/ / Language: Русский / Genre:prose_classic, humor_prose

Несокрушимый Арчи

Пелам Вудхаус

Жизнерадостный и энергичный молодой человек, с честными намерениями, упорно стремящийся к заветной цели и с удивительным «везением» попадающий во множество передряг и нелепых ситуаций, из которых он ловко выпутывается, — таков излюбленный герой Вудхауса. Несокрушимый Арчи завоюет любовь сурового тестя, оправдает надежды прекрасной Люсиль и подарит читателю хорошее настроение.

Пелам Гренвилл Вудхаус

Несокрушимый Арчи

Посвящение Б.У. КИНГ-ХОЛЛУ

Мой милый Бадди!

Мы друзья уже восемнадцать лет. Немало моих книг было написано под твоим гостеприимным кровом. И до сих пор я ни одной не посвятил тебе. Какой приговор вынесет этому Потомство? Беда в том, что посвящения начали внушать мне суеверный страх. Едва снабдишь книгу надписью

МОЕМУ

ЛУЧШЕМУ ДРУГУ

ИКСУ,

как Икс поворачивается к тебе спиной на Пиккадилли или ты вчиняешь ему иск. В этом есть что-то роковое. Однако я не в силах вообразить, чтобы кто-нибудь оказался способен поссориться с тобой, ну а я становлюсь все более и более привлекательным, так что рискнем.

Всегда твой

П.Г. Вудхаус

Глава 1

Тягостная сцена в отеле

— Вот что, малышок, — сказал Арчи.

— Сэр? — бдяще откликнулся регистратор.

Все служащие отеля «Космополис» всегда бдели. На этом в числе многого другого настаивал мистер Дэниел Брустер, его владелец. А поскольку мистер Брустер все время рыскал по вестибюлю и примыкающим окрестностям, лично наблюдая за происходящим, расслабиться хотя бы на секунду было опасно.

— Мне нужен управляющий.

— Не могу ли я помочь, сэр?

Арчи поглядел на него с сомнением.

— Ну, собственно говоря, мой милый старый регистратор, — ответил он, — я намерен закатитъ громовый скандал, и было бы некорректно втянуть в него и вас. С какой, собственно, стати вас, хочу я сказать. Субчик, чью голову я хочу затребовать на подносе, — это именно чертов управляющий.

В этот момент к их разговору присоединился корпулентный седой мужчина, стоявший поблизости и озиравший вестибюль со сдержанной суровостью, словно приглашая его позволить себе что-нибудь эдакое.

— Я управляющий, — сказал он.

Взгляд его был холоден и враждебен. Другим, говорил этот взгляд, Арчи Моффам, возможно, и нравится, но только не ему. Дэниел Брустер весь ощерился, готовый к бою. То, что он услышал, потрясло его до самых недр души. Отель «Космополис», его частная личная собственность, был ему дороже всего на свете, исключая его дочь Люсиль. Он гордился тем, что этот отель в корне отличался от прочих нью-йоркских отелей, управляемых безликими компаниями, или акционерами, или советами директоров, а потому лишенных той отеческой заботы, которая превратила «Космополис» в то, чем он был. В других отелях случались разные неполадки, и клиенты жаловались. В «Космополисе» никаких неполадок никогда не случалось, потому что Дэниел Брустер всегда был на месте, чтобы предотвращать таковые, и клиенты никогда не жаловались. И вот этот долговязый, тощий бобовый стебель, выдающий себя за англичанина, прямо перед его глазами выражает неудовольствие и, видимо, предъявляет претензии.

— На что вы жалуетесь? — спросил он леденящим тоном.

Арчи тут же уцепился за верхнюю пуговицу сюртука мистера Брустера, но был немедленно выбит с этой позиции нетерпеливым рывком дородного торса этого последнего.

— Послушайте, старичок! Я приехал в эту страну поразнюхать насчет работы, поскольку, как вы могли бы сказать, в Англии не наблюдается ажиотажного спроса на мои услуги. Не успел я демобилизоваться, как родственнички забубнили про Край Золотых Возможностей и тут же швырнули меня на лайнер. С идеей, что в Америке я, возможно, ухвачу что-нибудь…

Он ухватил сюртучную пуговицу мистера Брустера, который тут же вновь его стряхнул.

— Между нами говоря, в Англии я не особенно утруждал себя, и родственничкам это слегка поднадоело. Во всяком случае, они отправили меня сюда…

Мистер Брустер высвободился в третий раз.

— Я предпочел бы отложить историю вашей жизни, — сказал он холодно, — и услышать, в чем конкретно состоит ваша жалоба на отель «Космополис».

— Ну да, конечно. Чудненький старый отельчик. Я как раз дошел до этого пункта. Ну, дело обстояло так. Типус на пароходе сказал мне, что лучше этого отеля в Нью-Йорке нет…

— Он был абсолютно прав.

— Ах, прав, черт дери! Ну, в таком случае могу сказать только, что остальные отели в Нью-Йорке сильно подплесневели, раз этот самый лучший! Я снял здесь номер вчера вечером, — продолжал Арчи, содрогаясь от жалости к себе, — и какой-то омерзительный кран где-то снаружи кап-кап-капал всю ночь и не давал мне заснуть.

Досада мистера Брустера усугубилась. Он почувствовал, что в его броне образовалась щелочка. Даже самый отечески бдительный владелец отеля не в состоянии бдительно приглядывать за каждым краном в своем детище.

— Кап-кап-кап, — неумолимо повторил Арчи. — А перед тем как лечь, я выставил свои штиблеты за дверь, а утром к ним никто даже пальцем не притронулся. Даю вам честное благородное слово — не притронулся.

— Естественно, — сказал мистер Брустер. — Все мои служащие честные люди.

— Но я хотел, чтобы их почистили, черт возьми!

— В подвале есть салон чистки обуви. В «Космополисе» обувь, выставленная за дверь, не чистится.

— В таком случае «Космополис», по-моему, чертовски скверный отель.

Плотная фигура мистера Брустера желейно задрожала. Ему было нанесено непростительное оскорбление. Намекните на незаконнорожденность мистера Брустера, сбейте мистера Брустера с ног и пройдитесь по его лицу бутсами с шипами, и вы не перекроете все пути к полюбовному соглашению. Но отпустите подобное замечание по адресу его отеля, и война уже объявлена.

— В таком случае, — сказал он, выпрямляясь, — я должен попросить вас сдать ваш номер.

— И сдам! Я и минуты лишней не останусь в этой чертовой дыре.

Мистер Брустер удалился, и Арчи бросился к кассе расплатиться по счету. Собственно говоря, с самого начала его намерением (хотя из стратегических соображений он скрыл таковое от своего противника) было покинуть отель именно в утренний час. Одно из захваченных из Англии рекомендательных писем принесло приглашение некой миссис ван Тайл погостить у нее в Майами, и он решил отправиться туда незамедлительно.

«Ну, — задумчиво предположил Арчи по дороге на вокзал, — одно, во всяком случае, ясно наперед. Нога моя больше никогда не ступит в это чертово место!»

Однако ничто в этом мире не бывает ясно наперед.

Глава 2

Мистер Брустер потрясен

Мистер Брустер сидел в своих роскошных апартаментах в «Космополисе», курил одну из своих восхитительных сигар и беседовал о том о сем со своим старым другом профессором Бинстедом. Сторонний наблюдатель, который видел мистера Брустера только в вестибюле его отеля, удивился бы обстановке его гостиной, так как она была начисто лишена той суровой простоты, которая отличала внешность ее владельца. Дэниел Брустер был человеком, одержимым одной страстью. Он был, по французскому выражению Паркера, его камердинера, конусером. Изысканный художественный вкус мистера Брустера весьма содействовал исключительности «Космополиса» и его превосходству над другими нью-йоркскими отелями. Он самолично подобрал гобелены в обеденном зале ресторана и всевозможные картины по всему зданию. А в частной жизни он увлеченно собирал предметы, которые профессор Бинстед, разделявший его склонности, тотчас украл бы без малейших зазрений совести, представься ему такая возможность.

Профессор, пожилой щуплый коротышка, алчно порхал по комнате, озирая ее сокровища жадным оком сквозь очки в черепаховой оправе.

— Брустер, — сказал профессор Бинстед, задержавшись у каминной полки.

Мистер Брустер благодушно обернулся к нему. Нынче он пребывал в мирном настроении. Миновало более двух недель после его знакомства с Арчи, описанного в предыдущей главе, и он наконец смог выбросить этот неприятный инцидент из своей памяти. С того дня все дела Дэниела Брустера шли как по маслу наивысшего сорта, ибо он только что удовлетворил свое честолюбивейшее на данный момент желание, завершив переговоры: о приобретении участка ближе к центру города, где намеревался воздвигнуть новый отель. Ему нравилось строить отели. Кроме «Космополиса», его первенца, он владел летним отелем в горах и поигрывал с идеей заглянуть в Англию, чтобы обзавестись еще одним в Лондоне. С этим, однако, приходилось подождать. А пока он сосредоточится на будущем отеле, что ближе к центру города. Приобретение участка стоило ему многих хлопот и тревог, но теперь все эти заботы остались позади.

— Да? — откликнулся он.

Профессор Бинстед держал в руке фарфоровую статуэтку тончайшей работы. Она изображала воина домундирной эпохи с копьем в руке, нацеленным на противника, который, судя по победному выражению на лице воина, был куда плюгавей его.

— Откуда она у вас?

— Эта? Мосан, мой агент, нашел ее в лавочке в Ист-Сайде.

— А где другая? Должна быть и другая. Эти штучки всегда парные. И поодиночке никакой цены не имеют.

Чело мистера Брустера омрачилось.

— Я знаю, — сказал он коротко. — Мосан ищет вторую повсюду. Если вы на нее наткнетесь, даю вам карт-бланш приобрести ее для меня.

— Должна же она быть где-то.

— Да. Если найдете ее, о цене не беспокойтесь. Я уплачу любую.

— Учту, — сказал профессор Бинстед. — Она может обойтись в немалую сумму, полагаю, вы это знаете.

— Я же сказал вам, цена мне безразлична.

— Приятно быть миллионером, — вздохнул профессор Бинстед.

— Второй завтрак подан, сэр, — доложил Паркер.

Он уже встал в монументальной позе за стулом мистера Брустера, но тут в дверь постучали. Паркер прошествовал к двери и вернулся с телеграммой.

— Вам телеграмма, сэр.

Мистер Брустер беззаботно кивнул. Содержимое блюда под крышкой оправдало возвещавший о нем аромат, и он не собирался отвлекаться по пустякам.

— Положите ее, Паркер. И можете идти.

— Слушаю, сэр.

Камердинер удалился, и мистер Брустер вновь приступил к трапезе.

— Вы не хотите ее прочесть? — спросил профессор Бинстед, для которого телеграмма была телеграммой.

— Подождет. Я получаю их с утра до вечера. Наверное, от Люсиль. Сообщает, каким поездом вернется.

— Она приезжает сегодня?

— Да. Была в Майами. — И мистер Брустер, уже воздав должное содержимому блюда под крышкой, поправил очки и взял конверт. — Я рад… Боже мой!

Он уставился на телеграмму, разинув рот. Его друг участливо осведомился:

— Надеюсь, никаких неприятных известий?

Мистер Брустер странновато побулькал.

— Неприятных известий. Неприятных… Вот, прочтите сами.

Профессор Бинстед, входивший в троицу самых любопытных людей Нью-Йорка, взял листок с искренней благодарностью.

— «Возвращаюсь Нью-Йорк сегодня с милым Арчи. С горячей любовью от нас обоих. Люсиль», — прочел он вслух и выпучил глаза на своего гостеприимного хозяина. — Кто такой Арчи?

— Кто такой Арчи? — скорбным эхом отозвался мистер Брустер. — Кто такой… Именно это я и хотел бы знать.

— «Милый Арчи», — повторил профессор, размышляя над телеграммой. — «Возвращаюсь сегодня с милым Арчи». Странно!

Мистер Брустер продолжал смотреть прямо перед собой. Когда посылаешь единственную дочь погостить в Майами свободной, как ветер, а она в телеграмме упоминает, что обзавелась каким-то милым Арчи, вас это, естественно, ошеломляет. Он одним прыжком вскочил из-за стола. Ему пришло в голову, что всю последнюю неделю он крайне небрежно проглядывал почту (дурная привычка, когда он бывал особенно занят) и утратил связь с текущими событиями. Теперь ему вспомнилось, что несколько дней назад от Люсиль пришло письмо, а он отложил его, чтобы прочесть на досуге. Люсиль была чудеснейшей девочкой, чувствовал он всем сердцем, но ее письма с курортов редко содержали новости, которые требовали безотлагательного с ними ознакомления.

Он кинулся к своему бюро, порылся в бумагах и нашел то, что искал.

Письмо оказалось длинным, и несколько минут, пока он переваривал его содержание, в комнате царила полная тишина. Затем, тяжело дыша, он обернулся к профессору:

— Боже великий!

— Что? — быстро спросил профессор Бинстед. — Что случилось?

— Святые небеса!

— Ну?

— О Господи!

— В чем дело? — вопросил профессор в смертной муке.

Мистер Брустер снова сел, загремев стулом.

— Она вышла замуж!

— Замуж!

— Замуж! За англичанина!

— Только подумать!

— Она говорит, — продолжал мистер Брустер, сверяясь с письмом, — что они так друг друга полюбили, что просто не могли не пожениться в ту же секунду, и она надеется, что я не рассержусь. Рассержусь! — охнул мистер Брустер, очумело глядя на своего друга.

— Внушает тревогу.

— Внушает! Да еще какую! Я ничего не знаю про этого субъекта. Никогда в жизни о нем не слышал. Она говорит, что он предпочел скромную церемонию, потому что, по его мнению, типус, сочетаясь браком, всегда выглядит таким ослом! И я должен полюбить его, потому что он готов горячо полюбить меня.

— Невероятно!

Мистер Брустер положил письмо.

— Англичанин!

— Мне доводилось встречать очень приятных англичан, — сказал профессор Бинстед.

— Я не терплю англичан, — проскрипел мистер Брустер. — Паркер — англичанин.

— Ваш камердинер?

— Да. Подозреваю, он тайком носит мои рубашки, — угрюмо объяснил мистер Брустер. — Если я его изловлю… Что бы вы сделали на моем месте, Бинстед?

— Сделал? — Профессор взвесил вопрос. — Право же, Брустер, не вижу, что вы вообще могли бы сделать. Вам просто надо подождать, пока вы с ним не познакомитесь. А вдруг он окажется чудесным зятем?

— Хм! — Мистер Брустер отверг такую оптимистическую перспективу. — Но англичанин, Бинстед! — сказал он с мукой. — Всего неделю-другую назад в отеле было остановился англичанин, который так его чернил, что вы изумились бы! Сказал, что это чертова дыра! Мой отель!

Профессор Бинстед соболезнующе прищелкнул языком. Он понимал чувства своего друга.

Глава 3

Мистер Брустер выносит приговор

Примерно в ту минуту, когда профессор Бинстед прищелкивал языком в гостиной мистера Брустера, Арчи Моффам сидел, созерцая свою молодую жену, в салоне экспресса из Майами. Он думал, что это слишком уж прекрасно, чтобы быть правдой. Последние несколько дней его мозг сильно завихрился, но вот эта мысль вырывалась из смерча четкой и ясной.

Миссис Арчи Моффам, урожденная Люсиль Брустер, была миниатюрной и стройной. Ее жизнерадостное личико обрамляли облака темных волос. И все вместе являло такое совершенство, что Арчи часто вынимал из внутреннего кармана брачное свидетельство и исподтишка его перечитывал в очередной попытке убедить себя, что это чудо из чудес действительно произошло с ним.

- Нет, честно, старая курица… то есть милая старушенция, то есть любимая, — сказал Арчи, — я не могу этому поверить.

— Чему?

— То есть я не могу понять, почему ты вышла за такого типчика, как я.

Глаза Люсиль широко раскрылись. Она погладила его руку.

— Но, дусик, замечательнее тебя нет ничего на свете. Разве ты не знаешь?

— Как-то ускользнуло от моего внимания. Ты уверена?

— Конечно, уверена! Ты — чудо-мальчик! Увидеть тебя и не полюбить просто свыше сил человеческих.

Арчи испустил экстатический вздох. И тут ему в голову пришла мысль. Эта мысль часто возникала там и омрачала его счастье.

— Только вот не знаю, подумает ли так же и твой папаша.

— Конечно, подумает!

— Мы ведь вроде как опрокинули это на старикана, — сказал Арчи с сомнением. — А вообще, что он за человек, твой папаша?

— Папа тоже дусик.

— Странновато, что он владелец этого отеля, — сказал Арчи. — У меня вышел жуткий скандал с тамошним мерзавцем-управляющим как раз перед тем, как я уехал в Майами. Твоему папаше следует уволить этого субчика. Он портит весь ландшафт!

В поезде Люсиль решила, что не следует сразу обрушивать Арчи на его тестя. Иными словами, счастливая парочка, вместо того чтобы блаженно впорхнуть к мистеру Брустеру, должна разлучиться на полчаса или около того. Арчи будет томиться поблизости, а Люсиль встретится с отцом и поведает ему всю историю, а вернее, те ее главы, которые вынуждена была опустить в письме из-за недостатка места. Затем, окончательно внушив мистеру Брустеру, какое счастье ему просияло, раз он приобрел в зятья Арчи, она проводит отца туда, где его будет ждать воплощение этого счастья.

Первая часть программы сработала самым восхитительным образом. Когда отец и дочь вышли из кабинета мистера Брустера к Арчи, мистер Брустер в целом усвоил, что Фортуна улыбнулась ему самым невероятным образом, наделив его зятем, который почти в равных частях объединял в себе лучшие качества Аполлона, сэра Галахеда и Марка Аврелия. Правда, в процессе беседы он уловил, что у милого Арчи нет ни профессии, ни состояния, но мистер Брустер почувствовал, что человек со столь великой душой, как у Арчи, в них не нуждается. Нельзя требовать всего. Арчи же, по словам Люсиль, был практически стопроцентным идеалом мужчины душой, внешностью, манерами, солнечностью характера и породистостью. Мистер Брустер вышел в вестибюль, сияя оптимизмом и благожелательностью.

В результате, узрев Арчи, он был несколько ошарашен.

- Приветик-ветик-ветик, — сказал Арчи, радостно шагнув вперед.

— Арчи, милый, это папа, — сказала Люсиль.

— Господи! — сказал Арчи.

Наступила тишина, именуемая зловещей. Мистер Брустер смотрел на Арчи, Арчи взирал на мистера Брустера. Люсиль заметила, хотя и не поняв причины, что грандиозная сцена первого знакомства ушибла большой палец на ноге о какой-то непредвиденный булыжник, и в тревоге ждала объяснения. Тем временем Арчи не спускал глаз с мистера Брустера, а мистер Брустер продолжал впивать Арчи.

После неловкой паузы примерно в три с половиной минуты мистер Брустер сглотнул раз-другой и наконец заговорил:

— Лу!

— Что, папа?

— Это правда?

Серые глаза Люсиль затуманились от недоумения и дурных предчувствий.

— Правда?

— Ты действительно подсунула мне это… вот это… в качестве зятя? — Мистер Брустер сглотнул еще несколько раз. Арчи тем временем в окаменелом изумлении следил за быстрым подрагиванием кадыка своего нового родственника. — Уйди! Я хочу поговорить наедине с этим… этим… как бишь вас там? — осведомился он тоном мученика, в первый раз обратившись к Арчи.

— Я же сказала тебе, папа. Его фамилия Мум.

— Мум?

— Она пишется М-оф-фам, но произносится Мум.

— Рифмуется, — услужливо вставил Арчи, — с Блаффингем.

— Лу, — сказал мистер Брустер, — пойди погуляй. Я хочу поговорить с… с… с…

— Раньше вы называли меня «это», — сказал Арчи.

— Ты же не сердишься, милый папочка? — сказала Люсиль.

— О нет! О нет! Я просто в восторге.

Когда его дочь удалилась, мистер Брустер перевел дух.

— Ну так, — сказал он.

— Немножко неловко получилось, э? — сказал Арчи словоохотливо. — То есть что мы познакомились раньше при не очень счастливых обстоятельствах, и все такое прочее. Бывают же совпадения и так далее! Как насчет того, чтобы закопать старый добрый томагавк, начать новую жизнь, простить и забыть, возлюбить друг друга и прочая чушь? Я готов, если вы готовы. Ну так как же? По рукам?

Мистера Брустера этот благородный призыв к его лучшим чувствам не смягчил ни на йоту.

— С какой, к черту, стати вы женились на моей дочери?

Арчи поразмыслил.

— Ну, как-то само собой вышло! Вы же знаете, как это бывает! Сами когда-то были молоды, и все такое прочее. Я влюбился до жути, и Лу вроде бы думала, что это совсем даже неплохая идейка, то да се, и вот — пожалуйста, знаете ли.

— Полагаю, вы думаете, что устроились лучше некуда?

— Абсолютно! Что до меня, то все тип-топ! Никогда в жизни я так не балдел от счастья.

— Да, — сказал мистер Брустер с горечью. — Полагаю, с вашей точки зрения, тип-топее некуда. У вас нет ни цента за душой, и вы сумели одурачить дочь богатого человека настолько, что она вышла за вас. Надо думать, вы разузнали обо мне кое-что из справочников, прежде чем сделать решающий шаг?

Этот аспект его брака прежде в голову Арчи не приходил.

— Послушайте! — охнул он смущенно. — Я прежде так на это не смотрел. Я понимаю, что, с вашей точки зрения, это может выглядеть не так чтобы очень.

— В любом случае как вы намерены обеспечивать Люсиль?

Арчи провел пальцем между шеей и воротничком. Он был смущен. Его тесть открывал перед ним совсем новые направления для раздумий.

— Ну, вот тут, старый стручок, — откровенно признал он, — вы меня подловили! — Некоторое время он пережевывал этот вопрос. — Я вроде бы как представлял себе, что возьмусь за работу.

— Какую работу?

— И опять вы вроде как ставите меня в тупик. Идея была, что я поосмотрюсь, знаете ли, и поразнюхаю, и буду рыскать туда-сюда, пока что-нибудь не подвернется. Таким в общих чертах был план!

— А как, вы полагали, будет существовать моя дочь, пока вы будете всем этим заниматься?

— Ну, я думаю, — сказал Арчи, — я думаю, мы вроде бы как ожидали, что вы на время сомкнетесь вокруг для некоторой поддержки.

— Ах так! Вы собрались жить на мой счет.

— Ну, вы выразили это немножко в лоб, но — насколько я вообще заглядывал вперед — именно таким выглядел, как вы могли бы выразиться, генеральный план. Вам он не очень импонирует, э? Да? Нет?

Мистер Брустер взорвался:

— Нет! Он мне не очень импонирует! Боже великий! Вы уходите из моего отеля — моего отеля, обзывая его гнусными словами, черня его чернее сажи…

— Немножечко импульсивно! — виновато пробормотал Арчи. — Говорил, не подумав. Чертов кран кап-кап-кап-капал всю ночь… не давал мне спать… не успел позавтракать… кто старое помянет…

— Не перебивайте! Я говорю, вы вышли из моего отеля, разнося его, как никто себе не позволял с той поры, как он был построен. И тут же подкрадываетесь к моей дочери и женитесь на ней у меня за спиной.

— Я хотел испросить благословения по телеграфу. Как-то вылетело из головы. Вы же знаете, до чего иногда бываешь забывчив!

— А теперь вы возвращаетесь и хладнокровно ждете, что я брошусь вам на шею, расцелую и буду содержать до конца ваших дней?

— Только пока я разнюхиваю и рыскаю туда-сюда.

— Ну, полагаю, содержать мне вас придется. Никуда не денешься. Я скажу вам точно, как я намерен поступить. Вы считаете мой отель скверным? Ну так у вас будет много возможностей судить о нем, потому что жить вы будете тут. Я предоставлю вам апартаменты и бесплатную еду, но сверх — ничего! Ничего! Вы поняли, что я имею в виду?

— Абсолютно. Вы имеете в виду ни фига!

— Вы можете подписывать счета на разумные суммы в моем ресторане, и отель позаботится о вашей стирке. Но от меня вы не получите ни цента. А если захотите почистить обувь, так платите за это сами в подвальном салоне. Если оставите ее перед дверью своего номера, то коридорный по моему указанию выбросит ее в вентиляционную трубу. Вы поняли? Отлично. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

Арчи улыбнулся миротворческой улыбкой:

— Собственно говоря, я собирался спросить вас, не перекусите ли вы с нами в гриль-баре?

— Нет!

— Я подпишу счет, — улещивал Арчи. — Вы решительно не хотите? Ну, что поделать!

Глава 4

Требуется работа

Когда Арчи к концу первого месяца брачной жизни обозрел свое положение, ему показалось, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Заезжие англичане в своем отношении к Америке почти без исключения выбирают одну из крайностей: либо проникаются омерзением ко всему в ней, либо приходят в неуемный восторг от страны, ее климата и ее институтов. Арчи оказался в числе вторых. Америка ему нравилась, и он с самого начала великолепно ладил с американцами. По натуре он был дружелюбным, чувствовал себя непринужденно в любом обществе, и в Нью-Йорке, этом городе непринужденности, чувствовал себя как дома. Атмосфера доброжелательности и сердечного радушия, которую он встречал повсюду, очень ему нравилась. Порой Арчи казалось, будто Нью-Йорк просто дожидался его приезда, чтобы подать сигнал к началу нескончаемых празднеств.

Разумеется, ничто в этом мире не совершенно, и как бы розовы ни были очки, сквозь которые Арчи обозревал все вокруг, ему ничего не оставалось, как признать наличие одного изъяна, одной мухи в молоке, одной индивидуальной гусеницы в салате. Мистер Дэниел Брустер, его тесть, оставался несгибаемо недружелюбным. Более того, его манера держаться с новоиспеченным родственником с каждым днем обретала такие формы, что неминуемо вызвала бы сплетни на плантации, если бы Саймон Легри начал обращаться с дядей Томом таким вот образом. Все это несмотря на то что уже на третье утро своего проживания там Арчи отправился к мистеру Брустеру и самым искренним и благородным образом взял назад свои критические высказывания в адрес отеля «Космополис», а также высказал взвешенное мнение, что отель «Космополис» при ближайшем рассмотрении оказался в самый раз, одним из наилучших и достойных и очень даже ничего себе.

— Делает вам честь, старина, — сказал сердечно Арчи.

— Не называйте меня стариной! — проворчал мистер Брустер.

— Ладненько, старый товарищ, — сказал дружески Арчи.

Арчи, истинный философ, терпел эту враждебность стоически, но Люсиль она очень тревожила.

— Мне так хочется, чтобы папа получше понял тебя, — тоскливо заметила она, когда Арчи пересказал ей их разговор.

— Ты же знаешь, — сказал Арчи, — я открыт для понимания в любое удобное для него время.

— Ты должен постараться, чтобы он тебя полюбил.

— Но как? Я улыбаюсь ему крайне обаятельно, и все такое прочее, но он не поддается.

— Придется что-нибудь придумать. Я хочу, чтобы он понял, какой ты ангел. Ты ведь ангел, знаешь ли.

— Нет, правда?

— Да конечно же.

— Странно, — сказал Арчи, возвращаясь к мысли, которая постоянно ставила его в тупик, — чем дольше я тебя вижу, тем меньше понимаю, как ты могла обзавестись отцом вроде… я хочу сказать, то есть хочу сказать, как жаль, что я не был знаком с твоей матерью, она-то ведь, конечно, была жутко привлекательной.

— Ему бы, я знаю, очень понравилось, если бы ты нашел какую-нибудь работу. Он любит людей, которые работают.

— Да? — сказал Арчи с сомнением. — Ну, знаешь, сегодня утром я слышал, как он беседовал с типчиком за конторкой, который работает, не покладая рук с румяной зари до росистого вечера, на тему об ошибке в его цифрах. И если он питает к нему любовь, то очень ловко это скрыл. Нет, я признаю, что пока еще не принадлежу к труженикам, но чертовски трудно определить, с чего начать. Я разнюхиваю тут и там, но спрос на молодых людей с блестящими задатками, по-видимому, крайне невелик.

— Ну, продолжай искать. Я абсолютно уверена, стоит тебе найти хоть какое-то занятие, не важно какое, и папа переменится.

Вполне возможно, что блистательная перспектива переменить мистера Брустера оказала на Арчи стимулирующее воздействие. Он был неколебимо убежден, что любая перемена в его тесте может быть только к лучшему. Случайная встреча в клубе «Перо и чернила» с Джеймсом Б. Уилером, художником, словно бы открыла путь к достижению заветной цели.

Гостю Нью-Йорка, обладающему способностью привлекать к себе симпатии, прямо-таки мерещится, что благосостояние этого города зиждется на выпуске клубных двухнедельных пригласительных карточек. С момента его приезда Арчи буквально осыпали этими лестными доказательствами его популярности, и к этому времени он стал почетным членом стольких самых разнообразных клубов, что у него не хватало времени посещать их все. Были модные клубы на Пятой авеню, куда Арчи ввел его друг Реджи ван Тайл, сын дамы, у которой он гостил во Флориде. Были клубы деловых людей, где он обрел поддержку более солидных граждан города. А еще — и лучше всех остальных — «Агнцы», «Игроки», «Кофейня», «Перо и чернила» и прочие приюты художников, литераторов, актеров и вообще богемы. Большую часть своего клубного времени Арчи проводил именно в них, где и свел знакомство с Д.Б. Уилером, прославленным иллюстратором.

И мистеру Уилеру за дружеским завтраком Арчи поведал о кое-каких своих честолюбивых помыслах обрести статус молодого человека при деле.

— Тебе нужна работа? — спросил мистер Уилер.

— Мне нужна работа, — сказал Арчи.

Мистер Уилер в стремительной последовательности поглотил восемь жареных картофелин. Он умел наворачивать.

— Ты мне всегда казался одной из наших ведущих полевых лилий, — сказал он. — Откуда такая жажда пахать и прясть?

— Ну, моя жена, знаешь ли, вроде бы думает, что, займись я чем-нибудь, это возвысит меня в глазах милого старикана-папочки.

— А ты не слишком разборчив касательно того, чем заняться, если с виду это смахивает на работу?

— Да чем угодно, малышок, чем угодно.

— В таком случае попозируй мне для картины, которую я пишу, — сказал Д.Б. Уилер. — Для журнальной обложки. Ты именно тот натурщик, который мне требуется, и я буду платить тебе по обычным расценкам. Ну как, договорились?

— Позировать?

— От тебя требуется только стоять смирно и смахивать на чурбан. Тебе ведь это по силам?

— По силам, — сказал Арчи.

— Тогда жду тебя завтра у меня в мастерской.

— Ладненько, — сказал Арчи.

Глава 5

Странные приключения натурщика

— Послушай, старичок!

Тон Арчи был жалобным. Он уже скорбно вспоминал то время, когда верил, будто жребий натурщика — приятное безделье. В первые же пять минут мышцы, о существовании которых он даже не подозревал, принялись ныть, как запущенные зубы. И Арчи проникся глубоким и неколебимым уважением к крепости и стойкости натурщиков, позирующих художникам. Непостижимо, как они умудряются обретать выносливость, чтобы весь день терпеть такое, а затем бодро отправляться на ночные развлечения, излюбленные богемой.

— Не извивайся, черт тебя дери! — буркнул мистер Уилер.

— Да, но, мой милый старый художник, — сказал Арчи, — ты как будто не осознаешь… до тебя как будто не доходит, что мне сводит спину.

— Слабак! Жалкий бесхребетный червяк! Сдвинься хоть на дюйм, и я тебя укокошу и по средам и субботам буду приходить поплясать на твоей могиле. Я только-только что-то ухватил.

— Меня в основном как будто ударяет в позвоночник.

— Будь же мужчиной, слабодушный ты бобовый стебель! — подбодрял Д.Б. Уилер. — Стыдись! Возьми хотя бы девушку, которая позировала мне на той неделе, так она целый час простояла на одной ноге, держа над головой теннисную ракетку, и все время ослепительно улыбалась.

— Женские особи куда каучуковее мужских, — возразил Арчи.

— Ладно, дай мне еще хоть пару-другую минут. Не расслабляйся! Подумай, какая гордость тебя переполнит, когда ты будешь любоваться собой во всех газетных киосках.

Арчи вздохнул и снова собрался с силами. Он очень жалел, что ввязался в эту тягомотину. Не говоря уж о физических страданиях, он ощущал себя жутким идиотом. Обложку мистер Уилер творил для августовского номера журнала-заказчика, и Арчи пришлось облечь свое протестующее тело в раздельный купальник пронзительно-лимонного цвета, поскольку он изображал беззаботного отпрыска наилучших семей, одного из тех, кто ныряет с плотиков на эксклюзивных морских курортах. Д.Б. Уилер, приверженный точности деталей, потребовал, чтобы он снял обувь и носки, но тут Арчи восстал. Ослом он был готов выглядеть, но не дурацким ослом.

— Ну ладно, — сказал Д.Б. Уилер, положив кисть. — На сегодня хватит. Хотя, говоря непредвзято и без малейшего желания задеть, позируй мне натурщик, а не слабый в коленках сын Велиала со студнем взамен позвоночника, я бы закончил чертову обложку за одну сидку вместо двух.

— Не понимаю, почему вы, ребята, называете это «сидкой», — задумчиво произнес Арчи, постигая начатки остеопатии на своей ноющей спине. — Послушай, старичок, я бы подкрепился, если у тебя найдется чем. Но конечно, не найдется, — добавил он, покоряясь судьбе. Хотя Арчи был скорее трезвенником, выпадали минуты, когда Восемнадцатая поправка[1] действовала на него угнетающе.

Д.Б. Уилер покачал головой.

— Ты немного опережаешь события, — сказал он. — Но загляни через день-другой, и, возможно, я смогу что-то для тебя сделать. — Он с предосторожностями завзятого заговорщика прошел в угол комнаты, сдвинул прислоненные к стене холсты, обнажил крепкий бочонок и обозрел его отеческим, благословляющим взглядом. — Не скрою от тебя, что в надлежащий момент он станет источником немалых радостей и света.

— Э… А! — сказал Арчи с интересом. — Домашнее варево, а?

— Сотворенное вот этими руками. Вчера я добавил изюму для ускорения. Изюм — это вещь. И кстати, об ускорении: ради всего святого, постарайся быть пунктуальнее. Сегодня мы потеряли час отличного дневного света.

— Это мне нравится! Я пришел с точностью до минуты. И болтался на лестничной площадке, дожидаясь тебя.

— Ну-ну, не важно, — нетерпеливо сказал Д.Б. Уилер, ибо душу художника всегда раздражают мелочи жизни. — Суть в том, что мы взялись за дело на час позже. Так что завтра, пожалуйста, будь здесь в семь как штык.

Вот почему на следующее утро Арчи поднимался по лестнице виновато и с трепетом: вопреки наилучшим своим намерениям он опоздал на полчаса. И испытал большое облегчение, обнаружив, что его друг также задержался в дороге. Дверь мастерской была открыта, он вошел и увидел даму зрелых лет, которая драила пол шваброй. Арчи скрылся в спальне, где облачился в свой купальный костюм. Когда он покинул спальню, уборщица уже удалилась, но Д.Б. Уилер все еще блистал своим отсутствием. Ничего не имея против такой отсрочки, Арчи уселся коротать время с утренней газетой, поскольку за завтраком успел ознакомиться только со спортивной страницей.

Ничего особенно интересного на других страницах он не обнаружил. Накануне имела место очередная афера с ценными бумагами, полиция, как сообщалось, идет по горячему следу предполагаемого Преступного Ума, вдохновителя этих финансовых операций. Рассыльный по имени Генри Бабкок арестован и с минуты на минуту начнет давать показания. Не слишком увлекательный материал для человека, который, подобно Арчи, никогда не владел ни единой ценной бумагой. С заметно большим интересом он перешел к бодрящей заметке в полстолбца, посвященной джентльмену в Миннесоте, который, по мнению Арчи, вспомнившего мистера Дэниела Брустера, с большой находчивостью и гражданским мужеством тюкнул своего тестя фамильным резаком. И только после того, как он прочел заметку дважды все с тем же тихим одобрением, ему пришло в голову, что Д.Б. Уилер слишком запаздывает. Он поглядел на часы и обнаружил, что провел в студии сорок пять минут.

Арчи потерял терпение. Хотя он и был терпеливейшим типчиком, это, решил Арчи, уже слишком-слишком. Он встал и вышел на площадку лестницы взглянуть, нет ли там каких-либо признаков указанного субчика. Никаких. Ему стало ясно, как все произошло. По той или иной причине чертов художник вообще в мастерскую приходить в этот день не намерен. Вероятно, он позвонил в отель и попросил передать это Арчи, но Арчи уже ушел. Другой подождал бы, чтобы удостовериться, что его весть дошла до адресата, но только не тупица Уилер, самый пустоголовый субъект в Нью-Йорке. В полном расстройстве Арчи повернулся, чтобы возвратиться в студию, переодеться и уйти.

На его пути возникла массивная дубовая преграда. Неведомым образом дверь у него за спиной умудрилась самозапереться.

— Чтоб ей! — сказал Арчи.

Мягкость этого восклицания доказывает, что он не сразу осознал весь ужас своего положения. В первую минуту его ум занимался решением задачи, каким образом дверь заняла такую позицию. Насколько ему помнилось, он ее вообще не закрывал. Разве что бессознательно. Когда он был дитятей, коварные взрослые долбили ему, что маленький джентльмен всегда закрывает за собой дверь, и, по-видимому, его подсознательное «я» прочно усвоило этот урок. И тут он внезапно понял, что этот адский услужливый осел, его подсознательное «я», усадил его в редкостную лужу. Там за дверью, недостижимый, как честолюбивые помыслы юности, покоился благопристойный костюм верескового цвета, а он был здесь, один в суровом мире и в купальнике лимонного цвета.

При любом подобном кризисе человеку открываются две принципиальные возможности: либо остаться там, где он находится, либо отправиться куда-нибудь eщe. Арчи, опираясь на перила, внимательно изучил оба эти пути. Если он останется здесь, ему придется провести ночь на этой чертовой площадке. Если он в таком одеянии возьмет ноги в руки, то будет схвачен полицейскими не дальше чем через сто ярдов. Пессимистом он не был, но волей-неволей ему пришлось признать, что дело дрянь.

И вот, пока он с некоторым напряжением размышлял над этой проблемой, снизу донесся звук поднимающихся шагов. Но надежда на то, что это поднимается Д.Б. Уилер, проклятие рода человеческого, тоскливо угасла в первый же миг. Кто бы ни поднимался по лестнице, поднимался бегом, а Д.Б. Уилер никогда не бегал вверх по лестницам. Он не принадлежал к этим тощим, изможденным одухотворенного вида гениям. Кисть и карандаш обеспечивали ему солидный доход, большую часть которого он тратил на ублаготворение своих материальных потребностей. Нет, этим человеком не мог оказаться Д.Б. Уилер.

И не оказался. Арчи увидел высокого худого мужчину, совершенно ему незнакомого, который, видимо, очень торопился. Он открыл студию этажом ниже и скрылся внутри, даже не потрудившись запереть за собой дверь.

Появился он и исчез практически в рекордное время, но, как бы кратко оно ни было, его оказалось достаточно, чтобы утешить Арчи. Ему внезапно был ниспослан яркий луч надежды, а с ним явился и восхитительный сочный план, как разделаться со всеми неприятностями. Что может быть проще, чем прогуляться вниз на один лестничный марш и с веселой непринужденностью попросить разрешения у типчика воспользоваться его телефоном? И что может быть проще, когда он окажется перед телефоном, связаться с кем-нибудь в «Космополисе», чтобы тот прислал в саквояже пару-другую брюк и все такое прочее? Великолепное решение, думал Арчи, спускаясь по ступенькам. То есть даже смущаться нечего. Этот типчик, раз он живет в таком доме, и глазом не моргнет, увидев типуса, прогуливающегося тут в купальном костюме. Они вместе дружески посмеются над случившимся.

«Послушайте, мне очень неприятно вас беспокоить, отрывать от дел и все такое прочее, но вы не против, чтобы я заскочил на полсекунды и воспользовался вашим телефоном?»

Вот такую речь, чрезвычайно корректную и отточенную речь, приготовился Арчи произнести, едва тот появится перед ним. Не произнес он ее по той причине, что тот не появился. Он постучал — никакого эффекта.

— Послушайте!

Тут Арчи заметил, что дверь слегка приоткрыта и что на конверте, прикнопленном к филенке, значится имя «Элмер Л. Лунн». Он приоткрыл дверь чуточку пошире и попробовал еще раз:

— О, мистер Лунн! Мистер Лунн! Вы тут, мистер Лунн?

Арчи жарко покраснел. Его чуткое ухо уловило в этих словах полнейшее сходство с первой строкой рефрена популярных водевильных куплетов. Он решил больше не тратить красноречия на человека с такой неудачной фамилией, пока не встретится с ним лицом к лицу и не получит возможности говорить слегка потише. Чистейший абсурд — стоять перед дверью типчика, распевая водевильные хиты, да еще в купальном костюме лимонного цвета. Он толкнул дверь, вошел, и его подсознательное «я», всегда безупречный джентльмен, тихо затворило ее за собой.

— Вверх! — произнес негромкий, зловещий, грубый, недружелюбный и неприятный голос.

— А? — сказал Арчи, резко поворачиваясь на своей оси.

Он увидел перед собой торопливого джентльмена, который поднялся по лестнице бегом. Спринтер вытащил пистолет и свирепо прицелился в лоб Арчи.

— Руки вверх! — пояснил хозяин.

— Ладненько! Абсолютно! — отозвался Арчи. — Я только хотел сказать…

Тот взирал на него в большом изумлении. Костюм Арчи, казалось, произвел на него неизгладимое впечатление.

— Ты кто, черт подери? — осведомился он.

— Я? Ну, мое имя…

— К черту твое имя. Что ты тут делаешь?

— Собственно говоря, я заскочил спросить, нельзя ли воспользоваться вашим телефоном. Видите ли…

Его собеседник, казалось, испытал некоторое облегчение, и суровость его взгляда словно чуть смягчилась. Арчи как визитер, хотя и нежданный, видимо, оказался приемлемее, чем он предполагал.

— Не знаю, что с тобой делать, — сказал он задумчиво.

— Если вы разрешите мне прыгнуть к телефону…

— Жди! — сказал его гостеприимный хозяин и как будто принял какое-то решение. — Давай туда, в ту комнату.

Он мотнул головой на открытую дверь, видимо, спальни в дальнем конце студии.

— Я понимаю, — непринужденно сказал Арчи, — что все это может вам показаться довольно-таки необычным…

— Вали туда!

— Я только говорю…

— Мне некогда слушать. Туда, и живее!

В спальне царил хаос, перед которыми бледнели все хаосы, какие доводилось видеть Арчи. Видимо, хозяин переезжал. Кровать, вся мебель и пол были усыпаны предметами одежды. Шелковая рубашка обвила щиколотки Арчи, когда он застыл на месте, разинув рот, а дальнейший его путь был усыпан галстуками и воротничками.

— Сядь, — коротко сказал Элмер Л. Лунн.

— Ладненько! И спасибо, — сказал Арчи. — Полагаю, вы не хотите, чтобы я объяснил и все такое прочее, а?

— Нет! — отрезал мистер Лунн. — У меня в отличие от тебя лишнего времени нет. Заложи руки за спинку стула.

Арчи заложил, и они были тотчас связаны. Судя по ощущению — шелковым галстуком. Затем заботливый хозяин таким же манером зафиксировал его лодыжки. Покончив с этим, он словно бы почувствовал, что сделал все, что от него требовалось, и снова принялся паковать большой чемодан у окна.

— Послушайте! — сказал Арчи.

Мистер Лунн с видом человека, припомнившего какое-то свое упущение, засунул в рот гостю носок и вернулся к упаковке. Его можно было бы назвать упаковщиком-импрессионистом. Своей целью он словно бы ставил скорость процесса, но не аккуратность. Он свалил свое имущество в чемодан, набив его доверху, не без труда закрыл крышку и, подойдя к окну, отворил его. Затем вылез на пожарную лестницу, выволок наружу чемодан и был таков.

Арчи, оставшись в одиночестве, занялся освобождением своих плененных конечностей. Задача оказалась много проще, чем он ожидал. Торопыга мистер Лунн потрудился на мгновения, а не на века. Человек практичный, он удовлетворился тем, что опутал своего визитера только на то время, которое позволило ему удалиться без помех. Не прошло и десяти минут, как Арчи, вдоволь поизвивавшись змеей, с удовлетворением обнаружил, что штукенция, связывавшая его запястья, ослабела, и он мог воспользоваться своими руками. Освободившись, он встал.

Теперь Арчи пришел к выводу, что худа без добра не бывает. Его знакомство с неуловимым мистером Лунном было не из самых приятных, но имело то достоинство, что оставило его в самой гуще разнообразной одежды. И мистер Лунн, каковыми бы ни были изъяны в его нравственном облике, обладал одним неоспоримым достоинством — размерами, почти совпадавшими с его собственными. Алчным взором обозрев костюм из твида, лежавший на кровати, Арчи уже собрался натянуть брюки, как вдруг во входную дверь начали стучать громко и властно:

— Эй, открывайте!

Глава 6

Бомба

Арчи бесшумно выскочил из спальни и остановился, напряженно прислушиваясь. Раздражительность была чужда его натуре, но в этот момент он пришел к выводу, что Судьба обходится с ним с незаслуженной суровостью.

— Именем закона!

Бывают моменты, когда даже лучшие из нас теряют голову. Без сомнения, в данной ситуации Арчи следовало бы пойти к входной двери, открыть ее, объяснить свое присутствие тут в нескольких точно выбранных словах и вообще спустить ситуацию на тактичных тормозах. Но мысль о встрече в данном костюме с полицейским отрядом понудила его спешно подыскать себе укрытие.

У дальней стены стояла кушетка с высокой изогнутой спинкой, которую вполне могли поместить тут именно на этот особый случай. Арчи ввинтился за нее как раз в ту секунду, когда оглушительный треск возвестил, что Силы Закона и Порядка завершили официальный стук костяшками пальцев и теперь принялись орудовать топором. Мгновение спустя дверь поддалась, и студию заполнили топочущие ноги. Арчи с тихой сосредоточенностью устрицы, затворившейся в своей раковине, прильнул к стене — теперь ему оставалось только надеяться на наилучший исход, каким бы тот ни был.

Его непосредственное будущее, решил он, полностью зависело от природного ума полицейских. Если они окажутся, как он уповал, проницательными и сообразительными, то, узрев беспорядок в спальне и дедуктивным методом заключив, что объект их охоты без особых церемоний покинул квартиру, они не станут тратить время попусту на обыск предположительно пустого помещения. Если же, с другой стороны, они принадлежат к тем тупоголовым косолапым субъектам, которые иногда проникают в ряды самых просвещенных полицейских сил, то, вне всяких сомнений, отодвинут кушетку и извлекут Арчи на всеобщее обозрение, которого его скромная душа чуралась. А потому он возликовал, когда несколько секунд спустя услышал, как грубый бас объявил, что собачий отпрыск смылся по пожарной лестнице. Его мнение о дедуктивных способностях нью-йоркской полиции достигло небывалой высоты.

Последовал военный совет, хотя до Арчи, поскольку совещание происходило в спальне, доносился только отдаленный сердитый рокот. Слов он не различал, но вскоре раздался дружный топот тяжелых сапог в направлении входной двери, сменившийся тишиной, и ему оставалось только прийти к заключению, что свора, наводнив студию и убедившись в ее безлюдности, решила вернуться к выполнению других своих обязанностей, сулящих более эффективные результаты. Он дал им достаточное время убраться восвояси, а затем опасливо воздвиг свою голову над спинкой кушетки.

Вокруг царил мир. Студия была пуста. Ни единый звук не нарушал тишины.

Арчи выбрался наружу. Впервые за все это утро зловещих событий он почувствовал, что Бог на небесах и в мире все в полном порядке. Наконец-то будущее просветлело, и жизнь, можно сказать, обрела некоторые аспекты абсолютной тип-топости. Он хорошенько потянулся, потому что лежание за кушетками сковывает мышцы, и, проследовав в спальню, вновь взялся за твидовые брюки.

Одежда всегда таила для Арчи неизъяснимое очарование. Другой человек в подобных обстоятельствах поторопился бы завершить свой туалет, но Арчи, столкнувшись со сложной дилеммой в выборе галстука, несколько затянул процедуру. Он выбрал галстук, который делал честь вкусу мистера Лунна, очевидно поднаторевшего в искусстве одеваться, обнаружил, что галстук этот не гармонирует с глубоким смыслом, заложенным в твидовом костюме, снял его, выбрал другой и как раз поправлял узел, любуясь результатом, когда его внимание отвлек негромкий звук, не то покашливание, не то сопение. Обернувшись, он погрузился в ясные глубины пары голубых глаз, принадлежавших дюжему субъекту, который вступил в комнату с пожарной лестницы. Он небрежно помахивал внушительной дубинкой и взирал на Арчи без всякого благодушия.

— А! — сказал он.

— Вот и вы! — сказал Арчи, бессильно приникая к комоду. Он сглотнул. — Вижу, вы находите все это не слишком обычным, и так далее, — продолжал он умиротворяющим голосом.

Полицейский не стал анализировать свои эмоции. Он открыл рот, который секунду назад, казалось, мог быть открыт только с помощью домкрата, и выкрикнул только одно слово:

— Кассиди!

Донесся далекий отклик. Казалось, могучие аллигаторы призывают своих подруг на пустынных пространствах болот.

По лестнице прозвучали шаги, и вскоре в дверь вошел еще более массивный блюститель Закона и Порядка, чем первый образчик. Он тоже помахивал внушительной дубинкой и, подобно своему коллеге, устремил на Арчи леденящий взгляд.

— Боже, спаси Ирландию! — высказал он пожелание.

Слова казались более выражением чувств, чем практической оценкой ситуации. Произнеся их, он остался в дверях наподобие атланта, жуя резинку.

— Где ты его выкопал? — осведомился он после паузы.

— Застукал тут за попыткой переодеться до неузнаваемости.

— Я ж сказал капитану, что он прячется где-то тут, так нет, уперся, дескать, он смылся через окошко, — объявил жеватель резинки с мрачным торжеством подчиненного, чей здравый совет был отвергнут вышестоящим начальством. Он протолкнул свою полезную — или, по мнению некоторых, вредную — жвачку к противоположной щеке и в первый раз обратился к Арчи напрямую: — Ты зацапан.

Арчи содрогнулся. Эта суконная прямолинейность вывела его из транса, в который он было впал. Такого он не предвидел. Он ожидал, что ему придется вытерпеть период докучных объяснений, прежде чем он обретет свободу поспешить к уютному завтраку, по которому все настоятельней воздыхал его желудок, но зацапанье в его расчеты никак не входило. Конечно, в конце концов он все уладит. Вызовет свидетелей, которые подтвердят безупречность его репутации и чистоту намерений. Но тем временем эта чертова заварушка попадет во все газеты, да еще изукрашенная всяческими гнусными инсинуациями, на которые падки репортеры, только протяни им палец. Он будет чувствовать себя жутким идиотом. Ребята поизмываются над ним от всей души. Будет затронуто имя старика Брустера, и от себя он не мог скрыть, что его тесть, который предпочитал, чтобы его имя фигурировало на газетных страницах как можно реже, побагровеет даже более опаленной солнцем шеи.

— Нет, послушайте! Я хочу сказать, послушайте!

— Зацапан, — повторил полицейский помассивнее.

— И все, что ты скажешь, — подхватил его коллега посубтильнее, — будет использовано против тебя на суде.

— А если попробуешь смыться, — сказал первый оратор, поигрывая дубинкой, — башку снесу.

Изложив этот восхитительно ясный и четко построенный план действий, они погрузились в молчание. Полицейский Кассиди возобновил круговращение своей жвачки. Полицейский Донахью устремил беспощадный взгляд на свои сапоги.

— Но послушайте, — сказал Арчи, — это недоразумение, знаете ли. Абсолютно жутчайшая из ошибок, дорогие мои старые констебли. Я вовсе не типчик, за которым вы гоняетесь. Вовсе нет. Субчик, который вам требуется, совсем другой, прямо до наоборот. Абсолютно другая личность.

Нью-йоркские полицейские при выполнении обязанностей никогда не смеются. Возможно, таковы инструкции. Однако полицейский Донахью позволил уголку своего рта слегка подергаться, а по гранитному лицу полицейского Кассиди проскользнула молниеносная судорога. Так мимолетный зефир рябит поверхность какого-нибудь бездонного озера.

— Они все так говорят! — заметил полицейский Донахью.

— Не трепи зря языком, — сказал полицейский Кассиди. — Бабкок запел.

— Вот-вот. Запел сегодня с утра, — сказал полицейский Донахью.

В памяти Арчи что-то шевельнулось.

— Бабкок? — сказал он. — А знаете, эта фамилия мне почему-то знакома. Я почти уверен, что видел ее в газете и вообще.

— Да брось ты! — с отвращением сказал полицейский Кассиди и обменялся с коллегой взглядом сурового неодобрения. Такое лицемерие им претило. — В газете прочел и вообще!

— Черт побери, вспомнил! Он тот типчик, которого арестовали за аферу с акциями. Ради всего святого, дорогие мои веселые старые констебли, — сказал потрясенный Арчи, — вы же не можете всерьез находиться под впечатлением, будто я Преступный Ум, про которого писали в газете? Вздор, совершеннейший вздор! Откровенно говоря, ребятки, разве я похож на Преступный Ум?

Полицейский Кассиди испустил тяжкий вздох, который вырвался из его недр, точно первый рокот надвигающегося урагана.

— Знай я, — сказал он с сожалением, — что этот парень окажется чертовым англичанином, я бы ему дал раза дубинкой, а там будь что будет.

Полицейский Донахью счел это пожелание исчерпывающим.

— Ага! — сказал он сочувственно и окинул Арчи недружелюбным взглядом. — Я таких досконально знаю! Топчут лица бедняков!

— Давай-давай, топчи лицо бедняка, — предложил полицейский Кассиди. — Только не удивляйся, если он возьмет и тяпнет тебя за ногу!

— Но, мой дорогой старый сэр, — запротестовал Арчи, — я никогда не топтал…

— Скоро-скоро, — мрачно предрек полицейский Донахью, — Щеннон заструится к морю весь в крови!

— Абсолютно! Но…

Полицейский Кассиди испустил радостный крик.

— Почему бы нам его и не вздуть, — предложил он находчиво, — а капитану не сказать, что он оказал нам сопротивление при исполнении нашего долга?

Глаза полицейского Донахью просияли одобрением и энтузиазмом. На самого полицейского Донахью такие блистательные озарения не нисходили, но это не мешало ему высоко ценить их в других и всячески одобрять. Мелочная зависть была чужда полицейскому Донахью.

— У тебя, Тим, есть голова на плечах! — восхищенно воскликнул он.

— Да просто вдруг подумалось, — скромно сказал мистер Кассиди.

— Замечательная идея, Тимми.

— Как-то так само сообразилось, — сказал мистер Кассиди, застенчиво уклоняясь от похвал в свой адрес.

Арчи слушал этот диалог со все возрастающей тревогой. Не в первый раз с той минуты, как он свел знакомство с ними, его ввергла в трепет физическая одаренность этой пары. Нью-йоркские полицейские силы требуют от вступающих в ряды чрезвычайно высоких стандартов телосложения и мышечной мощи, но было совершенно очевидно, что милых стариков Донахью и Кассиди приняли немедленно и без малейших оговорок.

— Послушайте, знаете ли… — начал он, исполнясь дурных предчувствий.

И тут из студии донесся резкий и властный голос:

— Донахью! Кассиди! Какого дьявола?

Арчи почудилось, что к нему на помощь с небес спорхнул ангел. Если он не ошибся, то ангел великолепно замаскировался под капитана полиции. Нововошедший был намного меньше своих подчиненных. Настолько меньше, что Арчи поглядел на него с неизъяснимым удовольствием. Его давненько грызло желание увидеть перед собой хоть что-нибудь не настолько превосходящее естественные размеры, чем два его собеседника.

— Почему вы бросили свои посты?

Воздействие этого вмешательства на господ Кассиди и Донахью было упоительно мгновенным. Они словно бы сразу уменьшились до почти нормальных габаритов, а их манеры обрели привлекательную почтительность.

Полицейский Донахью отдал честь:

— С вашего разрешения, сэр…

Полицейский Кассиди также отдал честь — синхронно.

— Дело было так, сэр.

Капитан оледенил полицейского Кассиди одним взглядом и, оставив его замороженным, обернулся к полицейскому Донахью.

— Я стоял на пожарной лестнице, сэр, — сказал полицейский Донахью тоном заискивающего уважения, который не только восхитил, но и изумил Арчи, никак не ожидавшего, что тот способен на такое пианиссимо, — согласно приказу, когда услыхал подозрительный шум. Я забрался внутрь и обнаружил эту птичку… обвиняемого, сэр, перед вон тем зеркалом, разглядывающим себя. Тогда я позвал на помощь полицейского Кассиди. И мы его зацапали… арестовали, сэр.

Капитан посмотрел на Арчи. Арчи показалось, что смотрит он на него холодно и презрительно.

- Кто он?

— Преступный Ум, сэр.

— Что-что?

— Обвиняемый, сэр. Ну, тот, который нам требуется.

— Вам — не знаю, но мне он не требуется, — сказал капитан. Арчи, хотя и испытал облегчение, все-таки подумал, что капитан мог бы выразиться повежливее. — Это не Лунн. И совсем на него не похож.

— Абсолютно нет, — от души согласился Арчи. — Это все ошибка, старый товарищ, как я пытался объяс…

— Не вмешивайтесь!

— Ладненько.

— Вы же видели фотографии в управлении. И начнете уверять меня, будто есть хоть малейшее сходство?

— С вашего разрешения, сэр, — сказал полицейский Кассиди, разморозившись.

— Ну?

— Мы подумали, что он переоделся до неузнаваемости.

— Вы дурак.

— Да, сэр, — кротко сказал полицейский Кассиди.

— И вы тоже, Донахью.

— Да, сэр.

Уважение Арчи к этому субъекту росло с каждым мгновением. Он, казалось, одним словом был способен усмирить этих массивных субчиков. Прямо история про укротителя львов! Арчи не терял надежды увидеть, как полицейский Кассиди и его старый однокашник Донахью послушно сигают сквозь обручи.

— Кто вы такой? — сурово спросил капитан, обернувшись к Арчи.

— Ну, моя фамилия…

— Что вы тут делали?

— Ну, это довольно длинная история, знаете ли. Не хочу вам надоедать и все такое прочее.

— Я здесь, чтобы слушать. Надоесть мне вы не можете.

— Чертовски мило с вашей стороны, — благодарно сказал Арчи. — Я хочу сказать, облегчает задачу и все такое прочее. Я вот о чем, знаете ли: до чего скверно себя чувствуешь, рассказывая чертовски длинную историю и все думая, не хотят ли те, которые слушают, чтобы ты завернул кран и убрался домой. Я хочу сказать…

— Если вы что-то декламируете, — перебил капитан, — так прекратите. Если вы пытаетесь объяснить мне, что делали здесь, говорите покороче и пояснее.

Арчи хорошо его понял. Безусловно, время — деньги, современный дух предприимчивости и все такое прочее.

— Ну, причиной был вот этот купальный костюм, знаете ли.

— Какой купальный костюм?

— Мой, понимаете. Аксессуар лимонного цвета. Довольно-таки яркий и тому подобное, но в подходящей обстановке не такая уж плохая штучка. Все, понимаете ли, началось с того, что я стоял на чертовом пьедестале или вроде того в позе ныряльщика — для обложки, знаете ли. Не знаю, приходилось ли вам самому так стоять, но спину сводит дико. Однако полагаю, это к делу не относится, даже не знаю, почему я про это упомянул. Так вот, сегодня утром он чертовски опоздал, а потому я вышел…

— Какого дьявола… о чем вы говорите?

Арчи посмотрел на него с удивлением:

— Разве неясно?

— Нет.

— Но про купальный костюм вы поняли, верно? Милый старый купальный костюм, его ведь вы усекли, э?

— Нет.

— Но послушайте! — вскричал Арчи. — Это немножко множко. Я хочу сказать, купальный костюм — это же, как говорится, добрая старая ось всего чертова дела, усекаете? Но про обложку вы поняли, а? Тема обложки для вас достаточно ясна?

— Какой обложки?

— Да для журнала.

— Какого журнала?

— Вот тут вы меня поймали. Ну, один из ярких журнальчиков, знаете ли, которые вы видите там и сям в киосках.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал капитан, глядя на Арчи с недоверием и враждебностью. — И скажу вам прямо, мне не нравится ваш вид. Думаю, вы его приятель.

— Больше уже нет, — твердо сказал Арчи. — Я хочу сказать, что типчик, который заставляет вас стоять на пьедестале или вроде того до судорог в спине, а затем не является и бросает вас расхаживать по окрестностям в купальном костюме…

Возвращение к лейтмотиву купального костюма, казалось, подействовало на капитана наихудшим образом. Он побагровел.

— Вы пытаетесь втереть мне очки? Еще немного, и вы от меня получите!

— С вашего разрешения, сэр! — хором вскричали полицейский Донахью и полицейский Кассиди. На протяжении своей профессиональной карьеры они не часто слышали, чтобы у их начальника возникали намерения, которые бы они безоговорочно одобряли, но теперь, по их мнению, он высказался в самую точку.

— Нет, право же, мой дорогой старичок, я даже и не думал…

Он бы продолжил свою фразу, но в этот момент вселенной настал конец. Такое по крайней мере возникло впечатление. Где-то в непосредственной близости что-то оглушающе взорвалось, выбив стекла в окне, содрав потолочную штукатурку и отбросив его в негостеприимные объятия полицейского Донахью.

Три хранителя Закона и Порядка переглянулись.

— С вашего позволения, сэр, — сказал полицейский Кассиди, отдавая честь.

— Ну?

— Могу я говорить, сэр?

— Ну?

— Что-то взорвалось, сэр!

Эта информация, предложенная из самых лучших намерений, словно бы досадила капитану.

— Какого дьявола! А я, по-вашему, чем это счел? — осведомился он с заметным раздражением. — Это была бомба!

Арчи мог бы внести поправку в этот диагноз, ибо слабое, но притягательное благоухание чего-то алкогольного уже начало просачиваться в студию из дыры в потолке и перед его мысленным взором возник образ Д.Б. Уилера, нежно созерцающего свой бочонок накануне утром в студии этажом выше. Д.Б. Уилер захотел ускорить получение результатов, и он его ускорил. Арчи уже давно относился к Д.Б. Уилеру как к злокачественной опухоли на теле общества, но теперь был вынужден признать, что тот, бесспорно, оказал ему немалую услугу. Отвлеченные необоримой притягательностью недавнего происшествия, эти честные молодцы, казалось, полностью забыли про его существование.

— Сэр! — сказал полицейский Донахью.

— Ну?

— Он произошел выше этажом.

— Конечно, он произошел выше этажом. Кассиди!

— Сэр?

— Спуститесь на улицу, вызовите резервы и займите позиции у дверей, чтобы удерживать толпу. Сюда через пять минут нахлынет весь город.

— Да, сэр.

— Внутрь никого не впускайте.

— Будет сделано, сэр!

— Никого! Донахью, пойдете со мной. И пошевеливайтесь!

— Есть, сэр! — сказал полицейский Донахью.

Секунду спустя студия оказалась в полном распоряжении Арчи. Две минуты спустя он осторожно спускался по пожарной лестнице на манер метеором промелькнувшего мистера Лунна. Арчи видел мистера Лунна очень недолго, но и этого хватило, чтобы признать, что в некоторых критических ситуациях его действия были, безусловно, здравыми и заслуживали подражания. Элмер Лунн не был хорошим человеком, его этика была хлипкой, а нравственные начала неустойчивыми. Но когда он оказывался в опасном и малоприятном положении и требовалось смыться, ему не было равных.

Глава 7

У мистера Роско Шерриффа возникает идея

Арчи вставил очередную сигарету в длинный мундштук и приступил к курению довольно-таки угрюмо. После рискованных приключений в студии Д.Б. Уилера жизнь на время перестала состоять из одних только беззаботных радостей. Мистер Уилер неутешно оплакивал свое домашнее варево на манер Ниобеи и отменил сидки для журнальной обложки, лишив тем самым Арчи дела всей его жизни. Мистер Брустер последнее время пребывал в далеко не благодушном настроении. И вдобавок Люсиль отправилась погостить у школьной подруги. А когда Люсиль уезжала, она забирала с собой солнечный свет. Арчи не удивляла ее популярность среди подруг, не удивляли и их настойчивые приглашения, но это не примиряло его с ее отсутствием.

Он довольно тоскливо поглядывал через стол на своего друга Роско Шерриффа, пресс-агента, с которым он также свел знакомство в клубе «Перо и чернила». Они только что кончили перекусывать, а перед тем Шеррифф, подобно подавляющему большинству людей действия любивший слушать звуки собственного голоса и с наслаждением посвящать их собственной особе, подробно описывал Арчи всякие интересные случаи из своего профессионального прошлого. И жизнь Роско Шерриффа теперь представлялась последнему исполненной энергии и приключений, к тому же щедро оплачиваемых, — именно такой, какую бы и он сам вел с большим наслаждением. Он был бы рад, вот как этот пресс-агент, тоже шляться туда-сюда, «кое-что налаживая», «кое-что устраивая». Он чувствовал, что Дэниел Брустер распахнул бы объятия зятю вроде Роско Шерриффа.

— Чем больше я наблюдаю Америку, — вздохнул Арчи, — тем больше она меня поражает. Вы все тут словно что-то совершаете, начиная с младенчества. Я бы хотел что-то совершать.

— И что тебе мешает?

Арчи стряхнул пепел сигареты в полоскательницу.

— Ну, не знаю, знаешь ли, — сказал он. — По какой-то причине ни за кем в нашем роду ничего подобного не водилось. Не знаю почему, но едва Моффам приступает к совершению чего-то, он тут же садится в лужу. В Средние века жил Моффам, который в припадке энергии отправился совершить паломничество в Иерусалим, одевшись странствующим монахом. И что только взбредало им в голову в те дни, понять невозможно.

— И он его совершил?

— Куда там! Едва он вышел за дверь, как его любимый охотничий пес принял его за бродягу — или негодного попрошайку, или подлого плута, или как они их тогда обзывали — и укусил за мясистую часть ноги.

— Ну, во всяком случае, он попытался.

— Заставляет задуматься, а?

Роско Шеррифф задумчиво прихлебывал кофе. Он был апостолом Энергии, и ему показалось, что он может обратить Арчи в свою веру, а заодно извлечь кое-какую пользу и для себя. Вот уже несколько дней, как он подыскивал кого-то вроде Арчи для помощи в одном небольшом дельце.

— Если ты действительно хочешь что-то совершить, — сказал он, — то можешь кое-что совершить для меня прямо сейчас.

Арчи просиял. Действовать — вот чего жаждала его душа.

— Да что угодно, милый мальчик! Выкладывай!

— Ты не против приютить для меня змею?

— Приютить змею?

— Только на сутки-другие.

— Но что, собственно, ты имеешь в виду, старый друг? Где приютить?

— Там, где ты живешь. А где ты живешь? В «Космополисе», верно? Ну конечно же! Ты ведь женился на дочке старика Брустера. Помню, я про это читал.

— Но послушай, малышок! Я не хочу портить тебе день, разочаровывать тебя и все такое прочее, да только мой милый старый тесть не разрешит мне держать змею. Ведь он еле-еле терпит там даже меня.

— Так он же не узнает.

— Он всегда узнает все, что происходит в отеле, — сказал Арчи с сомнением.

— Он не должен узнать. Вся суть в том, что операцию необходимо держать в строгом секрете.

Арчи стряхнул в полоскательницу еще немного пепла.

— Я вроде бы не полностью ухватил суть во всех ее аспектах, если ты понимаешь, о чем я, — сказал он. — Я хочу сказать, ну, для начала, почему твоя юная жизнь исполнится счастьем, если я окажу гостеприимство этому твоему змею?

— Он не мой. Он мадам Брудовской. Ты, конечно, про нее слышал?

— Что да, то да. Наподобие эстрадной Женщины со Змеей или что-то в этом духе, а? Принадлежит к этому биологическому виду или там отряду, верно?

— Примерно, но не совсем. Она ведущая исполнительница классических трагедий на всех подмостках цивилизованного мира.

- Абсолютно! Вспомнил, вспомнил. Моя жена однажды потащила меня на ее представление. Помню до мельчайших подробностей. Она запихнула меня в первый ряд партера, прежде чем я понял, во что вляпался, а потом было уже поздно. Вроде бы я читал в какой-то газете, что у нее есть любимица, змея, которую ей подарил какой-то русский князь, а?

— Именно это впечатление, — сказал Шеррифф, — я и намеревался создать, когда послал мою заметку в газеты. Я ее пресс-агент. Собственно говоря, Питера — его имя Питер, потому что вообще-то он змей — я самолично приобрел в Ист-Сайде. Животные — вот лучшие друзья пресс-агента, как я абсолютно убежден. И почти всегда достигаю с ними отличных результатов. Но ее милость у меня как камень на шее. Скован по рукам и ногам, как говорится. Ты можешь даже сказать, что мой гений подавлен. Или, если предпочтешь, придушен.

— Как скажешь, — вежливо согласился Арчи. — Но каким образом? Почему твой, как его там, как ты его назвал?

— Она держит меня на коротком поводке. Все с перчиком мне воспрещается. Уж не знаю, сколько потрясных трюков я предлагал, и всякий раз она их отвергала на том основании, что подобное ниже достоинства артистки ее положения. Как тут развернуться? И я решил облагодетельствовать ее тайно. Я украду ее змеюку.

— Украдешь? В смысле слямзишь?

— Да. Настоящая газетная сенсация, сечешь? Она очень привязалась к Питеру. Он ее фетиш. По-моему, она внушила себе, что история с русским князем — чистейшая правда. Если я сумею его увести и спрятать на сутки-другие, все остальное она сделает сама. Поднимет такой шум, что газеты ни о чем другом писать не будут.

— Понял.

— Вообще-то любая нормальная женщина от души сотрудничала бы со мной, но только не ее милость. Заявит, что это пошло, унизительно, и не пожалеет всяких других слов. Значит, кража должна быть настоящей, а если я на ней попадусь, то потеряю работу. Вот тут-то и начинается твоя роль.

— Но куда я запрячу милую старую рептилию?

— Да куда угодно. Просверли дырочки в шляпной картонке и запихни его туда. Он составит тебе компанию.

— В этом что-то есть. Моя жена сейчас в отъезде, и по вечерам бывает тоскливо.

— С Питером рядом ты тосковать не будешь. Отличный парень. Всегда бурлит веселостью. Такой живчик!

— А он не кусается, не жалит, или как-нибудь еще в том же духе?

— Ну, в том же духе не исключено. Зависит от погоды. А вообще он безобиден, как канарейка.

— Чертовски опасные твари, то есть канарейки, — сказал Арчи с сомнением. — Они клюются.

— Не отступай! — взмолился пресс-агент.

— Ну ладно. Я его возьму. Да, кстати, в смысле пожевать и выпить. Чем мне его кормить?

— Да чем хочешь. Хлеб с молоком, или какой-нибудь фрукт, или яйцо всмятку, или собачьи галеты, или муравьиные яйца. Ну, понимаешь, что ешь сам, тем его и угости. Так я крайне тебе обязан за твое гостеприимство. Как-нибудь отплачу тебе тем же. А теперь мне пора — надо заняться практической стороной этого дела. Кстати, ее милость тоже живет в «Космополисе». Очень удачно. Ну, будь здоров. До скорого свидания.

Арчи остался один, и его вдруг начали одолевать серьезные сомнения. Он поддался магнетизму мистера Шерриффа, но теперь, когда эта гипнотическая личность удалилась, он спросил себя, разумно ли с его стороны симпатизировать такому плану и содействовать ему. В близких отношениях со змеями он никогда прежде не был, но в детстве держал шелковичных червей, доставлявших ему чертовски много хлопот и неприятностей. Заползали в салат и вообще. Что-то словно предупреждало его трубным гласом, что он напрашивается на черт знает что, однако он дал слово, и деваться было некуда.

Арчи закурил очередную сигарету и неторопливо вышел на Пятую авеню. Его обычно гладкий лоб наморщился от дурных предчувствий. Вопреки панегирикам, которые Шеррифф пропел Питеру, его сомнения возросли. Пусть Питер и отличный парень, каким его отрекомендовал пресс-агент, но будет ли благим делом вторжение даже самого дружелюбного и обаятельного из змеев в его маленький Райский Сад на пятом этаже «Космополиса»? Тем не менее…

— Моффам! Дорогой мой!

Голос, прозвучавший у него над ухом из-за спины, отвлек Арчи от размышлений. Причем отвлек настолько эффективно, что он подпрыгнул на целый дюйм и прикусил язык. Повернувшись на своей оси, он увидел перед собой джентльмена средних лет с лошадиным лицом. Джентльмен этот был одет явно в стиле Старого Света. Костюм английского покроя. Висячие усы с проседью в тон котелку, приплюснутому сверху, — но кто мы такие, чтобы судить его?

— Арчи Моффам! Я все утро вас разыскивал.

Теперь Арчи его узнал. Он не видел генерала Маннистера уже несколько лет — собственно говоря, с тех дней, когда встречался с ним в доме юного лорда Сиклифа, приходившегося генералу племянником. Арчи учился с Сиклифом в Итоне, а также в Оксфорде и часто посещал его в дни каникул.

— Приветик, генерал! Наше вам, наше вам! Что привело вас на эти берега?

— Выберемся из толпы, мой мальчик. — Генерал Маннистер увлек Арчи в переулок. — Так-то лучше. — Он прокашлялся, точно от смущения. — Я приехал сюда с Сиклифом, — сказал он наконец.

— Милый старикан Окоселый здесь? Ого-го-го! Лучше некуда!

Генерал Маннистер, казалось, не разделял его энтузиазма. Он выглядел как лощадь, лелеющая тайную печаль. И кашлянул три раза, как лошадь, которая вдобавок к тайной печали страдает еще и астмой.

— Вы найдете Сиклифа изменившимся, — сказал он. — Как давно вы с ним не виделись?

Арчи прикинул.

— Меня демобилизовали год назад. За год до этого я видел его в Париже. У старичка в ноге засел осколок шрапнели или что-то вроде, верно? Во всяком случае, его отправили домой.

— Нога у него зажила совершенно. Но к несчастью, вынужденное безделье привело к катастрофическим результатам. Вы, без сомнения, помните, что Сиклиф всегда был склонен… имел слабость к… фамильный порок…

— Наклюкивался, вы об этом? Перебирал? Лакал, что покрепче, и все такое прочее, а?

— Вот именно.

Арчи кивнул:

— Милый старина Окоселый всегда имел склонность к заздравным кубкам. Помнится, когда я встретился с ним в Париже, он сильно налакался.

— Вот именно. И с сожалением должен сказать, что слабость эта еще усилилась с тех пор, как он вернулся с войны. Моя бедная сестра крайне встревожена. Так что, короче говоря, я убедил его поехать со мной в Америку. Я сейчас атташе при британском посольстве в Вашингтоне, знаете ли.

— Неужели?

— Я хотел, чтобы Сиклиф остался со мной в Вашингтоне, но он ни о чем, кроме Нью-Йорка, и слышать не хочет. Он подчеркнул, что от одной мысли о том, чтобы жить в Вашингтоне, его… как он выразился?

— Корежит?

— Корежит. Совершенно верно.

— Но зачем вообще было везти его в Америку?

— Введение достохвального «сухого закона» превратило Америку (на мой взгляд) в идеальное место для молодого человека с его склонностями. — Генерал поглядел на часы. — Так удачно, что я повстречал вас, мой дорогой. Через час я уезжаю в Вашингтон, а мне надо еще уложить вещи. Я хочу поручить бедного Сиклифа вам на то время, пока меня тут не будет.

— Послушайте, это как же?

— Вы присмотрите за ним. Из надежных источников я узнал, что даже теперь в Нью-Йорке есть места, где целеустремленный молодой человек может найти… э… напитки, и я был бы бесконечно обязан… а моя бедная сестра была бы бесконечно благодарна, если бы вы присмотрели за ним. — Генерал махнул такси. — С сегодняшнего вечера я поселил Сиклифа в «Космополисе». Я уверен, вы сделаете все, что в ваших силах. До свидания, мой мальчик, до свидания.

Арчи продолжил путь. Это, думал он, немножко слишком-слишком. Он улыбнулся горькой, бледной улыбкой при мысли, что и полчаса не прошло с того момента, когда он высказал сожаление, что не принадлежит к числу тех, кто что-то совершает. За эти полчаса Судьба, бесспорно, осыпала его щедрой рукой разными поручениями. Ко времени отхода ко сну он будет активным соучастником кражи, камердинером и товарищем змея, с которым даже не знаком, и — насколько он мог оценить свои обязанности — комбинацией сиделки и частного детектива при милом старине Окоселом.

Когда он вернулся в «Космополис», шел пятый час. Роско Шеррифф нервно расхаживал по вестибюлю с сумкой в руке.

— Наконец-то! Господи Боже, я жду уже битых два часа.

— Извини, старый стручок. Я раздумывал и забыл про время.

Пресс-агент опасливо оглянулся. Поблизости никто не обнаружился.

— Вот он! — сказал он.

— Кто?

— Питер.

— Где? — сказал Арчи недоуменно.

— В этой сумке. Ты что думал, он будет прогуливаться рука об руку со мной по вестибюлю? Ну же! Бери его!

Он исчез. И Арчи, держа сумку, направился к лифту. Сумка тихо закопошилась под его рукой.

Кроме него в лифте поднималась только поражающая взгляд дама иностранной внешности, одетая так, что не могла не быть Кем-то, не то, чувствовал Арчи, она выглядела бы по-другому. К тому же ее лицо показалось ему смутно знакомым. В лифт она вошла на втором этаже, где помещался чайный зал, и весь ее вид говорил, что чаю она напилась в свое удовольствие. Вышла она на одном этаже с Арчи и быстро, походкой гибкой пантеры, исчезла за поворотом коридора. Арчи последовал за ней гораздо медленнее. Когда он остановился перед дверью своего номера, коридор был пуст. Он вставил ключ в замок, отворил дверь и сунул ключ в карман. И уже собирался войти, как сумка снова тихо закопошилась под его рукой.

С дней Пандоры через эпоху супруги Синей Бороды и до нынешнего времени одним из роковых свойств человечества остается потребность открывать то, чему лучше было бы оставаться закрытым. Арчи ничего не стоило сделать еще шаг и отгородиться от внешнего мира, но им овладела необоримая потребность заглянуть в сумку сейчас же, не через три секунды, а сейчас же. Поднимаясь в лифте, он как мог противостоял соблазну, но теперь уступил.

Сумка была простенькой, из тех что открываются, если нажать на такую штучку. И Арчи нажал на нее. Едва сумка открылась, как из нее высунулась голова Питера. Его глаза встретились с глазами Арчи, и над его головой словно бы появился невидимый вопросительный знак. Смотрел он с любопытством, но доброжелательно, будто спрашивая себя: «Кажется, я обрел друга?»

Змеи, они же гады, гласят энциклопедии, составляют подотряд Ophidia класса пресмыкающиеся, или рептилии, и характеризуются длинными, цилиндрическими, лишенными конечностей, чешуйчатыми телами, отличаясь от ящериц тем, что половинки (rami) нижней челюсти у них подвешены к черепу на сильно растяжимых связках. Число позвонков очень велико, они гастроцентричны и процельны. Ну и конечно, при таком раскладе человек может проводить часы, равно приятные и полезные, просто созерцая змею.

И Арчи, без сомнения, так бы и поступил, но задолго до того, как ему достало времени по-настоящему рассмотреть половинки (rami) нижней челюсти своего нового друга и восхититься их сильно растяжимыми связками, и задолго до того, как гастроцентричность и процельность позвонков последнего произвели на него надлежащее впечатление, пронзительный вопль почти у самого его локтя оторвал Арчи от научных грез. Дверь напротив распахнулась, и дама из лифта уставилась на него с выражением ужаса и бешенства, пронзившим его, как нож. Именно этому выражению более, чем чему-либо другому, мадам Брудовская была обязана своей профессиональной славе. В сочетании с низким голосом и гибкой походкой пантеры оно обеспечивало ей примерно тысячу долларов в неделю.

Бесспорно, хотя сей факт отнюдь его не радовал, Арчи в этот момент получал возможность совершенно бесплатно (с учетом военного налога) созерцать великую трагическую звезду на сумму в два доллара семьдесят пять центов. Ибо, одарив его gratis взглядом ужаса и бешенства, она теперь приблизилась к нему гибкой походкой и сказала голосом, который обычно приберегала к концу второго акта, если только нечто исключительное не затребовало его в первом:

— Вор!

Соль была в том, КАК она это сказала.

Арчи, шатаясь, попятился, словно ему врезали между глаз, пролетел сквозь открытую дверь, в полете захлопнул ее ногой и рухнул на кровать! Питер, змея, шлепнулся на пол, удивленно и обиженно поглядел по сторонам, а затем, будучи в сердце своем истинным философом, ободрился и начал ловить мух под кроватью.

Глава 8

Тяжкая ночь милого старика Окоселого

Нависшая опасность активизирует интеллект. Сообразительность Арчи обычно отличалась тихой неторопливостью, но теперь она разогрелась молниеносно. Он возмущенно оглядел комнату. Никогда еще ему не доводилось видеть комнату настолько лишенной какого бы то ни было укрытия. И тут у него возникла идея. Военная хитрость! Она сулила спасение. Да, безусловно, в ней было что-то от абсолютной тип-топости. Питер, змей, беззаботно скользивший по ковру, был схвачен за то, что энциклопедии называют «растягивающейся глоткой», и с укором поглядел на Арчи. Миг спустя он оказался в своей сумке, и Арчи, бесшумным прыжком очутившись в ванной, уже выдергивал пояс своего халата.

В дверь громко постучали. Голос — на это раз мужской — категорично произнес:

— Эй! Откройте дверь!

Арчи торопливо привязал пояс к ручке сумки, прыгнул к окну, открыл его, другой конец пояса привязал к железяке под рамой, спустил Питера с сумкой в бездонный провал и закрыл окно. Вся операция заняла не больше десятка секунд. Генералы получали высшие награды от своих благодарных стран за куда меньшую находчивость на поле боя.

Он открыл дверь. Снаружи стояла обездоленная дама, а рядом с ней круглоголовый джентльмен в сдвинутом на затылок котелке. Арчи узнал в нем детектива при отеле.

Детектив тоже узнал Арчи, и чеканная суровость его лица помягчала. Он даже улыбнулся проржавелой, но извиняющейся улыбкой. Он облыжно воображал, будто Арчи, как зять владельца, имеет влияние на этого джентльмена, и решил действовать осмотрительно.

— Мистер Моффам! — сказал он виновато. — Я не знал, что беспокою вас.

— Всегда рад поболтать, — радушно сказал Арчи. — Так что случилось?

— Моя змея! — вскричала королева трагедии. — Где моя змея?

Арчи поглядел на детектива, детектив поглядел на Арчи.

— Эта дама, — сказал детектив, сухо кашлянув, — полагает, что у вас в номере ее змея.

— Змея?

— Змея, по словам этой дамы.

— Моя змея! Мой Питер! — Голос мадам Брудовской вибрировал от избытка эмоций. — Он здесь, в этой комнате.

Арчи покачал головой:

— Никаких змей тут нет! Абсолютно нет. Помнится, я обратил на это внимание, когда вошел.

— Питер здесь! Здесь, в этой комнате. Этот человек нес его в сумке! Я видела! Он вор!

— Полегче, мэм! — возразил детектив. — Полегче! Этот джентльмен зять владельца отеля.

— Мне все равно, кто он такой! У него моя змея! Здесь, здесь, в этой комнате!

— Мистер Моффам не станет красть змей.

— Абсолютно, — сказал Арчи. — Ни разу не украл ни единой змеи за всю мою жизнь. Никто из Моффамов никогда не занимался кражей змей. Такова наша фамильная традиция! Хотя когда-то у меня был дядя, который держал золотых рыбок.

— Он здесь! Здесь! Мой Питер!

Арчи поглядел на детектива, детектив поглядел на Арчи. «Нам придется пойти у нее на поводу», — сказали эти взгляды.

— Разумеется, — сказал Арчи, — если вам хочется обыскать комнату, что ж. Я хочу сказать, тут Обитель Свободы. Вход открыт всем! Приводите детишек!

— Я обыщу эту комнату, — заявила мадам Брудовская.

Детектив виновато посмотрел на Арчи.

— Я тут ни при чем, мистер Моффам, — сказал он умоляюще.

— Само собой. Очень рад, что вы забежали!

Он встал в небрежной позе у окна и смотрел, как императрица эмоциональной драмы ведет розыски. Вскоре она их в недоумении прекратила. Мгновение постояла, словно намереваясь что-то сказать, потом гибкой пантерой покинула номер. Секундой позже в коридоре хлопнула дверь.

— И как они себя доводят до такого? — вопросил детектив. — Ну, всего вам, мистер Моффам. Простите, что побеспокоил.

Дверь за ним закрылась. Арчи немного выждал, потом открыл окно и потянул за пояс. Вскоре на краю подоконника возникла сумка.

— Господи Боже! — сказал Арчи.

В вихре недавних событий он не проверил, надежно ли защелкнулся замочек. И, вспрыгнув на подоконник, сумка застыла в широком зевке. А внутри она была абсолютно пуста.

Арчи высунулся из окна как мог дальше, не совершив при этом самоубийства. Далеко-далеко внизу уличное движение ничем не отличалось от обычного, а пешеходы двигались по тротуарам заведенным порядком. Ни толпы, ни возбуждения. А ведь совсем недавно длинная зеленая змея с тремя сотнями ребер, растягивающейся глоткой и процельными позвонками должна была посыпаться туда, как легкий дождь с небес, о котором упоминает Шекспир. И никакого интереса, ни у кого. Не впервые после своего приезда в Америку Арчи поразился бездушной отвлеченности ньюйоркцев, которые не позволяют себе удивляться чему бы то ни было.

Он закрыл окно и отошел от него в смятении духа. Он не имел удовольствия быть накоротке с Питером в течение продолжительного срока, но успел достаточно познакомиться с ним, чтобы оценить его прекрасные душевные качества. Где-то под тремястами ребрами Питера скрывалось сердце из чистого золота, и Арчи оплакивал свою потерю.

* * *

На этот вечер у Арчи были намечены обед и посещение театра, а потому в отель он вернулся довольно поздно. По вестибюлю беспокойно рыскал его тесть. Казалось, мистера Брустера что-то угнетало. Он направился к Арчи, угрюмо хмуря брови на квадратном лице.

— Кто такой этот Сиклиф? — спросил он без предисловий. — Я слышал, он ваш друг?

— Так, значит, вы с ним уже познакомились, а? — сказал Арчи. — Поболтали по душам, а? Потолковали о том о сем, ведь так?

— Мы ни слова не сказали друг другу.

— Неужели? Ну да, милый старина Окоселый принадлежит к тем сильным молчаливым ребятам, знаете ли. Не стоит принимать к сердцу, если он слегка нем. Окоселый много не говорит, но в клубах шепчутся, что он очень много думает. Весной тысяча девятьсот тринадцатого года прошел слух, что Окоселый совсем было собрался сказать что-то потрясающее, но из этого ничего не вышло.

Мистер Брустер боролся с обуревавшими его чувствами.

— Да кто он такой? Вы, видимо, с ним знакомы.

— Еще как! Близкий мой друг, наш Окоселый. У нас с ним за спиной Итон и Оксфорд, а еще суд по делам несостоятельных должников. Такое вот удивительное совпадение. Когда они проверили меня, я оказался несостоятельным. А когда они проверили Окоселого, несостоятельным оказался он! Поразительно, а?

Мистер Брустер, казалось, был не в настроении обсуждать совпадения, даже самые поразительные.

— Я мог бы догадаться, что он ваш друг! — сказал он с горечью. — Так вот, если вы хотите общаться с ним, вам придется делать это вне пределов моего отеля.

— А я думал, что он остановился тут.

— Да. До утра. Но завтра пусть подыщет другой отель, чтобы его крушить.

— Черт возьми! Неужели милый старина Окоселый тут что-нибудь крушил?

Мистер Брустер гневно фыркнул.

— Мне сообщили, что этот ваш бесценный друг вошел в мой гриль-бар в восемь часов. Вероятно, он находился в состоянии крайнего опьянения, хотя метрдотель сказал мне, что в первый момент ничего не заметил.

Арчи одобрительно кивнул:

— Милый старина Окоселый всегда этим отличался. Особый дар. Как бы он ни нализался, невооруженным глазом этого не обнаружить. Я много раз сам видел, как милый старичок наклюкивался до чертиков, а выглядел трезвым, как епископ. Да нет, куда трезвее! Так когда ребяткам в гриль-баре стало ясно, что старикан вот-вот пойдет на бровях?

— Метрдотель, — сказал мистер Брустер с ледяным гневом, — сообщил мне, что уловил намек на состояние этого субъекта, когда тот встал из-за столика и прошелся по залу, сдергивая скатерти и разбивая все, что на них стояло. Затем он начал бросать булочки в других посетителей, после чего ушел. Видимо, сразу отправился спать.

— Чертовски благоразумно с его стороны, а? Основательный, практичный типус, наш Окоселый. Но где, черт возьми, он раздобыл… э… нужные ингредиенты?

— В своем номере. Я навел справки. У него в номере шесть больших ящиков.

— Окоселый всегда отличался поразительной находчивостью! Ну, я чертовски сожалею, что так произошло, знаете ли.

— Если бы не вы, он бы здесь не остановился, — холодно заключил мистер Брустер. — Не знаю почему, но с тех пор, как вы появились в отеле, у меня начались сплошные неприятности.

— Чертовски сожалею! — повторил Арчи сочувственно.

— Гр-ры! — сказал мистер Брустер.

Арчи задумчиво направился к лифту. Предвзятость тестя больно его ранила. Что может быть паршивее, чем узнать, что ты — причина любых неполадок в отеле «Космополис».

Пока происходила эта беседа, лорд Сиклиф предавался освежающему сну в своем номере на четвертом этаже. Прошло два часа. Шум уличного движения внизу затих. Лишь изредка раздавались погромыхивания припозднившегося такси. В отеле тишина была нерушимой. Мистер Брустер отошел ко сну. Арчи задумчиво покуривал у себя в номере. Можно было бы сказать, что всюду царили мир и покой.

В половине второго лорд Сиклиф пробудился. Часы его сна регулярностью не отличались. Он сел на кровати и зажег лампу. Молодой человек с шевелюрой дыбом, красным лицом и жаркими карими глазами. Он зевнул и потянулся. У него слегка побаливала голова. Комната показалась ему душноватой. Он встал с кровати и открыл окно. Затем вернулся в постель, взял книгу и начал читать. Он чувствовал себя немножко встрепанным, а чтение обычно быстро его убаюкивало.

На тему о книгах для постельного чтения написано немало. По общему мнению, наилучшим снотворным служит неторопливое повествование с незатейливым сюжетом. Если это верно, то выбор милого старины Окоселого был крайне неразумным. Читал он «Приключения Шерлока Холмса», а точнее, рассказ под названием «Пестрая лента». Он не был большим книгочеем, но уж если читал, то предпочитал что-нибудь с перчиком. И Окоселый увлекся. Он уже читал этот рассказ, но очень давно, и все перипетии сюжета переживал заново. А сюжет, если помните, строится на деятельности изобретательного джентльмена, который держал у себя дома змею и имел обыкновение запускать ее в чужие спальни, чтобы затем получить по страховке. Окоселый испытывал приятную дрожь, так как змеи всегда вызывали у него особый ужас. Ребенком он увиливал от посещения серпентария в зоопарке; а позже, когда стал взрослым, покончил с детскими замашками и всерьез взялся за выполнение самовозложенной на себя миссии поглотить все спиртные напитки в Англии, отвращение к Ophidia сохранилось у него в прежней силе. К неприятию реальных змей добавилась более зрелая боязнь тех, которые существовали только в его воображении. Он ярко помнил свои эмоции, когда всего лишь три месяца назад увидел длинную зеленую змею, которой, по утверждению большинства современников, там не было.

Окоселый прочел: «Внезапно послышался еще один звук — тихий, умиротворяющий звук, словно из кипящего чайника вырывалась струйка пара».

Лорд Сиклиф вздрогнул и оторвал взгляд от страницы. Воображение принялось за свои игры. Он готов был поклясться, что как раз услышал именно такие звуки. Доносились они как будто со стороны окна. Он снова прислушался. Нет! Полная тишина. Он снова погрузился в рассказ и прочитал: «Нашим глазам открылось странное зрелище. У стола на деревянном стуле сидел доктор Гримсби Райлотт, облаченный в длинный халат. Подбородок его был вздернут, жуткий взгляд неподвижных глаз устремлен на угол потолка. Лоб его охватывала странная желтая лента в коричневых пятнах, словно бы туго затянутая вокруг головы.

Я шагнул вперед. Тотчас непонятный головной убор зашевелился, и из волос доктора стремительно поднялась плоская ромбовидная голова на раздутой шее омерзительной гадины…»

— Фу-у… — сказал Окоселый.

Он закрыл книгу и отложил ее. Голова у него разболелась сильнее прежнего. Лучше бы выбрать для чтения что-нибудь другое! Такой книгой себя не убаюкаешь. И вообще людям не следует писать подобное.

У него екнуло сердце. Опять! Опять это шипение. И на этот раз он уже не сомневался, что доносится оно от окна.

Он повернулся к окну. И уставился на него, окаменев. Через подоконник неторопливо и изящно переползала змея. И, переползая, она приподняла голову и прищурилась, словно близорукий человек сквозь очки. У края подоконника она помедлила, а потом, извиваясь, спустилась на пол и поползла через комнату. Окоселый не мог оторвать от нее глаз.

Питера — поскольку он был очень чувствительной змеей — глубоко ранила бы мысль о том, как его появление подействовало на обитателя этого номера, узнай он об этом. Сам он не испытывал ничего, кроме теплейшей благодарности к человеку, который открыл окно и дал ему возможность укрыться от довольно знобкого ночного воздуха. С той самой секунды, когда сумка открылась и выбросила его на подоконник этажом ниже, он терпеливо ждал такого спасения. Он был змеей, невозмутимо принимавшей любое развитие событий, и был готов терпеливо дожидаться дальнейшего, но последние часа два ему все больше хотелось, чтобы кто-нибудь принял какие-то меры и спас его от замерзания. У себя дома он спал на пуховой перинке, и каменный подоконник никак не устраивал змею с устоявшимися привычками. Он благодарно заполз под кровать Окоселого. Там лежали брюки, так как его гостеприимный хозяин раздевался не в том настроении, когда снятую одежду аккуратно складывают и бережно кладут на стул. Питер оглядел брюки. Нет, не пуховая перинка, но все-таки лучше, чем ничего. Он свернулся на них и уснул. После дня, полного треволнений, он был рад погрузиться в сон.

Минут через десять Окоселого немного отпустило. Сердце, которое словно бы устроило себе передышку, снова забилось. Разум утвердился в правах. Он заглянул под кровать и ничего не увидел.

Окоселый понял все. Он сказан себе, что ни секунды по-настоящему не верил в Питера как в реально живого. Само собой разумелось, что никакой змеи в его номере быть не могло. Окно выходило в пустоту. Его номер находился в нескольких этажах над землей. И когда Окоселый поднялся с кровати, у него на лице застыло выражение суровой решимости. Выражение, свидетельствующее, что он переворачивает страницу и начинает новую жизнь. Он оглядел помещение в поисках орудия, с помощью которого мог бы осуществить замысленное деяние, и в конце концов вытащил металлический прут, на котором висела занавеска. Использовав его как рычаг, он вскрыл верхний ящик из шести, стоявших в углу. Мягкое дерево затрещало и раскололось. Окоселый вытащил укутанную соломой бутылку. Долгий миг он стоял и смотрел на нее, как глядят на друга, приговоренного к смерти. Затем со внезапной решимостью направился в ванную. Раздался звон бьющегося стекла и бульканье.

Полчаса спустя в номере Арчи зазвонил телефон.

— Послушай, Арчи, старый волчок, — сказал голос Окоселого.

— Эгей, старый стручок! Это ты?

— Послушай, не мог бы ты заскочить сюда на секунду? Я в некотором раздрыге.

— Абсолютно! Какой номер?

— Четыре сорок один.

— Буду у тебя без задержек или в один момент.

— Спасибо, старик.

— А в чем трудность?

— Ну, правду сказать, мне померещилось, что я вижу змею.

— Змею!

— Расскажу подробнее, когда придешь.

Арчи застал лорда Сиклифа сидящим на краю кровати. Атмосферу пронизывало смешанное благоухание различных коктейлей.

— Ого! А? — сказал Арчи, вдыхая носом.

— С этим полный порядок. Я выливал свои запасы. Только что покончил с последней бутылкой.

— Но почему?

— Я же тебе сказал. Мне померещилось, будто я вижу змею.

— Зеленую?

Окоселый слегка содрогнулся.

— Жутко зеленую!

Арчи заколебался. Он учел, что бывают моменты, когда молчание — золото. Его мучило злополучное положение старого друга, и теперь, когда судьба предложила выход, было бы опрометчивым вмешаться для того лишь, чтобы развеять тревогу старого стручка. Если Окоселый встал на путь исправления, потому что думает, будто увидел воображаемую змею, лучше скрыть от него, что змея была настоящей.

— Чертовски серьезно! — сказал он.

— Сверхчертовски серьезно! — согласился Окоселый. — Я с этим кончаю!

— Отличный план!

— А ты не думаешь, — спросил Окоселый с легкой надеждой, — что змея могла быть настоящей?

— Ни разу не слышал, чтобы отель предоставлял их постояльцам.

— Мне показалось, что она заползла под кровать.

— Ну так посмотри.

Окоселый вздрогнул:

— Только не я! Послушай, старый волчок, ты понимаешь, что в этой комнате мне не заснуть. Так я подумал, ты не позволишь мне всхрапнуть у тебя?

— Абсолютно! Пять сорок один. Прямо над этим. Вот ключ. Я тут немножко приберусь и через минуту буду с тобой.

Окоселый надел халат и исчез. Арчи заглянул под кровать. Над брюками возникла голова Питера с обычным выражением приветливого любопытства. Арчи дружески кивнул и сел на край кровати. Непосредственное будущее его маленького приятеля требовалось обмозговать.

Он закурил сигарету и некоторое время пребывал в размышлении. Затем поднялся на ноги. Озарение — не иначе. Он подобрал Питера и опустил его в карман своего халата. Затем вышел из номера и начал подниматься по лестнице, пока не достигнул седьмого этажа. На полпути по коридору он остановился перед дверью.

Изнутри через открытую фрамугу в коридор лился ритмичный храп достойного человека, предавшегося отдыху после дневных трудов. Мистер Брустер всегда спал очень крепко.

«Выход всегда найдется, — философски подумал Арчи, — если типчик подумает хорошенько».

Храп его тестя зазвучал басистее. Арчи извлек Питера из кармана и бережно уронил его за фрамугу.

Глава 9

Письмо от Паркера

С течением дней, освоившись в отеле «Космополис», оглядываясь вокруг и пересматривая свои первые заключения, Арчи начал склоняться к тому, что в его непосредственном окружении наибольшего восхищения заслуживает Паркер, худой, торжественно-невозмутимый камердинер мистера Дэниела Брустера. Человек, который непрерывно общается с одним из самых трудных людей в Нью-Йорке и все это время умудряется не только не склонить головы, подобно поэту Хенли, но даже, если судить по внешним признакам, сохраняет достаточную бодрость духа. Великая личность, по каким меркам его ни судить! Хотя Арчи и жаждал зарабатывать себе на хлеб честным трудом, с Паркером он не поменялся бы местами даже за гонорары кинозвезды.

Именно Паркер первым обратил внимание Арчи на скрытые достоинства Понго. Как-то утром Арчи забрел в апартаменты своего тестя, как он иногда делал в стремлении наладить более теплые отношения, но обнаружил там только камердинера, который обмахивал пыль с мебели и безделушек метелочкой из перьев на манер слуги, который открывает первую сцену первого действия того или иного старомодного фарса. После учтивого обмена приветствиями Арчи сел и закурил сигарету, а Паркер продолжал смахивать пыль.

— У хозяина, — сказал Паркер, нарушая молчание, — есть недурственные обжейдар.

— Недурственные что?

— Обжейдар, сэр.

Арчи озарило:

— Ну, конечно же! Хлам по-французски[2]. Понял, понял, о чем вы. Наверное, вы правы, старый друг. Я в этих штучках не очень разбираюсь.

Паркер одобрительно щелкнул вазу на каминной полке.

— Очень ценные, кое-какие из вещиц хозяина. — Он взял фарфоровую фигурку воина с копьем и принялся ее обметать с благоговейной осторожностью личности, отгоняющей мух от спящей Венеры. Он взирал на фигурку с почтением, которое, с точки зрения Арчи, было совершенно неоправданным. На его непросвещенный взгляд, эта штукенция была всего на градус менее гнусной, чем японские гравюры тестя, на которые Арчи всегда смотрел с безмолвным омерзением. — Вот эта, например, — продолжал Паркер, — стоит больших денег. Очень больших.

— Как? Понго?

— Сэр?

— Я всегда называю этого дурацкого не поймешь что исключительно Понго. Не знаю, как еще его можно назвать, а?

Камердинер, казалось, не одобрил такую фамильярность. Он покачал головой и вернул фигурку на каминную полку.

— Стоит больших денег, — повторил он. — Но не сама по себе, нет.

— Не сама по себе?

— Нет, сэр. Такие вещицы всегда парные. И где-то есть пара к этой вот. И если бы хозяин мог наложить на нее руку, у него было бы то, что очень стоит иметь. Очень даже стоит. За что знаток отвалил бы большие деньги. Но одна без другой ничего не стоит. Надо иметь обе, если вы понимаете, о чем я, сэр.

— Понимаю. Как нужная карта к королевскому флешу.

— Именно, сэр.

Арчи снова уставился на Понго в смутной надежде обнаружить в нем тайные достоинства, скрытые от глаз при первом знакомстве. Но безуспешно. Понго оставлял его холодным, даже ледяным. Он не взял бы Понго в подарок, даже чтобы утешить умирающего друга.

— И сколько может стоить такая парочка? — осведомился он. — Десять долларов?

Паркер улыбнулся торжественной улыбкой превосходства.

— Чуточку больше, сэр. Несколько тысяч долларов будет поточнее.

— Вы хотите сказать, — сказал Арчи в искреннем изумлении, — что имеются ослы, разгуливающие на свободе — абсолютно на свободе, — которые выложат столько за такую жуткую маленькую штукенцию, как Понго?

— Вне всякого сомнения, сэр. Такие древние фарфоровые фигурки пользуются огромным спросом у коллекционеров.

Арчи еще раз взглянул на Понго и покачал головой:

— Ну, ну и ну! Koго только не встретишь в нашем мире, а?

То, что можно назвать воскрешением Понго, возвращением Понго в ряды значимых предметов, произошло несколько недель спустя, когда Арчи отдыхал в доме, который его тесть снял на лето в Брукпорте. Можно сказать, что занавес перед началом второго действия взвился, и открылся Арчи, возвращающийся с поля для гольфа в приятной прохладе августовского вечера. Время от времени он что-то напевал и неторопливо взвешивал возможность, что Люсиль наложит завершающий штрих на безупречность всего сущего, встретив его на полдороге и разделив с ним прогулку в направлении дома.

И в этот момент она появилась вдали — ладная фигурка в белой юбке и бледно-голубом жакете. Она помахала Арчи, и Арчи, как всегда при виде нее, ощутил особый трепет в сердце, который в переводе на человеческий язык сложился бы в вопрос: «Ну что на свете могло заставить такую девушку, как она, полюбить такого болвана, как я?» Это был вопрос, который он постоянно задавал себе и который точно так же неотвязно преследовал мистера Брустера, его тестя. Убеждение в том, что Арчи никак не достоин быть мужем Люсиль, было единственным, которое они полностью разделяли.

— Приветик-ветик-ветик! — сказал Арчи. — Вот и мы, а? Я как раз подумал, как было бы неплохо, если бы ты появилась на горизонте.

Люсиль его поцеловала.

— Ты дусик, — сказала она. — И в этом костюме похож на греческого бога.

— Рад, что он тебе нравится. — Арчи с некоторым самодовольством покосился на свою грудь. — Я всегда говорю: не важно, сколько отдать за костюм, лишь бы он был тип-топ. Надеюсь, твой милый старый папочка согласится с этим, оплачивая счет.

— А где папа? Почему он не пошел с тобой?

— Ну, собственно говоря, он словно бы не особо жаждал моего общества. Я оставил его в раздевалке за жеванием сигары. По-моему, его что-то гнетет.

— Ах, Арчи! Неужели ты снова у него выиграл?

Арчи как будто смутился. Он устремил на море виноватый взгляд.

— Ну, собственно говоря, старушка, если быть честным до конца, то, так сказать, да.

— Но с не очень большим перевесом?

— Вот именно, что да. Пожалуй, я обошел его довольно лихо и немного подчеркнуто. Если быть совсем точным, то со счетом десять и восемь.

— Но ты же обещал мне проиграть ему сегодня. Ты же знаешь, как он был бы доволен.

— Знаю. Но, свет души моей, ты хоть немного представляешь, как чертовски трудно проиграть твоему солнечному родителю в гольф?

— Ну что же! — Люсиль вздохнула. — Ничего не поделаешь. — Она пошарила в кармане жакета. — Да, вот письмо тебе. Я только что зашла за почтой. Не знаю от кого оно. Почерк настоящего вампира. Какой-то ползучий.

Арчи оглядел конверт, но тот хранил свою тайну.

— Непонятно. Кто бы мог мне писать?

— Вскрой и посмотри.

— Чертовски блестящая идея! Я так и сделаю. Герберт Паркер. Какой еще Паркер?

— Паркер? Фамилия папиного камердинера была Паркер. Того, которого он уволил, когда обнаружил, что тот носит его рубашки.

— Ты хочешь сказать, что типчик в своем уме стал бы добровольно носить такие рубашки, как твой отец? Я хочу сказать, тут какая-то ошибка.

— Да прочти же письмо. Думаю, он хочет, чтобы ты воспользовался своим влиянием на моего отца, чтобы тот снова его нанял.

— МОИМ влиянием? На твоего ОТЦА? Чтобы меня черт побрал. Оптимистичный типус, если так. Ну, вот что он пишет. Конечно, я вспомнил милого старого Паркера — добрый мой приятель.

— «Дорогой сэр, прошло некоторое время с тех пор, как нижеподписавшийся имел честь беседовать с вами, но я почтительно уповаю, что вы припомните меня, когда я упомяну, что в недавнем прошлом служил у мистера Брустера, вашего тестя, в должности камердинера. Из-за злополучного недоразумения я был уволен с этого поста, и теперь временно нахожусь без работы. «Как упал ты с неба, денница, сын зари!» (Исайя, XIV, 12).

— Знаешь, — сказал Арчи с восхищением, — типчик, что надо! Я хочу сказать, пишет он чертовски хорошо.

«Однако, дорогой сэр, у меня нет желания тревожить вас моими личными делами. У меня нет сомнений, что я буду пребывать в благополучии и что я не паду на землю, как малая птица. «Я был молод, и состарелся, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба» (Псалтирь, XXXVI, 25). Пишу же я вам вот с какой целью. Быть может, вы вспомните, что я имел удовольствие как-то утром встретить вас в апартаментах мистера Брустера и мы имели интересную беседу касательно objets d’art мистера Б. Возможно, вы вспомните свой особый интерес к маленькой фарфоровой статуэтке. В помощь вашей памяти добавляю, что статуэтка, имеемая мной в виду, именно та, которую вы шутливо именовали Понго. Я сообщил вам, если вы помните, что в случае нахождения второй фигурки, пара приобретет огромную ценность. Рад сказать, дорогой сэр, что ныне это произошло и она выставлена на обозрение в Художественной галерее Бийла на Сорок пятой улице, где будет продана завтра на аукционе, каковой начнется в два тридцать с точностью до минуты. Если мистер Брустер пожелает присутствовать, я полагаю, он сможет без всякого труда приобрести ее за разумную цену. Признаюсь, я подумывал воздержаться и не извещать моего бывшего нанимателя об этом, но более христианские чувства возобладали. «Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья» (К римлянам, XII, 20). Кроме того, должен признаться, я не вовсе свободен от мысли, что мой поступок в данном деле предположительно может привести к тому, что мистер Б. согласится забыть прошлое и восстановит меня в моей прежней должности. Однако я убежден, что могу предоставить это его добрым чувствам. Остаюсь с почтением к вам, Герберт Паркер».

Люсиль захлопала в ладоши:

— Как чудесно! Папа будет очень доволен.

— Да, друг Паркер, безусловно, нашел способ пробудить в старине папочке любовь к своей личности. Вот если бы я мог!

— Но ты же можешь, глупенький! Он придет в восторг, когда ты покажешь ему это письмо.

— Да — из-за Паркера. И упадет он на шею старины Г. Паркера, не на мою.

Люсиль задумалась.

— Хотела бы я… — начала она и умолкла. Ее глаза вспыхнули. — Ах, Арчи, милый, у меня идея.

— Откупори ее.

— Почему бы тебе завтра не ускользнуть в Нью-Йорк, и не купить фигурку, и не сделать сюрприз папе?

Арчи ласково похлопал ее по руке. Ему было тяжко разрушить ее девичьи грезы.

— Да, — сказал он. — Но подумай, царица моего сердца! В эту минуту сдачи в набор я располагаю ровно двумя долларами пятьюдесятью центами в купюрах и звонкой монете, которые вырвал у твоего папочки сегодня днем. Мы играли по двадцати пяти центов лунка. Он выкашлянул их без всякого энтузиазма — правду сказать, с противным хрипом, — но они у меня. И это все, что у меня есть.

— Ничего. Можешь заложить вот это кольцо и мой браслет.

— Ну уж! Сдать в ломбард фамильные драгоценности?

— Всего на день-два. Конечно, как только ты заполучишь фигурку, папа вернет нам деньги. Да он дал бы тебе какую угодно сумму, если бы знал, для чего она требуется. Но я хочу сделать ему сюрприз. А если ты пойдешь к нему и попросишь тысячу долларов, не сказав, зачем они тебе нужны, он может и отказать.

— Может! — сказал Арчи. — Он может!

— Все складывается великолепно. Завтра Открытый гандикап, и папа давно его предвкушал. Он бы очень расстроился, если бы не принял в нем участия из-за поездки в город. Но ты сможешь тайком уехать, тайком вернуться, и он ничего не узнает.

Арчи взвесил:

— Как будто планчик — самое оно. Да, все признаки настоящего тру-ля-ля. Черт побери. Это самое настоящее тру-ля-ля! Конфетка!

— Конфетка?

— Ну, шоколадка, знаешь ли. Эгей! Тут еще постскриптум, а я и не заметил.

«P.S. Я был бы рад, если бы вы передали заверения в моем глубочайшем почтении миссис Моффам. Не откажите также сообщить ей, что нынче утром я случайно повстречал на Бродвее мистера Уильяма только что с парохода — он пожелал, чтобы я отправил вам его наилучшие пожелания, и сообщил, что он присоединится к вам в Брукпорте нынче же или завтра. Мистер Б. будет рад его возвращению».

Кто такой мистер Уильям? — спросил Арчи.

— Мой брат Билл, а то кто же? Я же тебе все про него рассказывала.

— А, да, верно. Твой брат Билл. Странно подумать, что у меня есть шурин, которого я никогда не видел.

— Видишь ли, мы поженились так внезапно! Билл был в Йеле.

— Бог мой! За что?

— Йель — это не тюрьма, глупенький, это университет.

— О, э, ну да.

— А потом он уехал в Европу попутешествовать для расширения кругозора. Обязательно повидай его завтра, когда будешь в Нью-Йорке. Ты его наверное найдешь у него в клубе.

— Не премину. Ну, возблагодарим доброго старину Паркера! Похоже, что я и правда достиг поворотного пункта моей карьеры и твой неприступный старый родитель начнет есть у меня из рук.

— Настоящая конфетка, да?

— Царица души моей, — сказал Арчи с восхищением, — это целый шоколадный набор!

Деловые переговоры по поводу браслета и кольца отняли у Арчи, когда он приехал в Нью-Йорк, столько времени, что он уже никак не мог навестить братца Билла до второго завтрака. Он решил отложить эмоциональную встречу братьев через брак до более подходящей минуты и направился к своему любимому столику в гриль-баре «Космополиса» подкрепить силы перед напряжением аукциона. Как обычно, Сальваторе уже парил вокруг, и он заказал спасительный бифштекс.

Сальваторе был смуглым зловещего вида официантом и обслуживал в числе прочих столик в дальнем конце гриль-бара, за который обычно садился Арчи.

Первые недели Арчи в беседах с ним ограничивался исключительно меню и его содержанием, но постепенно в них начала вторгаться личная нота. Даже до войны, до ее демократического воздействия, Арчи был начисто лишен чопорной сдержанности, характерной для многих британцев; а уж после войны он в каждом встречном и поперечном видел родного брата. И давно из дружеской болтовни он узнал абсолютно все о родном доме Сальваторе в Италии, о лавочке его матушки, в которой она торговала табачными изделиями и газетами где-то на середине Седьмой авеню, и еще сотни всяческих глубоко личных подробностей. Ближние пробуждали в Арчи ненасытное любопытство.

— Прожаренный, — сказал Арчи.

— Сейр?

— Да, бифштекс. Прожаренный в меру, без крови, знаете ли.

— Слушаю, сейр.

Арчи внимательно вгляделся в официанта. Голос его был глухим и печальным. Конечно, никто не ждет, чтобы официант просиял и испустил три громовых «ура!» только потому, что вы заказали прожаренный в меру бифштекс. Тем не менее что-то в тоне официанта встревожило Арчи. Что-то свербило Сальваторе. Была ли это просто ностальгия, тоска по утраченным прелестям родного солнечного края, или же с ним стряслось что-то более реальное, установить можно было только путем расспросов. И Арчи пошел этим путем.

— В чем дело, малышок? — сказал он сочувственно. — Вас что-то гнетет?

— Сейр?

— Я говорю, что вас, по-видимому, что-то гнетет. Так в чем беда?

Официант пожал плечами, словно изъявляя нежелание удручать своими горестями представителя класса не скупящихся на чаевые.

— Валяйте! — ободряюще настаивал Арчи. — Тут мы все друзья. Выкладывайте, старина.

После такого поощрения Сальваторе торопливым шепотом, косясь одним глазом на метрдотеля, начал изливать душу. Изливал он ее не очень внятно, но Арчи уловил достаточно, чтобы понять, что то была трагическая повесть о долгом рабочем дне и малой его оплате. Арчи призадумался. Тяжкий жребий официанта глубоко его тронул.

— Вот что, — сказал он наконец. — Когда милый старый Брустер вернется в город — он сейчас в отъезде, — я провожу вас к нему, и мы возьмемся за старика в его берлоге. Я вас представлю, вы снимете тяжесть с сердца, повторив отрывок из итальянской оперы, который я только что прослушал, и все будет в ажуре. Старикан не входит в число наиболее горячих моих поклонников, но все говорят, что он справедливый типус, и он присмотрит, чтобы вами помыкали поменьше. А теперь, малышок, касательно бифштекса…

Официант исчез, весьма подбодрившись, и Арчи, обернувшись, увидел своего друга Реджи ван Тайла, который как раз входил в дверь. Арчи помахал, приглашая приятеля за свой столик. Реджи ему нравился, а кроме того, Арчи пришло в голову, что человек, знающий свет и много лет сигающий туда-сюда по Нью-Йорку, как Реджи ван Тайл, сумеет снабдить его крайне необходимой информацией о процедуре продаж и покупок на аукционе, поскольку сам он был полный профан в этой области.

Глава 10

Сюрприз для папочки

Реджи ван Тайл с неторопливой грацией приблизился к столику и рухнул в кресло. Долговязый юноша весьма подавленного и приплюснутого вида, будто бремя вантайловских миллионов было чрезмерно для этих хрупких плеч. Его утомляло практически все.

— Послушай, Реджи, старый волчок, — сказал Арчи, — тебя-то мне и надо. Мне требуется помощь субчика со зрелым интеллектом. Скажи мне, малышок, ты что-нибудь знаешь о распродажах?

Реджи сонно посмотрел на него:

— Распродажах?

— Распродажах на аукционах.

Реджи немного подумал.

— Ну, есть такие распродажи, знаешь ли. — Он подавил зевок. — Распродажи на аукционах, понимаешь?

— Да, — сказал Арчи подбадривающе. — Что-то — название или еще что-то — подсказало мне именно это.

— Люди выставляют вещи на продажу, знаешь ли, а другие люди… другие люди заходят и покупают их, если ты меня понимаешь.

— Да, но как это обставлено? Я хочу сказать, что полагается делать мне? Вот я про что. Сегодня мне надо кое-что купить на аукционе в Галерее Бийла. Какова процедура?

— Ну, — сказал Реджи сонно, — есть несколько способов торговаться. Можешь кричать, или можешь кивать, или можешь шевелить пальцами. — Такое напряжение мысли совсем его доконало. Он вяло откинулся в кресле. — Вот что: мне сегодня делать нечего, ну, так я пойду с тобой и покажу.

Когда несколько минут спустя Арчи вошел в художественную галерею, он был рад моральной поддержке даже такой хрупкой тростинки, как Реджи. В аукционных залах есть что-то такое, что совсем подавляет неофита. Благоговейная тишина внутри, смутный церковный свет и прихожане в деревянных кресельцах, взирающие в благочестивом безмолвии на кафедру, с которой джентльмен властной наружности в поблескивающем пенсне звучным речитативом произносит нечто вроде моления о чем-то. За золотой занавеской в глубине зала взад и вперед порхали таинственные силуэты. Арчи, ожидавший подобия Нью-Йоркской биржи, которую имел честь однажды посетить, когда там царила атмосфера лихорадочнее обычной, эту обстановку нашел слишком уж религиозной. Сел и огляделся. Священнослужитель на кафедре продолжал свой речитатив:

— Шестнадцать-шестнадцать-шестнадцать-шестнадцать-шестнадцать — стоит не менее чем триста — шестнадцать-шестнадцать-шестнадцать-шестнадцать-шестнадцать — должен принести не менее пятисот — шестнадцать-шестнадцать-семнадцать-семнадцать-восемнадцать-восемнадцать-девятнадцать-девятнадцать-девятнадцать. — Он умолк и обозрел молящихся сверлящими и порицающими глазами. Его губы искривились, и он махнул рукой на мрачный неудобный по виду стул с жиденькими ножками и обилием позолоты. — Джентльмены! Леди и джентльмены! Вы здесь не для того, чтобы я зря тратил свое время. Я здесь не для того, чтобы зря тратить ваше. И мне серьезно предлагают девятнадцать долларов за стул восемнадцатого века, признанный лучшим образчиком, проданным в Нью-Йорке за месяцы и месяцы?! Мне предлагают двадцать? Благодарю вас. Двадцать-двадцать-двадцать-двадцать. Ваш редчайший шанс! Не имеет цены. Сохранилось лишь несколько. Двадцать пять-пять-пять-пять-тридцать-тридцать. Именно то, что вы ищете. Единственный в городе Нью-Йорке. Тридцать пять-пять-пять-пять. Сорок-сорок-сорок-сорок-сорок. Поглядите на ножки! Наклони его, Уилли. Пусть свет упадет на эти ножки!

Уилли, видимо что-то вроде служки, наклонил стул в направлении Реджи ван Тайла, который все время безнадежно позевывал, но тут вдруг проявил первую искорку интереса.

— Уилли, — заметил он, глядя на служку скорее с жалостью, чем с осуждением, — очень смахивает на Йо-Йо, мальчика с собачьей мордой, ты не находишь?

Арчи коротко кивнул. Именно к этому критическому заключению пришел и он сам.

— Сорок пять-пять-пять-пять-пять-пять, — гремел речитатив первосвященника. — Сорок пять раз. Сорок пять два. Третий и последний раз сорок пять. Продано за сорок пять. Джентльмену в пятом ряду.

Арчи оглядел пятый ряд орлиным оком. Ему не терпелось узнать, как выглядит олух, который отдал сорок пять долларов за такую жуткую штукенцию. Тут он обнаружил, что к нему наклоняется собакомордый Уилли.

— Фамилию попрошу? — сказал представитель семейства псовых.

— Э, а? — сказал Арчи. — Моя фамилия Моффам, знаете ли. — Под несметным множеством глаз он слегка занервничал.

— Десять долларов задатка попрошу, — сказал Уилли.

— Не совсем вас понимаю, старикан. Какая великая мысль скрывается за всем этим?

— Десять долларов задатка за стул.

— Какой стул?

— Вы предложили сорок пять долларов за этот стул.

— Я?!

— Вы кивнули, — сказал Уилли прокурорским тоном. — Если, — с несокрушимой логикой продолжал он, — вы не предлагали, так зачем кивнули?

Арчи почувствовал себя неловко. Он, конечно, мог бы сказать, что кивнул просто в знак согласия с утверждением, что его собеседник очень смахивает на Йо-Йо, мальчика с собачьей мордой, но что-то словно шепнуло ему, что пурист может счесть такое объяснение не очень тактичным. Поколебавшись, он протянул десятидолларовую купюру, дань самолюбию Уилли. Уилли удалился походкой тигра, покидающего свою добычу.

— Послушай, старичок, — сказал Арчи, адресуясь к Реджи, — это немножко-множко, знаешь ли. Никакой карман не выдержит такого опустошения.

Реджи взвесил эту проблему. Его лицо словно осунулось от перенапряжения мысли.

— Больше не кивай, — рекомендовал он. — Если не поостережешься, это может войти в привычку. Когда захочешь торговаться, просто шевели пальцами. Ну да, вот именно. Шевели пальцами.

Он сонно вздохнул. Атмосфера аукционного зала была душноватой, курить там не разрешалось, и вообще он начинал жалеть, что пришел. А служба продолжалась. Предметы разнообразной непривлекательности появлялись и убирались, превозносимые первосвященником, но холодно встречаемые прихожанами. Отношения между первым и последними становились все более и более отчужденными. Прихожане, казалось, подозревали священнослужителя в том, что за восхвалениями скрывается некий своекорыстный мотив, а священнослужитель, казалось, подозревал прихожан в злокозненном желании зря тратить его время. Он начал вслух рассуждать о том, зачем, собственно, они вообще пришли сюда. А когда особенно омерзительная статуэтка полностью раздетой женщины с нездоровой зеленой кожей была предложена за два доллара и никто не пожелал дать за нее больше, он прямо обвинил их в том, что они забрели в аукционный зал просто посидеть и дать отдых усталым ногам.

— Если твоя штука, чем бы она ни была, не будет застукана в ближайшее время, — сказал Реджи, с усилием разгоняя туманы сна, — я, пожалуй, пойду себе. А чего, собственно, ты тут наметил?

— Она плохо поддается описанию. Такая дурацкая, как ее там, из фарфора или еще чего-то. Я назвал ее Понго. Вообще-то тут у них не Понго, знаешь ли, а его младший братец, но предположительно не менее гнусный во всех отношениях… Эгей! — Он взволнованно махнул рукой. — Черт возьми! Поехали! Вот он! Смотри! Уилли спускает его с цепи!

Уилли, было исчезнувший за золотой занавеской, вернулся и теперь водворил на пьедестал фарфоровую фигурку изящной работы. Это был воин в доспехах, наступающий с поднятым копьем на противника. Арчи весь завибрировал от волнения. Паркер не ошибся. Без малейшего сомнения, это была парная статуэтка грозного Понго. Они были абсолютно идентичны. Даже со своего места Арчи различил в чертах лица фигурки на пьедестале то выражение нестерпимого самодовольства, из-за которого исходный Понго лишился его симпатий.

Первосвященник, не укрощенный предыдущими провалами, взирал на фигурку с заразительным энтузиазмом, ничуть не заражавшим прихожан, которые явно смотрели на младшего братца Понго как на очередной образчик хлама.

— Это, — сказал он с дрожью в голосе, — нечто особо выдающееся. Фарфоровая статуэтка, предположительно датируемая эпохой династии Мин. Уникальная. Ничего отдаленно похожего на берегах Атлантики нет. Продавай я ее у Кристи в Лондоне, где люди, — пояснил он брезгливо, — обладают отточенным восприятием прекрасного, редкого и изысканного, я бы назначил исходную цену в тысячу долларов. Опыт этого дня научил меня, что здесь такая сумма, возможно, была бы высоковата. — Его пенсне воинственно вспыхивало, пока он обводил взглядом тупых филистеров. — Кто-нибудь предложит мне доллар за эту уникальную статуэтку?

— Не упусти, старый волчок, — сказал Реджи ван Тайл. — Шевели, милый мальчик, шевели! Доллар — вполне разумная цена.

Арчи пошевелил.

— Мне предложен один доллар, — горько объявил первосвященник. — Здесь нашелся джентльмен, не побоявшийся рискнуть. Один джентльмен здесь умеет распознать стоящую вещь, когда видит ее. — Он оставил мягкие сарказмы ради одного прямого, бьющего в цель упрека. — Давайте, джентльмены, давайте! Мы здесь не для того, чтобы терять время зря. Кто-нибудь предложит мне сто долларов за этот несравненный образчик… — Он умолк и на момент словно бы совсем растерялся. Он уставился на кого-то в ряду перед Арчи. — Благодарю вас, — сказал он, судорожно икнув. — Мне предложено сто долларов! Сто-сто-сто…

Арчи был потрясен. Этот внезапный скачок вверх, этот абсолютно непредвиденный бум в спросе на Понго, если так можно описать случившееся, вызывал у него немалую тревогу. Он не мог разглядеть своего соперника, но было очевидно, что минимум один из присутствующих не собирался допустить, чтобы младший братец Понго был застукан без борьбы. Арчи беспомощно покосился на Реджи, но тот уже полностью исчерпался. Истомленная натура окончательно обессилела, и он откинулся на спинку, закрыв глаза и чуть посапывая носом. Предоставленный самому себе, Арчи не придумал ничего лучшего, чем снова пошевелить пальцами. И речитатив первосвященника зазвучал прямо-таки ликующе:

— Мне предложены две сотни. Это уже лучше. Уилли, поверни пьедестал, пусть посмотрят хорошенько! Помедленнее! Помедленнее! Ты не рулетку крутишь. Две сотни. Две-две-две-две-две. — Внезапно тон его стал лиричным. — Две-две-две. Красотка Лэ мчалась на поезд два две! Носильщик сказал: «Не суетитесь, не рвитесь вперед, не торопитесь: есть минута еще или две до отхода два две!» Две-две-две-две-две!

Тревога Арчи возросла. Казалось, он шевелит пальцами на этого словообильного человека через моря непонимания. Нет ничего труднее для точной интерпретации, чем шевеление пальцами, и идея Арчи о смысле таких шевелений расходилась с идеей первосвященника минимум на милю. Первосвященник, видимо, считал, что Арчи шевелил, добавляя сотню, тогда как на самом деле Арчи подавал знак, что повышает цену ровно на доллар. Арчи чувствовал, что сумел бы втолковать это первосвященнику, будь у него время, но последний не дал ему и лишней секунды. Он, так сказать, погнал своих слушателей вперед и не давал им передышки, чтобы опомниться и сплотиться.

— Две сотни-две сотни-две-три, благодарю вас, сэр, три-три-три-четыре-четыре-пять-пять-шесть-шесть-семь-семь-семь…

Арчи поник в своем деревянном креслице. Он испытывал чувство, которое до этого ему довелось испытать только дважды: в первый раз, когда он брал уроки вождения авто и нажал на газ вместо тормоза, и во второй раз, относительно недавно, когда впервые спускался на скоростном лифте. И сейчас им владело ощущение, что его куда-то увлекает взбесившаяся машина, а часть его внутренних органов осталась где-то позади. Из этого вихря эмоций возник один непреложный факт: как бы ни зарывался его противник, он должен завладеть призом. Люсиль послала его в Нью-Йорк специально ради Понго. Она принесла в жертву свои драгоценности во имя великого дела. Она полагается на него. Возложенное на него поручение представилось Арчи почти священным. Он смутно ощущал себя рыцарем, напавшим на свежий след Святого Грааля.

Он снова зашевелил пальцами. Кольцо и браслет принесли почти тысячу двести долларов. И он будет биться вплоть до этой цифры.

— Мне предложили восемь сотен. Восемь сотен. Восемь-восемь-восемь-восемь…

Откуда-то из глубины зала донесся голос. Невозмутимый, холодный, отвратительный, решительный голос.

— Девять!

Арчи привскочил и решительно обернулся. Этот подлый выпад с тыла уязвил боевой дух Арчи. Когда он поднялся на ноги, молодой человек, сидевший непосредственно перед ним, тоже встал и уставился в том же направлении. Это был коренастый, решительного вида молодой человек, смутно напомнивший Арчи кого-то, кого ему уже доводилось видеть. Но Арчи было не до него, он сосредоточенно разыскивал взглядом нарушителя спокойствия. И наконец обнаружил благодаря тому, что глаза всех в той части зала были устремлены на щуплого пожилого мужчину в очках, щеголяющих черепаховой оправой. Возможно, профессор или кто-нибудь вроде. Но кем бы он ни был, с ним следовало считаться, и очень серьезно. Выглядел он человеком со средствами, и весь его облик свидетельствовал, что он готов продолжать битву за Понго до конца лета и дольше.

— Мне предложили девять сотен. Девять-девять-девять-девять…

Арчи с вызовом посмотрел прямо в лицо очкастому.

— Одна тысяча! — крикнул он.

Вторжение крупных финансов в мирное течение дневной процедуры вывело прихожан из летаргии. Послышались взволнованные голоса. Шеи вытягивались, подошвы шаркали. А что до первосвященника, бодрость вернулась к нему с лихвой, его вера в человека и брата воспряла из бездны на внушительную высоту. Он сиял одобрением. Вопреки своим горячим панегирикам он был бы вполне доволен застучать младшего братца Понго на двадцати долларах, и мысль, что предлагаемые суммы уже достигли тысячи и что его комиссионные составляют двадцать процентов, согрела его солнечным счастьем.

— Предложена одна тысяча! — провозгласил он. — Но, джентльмены, я не хочу вас торопить. Вы все здесь знатоки и не потерпите, чтобы бесценная фарфоровая статуэтка династии Мин ускользнула от вас по демпинговой цене. Возможно, не всем вам статуэтка видна достаточно хорошо. Уилли, возьми ее, пройдись по рядам и покажи ее. Мы сделаем небольшой перерыв, пока вы будете внимательно рассматривать эту замечательную статуэтку. Шевелись, Уилли! Не волочи ноги!

Арчи в трансе осознал, что Реджи ван Тайл очнулся от освежающего сна и окликнул молодого человека в ряду перед ними.

— Привет, — сказал Реджи. — А я и не знал, что ты вернулся. Ты же меня помнишь, верно? Реджи ван Тайл. Я хорошо знаю твою сестру. Арчи, дружище, познакомься с моим другом Биллом Брустером. Ах, черт побери! — Он сонно хихикнул. — Я и забыл. Так ведь он же твой…

— Как поживаете? — сказал молодой человек. — Кстати, о моей сестре, — обернулся он к Реджи, — ты, случайно, не видел ее мужа? Ты же знаешь, что она вышла за какого-то жуткого олуха?

— Это я, — сказал Арчи.

— Что-что?

— Я женился на вашей сестре. Моя фамилия Моффам.

Молодой человек как будто слегка растерялся.

— Прошу прощения, — сказал он.

— Не из-за чего, — сказал Арчи.

— Я только исходил из того, что читал в письмах отца, — объяснил он в свое оправдание.

Арчи кивнул.

— Боюсь, ваш милый старый папочка меня не очень ценит. Но я надеюсь поправить положение. Если я сумею зацапать эту дурацкую фарфоровую штукенцию, которую Йо-Йо, мальчик с собачьей мордой, показывает клиентам, он не сможет надышаться на меня. Я хочу сказать, знаете ли, что у него есть другая вроде этой, и если он сможет прикупить пару, так мне дали понять, это его обрадует, взбодрит и даже подкрепит.

Молодой человек уставился на Арчи:

— Так это ты торговался против меня?

— А? Что? Вы торговались против МЕНЯ?

— Я хочу купить эту штуку для отца. У меня в данный момент есть особая причина быть у него на хорошем счету. И ты тоже покупаешь для него?

— Абсолютно. Как сюрприз. Люсиль придумала. Его камердинер, типчик по фамилии Паркер, предупредил нас, что эта штукенция выставлена на продажу.

— Паркер? Черт возьми! Паркер и меня предупредил. Я повстречал его на Бродвее, и он мне сказал.

— Странно, что в своем письме мне он про это не упомянул. Черт дери, мы могли бы заполучить ее за два доллара, если бы объединили наши ресурсы.

— Ну, нам лучше объединить их сейчас, чтобы задушить этого прохиндея в задних рядах. Я не могу пойти выше одиннадцати сотен, это все, что у меня имеется.

— И я выше одиннадцати сотен не могу.

— Вот только… мне хотелось бы… ты не позволишь?… чтобы отцу эту штуку отдал я. У меня есть особая причина размягчить его.

— Абсолютно! — великодушно согласился Арчи. — Мне без разницы, я только хотел подбодрить его, если ты понимаешь, о чем я.

— Жутко благородно с твоей стороны.

— Ничуточки, малышок, нет и нет, и вообще, отнюдь. Очень рад.

Уилли тем временем вернулся после блужданий между знатоками, и братец Понго вновь водворился на пьедестал. Первосвященник прочистил горло и продолжил свою речь:

— Теперь, когда все вы рассмотрели эту великолепную статуэтку, мы приступим… мне предложили одну тысячу — одна тысяча-одна-одна-одна-одна… одиннадцать сотен. Благодарю вас, сэр. Мне предложили одиннадцать сотен.

Первосвященник бурно ликовал. Было видно, как он складывает в уме цифры.

— Торгуйся ты, — сказал брат Билл.

— Ладненько! — сказал Арчи. Он вызывающе взмахнул рукой.

— Тринадцать, — сказал человек в заднем ряду.

— Четырнадцать, черт дери!

— Пятнадцать!

— Шестнадцать!

— Семнадцать!

— Восемнадцать!

— Девятнадцать!

— Две тысячи!

Первосвященник только-только не разразился благодарственным гимном. Он излучал благожелательность и добродушие.

— Мне предложили две тысячи. Есть добавление к двум тысячам?

— Давайте-давайте, джентльмены, я не хочу расстаться с этой великолепной статуэткой даром. Двадцать одна сотня. Двадцать одна-одна-одна-одна-одна. Вот это для меня привычнее. Когда я подвизался в залах Сотби в Лондоне, такое было самым привычным. Двадцать две-две-две-две-две. Никто и внимания не обращал. Три-три-три. Двадцать три-три-три. Мне предлагают двадцать три сотни долларов.

Он выжидающе посмотрел на Арчи, как смотрят на любимую собаку, чтобы она показала чудо дрессировки. Но Арчи исчерпался. Рука, которая шевелила пальцами так часто и смело, теперь повисла у его ноги, лишь слабо подергиваясь. Арчи вышел из игры.

— Двадцать три сотни, — вкрадчиво сказал первосвященник.

Арчи не шевельнулся. Наступила напряженная пауза. Первосвященник испустил легкий вздох, как человек, очнувшийся от чудесного сна.

— Двадцать три сотни, — сказал он, — двадцать три раз, двадцать три два. Третий, последний и заключительный раз двадцать три. Продано за двадцать три сотни. Поздравляю вас, сэр, с выгоднейшей покупкой!

Реджи ван Тайл уже снова задремал. Арчи потрогал своего шурина за плечо.

— Пожалуй, можно и ускакать, а?

Печально бок о бок они пробрались через толпу, вышли на Пятую авеню, не нарушив молчания.

— Препаршиво, — сказал наконец Арчи.

— Хуже некуда.

— И что это был за типус, хотел бы я знать?

— Какой-нибудь коллекционер.

— Ну, ничего не поделаешь, — сказал Арчи.

Брат Билл ухватил Арчи за локоть в порыве откровенности.

— Не хотел говорить при ван Тайле, — сказал он. — Он же такой балаболка, что еще до обеда весь Нью-Йорк про это узнал бы. Но ты член семьи и умеешь хранить секреты.

— Абсолютно! Немая могила и все такое прочее.

— Эта чертова штука была мне нужна потому, что я как раз обручился с девушкой в Англии и подумал, что все сойдет отлично, если я одной рукой смогу вручить отцу эту фарфоровую фигурку — чтоб ее! — а другой сообщить ему мою новость. Она просто самая замечательная девушка!

— Само собой, — сказал Арчи сердечно.

— Беда в том, что она выступает в хоре одного лондонского ревю и отец очень даже может взбрыкнуть. Вот я и подумал… ну, что же, жалеть смысла нет. Давай найдем тихое местечко, и я тебе все про нее расскажу.

— Милое дело, — сказал Арчи.

Глава 11

Сальваторе выбирает не тот момент

На следующее утро Арчи забрал фамильные драгоценности из их временного приюта, а затем неторопливо вернулся в «Космополис». Войдя в вестибюль, он, к своему изумлению, столкнулся с мистером Брустером. И еще больше изумился тому, что мистер Брустер, вне всяких сомнений, пребывал в настроении солнечного благодушия. Арчи не поверил своим глазам, когда мистер Брустер весело помахал ему, а секунду спустя — и своим ушам, когда мистер Брустер, назвав его «мой мальчик», осведомился о его здоровье и упомянул, что день выдался теплый.

Безусловно, такое благоволение ко всему и вся требовалось использовать, и Арчи тотчас подумал о попираемом Сальваторе, чью скорбную повесть он с таким сочувствием выслушал накануне. Бесспорно, настала минута для официанта изложить свои жалобы, прежде чем по той или иной причине начнется отлив и любовь ко всему сущему отхлынет от сердца Дэниела Брустера. С торопливым «приветик» в сторону тестя Арчи прогалопировал в гриль-бар. Сальваторе, поскольку час второго завтрака приближался, но еще не настал, прислонялся к дальней стене в задумчивой позе.

— Малыш! — вскричал Арчи.

— Сейр?

— Случилось нечто невероятное. Добрый старый Брустер внезапно выскочил из люка и сейчас в вестибюле. И что еще более сногсшибательно, он как будто подперчен.

— Сейр?

— Подхлестнут, знаете ли. На эмпиреях. Чем-то очень доволен. Если вы сейчас явитесь к нему с вашей историей, то это верняк. Он расцелует вас в обе щеки, вручит вам всю свою наличность и запонку от воротничка. Вперед! И отпроситесь у метрдотеля на десять минут.

Сальваторе исчез на поиски вышеупомянутой августейшей особы, а Арчи вернулся в вестибюль купаться в нежданных солнечных лучах.

— Ну-ну-ну-ну, а? — сказал он. — Я думал вы в Брукпорте.

— Я приехал утром, чтобы встретиться с моим другом, — благодушно ответил мистер Брустер. — С профессором Бинстедом.

— По-моему, я с ним не знаком.

— Очень интересный человек, — продолжал мистер Брустер все с тем же непостижимым дружелюбием. — Великий знаток во многих областях — точные науки, френология, антиквариат. Я просил его приобрести для меня кое-что на вчерашнем аукционе. Маленькую фарфоровую статуэтку…

У Арчи отвалилась челюсть.

— Статуэтку? — повторил он, заикаясь.

— Да. Пара к той, которую ты, возможно, заметил у меня на каминной полке. Я много лет искал к ней пару. А про эту и не услышал бы, если бы не Паркер, мой камердинер. Очень мило с его стороны сообщить мне о ней, учитывая, что я его рассчитал. А, вот и Бинстед! — Он пошел навстречу щуплому пожилому мужчине в очках, щеголяющих черепаховой оправой, который быстро семенил через вестибюль. — Ну как, Бинстед, значит, вы ее купили?

— Да.

— Полагаю, цена была не слишком высокая?

— Двадцать три сотни.

— Двадцать три СОТНИ! — Мистер Брустер слегка пошатнулся. — Двадцать три СОТНИ!

— Вы дали мне карт-бланш.

— Да, но двадцать три сотни!

— Я мог бы приобрести ее за несколько долларов, но, к несчастью, слегка опоздал, а когда вошел в зал, какой-то глупый юнец взвинтил цену до тысячи и все повышал и повышал, пока я наконец не избавился от него на двадцати трех сотнях… Так вот же он! Ваш знакомый?

Арчи кашлянул:

— Ближе к родственнику, чем к знакомому, а? Зять, знаете ли.

Благодушие мистера Брустера как рукой смело.

— Какую еще чертову глупость вы затеяли на сей раз? — грозно вопросил он. — Неужели я шага ступить не могу, чтобы не ушибить о вас палец? Какого дьявола вы торговались?

— Мы думали, это отличный планчик. Обсудили хорошенько и пришли к выводу, что он — конфетка. Хотели приобрести эту штукенцию, знаете ли, и устроить вам сюрприз.

— Кто это «мы»?

— Люсиль и я.

— Но как вы вообще узнали про аукцион?

— Паркер, типус-камердиниус, знаете ли, написал мне письмо про него.

— Паркер? Разве он не сказал вам, что сообщил мне о продаже статуэтки?

— Абсолютно нет! — Арчи обожгло внезапное подозрение. Вообще-то он был крайне бесхитростным молодым человеком, но даже ему стала ясна крайняя двусмысленность роли Герберта Паркера в этом деле. — Послушайте, знаете ли, сдается мне, что друг Паркер столкнул нас всех, а? Я хочу сказать, что это милый старина Герберт посоветовал вашему сыну — Биллу, знаете ли, — побывать на аукционе и поторговаться за штукенцию.

— Билл! Билл был там?

— Абсолютно, собственной особой! Мы задирали и задирали цену, торгуясь друг с другом, пока не встретились лицом к лицу и не познакомились. И тут этот типус… этот джентльмен — входит и обходит нас.

Профессор Бинстед весело усмехнулся — беззаботным смешком человека, который видит, что у всех вокруг него кошельки похудели, а у него — нет.

— Весьма находчивый плут, этот ваш Паркер, Брустер. Его метод выглядит простым, но мастерским. Не сомневаюсь, либо он сам раздобыл статуэтку и выставил ее на аукцион, либо его сообщник, а затем он обеспечивает ей хорошую цену, стравив нас всех между собой. Очень изобретательно.

Мистер Брустер боролся со своими чувствами, но затем, видимо, одолел их и заставил себя взглянуть на светлую сторону случившегося.

— Ну, в любом случае, — сказал он, — теперь у меня их пара, чего я и желал. Она в этом пакете?

— Совершенно верно. Я не вверил ее экспресс-почте. Не подняться ли нам к вам и не посмотреть, как они выглядят рядом?

Они прошли через вестибюль к лифту. Туча еще омрачала чело мистера Брустера, когда они вышли и направились к его апартаментам. Подобно большинству тех, кто, начав бедняком, достиг богатства, мистер Брустер не любил расставаться с деньгами без необходимости, и было заметно, что двадцать три сотни долларов все еще язвят его душу.

Мистер Брустер отпер дверь и направился к камину. Внезапно он остановился, поглядел на каминную полку и снова поглядел. Потом прыгнул к звонку, нажал кнопку и застыл, таращась и булькая.

— Что-нибудь не так, старый стручок? — заботливо осведомился Арчи.

— Не так? Не так? Она исчезла.

— Исчезла?

— Статуэтка.

В ответ на звонок безмолвно возник коридорный и остановился в дверях.

— Симонс! — яростно обернулся к нему мистер Брустер. — Кто-нибудь входил сюда во время моего отъезда?

— Нет, сэр.

— Никто?

— Никто, кроме вашего камердинера, сэр, — Паркера. Он сказал, что приехал кое за чем. Я решил, что он приехал с поручением от вас, сэр.

— Убирайся!

Профессор Бинстед развернул пакет и поставил Понго на стол. Воцарилось тяжелое молчание. Арчи взял фарфоровую фигурку и покачал ее на ладони. Такая маленькая безделушка, философски подумал он, а сколько из-за нее шума.

Некоторое время мистер Брустер кипел молча.

— Значит, — сказал он наконец голосом, дрожащим от жалости к себе, — такие хлопоты…

— И расходы, — мягко вставил профессор Бинстед.

— Для того лишь, чтобы выкупить то, что было у меня украдено! И из-за ваших чертовых глупостей, — вскричал он, оборачиваясь к Арчи, — я уплатил двадцать три сотни долларов! Не понимаю, почему все так носятся с Иовом. Иову не приходилось терпеть чего-либо вроде вас!

— Однако, — возразил Арчи, — у него была пара-другая болячек.

— Болячки! Что такое какие-то болячки?

— Жутко сожалею, — пробормотал Арчи. — Хотел как лучше. Наилучшие намерения и вся прочая идиотская чушь!

Мысли профессора Бинстеда, казалось, были заняты исключительно изобретательностью отсутствующего Паркера. Остальные аспекты дела он игнорировал.

— Хитрый план! — сказал он. — Весьма хитрый план! У этого Паркера мозг, видимо, не низшего порядка. Я бы с удовольствием ощупал шишки его черепа.

— А я с удовольствием наставил бы их ему побольше, — сказал мистер Брустер и перевел дух. — Ну что же, — сказал он, — раз я оказался между мошенником-камердинером и идиотом-зятем, полагаю, мне следует быть благодарным, что я хотя бы не лишился своей собственности, пусть даже и заплатил двадцать три сотни долларов за ее сохранение. — Брустер обернулся к Арчи, погрузившемуся в глубокую задумчивость. Он как раз вспомнил про злополучного Билла. Минует много полнолуний, много тоскливых полнолуний, прежде чем мистер Брустер окажется в настроении сочувственно выслушать историю юной любви. — Отдайте мне статуэтку!

Арчи продолжал рассеянно поигрывать Понго. Теперь он обдумывал, как тактичнее сообщить Люсиль печальную новость. Бедная девочка будет так разочарована.

— ОТДАЙТЕ МНЕ СТАТУЭТКУ!

Арчи отчаянно вздрогнул. На миг Понго словно повис между небом и землей, подобно гробу Магомета, затем сила тяжести дала о себе знать, Понго упал и с треском раскололся на мелкие куски. В ту же секунду послышался стук в дверь, и в комнату вошел смуглый зловещего вида мужчина, который воспаленному взору мистера Брустера показался членом правления шайки «Черная рука». Имея в своем распоряжении любое время, злосчастный Сальваторе избрал именно этот момент для изложения своей просьбы.

— Вон! — взревел мистер Брустер. — Я не вызывал официанта!

Арчи, оглушенный катастрофой, опомнился в достаточной степени, чтобы поспешить на защиту. Как-никак именно он спровоцировал Сальваторе явиться сюда, и, как горячо Арчи ни желал, чтобы тот избрал для своих деловых переговоров более благоприятную минуту, он чувствовал себя обязанным поддержать его до победного конца.

— Да послушайте! Секундочку! — сказал он. — Вы не совсем поняли. Собственно говоря, этот типчик, между прочим, угнетаем и попираем и что еще там, и я рекомендовал ему перехватить вас и произнести несколько точно выбранных слов. Разумеется, если вы предпочтете… в какой-нибудь другой раз…

Но мистеру Брустеру не было дано отложить беседу. Не успел он набрать воздуха в грудь, как Сальваторе заговорил. Он был сильным настойчивым собеседником, которого нелегко перебить, и миновала почти минута, прежде чем мистеру Брустеру удалось вставить хоть слово. Но тогда он не потратил это слово зря. Хотя он не был полиглотом, но все-таки разобрал, что официант недоволен условиями в его отеле, а мистер Брустер, как уже намекалось, не тратил времени на тех, кто выступал с критикой «Космополиса».

— Уволен! — сказал мистер Брустер.

— Но послушайте! — запротестовал Арчи. Сальваторе произнес что-то вроде цитаты из Данте.

— Уволен! — категорично повторил мистер Брустер. — И жалею только, — добавил он, злобно взирая на зятя, — что не могу уволить и вас.

— Ну, — сказал профессор Бинстед весело, нарушая угрюмую тишину, которая воцарилась в комнате вслед за упомянутой вспышкой мистера Брустера, — если вы дадите мне мой чек, Брустер, я, пожалуй, пойду. Две тысячи триста долларов. Открытым чеком, пожалуйста. Тогда я успею забежать в банк за углом и получить деньги до обеда. Чудесно!

Глава 12

Ясные глаза — и мошка

«Эрмитаж» (бесподобные виды, великолепная кухня, Дэниел Брустер, владелец) был живописным летним отелем в зеленом сердце гор, построенным тестем Арчи вскоре после того, как он стал собственником «Космополиса». Мистер Брустер редко бывал там, предпочитая сосредоточиваться на Нью-Йорке, так что Арчи и Люсиль, завтракавшим в полной воздуха столовой дней через десять после событий, описанных в предыдущей главе, приходилось довольствоваться лишь двумя из обещанных приманок. За окном с их стороны открывался порядочный ломоть бесподобного вида; некоторые образчики великолепной кухни уже стояли на их столике, а тот факт, что взгляд тщетно разыскивал бы Дэниела Брустера, владельца, не вызывал — во всяком случае, у Арчи — ощущения невосполнимой утраты. Нет, он переносил его мужественно и даже с энтузиазмом. По мнению Арчи, этому месту для того, чтобы окончательно стать земным раем, требовалось лишь одно — чтобы мистер Брустер находился от него на расстоянии около сорока семи миль.

В «Эрмитаж» они приехали по предложению Люсиль. Мистер Брустер вообще мало походил на солнечный луч, но в дни, последовавшие за инцидентом с Понго, он столь угрюмо взирал на мир и особенно на своего зятя, что, по мнению Люсиль, ему и Арчи следовало на время расстаться — точка зрения, с которой ее супруг от души согласился. Он блаженствовал в «Эрмитаже» и теперь поглядывал на вечные горы с теплой благожелательностью здорового мужчины в процессе отличного завтрака.

— День опять будет лучше некуда, — заметил он, созерцая умытый росою ландшафт и клочья утреннего тумана, уносившиеся с ветерком, будто легкие клубы дыма. — Как раз такой день, когда тебе следует быть здесь.

— Да. Жаль, что мне необходимо уехать. Нью-Йорк будет жарче раскаленной печи.

— Не езди. Отложи.

— Боюсь, это невозможно. У меня примерка.

Дальше Арчи не стал ее уговаривать. Он уже был мужем со стажем и успел усвоить всю важность примерок.

— Кроме того, — сказала Люсиль, — я хочу повидать папу (Арчи проглотил возглас удивления). Вернусь завтра к вечеру. Ты отлично проведешь время.

— Царица моей души, ты знаешь, что время без тебя отличным не бывает. Ты знаешь…

— Да? — одобрительно прошептала Люсиль. Ей никогда не надоедало слушать такие объяснения Арчи.

Но голос Арчи замер. Арчи уставился в глубину столовой.

— Черт! — воскликнул он. — Ну и жутко же красивая женщина!

— Где?

— Вон там. Только что вошла. Послушай, какие изумительные глаза! По-моему, я таких глаз еще не видел. Ты заметила ее глаза? Просто блистают. Жутко хорошенькая женщина!

Хотя утро было на редкость теплым, их столик словно бы овеяло холодом. Лицо Люсиль как будто слегка оледенело. Она не всегда разделяла юные непосредственные вспышки энтузиазма, внезапно охватывавшего Арчи.

— Ты так думаешь?

— И фигура изумительная.

— Да?

— Ну, я хотел сказать более или менее ничего, — сказал Арчи, вновь обретая некоторое количество того интеллекта, который поднимает человека выше уровня лесных зверей. — И конечно, не такая, какими я восхищаюсь.

— Так ты с ней знаком, верно?

— Абсолютно и вовсе нет, — поспешно сказал Арчи. — В первый раз ее вижу.

— Ты видел ее на сцене. Это Вера Сильвертон. Мы видели ее в…

— Ах да, конечно. Мы ее видели. Послушай, а что она делает здесь? Ей же надо быть в Нью-Йорке, репетировать. Помнится, я встретил, как бишь его там… ну, ты знаешь… типчик, который пишет пьесы и всякое такое. Джордж Бенхем… Помнится, я встретил Джорджа Бенхема, и он сказал мне, что она репетирует в его пьесе под названием… название я забыл, но помню, что название у нее, во всяком случае, было. Ну, так почему она не репетирует?

— Вероятно, устроила истерику, разорвала контракт и уехала. Она всегда так. Тем и знаменита. Она, видимо, ужасная женщина.

— Да.

— Я не хочу говорить о ней. Она была замужем за кем-то и развелась с ним. А потом вышла замуж за кого-то еще, и он развелся с ней. Уверена, два года назад волосы у нее были другого цвета, и я считаю, что женщина не должна так безвкусно мазаться, а ее одежда абсолютно не подходит для загорода, а жемчуг этот никак не может быть настоящим, и мне противно смотреть, как она закатывает глаза, а розовый цвет ей совсем не идет. По-моему, она жуткая женщина, и я предпочла бы, чтобы ты перестал говорить о ней.

— Ладненько, — послушно ответил Арчи.

Они завершили завтрак, и Люсиль отправилась к себе уложить сумку. Арчи неторопливо вышел на террасу, где он курил, общался с природой и думал о Люсиль. Он всегда думал о Люсиль, когда оказывался в одиночестве, а особенно в поэтической обстановке, подобной бесподобным видам, окружающим отель «Эрмитаж». Чем дольше он был женат на ней, тем больше священные узы представлялись ему абсолютной конфеткой. Мистер Брустер, конечно, считал их брак одним из самых страшных мировых бедствий. Но на взгляд Арчи, его брак был и оставался очень даже ничего. Чем больше он думал, тем больше изумлялся, почему такая девушка, как Люсиль, связала свою судьбу с типчиком третьего сорта вроде него. Его размышления, короче говоря, были именно такими, каким следует предаваться женатому человеку.

От них его отвлек какой-то вскрик или вопль почти у самого локтя, и, обернувшись, он увидел сногсшибательную мисс Сильвертон совсем рядом. Волосы сомнительного цвета блестели на солнце, а один из раскритикованных глаз был крепко зажмурен. Второй умоляюще смотрел на Арчи.

— Мне что-то попало в глаз, — сказала она.

— Да неужели?

— Вы не могли бы? Это было бы так любезно с вашей стороны.

Арчи предпочел бы убраться куда-нибудь подальше, но ни один мужчина, достойный такого названия, не может лишить помощи женщину в беде. Оттянуть веко дамы, и заглянуть под него, и потыкать туда уголком носового платка — вот был единственный открытый ему путь. Его поведение можно классифицировать не просто как безупречное, но и, безусловно, достохвальное. Рыцари короля Артура только этим и занимались, и посмотрите, какой репутацией они пользуются. А потому Люсиль, которая вышла из дверей отеля как раз тогда, когда операция завершилась, не должна была почувствовать то раздражение, которое почувствовала. Но бесспорно, есть некая интимность в позе мужчины, извлекающего мошку из женского глаза, так что воздействие ее на чувства законной жены можно и извинить. Эта поза намекала на своего рода rapprochement, или camaraderie[3], или, как выразился бы Арчи, что-то там еще.

— Я так вам благодарна! — сказала мисс Сильвертон.

— Да нет, что там, — сказал Арчи.

— Так неприятно, когда что-то попадает в глаз!

— Абсолютно!

— И со мной это случается постоянно!

— Не везет!

— Но редко находится кто-то, кто меня выручает так умело, как вы.

Люсиль почувствовала, что ей следует вмешаться в это пиршество разума и истечение души.

- Арчи, — сказала она, — если ты сейчас же сходишь за клюшками, у меня как раз хватит времени пройти с тобой несколько лунок до поезда.

— О, а, — сказал Арчи, заметив ее только теперь. — О, а, да, ладненько, да, да, да.

На пути к первой лунке у Арчи создалось впечатление, что Люсиль держится как-то расстроенно и рассеянно, и ему пришло в голову, причем не в первый раз, что в минуты кризиса чистая совесть — крайне ненадежная опора. Черт побери, что еще он мог сделать? Не бросать же бедняжку бродить, спотыкаясь, по отелю с батальонами мошек, прилипших к глазному яблоку? И все же…

— Чертовски скверно заполучить мошку в глаз, — наконец рискнул он. — Просто паршиво, хочу я сказать.

— Или же очень удобно.

— А?

— Ну, это отличный способ обойтись без формального представления друг другу.

— Но послушай! Не думаешь же ты…

— Она ужасная женщина.

— Абсолютно! Не понимаю, что в ней видят люди.

— Ну, ты был вроде бы очень счастлив похлопотать вокруг нее!

— Да нет же, нет! Ничего подобного! Она внушала мне абсолютное, как его там, ну, то, что внушается типчикам, знаешь ли.

— Ты сиял от уха до уха.

— Ничего подобного. Просто я сморщился, потому что солнце падало мне в глаза.

— Сегодня утром чего только не попадает людям в глаза!

Арчи был расстроен. Тот факт, что подобное недоразумение возникло в такой тип-топный день, да еще в тот момент, когда судьба жестоко разлучала их по меньшей мере на тридцать шесть часов, ввергнул его… ну, совсем его доконал. Ему мнилось, что существуют слова, которые все исправили бы, но он не отличался красноречием и не сумел их найти. Он был удручен. Люсиль, решил он, следовало бы знать, что он надежно привит против женщин с блистающими глазами и экспериментально выкрашенными волосами. Да черт возьми, он мог бы одновременно одной рукой извлекать мошек из глаз Клеопатры, а другой из глаз Елены Троянской, даже не взглянув на них. В угнетенном настроении он прошел девять тоскливых лунок, и жизнь для него не посветлела, когда два часа спустя он вернулся в отель, посадив Люсиль на нью-йоркский поезд. Никогда еще между ними не случалось ничего хотя бы отдаленно напоминающего ссору. Жизнь, чувствовал Арчи, была немножечко пустопорожней. Он был расстроен, нервно напряжен, и зрелище мисс Сильвертон, беседующей с кем-то на кушетке в углу вестибюля, заставило его отпрянуть под прямым углом и привело в болезненное соприкосновение с конторкой портье.

Портье, всегда словоохотливый, что-то ему говорил, но Арчи не слушал. Он машинально кивал. Что-то о его номере. Он уловил слово «устраивает».

— Да, конечно, вполне, — сказал Арчи.

Назойливый типус, этот портье. Он ведь прекрасно знал, что Арчи его номер вполне устраивает. Эти типусы не жалеют слов, лишь бы внушить вам, будто администрация принимает в вас личный интерес. Ну, да это входит в их обязанности. Арчи рассеянно улыбнулся портье и отправился вкусить от второго завтрака. Пустой стул Люсиль напротив скорбно взирал на него, усугубляя его уныние.

Он был на половине трапезы, когда стул напротив перестал быть пустым. Арчи перевел взгляд с бесподобного вида за окном и увидел, что его друг, Джордж Бенхем, драматург, материализовался неведомо откуда и теперь находится в его окружении.

— Приветик! — сказал он.

Джордж Бенхем был серьезным молодым человеком, очки придавали ему сходство с тоскующей совой. Казалось, что-то давило на его рассудок помимо художественно растрепанной черной шевелюры, косо ниспадавшей ему на лоб. Он вздохнул и заказал рыбный пирог.

— Мне почудилось, что ты недавно прошел через вестибюль, — сказал он.

— А, так это ты разговаривал на кушетке с мисс Сильвертон?

— Она разговаривала со мной, — мрачно поправил драматург.

— А что ты делаешь тут? — спросил Арчи. Да, он желал мистеру Бенхему очутиться где-нибудь еще и не вторгаться в его угрюмое уединение, но раз уж старикан оказался среди присутствующих, вежливость требовала вступить с ним в беседу. — Я думал, ты в Нью-Йорке следишь за репетициями своей милой старой драмы.

— Репетиции прекращены. И видимо, никакой драмы не будет. Боже мой! — вскричал Джордж Бенхем с глубоким жаром. — Когда перед человеком со всех сторон открываются заманчивые возможности, когда жизнь обеими руками протягивает тебе соблазнительные призы, когда ты видишь, как кочегары гребут пятьдесят долларов в неделю, а субъекты, прочищающие канализационные колодцы, поют от счастья и любимой работы, почему, о, почему человек по доброй воле берется за труд вроде кропания пьес? Только Иов, единственный из всех когда-либо живших людей, по-настоящему подходил для писания пьес, но и он был бы сокрушен, если бы его премьерша хотя бы слегка смахивала на Веру Сильвертон!

Арчи — и именно этим, без сомнения, объяснялся его широкий и разнообразный круг друзей — всегда умел забыть про собственные горести и сочувственно выслушать скорбные истории других людей.

— Расскажи мне все, малышок, — сказал он. — Запусти ленту! Она с тобой порвала?

— Оставила нас на мели. А ты откуда знаешь? А! Конечно, она тебе рассказала.

Арчи поспешил развеять идею о том, что между ним и мисс Сильвертон существует хоть какая-то близость:

— Нет-нет! Моя жена сказала, что, наверное, произошло что-нибудь такое, когда увидела, как мисс Сильвертон спустилась позавтракать. Я хочу сказать, — сказал Арчи, налегая на логику, — что женщина же не может спуститься к завтраку тут и в то же самое время репетировать в Нью-Йорке? Так почему она взбрыкнула, старый друг?

Мистер Бенхем наложил себе рыбного пирога и сквозь курящийся пар сказал угрюмо:

— Hy, случилось вот что. Зная ее так близко…

— Я совсем ее не знаю!

— Ну, в любом случае дело было так. Как ты знаешь, у нее есть собака…

— Я не знаю, что у нее есть собака, — возразил Арчи. У него было такое чувство, что весь мир сговорился так или иначе связывать его с этой бабой.

— Ну, так у нее есть собака. Отвратный, огромный зверюга-бульдог. И она приводит его на репетиции. — Глаза мистера Бенхема наполнились слезами, поскольку от избытка чувств он проглотил кусок рыбного пирога примерно на восемьдесят три градуса по шкале Фаренгейта горячее, чем он выглядел на тарелке. В промежутке, вызванном последовавшими муками, его быстрый ум перескочил через несколько глав повести, и, обретя вновь дар речи, он сказал: — И поднялось черт знает что. Все пошло к чертям.

— Почему? — с недоумением спросил Арчи. — Администрация возражала против того, чтобы она приводила пса на репетиции?

— Много пользы это принесло бы! Она делает что хочет.

— В таком случае в чем беда?

— Ты не слушаешь, — с упреком сказал мистер Бенхем. — Я же тебе объяснил. Этот пес подобрался, сопя, к тому месту, где сидел я. В зале было совсем темно, ты же понимаешь, а я встал, чтобы сказать что-то о происходящем на сцене, и каким-то образом, видимо, толкнул его ногой.

— Понимаю, — сказал Арчи, начиная улавливать интригу, — ты пнул ее пса.

— Толкнул его. Случайно. Ногой.

— Я понял. И когда ты завершил этот пинок…

— Толчок, — строго поправил мистер Бенхем.

— Этот пинок или толчок. Когда ты влепил этот пинок или толчок…

— Вернее сказать, чуть-чуть его отстранил.

— Ну, когда ты сделал то, что сделал, начались неприятности?

Мистер Бенхем пугливо поежился:

— Некоторое время она говорила, а потом ушла, уводя с собой собаку. Видишь ли, это случилось не впервые.

— Черт возьми! Так ты все время это проделывал?

— В первый раз был не я, а режиссер. Он не знал, чей это пес, а тот вперевалочку влез на сцену, ну и режиссер вроде бы его приласкал, похлопал…

— Взгрел?

— Нет, не взгрел, — твердо поправил мистер Бенхем. — Ну, можешь сказать, слегка шлепнул экземпляром пьесы. Тогда нам еле-еле удалось ее успокоить. Но все-таки удалось. Однако она сказала, что в случае повторения чего-либо подобного откажется от роли.

— Наверное, она по-настоящему любит этого пса, — сказал Арчи и впервые ощутил симпатию к этой даме.

— С ума по нему сходит. Вот почему и началась заварушка, когда я нечаянно, совершенно непреднамеренно, случайно чуть его подвинул. Ну, мы до ночи пытались дозвониться к ней домой и наконец узнали, что она уехала сюда. Я сел на следующий же поезд и попытался уговорить ее вернуться. Она даже слушать не стала. Boт как обстоят дела.

— Паршивенько! — сказал Арчи сочувственно.

— И еще как — для меня. Никого на эту роль больше нет. Как идиот, я писал пьесу с расчетом именно на нее. И значит, если она отказывается, пьеса поставлена не будет. Так что моя последняя надежда — ты.

Арчи, как раз закуривший сигарету, чуть было ее не проглотил.

— Я?

— Я подумал, что ты сумеешь ее уговорить. Объяснить ей, как важно, чтобы она вернулась. Умасли ее. Ты же в этом мастак!

— Но, мой дорогой старый друг, я же с ней не знаком!

Глаза мистера Бенхема выпучились за оградой стекол.

— Зато она тебя знает. Когда ты сейчас проходил по вестибюлю, она сказала, что ты единственный настоящий человек, которого ей доводилось повстречать.

— Ну, я действительно извлек мошку у нее из глаза, но…

— Да? Ну, тогда все очень просто. Тебе достаточно спросить у нее, как поживает ее глаз, и сказать, что других таких красивых глаз тебе видеть не доводилось, и немножечко поворковать.

— Но, мой дорогой старый стручок! — Жуткая программа, которую разработал его друг, оглушила Арчи. — Этого я никак не могу. Что угодно, чтобы оказать услугу, и все такое прочее, но когда дело доходит до воркования, решительное нет и нет!

— Чушь! Ворковать совсем не трудно.

— Ты не понимаешь, малышок. Ты ведь не женат. Я хочу сказать, что бы ты там ни говорил «за» или «против» брака — лично я всецело «за» и считаю его полновесным шоколадным набором, — но факт остается фактом: как воркователю он кладет типчику конец. Не хочу тебя подводить, старый стручок, но я решительно и абсолютно отказываюсь ворковать.

Мистер Бенхем встал и посмотрел на свои часы:

— Ну, мне пора. Я должен вернуться в Нью-Йорк и сообщить им. Скажу, что сам я ничего не добился, но оставил дело в надежных руках. Я же знаю, что ты приложишь все усилия.

— Но, малышок!

— Подумай, — с мрачной торжественностью произнес мистер Бенхем, — обо всем, что зависит от этого. Остальные актеры! Статисты, лишившиеся заработка! И я… но нет! Пожалуй, тебе лучше коснуться меня мимоходом или вовсе не касаться, никак не упоминать о моей причастности. Ну, ты сам знаешь, как с этим справиться. Я чувствую, что могу все предоставить тебе. Не жалей убеждений! До свидания, мой дорогой старикан, и тысяча благодарностей. В другой раз я отплачу тебе тем же. — Он направился к двери, а Арчи так и стоял, пригвожденный к месту. На полпути мистер Бенхем обернулся и шагнул назад. — Да! Мой завтрак. Запиши его на свой счет, хорошо? У меня нет времени задерживаться для уплаты. До свидания! До свидания!

Глава 13

Смыкаясь вокруг Перси

Весь долгий день Арчи ошеломленно размышлял о том, с какой быстротой и нежданностью могут тучи затянуть ясное и голубое небо и как внезапно человек, уверенный, что его ноги крепко стоят на твердой земле, оказывается погруженным в липкое варево Судьбы. Он вспоминал — с обычной для подобных воспоминаний горечью, — что утром встал, не ведая забот, и его солнечное настроение не смущала даже мысль, что Люсиль ненадолго его покинет. Он распевал в ванной. Да, он щебетал, как распроклятая малиновка. А теперь…

Некоторые люди отмахнулись бы от горестей мистера Джорджа Бенхема как от не имеющих к ним никакого отношения, но Арчи был скроен из менее прочного материала. Пусть мистер Бенхем, если не считать того, что с ним было приятно поболтать и подзакусить в Hью-Йорке, и не имел никаких прав на помощь Арчи, этот факт на него не воздействовал. Видеть ближнего в беде Арчи было нестерпимо. С другой стороны, что, собственно, он мог сделать? Найти мисс Сильвертон и воззвать к ней — пусть даже не воркуя, — несомненно значит установить между ними определенную близость, каковая, нашептывал ему инстинкт, возможно, после возвращения Люсиль начнет сквозить в манере мисс Сильвертон, создавая впечатление именно той старой дружбы между ними, которая придает ситуации особую неловкость.

Все его существо страшилось протянуть мисс Сильвертон палец, который женский артистический темперамент с такой легкостью превращает в целую руку. И когда, собираясь войти в обеденный зал, он встретил ее в вестибюле и она, осияв его улыбкой, сообщила, что ее глаз вновь в совершенном порядке, Арчи рванулся вбок, будто испуганный мустанг в просторах прерии, отказался от намерения допекать метрдотеля в одном помещении с этой любезностью в облике женщины и, шатаясь, укрылся в курительной, где постарался заглушить аппетит с помощью бутербродов и кофе.

Кое-как скоротав время до одиннадцати часов, он отправился спать.

Номер, который ему и Люсиль отвела администрация, находился на втором этаже, приятно солнечный с утра, а по вечерам овеваемый прохладным и бодрящим благоуханием сосен. До этого дня Арчи наслаждался последней сигаретой на балконе, обращенном к лесу, но в тот вечер он был настолько душевно угнетен, что вознамерился лечь в постель, как только закрыл за собой дверь, и сразу же направился к гардеробу за пижамой.

Когда пижама не обнаружилась даже после второго осмотра, первой его мыслью было, что ничего другого и не следует ожидать в те дни, когда жизнь упрямо идет наперекосяк. Он в третий раз порылся в гардеробе уже с раздражением. Со всех крючков и плечиков свисали те или иные одежды Люсиль, а вот его пижамы не было. Он выдохнул еле слышное проклятие, готовясь к обстоятельной охоте на свою исчезнувшую собственность, но тут что-то в гардеробе привлекло его внимание и ввергло в недоумение.

Он готов был под присягой показать, что Люсиль никогда не носила бордового неглиже. И ведь она не раз объясняла ему, что не любит бордовый цвет. Он недоуменно нахмурился, и тут со стороны окна донеслось покашливание.

Арчи стремительно обернулся и подверг комнату такому же придирчивому осмотру, как перед тем гардероб. Но ничего не обнаружил. Дверь на балкон зияла во всю свою ширину. Балкон был подчеркнуто пуст.

— Уррф?

Тут уж ошибки быть не могло. Кашель раздался в непосредственной близости к балконной двери.

Ощущая покалывание у корней коротко подстриженных волос на затылке, Арчи осторожно прокрался через комнату. Дело оборачивалось чем-то потусторонним, и пока он на цыпочках приближался к балконной двери, старинные истории о привидениях, прочитанные в светлые минуты перед весело пылающим огнем в хорошо освещенной комнате, поочередно возникали у него в памяти. Его преследовало ощущение — точно так же, как главных типчиков в этих историях, — что в комнате он не один.

И он был в ней не один! В корзине за креслом, свернувшись, положив массивную нижнюю челюсть на переплетенные прутья, лежал великолепный бульдог.

— Уррф! — сказал бульдог.

— Бог мой! — сказал Арчи.

Наступила продолжительная пауза, в течение которой бульдог придирчиво смотрел на Арчи, а Арчи придирчиво смотрел на бульдога.

В обычных обстоятельствах Арчи относился к собакам с любовью. Как бы он ни торопился, но, повстречав на улице собаку, обязательно останавливался, чтобы представиться ей. В чужом доме он начинал с того, что собирал местное собачье население, валил его на спину — или на спины — и тыкал в ребра. Мальчиком он грезил о том, чтобы пойти в ветеринары, и, хотя годы заставили его свернуть с этого благого пути, он знал о собаках все — их достоинства, их привычки, их обычаи и как с ними обходиться в болезни и здравии. Короче говоря, он любил собак, и, произойди их встреча в более подходящей обстановке, без сомнения, не прошло бы и минуты, как он был бы уже в наипрекраснейших отношениях с этой псиной. Но при данном положении вещей он воздержался от братания и продолжал немо таращить глаза.

Потом его взор начал блуждать и столкнулся со следующими предметами: пушистым розовым халатиком, повешенным на спинку стула, абсолютно незнакомым чемоданом и — на бюро — с фотографией в серебряной рамке и запечатленным на ней корпулентным джентльменом во фраке. Ничего этого он никогда прежде не видел.

Много написано о чувствах скитальца, когда он возвращается в дом своего детства и видит, что дом этот изменился до неузнаваемости; однако поэты пренебрегли темой — несравненно более пронзительно-трогательной — о человеке, который поднимается в свой номер в отеле и видит, что там полным-полно чужих халатов и бульдогов.

Бульдоги! Сердце Арчи подскочило вбок и вверх по спирали, совершило два сальто-мортале и перестало биться. Жуткая правда, медленно пролагая себе путь сквозь бетон, наконец проникла ему в мозг. Он находился не просто в чьем-то чужом номере, да к тому же населенном женщиной. Он находился в номере мисс Веры Сильвертон.

Арчи ничего не понимал. Он побился бы об заклад на последний цент, который сумел бы занять у своего тестя, что не спутал цифры на двери. Тем не менее путаница все же произошла, и, хотя его интеллектуальные способности на этот момент практически отключились, у него все же достало ума сообразить, что ему приличествует удалиться.

Он прыгнул к двери, и в тот же миг ручка начала медленно поворачиваться.

Туман, окутавший мозг Арчи, мгновенно рассеялся. И в это мгновение быстрота его мыслей в сотни раз превзошла их обычное неторопливое течение. Счастливый шанс привел его в непосредственную близость к выключателю, он молниеносно его выключил, и все погрузилось во тьму. Затем он бесшумно растянулся на полу и заполз под кровать. Стук его головы обо что-то вроде ножки или иной опоры (если только краснодеревщик не привинтил ее там в шутку, на случай чего-нибудь подобного) совпал со скрипом открывающейся двери. Затем снова вспыхнул свет, и бульдог в углу испустил приветственное «вуф!».

— И как себя чувствует мамочкин бесценный ангелочек?

Правильно заключив, что слова эти обращены не к нему и правила хорошего тона не требуют от него ответа, Арчи прижался щекой к паркетинам и промолчал. Вопрос не повторился, но из угла донеслось сопение собаки, которую гладят по спине.

— Он подумал, что его мамочка упала мертвой и уже никогда не придет?

Чарующая картина, сотворенная этими словами, исполнила Арчи тоской по несбывшемуся, всегда особенно мучительной. Он все больше тяготился своей позой, не только духовно, но и физически: этой скрюченностью под кроватью на паркете, тверже которого он даже вообразить ничего не мог. К тому же выяснилось, что горничные отеля «Эрмитаж» использовали пространство под кроватями как хранилище пыли, которую сметали с ковра, и значительная часть ее теперь внедрялась ему в нос и в рот. Два жарких желания снедали Арчи в эту минуту: во-первых, убить мисс Сильвертон — и по возможности как можно болезненней, — а затем чихать, чихать, чихать всю оставшуюся ему жизнь.

После долгой паузы он услышал поскрипывание открываемого ящика и счел этот факт многообещающим. Как ветеран брака, он усмотрел в нем указание на то, что шпильки из волос вынуты. А теперь чертова баба, распустив волосы, смотрится в зеркало. Потом примется расчесывать их щеткой. Затем накрутит их на такие штучки. Отведем под это десять минут. Затем она ляжет в постель и погасит свет, а он, предоставив ей достаточно времени, чтобы уснуть покрепче, выползет наружу и ускачет. Сорока пяти минут хватит с запасом…

— Вылезай!

Арчи напрягся. На мгновение в его душе шевельнулась робкая надежда, что эта ремарка, как и предыдущие две, адресована псу.

— Вылезай из-под кровати, — приказал суровый голос. — И помедленней. У меня пистолет!

— Ну, я хочу сказать, знаете ли… — сказал Арчи умиротворяюще, выползая из своего логова, подобно черепахе, и улыбаясь настолько чарующе, насколько это по силам человеку, который только что стукнулся головой о ножку кровати. — Думается, это выглядит немножечко странновато, но…

— Чтоб меня приподняло и хлопнуло! — сказала мисс Сильвертон.

Суть, по мнению Арчи, была схвачена точно, а оценка ситуации отлично выражена.

— Что вы делаете у меня в номере?

— Ну, если уж на то пошло, знаете ли… я бы не стал упоминать, если бы в нашей беседе о том о сем вы не коснулись этой темы, — что вы делаете в моем?

— Вашем?

— Очевидно, произошел тот или иной ляп, но вчера вечером этот номер был моим, — сказал Арчи.

— Но портье сказал, что спросил вас, не будете ли вы против уступить его мне, и, по его словам, вы подтвердили, что да, это вас вполне устраивает. Я приезжаю сюда каждое лето, когда не работаю, и всегда останавливаюсь в этом номере.

— Черт побери! Теперь я вспомнил! Типчик действительно что-то вякал мне про номер, но я думал о чем-то другом, и до меня не дошло. Так, значит, он вякал про это, а?

Мисс Сильвертон нахмурилась. Кинорежиссер, поглядев на ее лицо, определил бы, что оно выражает разочарование.

— Ничего у меня не ладится в этом чертовом мире, — сказала она. — Когда я увидела, что из-под кровати торчит ваша нога, я подумала, что наконец-то подвернулась настоящая сенсация. Я просто с закрытыми глазами видела, как это будет выглядеть в газетах. На первой странице с фотографиями: «Бесстрашная Актриса Ловит Грабителя». Черт бы все побрал!

— Ужасно сожалею и все такое прочее, знаете ли.

— Мне прямо-таки необходимо что-нибудь этакое. У меня есть пресс-агент, и, не стану отрицать, ест он вволю, спит сладко, и у него хватает ума ровно настолько, чтобы получать деньги по ежемесячным чекам, не забывая, зачем, собственно, он пришел в банк. Но сверх этого, можете мне поверить, мира он не перевернет. Девушке с высокими устремлениями от него толку не больше, чем от прострела в пояснице. Уже три недели, как он не устроил для меня ни единой газетной строчки, а до этого не сумел придумать ничего умнее, чем сообщить, что за завтраком я всем фруктам предпочитаю яблоко. Что скажете?

— Препаршиво! — сказал Арчи.

— Я было подумала, что, против обыкновения, мой ангел-хранитель вернулся из отпуска и позаботился обо мне. «Звезда Сцены и Полуночный Вор», — тоскливо прошептала мисс Сильвертон. — «Роза Рампы Разит Разбойника».

— Немножко множко, — согласился Арчи сочувственно. — Ну, вам, наверное, хочется лечь спать и вся такая прочая чушь, так что я, пожалуй, поскакал, а? Приветик!

В завораживающих глазах мисс Сильвертон появился внезапный блеск.

— Погодите! Я вот подумала! — Тоскливой грусти как не бывало. Она вся сияла энергией. — Сядьте!

— Сесть?

— Конечно. Сядьте и согрейте кресло. Я кое-что придумала.

Арчи сел, как ему было указано. Из корзины под его локтем на него сосредоточенно взирал бульдог.

— Они вас знают в отеле?

— Знают меня? Ну, я прожил тут около недели…

— Я про то, знают ли они, кто вы? Знают ли, что вы добропорядочный человек и гражданин?

— Ну, если вопрос поставить так, полагаю, что не знают. Однако…

— Прекрасно! — одобрительно сказала мисс Сильвертон. — Тогда все в порядке. И можно продолжать.

— Продолжать?

— Да конечно же! Мне ведь надо только, чтобы это попало в газеты. А потом пусть выяснится, что произошла ошибка и вы вовсе не грабитель, охотящийся за моими драгоценностями. Мне все равно. И так и эдак — отличная сенсация. Не понимаю, как мне сразу в голову не пришло. Я тут страдаю, что вы не настоящий грабитель, а разницы никакой ведь нет. Мне просто надо выбежать в коридор, и закричать, и поднять весь отель на ноги, и они прибегут и сцапают вас, и я сообщу в газеты, и все будет чудесно.

Арчи взвился из кресла:

— Послушайте! А?!

— Что вас укусило? — заботливо осведомилась мисс Сильвертон. — Разве, по-вашему, это не планчик что надо?

— Что надо! Моя милая старушенция! Он жуть и ничего больше!

— Не вижу, чем он плох! — обиженно огрызнулась мисс Сильвертон. — Как только я дозвонюсь кому-нибудь в Нью-Йорке и сообщу о случившемся в газеты, вы сможете все объяснить, и вас отпустят. Вы же не откажетесь, как личное одолжение мне, провести денек-другой в тюремной камере? Да скорее всего у них тут и тюрьмы-то нет, и вас просто запрут в каком-нибудь номере. Десятилетний ребенок мог бы проделать это одной левой, — сказала мисс Сильвертон. — Шестилетний ребенок, — уточнила она.

— Но, черт дери… я имею в виду… то есть я хочу сказать… Я состою в браке!

— Да? — сказала мисс Сильвертон с вежливым, хотя и худосочным интересом. — Я сама состояла в браке. И не утверждаю, учтите, что это так уж плохо для тех, кому браки нравятся. Но достаточно попробовать — и хватит надолго. Мой первый муж, — продолжала она задумчиво, — постоянно путешествовал. Я дала ему две недели испытательного срока, а потом сказала, чтобы он отправлялся путешествовать. Ну, а мой второй муж, он ни с какой стороны не был джентльменом. Помню случай…

— Вы не уловили сути. Милой старой сути! Не улавливаете, и все. Если эта чертова история получит огласку, моя жена жутко расстроится.

Мисс Сильвертон смерила его взглядом страдальческого недоумения:

— Вы хотите сказать, что позволите такому пустячку помешать мне попасть на первую страницу всех газет — и с ФОТОГРАФИЯМИ?! Где ваша рыцарственность?

— Моя чертова рыцарственность тут ни при чем!

— К тому же ну и что, если она слегка обидится? Все быстро пройдет. Вы все уладите. Купите ей коробку шоколада. Не то чтобы сама я одобряла шоколад. Я всегда говорю: вкусно-то вкусно, но посмотрите, что он делает с бедрами! Даю вам честное слово, перестав есть шоколад, я потеряла одиннадцать унций за первую же неделю. Мой второй муж… нет, вру, это был третий — мой третий муж сказал… Э-эй! Это еще что? Куда вы?

— Вон отсюда, — сказал Арчи твердо. — Только вон.

В глазах мисс Сильвертон вспыхнул опасный огонь.

— Ну, хватит, — сказала она, поднимая пистолет. — Стойте, где стоите, не то я выстрелю!

— Ладненько.

— Я не шучу!

— Моя милая старая девочка, — сказал Арчи, — во время недавних неприятностей во Франции всякие субчики пуляли такими штуками в меня с утра до вечера и каждый день почти пять лет, а я вот здесь, а? Я хочу сказать, если я должен выбирать между тем, чтобы остаться здесь и быть сцапанным в вашем номере местными блюстителями порядка, и чтобы эта чертова история угодила в газеты, и чтобы это дошло до моей жены, так я скажу, если я должен выбирать…

— Пососите леденец и начните сначала! — посоветовала мисс Сильвертон.

— Ну, так я имею в виду, что скорее рискну получить пулю в лоб. А потому стреляйте, и удачи вам!

Мисс Сильвертон опустила пистолет, рухнула в кресло и облилась слезами.

— По-моему, вы самый черствый человек, которого я когда-либо знала! — прорыдала она. — Вы же прекрасно знаете, что от грохота мне станет дурно.

— В таком случае, — сказал Арчи с облегчением, — приветик, наше вам с кисточкой, покедова и всего-всего. Я пошел!

— Пошел! — энергично вскричала мисс Сильвертон, с поразительной быстротой оправляясь от своего полуобморока. — Он пошел, как бы не так! По-вашему, только потому, что я не чемпионка по стрельбе, так я беспомощна! Погодите! Перси!

— Меня зовут не Перси.

— Я этого и не говорю. Перси! Перси, скорей к мамочке!

Из-за кресла донеслось поскрипывание. Тяжелое тело плюхнулось на ковер. И на открытое пространство комнаты, ковыляя так, будто его суставы одеревенели от сна, громко сопя вздернутым носом, вышел великолепный бульдог. На открытом пространстве он выглядел даже внушительнее, чем в своей корзине.

— Стереги его, Перси! Умница, песик, стереги его! О Боже! Что с ним?

И с этими словами чувствительная женщина, испустив вопль, бросилась на пол вместе с бульдогом.

Перси, бесспорно, выглядел хуже некуда. Он словно еле-еле волочил ноги. Его спина странно изогнулась, а когда хозяйка прикоснулась к нему, он жалобно заскулил.

— Перси! Что, что с ним? Его нос просто обжигает!

Теперь, когда обе части вражеских сил были отвлечены, наступил момент для Арчи без лишнего шума покинуть комнату. Но ни разу с того самого дня, когда он, одиннадцатилетний, три мили нес в своих объятиях большого мокрого грязного терьера с поврежденной лапой, а затем сгрузил его на лучший диван в гостиной своей матушки, Арчи никогда не отворачивался от страдающей собаки.

— Он правда выглядит скверно, а?

— Он умирает! Ах, он умирает! Это чумка? Он никогда не болел чумкой.

Арчи оглядел страдальца серьезным оком знатока и покачал головой.

— Нет-нет, — сказал он. — Собаки с чумкой издают сиплые звуки.

— Но он же издает сиплые звуки!

— Нет, он издает сопящие звуки. Между сипением и сопением разница очень большая. Это вовсе не одно и то же. Я хочу сказать, когда они сипят — они сипят, а когда они сопят — они сопят. И в результате можно определить, что с ними. Если хотите знать мое мнение, — он провел рукой по спине бульдога, и Перси снова заскулил, — я знаю, что с ним такое.

— На репетиции его пнул ногой зверь в человеческом облике. По-вашему, у него какие-то внутренние повреждения?

— Это ревматизм, — сказал Арчи. — Милый старый ревматизм. Только и всего.

— Вы уверены?

— Абсолютно!

— Но что мне делать?

— Устройте ему хорошую горячую ванну, только вытрите насухо. Обязательно. Тогда он хорошо выспится, не чувствуя боли. А завтра с самого утра ему надо дать натриевую соль салициловой кислоты.

— Я этого ни за что не запомню.

— Я вам напишу. Давайте ему от десяти до двадцати гранов трижды в день в унции воды. И растирайте мазью.

— И он не умрет?

— Умрет! Да он доживет до ваших лет! Я хочу сказать…

— Дайте я вас расцелую! — сказала мисс Сильвертон эмоционально.

Арчи поспешно попятился:

— Нет, нет, абсолютно нет! Ничего подобного не требуется. Нет, право!

— Вы дусик.

— Да. То есть нет. Нет, нет, право же!

— Просто не знаю, что я могу сказать? Что я могу сказать?

— Спокойной ночи, — сказал Арчи.

— Если бы я могла что-нибудь для вас сделать! Не окажись вы тут, я бы сошла с ума.

В мозгу Арчи вспыхнула ослепительная идея.

— Вы правда хотели бы что-нибудь сделать?

— Все, что угодно!

— В таком случае я очень хочу, чтобы вы, такая милая нежная девочка, укатили бы утром в Нью-Йорк и начали снова репетировать.

Мисс Сильвертон покачала головой:

— Этого я не могу.

— Что же, ладненько! Но ведь это не такая уж большая просьба, а?

— Не такая большая! Я никогда не прощу этого зверя за то, что он пнул Перси ногой!

— Но послушайте, милая старая девочка! Вы все не так поняли. Да милый старый Бенхем сам мне говорил, что питает к Перси величайшее почтение и уважение и ни за что на свете не стал бы пинать его ногой. И знаете, это был не столько пинок, сколько толчок. Можно даже сказать, что он его чуть-чуть отодвинул. Дело в том, что в зале было чертовски темно, а он по той или иной причине пробирался между рядами — без сомнения, с наилучшими намерениями — и, к несчастью, ушиб большой палец левой ноги о бедного старого стручка.

— Так почему он так и не сказал?

— Насколько мне удалось понять, вы не предоставили ему такой возможности.

Мисс Сильвертон заколебалась.

— Не терплю возвращаться, раз уж я отказалась продолжать, — сказала она. — Проявить такую слабость!

— Да нисколько! Они встретят вас троекратным «ура» и сочтут в доску своей. Кроме того, вам же все равно нужно в Нью-Йорк. Показать Перси ветеринару, знаете ли.

— Конечно! Как вы всегда правы! — Мисс Сильвертон снова заколебалась. — А вы правда обрадуетесь, если я вернусь?

— Буду гулять по отелю и петь от восторга! Большой мой друг, Бенхем то есть, абсолютно свой старый стручок и крайне расстроен тем, что произошло. А кроме того, все эти типусы без работы — все эти самые и еще как их там!

— Ну, хорошо.

— Вы вернетесь?

— Да.

— Нет, вы правда тип-топ, дальше некуда! Абсолютно как бабушкин пирог! Расчудесно! Ну, пожалуй, я пожелаю вам доброй ночи.

— Доброй ночи. И огромное вам спасибо.

— Да нет, ну что вы.

Арчи направился к двери.

— Да, кстати.

— Да?

— На вашем месте я бы постарался успеть на самый ранний поезд. Видите ли… э… вам следует показать Перси ветеринару как можно скорее.

— Нет, вы правда предусматриваете решительно все, — сказала мисс Сильвертон.

— Да, — задумчиво сказал Арчи.

Глава 14

Печальный инцидент с психом Бидлом

Арчи был простая душа и, как обычно для простых душ, легко проникался благодарностью. Он ценил доброе с собой обращение. И когда на следующий день Люсиль вернулась в «Эрмитаж» — сплошные улыбки и нежность, а также ни слова о Глазах Красавицы и мошках, в них забирающихся, он исполнился жгучим желанием выразить ей весомую признательность за такое великодушие. Он отдавал себе отчет, что мало нашлось бы жен, у которых достало бы благородства или чего-то там еще, чтобы нет-нет да и перевести разговор на вышеупомянутые темы. Ему не требовалось такого ее поведения, чтобы признать Люсиль своей в доску, сверх-сверх и одной из наилучших, поскольку эти факты он осознал в первый же миг знакомства с ней, однако он всеми своими фибрами ощущал, что она заслуживает наивысшей награды безо всяких там экивоков. И по счастливой, как он решил, случайности примерно через неделю ожидался день ее рождения. Уж конечно, чувствовал Арчи, он сумеет сварганить для этого случая подарок — пальчики облизать — что-нибудь сверхтип-топистое, от чего милая девочка просто закачается. Уж конечно, что-нибудь да подвернется и покончит с его хроническим безденежьем на срок краткий, но достаточный, чтобы он мог развернуться вовсю ради этого знаменательного дня.

И будто в ответ на молитву почти забытая тетушка в Англии неожиданно, абсолютно без всякой причины взяла да и раскошелилась через океан на целых пятьсот долларов. Подарок был таким щедрым и таким нежданным, что Арчи испытал благоговение соучастника чуда. Подобно Герберту Паркеру, он почувствовал, что не бывает праведник оставленным. Именно такие непредвиденности возвращают типчику веру в человеческую натуру. Почти неделю он пребывал в счастливом трансе, а когда, благодаря бережливости и предприимчивости — иными словами, заключив с Реджи ван Тайлом пари, что нью-йоркские «Гиганты» выиграют первую игру против питсбургской бейсбольной команды, — он сумел удвоить свой капитал, жизнь уже ничего не могла предложить ему сверх. Он обрел возможность потратить на подарок Люсиль ко дню рождения тысячу долларов. Он захватил мистера ван Тайла, на чей вкус в подобных делах твердо полагался, и потащил его в ювелирный магазин на Бродвее.

Ювелир, дородный благодушный мужчина, опершись на витрину, любовно поворачивал в пальцах браслет, который извлек из синего плюшевого гнезда. Арчи, опираясь о противоположный край витрины, придирчиво рассматривал браслет, жалея, что недостаточно разбирается во всем таком, поскольку ему казалось, что ювелир примеривается, как половчее его облапошить. На стуле рядом с ним Реджи ван Тайл, по обыкновению, полудремал, уныло позевывая. Он позволил Арчи затащить его в эту лавку, и ему хотелось поскорее купить что-нибудь и уйти: необходимость сосредоточиться дольше чем на минуту действовала на Реджи изнурительно.

— Вот этот, — сказал ювелир, — я могу уступить за восемьсот пятьдесят долларов.

— Хватай! — пробормотал мистер ван Тайл.

Ювелир посмотрел на него одобрительно: клиент абсолютно в его вкусе. Однако Арчи продолжал сомневаться. Реджи-то хорошо командовать «хватай!» с такой небрежностью. Реджи ведь миллионер и, конечно, привык покупать браслеты фунтами, или дюжинами, или как там еще, но он-то совсем в другом положении.

— Восемьсот пятьдесят долларов! — сказал он неуверенно.

— И стоит того, — пробубнил Реджи ван Тайл.

— Более чем стоит, — поправил ювелир. — Уверяю вас, нигде на Пятой авеню вам ниже цены не предложат.

— А? — сказал Арчи, взял браслет и вдумчиво его покрутил. — Ну, мой милый старый ювелир, лучше не скажешь, верно? Или неверно? — Он нахмурился. — Ну, ладно! Но странно, что женщины так падки на эти штукенции, а? Я хочу сказать — не вижу, что такое они в них видят. Камни и все такое. Тем не менее оно так.

— Это, — сказал ювелир, — как вы говорите, сэр, именно так.

— Ну да, так.

— Ну да, так, — сказал ювелир, — что весьма удачно для людей моей профессии. Возьмете с собой, сэр?

Арчи взвесил.

— Нет. Нет, с собой не возьму. Дело в том, знаете ли, моя жена вечером возвращается в город, а завтра у нее день рождения, и подарок — для нее, и если он будет прыгать сегодня по дому, она может его увидеть, а это подпортит сюрприз. Я хочу сказать, она же не знает, что это мой подарок ей и все такое прочее!

— Кроме того, — сказал Реджи, слегка оживившись, когда нудные деловые переговоры завершились, — днем мы идем на матч… могут обчистить карманы… да, лучше послать.

— Куда его послать, сэр?

— А? Запузырьте его миссис Арчибальд Моффам в «Космополисе». Но не сегодня, знаете ли. Подошлите завтра с утра.

Завершив эту приятную сделку, ювелир отбросил деловые манеры и оказался не прочь поболтать.

— Значит, вы собрались на матч? Состязание обещает быть интересным.

Реджи ван Тайл, теперь — по его нормам — полностью пробудившийся, возмутился.

— Да ничуть! — категорично заявил он. — Никакого состязания! Это просто нельзя назвать состязанием. «Пираты» их сразу уложат на обе лопатки.

Арчи был безмерно уязвлен. В бейсболе есть что-то такое, что пробуждает энтузиазм и дух поддержки в самых, казалось бы, неподходящих индивидах. Мужчина попросту не может оказаться в Америке и не пристраститься к этой игре, и Арчи успел давно стать одним из самых горячих ее поклонников. Он всецело поддерживал «Гигантов», и его единственная претензия к Реджи (во всех остальных отношениях весьма достойному молодому человеку) возникла потому, что последний, обязанный своими деньгами сталелитейным заводам Питсбурга, был до нелепости предан питсбургским «Пиратам».

— Что за абсолютная чертова чушь! — воскликнул он. — Посмотри, как «Гиганты» разделались с ними вчера!

— Вчера — это не сегодня, — отрезал Реджи.

— Да, и это для них куда хуже, — сказал Арчи. — Сегодня у «Гигантов» на подаче Псих Бидал.

— Я именно про это и говорю. «Пираты» его полностью уели. Вспомни, что случилось в прошлый раз.

Арчи понял намек, и его великодушное сердце восстало. Псих Бидл (это ласковое прозвище он получил от восхищенных зрителей за некоторые свои чудачества), бесспорно, был величайшим подающим левшой, каким последнее десятилетие мог гордиться Нью-Йорк. Но на гербе мистера Бидла, в остальном блистательно чистом, имелось одно пятно. За пять недель до этого дня во время вторжения «Гигантов» в Питсбург он таинственным образом разучился подавать. Немногие туземные поклонники, вскормленные на бейсболе с колыбели, были ввергнуты даже в еще более черное уныние, чем Арчи, но при одном намеке на то, что подобное может повториться, его душа взбунтовалась.

— Я же не говорю, — продолжал Реджи, — что Бидл такой уж плохой подающий, но выставлять его против «Пиратов» — бессердечная жестокость, и кому-нибудь следовало бы этому воспрепятствовать. Его ближайшие друзья должны вмешаться. Если команде удается уесть подающего противников, он уже больше никогда не может играть против нее: нервы не выдерживают.

Ювелир одобрительно закивал.

— Они так никогда и не оправляются, — изрек он.

Боевая кровь Моффамов окончательно взыграла. Арчи смерил своего друга суровым взглядом. Реджи был хорошим типчиком, в некоторых отношениях на редкость достойным, но нельзя было допустить, чтобы он нес подобную чушь, говоря о величайшем левше-подающем века.

— Мне кажется, старый товарищ, — сказал он, — что на этом этапе не помешает небольшое пари. Что скажешь?

— Не хочу забирать твои деньги.

— А тебе и не придется! В прохладных сумерках милого старого летнего вечера я, друг моей юности и товарищ более зрелых лет, обрючу твою наличность.

Реджи зевнул. День был очень жаркий, и эти дебаты снова нагнали на него сон.

— Ну, как хочешь. Удваиваем вчерашнее пари или остаемся при своих, если тебя это устроит.

На миг Арчи заколебался. Как ни тверда была его вера в могучую левую длань мистера Бидла, он вовсе не стремился к подобному размаху. Тысяча долларов была предназначена на подарок Люсиль ко дню рождения, и он никак не собирался рисковать этой суммой. Затем мысль, что в его руках честь Нью-Йорка, положила конец колебаниям. К тому же риск был ничтожным. Поставить на Психа Бидла было равносильно тому, чтобы поставить на вероятность восхода солнца на востоке. Пари это теперь мнилось Арчи на редкость разумным и надежным капиталовложением. Он вспомнил, что ювелир, перед тем как он твердо, хотя и ласково, спустил его с небес на землю и убедил умерить пыл и перейти к делу, начал было размахивать браслетом стоимостью в две тысячи. Вечером после матча как раз хватит времени заскочить в магазин и заменить выбранный браслет на какой-нибудь из двухтысячных. Люсиль в день ее рождения полагалось все наиболее тип-топистое.

— Ладненько, — сказал он. — Договорено, старый друг.

Арчи направился назад в «Космополис». Ни малейшее дурное предчувствие не омрачало его отличного настроения. Перспектива облегчить Реджи еще на тысчонку не вызывала у него никаких угрызений. Если не считать кое-какой мелочишки, прикарманенной господами Рокфеллером и Винсентом Астором, Реджи принадлежали все деньги на свете, и он вполне мог позволить себе поиграть. Напевая забористый мотивчик, Арчи вошел в вестибюль и направился к табачному киоску приобрести сигареты на ближайшие часы.

Девушка за прилавком приветствовала его сияющей улыбкой. Арчи пользовался популярностью у всех служащих «Космополиса».

— Хороший денек, мистер Моффам!

— Наисолнечный и наилучший, — согласился Арчи. — Не могли бы вы наскрести мне две или даже три сигареты обычной породы? Надо запастись куревом на бейсбол.

— Вы идете на матч?

— Более чем. Не пропустил бы его ни за какие капиталы.

— Да?

— Абсолютно да! Когда подает милый старый Бидл.

Сигаретчица весело засмеялась:

— А он сегодня подает? Он ведь жутко чокнутый. Вы с ним знакомы?

— Знаком? Ну, я видел, как он подает, и все такое прочее.

— Одна моя лучшая подруга с ним помолвлена.

Арчи поглядел на нее с глубоким уважением. Конечно, было бы много эффектнее, будь она сама помолвлена с великим человеком, но и факт, что у нее есть лучшая подруга, вознесенная на такую высоту, словно бы снабдил ее ореолом.

— Нет, правда? — сказал он. — Послушайте, черт побери, нет, правда! Только подумать!

— Да, она с ним помолвлена, это так. Почти уже пару месяцев, как помолвлена.

— Послушайте! Это же жутко интересно! Жутко интересно, нет, правда!

— Чокнутый он какой-то, — сказала девушка. — Просто свихнутый! Тот, который сказал, что наверху всегда свободное место найдется, наверняка думал про голову Гэса Бидла! Он с ума по моей подруге сходит, знаете ли, и чуть они переругаются, так он совсем с цепи срывается.

— Принимает близко к сердцу, э?

— Да уж, сэр! Теряет ту каплюшку здравого смысла, какая у него еще есть. Вот он с моей подругой поцапался, когда собирался на игру в Питсбург месяц примерно назад. День отъезда он проводил с ней, и вроде ему что-то под хвост попало, только он начал отпускать подлые дурацкие шуточки про ее дядю Сигсби. Вообще-то у моей подруги характер легкий, но тут она прямо взбесилась, повернулась и ушла, сказала, что между ними все кончено. А он уехал в Питсбург и, когда игра началась, никак не мог с мыслями собраться, и вы поглядите, как эти убийцы его разделали! Пять промашек для начала. Да, сэр, свихнутый, одно слово!

Арчи встревожился. Так вот оно — объяснение таинственной катастрофы, этой непостижимой трагедии, которая поставила в тупик спортивную прессу от океана до океана!

— Бог мой! И часто с ним такое бывает?

— Да нет, он в норме, пока не рассорится с моей подругой, — сказала девушка равнодушно. Ее интерес к бейсболу был ничтожно мал. За женщинами это водится: мотыльки, далекие от истинно серьезных сторон жизни.

— Да, но послушайте! То есть я хочу сказать, знаете ли! А сейчас у них все в порядке? Добрый старый Голубок Мира вовсю трепещет крылышками, и прочее, и прочее?

— Ну, вроде бы пока все тихо-мирно. Я видела мою подругу вчера, и вечером Гэс обещал с ней пойти в кино, так что, думаю, у них все тихо и мирно.

Арчи испустил вздох облегчения:

— Обещал пойти с ней в кино? Надежный типус!

— Я на прошлой неделе видела такой смешной фильм, — сказала девушка. — Нет, просто обхохочешься. Началось с того…

Арчи вежливо дослушал до конца, потом отправился перекусить. Равновесие его духа, нарушенное было открытием уязвимого места в броне несравненного и бесподобного, полностью восстановилось. Добрый старый Бидл повел вчера свою нареченную в кино. Возможно, в темноте зала он держал ее за руку. И с каким результатом? А с тем, что теперь он чувствует себя, как один из этих, как их, которые в Средние века сражались на турнирах ради улыбки особы женского пола. То есть он имеет в виду, что предположительно сегодня девушка придет на игру подбодрять его разными воплями, и добрый старый Бидл так разогреется, что ему удержу не будет.

Ублажаясь этими мыслями, Арчи подзакусывал в полной безмятежности, а затем вернулся в вестибюль выкупить свои шляпу и трость у юного бандита, под надзором которого оставил их. И пока он совершал эту финансовую операцию, он обнаружил, что его приятельница в табачном киоске, примыкавшем к нише для хранения пальто и шляп, занята разговором с другой девушкой.

Эта последняя была решительного вида молодой особой в голубом платье и большой шляпе броского фасона, щедрого на цветы. Арчи привлек ее внимание, и она обратила на него взор прекрасных карих глаз, а затем, словно не сочла его стоящим второго взора, повернулась к своей собеседнице и продолжила разговор весьма личного, интимного характера, ведя его, по обычаю себе подобных, звучнейшим сопрано, разносившимся по всему вестибюлю до самых дальних его уголков. Арчи, дожидаясь, пока бандит с кровью вырвет у себя сдачу с доллара, удостоился услышать каждое слово.

— Я сразу увидела, что он только что на стенку не лезет. Ну ты знаешь, каким он бывает, дорогуша! Жует верхнюю губу и смотрит на тебя, будто ты грязь у него под ногами! Откуда мне было знать, что он просадил в покер доллар и двадцать пять центов, да и вообще не понимаю, откуда у него право срывать свою злость на мне? Я ему так и сказала. «Гэс, — сказала я, — если ты не можешь быть веселым, бодрым и улыбаться, когда приглашаешь меня, не понимаю, зачем ты вообще пришлендал?» Я была права или не права, дорогуша?

Девушка за прилавком горячо одобрила ее поведение. Если позволить мужчине думать, будто он может о тебя ноги вытирать, ты пропала.

— А что было дальше, лапочка?

— Ну, мы пошли в кино.

Арчи судорожно подскочил. Сдача с доллара подпрыгнула у него на ладони. Часть скатилась за борт и, звеня, покатилась по полу, а бандит кинулся в погоню. Чудовищное подозрение оледенило Арчи.

— Места у нас были хорошие, но… Ты же знаешь, как бывает, когда сразу не заладится. Помнишь мою шляпу, ну, ту с астрами, вишнями и пером, так я ее сняла, когда мы вошли, и отдала ему нести. И что, по-твоему, сделал этот олух? Бросил ее на пол и затолкал под кресло, чтобы не класть себе на колени! А когда я дала ему понять, как я расстроилась, он сказал только, что он подающий, а не вешалка для шляп!

Арчи был парализован. Он не замечал юного шляпохранителя, который пытался вручить ему собранные сокровища на сумму в сорок пять центов. Все его существо сосредоточилось на жуткой трагедии, которая накатывалась на него, как девятый вал. Места для сомнений не осталось. Из всех нью-йоркских Гэсов именно этот был неизмеримо важен для него, а эта решительная и оскорбленная особа женского пола была лучшей подругой, чьи тонкие пальчики держали на весу счастье нью-йоркских любителей бейсбола, судьбу ничего не подозревающих «Гигантов» и жребий его тысячи долларов. Придушенный крик вырвался из его пересохших губ.

— Ну, я тогда ничего не ответила в ту минуту. Так уж кино воздействует на чувства девушки. Фильм был с Брайантом Уошборном, а почему-то стоит мне увидеть его на экране, и все остальное никакого значения не имеет. Меня охватывает такое чувство, будто я плаваю в сладком сиропе, и я не могла бы начать ссору, даже если бы меня об этом попросили. Ну, потом мы пошли выпить содовой, и я ему говорю: «Такой замечательный фильм, Гэс!» А он, хочешь — верь, хочешь — не верь, прямо ляпает, что фильм, по его мнению, дрянь, а Брайант Уошборн прыщ и больше ничего. Прыщ! — Всепроникающий голос Лучшей Подруги задрожал от нахлынувших эмоций.

— Неужели он мог! — вскричала потрясенная сигаретчица.

— Еще как мог, умереть мне на этом месте! Я успела съесть только половину порции ванильного под кленовым сиропом, но все равно встала и ушла от него, ни слова не сказав. И с той минуты больше его не видела. Вот так, дорогуша. Ну, права я или не права?

Сигаретчица безоговорочно ее одобрила. Мужчинам вроде Гэса Бидла, ради спасения их душ, полезно иногда получать хорошую встряску.

— Я рада, дорогуша, что, по-твоему, вела себя правильно, — сказала Лучшая Подруга. — Думается, я слишком уступала Гэсу, вот он и воспользовался. Наверное, придется его простить, но, можешь быть уверена, через неделю, не раньше.

Сигаретчица высказалась в пользу двух недель.

— Нет, — с сожалением сказала Лучшая Подруга. — Столько я, наверное, не выдержу. Но если я начну с ним разговаривать раньше недели… Ну, мне надо бежать. До свидания, дорогуша.

Сигаретчица повернулась обслужить нетерпеливого покупателя, а Лучшая Подруга твердой, решительной походкой, указывающей на сильный характер, направилась к вращающейся двери, ведущей на улицу. И пока она шла, паралич, сковавший Арчи, исчез. По-прежнему игнорируя сорок пять центов, которые протягивал ему юный шляпохранитель, он леопардом прыгнул ей вслед и нагнал ее, когда она садилась в трамвай. Вагон был набит битком, но Арчи это не остановило. Он бросил пять центов в кассовый ящик, ухватился за свободный ремень и посмотрел сверху вниз на шляпу-клумбу. Она тут. И он тут. Арчи упокоил левое ухо на предплечье крепко сложенного молодого человека в сером костюме, который вошел в трамвай следом за ним и разделил с ним ремень. Арчи погрузился в размышления.

Глава 15

Летние грозы

Разумеется, ситуация по-своему была простой. Совсем нехитрый фокус без всяких сложностей. Ему следует только растолковать обиженной девушке, сколько чего зависит от нее. Он хотел тронуть ее сердце, умолять ее, подвигнуть отказаться от военных замыслов и убедить — до трех часов, когда удрученный влюбленный займет позицию подающего, чтобы послать первый мяч против питсбургских «Пиратов», — не поминать старого и простить Огастеса Бидла. Но черт побери, как приступить к выполнению плана? Не может же он перекрикиваться с девушкой в переполненном трамвае. А если он выпустит ремень и нагнется к ней, кто-нибудь да наступит ему на шею.

Лучшая Подруга первые пять минут оставалась полностью скрытой под шляпой, но теперь попыталась отв л е чься, подняв глаза на пассажиров, составляющих верхний ярус. Ее взгляд остановился на Арчи, словно она его вспомнила, и он улыбнулся хилой улыбкой, пытаясь изобразить самые дружеские пожелания. Он удивился, заметив растерянное выражение в ее карих глазах. Лицо у нее порозовело. Когда в следующую минуту трамвай остановился принять новых пассажиров, она соскочила и побежала через улицу.

Арчи на мгновение растерялся. Когда он последовал за ней, то меньше всего думал устроить комбинацию из охоты на оленей и кинопогони. Он вышел следом за ней из трамвая, чувствуя, что теряет контроль над происходящим. Поглощенный этими мыслями, он не заметил, что долговязый молодой человек, разделявший с ним ремень, тоже покинул трамвай. Взгляд Арчи был прикован к исчезающей фигуре Лучшей Подруги, которая, энергично свернув на Шестую авеню, теперь взяла ноги в руки и припустилась по направлению к лестнице, ведущей на платформу надземки. Взлетев по ступенькам следом за ней, он вскоре уже снова повис на ремне, взирая на такие уже знакомые цветы, занимающие верх ее шляпы. С другого ремня дальше по вагону свисал долговязый молодой человек в сером костюме.

Поезд, громыхая, увлекал их вперед. Раза два, когда он останавливался, Лучшая Подруга словно колебалась, выйти ли ей тут или же остаться. Она полупривставала, затем опускалась назад на сиденье. Наконец она решительно вышла из вагона, и Арчи, последовав за ней, обнаружил, что находится в районе Нью-Йорка, абсолютно ему незнакомом. Тамошние обитатели словно бы поддерживали свое скудное существование, не беря в стирку белье друг друга, а продавая друг другу подержанную одежду.

Арчи взглянул на часы. Вторично он подзакусил довольно рано, но последовавший период времени был перегружен разнообразными эмоциями, и он крайне изумился, обнаружив, что стрелки показывают всего лишь без двух минут два. Открытие чрезвычайно приятное. За полный час до начала матча можно будет осуществить очень много. Он поспешил следом за девушкой и поравнялся с ней, как раз когда она свернула за угол в один из тех унылых нью-йоркских переулков, которые населены главным образом ребятишками, кошками, дремлющими бездельниками и пустыми банками из-под мясных консервов.

Девушка остановилась и обернулась. Арчи улыбнулся обаятельной улыбкой.

— Послушайте, моя милая чудная прелесть! — сказал он. — Послушайте, моя милая старушенция, одну минутку!

— Так, значит? — сказала Лучшая Подруга.

— Прошу прощения?

— Значит, так?

Арчи ощутил странную дрожь. Ее глаза посверкивали, а решительный рот превратился в сплошную алую полоску. Перспектива разговора по душам с такой девушкой представлялась не слишком обнадеживающей. Завоевать подобную аудиторию будет нелегко. Способны ли одни лишь слова тронуть ее сердце? Сама собой напрашивалась мысль, что, собственно говоря, без лома тут не обойтись.

— Если бы вы уделили мне пару минут вашего драгоценного времени…

— Э-эй! — Девица угрожающе выпрямилась. — Привяжи банку к хвосту и уматывай! Исчезни, не то я полицейского позову!

Столь неверное истолкование его побуждений привело Арчи в ужас. Парочка игравших поблизости ребятишек и бездельник, который усердно подпирал стену, чтобы она не обрушилась, словно бы просветлели и возрадовались. Они влачили бесцветное существование, и к редким скрашивавшим его увлекательным моментам в прошлом призыв полицейского был непременной увертюрой. Бездельник пнул локтем собрата бездельника, гревшего спину о ту же стену. Ребятишки покинули консервную банку, вокруг которой сосредоточивалась их игра, и подобрались поближе.

— Моя дорогая старая душа! — сказал Арчи. — Вы заблуждаетесь.

— А, вот как! Знаю я таких, плющ ползучий!

— Нет, нет, моя милая старушенция, поверьте мне! Я никогда бы…

— Свалишь ты или нет?

Кольцо зрителей пополнилось еще одиннадцатью ребятишками. Бездельники пялились, как проснувшиеся крокодилы.

— Но послушайте! Выслушайте меня! Я только хотел…

И тут раздался новый голос:

— Эй!

Междометие «Эй!» в речи американцев, пожалуй, больше всякого другого способно выражать самые разнообразные оттенки смысла. Оно может быть благодушным, оно может быть веселым, оно может быть умоляющим. Кроме того, оно может быть воинственным. И «Эй!», которое в этот момент ударило по барабанной перепонке Арчи с внезапностью, заставившей его подпрыгнуть, было предельно воинственным. Двое бездельников и двадцать семь ребятишек, составлявших теперь круг зрителей, были вполне удовлетворены драматическим развитием спектакля. На их опытный слух междометие это прозвучало в самую точку.

Арчи повернулся на своей оси. У его плеча стоял долговязый крепкого сложения молодой человек в сером костюме.

— Ну! — сказал молодой человек зловеще и придвинул крупную веснушчатую физиономию к физиономии Арчи. Пока последний пятился к стене, у него сложилось впечатление, что шея молодого человека сотворена из резины. С каждой секундой она словно бы удлинялась. Его физиономия под веснушками налилась кирпичным цветом, губы оттянулись в неприятном оскале, обнажив золотой зуб, а по его бокам, многозначительно покачиваясь, свисали стиснутые в кулаки багровые ручищи размером в две бараньи ноги. Арчи смотрел на него с возрастающим дурным предчувствием. В жизни выпадают моменты, когда, неторопливо следуя своим путем, мы вдруг видим незнакомое лицо, глядим в незнакомые глаза и в приливе внезапной душевной теплоты говорим себе: «Мы нашли друга!» Данный момент не был одним из таких. На протяжении всей своей жизни Арчи встретил только одного человека, выглядевшего еще менее дружелюбным, — сержанта, который муштровал его в начале войны, до того как он получил офицерский чин.

— Я с тебя глаз не спускал! — сказал молодой человек.

Он все еще не спускал их с него — два раскаленные глаза-буравчика, которые просверлили душу Арчи до самых ее глубин. Он еще теснее попятился к стене.

Арчи искренне встревожился. Он не был трусом и много раз это доказывал в те дни, когда вся немецкая армия, казалось, сосредоточивала свои усилия лично на нем, но он терпеть не мог и чурался всего, что смахивало на уличный скандал.

— Зачем, — продолжал молодой человек, все еще единолично поддерживая светскую беседу и заводя левую руку чуть дальше за спину, — ты шлендаешь за этой барышней?

Арчи его вопрос глубоко обрадовал. Ведь именно это он хотел объяснить.

— Мой дорогой старый малышок… — начал он.

Вопреки тому, что он задал вопрос и предположительно хотел получить на него ответ, молодой человек словно бы не стерпел звуков голоса Арчи. И потерял последние остатки сдержанности. С хриплым рыком он направил левый кулак по крутой дуге туда, где перед ним маячила голова Арчи.

Арчи не был новичком в искусстве самозащиты. С ранних школьных дней он получил много полезных уроков от чугуннолицых преподавателей этой науки. Он внимательно следил за глазами неприятного молодого человека, и тот не мог бы яснее объяснить ему план своих действий даже в письменном изложении. Арчи опознал свинг в самом его начале, проворно отпрянул, и кулак ударил в стену. Молодой человек отскочил с агонизирующим воплем.

— Гэс! — вскричала Лучшая Подруга, бросаясь к нему.

Она заключила пострадавшего в объятия, а он грустно разглядывал кисть, которая, всегда отличаясь внушительной величиной, теперь стремительно достигала еще более внушительных габаритов.

— Гэс, милый!

Внезапно Арчи объял ледяной холод. Он был всецело поглощен своей миссией, и ему даже не пришло на ум, что ушибленный любовью подающий тоже мог забрать себе в голову следовать за девушкой в надежде самому замолвить за себя слово. Однако произошло как будто именно это. Что же, видимо, точка была поставлена. Два любящих сердца вновь слились в полном единении, но что было толку! Минуют дни и дни, прежде чем опрометчивый Псих Бидл сможет вновь подавать такой вот рукой. Она уже смахивала на свиной окорок и продолжала пухнуть. Вероятно, растяжение, если не вывих. По меньшей мере неделю величайший подающий своего времени, работающий левой, будет полезен «Гигантам» не больше сильного насморка. А от его покалеченной руки зависела судьба всех денег, какие только были у Арчи в этом мире. Он уже жалел, что охладил этот безыскусный сердечный порыв. Конечно, пробить своей головой кирпичную стену — удовольствие не из приятных, однако конечный результат был бы все-таки приятней этого. С тяжелым сердцем Арчи приготовился удалиться, чтобы остаться наедине со своим горем.

Однако в ту же секунду Лучшая Подруга выпустила из объятий своего страдающего возлюбленного и внезапно ринулась на Арчи с явным намерением стереть его с лица земли.

— Нет, послушайте! Право же! — сказал Арчи, отскакивая назад. — То есть я хочу сказать…

В чреде событий, без исключения подходивших под рубрику немножко-множко, это достигло максимума множко. И вышло за все пределы и границы. Вступить в рукоприкладство на открытой для всех прохожих улице с собратом-мужчиной было достаточно скверно, но быть втянутым в рукоприкладство девушкой — такой номер пройти не мог. Абсолютно. Имелся лишь один выход. Конечно, чертовски недостойно, чтобы типчик перед лицом противника взял ноги в руки и дал деру, но ничего другого ему не оставалось. Арчи наддал, и тут один из бездельников допустил ошибку, ухватив его за воротник.

— Попался, — умудренно провозгласил бездельник.

Всему есть свое время. И абсолютно не время было представителю мужского пола хватать воротник пиджака, надетого на Арчи. Если бы два чемпиона мира в тяжелом весе и горилла из зоопарка заключили союз и попытались остановить его продвижение в этот момент, у них была бы причина раскаяться в своей поспешности. Арчи стремился оказаться где-нибудь в другом месте, и кровь бесчисленных поколений Моффамов, многие из которых орудовали добрыми боевыми топорами в открытых для всех смешанных турнирах Средневековья, вскипела в нем при этой попытке помешать его планам. Бездельник был представлен в большом объеме, но исключительно мягком. Когда каблук Арчи очень удобно вмазал ему в голень, он разжал руки и тут же получил увесистый тычок туда, где находился бы центр его жилета, носи он жилеты, испустил булькающее блеяние пришибленной овцы и сполз по стене на землю. Арчи в лопнувшем пиджаке обогнул угол и понесся по Девятой авеню. Внезапность маневра обеспечила ему солидную фору, и он уже преодолел половину ближайшего квартала, когда из переулка высыпали первые ряды преследователей. Держа скорость, он проскочил мимо нагруженной доверху ломовой телеги, перегородившей улицу, и помчался дальше. Шум погони позади был многоголосый и громкий, однако телега на минуту заслонила Арчи, и он, закаленный ветеран, не преминул этим воспользоваться.

Было абсолютно очевидно — он сознавал это даже в незнакомом прежде упоении бегства, — что типчик не может нескончаемо галопировать со скоростью двадцати пяти миль в час по важнейшей городской магистрали великого города и не привлечь внимания к своей особе. Необходимо найти укрытие. Укрытие! Вот в чем фокус! Он поискал глазами подходящее укрытие.

— Вы хотите хороший костюм?

Чтобы вывести нью-йоркского коммерсанта из равновесия, требуется очень много. Щуплый портной на пороге своей лавки, казалось, ничуть не удивился, что Арчи, который за пять минут до этого прошел мимо него общепринятой походкой, назад мчался во всю прыть. Возможно, подумал он, этот джентльмен внезапно вспомнил, что хотел купить что-то у него. И он не ошибся. Больше всего на свете Арчи хотелось войти в эту лавку и долго обсуждать по душам тонкости мужской моды. Резко притормозив, он проскочил мимо щуплого портного в полутьму за дверью. Его приветствовало смешанное благоухание дешевой одежды. Все пространство лавки, кроме крохотного оазиса за пыльным прилавком, было занято костюмами. Затвердевшие костюмы, точь-в-точь похожие на обнаруживаемые полицией трупы, свисали с крючков. Обмякшие костюмы, словно потерявшие сознание от истощения, лежали на стульях и ящиках. Морг предметов одежды. Саргассово море саржи.

Ничего лучше Арчи и пожелать не мог. В этих тихих зарослях мог бы надежно спрятаться целый полк.

— Что-нибудь пошикарнее по части твида? — осведомился деловитый владелец этого приюта мира и спокойствия, благожелательно последовав за ним туда. — Или что-нибудь посимпатичнее из саржи? Знаете, мистер, у меня есть костюм из синей саржи, так он будет сидеть на вас как обои на стене.

Арчи был не прочь потолковать о костюмах, но попозже.

— Вот что, малышок, — сказал он торопливо, — преклоните ко мне свой слух на секунду-другую! — Снаружи надвигался лай взявшей след своры. — Укройте меня на пять минут в вашей чащобе, и я куплю у вас, что захотите.

Он углубился в джунгли. Шум снаружи заметно усилился. Перед этим погоню на несколько драгоценных мгновений задержало появление еще одной ломовой телеги, двигавшейся на север, которая поравнялась с первой телегой и ловко закупорила проход. Теперь это препятствие было преодолено, и исходные ищейки, ряды которых успели пополниться парой дюжин новых представителей класса бездельников, вновь ринулись по следу.

— Вы кого-нибудь убили? — с легким интересом осведомился голос хозяина, просочившийся через стену одежды. — Ну, мальчики — это мальчики, — добавил он философски. — Нашли что-нибудь по вкусу? Там есть очень хорошие вещи.

— Я внимательно с ними знакомлюсь, — ответил Арчи. — Если вы спрячете меня от этих типусов, не удивлюсь, если куплю один.

— Один? — сказал владелец сухо.

— Два, — поспешно сказал Арчи. — А возможно, три или шесть!

Владелец вновь стал сама сердечность.

— Хороших костюмов слишком много не бывает, — одобрительно сказал он. — Особенно у молодого человека, который хочет выглядеть симпатично. Все симпатичные девушки заглядываются на молодого человека, который шикарно одевается. Когда вы выйдете отсюда в костюмчике, который я вам подберу из тех, которые висят сзади, девушки будут кружиться вокруг вас, как мухи над горшочком с медом.

— Вы не могли бы, — сказал Арчи, — вы не могли бы, как личное одолжение мне, старый товарищ, не употреблять слова «девушки»?

Он умолк, не договорив. Тяжелая нога переступила порог лавки.

— Эй, дядя, — произнес басистый голос, один из тех голосов, какие бывают только у самых ядовитых субчиков, — ты не видел молодого парня в синем и в фетровой шляпе?

— Молодого парня? — Владелец лавки поразмыслил вслух. — Вы про того молодого парня в синем и в фетровой шляпе?

— Он самый! Мы его потеряли из виду. Куда он свернул?

— Он? Да пробежал мимо во всю мочь. Я еще подумал: куда это он торопится в такой жаркий день? Завернул за угол дальше по улице.

Наступило молчание.

— Улизнул, значит, — с сожалением произнес бас.

— Да если он и дальше так наддавал, — согласился владелец, — не удивлюсь, если он уже до Европы домчался. Вы хотите симпатичный костюм?

Его собеседник, коротко выразив пожелание, чтобы владелец лавки отправился на вечную погибель, захватив с собой весь свой товар, мерным шагом покинул лавку.

— Вот этот, — сказал владелец, безмятежно добравшись до Арчи и предлагая его взгляду оранжевого цвета отвратное нечто, приходящееся чем-то вроде бедного родственника спортивным костюмам, — обойдется вам в пятьдесят долларов, ну, совсем даром.

— Пятьдесят долларов!

— Шестьдесят. Я не всегда выговариваю слова четко.

Арчи смотрел на гнетущее одеяние в судорожном ужасе. Молодого человека с тонким вкусом в вопросах одежды оно било точно по нервным центрам.

— Честно говоря, старый товарищ, я не хочу задеть ваши чувства, но это же не костюм, а прискорбное недоразумение.

Владелец повернулся к двери и прислушался.

— Вроде бы этот парень возвращается.

Арчи судорожно сглотнул.

— Почему бы его не примерить? — сказал он. — В конце-то концов, я не так уж уверен, может, он — самое оно.

— Вот это правильно, — сказал владелец сердечно. — Примерьте его. Нельзя судить о костюме, симпатичном костюме вроде этого, по одному виду. Вам надо его надеть. Вот сюда! — Он повел Арчи к пыльному зеркалу в самой глубине лавки. — Удачнейшая покупка за семьдесят долларов, да?… Как бы ваша мамочка гордилась, если бы увидела своего мальчика сейчас!

Четверть часа спустя владелец, любовно разглаживая пачку банкнот, ласково оглядывал груду на прилавке.

— Симпатичнее подборки у меня в лавке не сыскать!

Арчи этого не отрицал. Скорее всего, подумал он, это чистейшая правда.

— Жалею только, что не посмотрю, как вы прогуливаетесь в них по Пятой авеню! — разливался соловьем владелец. — Все вами так и залюбуются. А как вы сейчас с ними? Понесете под мышкой? — Арчи судорожно вздрогнул. — Ну, тогда я могу отослать их вам, куда захотите. Мне все едино. Так куда их послать?

Арчи поразмыслил. Будущее и так было черно. И мысль о том, что завтра в самой пучине своих горестей ему придется сверх того снова столкнуться с этими жуткими ошметками, была нестерпимой.

И тут его осенила идея.

— Да, пошлите их, — сказал он.

— А фамилия и адрес?

— Дэниел Брустер, — сказал Арчи, — отель «Космополис».

Ведь он так давно не делал подарков своему тестю!

Арчи вышел на улицу и задумчиво зашагал по теперь удивительно мирной Девятой авеню. Из глубин, окутавших его, черней, чем ад меж полюсами, не вырвался ни единый луч надежды, чтобы поддержать его. И он не мог, подобно поэту Хенли, упомянувшему это прискорбное обстоятельство, поблагодарить богов за дух несокрушимый свой, ибо его дух был разбит вдребезги. С наилучшими намерениями он преуспел лишь в том, что посадил себя прямо в лужу. Почему он не удовольствовался своим богатством, почему рискнул им в этом идиотском пари с Реджи? Почему он выслеживал Лучшую Подругу, чтоб ее черт побрал! Он же мог предвидеть, что только окажется ослом из ослов. И вот из-за него левая рука Психа Бидла, эта бесценная левая рука, перед которой дрожали и увядали отбивающие противника, вышла из строя, заключена в лубки, бессильна, как покореженный линейный корабль, и единственный шанс «Гигантов» одержать победу над «Пиратами» потерян… Потерян так же неотвратимо, как тысяча долларов, предназначенная на подарок Люсиль ко дню рождения.

Арчи помстилось, что Природа, вопреки обычному своему равнодушию к человеческим страданиям, делит с ним его печаль. Небо затянули тучи, солнце перестало сиять. День окутался мраком, вполне гармонировавшим с его настроением. И тут что-то шлепнулось ему на нос.

О том, насколько Арчи погрузился в свои бедствия, ярко свидетельствует тот факт, что, когда с неба после нескольких разрозненных пробных капель будто из душа хлынули мощные струи, он счел их просто еще одной уготованной ему пакостью. В дополнение ко всему уже перенесенному он промокнет до костей или вынужден будет приютиться в каком-нибудь подъезде. Цветисто излив душу, он кинулся на поиски крова.

Дождь припустил всерьез. Кругом гремело и свистело — обычный аккомпанемент наиболее свирепых летних гроз. Грохотал гром, молнии пронизывали сизые тучи. Снаружи над уличными булыжниками взметывались волшебные фонтанчики брызг. Арчи угрюмо взирал на буйство стихии из-под козырька у дверей магазина, где укрылся.

И тут внезапно его мозг, подобно вспышкам в небе над головой, озарила чарующая мысль: «Черт! Если это не прекратится, матч отменят!»

Дрожащими пальцами он извлек свои часы. Стрелки указывали на три часа без пяти минут. И пред ним возникло блаженное видение промокших разочарованных толп, получающих в кассах свои деньги обратно.

— Эй, вы там, наддайте! — закричал он свинцовым тучам. — Наддайте, и похлеще!

Незадолго до пяти часов молодой человек влетел в ювелирный магазин неподалеку от отеля «Космополис» — молодой человек, который — хотя его пиджак лопнул у воротника, а из мокрой насквозь одежды струилась вода — пребывал в превосходнейшем расположении духа. И только когда он заговорил, ювелир узнал в этой человеко-губке элегантного молодого франта, который заходил утром и выбрал браслет.

— Послушайте, старый малыш, — сказал этот молодой человек, — вы помните ту маленькую штукенцию, которую показывали мне на заре?

— Браслет, сэр?

— Как вы сказали в мужественной откровенности, делающей вам честь, мой милый старый ювелир, именно браслет. Так извлеките, достаньте и предъявите, если вас не затруднит. Выложите его и придвиньте на драгоценном блюде!

— Но ведь вы желали, чтобы я отложил его, а завтра утром послал в «Космополис».

Молодой человек убедительно постучал ювелира по внушительной груди:

— То, что я желал и что я желаю теперь, — это два чертовски разных и дьявольски несовпадающих желания, друг моих университетских дней! Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, и все такое прочее! Я больше не рискую. Это не для меня. Для других — да, но не для Арчибальда! Вот дублоны, выкладывайте старый добрый браслет. Спасибо!

Ювелир пересчитал купюры с тем же истовым благочестием, которое Арчи заметил днем в манере владельца лавки подержанной одежды. Процесс этот привел ювелира в умиленное настроение.

— Неприятный, дождливый день, сэр, — заметил он дружески.

Арчи покачал головой.

— Старый друг, — сказал он, — вот тут вы ошибаетесь, и очень. Совсем не так и прямо наоборот, мой милый старый продавец самоцветов! Вы ткнули пальцем как раз в тот аспект этого проклятущего дня, который единственно заслуживает уважения и похвал. Редко среди всех прожитых мной дней выпадал настолько абсолютно мерзкий почти во всех его гранях и проявлениях, но есть одно качество, полностью искупающее остальные, и это его веселая старая дождливость! Покедова, малышок.

— Доброго вечера, сэр, — сказал ювелир.

Глава 16

Арчи обретает занятие

Люсиль медленно поворачивала запястье, разглядывая новый браслет.

— Нет, ты правда ангел, ангел! — прошептала она.

— Он тебе нравится? — спросил Арчи не без самодовольства.

— Нравится?! Он изумителен! И наверное, стоил целое состояние!

- Да нет, пустячок. Всего горстка-другая тяжко заработанных пиастров. Парочка-другая дублонов из старого дубового сундука.

— А я не знала, что в старом дубовом сундуке вообще были дублоны.

— Ну, собственно говоря, — признал Арчи, — на определенном этапе происходящего их вообще там не было. Но одна моя тетка в Англии — да пребудет над ней благодать! — взяла да и отстегнула мне телеграфом кусман предмета первой необходимости в самый что ни на есть психологический момент, как ты могла бы выразиться.

— И ты потратил все на подарок мне ко дню рождения! Арчи! — Люсиль посмотрела на мужа с обожанием. — Арчи, знаешь, что я думаю?

— Так что?

— Ты — идеальный мужчина.

— Нет, правда! Ого-го!

— Да, — сказала Люсиль категорично. — Я давно это подозревала, а теперь знаю твердо. Думаю, на свете только ты один такой.

Арчи погладил ее по руке.

— Странно! — сказал он. — Но твой родитель сказал мне почти то же не далее как вчера. Но только, по-моему, подразумевал он не совсем то же, что ты. Говоря совсем уж откровенно, он, если процитировать точно, поблагодарил Бога, что на свете я один такой.

В серых глазах Люсиль отразилось огорчение.

— Со стороны папы это очень нехорошо! Мне так хочется, чтобы он отдал тебе должное. Но тебе не следует быть слишком уж суровым с ним.

— Мне?! — сказал Арчи. — Быть суровым с твоим отцом? Черт побери, по-моему, ты не можешь назвать мое обхождение с ним чрезмерно жестоким, а! Я хочу сказать, что думаю только о том, как бы не попадаться старичку на глаза или свернуться в тугой шар, если уж мне не удалось увернуться от него. Скорее я буду суровым со взбесившимся слоном! Ни за что на свете я не скажу про твоего милого старого родителя что-либо бросающее на него тень. Но от факта не уйдешь: он занимает первое место среди наших ведущих акул-людоедов. Бесполезно отрицать, что, по его убеждению, ты немножечко предала гордый древний род Брустеров, когда принесла меня в дом и положила на дверной коврик.

— Да кто угодно должен был счесть себя счастливцем, заполучив такого зятя, золото мое.

— Боюсь, свет моих очей, папочка в этом вопросе с тобой расходится. Всякий раз, когда мне в руки попадает ромашка, я даю ему еще шанс, но ответ всегда один: «Не любит!»

— Ты должен быть снисходителен к нему, дусик.

— Ладненько! Но от души надеюсь, что он меня на этом не изловит. Мне кажется, что если старина папочка обнаружит, что я к нему снисходителен, с ним родимчик приключится прямо на месте.

— Ты же знаешь, он сейчас очень тревожится.

— Нет, я не знал. Он не так уж часто делится со мной сокровенным.

— Из-за этого официанта.

— Какого официанта, царица моей души?

— Его зовут Сальваторе. Папа не так давно его уволил.

— Сальваторе!

— Вряд ли ты его помнишь. Но он обслуживал этот столик.

— Так ведь…

— И оказывается, папа его уволил, а теперь возникли всякие неприятности. Видишь ли, папа хочет построить еще один отель и думал, что приобрел участок, и все в полном порядке, и можно уже приступать к строительству. И вдруг он узнает, что мать этого Сальваторе — владелица газетной и табачной лавочки в самой середине участка. Убрать ее оттуда можно, только купив эту лавочку, а она отказывается продавать. То есть Сальваторе заставил мать обещать ему, что она ее не продаст.

— Лучший друг мальчика — его мамочка, — сказал Арчи одобрительно. — У меня с самого начала была мысль…

— И папа в отчаянии…

Арчи задумчиво затянулся сигаретой.

— Помнится, один типчик… Собственно говоря, это был полицейский и притом выдающийся прыщ… Так он сказал мне, что ты можешь попирать физиономию бедняка, но не должен удивляться, если тот тяпнет тебя за ногу, пока ты эту физиономию попираешь. Видимо, это и случилось со старым папочкой. У меня с самого начала была мысль, что старый друг Сальваторе себя еще покажет, если дать ему время. Мозговитый субчик! Большой мой приятель.

Личико Люсиль просияло. Она оглядела Арчи с гордой нежностью. Конечно, ей следовало бы предвидеть, что выход из положения найдет именно он.

— Ты просто чудо, дусик! Он правда твой друг?

— Абсолютно. Много раз мы болтали по душам в этом самом гриль-баре.

— Тогда все в порядке. Если ты пойдешь и убедишь его, он согласится продать лавочку, и папа будет счастлив. Только подумай, как папа будет благодарен тебе! Это перевесит все!

Арчи призадумался.

— Тут что-то есть, — согласился он.

— И тогда папа увидит, какой ты пушистый ягненочек!

— Ну, — сказал Арчи, — должен сказать, что любой план, который завершится тем, что твой отец начнет смотреть на меня как на пушистого ягненочка, достоин внимательнейшего рассмотрения. Сколько он предложил Сальваторе за эту лавочку?

— Не знаю. Да вон же папа. Позови его и спроси сам.

Арчи посмотрел туда, где мистер Брустер угрюмо опустился в кресло у столика. Даже на таком расстоянии было ясно, что у Дэниела Брустера неприятности и он переносит их очень плохо. Его глаза рассеянно блуждали по скатерти.

— Нет, позови его ты, — сказал Арчи, закончив осмотр своего грозного тестя. — Ты знаешь его лучше, чем я.

— Пойдем к нему.

Они прошли через зал. Люсиль села напротив отца, Арчи выбрал стул на заднем плане.

— Папочка, милый, — сказала Люсиль. — У Арчи есть идея.

— У Арчи? — недоверчиво переспросил мистер Брустер.

— Это я, — сказал Арчи, указывая на себя ложкой. — Высокий типус благородной наружности.

— Какую еще глупость он затевает?

— Просто великолепная идея, папочка. Он хочет помочь тебе с твоим новым отелем.

— Хочет стать его управляющим, я полагаю?

— Черт! — задумчиво сказал Арчи. — Очень даже неплохая мысль. Я никогда не думал о том, чтобы управлять отелем. Буду рад попробовать.

— Он придумал, как избавиться от Сальваторе и его лавочки.

Только теперь мистер Брустер словно бы заинтересовался. Он пронзительно посмотрел на зятя.

— Ах вот как? — сказал он.

Арчи уравновесил булочку на вилке и подставил под нее тарелку. Булочка укатилась в угол.

— Извините! — сказал Арчи. — Вина всецело моя, абсолютно. Я должен вам булочку. Запишу на свой счет. А, да! Касательно бравого Сальваторе. Ну, дела обстоят так, знаете ли. Мы с ним большие друзья. Знаю его уже много лет. То есть такое ощущение, что много лет. Лу посоветовала, чтобы я отправился в его логово, запутал в силках дипломатии, подавил превосходящей силой интеллекта и все такое прочее.

— Это была твоя идея, золотой мой.

Мистер Брустер помолчал. Как это ему не претило, но он не мог не признать, что тут что-то есть.

— Как вы намерены поступить?

— Став милым старым посланником. Сколько вы предложили типусу?

— Три тысячи долларов. Вдвое больше, чем стоит эта лавчонка. Он не продает, чтобы отомстить мне.

— Да, но как вы сделали ему это предложение, а? Держу пари, поручили своему адвокату написать ему письмо, битком набитое всякими «исходя из вышеупомянутого», «согласно нижеследующему» и так далее. Ничего хорошего, старый товарищ.

— Не называйте меня старым товарищем!

— Никуда не годится, малышок! Абсолютно не то, сердце мое! Ни в какие ворота не лезет, друг моей юности. Поверьте своему дяде Арчибальду! Я исследователь человеческой природы и кое в чем разбираюсь.

— Ну, этого еще мало, — проворчал мистер Брустер, несколько раздраженный покровительственной манерой зятя.

— Папа, не перебивай! — строго сказала Люсиль. — Разве ты не видишь, что Арчи сейчас скажет что-то потрясающе умное!

— Так пусть скажет!

— А следует вам сделать вот что, — сказал Арчи. — Отправить меня к нему с шуршащим запасом банкнот. Я раскину их на столе перед ним. И он на крючке! — Он подбодряюще потыкал мистера Брустера булочкой. — Я скажу вам, что надо сделать. Дайте мне три тысячи самых свежих и хрустящих, и я берусь купить эту лавочку. Гарантированно, малышок.

— Не называйте меня малышком! — Мистер Брустер поразмыслил. — Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Не знал, что у вас настолько хватает ума, — добавил он против воли.

— Вне всяких сомнений! — сказал Арчи. — Моя закаленная внешность прячет мозг, подобный циркулярной пиле. Ум? Я источаю его изо всех пор, малышок. Он бьет из меня фонтаном.

* * *

В последующие дни выпадали моменты, когда мистер Брустер позволял себе надеяться, но куда чаще выпадали моменты, когда он повторял себе, что такой заведомый олух, как его зять, не сможет удержаться и обязательно найдет способ сорвать переговоры. А потому испытал огромное облегчение, когда Арчи впорхнул к нему в кабинет и объявил о своем успехе.

— Так вы таки заставили итальяшку продать?

Арчи небрежным жестом смахнул несколько документов с письменного стола и воссел на освободившийся плацдарм.

— Абсолютно! Потолковал с ним, как один старый друг с другим старым другом, расшвырял купюры по всей комнате, а он спел несколько тактов из «Риголетто» и расписался на пунктирной линии.

— Вы не такой дурак, каким кажетесь, — признал мистер Брустер.

Арчи чиркнул спичкой по столу и закурил сигарету.

— Такая милая маленькая лавочка, — сказал он. — Дико мне понравилась. Полна, знаете ли, газет, и дешевых романчиков в мягких обложках, и разных жутковатых шоколадок, и сигар с просто ужасающе заманчивыми ярлычками. Думается, дела у меня пойдут успешно. Она ведь в самом центре чертовски привлекательной округи. В один прекрасный день кто-нибудь построит там большой отель, чем поспособствует процветанию торговли. Я предвкушаю, как завершу свои дни за ее прилавком в пышной бороде и ермолке, всеми любимый. И все будут говорить: «Ах, непременно покупайте у этого старомодного восхитительного старого типуса! Такой оригинал!»

Мрачное удовлетворение на лице мистера Брустера сменилось недоумением, почти тревогой. Он полагал, что его зять всего лишь позволил себе малую толику badinage[4], тем не менее слова Арчи не навевали мира и покоя.

— Ну, весьма обязан, — сказал он. — Эта чертова лавчонка все тормозила. Теперь я могу сразу же начать строительство.

Арчи поднял брови:

— Но, мой милый старый волчок, мне крайне жаль разбивать ваши мечты, вставлять палки в колеса вашим воздушным замкам и все такое прочее, но, кажется, вы позабыли, что лавочка принадлежит мне? А я вовсе не уверен, что хочу ее продать.

— Я дал вам деньги, чтобы приобрести ее!

— Чертовски щедро с вашей стороны! — без колебаний признал Арчи. — Первые деньги, которые я получил от вас, и всем интервьюерам я буду объяснять, что именно вы положили начало моим миллионам. Со временем, когда я стану признанным королем Лавочек, Торгующих Газетами и Табачными Изделиями, я поведаю об этом всему миру в моей автобиографии.

Мистер Брустер грозно воздвигся со своего сиденья:

— И ты думаешь, будто можешь взять меня за горло, ты… ты червяк!

— Ну, — сказал Арчи, — я смотрю на это таким образом. С первого момента нашей встречи вы вгрызались мне в печенки, чтобы я стал одним из пролетариев всех стран, зарабатывал бы себе на жизнь и прочее в том же духе, и вот теперь я обрел возможность воздать вам за вашу веру в меня и моральную поддержку. Вы же будете заглядывать ко мне в добрую старую лавочку, правда? — Он соскользнул со стола и направился к двери. — Для вас — никаких формальностей! Сможете в любое время подписывать счет на разумное количество, чуть только вас потянет на сигару или шоколадку. Ну, покедова!

— Стойте!

— Что еще?

— Сколько вы хотите за эту чертову лавчонку?

— Я не хочу денег, я хочу работы. Если у вас есть намерение оттяпать у меня будущий труд всей моей жизни, вам следует предоставить мне какое-то другое занятие.

— Какое еще занятие?

— Вы сами на днях указали на него. Я хочу стать управляющим вашего нового отеля.

— Не говорите чепухи! Что вы понимаете в управлении отелями?

— Ничего. И вашей приятной обязанностью будет обучать меня тонкостям ремесла, пока хибарка будет возводиться.

Наступила пауза, длившаяся, пока мистер Брустер не обгрыз деревянный конец ручки на три дюйма.

— Ну, ладно, — сказал он наконец.

— Чудненько! — сказал Арчи. — Я знал, что найду у вас понимание. Буду изучать ваши методы, а! В добавление к кое-каким моим, разумеется. Знаете, я уже придумал кое-какое улучшение по сравнению с «Космополисом».

— Улучшение по сравнению с «Космополисом»?! — вскричал мистер Брустер, пораженный в самое сердце.

— Да. Есть один пунктик, где старик «Космоп» не держит марки, и я намерен в моей хибарочке восполнить этот пробел. От клиентов будут нижайше требовать, чтобы они на ночь выставляли свою обувь в коридор, а поутру они будут забирать ее во всем блеске гуталина. Ну, пока-пока! Мне пора. Время — деньги для нас, деловых людей, знаете ли.

Глава 17

Пылкая любовь брата Билла

— Глаза у нее, — сказал Билл Брустер, — как… как… какое слово я ищу?

Он посмотрел на Люсиль и Арчи. Люсиль наклонялась вперед, полная живейшего интереса, Арчи, откинувшись на спинку кресла, сложил кончики пальцев и закрыл глаза. Уже не впервые со времени их встречи на аукционе в Галерее Бийла его шурин коснулся темы девушки, с которой обручился во время своего посещения Англии. Собственно говоря, других тем брат Билл практически не касался, и Арчи, хотя всегда готовый посочувствовать, не говоря уж о том, что его молодой родственник через брак очень ему нравился, тем не менее все больше приходил к выводу, что наслышался о Мейбл Винчестер вполне достаточно. Люсиль же слушала как зачарованная, вся уйдя в признание брата.

— Как… — сказал Билл. — Как…

— Звезды? — предположила Люсиль.

— Звезды, — сказал Билл с благодарным облегчением. — То самое слово. Две звезды, сияющие в ясном небе летней ночи. Ее зубы подобны… как бы это выразить?

— Жемчугам?

— Жемчугам. А волосы у нее несравненно каштановые, подобные осенней листве. Короче говоря, — докончил Билл, внезапно сверзившись с поэтических высот, — она девчонка что надо. Верно, Арчи?

Арчи открыл глаза.

— Совершенно верно, старый волчок! — сказал он. — Единственный выход.

— О чем ты, черт дери? — холодно осведомился Билл, с самого начала усомнившийся в заверениях зятя, что с закрытыми глазами он слушает внимательнее.

— Э? Извини! Задумался.

— Ты задрых.

— Нет-нет, положительно и абсолютно нет. Жутко увлечен, просто в восторге и все прочее, но только я не совсем уловил, что именно ты сказал.

— Я сказал, что Мейбл — девчонка что надо.

— Безусловно, в любом отношении.

— Ну вот! — Билл с торжеством обернулся к Люсиль. — Слышала? А ведь Арчи видел только ее фотографию. Погоди, пока он не увидит ее в натуре.

— Мой милый старый типчик! — сказал Арчи шокированно. — В присутствии женщин! То есть я хочу сказать, а!

— Боюсь, папу тебе, в отличие от нас, будет убедить труднее.

— Да, — уныло согласился брат присутствующих женщин.

— Судя по всему, твоя Мейбл — само очарование, однако… Ну, ты знаешь папу. Очень жаль, что она хористка.

— У нее с голосом не очень, — возразил Билл в оправдание любимой.

— Тем не менее…

Арчи, поскольку разговор коснулся предмета, в котором он почитал себя одним из ведущих знатоков в мире — а именно предвзятости его тестя, — обратился к собранию как человек, имеющий полное право голоса:

— Люсиль абсолютно права, старик. Абсолютненько! Твой высокочтимый прародитель — очень даже крепкий орешек, и от этого ты никуда не уйдешь, как бы ни старался. И как мне ни жаль на это указывать, старый друг, но, если ты прискачешь под руку с одной из представительниц ensemble[5] и попытаешься вырвать у него отцовское благословение, он вполне способен погрузить нож в твое нутро.

— Я бы предпочел, — сказал Билл оскорбленно, — чтобы ты не говорил так, будто Мейбл обычная хористка. Она на сцене только потому, что ее мать очень нуждается, а она хочет дать хорошее образование своему братику.

— Послушай, — сказал Арчи с тревогой. — Послушай меня, старый волчок. Болтая с папашей о своем деле, особо на этом аспекте не задерживайся. Я внимательно изучил его, и ему по горло хватает того, что он должен подпитывать меня. Если ты нагрузишь его еще нуждающейся матерью с братиком, он не выдержит.

— Но мне надо что-то предпринять. Мейбл приезжает через неделю.

— Кошки полосатые! Ты нам ничего не говорил!

— Ну да. Будет выступать в новом Биллингтонском ревю. И естественно, ожидает, что я познакомлю ее с моей семьей. Я ей все про вас рассказывал.

— И объяснил ей про папу? — спросила Люсиль.

— Ну, я сказал только, чтобы она особенно не принимала его к сердцу, что лаять он лает, но не кусает.

— Что же, — сказал Арчи в задумчивости, — меня он пока еще не покусал, и, возможно, ты прав. Но согласись, вполне хватает и его лая.

Люсиль задумалась.

— Я считаю, Билл, тебе лучше всего прямо пойти к папе и поставить его в известность обо всем. Ты же не хочешь, чтобы он узнал об этом от посторонних.

— Беда в том, что мне, когда я с отцом, просто не удается выдавить из себя ни слова.

Арчи обнаружил, что завидует тестю за такую милость провидения, поскольку его присутствие не лишало Билла дара речи. За краткий срок их знакомства Билл говорил, не умолкая, и только на одну тему. Даже такой, казалось бы, неподходящий зачин, как тарифные законы, он мгновенно сводил к дифирамбам отсутствующей Мейбл.

— Когда я с отцом, — сказал Билл, — то как бы теряю присутствие духа и заикаюсь.

— Чертовски неловко, — сказал Арчи вежливо и внезапно подскочил в кресле. — Послушайте! Черт! Я знаю, что тебе требуется, старый друг! Только сейчас в голову взбрело!

— Этот упорный мозг работает круглые сутки, — пояснила Люсиль.

— В сегодняшней газете. Реклама книжки, знаешь ли.

— У меня нет времени на чтение.

— На эту у тебя время найдется, малышок. Ты абсолютно не должен ее пропустить. Она из этих, как их там называют, книжек. То есть я хочу сказать, если ты прочтешь и примешь ее рекомендации к сведению, она гарантирует твое превращение в неотразимого собеседника. Так сказано в объявлении. Оно все про типчика, чье имя я позабыл, но которого все любили, потому что он так обаятельно говорил. И заметь, до того как он раздобыл эту книгу — она называется «Неотразимая Личность», если не вру, — ребята у него в конторе прозвали его Молчаливым Майклом или еще как-то. А может быть, Безъязыким Бобом. И вот однажды счастливый случай толкнул его не пожалеть кровных на добрую старушку «Н.Л.», и теперь, когда им надо послать кого-нибудь уговорить Рокфеллера или другого такого же типуса дать им взаймы миллион или около, они используют Майкла. Только теперь они его называют Майклом Магом и Чародеем и скачут вокруг него на задних лапах и вообще. Что скажешь, старый волчок? Испробуем?

— Какая дикая чушь, — сказала Люсиль.

— Не знаю, — сказал Билл, явно заинтригованный, — может, в этом что-то есть.

— Абсолютно! — сказал Арчи. — Там, помню, сказано: «Говорите убедительно, и ни один человек никогда не отнесется к вам с холодным равнодушным безразличием». А ты ведь как раз и не хочешь, чтобы папаша отнесся к тебе с холодным равнодушным безразличием, так ведь, или не так, или как, а?

— Звучит в самый раз, — сказал Билл.

— В самый раз и есть, — сказал Арчи. — Тот еще планчик. Я больше скажу: та еще конфетка!

— Я, собственно, — сказал Билл, — думал подыскать Мейбл роль в приличной комедии. Это ослабило бы проклятие. Тогда мне вообще не пришлось бы упоминать про хор и хористок, понимаете?

— Гораздо практичнее, — сказала Люсиль.

— Но сколько чертовых хлопот! — возразил Арчи. — Я имею в виду: рыскать туда-сюда, разнюхивать там и сям и все такое прочее.

— А ты не хочешь хоть чуть-чуть постараться для твоего несчастного шурина, червяк? — сурово осведомилась Люсиль.

— О, абсолютно! Я как раз думаю о том, чтобы раздобыть книжицу и натренировать милого старого типуса. Отрепетировать с ним, знаешь ли. Он мог бы выдолбить первую парочку глав, а потом забрести к нам и испробовать свою чарующую речь на мне.

— Вроде бы неплохая идейка, — сказал Билл задумчиво.

— Ну, я скажу вам, что намерена сделать я, — сообщила Люсиль. — Пусть Билл познакомит меня со своей Мейбл, и, если она такая милая, как он говорит, я сама пойду к папе и поговорю с ним убедительно.

— Ты козырной туз! — сказал Билл.

— Абсолютно, — горячо согласился Арчи. — Моя подруга жизни как-никак! Тем не менее нам следует запастись книжицей для второго захода. Я хочу сказать, ты совсем юная и нежно воспитанная девушка, битком набитая чувствительностью, застенчивостью и как ее там. И ты знаешь, что собой представляет милый старый родитель. Он может гавкнуть на тебя и вывести из строя в первом же раунде. Ну и если случится что-то такое, мы тогда сможем спустить со сворки старину Билла, натренированного среброустого эксперта, и науськать его. Лично я всецело за «Н.Л.».

— Я тоже, — сказал Билл.

Люсиль взглянула на свои часики:

— Боже мой! Уже почти час!

— Не может быть! — Арчи восстал из кресла. — Ну, крайне жаль прерывать это пиршество разума и истечение души, но если мы не возьмем ноги в руки, то опоздаем.

— Мы завтракаем у Николсонов! — объяснила Люсиль своему брату. — Я буду рада, если ты присоединишься к нам.

— Завтрак! — Билл покачал головой с пренебрежительной снисходительностью. — Завтраки теперь для меня ничто. У меня есть о чем думать, кроме еды. — Он принял настолько одухотворенный вид, насколько было доступно его закаленному лицу. — Я еще не написал ЕЙ сегодня.

— Но черт возьми, старый чудила, если она через неделю будет здесь, какой смысл ей писать? Письмо же разминется с ней в океане.

— Я не отправляю мои письма в Англию, — сказал Билл. — Я храню их, чтобы она прочла, когда приедет.

— Ну уж! — сказал Арчи.

Подобную преданность он постигнуть не мог.

Глава 18

Кус Колбаски

«Неотразимая Личность» обошлась Арчи в два доллара наличными и ощущение сверлящей неловкости, когда он спросил книжку у продавщицы. Купить трактат с таким названием значило автоматически признаться, что ваша личность пока еще вполне отразима, а потому Арчи старательно объяснил девушке за прилавком, что «Н.Л.» нужна ему для друга. Девушку, впрочем, гораздо больше интересовал английский прононс Арчи, чем его объяснения, и Арчи, когда удалялся, неприятно поеживался, успев услышать, как она вполголоса принялась воспроизводить особенности его произношения для просвещения своих коллег и сослуживцев. Но что такое неприятное поеживание, если терпеть его во имя дружбы?

Покинув магазин, он пошел по Бродвею, где затем столкнулся с Реджи ван Тайлом, который сомнамбулически дрейфовал в направлении Тридцать девятой улицы.

— Приветик, Реджи, старик! — сказал Арчи.

— Приветик, — сказал Реджи, лаконичная натура.

— Я как раз купил книжку для Билла Брустера, — продолжал Арчи. — Оказывается, старина Билл… В чем дело?

Он оборвал свой рассказ. Черты его собеседника исказились, словно от судороги. Рука на локте Арчи конвульсивно сжалась. Напрашивался вывод, что Реджи испытал внезапный шок.

— Пустяки, — сказал Реджи. — Все в порядке. Просто я слишком внезапно увидел, как одет этот тип. И это меня несколько потрясло. Но теперь все прошло, — мужественно добавил он.

Арчи проследил взгляд своего друга и понял все. По утрам Реджи ван Тайл никогда не бывал в наилучшей форме, к тому же он обладал крайне чувствительным восприятием особенностей одежды. Не раз и не два он отказывался от членства в тех или иных клубах потому лишь, что другие их члены преступали все границы, сочетая со смокингами ненакрахмаленные рубашки. А коренастый коротышка, который стоял прямо перед ними в позе ублаготворенной неподвижности, бесспорно, денди не был. Даже самый близкий друг не назвал бы его элегантным. Взятый в целом и влет, он вполне мог послужить натурщиком для картинки в модном журнале под подписью «Чего Не Должны Носить Мужчины, Следящие За Модой».

В манере одеваться, как и во всем другом, лучше выбрать определенный стиль и строго его придерживаться. Этот же человек совершенно очевидно предпочитал зигзаг прямой линии. Его шею укутывал зеленый шарф, на нем был фрак, а нижние его конечности были задрапированы брюками из твида, скроенными для мужчины заметно выше ростом. С севера его ограничивала соломенная шляпа, а с юга — пара коричневых ботинок.

Арчи добросовестно изучил спину субъекта.

— Немножко множко! — согласился он сочувственно. — Но ведь Бродвей — это не Пятая авеню. То есть, я хочу сказать, привкус богемы и все такое прочее. Бродвей кишит чертовски мозговитыми личностями, которые чхать хотят на то, как они одеты. Наверное, эта птичка — ведущая особь того или иного вида.

— Тем не менее ни у кого нет права носить фрак с твидовыми брюками.

— Абсолютно никакого. Я усек, о чем ты.

И тут ниспровергатель всех понятий об элегантности обернулся. Анфас он выглядел еще более сокрушающе. Видимо, он не носил рубашек, хотя это упущение несколько маскировали твидовые брюки, уютно достигавшие подмышек. Он не был красавцем мужчиной. Даже в пору расцвета. А к этому времени он умудрился приобрести шрам, протянувшийся от уголка рта поперек щеки. Даже в состоянии полного спокойствия его лицо выглядело странновато. Но когда — как в данную секунду — он улыбался, «странновато» как определение утрачивало всякую выразительность и совершенно не подходило на роль эпитета. Тем не менее лицо это не было неприятным. Наоборот, вполне даже симпатичным. Что-то в нем весело взывало к вашим лучшим чувствам.

Арчи вздрогнул. Он уставился на это лицо. И вспомнил.

— Кошки полосатые! — вскричал он. — Это же Кус Колбаски!

Реджинальд ван Тайл испустил тихий стон. Он не привык к подобному. Как молодого человека, не терпящего сцен, поведение Арчи его ужаснуло. Ибо Арчи высвободил локоть, прыгнул вперед и начал горячо трясти руку незнакомца:

— Ну-ну-ну-ну! Мой милый старый друг! Вы же меня помните, а? Нет? Да?

Человек со шрамом, видимо, недоумевал. Он пошаркал коричневыми ботинками, прихлопнул тулью соломенной шляпы и вопросительно посмотрел на Арчи.

— Я что-то вас не узнаю, — сказал он.

Арчи похлопал спинку фрака. И ласково взял реформатора моды под руку:

— Мы встретились под Сен-Мийелем во время войны. Вы угостили меня куском колбаски. Одно из самых великодушных деяний в истории. Никто, кроме великого духом, не уделил бы в тот момент даже ломтик колбаски постороннему человеку. Я этого не забыл, черт подери! Он спас мне жизнь. Абсолютно! Восемь часов во рту маковой росинки не было. Вам что-нибудь предстоит? Я хочу сказать, вы не ангажированы с кем-нибудь перекусить или еще какая-нибудь чушь того же пошиба. Да? Отлично! В таком случае предлагаю, чтобы мы двинулись и где-нибудь подзакусили. — Он ласково пожал локоть человека со шрамом. — Только подумать, что мы вот так встретились! Я часто прикидывал, что с вами сталось. Но черт подери! Совсем забыл. Такой непростительный недосмотр с моей стороны. Знакомьтесь! Мой друг, мистер Реджи ван Тайл.

Реджи судорожно сглотнул. Чем дольше он созерцал одежду этого человека, тем нестерпимее становился процесс созерцания. Его глаза, содрогаясь, переходили с коричневых ботинок на твидовые брюки, на зеленый шарф, а с шарфа на соломенную шляпу.

— Сожалею, — промямлил он. — Совсем забыл. Важная встреча. Уже опаздываю. Э… как-нибудь в другой раз.

Он испарился — человек, сокрушенный судьбой. Арчи посмотрел ему вслед без всякого сожаления. Реджи был милый типчик, но решительно de trop[6] в подобной встрече старинных друзей.

— Голосую пойти в «Космополис», — сказал Арчи, направляя своего вновь обретенного друга сквозь толпу пешеходов. — Жратва и пойло там недурны, а мне достаточно расписаться на счете, отличное подспорье в наши дни.

Кус Колбаски весело усмехнулся:

— Я не могу пойти в «Космополис» в таком виде.

Арчи смутился.

— Ну, не знаю, знаете ли, — сказал он. — Однако раз уж вы затронули эту тему, то, бесспорно, вы утречком поднапутали с вашим гардеробом, а? То есть я хочу сказать, что вы в рассеянии взяли по образчику из порядочного числа своих костюмов.

— Костюмов? То есть как костюмов? Никаких костюмов у меня нет. Кто я, по-вашему? Винсент Астор? Все, что у меня есть, на мне.

Арчи был потрясен. Эта трагедия глубоко его растрогала. У него самого никогда в жизни своих денег не было, но каким-то образом он умудрялся всегда иметь изобилие всякой одежды. Каким именно образом, он сказать не мог бы. Ему смутно чудилось, что портные — добрые ребята, у которых всегда под рукой есть запас брюк или еще чего-то, дабы одарять достойных. Имелся, конечно, и минус: одарив вас, они принимались отправлять вам письмо за письмом по этому поводу. Однако вы быстро навострялись узнавать их почерки, и вскоре было совсем не трудно извлекать их послания из утренней почты и сразу же бросать в корзину для бумаг. И он впервые столкнулся с человеком, который не купался в изобилии одежды.

— Мой милый старый малыш, — сказал он энергично, — это надо исправить! Безусловно! Исправить без промедления! Думается, мои вещи вам не подойдут… Да-да. Знаете что! Мы что-нибудь выцыганим у моего тестя. У старика Брустера, знаете ли, того, кто заправляет «Космополисом». Его вещи облекут вас, как перчатка руку, потому что он тоже пузатенький коротышка. То есть, хочу я сказать, он ведь один из, как говорится, крепких, коренастых, симпатичных типчиков среднего роста. Кстати, а где вы остановились?

— Да нигде в настоящий момент. Приспособлю какую-нибудь самодостаточную скамью в Центральном парке.

— Вы на мели?

— И еще какой!

Арчи принял его признание близко к сердцу.

— Вам следует найти работу.

— Следует, конечно. Но почему-то ничего не получается.

— А что вы делали до войны?

— Позабыл.

— Позабыли?

— Позабыл.

— То есть как так — позабыл? Вы же не хотите сказать, что позабыли?

— Именно. И начисто.

— Но хочу я сказать, вы же не могли забыть такое!

— Еще как мог! Я много чего забыл. Где родился. Сколько мне лет. Женат я или холост. Как моя фамилия…

— Провалиться мне! — сказал Арчи в полном ошеломлении. — Но вы же помните, как уделили мне кус колбаски под Сен-Мийелем?

— Нет, не помню. Просто верю вам на слово. Я ведь даже не знаю, не заманиваете ли вы меня в какой-то притон, чтобы присвоить мою соломенную шляпу. Я понятия не имею, кто вы такой. Но мне нравится то, что вы говорите, особенно насчет того, чтобы подзакусить, вот я и рискую.

Арчи был само сочувствие.

— Послушайте, старый стручок. Сделайте усилие. Вы не можете не помнить эпизод с колбаской. Это же было под Сен-Мийелем часов в пять вечера. Ваш взводик стоял рядом с моим взводиком, и мы встретились, и я сказал: «Эгей!», а вы сказали: «Привет», а я сказал: «Эгей! эгей!», а вы сказали: «Колбаски не хотите?», а я сказал: «Эгей! эгей! эгей!»

— Диалог вроде был блистательный, но я его не помню. Наверно, как раз перед тем, как я словил пулю. И словно бы никак не могу себя нагнать после ранения.

— О! Так вот откуда у вас этот шрам?

— Нет. Его я получил, когда в Лондоне прыгнул в окно с зеркальным стеклом вечером в день объявления о перемирии.

— Зачем, собственно, вы в него прыгнули?

— Да не знаю. В тот момент это выглядело отличной идеей.

— Но если вы помните, как прыгали, то почему не можете вспомнить свое имя?

— Я помню все, что происходило после того, как меня выписали из госпиталя. Из головы вылетело то, что случалось прежде.

Арчи погладил его по плечу:

— Я знаю, что именно вам требуется. Вам требуется капелюшка тишины и покоя, чтобы все обдумать и так далее. Вам не следует и дальше спать на скамейке Центрального парка. Абсолютно не годится. Ни в коей мере. Вам следует перебраться в «Космополис». Вполне приличное местечко, старый «Космоп». В первую ночь, которую я там провел, он мне не слишком понравился, потому что чертов кран кап-кап-капал всю эту ночь и не давал мне уснуть, но у этого местечка есть свои положительные стороны.

— А «Космополис» теперь предоставляет стол и кров бесплатно?

— И очень. Все будет тип-топ. Ну, вот же он. Начнем с того, что просочимся в апартаменты старикана и пороемся в его шмотках. Я знаю коридорного на его этаже. Очень надежный типус. Он нас впустит своим ключом.

Вот почему мистер Дэниел Брустер, поднявшись из ресторана к себе за документом, касавшимся темы, которую он обсуждал за ресторанным столиком со своим гостем, архитектором его нового отеля, услышал журчание голосов за закрытой дверью спальни. Узнав манеру произношения своего зятя, он испустил проклятие и ворвался туда. Он был против того, чтобы Арчи беспрепятственно бродил по его комнатам.

Зрелище, открывшееся его глазам, когда он распахнул дверь, не пролило бальзам успокоения в душу Дэниела Брустера. Пол превратился в море одежды. С кресел свисали пиджаки и смокинги, на кровати возлежали брюки, книжную полку погребли рубашки.

А посреди этого неподвижного вихря стоял Арчи с человеком, который разгоряченному взору мистера Брустера представился бродячим комедиантом, специализирующимся на идиотических фарсах.

— Великий Боже! — вскричал мистер Брустер.

Арчи обернулся с дружеской улыбкой.

— Приветик-ветик-ветик! — сказал он сердечно. — Мы как раз просматриваем ваши запасные декорации, не найдется ли что-нибудь подходящее для моего друга. Старик, это мистер Брустер, мой тесть.

Арчи всмотрелся в искаженные черты родственника: что-то как будто было не так. Он решил, что переговоры лучше вести с глазу на глаз.

— Один момент, старый малышок, — сказал он своему вновь обретенному другу. — Мне надо поболтать с моим тестем в соседней комнате. Кратенькая дружеская деловая беседа. А вы оставайтесь тут.

В соседней комнате мистер Брустер вздыбился перед Арчи, как раненый лев песчаных равнин:

— Какого!..

Арчи завладел одной из пуговиц его сюртука и начал ласково ее массировать.

— Должен был бы предупредить, — сказал Арчи, — но не хотел отвлекать вас от принятия пищи. Типчик на горизонте — мой старый милый друг…

Мистер Брустер высвободился могучим движением.

— Что ты себе позволяешь, ты, червяк, притаскивая бродяг в мою спальню и роясь в моих костюмах?

— Но я же как раз и пытаюсь это объяснить, только вы не слушаете. Этот типчик — тот типчик, которого я повстречал во Франции во время войны. Он дал мне под Мийелем кус колбаски…

— Черт бы побрал тебя вместе с ним и с колбаской!

— Абсолютно! Но послушайте. Он не может вспомнить, кто он, где родился, как его зовут, и он абсолютно на мели. Так что, черт возьми, я обязан позаботиться о нем. Видите ли, он дал мне кус колбаски…

Бешенство мистера Брустера сменилось зловещим спокойствием.

— Я дам ему две секунды убраться отсюда. Если он не уйдет сам, я прикажу вышвырнуть его.

Арчи был шокирован:

— Вы же не серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Но куда ему уйти?

— На улицу.

— Вы не понимаете! Этот малышок потерял память, потому что его ранило на войне. Закрепите этот факт под старой черепушкой. Он сражался за вас. Сражался и проливал кровь за вас. Обильно проливал, черт подери. И к тому же спас жизнь мне.

— Если бы я ничего другого против него не имел, одного этого оказалось бы более чем достаточно.

— Но вы не можете вышвырнуть в холодный бездушный мир типчика, который пролил галлоны крови, чтобы сделать этот мир безопасным для отеля «Космополис».

Мистер Брустер демонстративно посмотрел на свои часы.

— Две секунды! — сказал он.

Наступило молчание. Арчи как будто размышлял.

— Ладненько! — сказал он наконец. — Не надо заводиться. Я знаю, куда ему пойти. Только что сообразил. Поселю его в моей лавочке.

Багрянец сполз с лица мистера Брустера. Буря чувств заставила его забыть про дьявольскую лавчонку. Он опустился на стул. Снова наступило молчание.

— О-ох, — сказал мистер Брустер.

— Я знал, что вы дадите волю здравому смыслу, — одобрил Арчи. — А теперь по-честному, как мужчина мужчине, что дальше?

— Чего вы от меня хотите? — пробурчал мистер Брустер.

— Я думал, не приютите ли вы малышка на время, чтобы дать ему шанс оглядеться и поразнюхать.

— Я категорически отказываюсь предоставлять дополнительным бездельникам бесплатные стол и кров.

— Дополнительным?!

— Ну, он же будет вторым, верно?

Арчи огорченно вздохнул.

— Действительно, — сказал он, — когда я только-только водворился здесь, я некоторое время, так сказать, предавался отдыху, но разве я не встрепенулся и не ухватил управление вашим новым отелем? Абсолютно!

— Я не возьму на иждивение этого бродягу.

— Ну, так найдите ему работу.

— Какого сорта работу?

— Да любого.

— Если хочет, может наняться официантом.

— Ладно. Поставлю его в известность.

Он вернулся в спальню. Кус Колбаски нежно взирал в трюмо на пятнистый галстук, обвивающий его шею.

— Послушай, старый волчок, — виновато сказал Арчи, — император всех субчиков там за дверью говорит, что ты можешь получить здесь место официанта, и ничего сверх для тебя делать не желает. Как ты?

— А официанты едят?

— Наверное. Хотя, черт возьми, если подумать, я ни разу не видел, чтобы официант ел.

— Мне подходит, — сказал Кyc Колбаски. — Когда приступать?

Глава 19

Реджи оживает

Избыток досуга имеет то преимущество, что у человека есть время заняться делами всех друзей его круга, и Арчи, заботливо надзирая за судьбой Куса Колбаски, не оставил в небрежении сердечные невзгоды своего шурина Билла. Несколько дней спустя Люсиль, возвратившись в их совместный номер, увидела, что ее муж сидит в деревянном кресле у стола с необычно суровым выражением на всегда благожелательном лице. Из уголка его рта торчала довольно пухлая сигара. Пальцы одной руки были заложены в пройму жилета, а пальцами другой руки он грозно барабанил по столу.

Глядя на него и стараясь понять, что с ним такое, Люсиль внезапно обнаружила присутствие Билла. Он стремительно вышел из спальни и, энергично пройдя через комнату, остановился у стола.

— Отец! — сказал Билл.

Арчи вздернул голову и насупил брови над сигарой.

— Ну, мой мальчик, — сказал он странным скрежещущим голосом, — в чем дело? Говори же, мой мальчик, говори! Какого дьявола ты не говоришь? Я сегодня крайне занят!

— Что это с вами? — спросила Люсиль.

Арчи отмахнулся от нее властным жестом человека железа и крови, которого отвлекают в момент сосредоточенности:

— Оставь нас, женщина! Мы желаем быть одни. Пребывай на милом заднем фоне и сама себя поразвлекай. Почитай книжку. Займись акростихами. В атаку, малышок!

— Отец! — снова сказал Билл.

— Да, мой мальчик, да? В чем дело?

- Отец!

Арчи взял лежавший на столе том в алом переплете:

— Минуточку, старый стручок. Прости, что перебил тебя, но я уловил что-то не то. А сообразил, что именно, только сейчас. Твоя походка. Никуда не годится.

— Никуда не годится?

— Никуда не годится. Где тут глава об искусстве походки? Ага, вот! Слушай, милая старая душа. Впивай. «При ходьбе следует стремиться обрести покачивающиеся непринужденные движения от бедер. В правильной позе идущий как бы парит». А ты, старый стручок, абсолютно не парил. Ты прогалопировал, словно типчик, который влетает в железнодорожный буфет выпить чашку бульона, когда до отхода поезда остается две минуты. Чертовски важна эта галиматья с походкой, знаешь ли. Неверное начало — и где ты окажешься? Попробуй еще раз… Гораздо лучше! — Он обернулся к Люсиль: — Ты заметила, как он теперь парил? Абсолютно скользил по гребням, а?

Люсиль села в ожидании пояснений.

— Вы с Биллом думаете выступать на эстраде? — спросила она.

Арчи, пристально поизучав шурина, нашел еще материал для критики.

— «Уважающий себя и уверенный в себе человек, — читал он, — стоит прямо в непринужденной, естественной, грациозной позе. Пятки несколько расставлены, голова — прямо, глаза смотрят вперед горизонтально…» Смотри горизонтально, старина!.. «Плечи развернуты, руки естественно свисают по бокам, когда ничем не заняты…» Это значит, если он попробует тебе вдарить, то дозволяется прикрыться… «Грудь выпячена естественно, а живот…» Ну, это не для твоих ушей, Люсиль. Отодвинься подальше, чтобы не слышать. «Жи…» Ну, то, что я уже назвал… «…Слегка втянут и ни в коем случае не круглится». Все усек? Да, выглядишь ты неплохо. Так давай же, малышок, давай. Выдай толику Энергичного Голоса и Властного Тона… Ну, этот звучный, бархатный, впечатляющий как его там, про который мы столько слышим!

Билл устремил буравящий взгляд на зятя и сделал глубокий вдох.

— Отец! — сказал он. — Отец!

— Вам требуется обогатить реплики Билла, — взыскательно сказала Люсиль, — или ангажемента вам не получить.

— Отец!

— Я имею в виду, что сами по себе они вполне ничего, но начинают приедаться. Кроме того, один из вас должен задавать вопросы, а другой отвечать. Биллу надо сказать: «Кто была та дама, с которой я тебя видел под руку на улице?» Так, чтобы ты мог ответить: «Это была не дама. Это была моя жена». Уж тут я разбираюсь. Столько эстрадных комиков видела!

Билл расслабился. Перестал выпячивать грудь, втягивать живот и сблизил пятки.

— Лучше займемся этим, когда будем одни, — сказал он ледяным тоном. — Я не могу полностью выложиться.

— Но зачем тебе надо выкладываться? — спросила Люсиль.

— Ладненько! — сказал Арчи добродушно, сбрасывая свое суровое выражение, будто плащ. — Репетиция откладывается. Я просто тренировал старину Билла, — объяснил он, — чтобы привести его в надлежащую форму для беседы с милым старым родителем.

— А! — Голос Люсиль прозвучал, как голос узревшего свет во мраке. — Когда Билл вошел шагом кошки на горячих кирпичах, это всего лишь была Неотразимая Личность?

— Она самая.

— Ну, вы не можете меня упрекнуть за то, что я ее не распознала.

Арчи отечески погладил ее по голове.

— Чуть поменьше едкой критики, — сказал он. — В тот вечер Билл будет на абсолютной высоте. Если бы ты не вошла и не сбила его, он бы выдал что-нибудь сверхтип-топистое, полное властности, динамичных интонаций и прочего. Говорю тебе, свет души моей, старина Билл в полном ажуре. Он загнал неотразимую личность на дерево и заберет ее оттуда, когда придет час. В качестве его спонсора и тренера я убежден, что он обведет вашего папочку вокруг любого своего пальца. Абсолютно! И я не удивлюсь, если через пять минут добрый старый папуля не начнет прыгать сквозь обручи и служить на задних лапках в чаянии кусочка сахара.

— А меня так удивит. И очень.

— Ну, это потому, что ты не видела старину Билла в действии. Ты сорвала его выступление, прежде чем он успел разогреться.

— Не в том дело. Я считаю, что Билли, какой бы неотразимой ни стала его личность, не сумеет добиться от папы согласия на его брак с девушкой из хора по причине того, что случилось вчера ночью.

— Вчера ночью?

— Ну, ближе к утру. В три часа пополуночи. Сообщение на первой странице вечерних газет. Я захватила экземпляр для тебя, но вы были так заняты… Погляди! Вот!

Арчи схватил газету.

— Черт возьми!

— Так что? — спросил Билл раздраженно. — Перестань пучить глаза! Так какого дьявола…

- Вот послушай, старина!

НОЧНОЕ ВЕСЕЛЬЕ ЖАРКАЯ СХВАТКА В ОТЕЛЕ «КОСМОПОЛИС» ДЕТЕКТИВ ОТЕЛЯ СРАЖАЛСЯ ХРАБРО, НО ПАЛ ПОД ПЛЮХОЙ ПАУЛИНЫ Обнаружился претендент на чемпионский титул Джека Демпси, и в век, когда женщины непрерывно прибирают к рукам все новые мужские занятия, наших читателей не удивит, что претендент этот принадлежит к полу, куда более смертельно опасному, чем мужской. Ее имя мисс Паулина Престон, и ее плюха засвидетельствована проклятием — многими проклятиями — Тимоти О’Нейла, известного ближайшим друзьям как Тупая Рожа, который выполняет сложные обязанности детектива в отеле «Космополис». В три часа ночи ночной портье сообщил мистеру О’Нейлу, что обитатели всех номеров в радиусе слышимости от номера 618 звонят ему с жалобами на беспокойство, шум, громкие голоса, доносящиеся из указанного номера. Поэтому мистер О’Нейл направил свои стопы туда со ртом, набитым бутербродом с сыром (так как он ублажался ранним завтраком или поздним ужином), и с сердцем, исполненным преданности долгу. Он обнаружил там мисс Паулину Престон и мисс «Бобби» Сент-Клер из состава хора театра «Фривольность», принимавших у себя в номере нескольких друзей обоего пола. Они прекрасно проводили время, и в момент появлений мистера О’Нейла все общество со всей возможной выразительностью исполняло трогательную балладу «Есть место для меня на небесах, ведь мой малыш уж там». Энергичный и компетентный блюститель порядка немедленно указал, что для них есть место на улице, и полицейский фургон уж там. Затем, будучи человеком не только слов, но и дела, начал собирать в охапку избранных гостей, чтобы лично сопроводить их в холод ночи. Вот тут-то мисс Престон и заняла центр сцены. Мистер О’Нейл утверждает, что она ударила его кирпичом, чугунным предметом и небоскребом «Зингера». Но как бы там ни было, ее усилий оказалось достаточно, чтобы вынудить его отступить и вызвать подкрепление, которое по прибытии арестовало ужинающих без различия возраста и пола. В полицейском суде сегодня утром мисс Престон заявила, что она и ее друзья всего лишь тихо ужинали по-домашнему, а мистер О’Нейл — не джентльмен. Гости мужского пола назвали свои имена соответственно как Вудро Вильсон, Дэвид Ллойд-Джордж и Уильям Дж. Брайан. Предположительно, в эти сведения вкралась некоторая неточность. Мораль же такова: если вы предпочитаете бурное веселье тихому сну, останавливайтесь в отеле «Космополис».

Внимая этому эпическому повествованию, Билл, возможно, внутренне содрогался, но внешне он сохранил полную невозмутимость.

— Ну и что? — сказал он.

— Ну и что! — сказала Люсиль.

— Ну и что! — сказал Арчи. — Мой милый старый друг, это же просто означает, что все время, которое мы потратили на неотразимость твоей личности, было пущено на ветер. Абсолютно потрачено зря! С тем же успехом мы могли бы посвятить его руководству по вязанию свитеров.

— Не вижу почему, — стойко стоял на своем Билл.

Люсиль виновато обернулась к мужу:

— Не суди обо мне по нему, Арчи, дусик! Это не наследственное. В целом мы слывем вполне разумными. Но бедняжку Билла во младенчестве няня уронила, и он стукнулся об пол головой.

— Думаю, ты клонишь к тому, — сказал рассвирепевший Билл, — что из-за случившегося отец будет очень настроен против девушек, поющих в хоре?

— Абсолютно, старичок, как мне ни жаль. Следующий, кто произнесет слово «хористка» в присутствии милого старого родителя, рискнет головой. Говорю тебе, как мужчина мужчине, что сам бы я предпочел снова оказаться во Франции и выпрыгнуть из окопа, готовый к штыковому бою.

— Какая дурацкая чушь! Пусть Мейбл поет в хоре, но она совсем не такая, как эти.

— Бедный старичок Билл! — сказала Люсиль. — Мне очень жаль, но бесполезно закрывать глаза на факты. Ты прекрасно знаешь, что репутация отеля папе дороже всего на свете, а потому он взъярится на всех девушек мира, если они поют в хоре. И бесполезно его убеждать, что твоя Мейбл поет в хоре, но, так сказать, совсем не хористка.

— Чертовски точно выражено! — одобрил Арчи. — Ты абсолютно права. Девушка из хора, так сказать, для него — просто девушка из хора, так сказать, и ничего больше, если ты меня понимаешь.

— А теперь, — сказала Люсиль, — доказав дебильность плана, который ты состряпал вместе с моим бедным муженьком, преисполненным наилучших намерений, я одарю тебя словами надежды. Твой собственный первоначальный план — обеспечить твоей Мейбл роль в комедии — безусловно, самый лучший. И ты можешь это сделать. Я не обрушила бы на тебя скверную новость так внезапно, если бы не могла тебя утешить. Я только что повстречала Реджи ван Тайла. Он шел так, будто все заботы мира легли на его плечи, и сказал мне, что вкладывает почти все свои деньги в новый спектакль, репетиции которого начинаются немедленно. Реджи — твой старый друг. Тебе требуется просто навестить его и попросить, чтобы он использовал свое влияние в театре и обеспечил твоей Мейбл маленькую роль. Наверняка в пьесе есть горничная или еще кто-то с одной-двумя репликами, никакой важности не имеющими.

— Чудный планчик! — сказал Арчи. — Крайне здравый и сочный.

Черная туча не унеслась с нахмуренного чела Билла.

— Все это очень мило, — сказал Билл, — но вы же знаете, какой Реджи болтун. Он обаятельный идиот, но язык у него подвешен посреди рта и треплется с обоих концов. Я не хочу, чтобы весь Нью-Йорк узнал про мою помолвку и кто-нибудь поделился этой новостью с отцом, прежде чем я буду готов.

— Можешь не беспокоиться, — сказала Люсиль. — С ним поговорит Арчи, не упоминая твоего имени. Просто скажет, что есть девушка, для которой ему хочется получить роль. Ты ведь поговоришь с ним, ангельчик мой?

— Без вопросов, царица души моей!

— Вот и чудесно. Билл, дай Арчи ту фотографию Мейбл показать Реджи.

— Фотографию? — сказал Билл. — Какую фотографию? У меня их двадцать четыре.

Арчи нашел Реджи ван Тайла в выходящем на Пятую авеню эркере его клуба, где тот пребывал в мрачной задумчивости. Реджи, меланхоличный молодой человек, страдающий от элефантиаза наследственных капиталов, кроткий и сентиментальный по натуре, испытывал постоянные мучения от соприкосновений с корыстным миром, то и дело ранившим его чувствительное сердце, и Арчи стал ему дорог в первую очередь потому, что, постоянно сидя на финансовой мели, никогда не пытался брать у него взаймы. Реджи расстался бы с наличностью по первому требованию, а потому с восторгом обнаружил, что Арчи словно бы просто наслаждается его обществом без каких-либо задних мыслей. Он тепло относился к Арчи, так же к Люсиль, и их счастливый брак был для него неиссякаемым источником радости.

Реджи был глубоко сентиментален, хотел бы обитать в мире идеальных супружеских пар и самому составлять идеальную пару вкупе с какой-нибудь очаровательной и любящей девушкой. Но холодный факт оставался холодным фактом: сам он был холостяком, а почти все знакомые ему пары состояли из ветеранов и ветеранш нескольких разводов. Так что в кругу Реджи семейная жизнь Арчи и Люсиль сияла, как доброе дело в беспардонном мире. Она воодушевляла его. В минуты тяжкого отчаяния она возвращала ему угасающую веру в человеческую натуру.

Вот почему, когда Арчи, поздоровавшись с ним, опустился в соседнее кресло, а затем извлек из внутреннего кармана фотографию на редкость хорошенькой девушки и попросил устроить ей рольку в финансируемой им пьесе, Реджи был шокирован и разочарован. В этот день он пребывал в особенно сентиментальном настроении, и в тот момент, когда Арчи возник перед ним, тихо грезил о нежных руках, ласково обвивающих его воротник, о топотке маленьких ножек и всем прочем в том же духе. Он посмотрел на Арчи с глубоким упреком.

— Арчи! — Его голос дрожал из-за внезапно нахлынувших чувств. — Стоит ли оно того? Стоит ли оно того, старина? Подумай о бедной женушке, ждущей дома!

Арчи был полностью сбит с толку.

— Э, старый волчок? Какой еще бедной женушке?

— Подумай о ее вере в тебя, о доверии…

— Я что-то не совсем усекаю, старый стручок!

— Что сказала бы Люсиль, если бы она знала?

— Так она знает. Со всеми подробностями.

— Великий Боже! — вскричал Реджи. Он был потрясен до самого основания своего существа. Одно из его кредо основывалось на убеждении, что союз Арчи и Люсиль был абсолютно иным, чем браки, сшитые на живую нитку по нынешнему обычаю. Подобного тоскливого ощущения, что опоры Вселенной растрескались и расшатались и жизнь полностью лишена света и радости, он не испытывал с того достопамятного утра полтора года назад, когда небрежный камердинер отправил его на Пятую авеню без гетры на левом штиблете.

— Это Люсиль придумала, — объяснил Арчи и чуть было не упомянул о заинтересованности своего шурина в этом деле, но вовремя спохватился, вспомнив, как Билл не пожелал доверить свою тайну именно Реджи. — Дело обстоит так, старичок. Я с этой особой женского пола вообще не знаком, но она подруга Люсиль (свою совесть Арчи утешил мыслью, что она пусть сейчас и не подруга, должна стать ею в ближайшем будущем). И Люсиль хочет ей посодействовать. Она выступала на сцене в Англии, знаешь ли, содержа старую милую мамочку и давая образование маленькому братику, и вся прочая вредная чушь, знаешь ли. И вот теперь она приезжает в Америку, и Люсиль хочет, чтобы ты сплотился вокруг и запихнул ее в свой спектакль, и вообще поддерживал огонь в домашнем очаге, и так далее. Ну, так как же?

Реджи просиял от облегчения. Он ощущал то же, что ощутил в предыдущем случае, когда, откуда ни возьмись, подкатило такси, дав ему возможность укрыть обезгетренную ногу от посторонних взоров.

— А, понял! — сказал он. — Буду рад, старик. Очень рад.

— Сгодится самая маленькая роль. В твоей доле культурного развлечения, возможно, найдется горничная, которая шлендает там и сям, говоря «Слушаю, сударыня» и все такое прочее? Ну, так это самое оно. Чудненько. Я знал, что могу положиться на тебя, стариканчик. И позабочусь, чтобы Люсиль отправила ее по твоему адресу. Думается, она прирысит где-нибудь на днях. Ну, мне пора. Наше вам!

— С кисточкой, — сказал лаконичный Реджи.

Примерно неделю спустя Люсиль вошла в номер отеля «Космополис», служивший ей домашним очагом, и увидела, что Арчи отдыхает от дневных трудов на кушетке, покуривая освежающую сигарету. Арчи показалось, что настроение у его жены далеко не такое солнечное, как обычно. Он поцеловал ее, избавил от солнечного зонтика и безуспешно пытался побалансировать им на своем подбородке. Подобрав зонтик с пола и положив на стол, он увидел, что Люсиль смотрит на него с тихим отчаянием. Ее серые глаза потемнели.

— Эй, старушка, — сказал Арчи, — что приключилось?

Люсиль тоскливо вздохнула:

— Арчи, милый, ты знаешь какие-нибудь по-настоящему ругательные слова?

— Ну, — сказал Арчи, задумываясь, — дай припомнить. Во Франции я подхватил кое-какие достаточно смачные и доходчивые выражения. На протяжении всей моей военной карьеры было во мне что-то… какой-то неуловимый магнетизм, знаешь ли, и все такое прочее, что пробуждало в полковниках и типусах того же порядка немалую изобретательность. Я как бы вдохновлял их. Помню, один типус в больших чинах обращался ко мне целых десять минут и ни разу не повторился — что ни слово, то новинка. И даже тогда он, казалось, считал, что коснулся только самого краешка темы. Если на то пошло, то он сказал прямо, без обиняков и доверительно, что одними только словами воздать мне должное невозможно. Но зачем тебе?

— Затем, что я хочу облегчить свои чувства.

— Что-нибудь не так?

— Все не так. Я только что пила чай с Биллом и его Мейбл.

— О, а! — с интересом сказал Арчи. — И каков вердикт?

— Виновна! — сказала Люсиль. — И приговор, если бы он зависел от меня, был бы бессрочная высылка. — Она раздраженно стянула перчатки. — Какие все мужчины идиоты! Не ты, золото мое. Мне кажется, ты единственный не идиот среди всех мужчин на свете. И ты женился на симпатичной девушке, верно? Ты не кружил вокруг чучел с малиновыми волосами, не пялился на них так, что у тебя глаза лезли из орбит, как у бульдога, облизывающегося на косточку.

— Ну послушай! Неужели старина Билл выглядит таким бульдогом?

— Хуже!

Арчи коснулся некоторой неувязки.

— Минуточку, старушенция! Ты упомянула малиновые волосы. Но ведь старина Билл — в чрезвычайно милом монологе, который он произносил всякий раз, чуть мне стоило зазеваться и он успевал меня поймать, имел обыкновение воспевать ее волосы как каштановые.

— Теперь они не каштановые, а ярко-багряные. Боже мой, уж я-то знаю! Я смотрела на них весь день. Они меня ослепили. Если мне придется снова с ней встретиться, я прежде побываю у окулиста и запасусь темными очками, какие носят в Палм-Биче. — Некоторое время Люсиль молчала, вновь переживая эту трагедию. — Конечно, я не хочу сказать о ней ничего дурного.

— Да-да, конечно, нет!

— Но из всех жутких второсортных девиц, каких я когда-либо видела, она самая жуткая. У нее пунцовые волосы и поддельный оксфордский выговор. Она до того омерзительно утонченна, что слушать ее просто адская мука. Она хитрая, отвратная, склизкая, накрашенная, насквозь фальшивая вампирша! Она пошлячка! Она мерзавка! Она подлая интриганка!

— Ты совершенно права, что не говоришь о ней ничего дурного, — сказал Арчи одобрительно. — Создается впечатление, — продолжал он, — что доброго старого родителя подстерегает еще один удар. Его жизнь полна тяжких испытаний!

— Если Билл осмелится предъявить эту девицу папе, он рискует головой…

— Но ведь в этом же заключался замысел… план… хитрый ход, ведь так? Или ты полагаешь, есть шанс, что Билл может поугаснуть?

— Поугаснуть! Видел бы ты, как он на нее смотрел. Будто малыш, который расплющил нос о витрину кондитерской.

— Да, немножечко многовато.

Люсиль брыкнула ножку стола.

— Только подумать, — сказала она, — что в детстве я смотрела на Билла снизу вверх, как на кладезь мудрости. Я обхватывала его колени, любовалась его лицом и удивлялась тому, что кто-то может быть таким великолепным. — Она снова брыкнула ни в чем не повинный стол. — Имей я способность провидеть будущее, — с чувством добавила она, — я бы укусила его за лодыжку.

В следующие дни Арчи практически не соприкасался с Биллом и развитием его романа. Люсиль затрагивала эту тему, только когда первым заговаривал он, и давала ясно понять, что обсуждать свою будущую золовку у нее никакого желания нет. Мистер Брустер Старший, когда Арчи, тактично подготовляя его к надвигающейся катастрофе, осведомился у него, нравятся ли ему волосы красных оттенков, назвал его идиотом и велел убираться и допекать каких-нибудь других занятых людей. Единственным, кто мог бы держать его в курсе событий, был сам Билл, но опыт научил Арчи не искать встречь с ним. Роль наперсника молодого человека на первых этапах любви менее всего синекура, и у Арчи начинали слипаться веки при одной только мысли о задушевной беседе с шурином. Он коварно избегал своего сраженного любовью родственника, и у него болезненно екнуло сердце, когда в один прекрасный день, сидя за столиком гриль-бара отеля «Космополис», он оглянулся через плечо в ожидании официанта и увидел, что к нему решительным шагом приближается Билл в явном намерении разделить с ним трапезу.

Однако к его изумлению, Билл не разразился тут же своим коронным монологом. И вообще почти ничего не говорил. Он ел отбивную и, как показалось Арчи, старательно избегал его взгляда. Только когда они кончили насыщаться и закурили, он наконец облегчил душу.

— Арчи! — сказал он.

— Приветик, старикан, — сказал Арчи. — Ты все еще тут? А то я уже думал, что ты скончался или еще что-то в том же духе. Ты же разом побил обоих наших старых друзей — Молчаливого Майка и Безъязыкого Боба!

— Тут замолчишь!

— А именно?

Билл вновь погрузился в подобие сна наяву. Он мрачно хмурился, не замечая ничего вокруг. Арчи, потратив в ожидании ответа на свой вопрос вполне достаточно времени, нагнулся к шурину и легонько прикоснулся к его руке тлеющим кончиком своей сигары. Билл с воплем очнулся.

— А именно? — сказал Арчи.

— Что именно, а именно? — спросил Билл.

— Послушай, старикан! — возмутился Арчи. — Жизнь коротка, а время течет. Предлагаю покончить с прелиминариями. Ты намекнул, что тебя что-то гнетет, что-то тревожит старого стручка, и я жду услышать, что именно.

Билл немножко поиграл кофейной ложечкой.

— Я жутко вляпался, — сказал он наконец.

— В чем беда?

— Все из-за этой чертовой бабы!

Арчи заморгал:

— Что-о!

— Этой проклятой бабы!

Арчи не мог поверить ушам. Он приготовился — даже уже стиснул зубы — услышать эпитеты, которыми Билл начнет превозносить свою богиню. Но «эта проклятая баба» в их число никак не входила.

— Товарищ более зрелых моих лет, — сказал он, — давай разберемся. Говоря «эта проклятая баба», неужели ты в какой-то мере намекаешь…

— Само собой!

— Но, Уильям, старый стручок…

— Да знаю я, знаю, знаю! — раздраженно сказал Билл. — Тебя удивляет, что я так о ней отзываюсь?

— Самую чуточку. Возможно, просто чуточку. Когда я слышал тебя в последний раз, малышок, ты, помнится, говорил о ней как о подруге своей души и по крайней мере один раз, если я не запамятовал, назвал ее своей сумеречноволосой овечкой.

У Билла вырвался краткий вой.

— Так, значит, наблюдается что-то вроде спада спроса на сумеречноволосых овечек?

— Каким образом, — свирепо вопросил Билл, — девушка может быть сумеречноволосой овечкой, если волосы у нее ярко-алые?

— Чертовски трудно, — согласился Арчи.

- Люсиль тебе, конечно, об этом рассказывала?

— Слегка коснулась. Очень слегка. Эфирно, выражаясь образно.

Билл отбросил последние остатки сдержанности.

— Арчи, я дьявольски вляпался. Не знаю почему, но едва я ее увидел теперь… В Англии все почему-то выглядело совсем не так, хочу я сказать. — Он жадно глотнул воды со льдом. — Наверное, оттого, что рядом была Люсиль. Старушенция Лу — чистая порода до кончиков ногтей. Словно изобличила ее. Ну, как поглядеть на искусственный жемчуг рядом с настоящим жемчугом. И эти пунцовые волосы! Будто последняя капля. — Билл угрюмо помолчал. — Женщинам следовало бы запретить красить волосы под страхом тюрьмы. И особенно в красные тона. За каким дьяволом им это нужно?

— Не вини меня, старикан. Я тут ни при чем.

На лице Билла смущение смешивалось с досадой.

— Я чувствую себя последним подлецом. Все на свете готов отдать, лишь бы выпутаться из этой чертовой помолвки, а бедная девочка словно бы обожает меня с каждым днем сильнее.

— Откуда ты знаешь? — Арчи окинул шурина критическим взором. — Может быть, ее чувства тоже переменились. Очень даже возможно, что ее не устраивает цвет твоих волос. Как, к примеру, меня. Вот если бы ты выкрасился попунцовее…

— Заткнись! Мужчина же всегда знает, когда девушка обожает его.

— Отнюдь, малышок. Когда ты доживешь до моих лет…

— Я как раз твоих лет!

— И правда. Совсем забыл. Ну, если взглянуть на дело под другим углом, давай предположим, старый сын, что мисс Как Бишь Ее Там, вторая сторона…

— Прекрати! — внезапно перебил Билл. — Сюда идет Реджи.

— А?

— Сюда идет Реджи ван Тайл. Я не хочу, чтобы он услышал, как мы обсуждаем эту чертову западню.

Арчи поглядел через плечо и убедился в справедливости сказанного. Реджи лавировал между столиками в их направлении.

— Ну, он-то как будто всем доволен, — завистливо сказал Билл. — Что же, я рад, что хоть кто-то счастлив.

Он был абсолютно прав. Обычно Реджи ван Тайл бродил по ресторанным залам походкой лунатика. Теперь же он прямо-таки галопировал. Более того: обычно лицо Реджи дышало сонной печалью. Теперь же оно сияло улыбками и воодушевлением. Он подлетел к их столику, источая энтузиазм — развернув плечи, держа голову прямо, глядя вперед горизонтально, слегка выпятив грудь, ну, будто он проштудировал все полезные советы «Неотразимой Личности».

Арчи ничего не понимал. С Реджи явно что-то стряслось. Но что? Было бы нелепо предположить, что кто-то оставил ему солидный капитал, поскольку чуть ли не все солидные капиталы в мире были ему оставлены еще десять лет назад.

— Приветик, старый стручок, — сказал Арчи, когда новоприбывший, излучая доброжелательность и радость жизни, завис над их столиком подобно полуденному солнцу. — Мы как раз закончили. Но сплотись вокруг, и мы полюбуемся, как ты ешь. Чертовски увлекательно наблюдать, как старичок Реджи ест. Зачем ходить в зоопарк?

Реджи покачал головой:

— Извини, старина. Не могу. Меня ждут в «Ритце». Завернул сюда, потому что надеялся найти вас тут. Хотел, чтобы вы первыми услышали новость.

— Новость?

— Я самый счастливый человек на свете!

— Оно и видно, черт бы тебя побрал, — пробурчал Билл, потому что этот солнечный луч в человеческом облике неприятно дисгармонировал с серой мглой, в которую был погружен он сам.

— Я помолвлен!

— Мои поздравления, старый товарищ! — Арчи сердечно потряс его руку. — Черт возьми, как старый женатик, люблю, знаешь ли, когда вы, юнцы, остепеняетесь!

— Не знаю, как тебя благодарить, Арчи, старичок, — сказал Реджи пылко.

— Меня? Благодарить?

— Без тебя я бы с ней не познакомился. Ты ведь помнишь девушку, которую послал ко мне? Ты хотел, чтобы я устроил ей маленькую роль…

Он умолк в полном недоумении. Арчи испустил нечто среднее между хрипом и бульканьем, но звук этот абсолютно потонул в потрясенном вопле, донесшемся с другой стороны столика. Билл Брустер наклонился вперед, вздернув брови над выпученными глазами.

— Ты помолвлен с Мейбл Винчестер?!

— Да, прах меня побери! — сказал Реджи. — А ты с ней знаком?

Арчи опомнился первым.

— Шапочно, — сказал он. — Шапочно. Старина Билл знаком с ней шапочно, так сказать. Не очень близко, знаешь ли, но… как бы это выразить?

— Шапочно, — подсказал Билл.

— Вот именно. Шапочно.

— Чудесно! — сказал Реджи ван Тайл. — Почему бы тебе не поехать со мной в «Ритц» и не познакомиться с ней поближе?

Билл пробормотал что-то невнятное. И Арчи снова пришел на выручку:

— Сейчас Билл не может. У него свидание.

— Свидание? — сказал Билл.

— Свидание, — сказал Арчи. — Встреча, знаешь ли. Говоря точнее… ну… свидание.

— Но… э… поздравь ее от меня, — сказал Билл с глубокой искренностью.

— Большое спасибо, старик, — сказал Реджи.

— И скажи, что я в восторге, хорошо?

— Всенепременно.

— И не позабудь сказать именно так, хорошо? В восторге.

— В восторге.

— Вот-вот: в восторге.

Реджи взглянул на часы:

— Эгей! Надо бежать!

Билл с Арчи следили, как он прогалопировал за двери ресторана.

— Бедный старый Реджи! — сказал Билл чуть виновато.

— Не обязательно, — сказал Арчи. — То есть я хочу сказать, вкусы бывают разные, знаешь ли. Что одному отрада, другому отрава и наоборот.

— В этом что-то есть.

— Абсолютно! Ну, — сказал Арчи весомо, — это как будто тот самый, фигурально выражаясь, расчудесный, развеселый день во всем счастливом Новом Году, упомянутый поэтом Теннисоном. Да? Нет?

Билл глубоко вздохнул.

— Еще бы! — сказал он. — Мне бы хотелось как-нибудь это отметить.

— Верный дух! — сказал Арчи. — Абсолютно верный дух! Начни с того, что заплати за меня по счету!

Глава 20

Кус Колбаски ставит точки над i

Билл Брустер, не находя себе места от облегчения, не засиделся за столиком. Вскоре после отбытия Реджи ван Тайла он встал и сообщил о намерении немножко прогуляться, чтобы успокоить свой взволнованный ум. Арчи отпустил его милостивым мановением руки и знаком попросил Кус Колбаски, который в своей роли официанта ошивался поблизости, принести ему самую лучшую сигару, какую только может предложить отель. Мягкое кресло, в котором он сидел, было очень уютно, у Арчи не было никаких дел, так почему бы не провести приятные полчасика, мечтательно покуривая и наблюдая, как его ближние вкушают пищу.

Теперь гриль-бар наполнился. Кус Колбаски, снабдив Арчи сигарой, занялся обслуживанием соседнего столика, за который села дама с маленьким мальчиком в матросском костюмчике. Дама погрузилась в содержание меню, но внимание мальчика приковал Кус Колбаски. Он его впивал широко открытыми глазами. Мысли дитяти, казалось, были заняты им одним.

Кус Колбаски занимал и мысли Арчи. Он оказался прекрасным официантом: ловким, внимательным, и свои обязанности исполнял так, словно они ему нравились. Однако Арчи этого было мало. Что-то будто нашептывало ему, что этот человек предназначен для более великих деяний. Арчи не забывал добра. Кусок колбаски после восьмичасового поста оставил глубокий след в его благодарной душе. Рассудок твердил ему, что только человек исключительных нравственных качеств был способен расстаться с половиной колбаски в подобный момент, и он не мог не сознавать, что работа официанта в нью-йоркском отеле не вполне достойна человека столь исключительных нравственных качеств. Разумеется, собака была зарыта в том, что типус не помнил, какова была избранная им стезя до войны. И когда тот удалился с заказом на кухню, Арчи даже зубами скрипнул от досады: почем знать, возможно, на кухню пошел адвокат, или врач, или архитектор, или кто-то там еще.

Из этих размышлений его вывел детский голос.

— Мамочка, — спросило любознательное дитя, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Куса Колбаски, — почему у этого дяди такое смешное лицо?

— Тсс, милый!

— Да, но почему?

— Не знаю, милый.

Вера дитяти в материнскую всеосведомленность, видимо, получила сильный удар. У малыша вытянулось лицо, как у искателя истины, зашедшего в тупик. Его взгляд разочарованно шарил по комнате.

— У него лицо смешнее, чем вот у этого тут, — сказал он, тыча пальцем в Арчи.

— Тсс, милый!

— Но это же правда! Гораздо смешнее.

По-своему это был комплимент, но Арчи почувствовал неловкость и поглубже погрузился в мягкие объятия кресла. Вскоре Кус Колбаски вернулся, обслужил даму и дитятю, а затем подошел к Арчи. Его не слишком пленительное лицо сияло.

— Послушайте, вчера у меня был особый вечер, — сказал он, упершись руками в столик.

— Да? — сказал Арчи. — Вечерушка или еще что-то?

— Нет, я о том, что вдруг мне начало вспоминаться всякое. В механизме вроде что-то заработало.

Арчи взволнованно сел прямее. Вот это была новость!

— Нет, правда? Мой милый старый малыш, это абсолютное тип-топ. Замечательнее не бывает.

— Да, сэр! Для начала я вспомнил, что родился в Спрингфилде, штат Огайо. Будто туман начал рассеиваться. Спрингфилд, штат Огайо. Вот так. Меня будто осенило.

— Великолепно! Что-нибудь еще?

— Да, сэр! Перед тем как уснуть, я вспомнил и свою фамилию.

Арчи был потрясен до глубины души.

— Ну, дальше все пойдет легче легкого! — воскликнул он. — Стоило начать, и теперь уже вас ничто не остановит. Так какая у вас фамилия?

— Да… Странно! Опять куда-то провалилась. Вроде бы начинается она на «С». Скеффингтон? Скиллингтон?

— Сэндерсон?

— Нет. Сейчас вспомню. Каннингем? Саррингтон? Уилберфорс? Дебенхем?

— Деннисон? — с надеждой подсказал Арчи.

— Нет-нет-нет. Просто на языке вертится. Баррингтон? Монтгомери? Хепплуэйт? Вспомнил! Смит!

— Черт! В самом деле?

— Уверен.

— Ну а имя?

В глазах его собеседника вспыхнула тревога. Он помялся и понизил голос:

— У меня жуткое ощущение, что это… Ланселот!

— Боже великий! — сказал Арчи.

— Но ведь на самом же деле такого быть не может, верно?

Арчи помрачнел. Он терпеть не мог причинять боль ближним, но чувствовал, что обязан нe кривить душой.

— Не исключено, — сказал он. — Люди дают своим детям исключительно ослиные имена. Мое второе имя — Трейси. А в Англии у меня есть друг, который был наречен Катбертом де ла Хей Орасом. К счастью, все называют его просто Вонючкой.

Метрдотель начал надвигаться на них, как стена тумана, и Кус Колбаски вернулся к исполнению своих профессиональных обязанностей. Когда он вновь подошел к Арчи, то опять сиял.

— Я еще кое-что припомнил, — сказал он, снимая скатерть. — Я женат!

— Господи!

— Во всяком случае, был до войны. У нее были голубые глаза, каштановые волосы и пекинес.

— А как ее звали?

— Не знаю.

— Ну, вы далеко продвинулись, — сказал Арчи. — Не стану отрицать. Конечно, вам еще понадобится время, чтобы сравняться с субчиками, которые записываются на курсы тренировки памяти по журнальным объявлениям. Я про тех ребят, которые познакомятся с типусом на пять минут, а затем встречают его через десять лет, трясут ему руку и говорят: «Ба! Да это же мистер Уоткинс из Сиэтла!» Тем не менее у вас все идет отлично. Вам требуется только терпение. Кто ждет, тот всегда дождется. — Арчи подскочил, как от удара током. — Послушайте, черт подери, а это недурно получается… а! Кто ждет, тот всегда дождется. Вот вы, официант, ждете заказа и, когда столик занят, обязательно дождетесь, а?

— Мамочка, — сказало дитя за соседним столиком, все еще взыскуя просвещения, — как ты думаешь, ему что-то на лицо наступило?

— Тсс, милый!

— А может, его что-то укусило?

— Ешь свою вкусную рыбку, милый, — сказала мать, видимо, одна из тех туповатых личностей, которых невозможно втянуть в обсуждение первопричин.

Арчи преисполнился воодушевления. Даже появление тестя, который вошел несколько минут спустя и сел за столик в противоположном углу зала, не угасило его энтузиазма.

Кус Колбаски снова подошел к его столику.

— Такое странное чувство, — сказал он. — Словно просыпаешься от крепкого сна. Все будто проясняется. Псину звали Мари. Собаченцию моей жены. И у нее была родинка на подбородке.

— У псины?

— Нет, у моей жены. Подлюга! Однажды укусила меня за ногу.

— Ваша жена?

— Нет. Псина. Господи! — сказал Кус Колбаски.

Арчи повернул голову и проследил его взгляд.

Через несколько столиков у серванта, на котором по указанию администрации были выставлены на обозрение холодные закуски, пудинги и торты, упомянутые во втором томе меню (Buffet Froid[7]), только что сели мужчина и молодая женщина. Мужчина был толстым и пожилым. Он бугрился во все стороны, в какие только может бугриться мужчина, а его голова уже почти освободилась от волос. Его спутница была молодой и миловидной. Глаза у нее были голубые, волосы каштановые. А на подбородке слева у нее была прелестная родинка.

— Господи! — сказал Кус Колбаски.

— Что еще?

— Кто это? Вон за тем столиком?

Арчи благодаря регулярным посещениям гриль-бара «Космополиса» знал в лицо большинство завсегдатаев.

— Его имя Госсет. Джеймс Д. Госсет. Киношник. Вам его имя должно быть знакомо.

— Я не о нем. Кто это с ним?

— Никогда ее прежде не видел.

— Это моя жена! — сказал Кус Колбаски.

— Ваша жена!

— Да!

— Вы уверены?

— Конечно, уверен!

— Ну-ну-ну! — сказал Арчи. — С чем вас и поздравляю!

За столиком у серванта молодая женщина, не подозревая, какая драма вот-вот вторгнется в ее жизнь, была поглощена беседой с толстяком. И в этот момент толстяк наклонился к ней и погладил ее руку.

Это было отеческое поглаживание — так добродушный дядюшка может погладить руку любимой племянницы, — но Кус Колбаски воспринял это поглаживание по-другому. Он уже довольно стремительно приближался к их столику и теперь вне себя прыгнул вперед с хриплым криком.

Позднее Арчи с большим трудом втолковал тестю, что раз уж администрация нашпиговывает зал тортами и прочими холодными закусками, такому рано или поздно суждено произойти. Он убедительно указывал, что, подвергнув людей подобному соблазну, мистер Брустер сам во всем виноват. Так или не так, но, безусловно, в этот критический момент своей жизни Кус Колбаски обрел в Buffet Froid все, что ему требовалось. Он уже поравнялся с сервантом, когда толстяк погладил свою собеседницу по щеке, и ухватить кусок голубичного торта было для него делом секунды. В следующий миг торт просвистел возле уха толстяка и взорвался о стену, как шрапнель.

Несомненно, существуют рестораны, где подобное событие не вызвало бы никакого обсуждения. Но гриль-бар «Космополиса» к ним не принадлежал. У всех посетителей нашлось, что сказать, однако единственно разумный отклик принадлежал мальчику в матросском костюмчике.

— Еще! — потребовал он с энтузиазмом.

Кус Колбаски не разочаровал его. Он взял вазу с фруктовым салатом и вывернул содержимое на лысину мистера Госсета. Счастливый детский смех огласил зал. Что бы там другие ни думали о происходящем, этот мальчик безоговорочно его одобрил и был готов дать соответствующие показания.

В эпических подвигах есть что-то завораживающее. Они парализуют все пять чувств. На мгновение наступила пауза. Мир замер в неподвижности. Мистер Брустер невнятно булькал. Мистер Госсет кое-как обтирался салфеткой. Кус Колбаски свирепо фыркнул.

Молодая женщина вскочила, потрясенно глядя на него.

— Джон! — вскричала она.

Даже в этот критический момент Кус Колбаски посмотрел вокруг с великим облегчением:

— Вот, значит, как меня зовут! И вовсе не Ланселот.

— Я думала, тебя убили.

— Да нет, — сказал Кус Колбаски.

Мистер Госсет, насколько можно было понять сквозь фруктовый салат, сказал, что очень об этом сожалеет. И тут вновь воцарился хаос. Все заговорили разом.

— Послушайте! — сказал Арчи. — Послушайте! Одну минутку!

В начале этого интересного эпизода Арчи оставался парализованным зрителем. Он был оглушен, но тут

Внезапно мысль снизошла, как пышно расцветшая роза,

Его зарумянив чело.

Когда он добрался до бурно жестикулирующей группы, то был уже хладнокровен и деловит. У него уже созрело конструктивное предложение.

— Послушайте! — сказал он. — У меня есть идея!

— Убирайся! — сказал мистер Брустер. — Только не хватает, чтобы еще ты вмешался. Арчи жестом принудил его замолчать.

— Оставьте нас, — сказал он, — мы желаем быть одни. У меня к мистеру Госсету небольшой деловой разговор. — Он обернулся к киномагнату, который мало-помалу возникал из фруктового салата наподобие дородной Венеры, встающей из морской пены. — Вы не могли бы уделить мне минутку вашего драгоценного времени?

— Я требую его ареста!

— Воздержитесь, малышок. Послушайте.

— Он сумасшедший! Швыряется тортами!

Арчи прицепился к его пуговице:

— Успокойтесь, малышок. Успокойтесь и поразмыслите.

Только теперь мистер Госсет, казалось, осознал, что досадная, как ему смутно казалось, помеха, на самом деле конкретный индивид.

— Кто вы такой, черт подери?

Арчи величаво выпрямился.

— Я представитель этого джентльмена, — ответил он, мановением руки указывая на Кус Колбаски. — Его милый старый личный представитель. Я действую в его интересах и от его имени предлагаю вам крайне выгодное дельце. Подумайте, дорогой старый стручок, — продолжал он проникновенно, — намерены ли вы упустить такую возможность? Шанс, выпадающий вам на долю раз в жизни. Черт побери, вам следует встать и обнять этого типчика. Прижать эту птичку к груди. Он швырял в вас кусками торта, так? Отлично. Вы киномагнат. Все ваше состояние опирается на типчиков, которые швыряются тортами. Вполне вероятно, что вы по всему миру разыскиваете типчиков, которые швыряются тортами. Однако когда такой типчик является к вам без всяких хлопот и забот с вашей стороны и демонстрирует прямо у вас на глазах, что ему как тортометателю нет равных, вы взбрыкиваете и говорите об аресте. Взвесьте! (У вас за левым ухом застряла половинка вишни.) Будьте разумны. Стоит ли допустить, чтобы ваши личные чувства помешали вам пополнить свою кассу? Заключите с этим типчиком контракт, да побыстрее, не то мы обратимся к кому-нибудь другому. Вы когда-либо видели, чтобы толстяк Фатти Арбакль швырял кондитерские изделия с такой небрежной уверенностью? Сравнится ли Чарли Чаплин с ним в быстроте и меткости? Абсолютно нет. Предупреждаю вас, старый друг, вы можете упустить крайне выгодное дельце.

Он умолк. Кус Колбаски просиял.

— Я всегда хотел сниматься в кино, — сказал он. — До войны я был актером. Только сейчас вспомнил.

Мистер Брустер открыл было рот, но Арчи жестом принудил его замолкнуть.

— Сколько раз мне надо повторять, чтобы вы не вмешивались? — спросил он сурово.

В процессе филиппики Арчи воинственность мистера Госсета несколько поугасла. Прежде всего человек дела, мистер Госсет не остался глух к выдвигавшимся доводам. Он смахнул с шеи ломтик апельсина и задумался.

— Откуда мне знать, фотогеничен ли этот тип? — сказал он наконец.

— Фотогеничен ли он! — вскричал Арчи. — Еще как фотогеничен! Да вы только поглядите на его лицо! Что скажете? Редкостный шрамчик! Обратите на него внимание. — Он виновато поглядел на Кус Колбаски. — Жутко извиняюсь, старый малыш, что задерживаюсь на этом, но дело есть дело, знаете ли. — Он обернулся к мистеру Госсету: — Вы когда-нибудь видели такое лицо? Нет и нет. И я как личный представитель этого джентльмена не могу допустить, чтобы оно пропадало втуне. Это же несметное богатство. Черт побери, даю вам на размышление две минуты, а если вы не перейдете сразу к делу, я тут же отправлюсь с моим клиентом к Мэку Сеннету и еще к кому-то там. Нам незачем просить роли. Мы рассматриваем предложения.

Наступило молчание. А затем вновь раздался звонкий голос мальчика в матросском костюмчике:

— Мамочка!

— Что, милый?

— Дядя со смешным лицом будет еще бросаться тортами?

— Нет, милый!

Дитя испустило вопль ярости и разочарования.

— Я хочу, чтобы смешной дядя бросал торты! Я хочу, чтобы смешной дядя бросал торты!

На лице мистера Госсета появилось почти благоговейное выражение. Он услышал глас Зрителя. Он уловил биение пульса Зрителя.

— Из уст младенцев и сосунков, — сказал он, снимая ломтик банана с правой брови. — Из уст младенцев и сосунков! Поехали ко мне в студию.

Глава 21

Подрастающий мальчик

Вестибюль отеля «Космополис» был любимым местом прогулок мистера Дэниела Брустера, его владельца. Ему нравилось бродить там, отеческим оком наблюдая за всем и вся в манере веселого содержателя постоялого двора (в дальнейшем именуемого «Мой гостеприимный хозяин») из старомодного романа о днях былых. Споткнувшись о мистера Брустера, клиенты, торопящиеся в ресторан, обычно принимали его за детектива при отеле — так пронзителен был его взгляд, а лицо несколько дышало суровостью. Тем не менее он в меру своих способностей был-таки веселым содержателем постоялого двора. Его присутствие в вестибюле обеспечивало «Космополису» тот оттенок душевности, которого лишены остальные отели Нью-Йорка. И уж во всяком случае, оно понуждало продавщицу в газетном киоске быть изысканно вежливой с покупателями, что можно только одобрить.

Большую часть времени мистер Брустер стоял на одном месте и просто выглядел внимательным и заботливым. Но время от времени он направлялся к мраморной плите, позади которой поместил портье, и проглядывал книгу регистрации, чтобы узнать, кому сданы номера, — ну, как ребенок исследует чулок в рождественское утро, выясняя, что именно принес ему Санта-Клаус.

Как правило, в завершение этой процедуры мистер Брустер метал книгу назад по мраморной плите и возвращался к своим раздумьям. Но как-то вечером недели две спустя после того, как Кус Колбаски все вспомнил, он в нарушение обычного распорядка почти подпрыгнул, побагровел и испустил восклицание, которое, безусловно, было порождением великой горести. Он стремительно повернулся и врезался в Арчи, который в обществе Люсиль пересекал вестибюль, так как они решили пообедать у себя.

Мистер Брустер отрывисто извинился, а затем, узнав свою жертву, словно бы пожалел о своих извинениях.

— А, это вы! Почему вы не смотрите, куда идете? — спросил он грозно, уже столько натерпевшись от своего зятя.

— Жутко сожалею, — дружески сказал Арчи. — Никак не думал, что вы отобьете чечетку спиной вперед мимо пятерки лунок.

— Не смей жучить Арчи, — строго сказала Люсиль, ухватив отца за прядь волос на затылке и дергая ее в наказание. — Ведь он ангел, и я его люблю, и ты должен тоже научиться его любить.

— Предлагаю уроки за умеренную плату, — прожурчал Арчи.

Мистер Брустер смерил своего юного свойственника хмурым взглядом.

- Что случилось, милый папочка? — спросила Люсиль. — Ты как будто расстроен.

— Я расстроен! — свирепо фыркнул мистер Брустер. — У некоторых людей хватает наглости… — Он грозно нахмурился на безобидного молодого человека в легком пальто, который едва успел войти в дверь, и молодой человек, хотя его совесть была чище стеклышка, а мистер Брустер был ему абсолютно не знаком, остановился как вкопанный, покраснел и вышел вон — пообедать где-нибудь еще. — У некоторых людей наглости побольше, чем у армейского мула!

— Но что, что случилось?

— Эти чертовы Макколлы сняли номер!

- Не может быть!

— Что-то не усекаю, — сказал Арчи, втираясь в разговор. — Выше моего понимания и все прочее! Что еще за Макколлы?

— Люди, очень неприятные папе, — сказала Люсиль. — И они остановились именно в его отеле. Но, милый папочка, не надо принимать так близко к сердцу. Это ведь, по сути, комплимент. Они явились сюда, потому что знают — в Нью-Йорке нет отеля лучше.

— Абсолютно, — сказал Арчи. — Все удобства для человека и скота его. Все причиндалы домашнего уюта! Взгляните на светлую сторону, старый стручок. Ни малейших причин огорчаться. Выше нос, старый товарищ!

— Не называйте меня старым товарищем!

— Э, а? О! Ладненько!

Люсиль вывела мужа из опасной зоны, и они вошли в лифт.

— Бедный папочка! — сказала она. — Такая жалость! Они ведь остановились тут, конечно же, назло ему. У этого Макколла участок граничит с тем, который папочка купил в Уэстчестере, и он судится с папочкой из-за какой-то части земли, якобы принадлежащей ему. У него бы могло достать такта поселиться в каком-нибудь другом отеле. Но я уверена, что сам он, бедненький, тут ни при чем. Он полностью подчиняется своей жене.

— Как мы все, — сказал Арчи, женатый мужчина.

Люсиль одарила его нежным взглядом.

— Беда в том, золото мое, что не у всех мужей жены такие удачные, как я, ты согласен?

— Когда я думаю о тебе, — сказал Арчи пылко, — я начинаю захлебываться, ну, просто захлебываться!

— Ах да! Я же рассказывала тебе про Макколлов. Мистер Макколл принадлежит к плюгавеньким кротким мужчинам, а его жена — к крупным тиранствующим женщинам. Это она затеяла ссору с отцом. Папа и мистер Макколл очень хорошо ладили, пока она не заставила мужа вчинить папе иск. И я уверена, она принудила его снять номер здесь, только чтобы досадить папе. Однако они, уж конечно, выбрали самый дорогой люкс, а это все-таки кое-что.

Арчи отошел к телефону. Он испытывал ощущение блаженного мира и покоя. Из всех составляющих нью-йоркской жизни больше всего ему нравились уютные обеды тет-а-тет с Люсиль у них в номере — радость, выпадавшая на его долю не так уж часто, потому что Люсиль пользовалась в их кругах большой популярностью, имела множество подруг и от приглашений не было отбоя.

— Касательно вопроса о жратве и пойле, — сказал он. — Я вызвоню официанта.

— Ах Господи!

— Что случилось?

— Я только сейчас вспомнила, что дала слово навестить сегодня Джейн Мерченсон и начисто забыла. Мне надо бежать.

— Но, свет души моей, мы же как раз собирались перекусить. Навести ее после обеда.

— Не могу. Она сегодня идет в театр.

— Так разок натяни ей нос в милом старом духе и заскочи туда завтра.

— Завтра с утра она уплывает в Англию. Нет, я должна побывать у нее сегодня. Такая жалость! Она, конечно, уговорит меня остаться пообедать. Знаешь что — закажи что-нибудь и для меня, а если я не вернусь через полчаса, начинай сам.

— Джейн Мерченсон, — сказал Арчи, — чертов гвоздь в ботинке.

— Да, но я с ней знакома с восьми лет.

— Если бы ее родители были приличными людьми, — сказал Арчи, — они бы утопили ее задолго до того.

Он снял трубку и уныло попросил соединить его с бюро обслуживания, а затем предался зловещим мыслям о настырной Джейн, которую смутно помнил как особу женского пола с избытком зубов. Он было подумал, не спуститься ли в гриль-бар в чаянии наткнуться на какого-нибудь доброго знакомого, но официант был уже вызван, и Арчи решил остаться на месте.

Официант явился, принял заказ и удалился. Арчи как раз завершил свой туалет после принятия душа, когда музыкальный перезвон снаружи возвестил о прибытии трапезы. Он открыл дверь. За ней оказался официант со столиком, тесно уставленным блюдами под крышками, распространявшими такое аппетитное благоухание, что отчаявшаяся душа Арчи заметно взбодрилась.

Вдруг он заметил, что наслаждается ароматами отнюдь не в грустном одиночестве. Рядом с официантом, тоскливо взирая на интригующие крышки, стоял долговязый исхудалый отрок лет шестнадцати. Один из тех подростков, которые словно бы состоят только из ног и костяшек пальцев. В дополнение имелись светло-рыжие волосы и пшеничные ресницы, а глаза, когда он оторвал их от созерцания крышек и поднял на Арчи, светились неутолимым голодом. Точь-в-точь борзой щенок, полуподросший, полузаморенный постоянным недоеданием.

— Пахнет что надо! — сказал долговязый отрок и сделал глубокий вдох. — Да, сэр, — продолжал он, как человек, пришедший к окончательному выводу, — пахнет что надо!

Арчи не успел ответить, потому что зазвонил телефон, и Люсиль подтвердила исполнение своего пророчества: чума Джейн настояла, чтобы они пообедали вместе.

— Джейн, — сказал Арчи в трубку, — жбан яда. Официант как раз сервирует обильный банкет, и я буду вынужден съесть его за двоих.

Он повесил трубку, обернулся и встретил взор белесых глаз долговязого отрока, который прислонялся к косяку.

— Вы кого-то ждали к обеду? — спросил отрок.

— Ну да, старый друг, ждал.

— Хотелось бы…

— Что?

— Да ничего.

Официант удалился. Долговязый отрок уперся в косяк еще крепче и вернулся к своей исходной теме:

— Да уж, пахнет что надо! — Несколько секунд он упивался ароматами. — Да, сэр, хоть под присягой покажу, ну, просто что надо!

Арчи не отличался быстротой мысли, но к этому моменту у него уже складывалось четкое впечатление, что этот малыш, если его пригласить, презрит этикет и снизойдет разделить с ним трапезу. Затем Арчи пришел к категорическому выводу, что, не получив приглашения в ближайшем же будущем, отрок обойдется и без приглашения.

— Да, — согласился он, — пахнет вполне прилично.

— Пахнет что надо! — сказал отрок. — И еще как! Хоть разбудите меня посреди ночи и спросите, ничего другого не услышите!

— Poulet en casserole[8], - сказал Арчи.

— Ух ты! — сказал отрок благоговейно.

Наступила пауза. Ситуация складывалась не из легких. Арчи хотелось приступить к еде, но, казалось ему, либо он должен будет утолять голод под пронзительным взглядом своего нового друга, либо изгнать его силой. Отрок, видимо, не собирался сдать свою позицию у косяка.

— Вы, полагаю, уже обедали, а? — сказал Арчи.

— Я никогда не обедаю!

— Что-о?

— То есть по-настоящему. Ничего, кроме овощей, орехов и другой дряни.

— Соблюдаете диету?

— Мамаша соблюдает.

— Я что-то не вполне улавливаю, старый стручок, — сказал Арчи.

Отрок закрыл глаза и потянул носом, потому что вновь его обволокла волна благоухания, источаемого poulet en casserole. Казалось, он старался перехватить его побольше, прежде чем оно рассеется за дверью.

— Мамаша реформирует питание, — пояснил он. — Читает об этом лекции. Заставляет папашу и меня жить на овощах, орехах и другой дряни.

Арчи был потрясен, словно выслушал повесть, доносящуюся из адской бездны.

— Мой милый старый малышок, вы же должны испытывать невыносимые муки, чудовищные спазмы! — Он долее не колебался. Этого требовала простая гуманность. — Не согласитесь ли перекусить со мной сейчас?

— Соглашусь? — Отрок улыбнулся изнуренной улыбкой. — Соглашусь? Остановите меня посреди улицы и спросите!

— Ну, так приступим, — сказал Арчи, справедливо заключив, что эта витиеватая фраза выражала вежливое согласие. — И закройте дверь. Упитанный телец, того и гляди, остынет.

Круг близких знакомых Арчи включал не так уж много отцов семейств, а потому он давным-давно не видел подрастающих мальчиков за обеденным столом и успел забыть, на что способны шестнадцать лет, вооруженные ножом и вилкой, когда они кладут локти на упомянутый стол, переводят дух и приступают к делу.

И зрелище, свидетелем которого он стал, поначалу внушило ему некоторый страх. Вкушение пищи долговязый отрок сводил к заглатыванию ее единым духом и накладыванию добавки. Он ел, как изголодавшийся эскимос. У Арчи в те дни, когда он в окопах обеспечивал пролетариям всех стран мир, в котором они могли бы бастовать, иногда немножко подводило живот, но он был ошеломлен и заворожен такой величественной голодухой. Вот это был истинный процесс поглощения продуктов питания.

Застольная беседа не завязывалась. Подрастающий мальчик, видимо, предпочитал приберегать свой рот для более практических нужд. И только когда последняя булочка была поглощена до последней крошки, гость счел возможным усладить беседой своего хлебосольного хозяина. Он откинулся на спинку со вздохом глубокого удовлетворения.

— Мамаша, — сказал этот удав в человеческом облике, — говорит, что каждый кусочек надо прожевывать тридцать три раза, прежде чем глотать… Да, сэр! Тридцать три раза! — Он снова испустил вздох насыщения. — В жизни так не ел!

— Все, значит, было в норме, а?

— В норме! В норме! Звякните мне по телефону и спросите! Да, сэр! Мамаша подкупила проклятых официашек не подавать мне ничего, кроме овощей, орехов и другой дряни, черт бы их побрал!

— Ваша матушка вроде бы имеет твердые принципы по части того, чем набивать милую старую торбу, а!

— Да уж! Папаше это поперек горла не меньше, чем мне, но он боится взбрыкнуть. Мамаша говорит, что овощи содержат все протеины, которые требуются. Мамаша говорит, что от мяса кровяное давление идет вразнос. А как по-вашему?

— Мое как будто тип-топ и более.

— Язык у нее хорошо подвешен, — признал отрок. — Она сегодня читает где-то лекцию о Рациональном Питании каким-то идиотам. Мне надо пробраться к нам в номер, пока она не вернулась. — Отрок с трудом вылез из-за стола. — А под салфеткой там не кусок булочки? — спохватился он.

Арчи приподнял салфетку.

— Нет. Ничего даже отдаленно похожего.

— Ну что же! — сказал отрок, покоряясь судьбе. — Так я пошел. Большое спасибо за обед.

— Не стоит благодарности, старый волчок. Заглядывайте, если вас занесет в здешние места.

Долговязый отрок удалялся медленно и с величайшей неохотой. В дверях он остановился и обратил на стол вожделеющий взгляд.

— Вот это обед, — сказал он. — Очень даже неплохой обедик!

Арчи закурил сигарету. Он ощущал себя бойскаутом, совершившим свой положенный ежедневный Хороший Поступок.

На следующее утро случилось так, что Арчи понадобилось пополнить запас табака. В подобных случаях он имел обыкновение направлять свои стопы в лавочку на Шестой авеню, обнаруженную им во время любознательных странствований по великому городу. Его отношения с Джонатаном Блейком, владельцем, были более чем приятельскими. Открытие, что мистер Блейк прибыл из Англии, где всего несколько лет назад содержал такое же заведение по соседству с клубом Арчи, связало их прочными узами.

На этот раз Арчи застал мистера Блейка в глубоком унынии. Был он дороден, краснолиц и смахивал на английского трактирщика, любителя пари, из тех, что облачаются в легкие светло-коричневые пальто и едут на скачки в своих двуколках. Обычно мистера Блейка, казалось, ничего не тревожило, кроме капризов погоды, о которых он рассуждал красноречиво и со вкусом. Но на этот раз им владела безысходная мрачность. После отрывистого меланхоличного «С добрым утром» он молча вернулся к взвешиванию порций табака.

Доброжелательное сердце Арчи взволновалось.

— В чем дело, малышок? — осведомился он. — Такое ясное утро, а вы как будто не очень в своей тарелке, а? Да? Нет? Видно невооруженным глазом.

Мистер Блейк страдальчески пробурчал:

— Меня здорово подставили, мистер Моффам.

— Поведайте мне все, друг моей юности.

Мистер Блейк большим пальцем указал через плечо на афишу, украшавшую стену позади прилавка. Арчи заметил ее, едва вошел, так как она по своему замыслу приковывала взгляды. Большие черные буквы на желтом фоне гласили:

«КЛЕВЕРНЫЙ ЛИСТ», КЛУБ ОБЩЕНИЯ И ПРОГУЛОК, ОБЪЯВЛЯЕТ ЧЕМПИОНАТ ВЕСТ-САЙДАПО СЪЕДАНИЮ ПИРОЖКОВ. СПАЙК О’ДЭД (чемпион) против ИКСА, ВЫСТАВЛЕННОГО БЛЕЙКОМ. ПРИЗ 50 ДОЛЛАРОВ И ПРОЦЕНТ ОТ ТОТАЛИЗАТОРА

Арчи внимательно изучил этот документ, но ничего не извлек из него, кроме того, что его друг не просто выглядел, но и был любителем пари. И выразил сочувственную надежду, что его Икс вернется в гнездо с червячком в клюве.

Мистер Блейк засмеялся пресловутым глухим невеселым смехом.

— Никакого проклятущего Икса нет, — сказал он с горечью. Страдания его, несомненно, были тяжкими. — Вчера был, а сегодня тю-тю.

Арчи вздохнул.

— В расцвете лет… дал дуба? — осведомился он тактично.

— Все равно что, — ответил сокрушенный владелец лавочки. Он отбросил искусственную сдержанность и дал волю красноречию. Арчи принадлежал к тем участливым слушателям, с которыми даже совершенно незнакомые люди охотно делятся самыми личными бедами. Для пребывающих в борении духа он был как валерианка для кошек. — Такая незадача, сэр! Такая чертова незадача! С чемпионатом у меня все было налажено, комар носа не подточит, и вдруг молокосос неумытый взял да и подставил меня. Этот парень — он мне вроде родственник, из Лондона приехал, как вы и я, — с первого дня тут показывал небывалую сноровку, когда уминал жратву. На старой родине в последние годы он порядком изголодался — рационирование продуктов и прочее — и тут прикипел к еде просто на удивление. Я бы поставил на него против самого проклятущего страуса! Страуса! Да я поставил бы на него против полдесятка страусов — по очереди на арене в один вечер — и предложил бы им фору! Он был жемчужиной, этот парень. Я видел, как он умял четыре фунта ростбифа с картошкой, а потом посмотрел вокруг, эдак по-волчьи, будто спрашивал: а когда же обед? Вот какой он был боец до самого до нынешнего утра. Он бы этого О’Дэда переглотал, и глазом не моргнув, будто разминка перед настоящей едой! Я поставил на него пару сотен и радовался. И вот теперь…

Мистер Блейк страдальчески умолк.

— Но что случилось с субчиком? Почему он не может себя показать? Непорядки с пищеварением?

— С пищеварением? — Мистер Блейк испустил очередной глухой смех. — Да вы бы не испортили ему пищеварение, даже накормив безопасными бритвами. Нет, он уверовал.

— Уверовал?

— Можно сказать и так. Оказывается, вчера вечером он не пошел отдохнуть в киношку, как я ему рекомендовал, а смылся на какую-то там лекцию на Восьмой авеню. Сказал, что прочел про нее в газете — что-то там о рациональном питании — и соблазнился. Вроде бы подумал, что сможет поднабраться чего-нибудь полезного. Он и не знал, что это за рациональное питание, но прикинул, что, может, это про еду, вот и не захотел пропустить. Он только что заходил сюда, — безнадежно продолжал мистер Блейк. — Переменился так, что не узнать. Перепуган, ну, до смерти! Сказал, что с этими его прошлыми привычками просто чудо, что желудок у него как будто еще цел! Лекцию читала одна дама, и она им такого наговорила про кровяное давление и еще всякое, что у него имеется, а он и понятия не имел. Она показала им картинки, цветные картинки про то, что творится в желудке неосторожного едока, который не пережевывает пищу — ну, чисто поле сражения! И он сказал, ему теперь что наесться пирожков, что застрелиться — разницы нет, разве что пирожки его прикончат побыстрее. Я уговаривал его, мистер Моффам, со слезами на глазах уговаривал, спрашивал, неужели он откажется от славы и богатства только потому, что какая-то баба, которая сама не знала, о чем болтает, показала ему всякие подделанные картинки. Но его было не прошибить. Подставил меня, а сам поскакал покупать орехи. — Мистер Блейк испустил стон. — Двести долларов, а то и побольше псу под хвост, не говоря уж о пятидесяти, которые он получил бы, а из них — двадцать пять мне!

Арчи забрал свой табак и задумчиво направился к «Космополису». Джонатан Блейк ему нравился, и он скорбел о постигшем его несчастье. Странно, размышлял он, как все цепляется одно к одному. Баба, прочитавшая роковую лекцию о неразумных поглотителях пищи, могла быть только мамашей его вчерашнего юного гостя. Неприятная бабища! Ей мало морить голодом мужа и сына…

Арчи остановился как вкопанный. Прохожий у него за спиной налетел на эту спину, но Арчи даже не заметил. Его посетила одна из тех внезапных блистательных идей, благодаря которым человек, как правило, обходящийся без мыслительного процесса, сохраняет средний интеллектуальный уровень. Он постоял минуту-другую, прямо-таки ослепнув от блеска этого плода своих мыслительных способностей. Наполеон, пришло Арчи в голову, когда он зашагал дальше, должно быть, пребывал на таких же эмпиреях, придумав хорошенький сюрприз для противника.

И будто Судьба разделяла его планы — первым, кого он увидел в вестибюле отеля, был долговязый отрок. Он стоял у газетного киоска и знакомился с содержанием утренней газеты на дармовщинку в той мере, в какой допускало бдительное око царицы киоска. И он, и она скрупулезно соблюдали правила этой игры, а именно: читать разрешается без помех все, что можно охватить взглядом, не прикасаясь к газете. Если дотронетесь, вы проиграли и обязаны газету купить.

— Ну-ну-ну! — сказал Арчи. — Друзья встречаются вновь. — Он дружески потыкал отрока под нижнее ребро. — Тебя-то мне и нужно. Ты чем-нибудь сейчас занят?

Отрок сказал, что пока нет.

— В таком случае пройдись-ка со мной к одному моему знакомому типусу на Шестой авеню. Всего в паре кварталов отсюда. Думаю, что смогу быть тебе полезен. Можешь считать, что тебе очень даже подфартило, если понимаешь, о чем я. Поскакали, малышок. Шляпы тебе не требуется.

Мистер Блейк, когда они вошли, размышлял над своими бедами в пустой лавочке.

— Выше нос, старина! — сказал Арчи. — Прибыла спасательная экспедиция. — Он указал своему спутнику на афишу: — Ну-ка почитай. Что скажешь?

Долговязый отрок проштудировал ее. В его довольно-таки тусклых глазах вспыхнул огонек.

— Ну?

— Бывают на свете счастливые люди! — сказал долговязый отрок с чувством.

— Так ты хотел бы сразиться за чемпионский титул, а?

Отрок улыбнулся скорбной улыбкой:

— Хотел бы! Хотел бы! Послушайте…

— Знаю-знаю, — перебил Арчи. — Разбудить тебя посреди ночи и спросить! Я знаю, что могу положиться на тебя, старина. — Он обернулся к мистеру Блейку: — Вот типус, с которым вам стоит познакомиться. Самый лучший право-и-леворукий едок к югу от Шпицбергена! Выставите его и не пожалеете!

Жизнь в Нью-Йорке не вполне изгладила английскую закалку мистера Блейка. Он все еще сохранял уважение к классовым различиям.

— Но этот молодой джентльмен ведь молодой джентльмен, — произнес он с сомнением, хотя его взор озарила надежда. — Он на такое не пойдет.

— Еще как пойдет. Не смешите меня, старина.

— На что я не пойду? — спросил отрок.

— Да спасать честь старой родины, схватившись с чемпионом. Чертовски печальная закавыка, говоря между нами. Кандидат вот этого несчастного типуса подложил ему свинью, и только ты можешь спасти положение. И ты нравственно обязан протянуть руку помощи, так как именно вчерашняя лекция твоей милой старой матушки нагнала страху на кандидата. Ты должен заткнуть собой брешь и занять его место. В своем роде высшая справедливость. — Он обернулся к мистеру Блейку: — Когда должен начаться бой? В два тридцать? У тебя нет никаких обязательных свиданий в два тридцать?

— Нет. Мамаша приглашена на завтрак в какой-то дамский клуб, а потом прочтет там лекцию. Я смогу удрать.

Арчи погладил его по голове.

— Так мчись туда, где тебя ждет слава, старый стручок!

Отрок жаждуще воззрился на афишу. Она словно его заворожила.

— Пирожки! — сказал он приглушенным голосом.

Но слово это прогремело будто боевой клич.

Глава 22

Ваши вступает в Храм Славы

Часов около девяти на следующее утро в люксе отеля «Космополис» миссис Кора Бейтс Макколл, знаменитая лекторша по проблемам Рационального Питания, завтракала в окружении своей семьи. Напротив нее сидел мистер Макколл, щуплый затравленного вида человечек, естественное своеобразие лица которого подчеркивали очки со стеклами дугообразной формы, будто два полумесяца, обращенные рогами вверх. Позади них глаза мистера Макколла вели нескончаемую игру в прятки, то выглядывая поверх стекол, то ныряя вниз и затаиваясь за ними. Он прихлебывал антикофеиновый напиток из кофейной чашечки, а справа от него сидел его сын Вашингтон, апатично ковыряясь в тарелке с овсянкой. Сама миссис Макколл вкушала ломтик хлеба «Здоровье» с ореховым маслом. Ибо она не только проповедовала, но и свято следовала доктринам, которые столько лет внушала неподатливому населению. Ее день всегда начинался легким, но питательным завтраком, в составе которого особо неаппетитная овсянка, на вид и на вкус напоминавшая пропущенную через мясорубку старую соломенную шляпу, неизменно соперничала с исключительно непотребным сортом искусственного кофе за первое место в ненависти к ним со стороны ее мужа и сына. Мистер Макколл склонялся к выводу, что искусственный кофе все-таки тошнотворнее овсянки, а вот Вашингтон безоговорочно отдавал пальму первенства омерзительности последней. Впрочем, и Вашингтон, и его родитель беспристрастно признали бы, что разница минимальна.

Миссис Макколл поглядела на своего отпрыска с одобрением.

— Я рада видеть, Линдсей, — сказала она мужу, чьи глаза, едва он услышал свое имя, покорно выпрыгнули над стеклянной оградой, — что к Ваши вернулся аппетит. Когда он вчера отказался от обеда, я испугалась, не отравился ли он чем-нибудь. Тем более что вид у него был раскрасневшийся. Ты заметил, что вид у него был раскрасневшийся?

— Да, вид у него был раскрасневшийся.

— Очень раскрасневшийся. А его дыхание напоминало пыхтение. И когда он сказал, что у него нет аппетита, не стану скрывать, я встревожилась. Но совершенно очевидно, что теперь он вполне здоров. Ты ведь теперь совершенно здоров, Ваши?

Наследник рода Макколлов оторвался от овсянки. Был он долговязым исхудалым отроком лет шестнадцати со светло-рыжими волосами, пшеничными ресницами и длинной шеей.

— Угу, — сказал он.

Миссис Макколл кивнула.

— Теперь ты, бесспорно, согласишься, Линдсей, что подрастающему мальчику необходима тщательно спланированная рациональная диета? У Ваши превосходный организм. Он обладает поразительной выносливостью, и я всецело отношу это на счет того, что всегда тщательно наблюдала за его питанием. Я содрогаюсь при мысли о подрастающих мальчиках, которым безответственные родители позволяют пожирать мясо, сласти, пирожки… — Она перебила себя: — В чем дело, Ваши?

Видимо, привычка содрогаться при мысли о пирожках была наследственной в семье Макколлов, так как при звуках этого слова тощую фигуру Вашингтона сотрясло что-то вроде внутренней чечотки, а его лицо исказилось, будто от боли. Он было протянул руку за ломтиком хлеба «Здоровье», но теперь молниеносно отдернул ее и замер, тяжело дыша.

— Я ничего, — сказал он хрипло.

— Пирожки, — продолжала миссис Макколл своим лекционным голосом. И вновь умолкла на полуслове. — В чем дело, Вашингтон? Ты действуешь мне на нервы.

— Да нет, я ничего.

Миссис Макколл потеряла нить аргументов. К тому же завтрак она завершила и была склонна уделить время легкому чтению. Еще один аспект диетического питания, живо ее трогавший, касался чтения во время еды. Она придерживалась мнения, что напряжение глаз, совпадая с напряжением пищеварительного тракта, непременно окажет губительное воздействие на последний. И за ее столом властвовало правило, воспрещавшее даже беглый взгляд на утреннюю газету до завершения трапезы. Она говорила, что начинать день с чтения газет значит выбить себя из колеи. И дальнейшие события показали, что иногда она бывала абсолютно права.

На протяжении завтрака «Нью-Йорк кроникл», аккуратно сложенная, покоилась возле ее тарелки. Теперь она развернула ее и, упомянув о намерении ознакомиться с отзывом о ее вчерашней лекции в «Клубе бабочек», устремила взгляд на первую страницу в чаянии, что редактор, блюдя интересы своих читателей, поместил этот отзыв именно там.

Мистер Макколл, прыгая вверх-вниз позади своих очков, внимательно следил за ее лицом, едва она погрузилась в чтение. В подобных случаях он поступал так всегда, ибо никто лучше его не знал, что его покой в наступившем дне во многом зависит от неизвестного репортера, которого он в жизни не видел. Если этот невидимый индивид выполнил свой долг в соответствии с важностью темы, настроение миссис Макколл в последующие двенадцать часов будет настолько ровным и солнечным, насколько это вообще возможно. Но иногда эти ребята писали свои заметки с недопустимой небрежностью, и был даже день, неизгладимо врезавшийся в память мистера Макколла, когда они вообще не посвятили лекции даже строчки.

На этот раз, с облегчением заметил он, все, казалось, было в ажуре. Заметка красовалась на первой странице — честь, редко вознаграждавшая усилия его супруги. К тому же, судя по времени, которое она потратила на чтение, заметка оказалась удовлетворительной длины.

— Неплохо, дорогая? — рискнул спросить он. — Терпимо?

— А? — Миссис Макколл задумчиво улыбнулась. — Да, превосходно. И они дали мою фотографию. Да-да, изложено совсем не так уж плохо.

— Чудесно! — сказал мистер Макколл.

Тут миссис Макколл пронзительно взвизгнула, и газета выпала из ее рук.

— Дорогая! — сказал мистер Макколл тревожно.

Его супруга подобрала газету и вновь вперила в нее пылающий взор. Яркая краска разлилась по ее властным чертам. Дыхание миссис Макколл столь же напоминало пыхтение, как и дыхание ее сына Вашингтона в предыдущую ночь.

— Вашингтон!

Взгляд, которому позавидовал бы самый отпетый василиск, уперся через стол в долговязого отрока, и тот мгновенно превратился в камень — если не считать рта, продолжавшего все более разеваться.

- Вашингтон! Это правда?

Ваши закрыл рот, затем вновь отпустил нижнюю челюсть на свободу, и та поползла вниз.

— Дорогая! — Голос мистера Макколла был полон тревоги. — В чем дело? — Его глаза перелезли через очки и остались там. — Что случилось? Что-нибудь не так?

— Не так! Прочти сам!

Мистер Макколл ничего не понимал. И не мог хотя бы предположить, в чем причина бури. Она вроде бы имела касательство к его сыну Вашингтону, но в распоряжении мистера Макколла имелся только этот конкретный факт, что делало загадку еще таинственнее. «При чем тут Вашингтон», — спрашивал себя мистер Макколл.

Он обратил взгляд на газету, и тайна тут же перестала быть тайной. В глаза ему ударили кричащие заголовки:

МАЛЬЧИК, ОПРАВДАВШИЙ НАДЕЖДЫ НЕ МЕНЕЕ ТОННЫ СЫН КОРЫ БЕЙТС МАККОЛЛ, ЗНАМЕНИТОЙ ПРОПОВЕДНИЦЫ РЕФОРМЫ ПИТАНИЯ, ВЫИГРЫВАЕТ ЧЕМПИОНАТ ВЕСТ-САЙДА ПО ПОЕДАНИЮ ПИРОЖКОВ

Далее следовал лирический фонтан. Репортер, видимо, был настолько потрясен важностью своего сообщения, что просто не мог ограничиться сухой прозой.

Пусть не сумеем я иль ты свои осуществить мечты. Мечтаем мы одним моментом стать знаменитым президентом, да только — экая досада! — не ценят люди нас как надо. И пусть! В бурленье наших дней пути есть к Славе поверней. Тому, кто вбил в надежды кол, примером — Вашингтон Макколл! Да, Ваши! Не ахти высок и с виду — пудинга кусок. И не блистает он умом — в мозгах хоть покати шаром! Глаза пусты, нос — пятачком, а уши — в стороны торчком. И в заключенье комплимента: цена ему на вид — три цента. Но этот Вашингтон Макколл в Храм Славы с торжеством вошел! Мать (nее[9] мисс Кора Бейтс) меню для нас творит от дня ко дню. Читает лекции, друзья, что можно есть, чего нельзя. Телятина, бифштекс, лангет — всю эту мерзость под запрет! Беги от них и полюби лишь молоко и отруби. Но пирожки — ужасный яд! — ее особенно страшат. Напомним мы, как прошлым летом, читая лекцию об этом, она нас всех повергла в шок: «Страну погубит пирожок!!!» Но перед этим злом из зол не дрогнул Вашингтон Макколл. Вчера судьба послала нам Чемпионат По Пирожкам. Те, кто боролся титул за, с натуги выпучив глаза, за две раздутые щеки уписывали пирожки. Взирал Вестсайда высший свет, как славный чемпион О’Дэд, отстаивая титул свой, вступает с Иксом Блейка в бой. Но биться с ним не Икс пришел, а юный Вашингтон Макколл. Мы б дали руку отрубить, лишь бы украсть, забрать, добыть Гомера дар (старик что надо — накропана им «Илиада»!). Да уж Гомер пером владел, куда скромнее наш удел. Не можем даже и мечтать, чтоб теме должное воздать. Пред трапезой подобной ведь одно возможно — онеметь. Как стали пирожки глотать соперники — не описать. Конца коснусь я этой встречи: прошли часы, и вот под вечер О’Дэд, как ни старался он, Макколлом юным был сражен. Упорно бился чемпион, все силы бою отдал он. Всю душу он в него вложил: расчетлив, быстр и ловок был. Все пирожки рубал вчистую. Начинку сглатывал любую. Его девиз, могу поклясться: «О’Дэд и лопнет, но не сдастся!» Вот он икнул, и вновь икнул, и снова пояс расстегнул. Бедняга, как ни тщился он, исход был сразу предрешен. Ведь и удава б поборол в два счета молодой Макколл. Был долог бой, но вот настал безоговорочный финал. О’Дэд, понурясь от стыда, встал на ноги не без труда. Подушку с кислородом тут ему поспешно подают. Но Ваши, Коры Бейтс сынок, скрыть огорчения не смог. Он словно немо говорил, что червячка лишь заморил. «Не дурно ль вам?» — вопрос наш был. «Мне? — гордо он переспросил. — Я вас как раз хотел спросить, где можно тут перекусить?» Какой блистательный урок он в эту речь для нас облек! Так, славой осиян, ушел наш юный Вашингтон Макколл!

Мистер Макколл прочел эту эпическую поэму до конца, а потом посмотрел на сына. Сначала он посмотрел на него поверх очков, затем сквозь очки, затем снова поверх очков, затем опять сквозь очки. В глазах у него появилось странное выражение. Не будь это совершенно исключено, могло бы показаться, что его взгляд выражает что-то вроде уважения, восхищения и даже благоговения.

— Но каким образом они узнали твою фамилию? — спросил он наконец.

— И это все, что ты можешь сказать? — нетерпеливо вскричала миссис Макколл.

— Нет, нет, дорогая, конечно, нет. Более чем. Но этот момент показался мне любопытным.

— Негодный мальчишка! — вскричала миссис Макколл. — Неужели ты настолько сошел с ума, что назвал им свою фамилию?

Вашингтон тревожно задергался. Не выдержав пронзительного материнского взгляда, он ретировался к окну и уставился в него спиной к комнате. Но все равно ощущал материнские глаза у себя на затылке.

— Я не думал, что ее не следует называть, — промямлил он. — Тип в черепаховых очках спросил меня, ну я ему и сказал. Откуда мне было знать…

Его спотыкающееся оправдание оборвалось, потому что дверь вдруг распахнулась.

— Приветик-ветик-ветик! А! А!

В двери стоял Арчи, обаятельно улыбаясь всей семье.

Возникновение абсолютно незнакомого человека избавило злополучного Ваши от молний, которые в него метали глаза матери. Арчи они ударили в переносицу, он заморгал и уцепился за стену. И пожалел, что так безвольно уступил просьбе Люсиль заглянуть к Макколлам и использовать магнетизм своей личности в надежде убедить их отозвать иск. Во всяком случае, подумал он, если этого визита он отменить не мог, его следовало бы отложить на попозже, когда он подзакусил бы как следует: утром он бывал не в лучшей своей форме. Но Люсиль настояла, чтобы он пошел немедленно и покончил с этими неприятностями теперь же.

— Полагаю, — сказала миссис Макколл ледяным тоном, — вы ошиблись дверью.

Арчи сплотил свои ослабевшие силы:

— Нет-нет. Даже наоборот. Лучше мне представиться, а? Моя фамилия Моффам, знаете ли. Я зять старины Брустера, ну и вся прочая чушь, если вы понимаете, о чем я. — Он сглотнул и продолжал: — Я пришел по поводу этого милого старого иска, если вы знаете, о чем я.

Мистер Макколл, видимо, хотел что-то сказать, но жена его опередила:

— Адвокаты мистера Брустера в контакте с нашими. Мы не желаем обсуждать что-либо, связанное с этим делом.

Арчи опустился на не предложенный ему стул, несколько секунд с неподдельным любопытством разглядывал хлебницу с хлебом «Здоровье» на столе, а затем продолжил свою речь:

— Нет, но послушайте, знаете ли! Я вам объясню, что произошло. Терпеть не могу заходить туда, куда меня не приглашали, и все такое прочее, но моя жена настояла. Справедливо или нет, но она считает, что я собаку съел в дипломатии, и просила меня заглянуть к вам и посмотреть, не сможем ли мы уладить милое старое дельце. Я хочу сказать, знаете ли, что старик — старина Брустер, знаете ли — очень переживает из-за упомянутого дельца, страдает из-за положения, в каком оказался; ведь он должен либо укусить своего старого друга Макколла в загривок, либо быть самому укушенным старым другом… и так далее и тому подобное. Так что скажете? — Он оборвал свою речь. — Кошки полосатые! Послушайте, а!

Он был настолько поглощен выполнением своей миссии, что не заметил присутствия чемпиона по поеданию пирожков, тем более что того заслонял какой-то пышный куст в кадке. Но теперь Вашингтон, услышав знакомый голос, отошел от окна и посмотрел на него с суровой укоризной.

— Это он меня заставил! — сказал Ваши с беспощадной радостью шестнадцатилетнего подростка, когда тот видит кого-то, на чьи плечи можно переложить всю ответственность. — Это тот тип, который затащил меня туда.

— О чем ты говоришь, Вашингтон?

— О том самом. Это он меня втянул.

— Ты имеешь в виду это… это… — Миссис Макколл содрогнулась. — Ты говоришь про состязание в поедании пирожков?

— А то о чем же!

— Это правда? — Миссис Макколл придавила Арчи каменным взглядом. — Так это вы втянули моего бедного мальчика в этот… эту…

— Да. Абсолютно. Знаете, один мой близкий друг, у него табачный магазинчик на Шестой авеню, вляпался в порядочную лужу. Он выставил своего типчика против чемпиона, а типчик после вашей лекции дал обет свято воздерживаться от пирожков. Такой удар для моего друга, знаете ли! И тут я подумал, что наш дружок легко решит эту проблему, и поговорил с ним. И одно я вам поведаю, — сказал Арчи, отдавая должное великому дарованию, — не знаю вместимости исходного типчика, но поставлю что угодно, до вашего сына ему далеко. Надо увидеть вашего сына в деле! Абсолютно! Вы должны гордиться им! — Он дружески обернулся к Ваши: — Только подумать, что мы снова встретились таким вот образом! Никак не ожидал найти тебя тут! И черт подери, просто замечательно, как бодро ты выглядишь после вчерашнего. Мне представлялось, что ты будешь стенать на ложе страданий и все такое прочее.

На заднем плане раздалось странное побулькивание. Словно кто-то разводил пары. И как ни странно, так оно и было, а разводил пары мистер Линдсей Макколл.

В первую секунду признания Ваши всего лишь оглушили мистера Макколла. И способность мыслить вернулась к нему только с появлением Арчи. Но после этого появления он начал мыслить с молниеносной быстротой и очень глубоко.

Много лет мистер Макколл пребывал в состоянии подавленного восстания. Он тлел, но не решался заполыхать жарким пламенем. Однако поразительный взбрык Ваши, его товарища по мукам, подействовал на него как динамит. В его глазах появился странный блеск, блеск бесповоротной решимости. Он тяжело задышал:

— Ваши!

Его голос утратил робкую виноватость, он зазвучал уверенно и властно.

— Что, пап?

— Сколько пирожков ты съел вчера?

Ваши обдумал вопрос.

— В меру.

— Сколько? Двадцать?

— Да нет, побольше. В меру!

— И чувствуешь себя неплохо?

— Очень даже хорошо.

Мистер Макколл сбросил очки. Мгновение он свирепо оглядывал стол. Его взгляд засек хлеб «Здоровье», кофейник с имитацией кофе, овсянку, ореховое масло. Затем он стремительным движением ухватил скатерть, яростно дернул ее, и все, что стояло на ней, со звоном и дребезжанием покатилось по полу.

— Линдсей!

Мистер Макколл встретил взгляд жены со спокойной решимостью. Было ясно, что в недрах души мистера Макколла что-то произошло.

— Кора, — сказал он категорично, — я принял решение. Я слишком долго позволял тебе командовать нашей семьей. И теперь намерен взять дело в свои руки. Во-первых, с меня хватит твоего идиотского рационального питания. Посмотри на Ваши! Вчера этот мальчик съел что-то между двумя центнерами и тонной пирожков, и они пошли ему только на пользу! И какую! У меня нет желания ранить твои чувства, Кора, но мы с Вашингтоном испили нашу последнюю чашу антикофеина! Если ты и дальше намерена продолжать, поступай как хочешь. Но мы с Ваши покончили с этой ерундой.

Властным взглядом он заставил жену промолчать и обернулся к Арчи:

— И еще одно. Я с самого начала был против иска, но я позволил себя уговорить. А теперь я поступлю по-своему. Мистер Моффам, я рад, что вы заглянули к нам. И сделаю именно то, чего вы хотите. Проводите меня сейчас к Дэну Брустеру, мы покончим с этой чушью и пожмем друг другу руки.

— Ты с ума сошел, Линдсей?

Это был последний залп Коры Бейтс Макколл. Мистер Макколл пропустил его мимо ушей. Он тряс руку Арчи.

— Вы, мистер Моффам, — сказал он, — такой разумный молодой человек, каких я еще не встречал.

Арчи скромно зарделся.

— Жутко мило с вашей стороны, старый стручок, — сказал он. — А не могли бы вы сказать то же моему милому старому тестю? Для него это будет большая новость!

Глава 23

Мамины колени

Позднее Арчи Моффам всегда с некоторой гордостью вспоминал о своем соприкосновении со сногсшибательно популярной балладой «Мамины колени». Как известно, «Мамины колени» пронеслись по миру, подобно чуме. Шотландские старейшины напевали ее по дороге в церковь, у большевиков она стала бестселлером, в джунглях Борнео каннибалы ворковали ее своим отпрыскам. В одних только Соединенных Штатах было продано три миллиона экземпляров. Для человека, не совершившего в своей жизни ничего особо выдающегося, не так уж мало быть в определенном смысле сотворцом подобной песни. И хотя выпадали моменты, когда Арчи испытывал эмоции, охватывающие человека, проковырявшего дыру в плотине какого-нибудь из самых больших водохранилищ, он тем не менее никогда не жалел о своем участии в запуске этого смерча.

Теперь просто невозможно себе представить, что было время, когда хотя бы один человек в мире не слышал «Маминых колен». Тем не менее Арчи получил ее абсолютно свежей, когда несколько недель спустя после эпизода с Ваши сидел у себя в номере в отеле «Космополис», цементируя сигаретами и приятной беседой возобновленную дружбу с Уилсоном Хаймаком, которого впервые увидел в окрестностях Армантьера в дни войны.

— И чем ты теперь занимаешься? — осведомился Уилсон Хаймак.

— Я? — сказал Арчи. — Ну, собственно говоря, в моей деятельности в настоящий момент наблюдается то, что ты мог бы назвать затишьем. Однако мой милый старый тесть усердно созидает новый отель чуть поодаль отсюда, и вроде бы намечено, что я стану его управляющим, когда он будет закончен. Судя по тому, что я наблюдаю тут, работенка эта — не бей лежачего, и, думается, я сумею себя показать. А чем ты заполняешь долгие часы?

— Сижу в конторе дядюшки, черт бы ее побрал!

— Начинаешь с самого низа, чтобы досконально изучить дело и все такое прочее? Без сомнения, благородная цель, но, должен сказать, мне она была бы против шерстки.

— Для меня она хуже кости в горле, — сказал Уилсон Хаймак. — Я хочу стать композитором.

— Композитором, э?

Арчи почувствовал, что мог бы и сам догадаться. У типчика был явно артистический вид. Галстук-бабочка и все такое прочее. Брюки пузырились на коленях, а волосы, которые в военную эпоху его карьеры были сострижены до корней, теперь ниспадали ему на уши в пышном беспорядке.

— Кстати, не хочешь послушать самое лучшее, что я создал?

— Более чем, — ответил Арчи вежливо. — Валяй, старая птичка!

— Я написал и текст, а не только мелодию, — пояснил Уилсон Хаймак, уже сев за рояль. — Лучше названия ты еще не слышал: Лалапуза, одно слово! Она называется «Путь далек назад до маминых колен». Ну как? В точку, э?

Арчи с сомнением выпустил колечко дыма.

— Может быть, чуточку избито?

— Избито? То есть как избито? Для песни о мамочке всегда есть место.

— А, так она о мамочке? — Лицо Арчи прояснилось. — А я подумал, что это хит о коротких юбках. Ну конечно! Большая разница. И я не вижу причин, почему ей не быть спелой, сочной и с горчичкой. Ну валяй!

Уилсон Хаймак откинул с глаз столько волос, сколько уместилось в одной руке, прокашлялся, мечтательно посмотрел поверх рояля на фотографию тестя Арчи, мистера Дэниела Брустера, сыграл вступление и запел слабеньким высоким композиторским голосом. Все композиторы поют абсолютно одинаково, причем так, что надо услышать, чтобы поверить.

По вечернему Бродвею юноша бродить устал,

И не мог купить он ужин, все он деньги промотал.

— Не повезло! — сочувственно заметил Арчи.

Вспомнил он свою деревню, детских лет своих забавы,

Где жилось ему беспечно, где просты и чисты нравы

— Правильный дух! — одобрил Арчи. — Мне этот типус начинает нравиться!

— Не перебивай!

— Ладненько! Слишком увлекся и все такое прочее.

А кругом бездушный город, все соблазны городские.

Испустил тяжелый вздох он и сказал слова такие:

Путь далек до маминых колен,

Маминых колен,

Маминых колен.

Путь далек до маминых колен,

Возле них я с мишкою играл,

Погремушкою гремел и лепетал.

Ведь ничто не перевесит

Детство милое в Теннесси!

Путь далек назад, но начать его я рад!

Возвращаюсь я назад!

И поверьте, навсегда!

Возвращаюсь я назад!

(Я хочу туда!)

Возвращаюсь я на девять-пять

В старый милый домик мой опять,

Возвращаюсь днем осенним,

Возвращаюсь к маминым коле-е-е-еням!

На заключительной высокой ноте Уилсон Хаймак пустил петуха — слишком далеко она выходила за пределы диапазона его голоса. Он обернулся со скромным покашливанием:

— Ну, некоторое представление ты мог получить.

— И получил, старикан, и получил!

— Огненный вихрь, верно?

— Да, наличествуют многие признаки тип-топности, — признал Арчи. — Конечно…

— Конечно, многое зависит от пения.

— Именно это я и хотел сказать.

— И петь ее должна женщина. Женщина, способная взять заключительную высокую ноту с воздушной легкостью. Весь припев ведет к этой ноте. Тут требуется Патти или кто-нибудь вроде, способная подхватить эту ноту с крыши и держать, пока не явится швейцар запереть здание на ночь.

— Я должен купить экземпляр для жены. Где я могу его раздобыть?

— Раздобыть ты его не можешь. Она не опубликована. Писать музыку — чертовски дохлое дело! — Уилсон Хаймак яростно фыркнул. Было ясно, что он изливает чувства, накапливавшиеся много дней. — Напишешь такое, чего свет давно не слышал, и ходишь, ищешь, кто бы спел, а они говорят, что ты гений, а потом засовывают песню в ящик и забывают про нее.

Арчи закурил следующую сигарету.

— Я ведь милый старый ребенок в подобных делах, малышок, — сказал он. — Но почему бы тебе не отнести ее прямо издателю? Собственно говоря, я на днях общался с издателем нот. Типусом по фамилии Блюменталь. Он перекусывал здесь с одним моим приятелем, и мы вроде бы нашли общий язык. Почему бы тебе не отправиться завтра со мной к нему в контору и не сыграть?

— Нет, спасибо. Весьма обязан, но я не собираюсь играть свою мелодию у какого-то там издателя, где шайка нанятых им подзаборных композиторов прижмется ушами к замочной скважине и будет записывать. Придется ждать, пока я не найду певицу. Ну, мне пора. Рад был тебя повидать. Рано или поздно, но я позову тебя послушать, когда эта высокая нота будет взята так, что у тебя позвоночник завяжется узлами под затылком.

— Буду считать дни, — сказал Арчи вежливо. — Ну, пока-пока!

Не успела дверь закрыться за композитором, как она снова открылась, пропуская Люсиль.

— Приветик, свет души моей! — сказал Арчи, вскакивая и обнимая жену. — Куда ты пропала на весь день? Я ожидал тебя куда раньше. Хотел познакомить…

— Я пила чай с одной девушкой в Гринич-Виллидж. И раньше вырваться никак не могла. А кто это вышел отсюда, когда я шла по коридору?

— Типчик по фамилии Хаймак. Я с ним познакомился во Франции. Композитор и много чего еще.

— Мы как будто начали вращаться в артистических сферах. Девушка, с которой я пила чай, — певица. То есть она хочет петь, но не встречает поддержки.

— Совсем как мой типус. Он хочет, чтобы его песню спели, и никто не желает ее спеть. Но, солнышко моего домашнего очага, я не знал, что ты знакома с певчими пташками Гринич-Виллидж. Как ты с ней познакомилась?

Люсиль села и устремила на него тоскующий взгляд больших серых глаз. Она явно находилась во власти эмоции, но Арчи не мог разобрать, какой именно.

— Арчи, милый, когда ты женился на мне, ты обязался разделять мои горести, верно?

— Абсолютно! Все как перед священником. В радости и в горе, в болезни и в здравии, хвост держи пистолетом и носа не вешай. Нерушимый контракт.

— Ну так раздели их! — сказала Люсиль. — Билл снова влюбился.

Арчи заморгал.

— Билл? Когда ты говоришь «Билл», ты имеешь в виду Билла? Твоего брата Билла? Моего шурина Билла? Милого старого Уильяма, сына и наследника Брустеров?

— Его самого.

— Ты говоришь, он влюблен? Стрелы Купидона?

— Вот-вот!

— Но послушай! Не слишком ли это… Я хочу сказать, малыш абсолютная язва! Великий Влюбленный, а! Вместе с ним на дорожке Бриэм Янг[10] и все такие прочие. Да всего несколько недель назад он жалобно скулил из-за бабы с пунцовыми волосами, которая затем подцепила старину Реджи ван Тайла!

— Эта девушка все-таки лучше, слава Богу. Но не думаю, чтобы папа одобрил.

— И какого калибра нынешний образчик?

— Ну, она со Среднего Запада и, видимо, старается перебогемить всех девушек Гринич-Виллидж. Волосы коротко подстрижены, и она разгуливает в кимоно. Вероятно, начиталась журнальных историй про Гринич-Виллидж и тамошние артистические нравы, ну и подгоняет себя под них. До того глупо, когда от нее просто разит захолустьем. Билл сказал, что она из Мичигана, из местечка Змеиный Укус.

— Странные у вас тут названия! А впрочем, кто я такой, чтобы критиковать! В Англии найдутся и почище. Значит, старина Билл так и пылает?

— Говорит, что наконец-то нашел свою единственную.

— Ну, они все так говорят! Хотел бы я получить по доллару за каждый раз… О чем это бишь я? — благоразумно перебил себя Арчи. — Так ты думаешь, — продолжал он после паузы, — последняя избранница Уильяма будет еще одним потрясением для старого папочки?

— Просто не представляю, чтобы папа мог ее одобрить.

— Я изучил твоего веселого старого прародителя с близкого расстояния, — сказал Арчи, — и, говоря между нами, абсолютно не могу себе представить, чтобы он хоть кого-то одобрил.

— Не понимаю, почему Билл выискивает таких страшил? Я знаю по меньшей мере двадцать чудесных девушек, красивых, богатых, каждая из которых подошла бы ему лучше некуда. Но нет, он увиливает и влюбляется Бог знает во что. А хуже всего то, что ты не можешь махнуть на него рукой и принимаешься его вызволять.

— Абсолютно! Кому же хочется вставлять палки в колеса юным грезам Любви? И нам должно сомкнуться вокруг. А как эта девица поет, ты слышала?

— Да. Она сегодня пела.

— И какой у нее голос?

— Ну, он… громкий!

— А способна она подхватить высокую ноту с крыши и держать, пока не явится швейцар запереть здание на ночь?

— Что ты такое говоришь?

— Ответь на мой вопрос, женщина, и откровенно. Как ее высокие ноты? Очень высоки?

— Ну да, пожалуй.

— Тогда умолкни, — сказал Арчи. — Предоставь все мне, моя милая старая лучшая половина и три восьмых! Полностью положись на Арчибальда, человека, который никогда тебя не подводит. У меня есть планчик.

Когда Арчи в разгар следующего дня приблизился к своему номеру, сквозь плотно закрытую дверь до него донеслось монотонное гудение мужского голоса, и, войдя, он обнаружил Люсиль в обществе своего шурина. Вид у Люсиль, подумал Арчи, был немного утомленный. Билл, наоборот, весь лучился энергией. Глаза у него сияли, а физиономия обрела такое сходство с мордой чучела лягушки, что Арчи не составило труда догадаться, на какую тему он распространялся — конечно, речь шла о последней госпоже его сердца.

— Привет, Билл, старая плюшка! — сказал он.

— Привет, Арчи!

— Я так рада, что ты пришел, — сказала Люсиль, — Билл рассказывает мне про Спектацию.

— Кого-кого?

— Про Спектацию. Ту девушку, понимаешь? Ее зовут Спектация Почмоксон.

— Не может быть! — сказал Арчи, растерявшись.

— А почему? — проворчал Билл.

— Да потому! — воззвал к нему Арчи, как к разумному человеку. — Послушай! Спектация Почмоксон! Очень сомневаюсь, что такое имя вообще существует.

— И чем оно тебе не понравилось? — вопросил взбешенный Билл. — Во всяком случае, куда лучше, чем Арчибальд Моффам!

— Детки, прекратите! — неумолимо сказала Люсиль. — Это прекрасное старинное среднезападное имя. Почмоксонов из Змеиного Укуса, штат Мичиган, знают все. А кроме того, Билл называет ее Тупочка.

— Пупочка, — сурово поправил Билл.

— Ах да, Пупочка! Он называет ее Пупочка.

— Младая кровь! — вздохнул Арчи. — Младая кровь!

— Перестань вякать, будто ты мой дед.

— Я смотрю на тебя как на сына, малыш, как на любимого сына!

— Будь у меня отец вроде тебя!..

— Да, но такого у тебя нет, дитя мое, а также чадо, в том-то и беда. Тогда все было бы просто. Но поскольку твой подлинный отец, с твоего позволения, хотя и в человеческом облике, но самый выдающийся вампир из рода летучих мышей того же названия, находящихся в неволе, необходимо принять какие-то меры, и тебе чертовски повезло, что на твоей стороне я — учитель, философ и друг, полный самых плодотворных идей. Так вот, если ты будешь столь любезен и уделишь мне секунду, чтобы послушать меня…

— Я тебя слушаю с того момента, как ты вошел.

— Ты не говорил бы в таком резком тоне, если бы знал все! Уильям, у меня есть план!

— Ну?

— План, про который я упомянул, Метерлинк назвал бы лалапузой из лалапуз!

— Ну, разве он не маленькое чудо! — вздохнула Люсиль, с нежностью глядя на мужа. — Он ест много рыбы, Билл. Вот почему он такой умный!

— Как креветка, — диагностировал Билл грубо.

— Ты знаешь дирижера ресторанного оркестра? — спросил Арчи, пропустив шпильку мимо ушей.

— Я знаю, что в оркестре там есть дирижер. Ну и что?

— Отличный тип. Большой мой приятель. Забыл, как его зовут…

— Называй его Пупочкой, — посоветовала Люсиль.

— Воздержись! — сказал Арчи, когда его издерганный шурин испустил бессловесный рык. — Умерь веселость каплюшечкой сдержанности. Твоя девичья шаловливость неуместна. Ну, так я поговорю с этим типчиком и все улажу.

— Что уладишь?

— Да все это милое дело. Я намерен убить двух птиц одним камнем. У меня на заднем плане ошивается композиторчик с заветным желанием, чтобы его любимая песня была спета перед взыскательной публикой. А у тебя есть певица, рвущаяся с поводка. И я намерен договориться с типусом, который управляет этим оркестром, чтобы твоя девица как-нибудь вечерком спела песню моего типчика под оркестр в ресторане внизу. Что скажешь? Огненный вихрь или не огненный вихрь?

— Идея неплохая, — признал Билл, заметно повеселев. — Вот уж не думал, что тебя хватит на такое!

— Это почему же?

— Ну…

— Великолепная идея, — сказала Люсиль. — Но конечно, об этом и речи быть не может.

— То есть как?

— Разве ты не знаешь, что для папы нет ничего хуже чего-либо отдающего кабаре? К нему постоянно приходят и говорят, что час обеда очень скрасили бы певицы и тому подобное, а он рвет их на мелкие кусочки. Он считает, что такие развлечения ставят под сомнение фешенебельность отеля. Он тебя искусает, если ты хотя бы заикнешься об этом!

— А! Но, осветительная система души моей, ты упустила из виду, что милый старый папочка в данный момент отсутствует. Утром он отправился на озеро Как Его Там ловить рыбу.

— Неужели ты собираешься осуществить свой план, не спросив его позволения?

— В целом именно так.

— Но он придет в ярость, когда узнает.

— Но узнает ли он? Скажи, узнает?

— Ну конечно. Обязательно узнает.

— Не вижу почему, — возразил Билл, в пластилиновом уме которого план запечатлелся очень глубоко.

— Не узнает, — сказал Арчи безапелляционно. — Аттракцион ведь только на один вечер. А к тому времени, когда милый старый папаша возвратится, съеденный до костей комарами и с чучелком единственной форельки в чемодане, дело будет сделано, и больше никаких перемен на берегах Гудзона. Идея такая. Мой типчик хочет, чтобы его песню услышал издатель. Твоя девушка хочет, чтобы ее голос услышал какой-нибудь типус, который устраивает концерты и прочее. Ты, конечно, знаешь такого типуса и сможешь пригласить его перекусить с тобой в ресторане.

— Я знаком с Карлом Штайнбергом. Собственно, я как раз собирался написать ему про Спектацию.

— Но ты действительно уверен, что у нее такое имя? — сказал Арчи все еще с нотой недоверия в голосе. — Ну, впрочем, наверное, она сама тебе сказала, а кому и знать, как не ей? Будет полный тип-топ. Зааркань своего приятеля и до финиша не отпускай от столика. Люсиль — небесное видение на горизонте — и я будем за другим столиком ублажать Макси Блюменталя.

— Что еще за Макси Блюменталь? — спросила Люсиль.

— Друг моего детства. Музыкальный издатель. Я приволоку его, и все будет в ажуре. Мисс… — Арчи поперхнулся, — мисс Спектацию Почмоксон ангажируют на пятимесячное турне, а старый весельчак Блюменталь приступит к опубликованию песни. Две птицы, как я упомянул раньше, одним камнем! Ну как?

— Козырной туз, — сказал Билл.

— Разумеется, — сказал Арчи, — я тебя не уговариваю, а просто выдвинул вариант. Если у тебя есть планчик получше, валяй!

— Потрясенц! — сказал Билл.

— Полная нелепость! — сказала Люсиль.

— Моя милая старая подруга в радостях и печалях, — сказал Арчи, глубоко уязвленный, — мы приветствуем критику, но не полное заушательство. В чем ты усматриваешь изъян?

— Дирижер побоится дать согласие.

— Десять долларов — выложенные присутствующим здесь Уильямом — давай, Билл, выкладывай! — развеют его страхи.

— И папа обязательно узнает.

— Боюсь ли я папы?! — бестрепетно вскричал Арчи. — Ну да, боюсь! — добавил он по размышлении. — Но я не вижу, каким образом он может узнать.

— Никак не может, — сказал Билл категорически. — Наладь все, Арчи, и побыстрее! Самое оно!

Глава 24

Умягчение мистера Коннолли

Банкетный зал отеля «Космополис» дышит благородной аристократичностью. Освещение художественно пригашено, а подлинные старинные гобелены по стенам своей средневековой чинностью словно бы обуздывают любые побуждения к шумной веселости. Бесшумные официанты скользят взад и вперед по толстым дорогим коврам под музыку оркестра, который чурается любого намека на грохочущую модерновость джаза. Арчи, который последние дни имел честь слушать репетиции мисс Почмоксон, мнилось, будто зал окутывает тишина, в которой кроется что-то зловещее, как в спокойствии океана перед надвигающимся ураганом. Люсиль не преувеличивала: голос мисс Почмоксон был громким. Могучим. И не возникало ни малейшего сомнения, что он в два счета поставит на уши монастырское безмолвие банкетного зала отеля «Космополис». Арчи поймал себя на том, что машинально напрягает мышцы и затаивает дыхание, как бывало с ним во Франции в предчувствии внезапного грохота канонады. И мистера Блюменталя он слушал почти механически.

Музыкальный издатель на несколько повышенных тонах рассуждал о проблеме Труда и Капитала. Недавняя забастовка печатников нанесла мистеру Блюменталю глубокую душевную рану. Пролетарии, считал он, стремительно доводят Божью Страну до ручки, и он, неистово жестикулируя, уже дважды опрокинул бокал, поскольку был энергичным говоруном, одинаково владеющим обеими руками.

— Чем больше им даешь, тем больше они требуют! — сокрушался он. — Им невозможно угодить! И не только в моей области. Вот ваш отец, миссис Моффам…

— Господи! Где? — сказал Арчи, содрогнувшись.

— Я говорю: вот ваш отец, к примеру. Он прилагает все усилия, чтобы завершить постройку нового отеля. И что происходит? Увольняют одного лентяя, и Коннолли призывает к забастовке. И строительство приостанавливается до конца переговоров! Этого нельзя допускать!

— Да, очень неприятно, — согласилась Люсиль. — Я как раз прочла про забастовку в утренней газете.

— Этот Коннолли просто камень. Казалось бы, как друг вашего отца, он…

— Я не знала, что они друзья.

— Много лет. Да только пользы никакой. Рабочие все равно забастовали. Этого нельзя допускать. Я говорю, этого нельзя допускать! — повторил мистер Блюменталь для Арчи, так как принадлежал к людям, которые любят всеобщее внимание.

Арчи не ответил. Он остекленевшими глазами смотрел на двух только что вошедших мужчин. Один был крупный, корпулентный с квадратным подбородком и безапелляционно властным лицом. Другим был мистер Дэниел Брустер.

Мистер Блюменталь проследил его взгляд.

— Да это же Коннолли!

— Папа! — ахнула Люсиль.

Ее глаза встретились с глазами Арчи. Арчи торопливо отхлебнул воды со льдом.

— Это, — прошептал он, — конец!

— Арчи, ты должен что-то сделать!

— Знаю! Но что?

— В чем проблема? — поинтересовался заинтригованный мистер Блюменталь.

— Иди к их столику и поговори с ними, — сказала Люсиль.

— Я?! — Арчи задрожал, как желе. — Нет, послушай, старуха, честное слово!

— Убери их отсюда!

— То есть как?

— Знаю! — вдохновенно вскричала Люсиль. — Папа обещал, что ты будешь управляющим нового отеля, когда его достроят. Ну, так эта забастовка прямо тебя касается. Не меньше, чем их. И у тебя есть полное право обсудить ее с ними. Пойди пригласи их пообедать у нас в номере, где вы сможете обсудить все без помех. Скажи, что там вас не будет отвлекать… музыка.

Пока Арчи колебался, как ныряльщик, собирающийся с духом на краю вышки, чтобы прыгнуть в пучину, к столику, за который воссели господа Брустер и Коннолли, приблизился рассыльный. Он что-то прожурчал на ухо мистеру Брустеру. Владелец «Космополиса» встал и последовал за ним вон из зала.

— Быстрей! Это твой шанс! — обрадованно сказала Люсиль. — Папу позвали к телефону. Поторопись!

Арчи выпил еще воды со льдом, чтобы утихомирить свои дрожащие нервные центры, одернул жилет, поправил галстук и затем, приобретя сходство с выходящим на арену римским гладиатором, затрусил через зал. Люсиль обернулась к недоумевающему музыкальному издателю.

Чем ближе Арчи подходил к мистеру Алозиусу Коннолли, тем меньше ему нравился облик последнего. Даже на расстоянии вождь строительных рабочих выглядел более чем внушительно. А вблизи он выглядел совсем уж сокрушающе. Лицо, словно высеченное из гранита, а глаза, встретившиеся с глазами Арчи, когда тот с жалким подобием обаятельной улыбки сел за столик напротив него, были суровыми и ледяными. Мистер Коннолли производил впечатление человека, которого очень приятно иметь на своей стороне во время потасовок где-нибудь в доках или в лагере лесорубов, но душевной приветливости в нем не ощущалось.

— Приветик-ветик-ветик! — сказал Арчи.

— А ты, черт дери, кто такой? — осведомился мистер Коннолли.

— Меня зовут Арчибальд Моффам.

— Не по моей вине.

— Я зять милого старого Брустера.

— Рад с вами познакомиться.

— Это я рад познакомиться с вами, — сказал Арчи учтиво.