила она себе, что в их отношениях нет места нежным чувствам! Можно обойтись без той молчаливой настороженности, без которой, кажется, уже и нельзя общаться с противоположным полом. Джеймсу Бойду можно доверять, и это просто чудо! С ним спокойно…

Вот потому Элизабет так удивило и напугало то, что произошло.

Дело было в один из тихих совместных вечеров. В последнее время они с Джеймсом часто подолгу сидели молча. Только сегодня в молчании явственно угадывалась нотка обиды. Обычно Элизабет блаженно погружалась в свои мысли, но в тот вечер она была в растрепанных чувствах.

Чуть раньше, днем, редактор вечерней газеты, чью ангельскую природу не могли замаскировать даже лысина и отсутствие крыльев и арфы, со всей определенностью объявил, что сотрудник, ведавший колонкой любовных советов, уволился, вследствие чего должность Элоизы Миллер, постоянно консультирующей читательниц по поводу сердечных проблем, теперь доверена Элизабет. Редактор выразил надежду, что она оправдает его рискованный эксперимент — поручить женщине такую ответственную работу. Вообразите, что чувствовал Наполеон после Аустерлица, представьте себе полковника Геталза [18], созерцающего, как бросают последнюю лопату земли при рытье Панамского канала, нарисуйте мысленно образ домовладельца из пригорода, когда тот видит пробившийся из земли росточек в том месте, где были закопаны семена, купленные с гарантией в магазине «Радость садовода», — и вы сможете хотя бы приблизительно представить себе, что почувствовала Элизабет, когда эти золотые слова сорвались с редакторских губ. На какой-то миг ее честолюбие было полностью удовлетворено. С годами, возможно, придут новые устремления, но в ту минуту ей нечего было больше желать.

Она вошла в квартиру Джеймса Бойда, ступая по пушистым облакам блаженства. Ей не терпелось рассказать потрясающую новость.

Она рассказала потрясающую новость.

Он сказал:

— А-а…

Сказать «А-а» можно по-разному. В это восклицание вы можете вложить радость, изумление, восторг — а можете произнести его словно бы в ответ на замечание о погоде. Джеймс Бойд произнес его именно так.

Волосы у Джеймса Бойда были взлохмачены, лоб нахмурен, взгляд отсутствующий. Элизабет показалось, что он ее почти и не услышал. В следующий миг он уже рассказывал ей об ужасном поведении актеров, репетирующих его комедию. Исполнитель главной роли сделал то, актриса, играющая героиню, сделала это, актер на роль молодого человека сотворил еще какое-то безобразие. Элизабет впервые слушала без всякого сочувствия.

Роковой миг настал, когда слова у Джеймса Бойда иссякли, и он молча мрачно откинулся на спинку кресла. Элизабет, обиженная и насупленная, сидела напротив, баюкая на коленях Джозефа. В сумерках неспешно утекало время.

Как это случилось, Элизабет толком не поняла. Только что — мир и тишина, в следующую секунду — хаос. Джозеф летит в дальний угол, молотя когтями по воздуху и отчаянно ругаясь, а сама Элизабет стиснута мертвой хваткой так, что не вздохнуть.

Можно примерно представить себе ход мыслей Джеймса. Он в отчаянии, дела в театре идут из рук вон плохо, жизнь потеряла всякий вкус. И тут взгляд Джеймса цепляется за профиль Элизабет. Профиль, надо сказать, красивый, а главное — успокаивающий. Джеймса Бойда захлестывает мучительная нежность. Вот она сидит, его единственный друг в чужом равнодушном городе. Вы скажете, что нет никакой необходимости бросаться на единственного друга с риском задушить — и будете правы, но Джеймс Бойд был уже недоступен доводам здравого смысла. Долгие репетиции превратили его нервы в лохмотья. Можно считать, что он был невменяем и не отвечал за свои действия.

Это о Джеймсе. Элизабет, само собой, не могла посмотреть на дело так широко и непредвзято. Она знала только, что Джеймс поступил с ней коварно, злоупотребил ее доверием. В первый миг она от изумления даже забыла возмутиться. Она вообще не ощутила ничего, кроме чисто физической нехватки воздуха. Затем, раскрасневшись и разозлившись, как никогда в жизни, она принялась отбиваться и наконец вырвалась из его рук. Теперь, когда к прежней обиде прибавилось еще и это новое свинство, она люто возненавидела Джеймса. Ее злость подпитывала унизительная мысль о том, что она сама во всем виновата — приходила к нему домой, вот и напросилась.

Элизабет слепо рванулась к двери. Что-то поднималось изнутри, клубясь и застилая взор, мешая вымолвить хоть слово. Элизабет сознавала только, что хочет остаться одна, закрыться у себя в квартире. Джеймс что-то говорил, но слова не долетали до нее. Элизабет нашарила дверь. Почувствовала руку на своем локте и, не глядя, стряхнула. А потом она оказалась у себя дома, наконец-то в одиночестве. Теперь можно было на досуге созерцать руины маленького храма дружбы, который она так бережно возводила и в котором была так счастлива.

Ясно осознавался один основополагающий факт — что она Джеймса никогда не простит. А стало быть, лишившись разом двух друзей, которые только и были у нее в Нью-Йорке, она может без помех заняться единственным оставшимся ей делом: чувствовать себя одинокой и глубоко несчастной.

Сумерки сгущались. За окном булькнуло и зашипело, комнату озарила неровная вспышка — это зажгли на другой стороне улицы дуговой фонарь. Элизабет его свет был неприятен. Ей хотелось ничем не разбавленного мрака, но не было сил встать и опустить шторы. Она осталась сидеть на месте, погрузившись в горестные думы.

В квартире напротив отворилась дверь. Звякнул дверной звонок. Элизабет не ответила. Звонок прозвенел еще раз. Элизабет не шевельнулась. Дверь напротив снова закрылась.

Медленно тянулись дни. Элизабет потеряла счет времени. Каждый день приносил свои обязанности, но к вечеру они заканчивались. Жизнь стала серой и ужасно одинокой — куда более одинокой, чем раньше, когда Джеймс Бойд был всего лишь случайным звуком шагов за стенкой. Джеймса она теперь совсем не видела. В Нью-Йорке нетрудно уклониться от встречи, даже если живешь в соседней квартире.

* * *

Каждое утро, проснувшись, Элизабет первым делом открывала входную дверь и забирала то, что за ней лежало. Иногда там были письма, и — если Фрэнсис, как это с ним иногда случалось, не впадет в рассеянность — утреннее молоко и утренняя газета.

Однажды, недели через две после того вечера, о котором старалась не вспоминать, Элизабет нашла на пороге сложенный вчетверо листок бумаги. Она развернула его и прочла:

«Я поехал в театр. Пожалуйста, пожелай мне удачи! Я чувствую, что будет успех. Джозеф мурчит, как динамо-машина. Дж. Р. Бойд».

Спросонья мозг работает заторможенно. Несколько мгновений Элизабет рассматривала написанные на бумажке слова и ничего не понимала. Потом смысл дошел до ее сознания, и сердце глухо стукнуло. Должно быть, он оставил эту записку у нее под дверью еще вчера вечером. Премьера сыграна! И в утренней газете у ее ног должен быть отзыв того Высокого авторитета, которому поручено вести соответствующую рубрику!

У театральных обзоров есть одна особенность — когда они вам нужны, они разбегаются и прячутся по норам, как кролики. Они укрываются за сообщениями об убийствах, забиваются в укромные уголки за отчетами о бейсбольных матчах, уютно сворачиваются клубочком, прикрывшись финансовыми вестями с Уолл-стрит. Лишь через минуту Элизабет нашла то, что искала, и первые же прочитанные слова обрушились на нее ударом обуха.

В привычном своем обаятельно-разудалом стиле Высокий авторитет разнес пьесу Джеймса Бойда в клочки. Он сбил ее с ног и долго пинал под ребра, он прыгал по ней в тяжелых сапогах. Он облил ее холодной водой и нашинковал соломкой. Он бодро и весело выпотрошил пьесу.

Дрожа всем телом, Элизабет схватилась за притолоку, чтобы не упасть. Все обиды исчезли в один миг, испарились, как туман под лучами солнца. Она поняла, что любит Джеймса Реншо Бойда, что всегда его любила.

Две секунды ушло у нее на то, чтобы сообразить, что Высокий авторитет — жалкий недоучка и неспособен оценить истинный талант, даже когда видит его собственными глазами. Пять минут — на одевание. Минута — на то, чтобы спорхнуть по лестнице и добежать до газетного киоска на углу. С восхитившим и умилившим продавца размахом Элизабет скупила у него все газеты, какие только нашлись на прилавке.

Трагические минуты жизни лучше описывать кратко. Все до единой газеты высказались о пьесе, и все дружно и бескомпромиссно ее разругали. Менялся только тон критиков. Одни ругали увлеченно и смачно, другие — жалостливо, третьи — с оттенком чуть обиженного превосходства, словно им пришлось против воли говорить о чем-то не совсем приличном. Смысл статей был все тот же и сводился он к одному: пьеса Джеймса Реншо Бойда с треском провалилась.

Элизабет полетела домой, разбросав печатные органы свободной страны, которые продавец подобрал, аккуратно разгладил и, еще больше умиляясь, опять разложил на прилавке.

Элизабет взбежала по лестнице и, задыхаясь, позвонила в дверь квартиры Джеймса.

В коридоре раздались тяжелые шаги — тоскливые, безнадежные. От звука этих шагов холодела душа. Дверь открылась. На пороге стоял Джеймс Бойд, осунувшийся, с погасшими глазами. Во взгляде его было отчаяние, а на подбородке — синеватая щетина, как у человека, из которого Рок бронированным кулаком выбил всякую волю к бритью.

У него за спиной валялись на полу утренние газеты, и этого зрелища Элизабет не вынесла.

— Ах, Джимми, милый! — выкрикнула она и в следующий миг оказалась в его объятиях.

Время ненадолго остановилось.

Сколько они так простояли, она не знала. В конце концов Джеймс Бойд заговорил. Он сказал хрипло:

— Если ты выйдешь за меня замуж, на остальное наплевать.

— Милый! — сказала Элизабет. — Конечно, выйду!

Рядом с ними промелькнула черная тень и бесшумно исчезла за дверью. Джозеф бежал с тонущего корабля.

— Пусть уходит, жулик, — с горечью сказала Элизабет. — Никогда больше не буду верить в черных кошек!

Но Джеймс с ней не согласился:

— Джозеф принес мне самую главную удачу!

— Пьеса для тебя важнее всего на свете.

— Раньше — была.

Элизабет замялась.

— Джимми, милый, ты знаешь, все не так уж страшно. На следующей пьесе ты разбогатеешь, а до тех пор я на нас обоих заработаю. Мы прекрасно проживем на мое жалованье в «Ивнинг кроникл».

— Что?! Тебя взяли на постоянную работу в нью-йоркскую газету?

— Ну да, я же тебе рассказывала. Я теперь буду делать Элоизу Мильтон. А что такое?

Джеймс глухо застонал.

— А я думал, ты поедешь со мной в Чикаго…

— Поеду. Конечно, поеду! А как же?

— Что? Бросишь настоящую работу в Нью-Йорке? — Джеймс моргнул. — Не может быть… Мне это снится!

— Джимми, а ты уверен, что найдешь работу в Чикаго? Может, лучше останемся здесь, тут и театральных агентов куча, и…

Он покачал головой.

— Наверное, пора тебе рассказать… Уверен ли я, что найду работу в Чикаго? Еще как уверен, будь оно все неладно! Милая, случалось ли тебе в особо приземленные минуты надкусить за завтраком «Первоклассную сосиску Бойда» или напитать бренную плоть ломтиком бойдовской ветчины «Эксцельсиор» домашнего копчения? Мой отец все это производит, и мало того — он желает, чтобы я ему помогал. В этом трагедия всей моей жизни. Так уж получилось — я ненавижу семейный бизнес с той же силой, с какой отец его любит. Я вообразил — сдуру, как оказалось, — что смогу зарабатывать литературой. Я ведь начал кропать еще в колледже. Когда пришло время мне вступить в фирму, я все высказал отцу напрямик. Я сказал: «Дай мне попробовать, хоть один раз позволь проверить, правда во мне пылает божественный огонь или это кто-то в шутку включил пожарную сигнализацию». Мы с ним договорились. Отец дал денег на постановку моей пьесы на Бродвее. Будет успех — отлично. Я — новый Гас Томас [19], могу идти дальше по литературной стезе. А если выйдет пшик — прочь пустые мечтания, я занимаю место в фирме «Бойд и Ко». Ну вот, практика показала, что в этом самом «Ко» мне и место. Отец честно выполнил свою часть договора, и я свою выполню. Я точно знаю — если не сдержу слово и останусь в Нью-Йорке, он и дальше будет меня финансировать. Он такой. Да я-то на это не пойду, даже за миллион успешных премьер на Бродвее. Мне дали шанс, а я его профукал — теперь порадую отца, пусть в фирме будет настоящий живой партнер. А знаешь, что самое странное? Вчера мне даже думать об этом не хотелось, а сейчас у меня есть ты, и я уже вроде как сам хочу вернуться.

Он слегка вздрогнул.

— И все-таки… Не знаю. Противится как-то душа артиста роскошествовать за счет убиенных поросят. Видела когда-нибудь, как свинью убеждают исполнить заглавную роль в «Первоклассной сосиске Бойда»? Жутковатое зрелище. Их подвешивают за задние ножки и… Бр-р-р!

— Ну что ты, не надо, — утешала Элизабет. — Может быть, им даже нравится.

— Ну, не знаю, — протянул Джеймс Бойд с сомнением. — Я наблюдал за ними, и, надо сказать, вид у них был не очень-то довольный.

— Постарайся об этом не думать.

— Хорошо, — послушно согласился Джеймс.

Внезапно с верхнего этажа донесся вопль, а следом за воплем в квартиру ворвался лохматый молодой человек в пижаме.

— Ну что еще? — спросил Джеймс. — Кстати, познакомься, это мисс Герольд, моя невеста. А это мистер Бриггс — Пол Энксворти Бриггс, известный также как «автор романов для юношества». Что у тебя стряслось, Пол?

Мистер Бриггс даже заикался от волнения.

— Джимми! — вскричал автор романов для юношества. — Представь себе, что сейчас было! Ко мне в квартиру вскочил черный кот! Я услышал, как он мяучит за дверью, открыл, а он — шасть! А я как раз вчера вечером начал новую книгу! Нет, вот скажи, ты веришь, что черные кошки приносят удачу?

— Удачу? Держись за этого кота, друг, приклепай его к себе стальными обручами! Это лучший талисман в Нью-Йорке! До сегодняшнего утра он жил у меня.

— Ах да, чуть не забыл спросить — премьера прошла успешно? Я еще не прочел утреннюю газету.

— Ну и не читай. Такого провала Бродвей не знал со времен Колумба.

— Тогда… я не понимаю…

— И не надо. Иди спокойно домой и напихай своего кота рыбой, не то уйдет. Дверь небось открытой оставил?

— Черт, — ахнул, бледнея, автор романов для юношества и ринулся к двери.

Элизабет спросила задумчиво:

— Ты думаешь, Джозеф и правда принесет ему удачу?

— Это смотря как понимать удачу. Пути Джозефа неисповедимы. Если я правильно представляю себе его методы, новый роман Бриггса отвергнут все издательства, и когда он будет сидеть у себя в квартире и выбирать, какой бритвой лучше зарезаться, раздастся звонок в дверь, и появится самая прекрасная девушка на свете, и… Можешь мне поверить, все у них будет хорошо.

— И он не будет страдать из-за романа?

— Ни капельки.

— Даже если ему придется уехать домой, и убивать поросят, и…

— Кстати о поросятах, радость моя. Я заметил, ты как-то слишком болезненно относишься к таким вещам. Конечно, их подвешивают за задние ножки и так далее, но ты не забывай, свиньи иначе смотрят на мир. Я уверен, им даже нравится. Постарайся об этом не думать.

— Хорошо, — послушно согласилась Элизабет.

Любовь некрасивого полисмена

Если перейти Темзу по мосту Челси, путник окажется в приятном районе Баттерси. Обойдя стороною парк, где прогуливаются няни с детьми, а в декоративном пруду плавают утки, он выйдет на широкую дорогу. Одна ее сторона отдана Природе, другая — Разуму. Справа тянутся в не слишком обширную даль зеленые деревья, слева — бесконечные ряды жилых домов. Это и есть Баттерси-парк-роуд, страна многоквартирных пещер.

Участок полицейского констебля Плиммера охватывал первые четверть мили пещерной местности. В его обязанности входило пройтись размеренным шагом, как подобает солидному лондонскому полисмену, вдоль фасадов, свернуть направо, чуть дальше повернуть налево и переулком вернуться к началу пути. Таким образом он поддерживал мир и законопорядок в пределах четырех кварталов.

Поддерживать, собственно, было особенно и нечего. Возможно, в Баттерси есть свои головорезы, но они не живут на Баттерси-парк-роуд. Специальность Баттерси-парк — интеллект, а не преступление. В здешних домах обитают писатели, музыканты, газетчики, художники и актеры. С ними справился бы и ребенок. Эти люди колотят исключительно по клавишам рояля, крадут одни только идеи, а если кого замучают до смерти — так разве что Шопена и Бетховена. В такой обстановке честолюбивый молодой полицейский не дождется повышения.

Эдвард Плиммер понял это уже через сорок восемь часов после того, как приступил к работе. Ему стало ясно, что все эти многоярусные жилища населяет сплошная высокоинтеллектуальная непорочность. Не было даже надежды на кражу со взломом. Ни один взломщик не станет грабить писателей — только зря время тратить. Констебль Плиммер смирился с судьбой и считал службу в Баттерси своего рода отпуском.

Не так уж это, в сущности, и плохо. Поначалу здешняя атмосфера даже показалась ему успокаивающей. Прежде он служил в бурном Уайтчепеле, где постоянно приходилось отволакивать в участок мускулистых пьянчуг, так что руки болели, а на несчастные лодыжки сыпались пинки не желающих покоряться задержанных. А однажды в субботу трое приятелей джентльмена, которого констебль убеждал не убивать свою жену, так его отделали, что когда Плиммер вышел из больницы, к его прежней неказистости прибавился еще и перекошенный нос, похожий на корявый древесный корень. Все эти мелочи не красили службу в Уайтчепеле, и полицейский с радостью перевелся в Баттерси, где было тихо, как в монастыре.

И только-только начала эта тишина терять свое очарование, только-только мечты о более деятельной службе вновь посетили констебля Плиммера, как в его жизни появился новый интерес, и больше он уж не мечтал о переводе на другой участок. Констебль влюбился.

Случилось это на задворках дома под названием «Йорк Мэншнз». Все всегда случается на задворках многоквартирных домов, потому что именно там происходит настоящая жизнь. Со стороны парадного ничего не увидишь, разве что иногда выйдет покурить лохматый юноша с трубкой — а вот на задворках, где кухарки ведут деловые переговоры с торговцами, бывает в иные часы очень даже оживленно. Ведутся на повышенных тонах едкие диалоги по поводу вчерашних яиц и жесткого мяса в субботу. Бодрые молодые люди на тротуаре перекрикиваются с ехидными девушками в пестрых ситцевых платьицах, выбегающих ради этого из кухонь на маленькие балкончики. Получается очень трогательно, почти как в «Ромео и Джульетте». Ромео подходит, гремя тележкой с товаром. «Ши-исят четыре! — выкликает он. — Ши-исят четыре!» Распахивается дверь кухни, и Джульетта выходит на балкончик. Она смотрит на Ромео неблагосклонно. «Вы — Перкинс и Блиссет?» — осведомляется Джульетта. Ромео признается, что это так и есть. «Вчера вы нам дюжину яиц продали, так два были тухлые!» Ромео все отрицает. Свежие были яйца, только что из-под курочки. Курица снеслась буквально у него на глазах. Джульетта слушает холодно. «Ага, как же, — отвечает она и прибавляет, чтобы закончить спор: — Ну ладно, полфунта сахару, один конфитюр и два бекона к завтраку». С грохотом, с каким океанский лайнер бросает якорь у причала, грузовой лифт идет вверх. Джульетта забирает покупки и удаляется со сцены, хлопнув дверью на прощание. Маленькая драма окончена.

Вот такая жизнь происходит на задворках нью-йоркских многоквартирных домов — кипит, можно сказать. Бурлит вовсю.

На вторую неделю такой вот простой жизни однажды в дежурство констебля Плиммера полуденную тишину прорезал свист, за которым последовало мелодичное: «Эй!»

Констебль Плиммер посмотрел вверх. На балкончике второго этажа стояла девушка. Констебль окинул ее долгим внимательным взглядом и ощутил непонятный трепет в груди. Что-то в облике этой девушки взволновало констебля Плиммера. Я не говорю, что она была красавицей; я не утверждаю, что вы или я стали бы ею бредить; я просто говорю, что с точки зрения констебля Плиммера это была девушка что надо.

— Мисс? — отозвался констебль.

— Время не подскажете? — спросила девушка. — У нас все часы остановились.

— Время, — сказал констебль Плиммер, сверившись с наручными часами, — точнехонько без десяти минут четыре.

— Спасибо!

— Не за что, мисс.

Девушка оказалась не прочь поболтать. Был тот блаженный час, когда ленч уже позади, а думать об обеде пока еще рано, и можно позволить себе маленькую передышку. Барышня перегнулась через перила балкончика и очаровательно улыбнулась.

— Хочешь узнать время — спроси полисмена! — объявила она. — Давно вы на нашем участке?

— Двух недель не будет, мисс.

— А я здесь третий день.

— Надеюсь, вам нравится, мисс.

— Да так, ничего себе… Молочник симпатичный.

Констебль Плиммер не ответил. Он был занят — молча ненавидел молочника. Констебль его знал — этакий красавчик, завитой и набриолиненный, из тех треклятых обаяшек, которые ходят по свету и усложняют жизнь честным некрасивым людям с любящим сердцем. О да, он знал этого молочника!

— Такой веселый, все шутит, — сказала девушка.

Констебль Плиммер опять не ответил. Он прекрасно знал, что молочник веселый и все шутит. Наслушался его. Как девушки падки на разных болтунов, вот что обидно.

— Он… — девушка захихикала. — Он прозвал меня «Розанчик»!

— Прошу меня извинить, мисс, — холодно сказал констебль Плиммер. — Надо продолжать обход.

Розанчик! И ведь не арестуешь его за это! Куда катится мир? Констебль Плиммер строевым шагом двинулся дальше — вулкан в синем мундире.

Ужасно, когда молочник превращается в навязчивую идею. Воспаленному воображению констебля Плиммера с этого дня весь мир представлялся одним сплошным молочником. Куда ни пойди, наткнешься на злосчастного молочника — кстати, звали его, как выяснилось, Альф Брукс, премерзкое имечко. Идешь вдоль фасада — непременно он тут с тележкой, бренчит своими флягами, точно Аполлон на колеснице. Обходишь по переулку — вот он, Альф, и его ненавистный тенорок звучит в унисон с балкончиками. И все это в полном противоречии со всеми законами природы: известно же, что молочники не выходят из нор позже пяти часов утра. Это раздражало констебля Плиммера. Даже поговорка такая есть: «вернуться с молочниками» — о тех, кто бредет домой под утро после разгульной ночи. Если все молочники будут такими, как Альф Брукс, поговорка потеряет всякий смысл.

Несправедливость судьбы терзала душу полицейского. В сердечных делах естественно ждать неприятностей от военных и моряков. Почтальон — и то достойный соперник. Но молочник… нет! Одни лишь телеграфисты да рассыльные из бакалейной лавки боятся молочников, это уж им на роду написано.

И все же — вот он, Альф Брукс, всеобщий любимец, вопреки всем и всяческим обычаям. Блестящие глазки сияют ему с каждого балкончика, едва послышится протяжное: «Мо-ло-ко-о!» Нежные голоса радостно хихикают, когда он орет во все горло свои шуточки. А Эллен Браун, которую он прозвал Розанчиком, так и вовсе влюбилась без памяти.

Они встречаются. Эту убийственную правду констебль узнал от самой Эллен.

Она выскочила на минуточку, бросить письмо в почтовый ящик на углу, а полицейский как раз совершал очередной обход.

От волнения констебль Плиммер принялся подшучивать.

— Ого! — сказал он. — Любовные записочки отправляем?

— Кто, я? Это письмо комиссару полиции, с сообщением, что вы плохо исполняете свои обязанности.

— Давайте, я ему передам. Мы с ним как раз нынче вечером вместе ужинаем.

Природа не подарила констеблю Плиммеру способностей к легкой болтовне. Когда он пытался шутить, то становился особенно неуклюжим. Констебль хотел игриво схватить конверт и в результате вцепился в него, словно разъяренная горилла. Девушка испуганно пискнула.

Письмо было адресовано мистеру А. Бруксу.

Все-таки игривость пришлась не к месту. Девушка испугалась и рассердилась, а констебль насупился от ревности и обиды.

— Хо! — сказал констебль Плиммер. — Мистеру А. Бруксу!

Эллен Браун была хорошая девушка, но всякому терпению есть предел, и временами ей не хватало той невозмутимости, которой славятся дамы высшего света.

— Ну и что с того? — закричала она. — Нельзя уж и письмо написать человеку, с которым встречаешься? Может, надо еще спрашивать разрешения у разных тут… — Она перевела дух, собираясь с силами для решающей атаки. — Может, надо еще спрашивать разрешения у каждого здоровенного уродского полицейского с громадными ножищами и сломанным носом?

Гнев констебля Плиммера угас, и на смену ему пришла глухая тоска. Да, все правда. Такой он и есть. Если он когда-нибудь потеряется, так его и опишет беспристрастный служащий Скотленд-Ярда: «Пропал без вести здоровенный уродский полицейский с громадными ножищами и сломанным носом». Иначе нипочем не найдут.

— А может, вам не по вкусу, что мы с Альфом встречаемся? Может, вы что-то против него имеете? Ревнуете, наверно!

Это последнее обвинение было брошено исключительно в пылу спора. Эллен Браун любила словесные баталии, а перепалка с констеблем грозила затихнуть слишком быстро. Чтобы продлить бой, девушка и подбросила противнику новую колкость. На нее можно было придумать хоть дюжину разных ответов, один обиднее другого, а когда они все закончатся, можно будет начать заново. Эллен Браун считала, что такие поединки развивают ум, стимулируют кровообращение и дают повод подольше задержаться на свежем воздухе.

— Да, — сказал констебль Плиммер.

Такого Эллен не ожидала. Она была готова ко всему — к прямому оскорблению, к издевке, к высокомерной отповеди, к любой реплике, начинающейся словами: «Что?! Мне, ревновать? Уж не вас ли?» А теперь она растерялась, точно опытный фехтовальщик, у которого желторотый новичок неумелым ударом выбил шпагу из рук. Эллен Браун искала в уме достойный ответ, но ничего не нашла.

Констебль Плиммер смотрел ей в глаза и показался вдруг не таким уж некрасивым, а потом он зашагал дальше размеренной походкой, как положено полицейскому — будто у него вовсе нет никаких чувств и человечество его не интересует, лишь бы порядок соблюдало.

Эллен отправила свое письмо. В задумчивости опустила она его в почтовый ящик и в задумчивости вернулась на рабочее место. По дороге оглянулась через плечо, но констебль Плиммер уже скрылся из виду.

Мирный район Баттерси начал раздражать констебля Плиммера. От несчастной любви одно лекарство — действие, а как раз простора для действия Баттерси предоставить не может. Констебль уже вспоминал прежние уайтчепелские деньки, как другой вспоминает безоблачное детство. Он с горечью думал, что люди никогда не ценят своего счастья. Сейчас ему эти толпы пьянчуг и безобразников были бы как бальзам на душу! Так человек, который долго жил в достатке, впав в нищету, вкушает горький хлеб напрасных сожалений. Странно было вспоминать, что в то счастливое время он ворчал на судьбу. Как-то пожаловался приятелю в участке, натирая мазью щиколотку, в которую угодил тяжелый башмак разгулявшегося уличного торговца, что такие вот дела — имелись в виду буйные уличные торговцы — это, пожалуй, «будет малость чересчур».

Малость чересчур! Да он сейчас еще приплатил бы, чтобы кто-нибудь его пнул. Что касается троих верных друзей несостоявшегося женоубийцы, которые сломали констеблю нос, — выйди они сейчас из-за угла, он обрадовался бы им, как родным братьям.

А Баттерси-парк-роуд все дремала на солнышке — спокойная, интеллектуальная, законопослушная.

Знакомый рассказывал, что в одной из этих квартир когда-то произошло убийство. Констебль Плиммер ему не поверил. Среди здешних устриц с жидкой кровью если кто в своей жизни хоть муху прихлопнул, так и того много. Даже и говорить смешно! Будь они способны на убийство, давно бы убили Альфа Брукса.

Констебль Плиммер остановился посреди дороги, с обидой глядя на сонные дома.

— Гр-р-р! — прорычал он и пнул ногой тротуар.

И в этот самый миг на балконе второго этажа появилась женщина — немолодая, востроносая. Она замахала руками и завопила:

— Полисмен! Сюда! Идите сюда скорее!

Констебль Плиммер бегом взбежал по лестнице. В мозгу бились вопросы. Убийство? Едва ли. Иначе она бы сразу сказала. Такая не станет держать про себя важную новость. Ну и ладно, все-таки хоть какое-то происшествие. За время службы в Баттерси Эдвард Плиммер научился ценить маленькие подарки судьбы. Пьяный муж все же лучше, чем ничего. Его по крайней мере отмутузить можно.

Востроносая женщина ждала у двери. Констебль вошел вместе с ней в квартиру.

— В чем дело, мэм?

— Кража! Оказывается, наша кухарка ворует!

Хозяйка квартиры была заметно взбудоражена, а вот констебль Плиммер чувствовал только разочарование. Он преклонялся перед прекрасным полом и терпеть не мог арестовывать женщин. Более того, когда готов с тоски броситься в бой против анархистов с бомбами, возня по поводу мелкой кражи только растравляет душу. Но долг есть долг. Констебль вытащил из кармана блокнот.

— Она у себя в комнате. Я ее заперла. Я знаю, что она взяла мою брошку. У нас и раньше пропадали деньги. Обыщите ее!

— Никак нельзя, мэм. В участке есть женщина-полицейский.

— Тогда обыщите ее сундучок!

Невысокий лысый нервный человечек в очках выскочил, словно из засады. Собственно, он все время стоял возле книжного шкафа. Просто он был из тех, кого не замечают, пока они не пошевелятся и не заговорят.

— Э-э… Джейн…

— Да, Генри?

Человечек сделал движение, как будто что-то проглотил.

— Я… я тут подумал… может быть, ты зря обвиняешь Эллен. Что касается денег… возможно… — Он жутковато улыбнулся и обратился к полицейскому: — Э-э… констебль… должен вам сказать, что моя жена… гм… ведает семейными финансами, и, возможно, я, в минуту рассеянности…

— Генри, значит, это ты брал мои деньги?

— Дорогая, просто, может быть, так получилось, когда тебя не было дома…

— Часто?

Человечек ощутимо вздрогнул. Его совесть понемногу сдавала позиции.

— Ну что ты, не часто.

— Один раз? Или больше?

Совесть пустилась наутек. Человечек отказался от борьбы.

— Нет, нет, не больше. Безусловно, не больше одного раза.

— И одного раза не надо было так делать! Мы с тобой еще об этом поговорим. Но факт остается фактом: Эллен — воровка. Я раз десять недосчитывалась наличных. А потом, брошка… За мной, констебль!

Констебль пошел за ней. Лицо его напоминало маску. Он знал, кто ждет за запертой дверью в конце коридора. Но долг приказывал пыжиться, и он пыжился.

Она сидела на кровати, одетая как для выхода на улицу. Сегодня ей полагался свободный вечер, сообщила востроносая хозяйка, прибавив, что вовремя обнаружила пропажу брошки исключительно чудом.

Эллен была бледна и смотрела затравленно.

— Дрянная девчонка, где моя брошь?!

Она молча протянула руку. Брошка лежала на ладони.

— Видите, констебль?

— Я не украла… Я на время взяла, поносить. Я бы ее потом положила обратно.

— Чепуха какая! Взяла поносить! Для чего бы это?

— Для… для красоты…

Хозяйка отрывисто рассмеялась. Констебль Плиммер стоял с деревянным лицом.

— А деньги у меня пропадали? Тоже на время?

— Денег я не брала!

— Что же они, сами собой исчезли? Констебль, ведите ее в участок!

Констебль Плиммер поднял тяжелый взгляд.

— Вы предъявляете обвинение, мэм?

— Господи Боже! Конечно, я предъявляю обвинение. А для чего еще я вас сюда позвала?

— Пройдемте, мисс, — сказал констебль Плиммер.

На улице весело светило солнышко. Был тот час, когда детишки выходят погулять со своими няньками, и в зеленой чащобе парка раздавались веселые голоса. Кошка, потягиваясь на солнцепеке, повела вслед двоим прохожим ленивым и довольным глазом.

Они шли молча. У констебля Плиммера были жесткие взгляды насчет того, как подобает и как не подобает вести себя полицейскому на дежурстве; он всегда двигался отрешенно, словно машина. Иногда это бывало трудно, но он старался. Он шагал вперед, выпятив подбородок, и упорно отводил глаза. А рядом с ним…

По крайней мере она не плакала. Это уже кое-что.

За углом, ослепительно прекрасный в легком фланелевом костюме, украшенный сверху и снизу новой соломенной шляпой и самыми желтыми туфлями в юго-западной части Лондона, завитой и надушенный, словно принц, стоял Альф Брукс. Он чувствовал себя слегка задетым. Понимать же надо, сказал: в три часа — значит, в три. А сейчас четверть четвертого, а она до сих пор не появилась. Альф Брукс нетерпеливо ругнулся, и в голове у него мелькнула мысль, мелькавшая там уже не в первый раз: что на Эллен Браун свет клином не сошелся.

— Если через пять минут не придет…

В этот миг Эллен Браун показалась из-за угла, да не одна, а с сопровождением.

В первый миг зрелище повергло Альфа в злобу. Девушки, которые заставляют человека дожидаться, а сами тем временем якшаются с полицейскими, для него не существуют! Пускай усвоят это раз и навсегда, а уж у него выбор всегда найдется.

Тут его словно пронзило электрическим током, взор заволокло туманом, и мир заплясал перед глазами. Полицейский был при форменном ремне — то есть находился на дежурстве. А лицо у Эллен было совсем не как у девушки, которая прогуливается с констеблем развлечения ради.

Сердце Альфа Брукса остановилось и тут же пустилось в галоп. Щеки густо покраснели. Челюсть отвисла, а по позвоночнику пробежала горячая волна.

— Ого!

Пальцы Альфа вцепились в воротник.

— Ну и дела!

Молочника обдало жаром с головы до ног.

— Ничего себе! Ее замели!

Он рванул душивший воротник.

Приходится признать: перед лицом суровых жизненных испытаний Альф Брукс проявил себя не лучшим образом. Позже, когда все уже было позади, он поразмыслил на досуге и сам это понял, но даже и тогда оправдывался, дерзко спрашивая мироздание: а что еще ему было делать-то? И хотя поначалу вопрос не принес покоя его взволнованной душе, при постоянном повторении он оказывал очень даже утешительное действие. Альф Брукс повторял его два дня с небольшими перерывами и за это время совершенно исцелился. На третье утро его клич: «Мо-ло-ко-о!» — звенел, как всегда, беспечно, а сам Альф был непоколебимо уверен, что в трудных обстоятельствах иначе и поступить было невозможно.

Ну вот подумайте: его, Альфа Брукса, знают и уважают в округе. Он ведет торговлю на самом завидном участке Баттерси, по воскресеньям поет в церковном хоре. Он, можно сказать, общественно значимая фигура! И он должен средь бела дня, у всех на виду признать знакомство с девицей, которую ведут под конвоем в участок?

Эллен подходила все ближе. Рядом с ней деревянно шагал констебль Плиммер. До нее осталось десять ярдов… семь… пять… три… Альф Брукс надвинул шляпу на глаза и прошел мимо, словно посторонний.

Удаляясь быстрым шагом, он испытывал странное чувство, как будто кто-то собирается дать ему пинка, но оглядываться не стал.

Констебль Плиммер сосредоточенно смотрел в пространство. Лицо у него было еще краснее, чем обычно. Под синей форменной курткой бушевали непонятные чувства. Что-то словно застряло в горле. Констебль глотнул.

Он остановился на всем ходу. Девушка смотрела на него безжизненно и вопросительно. Впервые за весь день их взгляды встретились, и констеблю Плиммеру показалось, будто застрявшее в горле разбухло так, что не вздохнуть.

У нее были глаза несчастного, загнанного зверька. Констеблю приходилось видеть такие глаза у женщин в Уайтчепеле. Такой была и та недоубитая жена, из-за которой ему сломали нос. Оттаскивая за шиворот человека, который чуть не запинал ее до смерти, констебль Плиммер успел увидеть ее глаза. Они были точно как у Эллен сейчас: измученные, безнадежные, и при всем том — ни единой жалобы.

Констебль Плиммер смотрел на Эллен, а она смотрела на констебля Плиммера. Поблизости детишки возились с собакой. В одной из квартир запела женщина.

— Кыш отсюда, — сказал констебль Плиммер.

Его голос прозвучал грубовато. Говорить было трудно.

Девушка вздрогнула.

— А?

— Кыш, говорю. Ноги в руки и пошла.

— Как это?

Констебль Плиммер насупился. Лицо у него было ярко-алым. Челюсть выдвинулась вперед, словно гранитный волнорез.

— Давай, иди уже, — прорычал он. — Скажи ему, что это шутка была. Я объясню в участке.

Она постепенно начала понимать.

— Значит, мне можно идти?

— Да.

— А как же? Вы меня в участок не поведете?

— Нет.

Эллен смотрела на него во все глаза и вдруг разрыдалась.

— Прошел мимо… Притворился, будто не видит… Он меня стыдится…

Девушка уткнулась лбом в стену. Плечи у нее вздрагивали.

— Так беги за ним, скажи…

— Нет, нет, нет!

Констебль Плиммер мрачно уставился себе под ноги, пиная тротуар.

Эллен обернулась. Глаза у нее покраснели, но она больше не плакала. Она отважно вздернула подбородок.

— Не могу я — после такого. Идем! Я… Мне на него наплевать.

Она с любопытством взглянула на констебля.

— А вы правда меня отпустили бы?

Констебль Плиммер кивнул. Он чувствовал, что Эллен не отрывает глаз от его лица, но упорно не встречался с ней взглядом.

— Почему?

Он не ответил.

— А если бы отпустили, что бы вам за это сделали?

Нахмуренное лицо констебля Плиммера вполне могло бы кому-нибудь присниться в страшном сне. Он с новой силой пнул ни в чем не повинный тротуар.

— Уволили бы из рядов, — кратко сообщил констебль.

— Еще небось и посадили бы.

— Может быть.

Эллен судорожно вздохнула, и снова наступила тишина. Собака у обочины перестала лаять. Женщина в квартире перестала петь. Удивительно — как будто в мире вдруг остались только они одни.

— И вы сделали бы это ради меня? — спросила Эллен.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не верю, что ты это могла. Ну, в смысле — деньги украсть. И брошку тоже.

— И все?

— Что значит — все?

— Только поэтому?

Он рывком обернулся к ней — чуть ли не с угрозой.

— Нет, — сказал он хрипло. — Нет, не только, сама знаешь. Ладно, раз уж тебе так хочется, скажу. Потому что я люблю тебя. Вот! Можешь смеяться.

— Я не смеюсь, — тихо сказала Эллен.

— Считаешь, я дурак!

— Нет. Не считаю.

— Я для тебя — ничто. Тебе он по душе.

Эллен передернуло.

— Нет.

— Как так?

— Я изменилась. — Она помолчала. — Наверное, когда выйду, еще больше изменюсь.

— Когда выйдешь?

— Из тюрьмы.

— Ты не сядешь в тюрьму!

— Сяду.

— Я тебя не поведу.

— Поведете. Думаете, я вам позволю из-за меня вляпаться в такие неприятности? Нет уж!

— Брось. Иди домой.

— Не дождетесь.

Он стоял и смотрел на нее, словно озадаченный медведь.

— Не съедят же меня там.

— Тебе остригут волосы.

— А вам нравятся мои волосы?

— Да.

— Ничего, отрастут.

— Хватит тут разговаривать! Иди давай.

— Не уйду. Где участок?

— На той улице.

— Вот и пошли.

Из-за поворота показался синий стеклянный фонарь у входа в полицейский участок. Эллен споткнулась и тут же шагнула вперед, задрав подбородок. Но когда она заговорила, голос чуть-чуть дрожал.

— Почти на месте. Следующая остановка — Баттерси. Пересадка! Слушайте, мистер — я ведь не знаю, как вас зовут.

— Плиммер моя фамилия, мисс. Эдвард Плиммер.

— Я вот подумала… Понимаете, мне ведь там будет очень одиноко… и я подумала… ну, понимаете, было бы приятно, когда я оттуда выйду, если кто-нибудь меня встретит и скажет: «Привет!»

Констебль Плиммер прочно утвердился могучими ногами на тротуаре и весь побагровел.

— Мисс… Я буду вас встречать. Хоть всю ночь ждать буду. Как вам откроют дверь, сразу увидите здоровенного уродского полисмена с громадными ножищами и переломанным носом. А если вы ему тоже скажете: «Привет!» — он будет счастлив, как Панч, и горд, как какой-нибудь герцог. И еще, мисс, — он так стиснул кулаки, что ногти взрезали дубленую кожу, — и еще одно я вам хотел сказать. Вам придется какое-то время пробыть в одиночестве, сможете подумать без помех. Так вы подумайте, я вас очень прошу, — не могли бы вы забыть этого Богом проклятого дохляка, который так подло с вами обошелся, и хоть немножечко привязаться к тому, кто очень хорошо знает, что лучше вас девушки и на свете нет.

Она смотрела мимо него, туда, где над дверями полицейского участка светился грозный синий фонарь.

— Сколько мне дадут? Тридцать дней?

Он кивнул.

— Мне не нужно так долго думать. Слушайте, а как вас вообще-то называют? Ну, близкие как зовут? Эдди или Тед?

Море бед

Мистер Меггс решил свести счеты с жизнью. В промежутке между той минутой, когда эта идея зародилась в его душе, и принятием твердого окончательного решения были минуты, когда он колебался. Подобно Гамлету, он спрашивал себя, достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними [20]? Но теперь все это осталось позади. Он решился.

Главная мысль мистера Меггса — так сказать, опорная балка в его платформе — состояла в том, что для него не существовало вопроса, достойно ль смиряться под ударами. Достойно, недостойно — не в этом дело. Решить нужно было другое — есть ли смысл и дальше терпеть совершенно адскую боль в желудке. Мистер Меггс страдал расстройством пищеварения, а поскольку он в то же время преданно ценил хорошую кухню, то жизнь для него превратилась в одну долгую битву, из которой мистер Меггс неизменно выходил побежденным.

В конце концов это ему надоело. Оглядываясь на прожитое, он видел долгую вереницу лет и ни проблеска надежды на будущее. Все созданные человечеством патентованные лекарства подвели его, одно за другим. «Превосходные пищеварительные пилюли» Смита мистер Меггс испытал на себе и проверил неоднократно. «Животворная жидкость» Бленкинсопа — он выпил ее столько, что можно устроить озеро и пустить в плавание небольшой корабль. Дама-шпагоглотательница из цирка Барнума и Бейли рекомендовала «Первоклассный болеутолитель» Перкинса — мистер Меггс в нем прямо-таки купался. И далее по списку. Организм только зло смеялся над всеми чудодейственными средствами.

— Смерть, где твое жало? [21] — подумал мистер Меггс и занялся приготовлениями.

Люди, которые серьезно изучали вопрос, утверждают, что склонность к самоубийству сильнее всего среди тех, кто старше пятидесяти пяти, а кроме того, вдвое чаще это случается с людьми праздными. К несчастью, мистер Меггс, если можно так выразиться, попал под огонь из обоих стволов. Ему уже исполнилось пятьдесят шесть лет, и он был, наверное, самым праздным из совершеннолетних жителей Соединенного королевства. Мистер Меггс не трудился и не прял [22].

Двадцать лет тому назад он неожиданно получил наследство и дал волю природному вкусу к безделью. В то время мистер Меггс работал клерком в захудалой транспортной компании. На досуге он увлекался литературой — то есть постоянно собирался прочесть наконец сто лучших книг мира, а пока ограничивался ежедневной газетой, да иногда журналом.

Таким он был в тридцать шесть. До тех пор жалованье, при котором не позволишь себе самые дорогостоящие и восхитительные блюда в меню, кое-как удерживало несварение в границах разумного. Так, покалывало иногда, а чаще даже и не покалывало.

Потом явилось наследство, и мистер Меггс закусил удила. Покинув Лондон, он вернулся в родную деревушку и там провел следующие двадцать лет в обществе французского повара и сменяющих друг друга секретарей, которым изредка диктовал, воображая, будто работает над книгой о британских бабочках. Денежные обстоятельства позволяли побаловать себя, и он себя баловал. Никто не требовал от него заниматься физкультурой — он и не занимался. Никто не предостерег мистера Меггса, как опасны омары и гренки по-валлийски при сидячем образе жизни. Некому было предостеречь. Все, наоборот, поощряли в нем омарство, потому что человек он был гостеприимный и любил обедать в компании друзей. В результате Природа, как водится, подстерегла его и поймала в западню. Однажды мистер Меггс проснулся хроническим диспептиком. Беда обрушилась, как гром с ясного неба. Только что все было мирно и прекрасно, а в следующую минуту злая и непоседливая дикая кошка раскаленными когтями терзает его внутренности.

И вот мистер Меггс решил разом со всем покончить.

В эту тяжелую минуту к нему вернулись педантичные привычки молодости. Когда долго служишь клерком, пусть даже и в самой захудалой транспортной компании, невольно приучаешься все делать систематически, и мистер Меггс занимался приготовлениями спокойно и с предусмотрительностью, достойной лучшего применения.

Таким мы и видим его однажды чудесным июньским утром. Мистер Меггс сидит за письменным столом и готов к смерти.

За окошком солнце раскаляет аккуратные деревенские улочки, в горячей пыли дремлют собаки. Люди, вынужденные работать, трудятся в поте лица, но мыслями они сейчас далеко, в прохладе сельского трактира.

А мистер Меггс холодно спокоен — и телом, и душой.

Перед ним на столе разложены шесть кусочков бумаги. Это кредитные билеты, в которых воплощено все его земное достояние, не считая нескольких фунтов. Рядом — шесть писем, шесть конвертов и шесть почтовых марок. Мистер Меггс невозмутимо на них смотрит.

Он бы никогда не признался в том, что здорово повеселился, пока писал эти письма. Несколько дней он выбирал себе наследников и почти позабыл о болях в желудке. Мистер Меггс сам удивлялся, чувствуя себя почти веселым. Да, он отрицал бы до последнего, что было очень увлекательно сидеть в кресле и раздумывать о том, кого из многомиллионного населения Англии осчастливить своим богатством, — но правда именно такова. В голову приходили самые разные идеи. Он ощущал себя всемогущим — простое обладание деньгами никогда этого не давало. Мистер Меггс начал понимать, почему миллионеры оставляют иногда такие дурацкие завещания. Он подумывал даже выбрать наугад одного человека из адресной книги по Лондону и завещать все ему, и отказался от затеи, только когда сообразил, что не сможет увидеть изумление и восторг получателя. А такую штуку нет смысла затевать, если сам не будешь присутствовать при финале.

Эксцентричность уступила место сентиментальности. Старые товарищи по конторской работе — вот кто должен унаследовать его деньги. Хорошие были ребята! Некоторые уже умерли, но с полудюжиной человек он еще поддерживал отношения и, что немаловажно, знал их нынешние адреса.

Важно это было потому, что мистер Меггс решил не оставлять завещания, а просто разослать деньги по почте своим наследникам. Известно, что такое завещание! Даже если все просто и понятно, того и гляди возникнут разночтения. Двадцать лет назад и с его собственным наследством не обошлось без трудностей. Кто-то подал протест, и пока решалось дело, законники оттяпали двадцать процентов от общей суммы. Нет уж, никаких завещаний! Напишешь, потом покончишь с собой — и завещание оспорят, объявив тебя сумасшедшим. Законных претендентов на наследство как будто нет, но кто знает, вдруг найдется какой-нибудь дальний родственник, а друзьям юности так ничего и не достанется.

Мистер Меггс не хотел рисковать. Потихоньку, помаленьку он распродал акции и облигации, в которые был вложен его капитал, а деньги перевел в один из лондонских банков. Шесть кредитных билетов, представляющих равные части всей суммы, шесть писем, пронизанных трогательными воспоминаниями и мужественной сдержанностью, шесть конвертов с разборчиво надписанными адресами, шесть почтовых марок — с приготовлениями на этом закончено. Он послюнил шесть марок и наклеил их на конверты, сложил исписанные листки, разложил по конвертам записки и кредитные билеты, запечатал конверты, отпер ящик письменного стола и извлек оттуда зловещий черный флакончик.

Открыл крышку и вылил содержимое флакончика в мензурку.

Способ самоубийства мистер Меггс выбирал и продумывал тщательно. Веревка, нож, пистолет — все они по-своему привлекательны. Неплохо также утопиться или броситься с высоты.

Впрочем, у каждого из этих способов есть и свои недостатки. Один слишком болезненный, другой — слишком неопрятный. Мистер Меггс был в душе аккуратистом. Его отталкивала мысль о том, чтобы испортить свою внешность (что непременно бы случилось, если бы он утопился), или ковер, если бы он пустил в ход пистолет, или тротуар, да еще, не ровен час, какого-нибудь ни в чем не повинного прохожего, если бы он спрыгнул с Монумента. О том, чтобы зарезаться, и вовсе говорить не приходилось. Интуиция подсказывала, что это, ко всему прочему, чертовски больно.

Нет уж, яд — самое оно. Прост в употреблении, быстро действует, словом — куда приятнее всех иных средств.

Мистер Меггс спрятал мензурку за чернильницей и позвонил в звонок.

— Мисс Пилинджер приехала? — спросил он слугу.

— Только что, сэр.

— Скажите ей, что я ее жду.

Джейн Пилинджер представляла собой целое учреждение в одном лице. Официально она считалась личным секретарем и машинисткой на службе у Меггса. То есть в тех редких случаях, когда совесть мистера Меггса, преодолев его же лень, заставляла его вспомнить о британских бабочках, именно мисс Пилинджер он диктовал обрывочные и бессвязные фразы в уверенности, что занимается тяжким литературным трудом. А когда он падал в кресло, обессиленный и почти бездыханный, как бегун-марафонец, начавший финальный рывок на милю-две раньше, чем нужно, именно мисс Пилинджер доставалась задача расшифровать стенографические записи, аккуратно их перепечатать и сложить в специально отведенный ящик письменного стола.

Мисс Пилинджер была недоверчивая незамужняя особа строгих взглядов и неопределенного возраста, относившаяся к мужчинам с подозрительностью, которую те, отдадим беднягам справедливость, совершенно не оправдывали. В общении с мисс Пилинджер мужчины всегда были до боли корректны. За двадцать лет работы секретарем-машинисткой ей ни разу не пришлось с негодованием отвергнуть подаренную нанимателем коробку конфет. И тем не менее она постоянно держалась настороже. Ее чувство собственного достоинства, словно крепко сжатый кулак, всегда готово было обрушиться на первого же самца, который осмелится нарушить границы профессиональной вежливости.

Такова была мисс Пилинджер — последняя в длинном ряду беззащитных английских девушек, вынужденных ради хлеба насущного выслушивать ту чудовищно скучную чушь, какую мистер Меггс мог сообщить по поводу бабочек Британии. Девушки эти появлялись и вскоре исчезали — блондинки, бывшие блондинки, брюнетки, бывшие брюнетки, почти блондинки и почти брюнетки. Они приходили веселые, полные жизни и надежд, соблазнившись щедрым жалованьем, которое мистер Меггс волей-неволей вынужден был им предлагать. А потом отпадали одна за другой, словно изможденный моллюск от прибрежной скалы, не вынеся беспросветной скуки в селении, подарившем миру мистера Меггса.

Дело в том, что родной городок мистера Меггса никак нельзя было назвать столицей развлечений. Уберите волшебный фонарь викария и весы напротив почтовой конторы — и на тропинке жизни практически не останется ни единого соблазна. Местные молодые люди были неразговорчивы и только умели таращить глаза; специалисты из комиссии по делам душевнобольных поглядывали на них при встрече остро и подозрительно. Здесь не знали ни танго, ни уанстепа. Здесь исполняли лишь один танец, и то изредка — нечто вроде польки, больше всего напоминающий движения сильно подвыпившего кенгуру во время бокса. Секретари-машинистки бросали на городишко один-единственный полный ужаса взор и удирали в Лондон, словно табун испуганных лошадок.

С мисс Пилинджер все было иначе. Она осталась. Мисс Пилинджер была деловая женщина, и ни на что, кроме хорошего жалованья, не претендовала. За пять фунтов в неделю она согласилась бы поехать секретарем-машинисткой на Северный полюс. Шесть лет проработала она у мистера Меггса и, несомненно, рассчитывала проработать еще столько же.

Возможно, эта мысль растрогала мистера Меггса, когда его секретарша вплыла в кабинет с блокнотом в руке. Вот, сказал он себе, доверчивая девушка, которая полагается на него, как на родного отца, не ведая о грядущей своей судьбе. Хорошо, что он не забыл о мисс Пилинджер, когда занимался приготовлениями.

Да, конечно, он о ней не забыл. На столе рядом с шестью конвертами лежала стопочка банкнот, общим счетом пятьсот фунтов: ее наследство.

Мисс Пилинджер, как всегда деловито, уселась, раскрыла блокнот, лизнула карандаш и стала ждать, когда мистер Меггс прокашляется и приступит к работе. Она удивилась, когда он не нахмурился, как делал обычно, собираясь с силами для сочинительства, а медленно и ласково ей улыбнулся.

Все, что было девичьего в мисс Пилинджер, немедленно изготовилось к обороне. Улыбка мистера Меггса отозвалась дрожью, пробежавшей по нервам. Кризис назревал давно, и вот он наконец наступил. Впервые за двадцать лет начальник, на свою погибель, надумал с ней флиртовать.

Мистер Меггс продолжал улыбаться. Невозможно классифицировать улыбки. Нет на свете другого предмета, который можно толковать настолько по-разному. Мистер Меггс думал, что улыбается печально и нежно, как человек, который на краю могилы говорит последнее «Прости!» преданной секретарше. А по мнению мисс Пилинджер, он улыбался, словно бесстыжий старый развратник, и как ему только не совестно!

— Нет, мисс Пилинджер, — сказал мистер Меггс. — Мы не будем работать сегодня. Я попрошу вас, если вы будете так любезны, отправить вот эти шесть писем.

Мисс Пилинджер взяла письма. Мистер Меггс смотрел на нее с умилением.

— Мисс Пилинджер, вы уже давно работаете у меня. Шесть лет, правильно? Шесть лет… Да, да… По-моему, я ни разу не дарил вам подарков, так?

— Вы платите мне хорошее жалованье.

— Да, но я хотел бы что-нибудь к этому прибавить. Шесть лет — долгий срок. Я чувствую к вам нечто большее, чем к обычному секретарю. Мы с вами проработали вместе шесть долгих лет. Я думаю, мне позволительно преподнести вам небольшой знак благодарности за ваш преданный труд.

Он взял в руки пачку банкнот.

— Это вам, мисс Пилинджер.

Мистер Меггс встал и вручил деньги, прочувствованно глядя на мисс Пилинджер, как смотрит человек, чье пищеварение уже двадцать лет не в порядке. Его захватила торжественность момента. Мистер Меггс наклонился и поцеловал мисс Пилинджер в лоб.

После улыбок труднее всего классификации поддаются поцелуи. Мистер Меггс полагал, что целует мисс Пилинджер, как великий полководец, смертельно раненный в бою, поцеловал бы свою мать, сестру или же любимую тетушку; между тем мисс Пилинджер смотрела на дело иначе. Лучше всего ее точку зрения могут выразить ее же собственные слова.

— А! — вскричала она и нанесла по удачно подставленному подбородку мистера Меггса удар, который, придись он дюймом ниже, мог бы вышибить из него дух, после чего вскочила на ноги. — Как вы смеете! Я давно этого ждала, мистер Меггс! Я по глазам видела! Позвольте вам сказать, что со мной так себя вести не выйдет! Я способна защитить себя! Я честная девушка, сама зарабатываю себе на хлеб…

Мистер Меггс привалился к столу, как сраженный кулачный боец падает на канаты, и, собравшись с силами, запротестовал.

— Мисс Пилинджер! — вскричал он в ужасе. — Вы меня неправильно поняли! Я совсем не собирался…

— Неправильно поняла? Ха-ха! Я честная девушка…

— У меня и в мыслях не было…

— Вот оно как! И в мыслях не было! Вы дарите мне деньги, осыпаете меня порочными поцелуями, но у вас и в мыслях не было, как все это следует понимать! — До мистера Меггса мисс Пилинджер служила секретаршей у одного беллетриста из Индианы и стилю речи училась у этого мастера слова. — Вы зашли слишком далеко и сами испугались того, что натворили! И не зря, мистер Меггс! Я честная девушка…

— Мисс Пилинджер, умоляю…

— Молчать! Я честная девушка…

Безумная злоба охватила мистера Меггса. Внезапный удар, а еще больше — черная неблагодарность этой ужасной женщины так его потрясли, что у него чуть ли не пена пошла изо рта.

— Хватит гундеть, что вы честная девушка! — заорал мистер Меггс. — Вы меня с ума сведете! Уходите! Убирайтесь отсюда! Подите вон! Идите, куда хотите, только оставьте меня в покое!

Мисс Пилинджер выполнила эту просьбу без особого сожаления. Внезапное бешенство мистера Меггса ее слегка встревожило. Она была не прочь удалиться, лишь бы последнее слово осталось за ней.

— Да, я уйду! — сказала она с достоинством, открывая дверь. — Вы показали свое истинное лицо, мистер Меггс, и теперь ваш дом — неподходящее место для…

Она поймала взгляд своего нанимателя и поспешно исчезла.

Мистер Меггс расхаживал по комнате, весь кипя. Он был взволнован до глубины души. Его переполняло возмущение. Чтобы так перетолковать его доброту… Это уже слишком! Из всех неблагодарных миров наш мир самый…

Вдруг он остановился, как вкопанный, отчасти потому, что ударился лодыжкой о стул, а отчасти — потому что его поразила новая мысль.

Подпрыгивая на одной ноге, он вновь уподобился Гамлету, произнеся вслух монолог.

— Да чтоб мне сдохнуть, если я себя убью! — крикнул мистер Меггс.

И едва прозвучали эти слова, на него снизошло удивительное спокойствие. Он словно очнулся от кошмарного сна. Мистер Меггс присел за письменный стол. Каким надо быть идиотом, чтобы хоть на минуту подумать о самоубийстве! И что это на него нашло? Своей рукой лишить себя жизни ради того, чтобы кучка неблагодарных скотов купались в его денежках?! Совершенно дурацкая затея!

Нет, он не наложит на себя руки. Он будет жить и смеяться над всеми! А если желудок иногда и побаливает, так что с того? У Наполеона тоже бывали желудочные боли, а посмотрите на него! Наполеон бы в жизни с собой не покончил, хоть вы тут что!

В глазах мистера Меггса пылал огонь. Он протянул руку, чтобы схватить свои шесть писем и вытряхнуть из них содержимое.

Конвертов на столе не было.

Прошло, должно быть, секунд тридцать, пока мистер Меггс сообразил, куда они делись. Он же сам отдал их этой дьяволице Пилинджер, и если он ее сейчас же не догонит, она успеет отправить почту…

Из всей сумятицы мыслей, промелькнувших в тот миг в мозгу мистера Меггса, ярче всего была мысль о том, что от его парадной двери до почтовой конторы можно дойти меньше чем за пять минут.

Мисс Пилинджер шла по сонной деревенской улочке, под лучами июньского солнышка, и вся кипела от возмущения, так же как перед этим мистер Меггс. Она тоже была потрясена до глубины души. Мисс Пилинджер приняла решение: она исполнит свой долг, отправит хозяйские письма, а потом навсегда расстанется с нанимателем, который шесть лет притворялся образцовым начальником, но в конце концов забылся и показал свою настоящую натуру.

От этих мыслей мисс Пилинджер отвлек хриплый крик в самое ухо, и, обернувшись, она увидела, что образцовый начальник гонится за ней, весь красный, с безумными глазами и без шляпы.

Голова у мисс Пилинджер работала быстро. Одного мига хватило, чтобы оценить ситуацию. Преступная, неразделенная любовь пошатнула рассудок мистера Меггса, и теперь секретарша станет жертвой его ярости. Она десятки раз читала о подобных случаях в газете, не подозревая, что сама окажется героиней ужасной драмы.

Мисс Пилинджер оглянулась — улица была пуста. Некого позвать на помощь. Мисс Пилинджер вскрикнула и бросилась бежать.

— Стойте!

Услышав свирепый голос начальника, мисс Пилинджер включила третью скорость. Перед ее мысленным взором уже маячили газетные заголовки.

— Стойте! — орал мистер Меггс.

«БЕЗОТВЕТНАЯ ЛЮБОВЬ ТОЛКНУЛА ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА НА УБИЙСТВО», — думала мисс Пилинджер.

— Стойте!

«ОБЕЗУМЕВ ОТ СТРАСТИ, ОН УБИВАЕТ БЕЛОКУРУЮ КРАСАВИЦУ», — вспыхнули алым на черном буквы в мозгу мисс Пилинджер.

— Стойте!

«ОТВЕРГНУТЫЙ ПОКЛОННИК НАНЕС ЕЙ ТРИ НОЖЕВЫХ УДАРА».

Мисс Пилинджер поставила перед собой задачу: касаться земли не чаще чем через каждые двадцать ярдов. Исполнению этой задачи она посвятила все свои незаурядные душевные силы.

В Лондоне, Нью-Йорке, Париже и других оживленных городах никто, должно быть, и внимания не обратил бы на джентльмена без шляпы, с багровым лицом, гонящего свою секретаршу по улицам резвым аллюром, однако на родине мистера Меггса редко случались волнующие события. Последней вехой в жизни городка стал двухлетней давности приезд «Великолепного цирка Бингли», который по пути в соседний город продефилировал по главной улице, причем некоторые особо рьяные участники труппы навестили задние дворы местных жилищ и поснимали с веревок стираное белье. С тех пор ничто не нарушало покой городка.

А потому на шум погони начали мало-помалу стекаться местные жители всех возрастов и размеров. Странный вид мистера Меггса и вопли мисс Пилинджер дали им пищу для размышлений. Поразмыслив, жители решили тоже принять участие, а потому, как только рука мистера Меггса ухватила мисс Пилинджер, несколько сограждан ухватили его самого.

— Спасите! — выдохнула мисс Пилинджер.

Мистер Меггс безмолвно указал на письма, которые секретарша все еще держала в руке. За двадцать лет он отвык от физических упражнений, и после гонки сильно запыхался.

Хранитель мира и порядка в городке, констебль Гуч, крепче сжал локоть мистера Меггса и потребовал объяснений.

— Он… он хотел меня убить! — сказала мисс Пилинджер.

— Пристукните его, — сурово посоветовал кто-то из зрителей.

— С чего вы вздумали убивать эту леди? — осведомился констебль Гуч.

Мистер Меггс обрел дар речи:

— Я… я… я… я только хотел забрать письма!

— Зачем?

— Это мои письма…

— Вы утверждаете, что она их украла?

— Он сам их мне дал и велел отнести на почту! — вскрикнула мисс Пилинджер.

— Ну да, велел, а теперь я хочу их забрать!

К этому времени констебль, хоть зрение у него и ослабело с годами, разглядел во взмыленном незнакомце искаженные, но вполне узнаваемые черты почтенного и выдающегося гражданина.

— Да это же мистер Меггс! — воскликнул констебль.

Услышав, что незнакомец опознан представителем власти, толпа слегка успокоилась, хоть и осталась разочарована. Неизвестно, что здесь все-таки произошло, но, во всяком случае, не убийство. Зрители начали понемногу расходиться.

— Может, вы все-таки отдадите мистеру Меггсу письма, мэм, раз он просит? — сказал констебль.

Мисс Пилинджер гордо выпрямилась.

— Вот ваши письма, мистер Меггс! Надеюсь, мы с вами больше никогда не встретимся.

Мистер Меггс кивнул. Он был совершенно того же мнения.

В конечном итоге все вышло к лучшему. Ночь мистер Меггс проспал без сновидений, а утром проснулся, ощущая в себе какую-то странную перемену. Все тело у него ломило, руки и ноги онемели, но в самой глубине его существа поселилось непривычное ощущение легкости. Он мог бы сказать, что счастлив.

Морщась, мистер Меггс выбрался из кровати, похромал к окну и распахнул его. Было прекрасное утро. Прохладный ветерок повеял в лицо, принося с собой чудесные ароматы и умиротворяющий шум Божьих тварей, начинающих новый день.

Мистера Меггса поразила удивительная мысль.

— Надо же, а я хорошо себя чувствую!

За ней пришла другая.

— Должно быть, это благодаря вчерашней пробежке. Честное слово, надо будет бегать регулярно!

Он жадно пил восхитительный воздух. Дикая кошка в его внутренностях царапнула было лапой, но как-то вяло, словно понимая и признавая поражение. Мистер Меггс, задумавшись, ничего даже не заметил.

— Лондон… — бормотал он. — Какой-нибудь из новомодных спортивных центров… Я еще сравнительно молод… Отдаться в руки тренеров… Посильные нагрузки…

Прихрамывая, он направился в ванную.

Левша на обе ноги

Исследователи, изучающие фольклор Соединенных Штатов Америки, наверняка знают неповторимую историю о Кларенсе Макфаддене. Кларенс Макфадден, видите ли, «мечтал танцевать, чтоб не грызла сердце печаль. Инструктор, скорей танцевать научи, никаких мне денег не жаль! Инструктор, — говорится далее в легенде, — ножищи его увидал и в лице изменился слегка. И с Макфаддена лишних пять долларов взял как с трудного ученика».

Меня всегда поражало удивительное сходство между этой легендой и историей Генри Уоллеса Миллса. Одно только различие бросается в глаза. Героем предания, по всей видимости, двигало одно лишь честолюбие, в то время как Генри Миллса пойти против природы и научиться танцам заставила любовь. Он хотел порадовать свою жену.

Если бы Генри Миллс не поехал в модное курортное местечко под названием «Терновник» и не познакомился там с Минни Хилл, он, вероятно, так и проводил бы за чтением, в тишине и покое, все свободное от работы время — а работал он кассиром в нью-йоркском банке.

Читать Генри любил. Для него приятно провести вечер означало прийти после работы в свою квартирку, снять пальто, надеть домашние тапочки, раскурить трубку, взять в руки Британскую энциклопедию, том «Бис-Ван», и продолжить чтение с того места, на котором вчера остановился, делая пометки в толстом блокноте. Он читал том «Бис-Ван», потому что до этого успел не торопясь прочесть «А-Анд», «Анд-Аус» и «Аус-Бис». В том, как Генри Миллс приобретал знания, было нечто основательное и в то же время жутковатое. Он гнался за знаниями с холодной и бесстрастной целеустремленностью горностая, преследующего кролика. Обычный человек, читая подписное издание Британской энциклопедии, начинает волноваться, перескакивает с одного на другое и в нетерпении заглядывает сразу в том XXVIII («Экс-Ящу»), чтобы узнать, чем же все кончится. Генри — дело другое. Ему было чуждо легкомыслие. Он решил прочесть Британскую энциклопедию от начала до конца и не собирался портить себе удовольствие, забегая вперед.

Есть такой неумолимый закон природы: человек не может быть совершенством во всем. Если у него высокий лоб и жажда знаний, то фокстрот он танцует (если вообще танцует), как пьяница, возвращающийся из кабака, а если он хороший танцор, так в голове у него сплошная кость. И к этому закону нет примера лучше, чем Генри Миллс и его коллега — второй кассир, Сидни Мерсер. В нью-йоркских банках кассиров сажают в клетку парами, как тигров, львов, медведей и прочую фауну. Таким образом, когда посреди рабочего дня случается затишье, они вынуждены развлекать друг друга. Генри Миллс и Сидни просто не могли найти общей темы для разговоров. Сидни совершенно ничего не знал даже о таких элементарных вещах, как «абак», «аберрация», «Авраам» и «агорафобия», а Генри, со своей стороны, понятия не имел о том, что в мире танцев со времен польки появилось нечто новое. Генри вздохнул с облегчением, когда Сидни бросил работу и поступил хористом в театр-варьете, а тот, кто его сменил, при всей своей ограниченности способен был все же связно рассуждать о «боулинге».

Такой человек был Генри Уоллес Миллс. Немного за тридцать, умеренный в привычках, трудолюбивый, в меру курящий, и притом — холостяк из холостяков, прочнейшей броней защищенный от благой, но устаревшей артиллерии Купидона. Преемник Сидни Мерсера, юноша весьма сентиментальный, иногда заводил разговор о женщинах и о браке. Он спрашивал Генри, не думает ли тот жениться. В таких случаях Генри смотрел на него презрительно, насмешливо и возмущенно и произносил одно только слово:

— Я?!

Произносил он его так, что все становилось ясно.

Между тем Генри ни разу еще не испытал на себе гибельной курортной атмосферы. Наконец он настолько поднялся по служебной лестнице, что смог взять отпуск летом. До сих пор его выпускали из клетки только в зимние месяцы, и свои свободные десять дней он проводил дома, с книгой в руках, поставив ноги на теплую батарею — но на следующий год после того, как Сидни Мерсер ушел из банка, Генри Миллса отпустили на волю в августе.

Город плавился от жары. Генри потянуло в деревню. Целый месяц перед отпуском, отрывая время от чтения Британской энциклопедии, он изучал брошюры, посвященные разнообразным курортам. В конце концов он выбрал «Терновник», потому что в рекламном буклете о нем говорили очень хорошо.

А на самом деле оказалось, что «Терновник» — довольно обшарпанное строение чуть ли не на краю света. Для развлечения отдыхающим предлагались: грот, «Обрыв влюбленных», поле для гольфа на пять лунок, где игрокам приходилось преодолевать нетрадиционные препятствия в лице нескольких коз, привязанных к колышкам в самых неожиданных местах, и серебристое озеро, частично используемое как помойка, куда выбрасывают пустые консервные банки и деревянные ящики. Все здесь для Генри было ново и удивительно и вызывало странное ощущение восторга. Дух безоглядного веселья понемногу проник в его жилы. Казалось, что в такой романтической обстановке с ним обязательно должно произойти какое-нибудь приключение.

Тут как раз и появилась Минни Хилл. Была она худенькая и бледненькая, с большими глазами, которые растрогали Генри и пробудили в нем рыцарство. Он стал постоянно думать о Минни.

И вот однажды вечером он встретил ее на берегу серебристого озера. Он стоял у воды и хлопал руками, истребляя существа, похожие на комаров — хотя комарами они быть никак не могли, поскольку в рекламе специально было сказано, что в окрестностях «Терновника» комаров никогда не водилось. И тут подошла она — медленно, как будто утомленно. Необъяснимое волнение — отчасти жалость, отчасти что-то другое, — пронзило Генри. Он смотрел на нее, она смотрела на него.

Он сказал:

— Добрый вечер.

Это были первые слова, которые он сказал Минни Хилл. Обычно в столовой она не участвовала в общей беседе, а заговорить с ней на открытом воздухе Генри не позволяла стеснительность.

Минни Хилл ответила:

— Добрый вечер, — и тем сравняла счет.

Затем наступила тишина.

Сочувствие у Генри оказалось сильнее застенчивости.

Он сказал:

— Вы, кажется, устали?

— Устала. Я в городе переутомилась.

— Чем?

— Танцами.

— Ах, танцами… Вы много танцуете?

— Очень много.

— А!

Многообещающее начало — можно даже сказать, лихое. Но как продолжить? Впервые в жизни Генри пожалел о своей методичности при изучении энциклопедии. Как бы хорошо, если бы он мог уже сейчас поддержать непринужденную беседу на тему «танцы»! Память подсказала, что, хотя до «танцев» он еще не дошел, зато всего несколько недель назад прочел статью о «балете».

— Сам я не танцую, — сказал Генри Миллс, — но очень люблю читать о танцах. Вы знаете, что в современном языке есть три родственных слова: «балет», «бал» и «баллада», и что первоначально балетные танцы сопровождались пением?

Это ее сразило. Она словно обмякла, глядя на него с почтением, чуть ли даже не вытаращив глаза.

— Я страшно необразованная, — сказала Минни Хилл.

— Первый пантомимный балет, поставленный в Лондоне, Англия, — тихо сказал Генри, — назывался «Трактирные завсегдатаи», его сыграли в театре «Друри-Лейн» в тысяча семьсот каком-то году.

— Правда?

— А первый современный балет, по сохранившимся сведениям, был поставлен… кем-то там по случаю бракосочетания герцога Миланского в 1489 году.

На этот раз дату он произнес без запинки. Она была прибита к памяти Генри гвоздями, потому что случайно совпала с номером его телефона. Он продекламировал цифры с особым шиком, и глаза у девушки расширились.

— Вы столько всего знаете!

— Ну что вы, — скромно сказал Генри Миллс. — Просто много читаю.

— Как, наверное, замечательно много знать! — сказала она с грустью. — У меня вот нет времени на чтение. А я всегда хотела… По-моему, вы удивительный!

Душа Генри раскрылась, точно цветок, и замурлыкала, как поглаженная кошка. Никогда еще ни одна женщина им не восторгалась. Ощущение опьяняло.

Потом они молча возвращались на ферму, поскольку далекий звон колокола сообщил, что вскоре материализуется ужин. Звон был совсем не мелодичный, однако расстояние и магия минуты придали звуку особую прелесть. Заходящее солнце бросило алый ковер на серебристое озеро. Воздух был тих и неподвижен. Неизвестные науке существа, которых по ошибке можно было принять за комаров, будь этот вид насекомых возможен на ферме «Терновник», кусались больнее, чем прежде, но Генри ничего не замечал. Он от них даже не отмахивался. Они напились его крови до отвала и полетели оповестить своих друзей о прекрасной кормежке; для Генри они не существовали. С ним творилось странное. В ту ночь, лежа без сна в своей кровати, Генри понял, в чем дело. Он влюбился.

Весь остаток отпуска они не расставались. Вместе гуляли в лесу, сидели на берегу серебристого озера. Он щедро делился с Минни сокровищами своей учености, а она смотрела на него восторженными глазами и время от времени произносила тихое «да» или музыкальное «надо же!».

Срок настал, и Генри вернулся в Нью-Йорк.

— Неправильно все-таки ты смотришь на любовь, Миллс, — вскоре после этого сказал сентиментальный коллега-кассир. — Тебе бы жениться надо.

— Обязательно, — бодро ответил Генри. — На будущей неделе.

Это так поразило напарника, что он тут же выдал клиенту пятнадцать долларов по десятидолларовому чеку, и после закрытия банка вынужден был еще долго и взволнованно объясняться по телефону.

Первый год после женитьбы оказался счастливейшим в жизни Генри. Он часто слышал, что первый год брака — самый опасный, и мысленно готовился к столкновению вкусов, болезненной притирке характеров и неизбежным ссорам. Ничего подобного. Между ним и Минни с самого начала установилась полная гармония. Минни вошла в его жизнь легко и гладко, как река сливается с другой рекой. Ему даже не пришлось менять своих привычек. Каждое утро в восемь Генри завтракал, выкуривал сигарету и отправлялся к станции метро. В пять он уходил из банка и к шести был дома, поскольку у него было заведено первые две мили пути проходить пешком, дыша глубоко и размеренно. Потом обед. Потом тихий вечер. Иногда кино, а чаще — тихий уютный вечер. Генри читал Британскую энциклопедию — теперь уже вслух, а Минни штопала его носки и внимательно слушала.

Каждый день приносил с собой все то же чувство благодарного изумления от того, что он так невероятно счастлив, так удивительно покоен. Все было идеально, лучше и быть не может. Минни преобразилась. Она пополнела, больше не выглядела осунувшейся и изможденной.

Иногда он откладывал книгу и смотрел на Минни. Она сидела, склонившись над шитьем, и сперва ему были видны только ее волосы. Потом она замечала, что он больше не читает, поднимала голову — и он встречал взгляд ее больших глаз. Генри тихо булькал от счастья и спрашивал сам себя: «Ну разве с этим что-нибудь сравнится?»

Годовщину свадьбы они отпраздновали с шиком. Пообедали недалеко от Седьмой авеню в чудном переполненном итальянском ресторанчике, где красное вино было включено в счет, а вокруг сидели за столиками крайне эмоциональные люди — должно быть, очень умные — и разговаривали очень громкими голосами. После обеда Генри и Минни посмотрели музыкальную комедию, а потом — главное событие вечера! — поужинали в блистательном ресторане совсем рядом с Таймс-сквер.

Ужин в дорогом ресторане… Что-то в этом всегда притягивало воображение Генри. Жадно поглощая серьезную литературу, он иногда не гнушался и более легкого жанра — романов, которые начинаются с того, что герой ужинает посреди сверкающей толпы и вдруг замечает вошедшего в зал господина почтенной наружности об руку с юной девушкой такой потрясающей красоты, что праздные гуляки оборачиваются ей вслед. Потом герой сидит и курит, а к нему подходит официант и, вполголоса молвив: «Пардон, месье!» — подает записку.

Атмосфера «У Гейзенхаймера» живо напомнила Генри эти романы. Поужинав, он закурил сигару — вторую за день, — откинулся на спинку стула и огляделся вокруг. Он ощущал в себе какую-то бесшабашность. Его посетило чувство, которое приходит ко всем тихим домоседам, любителям чтения — будто бы именно сейчас он оказался в своей стихии. Сверкающие огни, музыка, общий гул, в котором сливаются воедино басовитое бульканье виноторговца, поперхнувшегося супом, и пронзительная трель хористки, призывающей по весне своего возлюбленного, — все это захватило Генри. Ему было почти тридцать шесть лет, а чувствовал он себя на двадцать один.

Над самым ухом раздался голос. Генри поднял глаза и увидел Сидни Мерсера.

Если Генри за этот год превратился в женатого человека, то Сидни Мерсер сделался существом настолько великолепным, что Генри на минуту онемел от такого зрелища. Безупречный вечерний костюм любовно облегал гибкую фигуру Сидни. На ногах блистали лаковые ботинки. Светлые волосы были гладко зачесаны назад, и отблески электрических огней играли на них, словно звезды на поверхности пруда. Над крахмальным воротничком дружелюбно улыбалось лицо, практически лишенное подбородка.

Генри был одет в костюм из синей саржи.

— Генри, старина, ты что здесь делаешь? — спросило видение. — Я и не знал, что ты вращаешься в свете.

Тут его взгляд упал на Минни, и во взгляде этом вспыхнуло восхищение, потому что Минни сегодня была хороша, как никогда.

— Жена, — сказал Генри, вновь обретя дар речи. А Минни он сказал: — Мистер Мерсер. Старый друг.

— Так ты женился? Совет да любовь! А как в банке?

Генри сказал, что в банке все более-менее.

— Ты по-прежнему в театре?

Мистер Мерсер важно покачал головой.

— Нашел работку получше. Профессиональным танцором, вот в этом заведении. Купаюсь в деньгах. А вы с женой почему не танцуете?

Эти слова болезненно резанули слух Генри Миллса. До сих пор под странным психологическим воздействием огней и музыки он сумел внушить себе смутное представление о том, что будто бы не по неумению остается сидеть на месте, а просто пресытился танцами и вот захотел для разнообразия побыть зрителем. Вопрос Сидни все изменил. Пришлось посмотреть правде в лицо.

— Я не танцую.

— Силы небесные! Спорим, миссис Миллс танцует? Не угодно ли пару кругов, миссис Миллс?

— Нет, что вы, спасибо!

Но тут в дело вступила совесть. Генри понял, что из-за него страдает Минни. Конечно, она хочет танцевать! Все женщины этого хотят. Она отказалась только ради него.

— Чепуха, Мин! Иди повеселись.

Минни смотрела неуверенно.

— Обязательно потанцуй, Мин! А я здесь посижу, покурю.

В следующий миг Минни и Сидни уже вышагивали сложный ритм танца, а Генри в тот же самый миг перестал быть юношей двадцати одного года. У него даже закралось сомнение — а в самом ли деле ему всего только тридцать пять?

К чему, в сущности, сводится вся проблема возраста? Человек молод до тех пор, пока он в состоянии танцевать, не становясь жертвой прострела, а если он танцевать не умеет — значит, он никогда и не был молодым. Эта истина открылась Генри Миллсу, пока он сидел и смотрел, как его жена летает по залу в объятиях Сидни Мерсера. Даже Генри был способен понять, что Минни танцует хорошо. Он затрепетал, видя ее грациозные движения, и впервые со времени свадьбы задумался. Прежде ему как-то не приходило в голову, что Минни ведь намного моложе его. Когда они получали в муниципалитете лицензию на брак, она указала возраст… Теперь Генри вспомнил — двадцать шесть лет. Он не обратил внимания тогда, а сейчас понимал ясно, что между двадцатью шестью и тридцатью пятью лежит пропасть в девять лет. Генри пробрал озноб — он почувствовал себя старым и грузным. Как, должно быть, скучно бедной маленькой Минни вечер за вечером проводить взаперти с таким стариканом! Другие мужчины выводят жен в свет, развлекают, танцуют с ними до полуночи… А он только и может, что сидеть дома и читать вслух разную нудную чушь из энциклопедии. Что за жизнь для бедной крошки! Он вдруг почувствовал острую зависть к гуттаперчевому Сидни Мерсеру — человеку, которого прежде от души презирал.

Музыка смолкла. Те двое вернулись к столу. У Минни порозовели щеки, и от этого она казалась моложе, чем обычно; Сидни, невыносимый осел, ухмылялся, и скалился, и притворялся, будто ему восемнадцать. Они были похожи на детей — Генри, краем глаза заметив свое отражение в зеркале, удивился, что волосы у него не седые.

Полчаса спустя, когда они возвращались домой в такси, полусонная Минни встрепенулась от внезапного напряжения в руке, обнимавшей ее за талию, и внезапного хмыканья над самым ухом. Это Генри Уоллес Миллс принял решение — научиться танцевать.

Поскольку Генри был человек литературного склада и к тому же большой эконом, первым шагом на пути к исполнению честолюбивого замысла стала покупка за пятьдесят центов книги некоего Танго под названием «Азбука современного танца». Генри считал — и не без причины, — что осваивать танцевальные па с помощью этого ученого труда будет проще и дешевле, чем следовать общепринятой традиции и брать частные уроки. Но почти сразу начались осложнения. Во-первых, Генри намерен был сохранить свои занятия в секрете от Минни, чтобы сделать приятный сюрприз ко дню ее рождения, до которого оставалось немногим больше месяца. Во-вторых, «Азбука современного танца» при внимательном изучении оказалась куда сложнее, чем можно было предположить, судя по названию.

Эти два обстоятельства сгубили литературный метод. Хотя читать текст и рассматривать иллюстрации можно и на рабочем месте, испробовать полученные инструкции на практике возможно только дома. В зарешеченной будке кассира нельзя передвинуть правую ногу по пунктирной линии А-B и плавно отвести левую по дуге C-D, да и на тротуаре по дороге домой этого сделать не получится, если вы не совсем безразличны к общественному мнению. А когда Генри как-то вечером попытался тренироваться в собственной гостиной, думая, что Минни на кухне готовит ужин, она вдруг заглянула спросить, как лучше прожарить бифштекс. Генри отговорился тем, что у него ногу слегка свело, но этот случай сильно его напугал.

Тогда он решил, что должен брать уроки.

Это решение не устранило всех трудностей. На самом деле их стало даже больше. Найти преподавателя было как раз несложно. Газеты полны таких объявлений. Генри выбрал некую мадам Гаварни, потому что ее жилье располагалось удобно — на тихой улочке, совсем рядом с железнодорожной станцией. Главная трудность заключалась в другом: где найти время для занятий? Жизнь Генри была так подробно расписана, что изменение такого важного пункта, как время возвращения со службы, не могло пройти незамеченным. Оставался единственный выход: пойти на обман.

— Мин, дорогая, — сказал Генри за завтраком.

— Да, Генри?

Щеки у Генри запунцовели. Он никогда еще ей не лгал.

— Я мало двигаюсь, это вредно для здоровья…

— Ну что ты, Генри, ты чудесно выглядишь!

— Нет, я чувствую иногда, что обрюзг. Думаю прибавить с милю пешей ходьбы по пути с работы. Так что… так что я теперь буду приходить домой чуть попозже.

— Хорошо, милый.

Тут Генри почувствовал себя совсем уже подлым преступником — зато, отказавшись от ежедневной прогулки, он мог теперь посвятить один час в день урокам, а мадам Гаварни сказала, что этого вполне достаточно.

— Конечно, Билл, — сказала она.

Мадам Гаварни была бесшабашная пожилая дама с армейскими усами и небанальной манерой общения с клиентами.

— Будем заниматься по часу каждый день, и если только у вас не обе ноги левые, мы из вас за месяц сделаем настоящего душку!

— Правда?

— Правда, правда. У меня еще ни разу не было осечек — ну, кроме одного ученика. И то не по моей вине.

— У него были обе ноги левые?

— У него их вообще не было. Упал с крыши после второго урока, пришлось ампутировать. Я бы его и на деревянных ногах научила танцевать танго, да он сам что-то пал духом. Ладно, Билл, до понедельника. Ведите себя хорошо!

И на этом добрая старушка, отклеив от двери жвачку, которую туда прилепила на время разговора, отпустила Генри домой.

Начался период, который Генри впоследствии без колебаний называл худшим в своей жизни. Может, и бывает, чтобы человек не первой молодости чувствовал себя более несчастным и смешным, чем на уроках современного танца, но вспомнить подобные примеры нелегко. Телесно Генри на занятиях испытывал острую боль. У него вдруг обнаружились мышцы, о которых он и не подозревал — видимо, существующие только ради того, чтобы болеть. Духовно Генри Миллс мучился еще сильнее.

Отчасти виной был принятый у мадам Гаварни своеобразный метод обучения, а отчасти — то, что, как только дело дошло до практических занятий, из какой-то задней комнаты возникла неожиданная племянница, с которой и предстояло упражняться. Это была юная блондинка со смеющимися голубыми глазами, и Генри, обнимая ее за стройную талию, чувствовал себя черным предателем по отношению к Минни. Его терзала совесть. Прибавьте к тому ощущение, будто ты превратился в странное деревянное существо с ненормально огромными руками и ногами, да еще привычку мадам Гаварни во время урока стоять в углу, жевать жвачку и комментировать происходящее — и станет ясно, почему Генри осунулся и исхудал.

У мадам Гаварни было в обычае для поощрения ученика сравнивать его успехи с достижениями одного калеки, которого она якобы когда-то обучала.

Они с племянницей прямо при Генри оживленно обсуждали, выполнял ли тот калека уанстеп после третьего урока лучше или хуже, чем Генри — после пятого. Племянница говорила, что хуже. Ну, может быть, так же, во всяком случае, не лучше. Мадам Гаварни напоминала племяннице, как калека исполнял скользящий шаг. Племянница отвечала — да, действительно, пожалуй. Генри молча потел.

Обучение шло медленно. Племянницу в этом винить нельзя. Она делала все, что в слабых женских силах, чтобы ему помочь. Иногда она даже выбегала за ним на улицу — показать прямо на тротуаре, как можно справиться с какой-нибудь из его многочисленных технических ошибок и превзойти наконец того калеку. Если Генри страдал, обнимая свою наставницу в доме, то, обнимая ее посреди улицы, он страдал втройне.

И все же Генри Миллс не привык менять свои решения, к тому же за уроки было заплачено вперед. Учение продолжалось. Однажды, к большому удивлению Генри, оказалось, что его ноги сами собой выполняют положенные движения, без участия его воли, как будто у них есть собственный отдельный разум. Это был переломный момент. Генри так не гордился с тех пор, когда ему впервые повысили жалованье.

Мадам Гаварни, умилившись, позволила себе скупую похвалу.

— Шустро, малыш! — сказала она. — Шустро!

Генри скромно покраснел. Это был успех.

С каждым днем искусство танца все больше ему покорялось, и Генри благословлял ту минуту, когда решился брать уроки. Он содрогался при мысли об ужасной опасности, от которой едва спасся. С каждым днем, глядя на Минни, он убеждался, что она изнывает от скуки. Роковой ужин в ресторане разрушил покой их маленькой семьи. А может, он всего лишь приблизил катастрофу. Рано или поздно Минни все равно не вынесла бы серой, монотонной жизни. Вскоре после того страшного вечера в их отношениях появилась непонятная скованность. В доме было неладно.

Мало-помалу они начали вести себя почти как чужие. Минни больше не хотела слушать чтение по вечерам, жаловалась на головную боль и рано ложилась спать. Иногда, поймав украдкой ее взгляд, Генри замечал в глазах жены какое-то загадочное выражение. Впрочем, он знал, что оно означает. Оно означало, что Минни скучно.

Можно бы ожидать, что такое положение дел огорчит Генри. Напротив — он ощущал радостное предвкушение. Значит, все было не зря, он не напрасно мучился, обучаясь танцам. Чем сильнее Минни скучает сейчас, тем больше она обрадуется великолепному сюрпризу. Будь она довольна той жизнью, какую он мог ей предложить, не будучи танцором, какой тогда смысл тратить время и здоровье, зазубривая разные па?

Генри наслаждался напряженным молчанием, в котором у них теперь проходили вечера. Чем они мрачнее и угрюмее, тем глубже можно будет насладиться будущим счастьем. Генри принадлежал к обширному кругу людей, которые считают, что вылечить наконец зубную боль приятнее, чем когда зубы вообще не болят.

А потому он только внутренне посмеивался, когда, получив в подарок на день рождения давно желанную сумочку, Минни поблагодарила его сдержанно и машинально.

— Я рад, что тебе нравится, — сказал Генри.

Минни смотрела на сумочку без энтузиазма.

— Как раз то, чего мне хотелось, — равнодушно проговорила она.

— Ну что ж, я пошел. Пока буду в городе, куплю билеты в театр.

Минни замялась.

— Знаешь, Генри, мне сегодня не хочется в театр.

— Чепуха! Нужно отпраздновать твой день рождения. Сходим в театр, а потом опять поужинаем у «Гейзенхаймера». Я, наверное, задержусь в банке, не успею зайти домой. Встретимся в шесть, в том итальянском ресторанчике.

— Хорошо. Значит, ты не сможешь сегодня пройтись пешком?

— Да. Разок можно и пропустить.

— Конечно. Так ты не забросил свои прогулки?

— Нет-нет.

— Каждый день по три мили?

— Обязательно! Надо поддерживать форму.

— Да…

— До свидания, дорогая!

— До свидания.

Определенно в атмосфере ощущался холодок. Слава Богу, завтра все будет по-другому, думал Генри, шагая к станции. Он чувствовал себя юным рыцарем, который совершил невероятные подвиги во имя своей дамы и вот-вот наконец-то получит желанную награду.

У «Гейзенхаймера» было, как и в прошлый раз, ярко и шумно. Генри ввел в зал упирающуюся Минни. После обеда, прошедшего в молчании, и театра, где за все время спектакля они едва обменялись парой слов в антракте, Минни хотела обойтись без ужина и вернуться домой. Но Генри и целый отряд полицейских не оттащил бы сейчас от «Гейзенхаймера». Настал его час! Несколько недель он ждал этого, видел как наяву мельчайшие подробности своего триумфа. Сперва они будут сидеть за столиком, смущенные и молчаливые. Потом, как в прошлый раз, подойдет Сидни Мерсер и пригласит Минни танцевать. И тогда… тогда… Генри встанет и, отбросив притворство, гордо воскликнет: «Нет! Я сам буду танцевать со своей женой!» Изумление Минни, а вслед за тем — безумная радость. Полное посрамление этого тупого Мерсера. А потом они вернутся к своему столику, он — дыша легко и ровно, как положено умелому танцору в идеальной форме, она — чуть пошатываясь от счастья, они сядут рядом, склонившись друг к другу, и начнется новая жизнь. Такой сценарий Генри наметил на сегодняшний вечер.

Сперва все шло гладко, совсем как в его мечтах. Он боялся только одного — что Сидни Мерсер не появится, но такой беды не случилось. По мнению Генри, без Сидни Мерсера было бы совсем не то; впрочем, опасался он зря. У Сидни был особый дар, свойственный всем лощеным типчикам без подбородка — он умел заметить входящую в ресторан красивую девушку, даже если стоял спиной к двери. Не успели Генри и Минни сесть за столик, как он уже возник возле и проблеял приветствие.

— О, Генри! Ты тут как тут!

— У жены день рождения.

— Поздравляю, миссис Миллс! Мы как раз успеем протанцевать кружок, пока принесут ваш заказ. Прошу вас!

Оркестр уже наяривал новую мелодию. Мелодию, которую Генри хорошо знал. Сколько раз мадам Гаварни барабанила ее на дряхлом пианино, а он под эти звуки танцевал с ее голубоглазой племянницей!

Генри встал.

— Нет! — гордо воскликнул он. — Я сам буду танцевать со своей женой!

Вызванная этими словами сенсация оправдала все его ожидания. Минни смотрела на него круглыми глазами. Сидни Мерсер не сумел скрыть удивления:

— Я думал, ты не умеешь.

— Не знаю, не пробовал, — легкомысленно ответил Генри. — Вроде это не слишком трудно. По крайней мере попытаюсь.

— Генри! — вскрикнула Минни, когда он обхватил ее за талию.

Чего-то в этом духе Генри и ждал, да только не в таком тоне. Можно произнести «Генри!» так, чтобы выразить удивление, восторг, раскаяние и любовь, но Минни сказала это совсем иначе. В голосе ее звучал ужас. Генри был человек простодушный, и очевидное объяснение — что Минни решила, будто он перебрал красного вина в итальянском ресторанчике, — ему в голову не пришло.

Собственно говоря, он был слишком занят, чтобы анализировать оттенки интонаций. Они уже вышли на середину зала, и Генри, холодея, начал понимать, что в его тщательно продуманном сценарии могут возникнуть непредвиденные заминки.

Вначале все шло хорошо. Кроме них, танцующих почти не было, и он начал передвигать ноги по пунктирной линии A-B с той непринужденностью, которая отличала последние уроки. А потом он, словно по волшебству, оказался в гуще толпы — дергающейся в безумном ритме толпы, совершенно не умеющей вовремя убраться с дороги. Несколько секунд долгие недели тренировок еще спасали его, потом вдруг удар, приглушенный крик Минни — первое столкновение. После этого все с трудом накопленные знания разом вылетели у Генри из головы, оставив после себя одну лишь растерянность. К такому все скользящие шаги в пустой комнате его не подготовили. Генри охватил мандраж в самой худшей своей форме. Кто-то врезался ему в спину и гневно поинтересовался, куда это он прется. Генри обернулся со смутным намерением извиниться, и тут на него налетели с другого бока. На миг ему показалось, что он падает в бочонке вниз по Ниагарскому водопаду. Потом оказалось, что он лежит на полу, а Минни упала на него сверху. Кто-то споткнулся о его голову.

Генри сел. Кто-то помог ему подняться. Он увидел рядом с собой Сидни Мерсера.

— Давай еще разок! — предложил Сидни, сияя ухмылкой и безупречным лоском. — Шикарно получилось — жаль, не все видели!

Вокруг гремели раскаты дьявольского хохота.

* * *

— Мин! — сказал Генри.

Они были в гостиной, в своей маленькой квартирке. Минни сидела к нему спиной, и он не видел ее лица. Она не ответила. Она молчала с той минуты, как они вышли из ресторана. Ни словечка не сказала за всю дорогу домой.

На каминной полке тикали часы. За окном прогрохотал поезд. С улицы доносились голоса.

— Мин, прости меня.

Молчание.

— Я думал, у меня получится. О, Господи! — В голосе Генри звенело отчаяние. — Я каждый день брал уроки, с тех пор как мы в прошлый раз ходили в ресторан. Все без толку… Наверное, старуха права, у меня обе ноги левые, нечего было и стараться. Я тебе не говорил, хотел устроить сюрприз на день рождения. Я же знаю, тебе скучно с таким мужем, который никуда тебя не водит, потому что не умеет танцевать. Думал — вот выучусь, буду тебя развлекать, как другие мужья…

— Генри!

Она обернулась, и Генри с глухим удивлением увидел, что ее лицо преобразилось. Глаза сияли счастьем.

— Генри! Так ты поэтому туда ходил? На уроки танцев?

Генри безмолвно уставился на нее. Минни, смеясь, бросилась к нему.

— Ты поэтому делал вид, что тебе нужны прогулки после работы?

— Ты знала!

— Я видела, как ты выходил из того дома. Мне нужно было на станцию, и вдруг я увидела тебя в переулке. С тобой была девушка, белокурая такая. Ты ее обнимал!

Генри облизнул пересохшие губы.

— Мин, — сипло проговорил он. — Ты не поверишь… Она учила меня танцевать свинг!

Минни ухватила его за отвороты пиджака.

— Конечно, верю! Теперь я все понимаю. А тогда я подумала, что ты просто с ней прощаешься! Ох, Генри, почему ты мне сразу не сказал? Ах, ну я знаю, ты хотел сделать мне сюрприз, но ты же видел, что что-то не так! Ты же замечал, что я последнее время сама не своя?

— Я думал, тебе просто скучно.

— Скучно! Здесь, с тобой!

— Все началось как раз после того вечера с Сидни Мерсером. Я много об этом думал. Ты ведь моложе меня, Мин. Неправильно это, что тебе приходится губить свою жизнь, слушая, как недотепа вроде меня читает вслух.

— Да что ты, мне ужасно нравится!

— Тебе обязательно нужно танцевать. Женщины без этого не могут.

— А я могу! Генри, послушай! Помнишь, какая я была чахлая, изможденная, когда мы с тобой познакомились? Это потому, что я надрывалась в одном таком заведении, знаешь, где платишь пять центов и можешь танцевать с партнершей для обучения? Я работала партнершей для обучения! Генри, ты только представь, что мне приходилось терпеть! Каждый день таскать по комнате миллион неповоротливых мужчин с огромными ногами. Там такие попадались — по сравнению с ними ты настоящий профессионал! Как наступят на ногу всеми двумястами фунтами веса, просто хоть умри. Теперь ты понимаешь, что я совсем даже не скучаю по танцам? Генри, поверь, если ты хочешь меня порадовать — скажи, что мне никогда в жизни не придется больше танцевать.

— Ты… ты… — задохнулся Генри. — Ты правда… не против того, как мы живем? Тебе правда не скучно?

— Скучно! Скажешь тоже!

Она бросилась к книжному шкафу и вытащила с полки толстый том.

— Почитай мне, Генри, милый! Мы с тобой сто лет не читали. Почитай мне энциклопедию!

Генри смотрел на книгу, которую она вложила ему в руки. Сквозь ошеломляющую радость его упорядоченный ум смутно ощутил, что что-то не так.

— Дорогая, это же том «Мед-Мум».

— Разве? Ну и ладно! Почитай мне про «Мум»!

— Но ведь мы с тобой дошли только до «Ван-Веш»… А, ну его! — махнул он рукой. — Наплевать!

— Да, милый. Садись вот здесь, а я буду сидеть на полу.

Генри прокашлялся.

— «Милич (ум. 1374), чешский богослов, наиболее влиятельный среди проповедников и писателей Моравии и Богемии XIV века, в определенной степени подготовивших почву для реформаторской деятельности Яна Гуса»…

Пушистые волосы Минни лежали у него на колене. Она запрокинула голову, и он заглянул в ее большие глаза.

— Ну разве с этим что-нибудь сравнится?