/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Проект "Бестселлер"

Красная змея

Питер Харрис

В начале четырнадцатого столетия был уничтожен орден тамплиеров, но «Братство змеи» сохранило его тайны до наших дней. Любая попытка раскрыть эти тайны могла повлиять на ход европейской истории, привести к свержению королей, гибели пап, революции. Любая попытка раскрыть секреты братства каралась смертью. Но все же в начале двадцать первого века журналист и историк проводят собственное расследование, пытаясь выяснить, кто же скрывается за таинственным обозначением — «Красная змея».

Питер Харрис

«Красная змея»

Благодарности

Я признателен за сотрудничество, поддержку и помощь в создании «Красной змеи» столь многим людям, что перечислить всех нет никакой возможности. Все же я не могу не упомянуть тех, без кого эта книга просто не была бы написана.

Я благодарен своему издателю, Марии Касас, за ободрение и ценные замечания. Валери — за ценную информацию о разных сторонах парижской жизни. Мо — за поправки и, главное, за понимание.

Как и всегда, эта книга многим обязана Кристин. Она вдумчиво прочла первоначальный вариант романа, что позволило мне придать ему окончательный облик.

1

Труа, Шампань (Франция), 1114 год

Догорали последние лучи вечерней зари. Монах в просторной рясе торопливо шагал по улицам города. Его лицо закрывал капюшон. Время от времени он украдкой оглядывался по сторонам. Этот человек стремился избежать случайных встреч и вообще не хотел, чтобы кто-нибудь проведал о цели его путешествия. Труа, эта оживленная резиденция графов Шампанских, по-прежнему оставался маленьким городком, каждый житель которого был знаком со всеми остальными.

«Что могло понадобиться Иакову Таму?»

С тех пор как монах прочел записку, эта мысль не оставляла его. Неровный почерк свидетельствовал о том, что послание было написано второпях.

Монах ускорил шаг, при этом стараясь не уронить достоинства, которое приличествовало его сану. Улицы были безлюдны. Он обогнул громаду собора и тайком углубился в лабиринт еврейского квартала.

Здесь царила такая теснота, что вытянутые козырьки крыш едва не соприкасались один с другим. На улицах сгущались сумерки. В городе было еще светло, но этим кварталом уже завладела тьма. Она завивалась в проулках, способных наполнить страхом любого одинокого прохожего. В таких местах только и жди засады — налетят и оберут дочиста так быстро, что и «Отче наш» прочесть не успеешь.

Монах почувствовал облегчение, когда миновал последний поворот и оказался у цели. Он постучал в крепкую деревянную дверь условным стуком, точно так, как об этом говорилось в письме еврея. Вокруг ночного гостя сгустилась тишина. Наконец ее нарушил сухой скрип, доносившийся из-за двери. Кто-то, не задавая вопросов, отодвигал тяжелый засов. Когда дверь подалась, раздался скрежет петель, особенно пронзительный посреди всеобщего молчания.

— Проходите, брат Бернар.

Эти слова произнес смуглокожий юноша с черными курчавыми волосами. В руке он держал свечу, едва-едва освещавшую маленькую комнату с голыми стенами.

Юноша отступил в сторону, освобождая проход, надежно запер дверь и пригласил брата Бернара следовать за собой. Монах откинул капюшон, открыв бледное лицо, на котором выделялись большие голубые глаза, смотревшие цепко, пронзительно. Нос у него был с горбинкой, тонкие губы решительно сжаты. Выбритую макушку окружали рыжие волосы.

Монах и его провожатый прошли через большой внутренний двор, скорее напоминавший огород. В темноте угадывались очертания грядок. Гостя удивили размеры двора. Он не ожидал, что за узким фасадом этого дома скрывается столь обширное владение. Две темные фигуры поднялись по лестнице, прошли по плоской крыше пристройки и наконец достигли рабочего кабинета раввина.

Иаков Там пользовался славой дотошного книжника. Знающие люди отмечали его прекрасное толкование Талмуда.

Из очень далеких мест приходили к нему люди. Кто ради учебы, кто за советом. Иаков был духовным преемником великого Раши, который почитал его своим любимым учеником. Именно он получил в наследство бесценные глубочайшие познания. На плечи раввина легла также и ответственность за то, чтобы изучение Торы и Талмуда продолжалось по пути, однажды проложенному его учителем.

Иаков сидел, склонившись над столом, и водил глазами по строчкам, начертанным на листе пергамента. Всю жизнь он отдавал свое зрение в обмен на знание. Чтение давно уже перестало быть для раввина удовольствием. Оно превратилось в тяжкую работу.

Несколько дней назад этому человеку исполнилось пятьдесят пять лет, но учение так иссушило его, что он выглядел древним старцем. Голову раввина покрывал белый льняной платок с выцветшими синими полосками.

Молодой ученик кашлянул, пытаясь оторвать учителя от раздумий и привлечь его внимание к посетителю, однако этого оказалось недостаточно.

— Раби…

Юноша как будто боялся нарушить покой учителя, поэтому голос его прозвучал неуверенно. Ему пришлось еще раз, уже громче, обратиться к Иакову, который наконец-то поднял голову и непонимающе огляделся.

Морщины на его лице напоминали глубокие борозды, проложенные ходом времени. Уголки глаз покраснели от долгого пристального чтения. Облик почтенного старца довершала длинная бело-серая борода.

— Брат Бернар!

Иудей оперся руками о стол, с большим трудом выпрямился и подошел к монаху, который приветственно раскинул руки, чтобы сжать в объятиях хрупкого старика.

— Шалом, — прошептал Иаков.

— Господь да пребудет с вами, — прозвучало в ответ.

— В память о моем учителе вы желанный гость в этом скромном обиталище. Можете располагать им, как своим собственным. Снимайте же плащ и присядьте, друг мой. — Иаков указал на скамеечку, стоявшую у стены.

Раввин легким кивком велел юноше принять у Бернара плащ. Тот сделал это и удалился.

Монах сел и невесело вздохнул.

— Вы грустите?

— Эта комната навевает на меня воспоминания о былом, — сказал Бернар, устремив взгляд на полки, заполненные рукописными свитками. — Мне кажется, что его дух по-прежнему владычествует в этих стенах. Вам известно, что сам Раши обучил меня читать иудейские письмена, когда мне исполнилось десять лет?

— Нет, я этого не знал.

— Таково было страстное желание моей матушки, однако учитель сделал много больше. Он наполнил мою душу жаждой настойчивого исследования, стремлением проникнуть в самую суть вещей. С течением времени это стремление во мне только окрепло. С тех пор как он нас покинул, мне очень не хватает его мудрости и его советов!

Раввин лишь пожал плечами.

— Это был мудрый человек.

Бернар вежливо отказался от предложения отведать вина и весь обратился в слух. Ему очень хотелось узнать, для чего же он был так поспешно призван в этот дом.

Монах думал, что это как-то связано с Раши. Так люди называли его бывшего учителя, Соломона бен Ицхака, прославленного алхимика, достигшего несравненных высот мудрости. Прежде чем Бернар надел рясу монаха-цистерцианца, он двенадцать лет провел у него в учениках. В четырнадцать лет он уже свободно владел латынью, греческим и еврейским языками. Это позволило Бернару приобщиться к познаниям, доступным лишь для немногих. Разница в вероисповедании никогда не являлась для них помехой. Напротив, это обстоятельство лишь укрепило их дружбу и взаимное доверие.

Со временем юный ученик превратился во влиятельную персону при дворе графов Шампанских. Именно ему удалось предотвратить набеги фанатиков на еврейский квартал, ставшие привычным делом в других городах королевства.

— Благодарю, что вы так быстро откликнулись на мое послание. То, что я намерен сообщить, представляет для вас немалый интерес и не терпит отлагательств.

— Как только ваше послание оказалось у меня в руках, я совершенно потерял покой.

— Вы действительно не хотите выпить стаканчик вина? Это благотворно влияет на кровь и ускоряет движение гуморов.

Брат Бернар понял, что выпить хочется самому раввину, и подумал, что нужно уважить его желание.

— Надеюсь, это также успокоит и мой дух.

Иаков вытащил из маленького стенного шкафчика кувшин и до краев наполнил два стакана густым вином, красным, как бычья кровь.

Один стакан он передал монаху, из другого с наслаждением пригубил сам, а потом заметил небрежно, как будто бы речь шла о самом заурядном событии:

— Два дня назад я получил известия из Иерусалима.

Брат Бернар спросил как можно спокойнее:

— Что они говорят?

Глаза иудея наполнились печалью.

— Все указывает на новые потрясения. Люди утратили уверенность в завтрашнем дне. Перемены происходят чересчур резко и чересчур…

— Жестоко? — поинтересовался монах.

— Мне сообщают, что порядка там так и нет. Это несмотря на то, что крестоносцы покорили город уже пятнадцать лет назад.

— Что именно вам сообщили?

— Много чего, причем в различных истолкованиях. Боюсь, бесчинства в Иерусалиме вовсе не имеют конца. Дело обстоит куда более серьезно.

— Что вы имеете в виду? — спросил цистерцианец, до сих пор не понимающий, что заставило раввина вызвать его так срочно.

— Нетерпимость, брат Бернар, нетерпимость. В этом городе, желающем мира — ведь именно таков смысл слова «Иерусалим», — было пролито слишком много крови. Насколько я понимаю, сражения могут продолжаться там бесконечно.

— Будем надеяться на милосердие Божье.

— Да услышит Всевышний ваши слова, друг мой.

Раввин погрузился в долгое и глубокое молчание. Брату Бернару пришлось нарушить его:

— Полагаю, что ваш срочный вызов обоснован иными причинами, нежели скорбь о распрях, сотрясающих эту Священную землю.

— Ах, разумеется, прошу прощения! Извините жалкого старика, которого вы видите перед собой. Просто одно помышление тянет за собой другое. Словно чья-то неведомая рука ищет свой путь в глубинах земли.

Цистерцианец почувствовал, как его сердце забилось чаще. Быть может, в словах раввина скрывался тайный смысл? Бернар отхлебнул из стакана и спросил:

— До вас дошло какое-то особенно тревожное известие?

Иаков Там прикрыл глаза. На его лице отчетливо прорисовались возраст и усталость.

— Тревожное… Похоже, это слово лучше всего отражает мое состояние. До меня дошло некое известие, которым я должен с вами поделиться.

— Именно со мной?

Раввин снова открыл покрасневшие глаза. Он выглядел вконец изможденным.

— На то есть причина, которая перевешивает мои собственные убеждения.

Брат Бернар наморщил лоб и впился взглядом в утомленные глаза старика.

— Я вас не понимаю. Разве есть на свете что-либо сильнее ваших убеждений?

Иаков дрожащей рукой поднес к губам стакан. Он явно чувствовал себя неловко.

— Уважение к памяти моего учителя.

— Что вы хотите сказать?

— Я все вам открою только потому, что меня связывает клятва, данная Раши. Именно поэтому я вас и позвал.

— Все же я не понимаю.

— Несмотря на то что вы не принадлежите к нашему народу, учитель наделил вас своим безграничным доверием. Именно оно и моя клятва, играющая здесь главную роль, заставили меня обратиться к вам. — Раввин почти кричал, словно желая отметить, чего ему стоит исполнение обещания. — Я вас призвал лишь потому, что на своем смертном ложе Соломон бен Ицхак заставил меня именем Всевышнего поклясться в том, что, если однажды в моих руках окажутся тексты определенного содержания, я передам их в ваши руки.

Цистерцианец ощущал, как кровь стучала у него в висках. Его голоса едва хватило на то, чтобы шепотом спросить:

— Что это за тексты? И почему?..

— Это рукописи, имеющие отношение к вашей религии. Мой друг, мне неведомо, почему учитель возложил на меня такую задачу. Не знаю, почему он так пожелал. Однако клятва была дана, и она обрела смысл два дня назад.

— Я снова не понимаю.

— Вместе с известиями, полученными из Иерусалима, в моих руках оказались древние рукописи. По меньшей мере одна из них связана с тем, о чем говорил мне Раши.

Теперь к стакану надолго приложился цистерцианец. Он прочувствовал крепость вина, согревавшего его горло.

— Пожалуйста, объясните яснее.

Иаков Там огладил бороду. Кожа на его костистой руке была почти что прозрачной.

— Несколько дней назад в нашем городе появился бродячий торговец Исмаил. Он прибыл из Иерусалима, привез мирру с берегов Красного моря, аравийское алоэ, персидские ковры и кипрское вино, а также новости и несколько старинных рукописей. Как я уже говорил, все эти новости связаны с насилием. Торговец жаловался, что на дорогах неспокойно. Повсюду бродят бандиты и грабители, купцы подвергаются величайшему риску. Христиане держат под контролем Иерусалим и свои укрепленные города, однако вокруг воцарился хаос. По словам этого человека, времена переменились настолько, что прежнее богатство и благополучие обратились в бедность и нужду. Вдобавок повсюду распространяется мания отыскивать предметы, связанные с Иисусом из Назарета, которого вы называете Христом. Это похоже на эпидемию. То здесь, то там появляются деревянные щепочки, которые будто бы являются обломками креста, на котором, как говорят, он был распят. Нет недостатка и в гвоздях. По моему мнению, их найдено даже слишком много. Прибить к кресту одно-единственное тело можно и куда меньшим числом. Встречаются и шипы из венца, который водрузили ему на голову, солома из яслей, где, как указано в ваших Писаниях, он родился. Люди находят одежды, некогда принадлежавшие ему или его ближайшим последователям.

Брат Бернар беспокойно заерзал.

— Этот торговец рассказывал мне, что ваши единоверцы ищут реликвии по всем углам, рыщут по разным закоулкам, даже вскрывают глиняные трубы, проложенные в стенах. В этой лихорадке поисков на свет появляются старинные тексты, сокрытые на протяжении веков. Они не представляют интереса для обезумевших охотников. Одержимость реликвиями мешает им оценить подлинно ценные вещи. В некоторых из этих рукописей речь идет о вашем Христе, однако, как я и говорил, старым пергаментам никто не придает особого значения. В одной из таких рукописей, которую я проглядел только мельком, много места уделено учению Иисуса из Назарета.

Беспокойство монаха превратилось в нетерпение.

— Так это рассказ о житии Христа?

— Подробности мне неведомы. Я ведь только пролистал рукопись, но, по словам торговца, это действительно связано с его жизнью. Как бы то ни было, речь идет об очень древнем тексте, на этот счет уж не сомневайтесь. Полагаю, в этом и заключается основная его ценность.

Брат Бернар сделал еще один глоток.

— Не знаю, как и выразить мою признательность за это известие. Вы действительно человек слова.

Иаков Там пожал плечами.

— Я лишь исполнил обещание, данное учителю. Вам надлежит знать, что вы можете получить доступ к неким рукописям, о содержании которых мне сказать нечего, ибо меня интересуют только тексты, написанные на нашем языке. То, что измыслили язычники или те люди, которые пользуются их письменами, для меня не имеет значения. Быть может, вам удастся лично переговорить с этим торговцем. Вот почему я столь спешно к вам обратился.

Цистерцианец уловил в словах раввина некоторую неприязнь, одним долгим глотком покончил с вином и спросил:

— Так он сейчас в Труа?

— Завтра Исмаил отбывает в Париж. Ему хочется как можно скорее оказаться в Англии. Он говорит, что его товары пользуются там немалым спросом. Если вы не встретитесь сегодня ночью…

Взгляд цистерцианца сказал старику больше, чем прославленное красноречие брата Бернара. Иаков хлопнул в ладоши, и в дверях тотчас же появился смуглый юноша.

— Быстро отправляйся в дом красильщика Давида и спроси, сможет ли Исмаил принять этого человека.

— В такой час, учитель?

Вопрос вывел раввина из себя.

— В такой час, да! Когда станешь стучать в дверь, не позабудь действовать со всем прилежанием, иначе тебе не откроют. Делай, что велено, да поскорей возвращайся!

Вскоре юноша вернулся и сообщил:

— Он говорит, что гостя примут незамедлительно, если вы, учитель, ручаетесь за него.

— Неси сюда плащ и проводи брата Бернара.

Дом красильщика находился поблизости, через две улицы, в глубине тупика, на самой границе еврейского квартала. Вокруг него держался стойкий и густой аромат.

Ответом на град ударов смуглого ученика по двери были бранчливые выкрики:

— Да иду! Иду!

Мужчина, открывший дверь, увидел монаха и не счел нужным скрывать свое раздражение. Он проворчал что-то неразборчивое, потом взмахом руки пригласил гостя следовать за ним по коридору, тесно заставленному ящиками, мешками, узлами, какими-то клетками и глиняными кувшинами. Самая разная кладь громоздилась от пола до потолка.

— Осторожно, не опрокиньте чего-нибудь! Сюда! Да осторожней же!

Брат Бернар не имел никакой возможности разглядеть дорогу, поскольку хозяин дома закрывал своим телом скудный огонек свечи, горевшей в его руке. Несмотря на грозные окрики, он не позаботился о том, чтобы поднять свечу повыше над головой.

Хозяин дошел до последней двери из всех, расположенных в коридоре, и без стука распахнул ее настежь. На монаха накатила волна едких, отвратительных запахов. Это помещение оказалось относительно просторным, зато оно было заставлено огромными кувшинами, врытыми в пол.

— Глядите, куда ступаете! Иначе прокраситесь как кусок полотна!

Хозяину доставляло удовольствие издеваться над гостями. Он и не подумал получше осветить помещение. За этой комнатой обнаружилась другая, где горела масляная лампа. Посредине стоял крепкий стол, окруженный стульями.

— Ждите здесь! Скоро он придет! — И красильщик скрылся за занавеской, прикрывавшей пустой дверной проем.

Через некоторое время оттуда вышел человек болезненного вида, одетый в черный балахон, складки которого стелились по полу. Голову его прикрывал аккуратный войлочный берет, лицо было укрыто густой черной бородой, чуть тронутой сединой. Монах смог только разглядеть, что кожа на лице торговца потемнела от загара. Все поведение этого человека указывало на то, что общение с посланцем раввина не доставляло ему никакого удовольствия. Может быть, его покоробило монашеское облачение.

— Раввин Иаков сообщил, что вы желаете меня видеть. Почтение, которое я к нему питаю, заставляет меня принять вас в неурочный час. Говорите, что вам нужно, да побыстрее. Времени у меня немного.

Брат Бернар решил удержаться от резкостей, хотя и не понимал, что себе возомнил этот мозгляк, отчего такой тон.

— Я не желал вас обеспокоить, почтеннейший Исмаил, однако завтра вы уедете.

— С восходом солнца. Мне уже надо бы ложиться спать!

— Я буду очень краток.

Торговец покосился на юного ученика раввина.

— Этот парень обязан присутствовать при разговоре?

Ученик Иакова залился краской и поспешил удалиться.

Он попрощался уже на ходу.

— Итак, к делу! — повторил купец.

— Мне сказали, что вы приехали из Иерусалима.

— Верно.

Этот человек говорил отрывистыми фразами. Было очевидно, что в столь поздний час ему не до гостей, особенно если речь идет о монахе-христианине.

— Раввин сказал мне, что к вам попали кое-какие рукописи.

— Ага, значит, вот в чем дело! — На лице купца нарисовалось некое подобие улыбки. — Что именно вас интересует?

— Мне хотелось бы их посмотреть. Быть может, я пожелал бы что-нибудь приобрести.

Брат Бернар увидел, что его собеседник колеблется. Хитрый торговец почуял возможность выгодной сделки.

— Речь идет об очень древних документах.

— Нет необходимости их расхваливать. Раввин мне уже обо всем рассказал.

— Рукописи, которые находятся у меня, написаны по-гречески.

— Этот язык мне знаком.

Купец понимающе закивал и предложил монаху сесть. Его отношение к ночному гостю переменилось.

— Сколько вы готовы заплатить?

— Это зависит от того, что вы мне покажете.

— Вы действительно готовы что-то купить или явились полюбопытствовать?

— Смотря по тому, что вы мне покажете, — не уступал брат Бернар. — Сейчас я могу вас только заверить в том, что у меня есть свой интерес. Мне самому не доставляет удовольствия в такой час находиться за пределами монастыря.

— Все верно. У меня есть ценные древние пергаменты, однако, прежде чем их представить, я хочу увидеть блеск вашего золота.

Для цистерцианца это прозвучало как гром среди ясного неба. Кошелек его, как часто случалось, был пуст. Монах не предвидел подобного развития событий, отправляясь к Иакову Таму.

— Мне жаль, только денег я с собой не взял. Все случилось так внезапно! Но заверяю вас, в том случае, если…

Бернар не успел договорить.

— Габриэль! — позвал торговец. — Габриэль, иди сюда и проводи монаха! Он уже уходит!

Брат Бернар непроизвольным движением поднес руку к груди и неожиданно для себя нащупал под складками толстой рясы цепь, висевшую у него на шее. Это сокровище принадлежало его матери. Отец Бернара передал цепь сыну вскоре после смерти жены. Несмотря на горечь расставания с единственным предметом, хранившим память о матушке, цистерцианец не колебался ни секунды.

— Нет-нет, подождите!

Он вытащил цепь из-под рясы и провернул ее в поисках застежки. Это была великолепная вещь, отменной выделки, с тяжелыми звеньями. Бернар взвесил ее на ладони и передал торговцу, который обследовал драгоценность, не произнеся ни слова.

— Этого хватит?

— Скажем так, хватит для того, чтобы вас не выпроводили за дверь.

— Звали? — выглянул из-за двери прислужник.

— Принеси-ка маленький сундучок, который стоит рядом с моей тележкой.

Прислужник сильно удивился. Он ясно слышал, что ему было велено выставить монаха на улицу.

— Не нужно провожать его до дверей?

— Делай, что сказано, и не пререкайся!

— Маленький сундучок?

— Да, и поживее!

Ожидание протекло в недобром молчании. Исмаил продолжал изучать цепь. По его прикидкам выходило, что он держал в руках не меньше фунта золота.

Сундучок был обит кожей. Слуга поставил его на стол и удалился. Тогда еврей извлек оттуда целый ворох старых пожелтевших пергаментов и разбросал их по столу.

— Вот то, что вы ищете!

— Можно добавить света?

Торговец поудобнее расположил на столе лампу. Под его внимательным наблюдением брат Бернар принялся одну за другой изучать рукописи. Тексты были совершенно разными, объединяло их лишь то, что все они были написаны по-гречески.

Монах не желал разжигать аппетиты торговца, поэтому старался вести себя как можно более сдержанно. Он прочел самые первые строки последней рукописи и принялся изучать ее подробнее, лист за листом. Ему едва удавалось сдерживать возбуждение. Бернар просто не мог понять, почему старый раввин не оставил у себя пергамент, который он теперь держал в руках.

Торговец пытался уловить мысли монаха. Он следил за каждым его жестом.

— Ну что?

— Это на самом деле весьма древние записи, однако их содержание не представляет большого интереса.

Иудей ухватился за золотую цепь, как будто она ускользала из его рук.

— Я вижу, язык у вас хорошо подвешен.

Цистерцианец положил руки на стол, чтобы скрыть мелкую дрожь. Только презрение Иакова Тама к текстам, написанным не по-еврейски, могло объяснить его невнимание к этой рукописи, состоявшей из шести листов пергамента, подшитых в тетрадочку.

Усилием воли монах заставил себя говорить спокойно:

— Не могли бы вы вернуть мне цепь?

Пальцы Исмаила снова сжались.

— Разве рукописи вас не заинтересовали?

Бернар небрежно ответил:

— Я же сказал, что их древность внушает почтение, однако по содержанию они скудны. Теперь мне понятно, почему раввин Иаков не проявил к ним интереса.

— Они написаны не по-еврейски.

— Причина не в этом, а в их содержании.

Купец с такой силой грохнул кулаком по столу, что масло чуть было не выплеснулось из светильника. Язычок пламени заколыхался.

— Раввин Иаков их едва пролистал! Для него тексты, написанные язычниками, ничего не значат!

Исмаил определенно проглотил крючок. Теперь Бернар понимал, почему этот скряга до сих пор не расстался с самой важной рукописью.

— Где вы их раздобыли?

— В Иерусалиме. Мне продал их торговец, лавка которого примыкает к стене храма.

— А он их как заполучил?

— По его словам, самыми различными путями. С недавних пор в Иерусалиме такое попадается на каждом шагу. Все ищут реликвии! Христиане просто обезумели!

Слова Исмаила объясняли, почему рукописи повествуют о столь различных материях. Они были собраны в разных местах.

— Только эту я приобрел в Патрасе, на северной оконечности Пелопоннеса. — Купец взял в руки тетрадку, лишившую Бернара покоя. — Меня заверили в том, что здесь описана жизнь того самого человека из Назарета, которого вы именуете Христом.

— Сколько за нее просите?

Исмаил разжал ладонь и поглядел на цепь.

— Мне кажется, это хорошая сделка.

Брат Бернар попросил прощения у своей матушки. Ради рукописи он должен был расстаться с этой вещью.

— Хорошая для вас. Цепь стоит не меньше десяти солидов.

— Даю слово, эти пергамента очень древние. Некоторые из них написаны в Иерусалиме. Доставить их в Труа было делом непростым. Ведь дороги так и кишат грабителями, а я не ношу одеяний, которые внушают почтение некоторым злодеям. Мне пришлось расплачиваться золотом с воинами, охранявшими меня. Не сомневайтесь, это хорошая покупка. В вашем монастыре по достоинству оценят иерусалимские рукописи, написанные в столь важную для христиан эпоху. Вы могли бы представить их в виде реликвий. Тогда к вам, конечно же, устремятся толпы поклонников с тугими кошельками! Про эту мне говорили, что она написана одним из спутников Назарянина, — произнес купец, указывая на рукопись, доставленную из Патраса.

Брат Бернар смерил собеседника взглядом:

— Да вы законченный пройдоха!

— Так, значит, вы согласны? Сундучок прилагается бесплатно.

В эту ночь брату Бернару так и не удалось заснуть, несмотря на то что его многострадальное тело покоилось на гостеприимном ложе в доме дяди, Андре де Монбара, знатного человека, вхожего ко двору графа Гуго Шампанского. Цистерцианец растянулся на мягком матрасе, набитом овечьей шерстью и ничуть не напоминавшем тюфяк в его монастырской келье, и продолжал раздумывать о смысле самой важной из приобретенных им рукописей.

Монах прочел ее с полдюжины раз подряд, и у него не осталось никаких сомнений в том, что раввин был прав. В руках у Бернара оказалось Евангелие, содержание которого могло потрясти самые основы христианства. Этот текст не оставил бы равнодушным и иудея. Только презрение, которое Иаков Там питал к письменам, отличным от еврейских, могло объяснить тот факт, что рукопись оказалась в руках у Бернара. Конечно же, так распорядилось Божественное провидение.

Вскоре после полуночи монах поднялся, чтобы совершить положенные молитвы. При свете толстой свечи он еще раз перечел рукопись и снова убедился в правоте своих догадок.

К рассвету брат Бернар обрел уверенность в том, что его находка есть божий дар. Клятва, данная раввином Иаковом его учителю, недоверие этого книжника к текстам, написанным не на еврейском и арамейском языках, остановка торговца в Патрасе, появление его в Труа — целая вереница совпадений!

Нет, Бернар не верил в совпадения. Всевышний пожелал, чтобы рукопись, содержащая в себе необыкновенную тайну, оказалась в его руках. В ту ночь в начале тысяча сто четырнадцатого года монах пребывал в растерянности. Он не знал, на что решиться, однако был убежден в одном — нужно действовать.

2

Иерусалим, январь 1119 года

Шепотки придворных поутихли, когда камергер несколько раз стукнул церемониальным жезлом об пол и звучным голосом возвестил о появлении трех рыцарей:

— Гуго де Пайен, Готфрид де Сент-Омер и Андре де Монбар!

Все трое были мужчинами в расцвете лет и выглядели внушительно, несмотря на простоту костюмов. Рыцари вошли в зал и решительно направились в самый центр. Все прочие раздвинулись перед ними.

Их строгие одежды мало гармонировали с шелками и парчой придворных щеголей. Впрочем, среди присутствующих тоже можно было заметить людей, одетых попроще.

Это была одежда воинов. Под чистыми туниками белого полотна с большим вышитым крестом виднелись звенья кольчуг. Каждый из троих вошедших левой рукой сжимал рукоять меча, а в правой держал рыцарский шлем.

При появлении этой троицы в зале воцарилась полнейшая тишина. Рыцари подошли к возвышению, на котором восседал на троне Балдуин Второй, монарх так называемого Латино-Иерусалимского королевства. Все трое опустились на одно колено и склонили головы в знак повиновения.

— Встаньте.

Голос Балдуина прозвучал тепло и любезно. Когда рыцари поднялись, в зале снова сделалось тихо, словно все присутствующие чего-то ждали.

По знаку короля один из его секретарей спросил рыцарей о цели их прихода, как того требовали нормы протокола.

— Ваше величество! — заговорил Гуго де Пайен. — Мы прибегаем к вашему великодушию и добросердечности, просим вас о защите от имени отряда, состоящего из девяти рыцарей. Мы хотели бы под вашим покровительством поселиться в священном городе для вящей пользы нашего Господа Бога и готовы соблюдать целомудрие и повиновение, к коим обязывает звание каноников Гроба Господня. В свете этих обстоятельств мы надеемся на щедрость вашего величества и просим выделить нам место, подходящее для такой жизни. Мы благодарны за прием, оказанный вашим величеством бедным и скромным рыцарям, которые мечтают превратить свои недостойные жизни в образец служения нашему Господу Богу.

Балдуин ответил рыцарю легким кивком, а затем сделал знак секретарю.

Тот развернул лист пергамента и торжественным голосом зачитал:

Мы, Балдуин, король Иерусалима, принц Антиохии, граф Эдессы, владетель Сидона и Акры, защитник Гроба Господня.

В ответ на вашу просьбу, Гуго де Пайен и прочие восемь рыцарей благородного происхождения и праведной жизни, мы предоставляем вам место, подходящее для основания общины или же рыцарского ордена согласно с установлениями каноников Гроба Господня.

А также, поскольку вы бедны и отказались от мирских благ, чтобы возвеличивать, прославлять и защищать имя нашего Господа Бога, и вы не имеете подходящего места для исполнения вашей благородной миссии по охране добрых христиан, кои приходят для молитвы и достойного поклонения священной Гробнице Господа нашего Иисуса Христа и для посещения мест, где жило Слово, облекшееся бренной плотью, дабы искупить наши грехи.

А также, поскольку вы дали священную клятву оборонять, если потребуется, даже ценой собственной крови эти Святые Места, данным указом мы предоставляем вам участок внутри стен города Иерусалима, рядом с нашим дворцом, где когда-то был заложен храм Соломона, и вам послужат пристанищем его старинные конюшни. Даруем этот участок навсегда и навеки, поскольку нами решено так и не иначе.

В доказательство этого мы, Балдуин, король Иерусалимский, предоставляем вам, Гуго де Пайен, и братьям вашим настоящее свидетельство, дабы всем было известно, что такова наша королевская воля.

Вручено в Священном Граде Иерусалиме восемнадцатого дня месяца января года от Рождества Господа нашего тысяча сто девятнадцатого.

Секретарь свернул пергамент и почтительно вложил его в руки монарха.

— Подойдите, Гуго де Пайен.

Рыцарь передал одному из своих товарищей шлем, приблизился к трону, опустился на одно колено и смиренно склонил голову. Балдуин возложил левую руку на правое плечо рыцаря и что-то прошептал ему на ухо. Он говорил так тихо, что даже ближайшие придворные не расслышали ни слова. Затем король передал Гуго пергамент, предоставлявший во владение рыцарям тот самый участок земли, на котором когда-то возвышался храм Соломона.

Дом выглядел убого. Он располагался в конце переулка, посреди квартала горшечников. В одной из комнат первого этажа, позади внутреннего дворика, где росли две стройные пальмы, за столом расселась группа мужчин. Судя по одеяниям, это были рыцари. Они о чем-то жарко спорили. Взаимное раздражение, витавшее в воздухе, только подчеркивалось дрожанием пламени двух свечек. Скудное и неровное освещение придавало восьми собравшимся мужчинам вид заговорщиков.

— По моему мнению, нам уже завтра следует приступить к работе, которая видится мне долгой и трудной, — горячился один из рыцарей.

В ответ несколько человек отрицательно покачали головой, один из них возразил:

— Я считаю, что это дурная идея. Мы возбудим ненужные подозрения. По-моему, надо подождать, покамест не утихнут шепотки вокруг нас. Это дело нескольких дней, самое большее — пары недель.

— Но мы уже обладаем правом собственности! — воскликнул сторонник скорейшего начала работ.

— Если бы ты видел, какими взглядами провожали нас придворные, то заговорил бы иначе. Ты не видел блеска зависти в их глазах! Многие полагают, что король проявил чрезмерную щедрость.

— Так оно и есть, — вмешался Андре де Монбар.

— Что ты хочешь сказать?

— Все очень просто. Это место чересчур просторно для такого немногочисленного отряда, как наш. В городе, где пространство ценится на вес золота, кое-кто считает дар короля необоснованным расточительством, и это в какой-то степени объяснимо. Ведь наши истинные намерения здесь неизвестны.

— А почему ты сказал «в какой-то степени»?

— Потому что основная часть этих шепотков продиктована завистью, самой ходовой монетой в придворных кругах. Самое лучшее для нас — это какое-то время ничего не делать, подождать, пока волны не улягутся. Да что такое несколько недель! Наша работа может растянуться на многие месяцы. Это как искать иголку в стоге сена!

— К тому же нужно дождаться указаний нашего патриарха, — добавил другой рыцарь.

Человек, призывавший действовать незамедлительно, ударил кулаком по столу. Посуда, стоявшая на нем, так и заплясала.

— Мне не нужно никаких указаний, кроме слов брата Бернара! А он все изложил предельно ясно. Неужели вы позабыли?

На секунду за столом воцарилось молчание, так что все присутствующие смогли расслышать какой-то посторонний звук. Это был скрип дверных петель. В ночной тишине он прозвучал как раскат грома. Затем послышался стук шагов. Рыцари непроизвольно насторожились.

— Вам не кажется, что он как-то рановато возвращается? — поинтересовался один из них.

Двое рыцарей неслышно поднялись и заняли позиции по обе стороны двери. Шага звучали уже во внутреннем дворике. Подходили по крайней мере два человека.

В дверь постучали. Это означало, что незнакомцы не имели намерения застать собравшихся врасплох.

— Кто здесь?

— Сион.

После этого слова напряжение спало, но не окончательно. Пароль был назван правильно, но в Иерусалиме опасность таилась за каждым углом. В последние недели сикарии — так здесь именовали профессиональных убийц — нападали на свои жертвы в самых разных частях города, при свете дня. Никто не мог чувствовать себя в безопасности, когда эти головорезы рыскали по улочкам и площадям города.

Гуго де Пайен взял свечу и распахнул дверь.

— Мы рады тебя видеть.

Рыцарь, произнесший пароль, отошел в сторону, уступая дорогу аббату Гормонду, настоятелю ордена Гроба Господня. Он был основан Готфридом Бульонским, первым властителем Иерусалима, который отказался от королевского титула и скромно объявил себя защитником Гроба Господня. Основу братства составляли каноники — священники, входившие в капитул Иерусалимской патриархии. К ним примыкали многочисленные собратья-миряне.

Братьев было легко отличить по внешнему виду. Все они носили белые плащи с красным крестом на плече. В их ведении находились все те молельни, которые после завоевания Иерусалима во множестве появились как в стенах города, так и за его пределами.

Основная резиденция братства размещалась в большой базилике, частями которой являлись храмы Мартириум и Анастасис. Ее приказал воздвигнуть император Константин, правивший в четвертом веке. Эта базилика считалась матерью всех христианских церквей города, и вот Готфрид Бульонский повелел вновь отстроить здание на старинных руинах. Важным местом для литургий и прочих служб братства являлось также аббатство Горы Сион, настоящая крепость, расположенная вне городских стен, на холме к югу от Иерусалима.

— Я вижу, вы взволнованы.

— Мы не ждали тебя так скоро.

— В эту пору улицы пустынны. Лунный свет помогал нам найти дорогу. Кроме того, аббату лабиринт этих проулков знаком как собственная ладонь.

— Вы пришли без охраны?

— Нас только двое.

Гуго ничего не сказал, однако укоризненно покачал головой.

— Присядем, — распорядился аббат. — У нас мало времени.

Десять мужчин расселись вокруг стола, продолжая переговариваться между собой.

— Выслушайте меня со всем вниманием, — возвысил голос аббат Гормонд, чтобы прекратить шушуканье. — Король удовлетворил нашу просьбу. Нужно незамедлительно приступить к исполнению миссии. Работы начнутся завтра…

— Простите, ваше священство, но не кажется ли вам, что это будет чересчур поспешно? — перебил его Андре де Монбар.

— Почему?

— Ваше священство вместе с Гуго де Пайеном и Готфридом де Сент-Омером могли наблюдать за тем, какую реакцию вызвала эта королевская милость.

— И что же? — вскинулся аббат.

— По мнению некоторых из нас, было бы лучше выждать несколько недель.

— Забудьте и думать об этом! — возмутился патриарх. — Вам ничто не мешает. Чем позже вы приметесь за дело, тем дальше от нас будет достижение цели! Брат Бернар придерживается того же мнения. Теперь, когда с этим вопросом покончено, слушайте меня и не перебивайте. — Было очевидно, что Гормонд считал дело решенным.

Никто не возразил.

— По нашим сведениям, галереи напоминают настоящий лабиринт, — продолжал аббат. — Данное обстоятельство дополняется также тем, что никакого плана подземелий не сохранилось. В нашем распоряжении только те указания, которые приведены в рукописи, а это не так уж и много. — Гормонд обвел присутствующих взглядом. — Быть может, кто-нибудь из вас слышал о неких пергаментах, помогающих ориентироваться в этом подземном мире, однако все это грубые фальшивки, созданные бессовестными мошенниками ради того, чтобы вытянуть из простецов пригоршню монет. Истинно только то, что никаким рассказам об этом месте доверять нельзя. Все это сплетни, которые никто не может подтвердить, поскольку большинство из них — плод воспаленного воображения. Разумнее всего для нас будет руководствоваться здравым смыслом. Что же он подсказывает?

Этот риторический вопрос Гормонд задал так, как будто обращался к многочисленной публике, собравшейся выслушать его проповедь.

— Здравый смысл подсказывает, что по прошествии веков проход в галереи может быть затруднен. За все эти годы, конечно же, произошло немало обрушений. Доступ ко многим коридорам теперь закрыт. Однако это не самая большая трудность, по крайней мере на данный момент. Проблема в том, что до сих пор, насколько нам известно, никто не сумел проникнуть в эти галереи. Итак, первая задача — отыскать вход. Когда вы это сделаете, лучшими вашими помощниками в достижении цели — помимо, конечно, поддержки Господа нашего Иисуса Христа — станут терпение и прилежание. Как вы уже удостоверились, эти конюшни весьма просторны. По некоторым подсчетам, они могли вместить до тысячи верблюдов и еще большее количество лошадей. Вас же всего девятеро, и ни один человек больше не вступит в ваше братство, пока вы не справитесь с той задачей, которую возложили на себя. Вам придется совершать работы, не приличествующие вашему званию: копать и перетаскивать землю, сокрушать камни, а также заниматься иными трудами, не соответствующими рыцарскому титулу. Однако именно такова ваша миссия во имя вящей славы нашего Господа Бога. Вы были избраны, дабы разрешить эту загадку. Пусть это укрепит ваш дух и вашу решимость.

Гормонд вытащил из складок длиннополого одеяния потрепанную Библию, положил ее на стол, затем вгляделся в каждого из присутствующих. Он произвел эти действия медленно и торжественно, точно выполнял какой-то ритуал. Патриарх впивался в глаза каждого из этих закаленных войной мужчин, отказавшихся от всего — семьи, богатства, положения в обществе, — чтобы исполнить священную миссию, о которой им было рассказано в строжайшей тайне.

— Хотя вы все и обязаны хранить молчание, так как каждый из вас поклялся спасением своей души, я, аббат Гормонд, призываю вас вторично дать клятву здесь, на этой Святой земле, по которой ступали ноги Господа нашего Иисуса Христа, где Он претерпел позорную казнь на кресте, дабы искупить наши грехи, где был похоронен и на третий день воскрес из мертвых. На колени!

Рыцари опустились на колени.

— Теперь произнесите ваши имена.

По комнате разнеслось эхо девяти голосов.

— Теперь возложите правые руки на Священное Писание и повторяйте за мной: «Клянусь спасением своей души хранить в полнейшей тайне свои действия и чувства, направленные на поиски того, что мне поручено отыскать. Если же я нарушу священное обещание, которое сейчас произношу во второй раз, то да пребудет моя душа во веки веков в адских мучениях. Аминь».

Когда церемония завершилась, рыцари поняли, что патриарх удовлетворен.

— Теперь, любезные братья, я скажу вам, что у меня есть две хорошие новости. Первая не представляет большого интереса, ибо она предсказуема.

— Все же?.. — спросил Гуго де Пайен.

— Завтра на рассвете каноники Гроба Господня, составляющие церковный капитул моей патриархии, покинут комнаты, предназначенные для вас. Уже сегодня все будет подготовлено для переезда. Это означает, что все дарованные помещения переходят к вам.

— Это хорошая новость. Каноники вашей патриархии заслуживают безусловного доверия, но я полагаю, что чем меньше глаз увидят и чем меньше ушей услышат нас, тем будет лучше. Какова же вторая новость?

На губах Гормонда появилась улыбка.

— Завтра, когда она будет оглашена прилюдно, многие не поверят своим ушам.

— Клянусь Гробом Господним, вы разжигаете мое любопытство! — поторопил его де Пайен.

— Вот уже несколько месяцев я убеждаю короля в необходимости переменить резиденцию и перенести в другое место все придворные службы.

— Вы просили, чтобы его величество покинул свой дворец?

— Именно так. Переговоры на этот счет я проводил с большой осторожностью, дабы все оставалось в тайне и ничего не просочилось наружу. Сегодня, перед нашей встречей, его величество удостоил меня частной аудиенции. Балдуин только что сообщил мне о том, что намерен покинуть пределы храма.

Рыцари обменялись многозначительными взглядами.

— Где же он обоснуется?

— Неподалеку отсюда, в цитадели, центр которой занимает башня Давида.

— Для чего вы поступили подобным образом, Гормонд?

— Потому что, как вы сами сказали, чем меньше свидетелей — тем лучше. Завтра король предоставит в ваше полное распоряжение все постройки на территории, некогда принадлежавшей храму Соломона. Вы сможете продвигаться к вашей цели, находясь вдалеке от посторонних ушей и глаз, действовать абсолютно свободно, не боясь, что вас потревожат или станут шпионить.

— Невероятно! Весь храм — для девятерых! — вырвалось у де Пайена.

— Это даст отличную пищу злословию и шепоткам. Возможно, что кое-кто отважится протестовать в полный голос. Держать язык за зубами не принято ни при каком дворе. Там никогда не было недостатка в сплетниках, распускающих слухи просто ради того, чтобы насладиться приятной беседой. Говорят, куда больше людей погибло от острого языка, нежели от острого меча.

— Слухи и злословие могут только мешать достижению наших целей. Мой племянник особенно настаивал на том, что главным нашим оружием должна стать осторожность, — заметил Андре де Монбар.

— Это верно. Поэтому я и делаю то, что делаю. Вы сможете трудиться без помех, укрывшись от нескромных взглядов. Что значат сплетни и даже негодование, диктуемое завистью, в сравнении с преимуществами, которые предоставляет вам решение его величества! — Патриарх обратил свой взгляд на де Монбара: — Вот что я скажу вам, любезный мой Андре. Эти сплетни вскорости улягутся, превратятся в малую каплю, растворившуюся в море.

На следующий день девять рыцарей перенесли свой небогатый скарб в пустынные подвалы, которые занимали немалую часть того участка, на котором когда-то гордо высился храм, воздвигнутый царем Соломоном во славу Иеговы.

В тот же самый день, повинуясь указаниям Гормонда, девять рыцарей, спасением души поклявшихся хранить великую тайну, принялись за подготовку к своим таинственным поискам. Все они сознавали, что их труд будет нелегким и продлится немалое время.

Официальная миссия этих девяти рыцарей заключалась в охране дорог и святынь ради спокойствия паломников и странников. Их было слишком мало для выполнения столь важной задачи. Эти люди не могли даже представить себе, какие последствия вызовет их появление в Иерусалиме.

3

Париж, апрель 2006 года

Пьер снял трубку. Он был немало раздосадован тем, что звонок оторвал его от раздумий.

— Бланшар у аппарата.

— Это Мадлен.

— Мадлен Тибо?

— Неужели в твоей жизни есть другая Мадлен? — Этот вопрос прозвучал иронически.

— Как я рад тебя слышать! Какое счастливое расположение созвездий заставило тебя мне позвонить?

— Просто я хорошая подруга.

— Это само собой.

— Тебя может заинтересовать одна история.

— Выкладывай!

— Нет, не по телефону.

— Почему?

— Потому что я должна тебе кое-что передать.

— Хоть намекни. — Бланшар как будто пытался разжалобить подругу.

— Не скажу ни слова! Ты за все расплатишься хорошим ужином. Это вовсе не дорого.

— Да и денег у меня не много.

Пьер произнес эту фразу беззаботным тоном, но его финансовое положение и вправду выглядело не слишком ободряющим. На его банковский счет вот уже несколько месяцев не поступало никаких пополнений.

Пьер Бланшар слишком долго не мог сочинить ничего путного. Он знал, что перед ним распахнутся двери многих домов, стоит только в них позвонить, но продолжал упорствовать в своем отшельничестве. Кое-какие лекции и участие в радиопередачах, выпадающее от случая к случаю, позволяли ему пока что держаться на плаву. К тому же Пьер был избавлен от необходимости платить за съемное житье. Наследство, полученное от родителей, позволило ему приобрести мансарду, расположенную в одном из лучших мест Парижа — на пересечении улицы Вивьен с бульваром Монмартр, совсем неподалеку от здания биржи.

— В таком случае щедрейшая Мадлен берет расходы на себя. Однако я не желаю ничего объяснять тебе по телефону.

— Кто платит, тот и заказывает. Когда тебе удобно встретиться?

— Как насчет сегодняшнего вечера?

Вечер у Пьера ничем не был занят.

— Называй время и место.

— Ты бывал в «Ле Вьё бистро» на улице Клуатр, рядом с Нотр-Дам?

— Я никогда туда не заходил, но знаю это место. В котором часу?

— В восемь годится?

— Буду там ровно в восемь, как для смены караула.

Пьер уже собрался повесить трубку, но прежде прошептал голосом опытного сердцееда:

— Не оставляй меня в неизвестности. Хоть намекни, пожалуйста!

— Ни за что!

По тону Мадлен было понятно, что упрашивать ее бессмысленно.

— Ладно, тогда до восьми.

Бланшар не сразу убрал руку с трубки. Он долго гадал о том, что же собиралась поведать ему Мадлен. Эта женщина слов на ветер не бросала.

Пьер глубоко вздохнул.

«Быть может, сегодня вечером судьба повернется ко мне лицом», — подумал он.

Пьер Бланшар исколесил полсвета в качестве корреспондента различных парижских газет, побывал во множестве так называемых горячих точек и четырнадцать месяцев пробыл на посту специального корреспондента «Фигаро» в Лондоне. Два года назад он принял решение переменить свою жизнь и поселился в Париже, чтобы сделаться фрилансером и специализироваться на журналистских расследованиях.

Пьер устал шляться по свету, а еще больше — наблюдать самую темную сторону человеческого естества. Ему удалось вытащить на свет пару интересных историй и продать их по самой выгодной цене. Это позволило Бланшару накопить кое-какой капиталец и жить в свое удовольствие.

В свои сорок два года Пьер успел пересмотреть личное отношение ко многим вещам, но не дошел еще до той точки, где скептицизм губит все былые идеалы. С ним не приключилось никакого кризиса, как это часто бывает с мужчинами, достигшими весьма непростого рубежа сорокалетия.

Женщины находили его привлекательным из-за кучерявой копны волос с проседью, зачесанных назад, из-за цвета его кожи. Это была сложная комбинация молочно-белого цвета, полученного от отца, и смугло-оливкового — это от матери.

Отец Пьера в свое время командовал одним из полков, сражавшихся в Алжире против войск Фронта национального освобождения. Это обстоятельство не помешало полковнику за несколько месяцев до ухода французских войск из Алжира жениться на местной уроженке, редкостной красавице, дочери преуспевающего коммерсанта. Полковник был на четырнадцать лет старше своей невесты.

У Пьера была старшая сестра, но они почти не поддерживали отношений после гибели родителей в авиакатастрофе. Самолет направлялся в Соединенные Штаты, где дочь проживала с тех пор, как вышла замуж за американского офицера. Несколько лет назад сестра Пьера жила в Форт-Ноксе — это было последнее, что он о ней слышал.

Его личная жизнь выдалась крайне неудачной. Пьер очень рано женился на своей однокурснице, через два года развелся. По счастью, детей у них не было. Затем журналист пережил несколько непродолжительных романов, самым ярким впечатлением от которых были оргазмы.

Вторая попытка наладить прочную семейную жизнь лопнула, не продлившись и года, когда Пьер застал Сандру с любовником в своей собственной квартире. Он выставил ее на улицу пинком под зад, так как не был столь современным, чтобы допускать подобные вещи. С того случая прошло четыре года, но Бланшар до сих пор помнил и точную дату — десятое мая, — и всю сцену. Сандра стояла голышом, упершись руками в стену и отставив задницу таким манером, чтобы любовник смог поудобнее пристроиться.

После того инцидента у Пьера бывали только случайные связи и веселые уик-энды.

Он явился в «Ле Вьё бистро» с пятнадцатиминутным опозданием. Помещение было узкое, вытянутое вдоль улицы. Столики лепились к стене, за которой привольно располагалось несколько банков.

Мадлен курила в ожидании.

Бланшар чмокнул ее в обе щеки, посмотрел на часы и принялся сбивчиво извиняться.

— Что ты за раздолбай! Совершенно не переменился!

Пьер решил, что вдаваться в объяснения — это только портить ситуацию, поскольку, несмотря на ворчание, его приятельница все-таки улыбалась. Бланшар был знаком с Мадлен Тибо еще с университетской скамьи. Они учились на разных факультетах — она на историческом, он на журналистике, — но встречались на вечеринках. У них были общие друзья. Несмотря на то что их жизненные пути сильно разошлись, они время от времени виделись. Их дружба была достаточно прочной, чтобы после нескольких месяцев обоюдного молчания они созванивались как ни в чем не бывало.

Перед этой встречей оба не звонили друг другу уже целый год. Наверное, это был самый долгий срок, на который прерывалось их общение.

Мадлен закончила исторический факультет, подала документы в Государственный департамент архивов и библиотек и выиграла конкурс, получив высшие баллы. Ее первым местом работы сразу же оказалась Национальная библиотека Франции, мечта любого исследователя. Служба там для многих людей являлась венцом успешной карьеры.

С тех пор Мадлен уже почти пятнадцать лет вела довольно однообразное существование. Она постепенно продвигалась по служебной лестнице и сейчас руководила «отделом игрек», где хранились старинные рукописи. Доступ туда имели только университетские преподаватели и люди, получившие специальное разрешение в дирекции библиотеки, национальной гордости французов.

Пьер уселся за стол, достал пачку «Голуаз» и закурил. Он выбрал эти сигареты еще в студенческие годы и с тех пор хранил верность их легендарному крепкому табаку.

Подошел официант с меню.

— Что будете пить?

— Красное вино, — ответила женщина.

— Мне тоже.

— Какое именно?

— У вас есть своя марка? — уточнил Пьер и вопросительно посмотрел на Мадлен.

Та кивнула.

— Хорошая идея.

Затем они приступили к выбору блюд. Для начала сотрапезники заказали один foie de canard[1] на двоих, на второе она попросила salade crottin,[2] а он, по совету официанта, выбрал фирменное блюдо — andouille grillée.[3]

— С самого твоего звонка я только о тебе и думаю.

— Дурак!

— Честно-честно! У меня просто из головы не выходит история, которую ты обещала рассказать. К тому же она спасет мой кошелек.

— Одно дело я, другое — моя история.

— Ты совершенно права, но согласись, что в сложившихся обстоятельствах ты и твоя история идете рука об руку.

— На что ты намекаешь? — Мадлен наградила его легкой улыбкой.

Пьер на секунду отвлекся, разглядывая пожарные каски разных стран и эпох, украшавшие это заведение. Этот декор выглядел куда более необычно, чем большая коллекция штопоров, тоже развешанная по стенам.

— Ты ведь знаешь, я свободный художник. Выступление там, репортаж сям, постоянные поиски чего-нибудь поосновательней. Завтра вечером я читаю лекцию для Ассоциации друзей Окситании. Это будет… — Бланшар поискал в своем мобильнике. — Да, в половине девятого, в их зале.

— Древний Лангедок до сих пор не знает покоя, — заметила Мадлен.

— Почему ты так говоришь?

— Мне кажется, что в мире нет другого места, по которому история прошлась бы такой тяжелой поступью. Это земля легенд о запрятанных кладах, о жестоких гонениях на еретиков, о таинственных замках, где пели трубадуры. Это край тамплиеров. Я не знала, что в Париже есть такая ассоциация.

— Есть, и, по-видимому, очень деятельная.

— Где это?

— На улице Севр, напротив больницы Лаэннек. Если завтра тебе будет нечем заняться, то знай, что ты уже приглашена.

— Во сколько, ты сказал?

— В восемь тридцать.

— О чем пойдет речь?

— О магии и религии.

— Ой! — вырвалось у Мадлен.

— Что такое?

— Но ведь и я собиралась поговорить с тобой о магии и религии!

— Так начинай!

— Ты согласен выслушать историю, которая наделает много шума, если ее раскрутить?

Мадлен лукаво посмотрела на Пьера. Ее голубые глаза, несмотря на сорок прожитых лет, сохраняли тот же блеск и чистоту, как и в те времена, когда сам Пьер был молод и уверен в себе.

— Неужели это так интересно?

— Мне кажется, да, если правильно взяться. Однако тебе придется собрать целый ворох доказательств.

— Без проблем. Если репортаж того стоит, то я готов горы перерыть. Времени у меня хоть отбавляй.

— Видишь ли, в чем дело… При очередной ревизии фондов в моем отделе я натолкнулась на единицу хранения, которую не смогла атрибутировать.

Мадлен вытащила из сумки кожаную записную книжку и прочитала:

— Каталожный шифр 7JCP070301. Это вовсе не ценная или древняя рукопись. Вообще-то речь идет о банальной папке из твердого пластика. В ней лежат документы… — Мадлен задумалась в поисках нужного слова. — Какие-то очень странные.

— В чем странность?

— Это совершенно различные и, с моей точки зрения, абсолютно неинтересные бумаги. Папка содержит глупые брошюрки, страницы, вырванные из разных книг, листы, напечатанные на машинке и рукописные, иногда с пометками на полях. Попадаются и вырезки, наклеенные на картон, как будто школьники потрудились. Большинство этих документов посвящено генеалогии. Их можно сгруппировать по разделам.

— Так что же тут интересного?

— Именно незначительность этих бумаг и есть самое интересное, Пьер. Вопрос вот в чем. Почему подобные записи оказались в моем отделе?

— Почему же?

— Не знаю. Материалы, попадающие в мой отдел, где собираются необычные тексты… все они, скажем так, представляют ценность. К данной единице хранения это на первый взгляд не относится. Даже папка самая обыкновенная. Быть может, именно поэтому она сейчас и находится в новом здании библиотеки, на улице Тольбиак, хотя большинство моих текстов не покидало здания, расположенного на улице Ришелье. Все они поделены на две группы. Первая — это так называемые западные тексты, другие документы принято называть восточными текстами. Мне неизвестно, кто принял решение поместить эту папку в «отдел игрек» при ее поступлении в библиотеку, но подобный материал никак не должен был попасть в отдел редких рукописей. Как я и говорила, все это крайне подозрительно.

— Хватит нести чепуху.

— Дай мне договорить!

Тут Пьер вскинул обе руки и поспешно извинился.

— Есть еще одно примечательное обстоятельство, касающееся этих бумаженций. — Это слово Мадлен произнесла с легким презрением. — После того как они в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году поступили в библиотеку, кто-то в них хорошенько порылся.

— Как это?

— В определенный момент чья-то неизвестная рука удаляла, добавляла и перекладывала документы, а также делала выписки. Впечатление такое, что некто изменил содержимое папки по своему вкусу.

— Откуда ты знаешь?

— Двадцать лет назад с этих бумаг был снят микрофильм.

— Ну и?..

— Во время последней ревизии я обнаружила, что нынешнее содержимое папки существенно отличается от того, что когда-то было заснято на микрофильм.

— Да, странно. — Журналист впервые проявил интерес к рассказу своей подруги.

— Но и это еще не все. Папка носит примечательное имя: «Le Serpent Rouge». Все указывает на то, что кто-то сознательно нагнетает таинственную атмосферу вокруг малозначительных документов.

— Действительно странно.

Теперь Пьер слушал Мадлен очень внимательно.

— Меня беспокоит кое-что еще.

— Что же?

— На папке указано имя автора — Луи Шардоне. Однако по бумагам выходит, что это псевдоним, под которым истинный автор скрыл свое имя. Это некто Гастон де Мариньяк. Теперь готовься, наступает ключевой момент.

Мадлен пришлось прервать свой рассказ. Появился официант с foie de canard и корзинкой свежеиспеченных булочек, накрытых салфеткой.

Когда официант удалился, она продолжила:

— Я несколько недель искала следы этого Гастона де Мариньяка. В результате не только не смогла с ним встретиться, но и вообще не нашла никаких сведений о нем. Поиски вывели меня на библиотекаря по имени Андреас Лахос, который был тесно связан с де Мариньяком, а затем погиб при загадочных обстоятельствах. С большим трудом мне удалось отыскать его дочь, которая сейчас проживает в Лондоне. Поначалу она держалась очень холодно, вообще не хотела разговаривать, но стала чуть любезнее, когда я сообщила ей, какова моя профессия, и рассказала, что нашла кое-что, имеющее отношение к работе ее отца. Дочь Лахоса рассказала, что он умер в восемьдесят шестом году, никогда не проявлял интереса к генеалогии и всему, что связано с этой наукой.

— Почему она так сказала?

— Потому что по причинам, ей неведомым, многие люди считали ее отца специалистом в этой области. После его смерти было много звонков с просьбами о консультации. По ее словам, дочь библиотекаря буквально засыпали письмами и телефонными звонками люди, которые не знали, что Лахос умер, и желали обсудить с ним вопросы, в которых, как заверяла меня она, ее отец абсолютно не разбирался.

— Как странно! — в третий раз повторил Пьер.

— Да уж.

Мадлен подцепила кончиком ножа немного паштета, намазала его на булочку и не торопясь отведала.

— Очень вкусно, хотя все еще жестковато. Этот деликатес совсем недавно достали из холодильника.

— Ты упомянула, что этот библиотекарь погиб при загадочных обстоятельствах. Что с ним произошло?

— Его обнаружили мертвым в метро. Кто-то мог его подтолкнуть, и Лахос упал на рельсы, прямо под колеса поезда. Это произошло при многочисленных свидетелях, однако убийце удалось ускользнуть. Я узнала, что он держал в руке портфель, который не был обнаружен на месте трагедии. За несколько дней до смерти Лахос ездил в Германскую Демократическую Республику, которая тогда еще существовала.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Бланшар.

— У меня сложилось впечатление, что та же рука, которая столкнула Андреаса Лахоса на рельсы, порылась и в нашей папке. Я обсудила со своими коллегами по библиотеке этот странный для меня вопрос: как могли бумаги подобного содержания попасть в наш отдел? — но объяснения так и не получила. Стоит об этом заговорить, как мне отвечают: «Очень странно!» — или пораженно замолкают. Кажется, дело тут нечисто. Я тщательнейшим образом изучила содержание некоторых… документов. — Это слово далось Мадлен не без труда. — Речь в них идет о некой загадочной организации или секте — не знаю, как лучше выразиться, — под названием «Братство змеи», также известной как «Общество змееносца». В этих бумагах утверждается, что общество было связано с орденом тамплиеров. Среди них есть списки самых влиятельных членов братства и великих магистров ордена.

— Это одни и те же имена?

— Нет, они не совпадают, но ты просто обалдеешь, когда увидишь имена членов «Братства змеи».

— Неужели?

— Это вообще невероятно!

— Какие же там имена?

Мадлен сделала вид, что не расслышала вопроса, и снова принялась за паштет.

— Мне кажется, что серьезное исследование этих текстов поможет тебе состряпать хороший репортаж. Уверяю, тут все окутано завесой настоящей тайны. Слишком многое не находит объяснения. Еще раз повторюсь: не вижу причин, по которым эти бумаженции оказались в отделе, где хранятся только инкунабулы, старинные грамоты и рукописи. Все это плюс еще тот факт, что кто-то изменил содержимое папки, наводит на размышления.

Пьер, внимательно следивший за рассказом подруги, надолго погрузился в молчание. Он попробовал паштет и убедился в том, что вкус его действительно не так уж и хорош.

— Почему ты сказала, что список руководителей «Братства змеи» — это что-то невероятное?

— Потому что в него входят слишком известные имена. Представь себе — Леонардо да Винчи, Исаак Ньютон!

Журналист в задумчивости почесал подбородок.

— Мне бы надо ознакомиться с этой папкой. Как, ты говоришь, она называется?

— На обложке значится «Le Serpent Rouge».

Мадлен угостилась очередным кусочком паштета, вытерла руки салфеткой и достала из сумки маленький плотный конверт.

— Я принесла тебе диск, на котором записаны первый микрофильм и недавняя цифровая копия. Сам увидишь, чем они отличаются.

— Мадлен, ты просто чудо! — Пьер положил конверт в карман пиджака.

— Мне кажется, что за ужин придется расплачиваться тебе, — усмехнулась библиотекарша.

— Конечно! Но этого недостаточно.

— Шутка. Мы договорились, что приглашаю я.

— Ни в коем случае! Это я с утра шутил по телефону, Мадлен. Могу ли я получить доступ к самим документам?

— Зачем это тебе?

— От оригиналов куда больше пользы.

— Предупреждаю, ничего оригинального ты там не найдешь, но если тебе угодно… Когда ты хочешь их посмотреть?

— Завтра, с утра пораньше.

— Вижу, ты не намерен терять ни минуты.

— Такие штуки нужно хватать на лету.

— Ладно, как насчет встречи в половине девятого, в кафе на Книжной башне?

Появился официант с salade crottin и andouille grillée. Долго же им пришлось его ждать!

Ни одно из заказанных блюд не оправдало ожиданий, вдобавок и вино оказалось слишком кислым. Сумма, указанная в счете, заметно превосходила качество оказанных услуг, и Пьер, все-таки взявший расходы на себя, решил больше никогда не приходить в это заведение — по крайней мере, по собственной инициативе.

Когда Мадлен и Бланшар вышли из «Ле Вьё бистро», была уже глубокая ночь. Заметно похолодало. Вокруг не было ни души. Строительные леса, тянувшиеся вдоль стены собора Парижской Богоматери, сузили улицу, превратив ее в темный коридор.

Они прошли с полсотни метров и оказались на площади, перед главным фасадом. Ночная подсветка придавала древним камням мягкий желтоватый оттенок.

Пьер поднял голову и почувствовал себя совсем крошечным под взглядом фигур, взиравших на него с фриза, расположенного над архивольтами. Он непроизвольно вздрогнул и поднял воротник плаща.

— Я провожу тебя домой.

— Не беспокойся, час уже поздний. Поймаю такси на улице Сен-Жак.

— Ты уверена?

— Да, спасибо.

— Как хочешь. — Пьер на прощание чмокнул подругу в щеку. — Тогда увидимся завтра в половине девятого.

Бланшар посмотрел вслед Мадлен, в очередной раз закурил «Голуаз» и подумал, что он почти ничего не знает о женщине, с которой знаком так давно. Стук ее каблуков постепенно затих, растворился в тишине ночи.

Пьер направился в противоположную сторону и почувствовал на лице свежий ветерок, предвестник дождя. Но он все равно решил пройтись, тем более что до дома было совсем недалеко. У Пьера вдруг возникло странное ощущение, что-то внутри напряглось. Какой-то голосок нашептывал ему, что он только что ступил на опасный путь.

4

Пьер Бланшар вернулся домой, открыл и распечатал данные с диска. Затем он приготовил себе кофе и решил для начала сопоставить две версии документов, чтобы понять, чем они различаются. Проблема состояла в том, что у журналиста не было возможности выяснить, когда и в каком порядке производились изменения.

Бланшар погрузился в чтение, которое время от времени прерывал, чтобы проверить данные, имеющиеся на диске. Профессиональное чутье подсказывало журналисту, что история, которая оказалась в его руках, придется по вкусу любому смышленому издателю. Она интересна не столько из-за содержимого документов, хотя и здесь, между прочим, кое-что было весьма любопытным, сколько из-за событий, связанных с обнаружением папки. После двух часов работы с бумагами Бланшар уже знал, что Мадлен одарила его по-царски.

Пьер отмечал все, имевшее отношение к «Братству змеи». В документах говорилось, что оно было образовано во времена Крестовых походов.

В четыре утра он решил лечь и хоть несколько часов поспать перед встречей с Мадлен. Несмотря на усталость, заснуть Пьеру удалось не сразу.

В голове его роились те же вопросы, которыми Мадлен задавалась за ужином. Кто поместил бумаги в «отдел игрек»? С какой целью? Почему содержимое папки было изменено? Насколько достоверно было это содержимое? Существовало ли на самом деле «Братство змеи»? Если да, то связано ли оно с тамплиерами? Есть ли во всем этом хоть крупица истины, или же бумаги, содержащиеся в папке, — всего лишь плод помутившегося воображения? Что за всем этим может скрываться?

Пьер понимал, что смог бы значительно продвинуться вперед, если бы ему удалось добраться до человека, который взял на себя труд составить этот набор документов, до некоего Гастона де Мариньяка. Он вспомнил, что, по словам Мадлен, этот человек воспользовался псевдонимом, назвал себя Луи Шардоне. Быть может, Гастон де Мариньяк — это тоже псевдоним?

Как бы то ни было, Мадлен сделала ему великолепный подарок. Это была замечательная история о загадочном тайном обществе, связанном с орденом тамплиеров. В тот момент журналисту было еще неведомо, что тайна и загадка способны превратиться в серьезную опасность.

Когда в семь тридцать прозвонил его старый, еще школьный будильник, Пьер с большим трудом выбрался из-под одеяла. Ему казалось, что он только-только успел закрыть глаза и вдруг раздался грохот. Это была поступь лошади, которая каждые пять секунд разражалась мерзостным ржанием.

Душ быстро привел его в сознание. Вообще-то Пьеру хотелось бы простоять под ним подольше, однако он спешно оделся и вскоре после восьми уже выскочил на улицу.

Ему повезло. У дверей подъезда стояло такси, из которого выходил пассажир.

— Будьте добры, к Национальной библиотеке!

Таксист изумленно заметил:

— До нее всего двести метров.

— Простите, я имел в виду филиал Тольбиак.

— Тот, что на набережной де-ла-Гар, в тринадцатом округе? — переспросил таксист.

— Да, по ту сторону моста Берси, напротив Дворца спорта.

Через пятнадцать минут Пьер уже шагал по широкой площади, направляясь к величественному зданию с четырьмя высокими башнями по углам, походившими на открытые книги. Это был новый корпус библиотеки. Основная часть рукописей оставалась в старом здании, расположенном на улице Ришелье, напротив Биржи ценных бумаг. В честь президента республики, который много сделал для ее основания, новая библиотека носила имя Франсуа Миттерана.

Журналист пересек просторный вестибюль, окна которого выходили на гигантский внутренний сад, и вошел в кафе, расположенное на Книжной башне, за пять минут до условленного срока. После вчерашнего опоздания ему было особенно приятно появиться первым.

Он решил расположиться у стойки. Ждать ему предстояло недолго, каких-то несколько минут, ведь Мадлен жила точно по часам. Еще в студенческие годы она возвела пунктуальность в жизненный принцип.

Обнаружив, что минуты утекают, а Мадлен все нет и нет, Бланшар подумал: не случилось ли чего-то непредвиденного. Он был настолько удивлен ее опозданием, что даже засомневался — вдруг он перепутал место или время встречи. В восемь сорок пять мадемуазель Тибо по-прежнему не подавала признаков жизни.

Пьер позвонил на ее мобильник и услышал механический голос: «Сейчас я не могу снять трубку. Если вам угодно, оставьте сообщение после сигнала».

— Мадлен, это Пьер. Я уже в библиотеке. Сейчас без четверти девять. Ты где?

Журналист подождал еще десять минут. Его беспокойство все возрастало. Он позвонил еще раз и снова услышал автоответчик. На сей раз Пьер не оставил никакого сообщения и решил обратиться в справочную службу библиотеки.

— Вам нужна Мадлен Тибо?

— Да, заведующая «отделом игрек», в котором хранятся редкие книги.

— Пожалуйста, не вешайте трубку. Кто ее спрашивает?

— Пьер Бланшар.

Девушка набрала номер и терпеливо слушала гудки. Трубку никто не снял.

— К сожалению, мадемуазель Тибо сейчас нет в ее кабинете.

Пьер озадаченно посмотрел на часы. Было уже девять. Мадлен просто не могла опоздать на полчаса.

— Прошу прощения, а могу я связаться с каким-нибудь сотрудником «отдела игрек»?

— Секундочку.

Эта самая секундочка растянулась на несколько минут.

— Месье Бланшар, вы можете подняться на четвертый этаж Книжной башни. Там спросите месье Вожирара.

Антуан Вожирар принял Пьера без отлагательств, однако держался холодно, подчеркнуто выдерживая дистанцию. Этот худощавый субъект с вытянутым лицом и кустистыми серыми бровями был старейшим сотрудником отдела. До пенсии ему оставалось меньше года. Конечно, повышение Мадлен нанесло серьезный удар по его профессиональному самолюбию. Антуан Вожирар был уверен в том, что имеет куда больше заслуг, чем эта барышня, чтобы претендовать на должность заведующего. Он ничем не проявил своего недовольства этим решением, по его мнению, совершенно несправедливым, однако считал, что руководить «отделом игрек» все же надлежало именно ему.

— Вы хотели меня видеть? — спросил Вожирар, не поднимаясь со стула и не предлагая посетителю сесть.

Такое отношение журналисту сразу не понравилось.

— Моя фамилия Бланшар. Мне нужно узнать, где сейчас находится Мадлен Тибо. Она назначила мне встречу на половину девятого, но так и не появилась.

Вожирар изобразил на лице полное недоумение. Он-то, мол, здесь совершенно ни при чем. То же самое он продемонстрировал и словесно:

— Неужели я похож на охранника мадемуазель Тибо?

Библиотекарь говорил презрительным тоном. Кроме того, его голос и сам по себе звучал противно. Пьер смерил его неприязненным взглядом.

— Если я здесь нахожусь, так это оттого, что мне посоветовали обратиться именно к вам. Еще я хочу сказать, что любому человеку, знакомому с привычками Мадлен, столь долгое опоздание покажется в высшей степени удивительным.

— С привычками мадемуазель Тибо я знаком плохо, однако в этом вы правы. Ее пунктуальность граничит с патологией.

Бланшар готов был побиться об заклад — этот субъект явно получал удовольствие от происходящего. Журналист чуть было не сорвался на крик, однако понял, что если он желает получить нужную информацию, то ему следует себя сдерживать.

— Именно это меня и беспокоит. Мадлен не явилась на встречу, которую сама же мне и назначила.

— Вы ей звонили?

— На мобильный, пообщался с автоответчиком.

— А домой?

— У меня нет ее домашнего телефона. Два месяца назад я потерял записную книжку, где был записан теперешний адрес Мадлен. Вот уже год, как она переехала на новую квартиру.

— Пожалуйста, подождите.

Вожирар вытащил из ящика стола толстую записную книжку в черном переплете и не торопясь зашуршал страницами. Не удостоив Бланшара объяснением, он набрал какой-то номер.

Антуан решил позвонить вовсе не для того, чтобы оказать услугу незнакомому гостю. Нет, он собирался насладиться ситуацией. Если Мадлен сняла бы трубку, то он указал бы ей, своей начальнице, что ее вот уже больше часа в библиотеке дожидается посетитель.

Но Вожирар услышал в трубке лишь длинные гудки и с притворным сожалением взглянул на Пьера.

— Вероятно, ее нет дома. — И прибавил с рассчитанной долей ехидства: — По крайней мере, к телефону она не подходит.

— Не могли бы вы продиктовать мне ее новый адрес?

Глазки библиотекаря недобро заблестели.

— Как я вижу, вы хотели встретиться с мадемуазель Тибо по очень важному вопросу.

Тут Пьер уже не сдержался:

— Во всяком случае, вас это не касается.

— Разумеется, месье, это не входит в мою компетенцию, как и предоставление сведений частного характера о сотрудниках нашего учреждения. Прошу прощения, у меня много работы. Когда будете выходить, дверью попрошу не хлопать.

Пьер понял, что терять ему больше нечего.

— Вам раньше ни от кого не приходилось слышать, что вы мудак?

Вожирар, не изменившись в лице, набрал двузначный номер.

— Охрана!

— Мерзкий сукин сын!

От шума хлопнувшей двери стены заходили ходуном.

В девять сорок пять Пьер Бланшар покидал новое здание Национальной библиотеки Франции в сопровождении двух накачанных охранников.

Журналист в третий раз попытался связаться с Мадлен, однако снова услышал автоответчик, уже осточертевший ему. Пьер зашел в кафе и пролистал телефонный справочник, однако адрес Мадлен Тибо там не был указан. Он знал, что она переехала куда-то в район Парк де Пренс, по соседству с метро «Сен-Клод», но не более того. Ведь записную книжку Бланшар посеял. Искать приятельницу ему пришлось бы почти вслепую.

Пьер не мог понять, что же вообще произошло. В данной ситуации ему оставалось лишь дожидаться сигнала от Мадлен. Он не видел иной возможности ее обнаружить.

Пьер решил вернуться к себе и продолжить чтение документов о «Красной змее». Кроме того, он вспомнил, что должен хоть какое-то время посвятить подготовке лекции в Ассоциации друзей Окситании.

Присутствующие были полностью поглощены докладом Пьера. Он знал, что обладает даром огненного слова и по временам оставляет после себя настоящие алмазные россыпи. Бланшар был настоящим рыцарем слова в обществе, полностью ориентированном на визуальный образ. Пьер отодвинул начало своего выступления на несколько минут. Он надеялся, что Мадлен вот-вот появится, однако все его надежды растаяли.

Через некоторое время лекция уже подходила к завершению.

— В конечном счете для нас с вами очевидно, что церковь на долгие века сделала Библию книгой, запрещенной для простого люда. Только таким образом ей удавалось поддерживать подобные нелепицы. Напоследок я приведу вам еще один пример. — Пьер зачитал по бумажке: — «Иисус родился в Вифлееме, что в Иудее, во время правления царя Ирода. В Иерусалиме появились волхвы, они вопрошали: „Где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему“».[4]

Бланшар поднял глаза на публику, чтобы оценить впечатление, произведенное этими словами.

— Я просто цитировал Евангелие. По свидетельству святого Матфея, люди, посетившие пещеру в Вифлееме, были волхвами, то есть знатоками магии, специалистами в так называемом темном знании, каковое строжайше преследовалось церковью. Здесь мы встречаемся с тремя самыми симпатичными персонажами Евангелия, которых сама церковь возвела на алтарь под именами Каспара, Мельхиора и Валтасара. Однако же эти люди занимались именно тем, что церковь веками предавала анафеме. Больше того, сам евангелист сообщает, что на своем пути в Вифлеем волхвы пользовались водительством звезды. Это обстоятельство снова заставляет нас вспомнить об иных знаниях этого тайного, по-видимому опасного, мира. Я имею в виду астрологию. Об этих царях-волхвах нам известно очень мало. По мнению некоторых исследователей, Каспар, Мельхиор и Валтасар являлись членами одного из старейших орденов для посвященных, которые именовали себя персидскими магами. Ученые утверждают, что волхвы узнали о рождении Иисуса с помощью так называемого внутреннего видения, весьма распространенной духовной практики. Руководствуясь этим знанием, волхвы преодолели громадное расстояние. При этом стоит учесть, какими средствами передвижения располагали люди в ту эпоху. Они шли вслед за движущейся звездой, которая остановилась над ничем не примечательным местечком, маленькой еврейской деревушкой. Вот там-то волхвы и совершили свой обряд поклонения, исполненный глубокого символизма. Нельзя не обратить внимания на то, что после столь выразительного эпизода, который на протяжении веков покоряет воображение миллионов детей во всем мире, волхвы исчезают из библейской истории на первый взгляд бесследно. Впрочем… — Пьер, истинный мастер интонации и жеста, выдержал паузу, взял с кафедры стаканчик с водой и отпил глоток. В зале, где находилось около сотни слушателей, сохранялась полнейшая тишина. Муха пролетит — все услышат. — Впрочем, по правде говоря, кое-какой след они все-таки оставили. Сегодня нам известно, где находится их могила. Бренные останки Каспара, Мельхиора и Валтасара покоятся в драгоценном ковчеге, который как величайшее сокровище оберегается в соборе города Кельна.

В зале заулыбались и начали было аплодировать, но лектор пресек эту попытку решительным жестом.

— В общем, дамы и господа, церковь проклинала, преследовала и не без успеха пыталась истребить те самые оккультные знания, о которых сообщается в Евангелиях, являющихся, ни больше ни меньше, словом Божьим, — по аудитории пронесся возбужденный ропот, — В Древнем мире астрология являлась весьма уважаемой наукой, — возвысил голос Бланшар, чтобы выдать эффектную концовку. — Было общепризнано, что звезды обладают большим влиянием на жизнь человека. Даже царь Соломон, один из величайших мудрецов всех времен, высоко ценил астрологию. Все-таки католическая церковь ополчилась на нее как на некое богомерзкое явление. Новый подход к ряду старинных текстов, без всякого сомнения, позволит пересмотреть веками устоявшееся отношение церкви ко многим запретным знаниям. Большое спасибо вам за внимание.

Овация была бурной и продолжительной. Пьер отреагировал на аплодисменты улыбкой и вежливыми поклонами.

Затем началась горячая дискуссия. Речь зашла о секте мандеев, которая до сих пор сохранилась на территории современного Ирака. Ее члены ставили поучения Иоанна Крестителя выше слов Иисуса. Согласно их Евангелию, восточные волхвы пришли в Иудею именно для того, чтобы почтить Крестителя.

Присутствующие говорили также и о посещении волхвами Ирода. По мнению отдельных участников дискуссии, это наводило на мысль о том, что в какой-то момент маги сбились с дороги. Данная ошибка и привела к избиению младенцев, хотя некоторые ученые отрицали этот факт. Они исходили из того, что об этой расправе не сохранилось ни единого свидетельства современников, которые должны были бы отметить это событие просто в силу его жестокости. В конце концов, почитая сомнительным факт избиения младенцев, некоторые спорщики поставили под сомнение и самую историю о бегстве Святого семейства в Египет.

Накал дискуссии все возрастал. Люди говорили о познаниях, которые Иисус мог приобрести в детстве. Потом речь зашла о школах тайного знания, которых тогда в Египте было множество. Кто-то предположил, что Иисус был знаком с учением группы, члены которой называли себя терапевтами.

Лектор был вынужден принять волевое решение об окончании собрания. Иначе разгоревшимся спорам не предвиделось бы конца. Пьер уже собирал листочки со своими записями, когда к нему подошел безупречно одетый мужчина лет шестидесяти.

— Прошу прощения, месье Бланшар, вы не уделите мне несколько минут?

— Да-да, конечно. — Пьер на секунду оторвался от занимавшего его дела.

— Вы когда-нибудь бывали в Иерусалиме?

Этот вопрос показался Пьеру странным. Он так и застыл с бумажками в руках. Какое-то время журналист и пожилой господин буравили друг друга взглядами.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что у меня есть ответы на некоторые вопросы, прозвучавшие в вашей лекции.

Незнакомец не отводил взгляда. Журналиста поразила прозвучавшая в его словах уверенность. Пьер, считавший себя знатоком оккультных материй, сейчас пытался определить, что за человек стоял перед ним.

У него были седые волосы, аккуратная прическа без залысин. Узкое вытянутое лицо придавало этому мужчине аристократический облик. То же можно было сказать о его жестах. Серо-голубые глаза прожигали собеседника насквозь. В одежде чувствовался стиль.

— Откуда такая уверенность?

— Я имею отношение к тайной традиции, которая передается в моей семье из поколения в поколение вот уже две тысячи лет.

В зале остались лишь несколько групп слушателей, обсуждавших подробности интересного доклада. В дальнем углу президент Ассоциации друзей Окситании оживленно беседовал с двумя мужчинами. Пьеру показалось, что на лекции он их не видел. Журналист заговорил потише, точно боясь, чтобы кто-то его ненароком не подслушал:

— Будьте добры, объяснитесь.

— Почти две тысячи лет мой род является хранителем традиции. Это знание передавалось от отцов к сыновьям. Мы сохранили живую память о нашем происхождении. Мои предки утверждали, что наши знания надо держать в тайне из-за угрозы страшного проклятия, которое обрушится на голову того, кто захочет раскрыть секрет.

— Так каково же ваше происхождение?

— Мы ведем свой род от царских династий иудеев, упомянутых в Библии.

Бланшар посмотрел на незнакомца с недоверием. У него возникло ощущение, что перед ним безумец, речам которого доверять не следует. Однако во внешности этого человека проглядывало врожденное благородство, придававшее его словам дополнительную весомость.

— Не могли бы вы представиться?

— Простите, что не сделал этого сразу. Мое имя — Габриэль д'Онненкур.

— Очень приятно, месье д'Онненкур. Хотел бы услышать от вас более подробный рассказ.

— О моем имени или о тайне моего рода?

Пьер улыбнулся в ответ на этот выпад.

— Я имел в виду ваше происхождение. Вы сами сказали, что возводите свой род к иудейским царям, упомянутым в Библии.

— Я говорю о доме Давида из династии Хасмонеев, а также о двадцати четырех первосвященниках, управлявших храмом Иерусалима до тех пор, пока он не был разрушен римскими легионами, которыми командовал Тит, в семьдесят втором году христианской эры. Эти линии получили название rex deus.

— Так, стало быть, вы потомок дома Давидова?

Вопрос Пьера был полон нескрываемой иронии.

Д'Онненкур невозмутимо покачал головой:

— Нет, мой род восходит к одному из первосвященников.

Бланшар наконец-то собрал свои бумаги. Несмотря на солидную внешность этого человека, который изъяснялся спокойно и внятно, словно комментировал всем известную аксиому, Пьер не мог верить тому, что он слышал. Журналист знал, что по белому свету на свободе бродит слишком много умалишенных, способных на что угодно ради минутной славы. Бланшар успел побывать в самых разных переделках, от смешных до трагических, но не знал, как классифицировать нынешнюю ситуацию.

— Вы можете как-нибудь подтвердить свои слова?

— По ряду семейных обстоятельств мне было бы слишком сложно это сделать, — едва заметно пожал плечами д'Онненкур.

«Вот тебе и вся тайна. Это просто шут гороховый», — подумал Пьер. Он еще раз поднял глаза на собеседника и жестко переспросил:

— Да или нет?

— Я же сказал, что это было бы слишком сложно.

Габриэль д'Онненкур говорил совершенно спокойно. Пьер решил, что разгадал этого субъекта. Этот тип был из числа тех людей, которые ищут журналиста, чтобы доверить ему некую сенсационную историю. Когда же дело доходит до подтверждений, всегда происходит одно и то же. Носители сенсаций начинают проявлять нервозность, раздражение, несдержанность. Они позволяют себе хамские выкрики вроде таких, как: «Вы сами себя обкрадываете!», «Что вы о себе возомнили!» — или еще грубее. Однако этот человек вовсе не потерял уверенности в себе.

— Мне очень жаль, но я не располагаю временем, чтобы выслушивать всяческие домыслы и фантазии, — сознательно провоцировал своего собеседника Пьер. — К тому же мне не хочется, чтобы на вашу голову пало то самое ужасное проклятие, о котором вы упомянули.

«Вот теперь начнутся вопли», — подумал он.

— Прошу прощения, месье Бланшар. Я подошел к вам единственно потому, что за время вашего доклада вы внушили мне большое уважение, однако сейчас вижу, что ошибся. Извините меня за то, что отнял несколько минут вашего драгоценного времени. Примите уверения в том, что я добивался вовсе не этого. Всего наилучшего. — Пьер был обескуражен. Д'Онненкур повернулся и двинулся прочь. Через несколько шагов он остановился и, словно в оправдание, добавил: — Что же касается проклятия, то должен заметить, что по прошествии веков оно утратило почти всю свою силу. Отголоски нашей тайны уже слишком часто выплывали на свет. Не так давно в ряд публикаций просочились отдельные сведения, которые наши семьи на протяжении веков хранили в секрете.

— Что вы имеете в виду? — задал вопрос Пьер, скорее из вежливости, желая загладить холодность своей последней реплики.

— Вам не приходилось слышать о «Братстве змеи»?

Даже если бы в руках у журналиста разорвалась бомба, то эффект не был бы так силен. Пьеру так и не удалось сложить листочки в папку. Габриэль д'Онненкур уже направлялся к выходу. Только клинический идиот мог упустить такой шанс! Пьер убедился в том, что минута славы этому человеку вовсе ни к чему. Он поспешил обратиться к нему по имени:

— Габриэль, простите! Да постойте же! — Журналист спрыгнул со сцены и бросился вдогонку. В это время в зале уже почти никого не осталось. — Приношу свои искренние извинения. Все дело в том, что лекция и обсуждение выдались столь… столь…

— Столь напряженными, — пришел на помощь д'Онненкур.

— Именно, столь напряженными… Если вы ничего не имеете против, то мне хотелось бы продолжить наш разговор в более спокойной, непринужденной обстановке. Не возражаете?

— Нисколько.

— Не оставите ли вы мне телефонный номер для связи с вами?

— Будет лучше, если я сам вам позвоню.

Пьер выхватил из кармана пиджака визитную карточку, черкнул на ней номер своего мобильника и передал д'Онненкуру.

— Тут указаны почтовый и электронный адреса, домашний телефон. Еще я записал номер сотового.

Габриэль взглянул на визитку.

— Когда будет удобно вам позвонить?

Пьер вспомнил про Мадлен. Пока длилась лекция, он ненадолго перестал ломать голову над этой проблемой. Теперь журналист решил, что лучше всего будет отложить встречу на пару дней, пока он не получит доступа к оригиналам «Красной змеи».

— Утро пятницы вас устроит?

— Я позвоню в одиннадцать.

Пьер неподвижно уставился в спину этого человека. Быть может, он сам себя накрутил, но ему казалось, что Габриэль покидал зал Ассоциации друзей Окситании прямо-таки царственной поступью. Журналист вернулся к столу и запихал бумаги в папку. В этот момент к нему подошли президент ассоциации и два его собеседника, которых Пьер не знал.

— Поклонник? — спросил президент.

— Человек, увлеченный вопросами, которые мы сегодня обсуждали.

— Поздравляю вас с отличной лекцией, месье Бланшар! Вы были на высоте.

— Не преувеличивайте.

— Я и не преувеличиваю. Обсуждение тоже прошло очень интересно, — всплеснул руками президент. — Да нет, не просто интересно — блестяще!

— Спасибо за добрые слова.

Глава ассоциации повернулся к людям, сопровождавшим его.

— Позвольте, я вас представлю. Комиссар Годунов и инспектор Дюкен.

Пьер сразу же отметил, как участилось его сердцебиение. Он попытался ничем не проявлять беспокойства и протянул руку для приветствия.

— Очень приятно.

— Быть может, пройдем в мой кабинет? — предложил президент.

— Что случилось?

— Лучше будет, если мы поговорим наедине, — заметил Годунов.

— Что происходит? — заупрямился Пьер.

— Вы были знакомы с мадемуазель Тибо?

Бланшару стало нехорошо. Он переспросил почти что инстинктивно:

— Вы сказали «были»?

Полицейские обменялись взглядами. Комиссар ответил так тихо, точно он опасался, что их может подслушать кто-нибудь еще:

— Мадемуазель Тибо умерла.

Все тело Пьера покрылось испариной. Рубашка на спине моментально промокла. Пот лил с него ручьями.

— Вам плохо? — спросил Годунов.

— Полагаю, лучше перейти в мой кабинет, — повторил президент ассоциации. — Там вам будет намного удобнее. Пожалуйста, следуйте за мной.

Пьер молча позволил довести себя до кабинета. Там было тесновато, но уютно. В комнате находилось нечто вроде алтаря. Члены ассоциации весьма почитали великого окситанца Беренжера Соньера, настоятеля церкви Ренн-ле-Шато. На полках громоздились книги, посвященные знаменитому аббату и его таинственному монастырю. На одной из стен помещалась фотография Соньера. Особое внимание посетителей привлекал плакат, на котором было изображено ужасное изваяние демона Асмодея. Это была репродукция скульптуры из храма Ренн-ле-Шато. Демон поддерживал там купель со святой водой.

— Выпьете воды, месье Бланшар? — спросил президент, который тоже ощутимо нервничал.

— Да, пожалуйста.

Пьер выронил портфель и рухнул в кресло. Годунов воспользовался отсутствием президента, чтобы заметить:

— Я вижу, известие о кончине мадемуазель Тибо сильно вас взволновало.

Пьер неопределенно помотал головой.

— С утра у нас была назначена встреча.

— По какому-то определенному поводу?

— Мадлен собиралась показать мне некоторые весьма интересные документы. Что именно с ней произошло?

Полицейский как будто не расслышал вопроса.

— Вы были дружны?

— Да.

— Мне очень жаль, месье Бланшар, но вашу подругу убили.

— Ее убили? Это просто… просто невозможно! — Пьер слишком поздно заметил, что сказал глупость.

— К сожалению, так оно и есть.

Разговор оборвался с появлением хозяина кабинета. В руках у него был поднос с пластиковыми бутылочками и парой стаканов. В один из них он налил воды и передал Пьеру.

Тот сделал несколько коротких глотков. Пить было трудно, горло как будто не пропускало жидкость. В его лихой жизни бывало всякое, но известие об убийстве Мадлен было сопоставимо только с сообщением о смерти родителей.

— Пожалуйста, кабинет в вашем распоряжении на сколь угодно длительный срок. Я обожду снаружи, — сказал президент и мягко прикрыл за собой дверь.

В комнате остались Пьер и двое полицейских. В атмосфере чувствовалось напряжение. Годунов, до сего момента стоявший на ногах, уселся в кресло напротив журналиста.

— Как это случилось? — спросил Пьер.

— Ее задушили.

— Неужели?

Комиссар кивнул.

— Когда это произошло?

— Вскрытие еще не производилось, однако судебный эксперт полагает, что смерть наступила между одиннадцатью и двенадцатью ночи.

— Можно, я закурю?

Комиссар согласно кивнул, но отрицательно взмахнул рукой, когда Пьер предложил ему пачку «Голуаз». Вот уже несколько недель он боролся с этой пагубной привычкой и даже относительно преуспел в этом деле. Годунов держал свою вредную привычку под контролем. Он позволял себе всего несколько сигарет в день, в заранее установленное время.

Бланшар прикурил, поспешно затянулся и медленно выдохнул облачко дыма.

— Несчастная Мадлен! Почему же с ней так поступили?

— Вот именно это мы и пытаемся выяснить, поэтому хотели бы задать вам несколько вопросов.

Силы окончательно покинули Пьера. Он просто не мог поверить в то, что еще сутки назад они с Мадлен весело болтали за ужином в бистро. Почему же он не проводил ее до дому, ведь, быть может?..

Бланшар опять автоматически затянулся, и Годунову пришлось переспросить:

— Месье Бланшар, вы готовы ответить на ряд наших вопросов?

— Спрашивайте, — безвольно отозвался журналист.

Комиссар решил воспользоваться подавленным состоянием Пьера. Многолетний опыт подсказывал Годунову, что допрос лучше всего проводить в тот момент, когда подозреваемый плохо себя контролирует.

— Если вам тяжело говорить сейчас, то давайте отложим все на завтра. Вижу, эта новость вас глубоко взволновала, — разыгрывал комиссар свою партию.

— Вчера, чуть раньше, чем в это время, мы ужинали в ресторане на острове Сите.

— В каком именно?

— Он называется «Ле Вьё бистро». Это рядом с собором Парижской Богоматери, на улице Клуатр.

Дюкен уже записывал показания в маленькую тетрадку.

— Вы часто встречались?

— Откровенно говоря, нет. Мы с Мадлен были знакомы много лет, еще по университету, и никогда надолго не теряли связи друг с другом. Наверное, дольше всего мы не виделись до этой последней встречи.

— Что вы имеете в виду?

— До вчерашнего звонка Мадлен мы не общались уже несколько месяцев.

— Так, значит, мадемуазель Тибо вам звонила?

— Да.

— В котором часу?

— Точно не помню, около одиннадцати утра.

— Простите за назойливость, но я должен…

— Да, спрашивайте.

— У мадемуазель Тибо были специальные причины для такого звонка?

— Видите ли, я газетчик, моя специальность — журналистские расследования. Мадлен подумала, что у нее есть для меня любопытный материал, история, которая способна заинтересовать публику.

— Нечто зловещее? Или темные махинации?

Бланшар сделал еще один глоток воды, отчасти для того, чтобы выиграть несколько секунд. Вопросы были серьезные. Пьер находился на распутье. Либо он сейчас выложит все, либо будет отвечать избирательно, не упоминая о «Красной змее».

Пьер решил дозировать информацию, но при этом не врать. Подобная эквилибристика — пожалуй, лучшая тактика в разговорах с полицией.

— В общем-то, мы говорили о связке бумаг, которая находится в «отделе игрек», руководимом Мадлен. Там собраны необычные книги и рукописи, в том числе и документы, которые имеют какое-то отношение к тамплиерам. Вы же знаете, сейчас снова возникла мода на средневековое рыцарство. Рыцари у нас повсюду — в журналах, в книгах, в кинофильмах. Эта тема превратилась в золотую жилу.

— Месье Бланшар, не могли бы вы рассказать, что произошло потом?

Прежде чем приступить к рассказу, Пьер затушил окурок в маленькой стеклянной пепельнице. Затем он начал описывать ужин с Мадлен, поминутно прерываясь, чтобы ответить на уточняющие вопросы комиссара. Журналист описал все до того самого момента, когда после десяти вечера они попрощались, потому что библиотекарша сказала, что провожать ее не надо, она возьмет такси. Бланшар ни словом не обмолвился о содержимом единицы хранения за номером 7JCP070301.

— Вы видели, как она садилась в такси?

— Нет, она сказала, что поищет машину на улице Сен-Жак, и не позволила мне ее провожать.

— Вы полагаете, у мадемуазель Тибо имелись какие-то особенные причины для такого поведения?

— Нет, — пожал плечами журналист. — Полагаю, Мадлен решила, что стоянка рядом, беспокоиться не о чем.

Потом Пьер добавил, что Мадлен в половине девятого утра не пришла в библиотечное кафе, и упомянул о том, что это сильно его изумило. Ведь эта женщина была до фанатичности пунктуальной. Еще он, не скупясь на обидные словечки, рассказал о неприятной встрече с Вожираром. Затем журналист поведал сотрудникам полиции о том, как он несколько раз звонил Мадлен на мобильный, но раз за разом наталкивался на автоответчик.

— Кажется, в самый первый раз я оставил для нее сообщение.

Пьер не обратил внимания на то, что после упоминания о звонках комиссар и инспектор многозначительно переглянулись.

— Вы уверены в том, что месье Вожирар действительно звонил домой своей начальнице?

Бланшар помедлил с ответом. Вначале он снова закурил. Атмосфера в маленькой комнатке начала сгущаться. Годунову приходилось нелегко. Искушение закурить самому было почти непреодолимым.

— Полагаю, что так. По крайней мере, этот господин набрал какой-то номер и не получил ответа. Думаю, он звонил Мадлен домой или сделал вид, что звонит.

Годунов несколько секунд молчал, как будто усваивая полученную информацию.

— Что вы делали после того, как охранники библиотеки проводили вас до выхода?

Пьер взглянул комиссару в глаза. Ему все меньше нравился этот разговор. Чем дальше он продолжался, тем более походил на допрос. У Пьера уже возникло ощущение, что с ним обращаются как с подозреваемым. Решив тщательно следить за своими словами, он объяснил, что был расстроен исчезновением Мадлен и не знал, как связаться с ней.

— Весь день я готовился к лекции, которую только что завершил.

Годунов ослабил узел галстука. Ему было трудно дышать.

— Вы не знаете адрес мадемуазель Тибо?

— Нет. Она переехала чуть больше года назад. В новом доме я не бывал и недавно потерял свою записную книжку. Номер телефона оставался у меня в мобильнике.

Комиссар болезненно скривился, что на этот раз не укрылось от взгляда Пьера.

— Не упоминала ли мадемуазель Тибо за ужином о том, что ей кто-то угрожал или оказывал давление? Быть может, она чего-нибудь опасалась?

— Ничего подобного не было. Мадлен выглядела совершенно спокойной. Помню, как мы шутливо препирались по поводу того, кто же будет оплачивать счет. Если бы она чего-то опасалась, то, вероятно, не отказалась бы, чтобы я ее проводил. Так ведь?

Старый служака Годунов никак не отреагировал на этот выпад.

— Что же, месье Бланшар, мне остается поблагодарить вас за сотрудничество и извиниться за доставленные неудобства. Однако, как понимаете, мы исполняем свой долг. — Полицейский вручил Пьеру визитную карточку. — Если еще что-нибудь вспомните, то будьте любезны, позвоните на этот номер в любое время дня или ночи. Лучше уж пересолить, чем недосолить. Звоните даже в том случае, если вам вспомнится самая мелкая, незначительная деталь.

Пьер ограничился легким кивком и внимательно изучил визитку. Комиссариат Годунова располагался рядом с квартирой Бланшара, на бульваре Осман, поблизости от Парижской Опера.

— Отлично. Могу я задать вам несколько вопросов?

Теперь уже он застал комиссара врасплох.

— Вопросов?..

— Да.

— Конечно, задавайте.

— Каким образом вы обнаружили… — Следующие слова дались Пьеру с трудом. — Да, труп Мадлен?

— Его нашла женщина, которая прибирается в квартире.

— Сегодня утром?

— Нет, еще ночью, около четырех. У нее только начиналось рабочее время.

— Почему вы решили поговорить со мной?

— Потому что, как вы сами сказали, вы оставили сообщение на автоответчике мадемуазель Тибо. Вот каким образом мы вас отыскали. Как понимаете, это не составило большого труда. Из текста сообщения нам стало ясно, что мадемуазель не пришла на назначенную встречу. Мы также узнали время и место. Наши подсчеты совпадают с тем, что вы рассказали, — восемь тридцать утра. Вы жаловались, что мадемуазель Тибо задерживается, так что нам осталось только свериться со временем записи.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Телефонная компания предоставила ваш домашний адрес, а вы сами сообщили консьержу, что собираетесь читать лекцию в Ассоциации друзей Окситании.

Годунов поднялся. Вслед за ним встал и Дюкен, который за все время разговора так и не проронил ни слова, однако беспрерывно что-то записывал.

Пьер тоже собрался идти. Полицейские пожали ему руку. Комиссар еще раз поблагодарил журналиста за помощь и напомнил, что просит позвонить, если всплывет какая-нибудь деталь, пусть даже самая незначительная.

Пьер кивнул в ответ. Он чувствовав себя таким изможденным, как будто бы целый день шагал по пустыне. Комиссар уже дошел до порога, когда вдруг обернулся и спросил:

— Скажите-ка, красная змея — это о чем-нибудь вам говорит?

Журналист с трудом удержался от непроизвольной реакции, однако многолетний опыт научил его контролировать свои эмоции. Даже теперь, после известия о смерти Мадлен, он, несмотря на усталость, продолжат оставаться начеку.

Бланшар подумал, что Годунов расставил ему ловушку. Комиссар показал, что уходит. Этим он как бы давал Пьеру возможность расслабиться, так что вопрос прозвучал неожиданно. Только так можно было объяснить, что сотрудник полиции не задал его раньше, в процессе разговора.

Пьер решил, что если он так ничего и не рассказал о папке с бумагами, то будет не слишком разумно упоминать о ее названии. Кроме того, ему совсем не понравилось поведение Годунова. Полицейский бросил свою реплику словно невзначай, когда допрос вроде бы уже завершился.

Бланшар притворился, будто он что-то припоминает.

— Вы сказали, красная змея?..

— Да. Звучит знакомо?

— Нет, — покачал головой Пьер. — А почему вы спросили?

— Потому что на теле мадемуазель Тибо мы обнаружили листок пергамента со змеей, нарисованной красными чернилами. Убийца захотел оставить возле трупа некое послание. Нам пока что неизвестно, кому оно предназначено.

5

Иерусалим, начало 1126 года

Четверо мужчин готовились заступить на смену своим товарищам. Они только что покончили с ужином, который, сообразно с Великим постом, состоял из сухих селедок, пригоршни фиников и кувшина вина. Семь лет прошло с тех пор, как эти люди приступили к раскопкам в подземельях. За это время они перетаскали целые горы земли.

После потрясения, вызванного при дворе их обустройством на руинах храма Соломона, шепотки понемногу начали затихать. Этому способствовало и благообразие их образа жизни, хотя кое-кто обратил внимание на то, что за семь лет в братство не был принят ни один новый член. Прокатился слух о том, что девять — это такое магическое число, священное утроение Троицы. Люди, стучавшиеся к ним в ворота, получали один и тот же ответ: «Брат, мы сейчас живем в поре подготовки. В должный срок твоя просьба будет рассмотрена в высшей степени благосклонно».

Слова аббата Гормонда оказались пророческими. Покров Сиона оборонял рыцарей от тех, кто обвинял их в невыполнении долга, в том, что они не оказывали помощи паломникам, являвшимся в святые места для поклонения. Однако подобные комментарии никогда не поднимались выше недовольного ропота, несмотря на то что дороги кишели разбойниками, а мусульмане продолжали атаковать пилигримов из своих горных укрытий. Особо опасной была дорога, ведущая из Яффы в Иерусалим.

Прозвище, которым жители города постепенно привыкли именовать этих людей, выплыло на свет по чистой случайности. Жители Иерусалима называли их рыцарями из храма, или попросту тамплиерами, то есть храмовниками, имея в виду место их проживания в строжайшем заточении. Многие полагали, что тамплиеры посвящают свою жизнь лишь молитве и созерцанию. Конечно, не обошлось без пересудов о странном затворничестве на месте древнего храма Соломона, однако никто не догадывался, насколько изнурительными были работы, которыми рыцари там занимались.

— Готовь факелы и светильники, Гундемар, — подсказал Гуго де Пайен, чья борода уже начинала седеть. — Наши собратья ждут не дождутся, когда мы их сменим.

Пока брат Гундемар наполнял маслом светильники, остальные храмовники готовились к спуску на глубину в двадцать три локтя. Они должны были спуститься в колодец, который выводил к лабиринту подземных коридоров, прорытых их руками.

По слабому отсвету внутри колодца рыцари догадались, что один из товарищей ожидает их внизу.

Потом их ушей достиг взволнованный призыв, обращенный к человеку, которого все они почитали своим начальником:

— Гуго! Гуго!

Люди, находившиеся наверху, подумали, что случилось нечто ужасное. В течение этих лет они пережили множество обрушений. Четыре из них были весьма серьезны, но все девять рыцарей до сих пор оставались целы и невредимы, не считая легких ушибов и царапин. Божье провидение хранило их — по крайней мере, до сих пор.

Гуго де Пайен опустил голову в колодец, на дне которого находился вход в подземелья, простиравшиеся под фундаментом прославленного храма.

— Что случилось?

— Сюда, сюда! Скорее спускайтесь все!

— Что там?

— Мы нашли тайник. Тут что-то спрятано. Наверное… наверное…

— Да что «наверное»? Говори! — не выдержал де Пайен и обвел лихорадочным взглядом своих товарищей. — Говори, ради Господа!

— Наверное, мы нашли то, что искали.

Рыцарь произнес это чуть слышным голосом, как будто сам не верил собственным словам.

Четверо тамплиеров спустились в колодец по веревочной лестнице с таким мастерством, которое достигается только ежедневными упражнениями.

— Что вы нашли?

— Это нечто необычное. Мы не решились ничего делать, пока не соберемся все вместе.

Рыцарь был настолько потрясен, что говорил почти шепотом.

— Вперед! — распорядился де Пайен. — Мы не можем терять ни одного мгновения!

Рыцари почти бегом продвигались по коридорам, прорытым в чреве горы Мория. Предание указывало, что именно на этой вершине патриарх Авраам подвергся страшному испытанию, когда Иегова повелел ему принести в жертву собственного сына Исаака. Отсюда же отправился в свой полет пророк Моисей. Он покинул землю и поднялся на небеса.

Пламя свечей плясало на каменных стенах неясными отблесками. Рыцари шагали цепочкой, молча, со всей возможной поспешностью.

Никто из них не хотел строить напрасных иллюзий. О великой находке некоторые из них и прежде объявляли уже не раз, пожалуй, даже слишком часто. Вот почему тамплиеров не оставляло сомнение.

Гуго де Пайен шагал рядом с товарищами, но мысленно он удалялся к самому началу этого предприятия. Оно заставило их покинуть родные дома, отказаться от мирских благ и от своих семей, чтобы взяться за дело, которое препоручил им брат Бернар.

Все началось в тот далекий весенний вечер в Труа, когда монах-цистерцианец, который уже обретал среди христиан Запада известность под именем Бернара Клервоского в честь общины, основанной им под опекой графа Шампанского, поведал им загадочную историю, связанную с одной старинной рукописью.

Андре де Монбар тоже чувствовал, как учащается его дыхание по мере погружения в глубь туннелей, прорытых его собственными руками. Он вспоминал о своем первом посещении Святой земли. Тогда Андре сопровождал графа Гуго Шампанского. В то время рыцарь не мог себе представить, что этому путешествию, начатому то ли десять, то ли одиннадцать лет назад, суждено переменить ход его жизни.

Де Монбар тогда не понимал, какие же причины заставили его присоединиться к небольшому отряду графа. Теперь он все еще не был уверен в этом до конца, но уже начинал осознавать, для какой же цели пустился в то давнишнее плавание по Средиземному морю.

Несмотря на прошедшие годы, в его памяти все еще жили слова, сказанные ему на ухо Стефаном Гардингом, настоятелем монастыря цистерцианцев в минуту прощания с родной землей: «Гляди внимательно, говори мало и запоминай все, что увидишь и услышишь». Рыцарь словно только что их услышал.

Тогда истинный смысл этой заповеди еще ему не открылся. Андре повсюду следовал за своим сюзереном. Он даже присутствовал на секретных сходках, проходящих в укромных уголках. Все это путешествие было окутано ореолом таинственности.

Рыцарь вспоминал о встречах с подозрительными людьми, о тихих разговорах про дела, казавшиеся ему непостижимыми. Приняв вид обыкновенных торговцев, они бродили по рынкам и площадям, отыскивали и сопоставляли информацию. Все это пришельцы проделывали в тайне, стараясь не оставлять следов. Андре де Монбар свято исполнял наказ настоятеля цистерцианцев, хотя смысл происходящего оставался для него неясным.

Они за три месяца исходили тогда почти всю Палестину. Вскоре рыцарь открыл для себя, что вовсе не благочестие явилось главной причиной, приведшей к святым местам десятки тысяч мужчин, проживающих в самых разных уголках христианской Европы.

Все эти недели граф добывал нужные ему сведения, проверял их достоверность, уточнял и делал выводы. Тогда Андре ничего не подозревал о целях своего господина. Он знал только, что за этой миссией стоял его племянник Бернар. Все происходящее было как-то связано с текстом некой старинной рукописи.

Их возвращение тоже выглядело загадочно. После трех недель, проведенных на борту кипрской галеры, утлого суденышка, которое дважды чуть было не перевернулось, отряд ступил на землю в порту Бриндизи. Но путешественники сошли с привычного пути, по которому странники и пилигримы двигались на север. Они направились в Калабрию, к укрепленному монастырю, затерянному в горных чащобах этого неприветливого края. Он больше походил на замок, нежели на обитель богомольцев. Монастырь был выстроен на утесе. В подобном месте вероятнее было бы встретить гнездо хищных птиц, нежели обиталище людей, проводящих жизнь в молитве и размышлении.

Случайные путники сюда не заглядывали. Стало быть, и отряд графа Шампанского пришел в это место по какому-то особому делу.

Монастырь выглядел подозрительно, как и его обитатели. Это была странная община, наполовину состоявшая из монахов, наполовину — из отшельников. Они покрывали свои тела жалкими рубищами, питались тем, что посылала мать-природа, да еще провизией, которую раз в месяц доставляли сюда крестьяне из долины. В качестве церковной десятины те приносили по несколько ковриг хлеба, немного сыра и творога, мед, репу, подоспевшую ко времени зелень, а также просоленную рыбу.

Судя по внешности общинников, все это доставлялось в не слишком изрядных количествах. Монахи были как на подбор худощавы, зато жилисты и полны энергии.

Монастырская библиотека произвела на Андре громадное впечатление. Это было самое большое книгохранилище, которое он видел в своей жизни, хотя его опыт по этой части был небогат. По подсчетам рыцаря, здесь находилось не менее четырехсот манускриптов, громоздившихся на полках, тянувшихся вдоль стен библиотеки. Все они были обернуты в прочный пергамент, многие украшены прекрасными миниатюрами. Именно иллюстрирование рукописей составляло важнейшее и чуть ли не единственное занятие общинников, конечно же, не считая молитв, читаемых в установленные часы.

Библиотека представляла собой единственное помещение в монастыре, должным образом защищенное, содержащееся в порядке и в поразительной чистоте. Многие тексты были начертаны странными письменами, иудейскими, а еще чаще мусульманскими. Андре видел такие знаки во время пребывания на Святой земле, но не обладал достаточными познаниями, чтобы понять их значение.

Рыцари провели в монастыре несколько дней, разделяя с общинниками привычное здесь чувство голода. Граф использовал это время для ведения долгих переговоров с настоятелем и с одним из переписчиков рукописей. Все эти разговоры проходили в безопасном месте, надежно защищенном от подслушивания.

С тех пор должны были пролететь годы, прежде чем Андре де Монбар осознал смысл пережитого и постепенно угадал истинные причины того необыкновенного паломничества. Граф Шампанский руководствовался важной целью. Насколько это было возможно, он хотел убедиться в достоверности рукописи, оказавшейся в руках брата Бернара, племянника Андре.

Рыцарь не скоро избавился от этих мыслей. На сей раз путь по галереям, настолько знакомый, что де Монбар мог бы проделать его с закрытыми глазами, показался ему вечностью.

Когда тамплиеры добрались до места, где их дожидались товарищи, все они были возбуждены, пот лил с каждого в три ручья. Под ногами копателей лежали груды щебня, который им с превеликим трудом удалось отодрать с поверхности двери, вырубленной прямо в скальной породе. Это был черный блестящий базальт. Время не оставило на нем никаких следов.

— Что это? — неверным голосом спросил Гуго де Пайен.

— Мы не знаем. Дверь была спрятана за толстым слоем извести и фальшивой стенкой, — ответил один из рыцарей и указал рукой на кучи обломков.

Гуго подошел поближе и проверил стыки. Плита идеально прилегала к скале. Он нежно прикоснулся к камню, как будто бы с помощью ласки пытался завладеть тем секретом, который скрывался за ним.

— У кого план?

— Вот он.

Рыцарь, внешне больше напоминавший каменщика, развернул измятый, захватанный чертеж, над которым тамплиеры трудились по мере появления новых туннелей и коридоров. Гуго де Пайен пристально изучал этот листок в неверном свете факелов. Остальные застыли в ожидании.

Наконец Гуго спросил:

— Кто-нибудь может точно указать, где мы находимся?

Его товарищи переглянулись. Первым заговорил Аршамбо:

— Полагаю, мы оказались на глубине двадцати восьми или двадцати девяти локтей. Над нашими головами возвышается мечеть Омара. Быть может, мечеть Куббат ас-Сахра, она же Купол Скалы, находится справа от нас, всего шагах в десяти. Для полной уверенности нам нужно цепью измерить расстояние до одной из точек, расположение которых мы точно установили.

— Ты не ошибся в подсчете глубины?

— Нет. Разве что немного, локтем больше, локтем меньше.

— Отлично. Позже мы все измерим цепью, но сначала давайте выясним, что там, за этой дверью.

Небольшой пятачок, на котором столпились девять рыцарей, являлся просто расширением подземной галереи. Пламя свечей колебалось, отбрасывая на стены зловещие тени.

— Работать будем попарно, короткими сменами, двигаясь сверху вниз, — распорядился Гуго.

Двое мужчин из свежей партии приступили к делу, врубаясь тяжелыми кирками в верхнюю часть плиты. Все прочие отодвинулись подальше, освобождая пространство. Очень скоро удары зазвучали в слаженном ритме, один инструмент вздымался, другой опускался, точно повинуясь невидимому дирижеру. Постепенно края камня начали крошиться. Время от времени от поверхности отлетали осколки, однако плита, толщину которой людям все еще не удавалось установить, оказывала серьезное сопротивление.

Рыцари не теряли присутствия духа. Они на собственном опыте знали, что первые удары всегда самые сложные. Стоит нащупать брешь — они смогут воспользоваться рычагами, и дело пойдет на лад.

Люди сменяли друг друга в течение пяти долгих часов. Смены раз от разу становились все короче, пока наконец после удачного удара не раздался громкий треск. Несмотря на усталость, рыцари как один издали дикий торжествующий вопль.

Щель позволила раскачивать камень рычагами. Еще через два часа черная базальтовая глыба начала поддаваться. Работники измерили ее толщину. Оказалось, что она составляла полтора фута.

Сдвинуть такую громаду тоже было делом не из легких, однако рыцарей воодушевляло осознание того, что они близки к завершению многолетних трудов. Когда тяжелый камень отделился от стены, в ход пошли веревки и железные ломы. Наконец рыцарям удалось развернуть плиту настолько, чтобы один из них мог протиснуться в щель.

Андре де Монбар осветил факелом освободившееся пространство. Это была маленькая келья, вырубленная в скале. Именно ее охраняла базальтовая плита.

Тамплиер ощутил дуновение многих столетий.

— Что там? — спросил кто-то за его спиной.

— Здесь комната, и, кажется, кажется… — Голос его дрожал от возбуждения, каждое слово давалось с трудом.

Андре де Монбар сам не верил в то, что предстало перед его взором после стольких лет трудов, лишений и разочарований. В неясном свете факела он лицезрел награду за все их упорство и долготерпение.

— Что там? — снова спросил кто-то.

— Кажется, это сундук.

Де Монбар упал на колени, остальные храмовники последовали его примеру. Он начал читать «Отче наш». Молитву подхватили восемь прочувствованных голосов.

— Андре! — произнес де Пайен, когда отзвучало последнее «аминь». — Именно тебе предстоит переступить этот порог и принести нам весть о том, что же находится за ним.

Андре де Монбар поднялся на ноги и оглядел своих товарищей. Все они были взволнованы.

Бернар Клервоский лично отбирал девятерых рыцарей для исполнения тайного задания. Они годами трудились вслепую, разыскивая нечто такое, о чем достоверно было известно лишь графу Шампанскому.

Граф когда-то приплыл на Святую землю именно для того, чтобы со всей возможной достоверностью убедиться в том, что содержание старого пергамента, приобретенного у еврейского торговца, не является плодом фантазии какого-нибудь писца. Все сведения, которые удалось собрать графу во время тогдашнего его путешествия, свидетельствовали о том, что рукопись не врет. Но окончательно убедиться в правоте манускрипта люди смогут лишь тогда, когда искомое окажется у них в руках.

Де Монбар взял факел и вошел в комнатку. На ее пороге он постарался набрать в грудь как можно больше воздуха. Рыцарь слышал достаточно историй о том, как древние строители охраняли свои клады, оставляя в закупоренных помещениях ядовитые вещества.

Андре не ошибся. Возле дальней стенки действительно стоял сундучок, обитый железными пластинами. Тамплиер подходил к нему медленно, точно опасаясь, что его ожидает какой-нибудь подвох. Он осветил факелом все помещение и убедился в том, что там больше ничего нет.

Рыцарь потянул за кольцо, вделанное в крышку рядом с прорезью замка. Он ожидал встретить сопротивление, однако крышка откинулась мягко и открыла содержимое сундучка.

Андре де Монбар заглянул внутрь, рванулся назад, а потом застыл как истукан.

— Пресвятая Дева!

6

Пьер Бланшар вернулся домой, первым делом залез в Интернет и принялся искать информацию о «Красной змее». Он понимал, что этот источник не слишком надежен, однако ничего лучшего у него под рукой не было.

Он нашел несколько ссылок на древний род, представители которого по-змеиному переползали из века в век. На одном из сайтов утверждалось, что красный цвет намекает на кровь. Именно на ее чистоте будто бы и держалась нерушимость этой династии. Посетители других сайтов неясно намекали на существование некоего тайного братства, о целях которого им ничего толком не было известно. Чем дольше Пьер читал, тем глубже погружался в море сомнений. Ему встречались и неясные упоминания какого-то «Братства змеи», известного также под именем «Братства змееносца».

Бланшар вторгся на территорию, где рисковал легко заблудиться. Ему просто не хватало познаний в истории. Чтобы хоть как-то продвинуться по этому лабиринту, журналист нуждался в помощи. Он знал, где сможет получить такую помощь или, по крайней мере, попытаться это сделать. Пьер посмотрел на часы и обнаружил, что уже поздно — почти полночь.

Какое-то время он колебался, но все-таки решил позвонить. Самое худшее, что ему угрожало, — это поток проклятий и вполне заслуженных обвинений. Все это было вполне переносимо. Весьма возможно, что дело того стоило. Пьер подумал о том, как лучше всего повести разговор, и у него сложился план действий.

Журналист набрал номер. Он получал странное удовольствие, наблюдая за диском своего старомодного телефона, который после набора каждой цифры возвращался в исходное положение. Этот звук успокаивал его.

Телефонному аппарату давно пора было отправляться в антикварную лавку. Ему было более пятидесяти лет. Бланшар раздобыл эту штуку в Сенегале, где еще несколько лет назад такие телефоны по-прежнему служили верой и правдой. Теперь подобные аппараты вошли в моду. Компания «Франс Телеком» выпускала их для чудаков и поклонников старины, однако телефон Бланшара был действительно древним.

Пьер ожидал, что длинные гудки вот-вот переменятся на короткие, и удивился, когда уже после третьего сигнала услышал напевный женский голос:

— Алло!

— Марго, это Пьер Бланшар!

— Пьер, привет! Очень рада! Вообще-то ты поздновато звонишь. Скоро одиннадцать.

«Одиннадцать?» На секунду он подумал, что Маргарет ошиблась, и только потом вспомнил, что лондонское время на час отстает от парижского.

«Не так уж и поздно», — решил Пьер.

— Понимаешь, я не хотел тебя беспокоить в столь поздний час. Но в общем, позвонил потому, что дело не терпит отлагательства. Я должен с тобой переговорить!

— У тебя проблемы?

— Не совсем так, хотя мне и нужна твоя помощь. Но для начала расскажи, как поживаешь.

— Прекрасно, просто великолепно! У меня выдалась свободная неделя, потому что студенты больше не ходят на занятия. Они готовятся к зачетам. Завтра с утра у меня последняя лекция в этом полугодии, а потом я отправлюсь в Эдинбург, хочу несколько дней погостить у мамы. Это будет передышка перед финальным штурмом. Как твои дела?

Пьер подумал, что этот монолог содержал две новости. Одна из них была плохая, другая — хорошая. Хорошая состояла в том, что Маргарет на несколько дней свободна от своих лекций. Значит, он мог пригласить ее приехать в Париж. Плохо же было то, что его собеседница уже решила, как распорядиться пустыми днями.

— У меня есть определенные проблемы.

— Какие, Пьер? Что стряслось?

Бланшар мучительно размышлял о том, как бы убедить эту специалистку по Средним векам ненадолго позабыть о матушке и об Эдинбурге.

Маргарет Тауэрс была известной медиевисткой, одним из лучших специалистов по истории Ближнего Востока в эпоху Крестовых походов. Пьер не знал ее точного возраста. На вид этой высокой даме с внимательными голубыми глазами, в которых отражались живой ум и порывистый темперамент, было около тридцати пяти. Она имела светлые, чуть волнистые волосы и роскошный бюст, была привлекательной женщиной в самом полном смысле этого слова.

Маргарет так и не вышла замуж, хотя имела предостаточно возможностей для этого. Пьер отлично помнил самодовольного журналиста из «Дейли телеграф», готового отдать все на свете, лишь бы только она согласилась стать его супругой. Однако для женщины с шотландским темпераментом — Маргарет родилась в Кокензи, на берегах Фёрт-оф-Форт, что рядом с Эдинбургом, — такой мужчина был попросту невыносим.

Маргарет спокойно объясняла любопытствующим, что единственным желанием Роберта Бертона было раздвинуть ей ляжки. Он выше всего ставил свое эго и личные желания.

Любовью всей жизни доктора Тауэрс была история. Именно этой страсти она полностью отдавала себя.

Пьер дружил с ней с тех самых пор, как побывал в британской столице. Он восхищался умом и яркой натурой Маргарет, включая даже ее порывистость. Люди подобного склада всегда называли вещи своими именами.

Бланшар был очень доволен тем, что в их отношениях обошлось без постели, хотя такая возможность у него, скорее всего, была. Секс с этой женщиной мог бы испортить отличную дружбу, над которой оказались не властны ни время, ни расстояние.

— Марго! — Он всегда ее так называл. — Мне нужно, чтобы ты приехала в Париж.

На линии воцарилось молчание. Пьер не знал, как его истолковать, но немедленного отказа не последовало, и это было уже хорошо. Бланшар понял, что его просьба изучается, потом услышал ответ и по тону собеседницы догадался, что кое-какие шансы у него есть.

— Я не могу, Пьер. Мне очень жаль. Я уже сказала, что обещала маме несколько дней провести в Эдинбурге.

В трубке снова последовало долгое молчание. Надежды Пьера улетучивались, как воздух из проколотого шарика.

Но все-таки Маргарет задала вопрос, заставивший журналиста воспрянуть духом:

— Для чего я понадобилась тебе в Париже?

Он понял, что исход дела будет зависеть от ответа.

— Видишь ли, у меня в руках оказались любопытные документы. Думаю, материала хватит на хорошее расследование, однако нужно, чтобы мне помог кто-то вроде тебя.

— Почему вроде меня?

— Потому что история эта уходит корнями в Средневековье.

После нескольких секунд раздумий, которые показались Бланшару вечностью, Маргарет произнесла:

— В Париже найдутся люди, способные тебе помочь. Там живут самые авторитетные медиевисты. Я могу позвонить кое-кому…

Пьер ее перебил. Журналист знал, что настал момент проявить настойчивость, если он хотел увидеть Маргарет в Париже.

— Надо, чтобы документы посмотрела ты. Другим специалистам я не доверяю…

На сей раз уже она не дала Пьеру договорить.

— Неужели твоя история связана со страшной тайной? — шутливо спросила женщина.

Маргарет, сама того не ведая, подарила Бланшару очень убедительный аргумент.

— По крайней мере одно убийство из-за нее уже произошло.

— Да ты что! Средневековая история, жертвой которой оказался человек, живший в современном Париже?!

Пьер почувствовал, что настал критический момент. Ему нужно было разыграть свою самую сильную карту.

— Ты что-нибудь слышала о «Красной змее»?

Ответ последовал тотчас же:

— Это уж точно глупости! Одна из тех фальшивок, которые раздувают интриганы, безумцы и романисты ради собственной выгоды и надувательства читателей!

Шотландская кровь Маргарет забурлила. Пьер понял, что лишился своего главного оружия, и не знал, что ответить. Он хорошо знал, что эта женщина, отличающаяся взрывным темпераментом, бывает просто непредсказуема. Бланшар не мог вдаваться в научный спор. При общении с Маргарет Тауэрс этот путь был бы явно проигрышным. Пьер решил использовать последнюю возможность — воззвать к чувствам Маргарет.

— Погибла моя подруга. Ее звали Мадлен Тибо, она работала в Национальной библиотеке, возглавляла «отдел игрек», в котором хранятся редкие книги. Сегодня вечером полиция обнаружила ее труп. Мадлен задушили в ее собственной квартире. На теле жертвы убийца оставил листок пергамента с изображением красной змеи.

На линии вновь воцарилась тишина, и это подсказывало Пьеру, что слова его не пропали втуне. Маргарет обрабатывала полученную информацию. Через несколько томительных секунд она спросила:

— Что общего эта смерть имеет со Средневековьем?

— Вчера Мадлен позвонила мне, чтобы поделиться информацией о папке с документами, которая привлекла ее внимание из-за странных обстоятельств, связанных с ней. Она была убеждена в том, что за этими бумагами кроется какая-то тайна, но не предполагала, что эти поиски будут стоить ей жизни.

— Но на самом ли деле ее смерть связана с этой папкой?

— Определенно!

В действительности у Пьера не было никаких доказательств. Речь шла только о возможности, однако весьма вероятной, если вспомнить о рисунке, который убийцы оставили на теле Мадлен. Как бы то ни было, журналист подумал, что твердая убежденность в своей правоте сейчас придется как нельзя более кстати.

— Тогда рассказывай подробнее, а то я до сих пор не понимаю, что общего у этого убийства со Средними веками.

— Содержание папки, Марго. Значительная часть документов имеет отношение к Средневековью, а в этой области…

— Соблазнитель! — не удержалась Маргарет.

Пьер задержал дыхание. Он не знал, правильно ли понял ее возглас.

— Так, значит, ты приедешь?

— Нет… пока не знаю.

— Уверяю тебя, в это время года Париж выглядит просто восхитительно.

— Ну вот, пошло-поехало. Милая Франция и прочая белиберда!

— Мне известно, что ты не любишь самолеты. Я буду ждать тебя в Кале, скажи только когда.

— Погоди-погоди, я не говорила, что собираюсь приехать.

— Марго, пожалуйста! — В его голосе звучала мольба.

— Что там, в этих документах?

— Очень разнородный материал — Пьеру не хотелось рассказывать про листочки, наклеенные на картон, страницы, вырванные из книг, и машинописные тексты. — Там есть материалы по генеалогии, упоминания об основании ордена тамплиеров и о первых временах христианского владычества в Иерусалиме.

— Повтори!.. — Теперь голос медиевистки звучал как-то по-особенному.

— Есть документы о первых годах существования Иерусалимского королевства, когда крестоносцы только-только завоевали город. Там упоминается об избрании Балдуина королем, после смерти Готфрида… Готфрида… — Дальше он позабыл.

— Готфрида Бульонского, первого иерусалимского короля, хотя он и не принял этого титула, предпочитая именоваться защитником Гроба Господня. Где, говоришь, находились эти документы?

— В «отделе игрек» Национальной библиотеки Франции, там, где хранятся редкие книги и рукописи.

— Так это очень древние документы?

Бланшар прокашлялся. Он понимал, что Маргарет Тауэрс бьется уже на последних рубежах своей обороны. Если он сообщит ей подлинный возраст бумаг, то все его усилия пропадут впустую. Пьер слишком хорошо знал повадки этой женщины, способной поставить полк шотландских горцев по стойке «смирно».

— Не знаю, что и сказать. Я ведь не специалист. — Бланшар заметался в поисках ответа, не желая бессовестно врать.

— Но как они выглядят? Это бумага или пергамент? Какие чернила? Почерк?

Маргарет снова, сама того не сознавая, сильно помогла Пьеру.

— Вообще-то у меня на руках только копия, сделанная с микрофильма. Тут сложно разобрать, что к чему. У меня, по крайней мере, это не получается.

Сказанное прозвучало убедительно. Пьер решил, что настал момент плотнее закручивать гайки.

— На самом деле микрофильмов у меня два. По словам Мадлен, одна из загадок этой связки документов состоит в том, что некто по неведомым причинам произвел в них ряд изменений.

— Каких именно?

— Какое-то время назад часть бумаг исчезла, зато добавились новые документы. Кто-то в них основательно порылся.

— Да что ты несешь?! Это же просто невероятно.

— Однако дело обстоит именно так.

— Хорошо же поставлена охрана в вашей прославленной библиотеке!

Пьер знал, что решительная победа осталась за ним, несмотря на эту ироническую шпильку. Лучше всего было оставить ее без внимания, воспользоваться произведенным впечатлением и поставить финальную точку.

— Характер изменений можно отследить, сличив два микрофильма. Они были сделаны в разное время, с промежутком в несколько лет. Именно тогда содержимое папки как раз и претерпело изменения. Короче, сама посмотришь. Похоже, что чья-то неизвестная рука попыталась определенным образом скорректировать содержимое папки.

— Невероятно!

— Что верно, то верно. Вот почему моя подруга рассказала мне все, что знала об этих документах. Однако после ее гибели обстоятельства переменились. Ведь мои познания о Средневековье, как тебе известно, весьма скудны.

— Да, это потрясающая история! Что же касается скудости твоих познаний, то ты себя определенно перехвалил. На самом деле ты вообще ни черта в этом не смыслишь.

— Вот поэтому ты мне и нужна, — выкрутился Пьер.

— Ладно, я еду в Париж.

Бланшар не верил своим ушам.

— Я приеду в Кале в любое удобное для тебя время.

— Лучше встретимся в Париже. Хоть я и не люблю самолетов, но в данном случае это будет наилучшее решение. Прилечу завтра вечером, точное время сообщу позже.

Да, это была Маргарет Тауэрс!

7

Аэропорт Шарль де Голль походил на муравейник, вот только порядка здесь было много меньше. Пассажиры терпеливо стояли в длинных очередях к стойкам разных компаний, чтобы получить посадочный талон. Другие рыскали по магазинчикам в поисках последнего сувенира или попросту убивая время. Кафетерии и фастфуды были переполнены. По другую сторону таможенного контроля, в так называемой международной зоне, транзитные пассажиры пожирали взглядом табло, дожидаясь, пока всплывет номер терминала, с которого отправляется их самолет.

Бланшар дожидался Маргарет Тауэрс возле ограждения, сделанного из нержавеющей стали. Здесь встречали пассажиров, прилетающих в Париж. Вот уже больше получаса назад прозвучало объявление о посадке самолета компании «Бритиш эруэйз», на котором должна была прилететь Марго. Именно так значилось на электронном табло с названием «Прибытие», однако шотландка все еще не появлялась.

Бланшар уже ни в чем не был уверен, хотя и знал, что никак не мог пропустить ее по невнимательности! Журналист успокаивал себя мыслью о том, что Маргарет ему не звонила, не сообщала об изменении планов. Да и поиск багажа — дело, порой, очень непростое — тоже мог занять немало времени.

Пьер вспомнил, как в кругу приятелей пошучивал насчет точности расписаний, светящихся на стенках аэропортов. Часы и минуты указывают время, когда шасси самолета касаются земли. Происходит посадка, затем наземное маневрирование, соединение с пешеходным коридором или ожидание автобуса, если самолет остановился посреди взлетного поля. Только потом открываются двери и пассажиры гуськом продвигаются к выходу. Затем следует долгое ожидание у резиновых лент транспортеров, пока они наконец не начнут выплевывать чемоданы. Только тогда пассажиры готовы выйти в зал с надписью «Прибытие». Если на всех этапах не будет задержек, что весьма маловероятно, то все это займет еще один час.

Но оказалось, что волноваться было не о чем. Не прошло и сорока пяти минут, как Маргарет объявилась. Она волокла за собой чемодан на колесиках.

Шотландка не обладала канонической красотой, однако ее внешность притягивала внимание мужчин. Белый свитер соблазнительно обтягивал точеную фигуру, копна длинных русых волос была распущена. На светлой коже лица пламенели веснушки, что делало Маргарет похожей на плутоватую девчонку.

Бланшар улыбнулся во весь рот и замахал рукой. После приветственных объятий Пьер отстранился, но не выпустил женщину из рук и оглядел ее с ног до головы.

— Марго, ты шикарно выглядишь!

— Брось заливать. Женщина не может выглядеть шикарно после перелета, даже если она пробыла в воздухе всего час.

— По крайней мере, такой я тебя вижу, — не смутился Пьер.

— Ты просто хорошо ко мне относишься. Кроме того, тебе было очень нужно, чтобы я прилетела… — Маргарет вдруг замялась. — Ты ведь хотел увидеть историка, который пользуется твоим доверием. Верно?

Пьер поднес ладонь Марго к губам и галантно поцеловал ее.

— Верно, но ты ведь знаешь, что видеть тебя для меня всегда радость.

Глаза шотландки иронически блеснули.

— Как бы то ни было, вот она я. Если бы сутки назад кто-нибудь мне сказал, что сегодня я окажусь в Париже, то я назвала бы его умалишенным. Хотя, если честно, умалишенная здесь я.

— Надеюсь, ты не раскаешься.

Пьер с Марго вышли из здания аэропорта и направились к парковке, где стояла машина журналиста. Поездка на такси из аэропорта в город стоила сотню евро. Режим жесткой экономии пока не наступил, но Пьер уже не мог разбрасываться такими суммами.

Небо закрывали свинцово-серые тучи, грозившие пролиться дождем. С приближением вечера температура стремительно падала.

— Ну что ж, по крайней мере, в это время года Париж выглядит просто восхитительно, — усмехнулась Маргарет.

— О чем ты?

— Посмотри на небо. Сейчас начнется ливень!

— Ну и что?

— Ты такой же забывчивый, как и большинство мужчин. Не ты ли вчера пытался меня завлечь красотами Парижа?

Без двадцати пять Пьер на своем «рено» выехал с парковки на шоссе, которое вело к городу. Движение было плотным, но без пробок. Бланшар знал, что сложнее станет на подъезде к Парижу. Тем людям, которые закончат трудовой день и будут в это время выбираться из города, придется намного хуже.

Дождь действительно хлынул. Сквозь стекло почти ничего не было видно, поскольку дворники на машине Пьера работали плохо. Они давали больше скрежета, чем пользы.

— Что ж, рассказывай все по порядку.

Наступил момент, которого Пьер боялся больше всего. С превеликой осторожностью, взвешивая каждое слово, журналист принялся описывать содержимое папки. Он старался переключить внимание медиевистки на таинственную руку, которая орудовала в «отделе игрек», и на связь документов с первым появлением крестоносцев в Палестине.

Свое объяснение журналист закончил двусмысленным утверждением:

— Ты посмотришь микрофильмы и сама сделаешь выводы.

Бланшар думал, что теперь Маргарет переведет разговор на убийство Мадлен Тибо, однако ошибся.

— Нам лучше прямо сейчас отправиться в библиотеку.

Пьер рефлекторно надавил на педаль тормоза.

— Что ты сказала?

— Лучше всего сразу же поехать в библиотеку. Мне кажется, что мы еще успеем сегодня же взглянуть на эти бумаги.

— Сейчас почти пять!

— Вот именно. Добираться нам около часа, так ведь?

— Чем ближе к Парижу, тем хуже движение.

— Это значит час. Было бы на небе ясно, добрались бы и за полчаса.

— Мне кажется, мы только зря потратим время. В отдел редких книг не так просто проникнуть.

— Этот вопрос уже решен, — отрезала Маргарет.

Пьер чувствовал себя так, как будто его только что огрели по затылку.

— Как так решен?

— У меня есть доступ. Перед отлетом я заходила к себе на факультет, там обо всем позаботилась. Кстати, меня удивило, что такие документы находятся на улице Тольбиак.

— Почему?

— Им самое место в старом здании на улице Ришелье. Именно там располагается отдел рукописей.

— Куда ты звонила утром?

— Сначала на улицу Ришелье, но не знала номера единицы хранения, поэтому там мне ничем не смогли помочь. Я упомянула про «отдел игрек», и тогда мне посоветовали обратиться на улицу Тольбиак. Мне удалось дозвониться туда и удалось переговорить с заместителем директора. Он пообещал упростить для меня доступ к материалам.

События развивались хуже некуда. Пьер надеялся исподволь подготовить почву, чтобы Маргарет поняла, с какими документами ей на самом деле придется работать, и восприняла удар не слишком болезненно. Ужин в хорошем ресторане, звон бокалов с шампанским и неспешная беседа — все это в мгновение ока исчезло без следа.

— Может, сначала заедем ко мне домой и выгрузим багаж? — прибегнул Бланшар к последнему средству.

— Не вижу в этом смысла. Мы только потеряем драгоценное время. Библиотека закрывается в восемь, вход посетителям разрешен до семи тридцати.

— У меня дома есть микрофильмы.

— Это разные вещи. Работа с оригиналами позволяет ухватить детали, которые на иных носителях неразличимы. Разница такая же, как между картиной и ее копией.

— Однако только микрофильмы помогут тебе сопоставить два варианта и узнать, что было убрано и что — добавлено.

Но Маргарет держалась стойко.

— Это потом, сначала оригиналы.

Пьер продолжал выдвигать новые аргументы, но уже без прежней убежденности. Он понял, что проиграл эту битву. Журналист с самого начала опасался реакции своей приятельницы, когда она увидит истинное содержимое папки. Сейчас же он был близок к панике.

Движение оказалось не таким плотным, как думал Пьер. Проблемы возникали лишь у тех водителей, которые выезжали из города. Бланшар оставил по левую руку Стад-де-Франс, проехал через Порт-де-ла-Шапель и далее по бульвару Маджента до площади Республики. Оттуда по Тампль он добрался до площади Бастилии, выехал на набережную Сены, на бульвар Бурбон, пересек мост Аустерлиц, оказался на левом берегу и по набережной подрулил к Национальной библиотеке.

Пьер уложился в тридцать пять минут. Это был почти что рекорд. Кстати, всегда так и получается. Когда ты опаздываешь, минуты тают прямо на глазах, когда приходишь раньше срока — они томительно тянутся.

Мест для парковки хватало, поэтому в половине шестого Пьер с Маргарет уже оказались у двери «отдела игрек».

«Не мой сегодня день», — подумал Пьер, несмотря на то что ему удалось вытащить Маргарет Тауэрс в Париж.

Стоило месье Вожирару увидеть Пьера, он непроизвольно передернулся и поморщился. Журналист сполна насладился изумлением библиотекаря. Вожирар не мог взять в толк, что делает здесь этот грубиян, которого он только вчера выставил из своего кабинета. Он был раздосадован присутствием Бланшара, с медиевисткой держался вполне любезно, хотя сесть так и не предложил даже ей. Пьера Вожирар подчеркнуто игнорировал, хотя Маргарет и представила его как своего коллегу.

— С месье Бланшаром мы уже знакомы, — недовольно буркнул он.

Присутствие журналиста будто бы тяжелым бременем легло на его плечи. Маргарет полагала, что важнее всего как можно скорее получить документы.

— Давайте не будем терять ни минуты, — заявила она.

— Замечательно, — потер ладони Вожирар. — Как обычно, исследователи экономят каждую секунду. Им всегда не хватает времени, особенно приезжим. Какие единицы хранения вас интересуют?

При слове «вас» библиотекарь выразительно посмотрел на Маргарет, ясно давая понять, что на ее спутника доступ не распространяется.

На самом деле Вожирар изнывал от любопытства. Так бывает, когда зудит рана под наложенной повязкой. Он пытался понять, какое отношение имеет Бланшар к запросу, поступившему из британского университета.

Маргарет перевела взгляд на Пьера. Она ведь не знала библиотечного шифра. Когда женщина звонила сюда из Лондона, она просто указала, что речь идет о документах, связанных с Крестовыми походами и первыми годами существования Латинского королевства.

— Назови шифр.

— 7JCP070301.

Вожирар услышал этот номер и заметно напрягся. Маргарет повторила шифр. Она почувствовала, что происходит что-то не то, но не могла понять, в чем же дело.

— Исследование проводите лично вы или же это только предлог, чтобы месье Бланшар получил доступ к документам, которые он иначе никогда не увидит?

Сарказм библиотекаря вывел шотландку из себя. Она распахнула сумочку, вытащила свое удостоверение и предъявила его Вожирару.

— Да будет вам известно, что запрос делается на имя предъявителя этого удостоверения. Все прочее — вне вашей компетенции.

Вожирар взглянул на карточку и застучал по клавишам компьютера.

— Будьте любезны, повторите шифр.

Маргарет обернулась к Пьеру, тот снова продиктовал:

— 7JCP070301.

Пальцы библиотекаря проворно бегали по клавиатуре. Несколько секунд, которые потребовались компьютерной программе на поиск, всем троим показались вечностью.

Маргарет не отводила взгляда от Вожирара, а тот дожидался появления ответа на экране. Женщина увидела, как на губах француза расцвела улыбка, и поняла, что у них возникли проблемы.

Библиотекарь качнул головой, побарабанил пальцами по столу, затем поднял глаза и изобразил на лице притворное расстройство.

— Мне очень жаль, профессор Тауэрс, но документы, запрашиваемые вами, сейчас недоступны.

— Что вы имеете в виду? — резко спросила Маргарет. — С ними работает другой исследователь?

Вожирар намеренно помедлил с ответом, наслаждаясь собственным молчанием. Пришел его черед получать удовольствие от сложившейся ситуации. Теперь-то он понимал, почему здесь оказался Пьер Бланшар. Не совсем ясным для него оставалось, какую же роль играла во всем этом британская исследовательница, одну из нашумевших книг которой он читал. Она называлась «История заморских стран: Латинское королевство в Иерусалиме в начале XII века».

— Не совсем так.

— Тогда в чем дело?

— Видите ли, профессор Тауэрс, данная единица хранения сейчас и вправду является объектом изучения, хотя исследуют эти бумаги отнюдь не ваши коллеги.

— Не могли бы вы объяснить подробнее?

Библиотекарь, с каждой секундой все больше раздувавшийся от самодовольства, откинулся на спинку кресла. Эта вольготная поза контрастировала с напряженностью Маргарет и Пьера, стоявших перед столом.

Вожирар сознавал, что теперь он владеет ситуацией. Прежде он не мог дать волю своим чувствам, узрев Бланшара в сопровождении доктора Тауэрс. Вожирар получил четкие инструкции от дирекции библиотеки и должен был оказывать британской исследовательнице любую возможную помощь в работе, ради которой она приехала в Париж.

— Я имею в виду исследование совсем иного рода. Сейчас эту документацию внимательно изучает полиция.

— Неужели?

— Именно так. Кажется, эти бумаги представляют чрезвычайную ценность для одного полицейского расследования. — Библиотекарь вызывающе посмотрел на Пьера. Он явно наслаждался сложившейся ситуацией. — Если вас не интересуют иные документы, то, боюсь, ничем не могу вам помочь. — Вожирар взял со стола нож для бумаг и рассеянно провел им по кончику ногтя. — Было совершено убийство. Месье Бланшар ничего вам не рассказывал насчет смерти одной из сотрудниц нашей библиотеки?

Прежде чем Маргарет успела раскрыть рот, он вытащил из ящика и швырнул на стол газетную вырезку. Профессор Тауэрс не сдвинулась с места. Она ни за что на свете не собиралась подыгрывать этому мерзкому старикану.

— Какая связь между документами и убийством?

— Дома у Мадлен Тибо — именно так звали покойную — была обнаружена копия документов, и полиция приняла свои меры, — заметил Вожирар с нехорошим выражением лица. — Месье Бланшар не говорил вам, что это была его подружка? Они вчера утром договаривались о встрече, однако мадемуазель Тибо не смогла прибыть.

— Мерзавец! — Пьер больше не мог сдерживаться.

Библиотекарь взглянул на него краем глаза.

— А? Вы тоже здесь? — проговорил Вожирар, в каждом слове которого звучало презрение.

— Подлый негодяй!

— Вы оскорбляете меня второй раз меньше чем за двое суток! — Точно так же, как и вчера, Вожирар снял трубку, набрал номер и произнес: — Служба безопасности? Говорит Антуан Вожирар. Не могли бы вы подойти в мой кабинет? Да, небольшая проблема.

В тот момент, когда Пьер в сопровождении двух охранников снова покидал Национальную библиотеку, его больше всего раздражало то, что библиотекарь определил его как «небольшую проблему». Журналист раскаивался в том, что не раскроил этому гаду рожу, хотя в таком случае он не ушел бы отсюда свободным человеком. Его вывели бы из библиотеки в наручниках и повезли бы в жандармерию. Единственной удачей для него было то, что Маргарет пока так и не смогла ознакомиться с оригиналами «Красной змеи».

По пути к машине Пьер объяснил Маргарет причины скотского поведения Вожирара.

Дождь уже перестал, солнце робко выглядывало из-за горизонта, золотя здания вечерним светом. Погода прекрасно подходила для прогулки, хотя теперь и стало на несколько градусов холоднее.

— Может, пройдемся? В это время года Париж выглядит просто восхитительно, — подколола его шотландка.

Пьер бросил на нее мимолетный взгляд. Стычка с библиотекарем как будто не затронула ее, по крайней мере внешне. Вероятность того, что эта женщина скрывала свои подлинные чувства, была очень невелика. Шотландская кровь, текущая в жилах Маргарет Тауэрс, определяла ее порывистый характер и заставляла пренебрегать всяческими условностями.

— Куда пойдем?

— Просто гулять, хотя, по правде сказать, Нотр-Дам и остров Сите всегда манят к себе.

— Особенно человека, превратившего Средневековье в любовь всей жизни.

Пьеру показалось, что Маргарет не услышала его последней фразы. Она подошла к одному из книжных лотков, которыми уставлен весь левый берег Сены, и углубилась в изучение стеллажа. Здесь можно было отыскать старые издания, давно уже исчезнувшие с полок магазинов. Пьер воспользовался случаем, чтобы хорошенько рассмотреть медиевистку.

В академических кругах Маргарет пользовалась репутацией точного в выводах ученого и очень требовательного преподавателя. В то же время даже ученые мужи признавали, что эта женщина источает чувственность всеми порами своего тела. Ее формы намного больше соответствовали мужским мечтаниям, чем канонам, принятым на дефиле высокой моды, где модели находятся на пороге анорексии и смотрят запавшими глазами. Это уже ближе к патологии, нежели к красоте.

Пьер попытался запомнить этот образ Марго, листающей потрепанный том на самом берегу Сены, на фоне сверкающих волн. Он посмотрел, что это за книга — «Орден тамплиеров и готическая архитектура».

Маргарет обернулась и спросила:

— Ты знал, что тамплиеры уже довольно долго являются главным предметом моих научных изысканий?

— Даже не подозревал об этом.

— Я просто одержима ими. Меня интересует все, что прямо или косвенно связано с рыцарями храма. Большинство моих коллег заявляют, что не желают иметь ничего общего с предметом, который превратился в культовую тему для широкой публики. Ты ведь понимаешь, что в академических кругах верх берут ограничения и предрассудки. Тем не менее мне достоверно известно, что многие ученые увлечены такими темами, как экономическая мощь тамплиеров, организация их командорств, роль этого ордена в банковской системе и деятельность рыцарей на Святой земле. Некоторые коллеги интересуются искусством тамплиеров, убранством храмов, которые они выстроили сами или поручили сделать это наемным мастерам. — Маргарет помахала книгой, которую держала в руке. — Кое-кто утверждает, что без тамплиеров был бы невозможен мощный взлет готического искусства.

— Почему так?

— Потому что в определенный момент в разных местах Европы вспыхнула строительная лихорадка. Новые здания ничем не напоминали все то, что строилось до тех пор. Постройка готических соборов сопоставима разве что с воздвижением египетских пирамид.

— Не понимаю.

— Все очень просто. Архитектура, существовавшая до постройки пирамид, не имеет ничего общего с этими потрясающими сооружениями. Ученые до сих пор не нашли сколько-нибудь удовлетворительного объяснения их появлению. Что существовало до пирамид с точки зрения архитектуры? На самом деле почти ничего. Камни, воткнутые в землю или сложенные в форме арки. Еще нужно перепроверить, что возникло раньше. И вдруг… И вдруг появились пирамиды! То же самое и с готикой. Некоторые прибегают к упрощенному объяснению и утверждают, что такова была эволюция романского стиля. Так можно говорить только за недостатком других гипотез. Ведь романский и готический стили во всем противоположны друг другу. Это темнота и лучезарность, тяжеловесность и легкость, приземистость и стройность! Готика возникла из ничего, как и египетские пирамиды, и распространилась стремительно, словно по заранее намеченному плану. Откуда взялось столько архитекторов, каменотесов, плотников и стекольщиков? Возникновение готического стиля совпадает с появлением ордена, а его распространение — с шествием тамплиеров по Европе. Еще есть символика, заполняющая каждый уголок этих храмов, и тайна, их окружающая.

— Тамплиеры тоже окутаны завесой тайны, — поддакнул Пьер.

— Потому что история смешивается с легендами, как только мы подходим к их корням или к ужасному финалу, и тогда… Ты ведь знаешь наше присловье?

— Не знаю.

— Если легенда и история не совпадают, то это значит, что историки направились по неверному пути.

— Почему ты упомянула про ужасный финал?

— Разве он не был ужасен?

— Я имею в виду другое. Многие полагают, что со смертью Жака де Моле на костре рыцарям храма вовсе не пришел конец. Приговор, вынесенный магистру, не означал уничтожения ордена.

Маргарет пристально посмотрела на журналиста.

— Доля правды в этом есть. Ликвидация ордена потрясла самые основы основ средневековой политической системы. В те времена тамплиеры, конечно же, пользовались величайшей властью. Король Португалии скрепя сердце согласился на роспуск, не желая враждовать с Папой, однако тотчас же создал другую рыцарскую организацию — орден Христа, к которому примкнуло множество португальских тамплиеров. Нечто подобное произошло в Кастилии и Арагоне. Тамплиеры переходили там в другие существующие ордена и передавали туда свое имущество. Один из самых показательных случаев произошел у меня на родине.

— В Шотландии?

— Да.

— Что же там приключилось?

— Король Роберт Брюс был отлучен от церкви. Папский интердикт коснулся всего королевства, поэтому Шотландия оставалась в стороне от указаний, шедших из Рима. Вот почему там искали прибежища многие тамплиеры. В те времена шотландцы и англичане находились в состоянии непримиримой вражды из-за того, что эти лондонские мерзавцы пытались нас покорить. Исход войны решился в битве при Бэннокберне, когда атака тамплиеров, бившихся бок о бок с теми, кто дал им пристанище, склонила чашу весов в пользу шотландцев.

— Я поражен! Авторитетный историк допускает, что тамплиеры продолжали существовать и после тысяча триста четырнадцатого года!

Маргарет остановилась и смерила Пьера взглядом:

— Но это не означает, что мне не надоели до смерти всяческие благоглупости, псевдоистории, фантазии и подтасовки. За последний десяток лет о тамплиерах было написано больше, чем о Второй мировой войне!

— Что же в этом плохого?

— Людям пудрят мозга! Иногда это делается просто-напросто для развлечения, а порой явно ради материальной выгоды. За большинством таких публикаций стоит неприкрытое стремление к наживе, потому что тамплиеры, как сейчас говорят, хорошо продаются.

— Если людям интересно, то я не вижу, что же тут плохого.

— Сразу заметно, что ты журналист! Ради кричащего заголовка вы на что угодно готовы пойти. Рядом с тебе подобными доктор Фауст показался бы жалким учеником колдуна! — Горячий характер Маргарет снова давал о себе знать.

— Ладно, сдаюсь. — Пьер поднял обе руки в знак капитуляции, — Не будем уклоняться от темы. Меня очень интересует твое мнение по поводу конца тамплиеров.

Маргарет вздохнула, пытаясь успокоиться, и продолжила уже вполне мирным тоном:

— Как я и говорила, короли многих стран Европы брали тамплиеров под свое покровительство. Они не соглашались с несправедливыми обвинениями, которые обрушились на этих рыцарей по вине мерзавца Филиппа Четвертого Французского и недоумка Папы Климента Пятого. Непреложная историческая истина породила самые разнообразные легенды и фантазии по поводу подпольного продолжения деятельности тамплиеров на протяжении веков. Их принимали за хранителей великой тайны. Всякие умники много выдумали и насчет того, что тамплиеры дожидаются подходящего момента, чтобы жестоко отомстить виновникам несправедливой расправы. Легенда о возмездии обрела многих сторонников, когда Филипп Четвертый и Климент Пятый умерли при странных обстоятельствах. Это произошло вскоре после того, как Жак де Моле был поджарен на костре.

— Что ты имеешь в виду?

— Творцы этих фальшивок утверждают, что тот и другой пали жертвами проклятия, которое перед смертью наложил на них последний великий магистр тамплиеров.

Солнце уже скрывалось за горизонтом. Все ярче становились золотистые блики на черных шиферных крышах зданий, стоявших по обоим берегам Сены. Прогулка вывела их к фасаду Нотр-Дама, окруженному диадемой каменных кружев. Людям казалось, что собор плывет по воздуху. Эти камни словно поддерживала некая незримая сила.

Все уголки крыши сторожили горгульи, страшные крылатые монстры демонического вида. Бег веков был не властен над ними. Они смотрели грозно, словно отгоняли демонов, пытавшихся проникнуть под священный кров собора. Знатоки говорили, что именно с этой целью каменщики по заказу храмовых священников и создали этих чудищ, представлявших собой нечто вроде заградительного щита.

Француз и шотландка не сговариваясь остановились, чтобы полюбоваться боковой стеной храма, прежде чем двинуться к мосту, переброшенному через Сену, и перейти на маленький остров, весь пропитанный историей. Несколько секунд они молчали, охваченные магией этой жемчужины готического стиля.

— Посмотри на этот островок, — заговорила Маргарет. — В Средние века его называли Еврейским островом. Там есть маленькая табличка, указывающая место, где умер Жак де Моле вскоре после того, как произнес свое знаменитое проклятие. Хуже не придумаешь!

— Почему?

— Потому что, как я уже говорила, гибель короля и Папы через несколько месяцев после убийства де Моле превратилась в один из краеугольных камней легенды о тамплиерах.

— То есть как?

— Тебе известно предание, что в последние минуты своей жизни Жак де Моле возвестил, что Папа и французский король меньше чем через год предстанут перед судом Господа?

— В чем тут проблема?

— В том, что люди веками продолжают выдумывать всякие события и случаи, чтобы создать новую версию истории.

— Все равно не понимаю.

— Только представь, насколько недостоверной выглядела бы история о возмездии тамплиеров, если бы их великий магистр, принимающий смерть на костре, не проклял бы своих палачей.

— Что ты имеешь в виду?

— Все очень просто. Могло случиться так, что король и Папа умерли сами по себе через несколько месяцев после казни Жака де Моле. Это и позволило кое-кому выдумать историю о проклятии.

— Так, значит, Жак де Моле перед сожжением на костре не произносил никакого проклятия?

— Я отвечу тебе вопросом. Почему мы так уверены в том, что Жак де Моле за несколько мгновений до гибели произнес свое ужасное проклятие?

Пьер остановился, сраженный этим величайшим открытием.

— Выходит, никакого проклятия не было?

— Какие у нас доказательства?

Журналист передернул плечами, словно отрясая с себя всякую ответственность.

— Не знаю, историк у нас ты.

— Забудь на секундочку о своей профессии и подумай вот о чем. Сколько людей могли быть свидетелями гибели Жака де Моле? — Маргарет обвела рукой открытое пространство перед собором. — Имей в виду, вероятно, почти все это место было занято самыми разнообразными строениями. Пространство средневековых городов ограничивали крепостные стены. Каждый акр земли за ними представлял большую ценность и не пропадал понапрасну. Так что старинный город — это короткие узкие улочки, немного площадей и совсем мало садов. Публичных садов не было вообще, хотя нам известно об изобилии зелени во дворах благородных семейств. Сколько народу могло собраться здесь в марте тысяча триста четырнадцатого года, чтобы стать свидетелями казни столь важной фигуры, как великий магистр ордена тамплиеров?

Пьер снова пожал плечами.

— Тысяча человек? Две? Пять? — не унималась Маргарет. — Допустим, речь идет о значимом событии, собравшем большое количество свидетелей. Предположим, что казнь Жака де Моле и Жоффруа де Шарне, сенешаля ордена тамплиеров, являлась привлекательным зрелищем, поглядеть на которое собрались многие, хотя и по совершенно различным причинам. Сюда стекались враги ордена — слишком многие завидовали тамплиерам. Конечно же, нашлись и такие люди, которых влекло сюда нездоровое любопытство. Им хотелось увидеть, как столь могущественный рыцарь примет смерть на костре. Возможно, в толпе оказались и переодетые тамплиеры, готовые при первой возможности с оружием в руках выступить на защиту своего магистра. Разумеется, Филипп Четвертый предвидел такую возможность и наводнил толпу своими агентами, дабы предотвратить вмешательство рыцарей и любую иную атаку. В итоге речь идет о нескольких тысячах зрителей, собравшихся на этом очень ограниченном пространстве.

— Да, здесь могло собраться не так уж много народу.

— Идем дальше. Никакая публичная казнь не обходилась без охраны. В нашем случае эту роль выполняли королевские солдаты. По-видимому, больших проблем у них возникнуть не могло, коль скоро речь идет о маленьком острове, где легко перекрыть доступ к месту предстоящей казни. Предположим также, что толпа хранила почтительное молчание, как и подобало в сложившихся обстоятельствах. Однако согласись, что даже в такой ситуации не все готовы соблюдать тишину. Люди по своей природе говорливы. К тому же в любой толпе всегда найдутся чудаки, готовые поделиться с кем угодно якобы секретными сведениями. Даже если предположить, что почти все зрители стояли молча — смерть всегда заставляет себя уважать, — были и такие, кто не держал рот на замке. Некоторые даже кричали во весь голос.

— К чему ты клонишь?

— Все очень просто. Немногие могли бы разобрать проклятие Жака де Моле, если даже великий магистр его и произнес. Ограниченность пространства не позволяла вместить слишком большую толпу, так что лишь некоторые могли расслышать старческий голос, прорывавшийся сквозь треск поленьев. Еще следует иметь в виду барабанщиков, колотивших в свои барабаны, как это было принято при публичных казнях, именно с той целью, чтобы заглушить последние слова преступников.

— Ты совершенно права.

— Теперь представь, что Филипп Четвертый и Климент Пятый по воле случая умирают, когда не прошел еще и год со дня казни Жака де Моле. Допустим даже, что именно тамплиеры оборвали их жизни. Такую гипотезу отвергать нельзя. Они были многочисленны, могущественны и подвергались гонениям далеко не во всех королевствах. Что же в данных обстоятельствах мешает заявить, что смерть их явилась следствием проклятия? Вот ключевой момент для создания всей этой истории. Жак де Моле проклял своих врагов, сгорая на костре! Кто сможет это оспорить? Доказательство тому — смерть короля и Папы. Не забывай, что мы погружены в Средневековье — эпоху, когда подобные вещи считались не только возможными, но и вероятными. В такой обстановке группа единомышленников, обладающих средствами и преследующих общую цель, могла быстро распространить слух о том, что обе смерти явились результатом проклятия, слетевшего с уст последнего магистра ордена. Еще раз прошу не забывать, что мы — в четырнадцатом веке. Такие заявления обладали тогда огромной силой. Их проще было принять, чем опровергнуть. Сам ход событий способствовал появлению легенды, неоспоримой и зловеще притягательной. Так вот она и стала частью истории!

Пьер в замешательстве почесал подбородок.

— Твои слова могут привести нас к опасным выводам.

— Продолжай!

Маргарет как будто бросала ему вызов.

— Немалая часть истории, особенно далеких эпох, может оказаться фальшивкой, выдумкой самих исследователей.

Маргарет остановилась перед величественным фасадом собора Парижской Богоматери. Эти камни говорили об истории. Много веков назад архитекторы, каменотесы, плотники, стекольщики, художники и их подмастерья трудились здесь из поколения в поколение, чтобы воплотить в реальность этот небывалый проект. Сменяли друг друга епископы и настоятели этого храма. Для одних он являлся святилищем, для других — памятником, но, как бы то ни было, оставался свидетелем былых времен. Теперь уже Маргарет пожала плечами.

— Это действительно опасный вывод. Так знай же, что ученые на протяжении многих веков трудились над созданием так называемой подлинной истории, которая не имеет ничего общего с реальностью. Так происходило по множеству причин. Например, потому, что история — это мощный политический инструмент, обслуживающий интересы тех, кто находится у власти.

— Так, значит, все это наглый фарс!

— Никоим образом. Такие категоричные утверждения типичны для большинства журналистов.

— Что ты имеешь в виду?

— Заголовки, Пьер. Заголовки! Чем скандальнее, тем лучше!

Пьер знал, что она права. Большинство его коллег были готовы пойти на что угодно ради броского заголовка. У него в памяти было немало случаев, когда правдивые новости журналисты калечили кричащими шапками — чем больше сенсация, тем больше читателей.

Маргарет вернулась к своей мысли:

— Мы знаем, что историю пишут победители, однако всегда находятся свидетельства, позволяющие докопаться до истины. Именно в этом и состоит наша задача по восстановлению прошлого. В большинстве случаев это непростой путь. Теперь вообрази, что бывает, когда за дело принимаются любители!

— Вроде меня.

Медиевистка, внимательно разглядывавшая ряды фигур, украшающих главные врата собора, обернулась к Пьеру.

— Не принимай это как личное оскорбление, однако ты должен признать, что во многом я права.

— Вижу, ты большой скептик.

— Не в этом дело. Просто я — не знаю почему — рассказала тебе о дискуссии, в которую вовлечены многие из нас, а это всегда полезно для науки.

— Как ты относишься к популяризации истории?

— Об этом тоже ведутся жаркие споры. Сторонники академического подхода воспринимают такие попытки в штыки. Многие придерживаются древнего принципа — история, как и алхимия, доступна только для посвященных.

— А ты как считаешь?

Маргарет посмотрела Пьеру в глаза.

— Сам подумай, почему это после твоего звонка я оказалась здесь, в Париже? Я яростная сторонница популяризации истории среди, так сказать, широкой публики, но тогда и только тогда, когда не искажается объективная истина.

— Ты меня сильно удивила. Теперь уж не знаю, показывать ли тебе микрофильмы.

Маргарет нахмурилась.

— Почему это?

Пьер чувствовал себя совсем уже неудобно из-за уловки, с помощью которой вовлек Маргарет в это дело. Он готов был рассказать ей о подлинном содержании папки с документами, но все же сдержался. Бланшар впервые задумался о том, хорошо ли он поступил.

— Боюсь, что документы, в которых вдет речь о «Красной змее», будут тебе не очень интересны. Ведь ты считаешь все это надувательством.

Маргарет посерьезнела, Пьер постарался скрыть свое напряжение.

— Разве я тебе не сказал? Извиняться было поздно.

— Не сказал. Ты звонил вчера вечером, упомянул о документах, имеющих отношение к Латинскому королевству, Балдуину и Готфриду Бульонскому. О «Красной змее» ты заговорил в связи с тем, что убийцы твоей подруги оставили на месте преступления пергамент с изображением змеи.

Маргарет хорошо помнила, что Пьер назвал содержимое папки разнородным.

— Что в этой папке, Пьер?

Они потихоньку подошли к углу собора, к улице Клуатр. Именно здесь Пьер вчера прощался с Мадлен. Он смотрел ей вслед и не подозревал о том, что больше никогда не увидит эту женщину. Ему захотелось побыстрее покинуть злополучное место.

— Лучше будет, если ты сама посмотришь. Поехали ко мне.

В этот самый момент раздались узнаваемые звуки — фрагмент симфонии Дворжака «Из Нового Света».

Пьер поднес телефон к уху.

— Слушаю. Да, это я. Прямо теперь? — Журналист сильно изумился. — Хорошо. Лучше через час.

Бланшар выключил мобильник. Он был явно озадачен.

— Что случилось?

— Звонил Годунов, полицейский комиссар, который расследует убийство Мадлен. Ему не терпится поговорить со мной.

— У тебя проблемы?

— Нет, хотя я всегда считал, что чем дальше от полиции, тем лучше. Годунов хочет встретиться со мной в комиссариате через час, так что времени у нас в обрез. Надо вернуться к машине и закинуть тебя домой.

— Лучше я поеду с тобой.

— Ты серьезно?

— Библиотекарь говорил, что полицейские заинтересовались теми бумагами.

У Маргарет возникло неприятное ощущение, что она ввязалась в куда более сложную историю, чем это казалось ей раньше. После неудачного разговора с Вожираром и звонка комиссара женщина начинала думать, что все это дело имеет минимальное отношение к исторической науке. Кроме того, ей совсем не понравилось замечание Пьера насчет папки с документами.

8

Иерусалим, октябрь 1126 года

Путешествие из порта Хайфы, где трое рыцарей уже несколько суток дожидались прибытия гостей, заняло два дня. Путники ночевали в местечке Торон, жалкой деревушке, расположенной на полпути между побережьем и Иерусалимом.

В столицу они вошли через Яффские ворота, находящиеся совсем рядом с величественной башней Давида. Далее их путь лежал на базарную площадь, оставляя по левую руку маленький храм, увенчанный куполом. Это была новая церковь, посвященная Иоанну Крестителю.

Путешественники добрались до кардоса — старинной римской стены, пересекавшей Иерусалим с севера на юг, от Дамасских ворот до Сионских. Отсюда они уже видели блеск золоченого купола мечети Куббат ас-Сахра, стоявшей в центре площади, на которой обосновались тамплиеры.

Прибывшие с трудом пробирались по лабиринту шумных улочек. Это было бурлящее разношерстное скопище торговцев, лоточников, ремесленников, жуликов, священнослужителей и солдат.

Путникам потребовалось не меньше часа времени и масса терпения, чтобы добраться до горы Мория, где премудрый царь Соломон когда-то воздвиг храм в честь Иеговы. Через две тысячи лет после этого легендарного события здесь высились мечети, построенные по велению калифа Абд-эль-Малика в шестьсот восемьдесят пятом году, сразу после того, как мусульмане овладели городом.

Заметнее всех были Куббат ас-Сахра, или Купол Скалы, мечеть Цепи — Куббат аль-Силсилех. Самой же знаменитой являлась Благословенная мечеть, она же Куббат аль-Акса, выстроенная по приказу калифа Аль-Валида между семьсот пятым и семьсот пятнадцатым годами по христианскому летоисчислению.

С тех пор как Балдуин перенес свой двор на другой конец города, в башню Давида, расположенную на так называемой Восточной стене, это место, которое мусульмане именовали площадью Мечетей, а христиане, следуя еврейской традиции, — Храмовым холмом, сильно обезлюдело. В этих стенах проживали только девять рыцарей, чье присутствие среди почтенных руин порождало множество слухов и пересудов. Никто не знал, чем они там занимаются. Жителям Иерусалима было известно лишь то, что храмовники пользовались покровительством короля, поддержкой патриарха и, что немаловажно, помощью капитула так называемых каноников Гроба Господня.

Рыцари провели уже без малого восемь лет среди этих стен. Они почти не имели контактов с окружающим миром, общались с кем бы то ни было только ради того, чтобы удовлетворить свои самые насущные потребности.

Тамплиеры почти никого не принимали. Они молились в церкви Гроба Господня, официальной резиденции патриарха Иерусалимского. Только в дни самых торжественных праздников рыцари приходили в аббатство, которое располагалось вне городских стен, на горе Сион, пользовавшейся защитой самой Девы Марии.

Теперь обитатели храма Соломона принимали важного гостя. Его сопровождал всего один юный монашек, что было, конечно, странно для столь высокопоставленной особы. Приезжие прошли внутрь, даже не отряхнув дорожную пыль.

Гуго де Пайен, не пожелавший покинуть Иерусалим и добраться до портового города Яффы, приветствовал гостя весьма любезно:

— Господин, мы с нетерпением ждали вашего появления. — Рыцарь опустился на одно колено и сжал правую руку графа в знак уважения и покорности. — Рад видеть вас здесь.

— Поднимитесь, мой добрый Гуго. Недели превратились для меня в месяцы, а месяцы — в годы. Я тоже сгораю от нетерпения.

— Вы не нуждаетесь в отдыхе, мой господин? Мы готовы предложить вам отобедать.

— Никакого отдыха, никакой пищи, пока вы не насытите мое любопытство! Ваше послание весьма взволновало меня!

— Как вам угодно, граф. — Де Пайен почтительно склонился. — Аршамбо, скажи остальным, что все мы собираемся в трапезной.

Знатный гость поздоровался с каждым тамплиером и представил им сопровождающего его монаха, брата Этельберта. Как и Бернар Клервоский, этот человек принадлежал к общине цистерцианцев. Он благословил всех и каждого. Граф пригласил рыцарей садиться и попросил подробнейшим образом рассказать о находке, о которой вкратце сообщалось в письме.

По просьбе Гуго де Пайена Андре де Монбар детально изложил обстоятельства необыкновенного открытия:

— Случилось так, господин, что мы натолкнулись на черный камень, базальт невиданной твердости, сокрытый за фальшивой стеной, замаскированный песком и щебенкой. Это был вход в помещение, в котором и находилось то, что мы все так долго искали. Сегодня исполнилось девять месяцев и четырнадцать дней с тех пор, как мы обнаружили предмет наших чаяний. Гуго распорядился, чтобы именно я первым вошел в ту комнатку, где и обнаружил сундук, доверху наполненный драгоценными монетами. Это было подлинное сокровище. Так начались наши открытия.

— Почему начались?

— Потому что в сундуке находилась лишь малая часть того, что мы обнаружили.

— Продолжай.

— Священники, оставившие эти сокровища, были настолько уверены в том, что никто не обнаружит их тайник, что положили на дно сундука подробнейшую карту с указанием мест, где хранятся сокровища иерусалимского храма, мой господин.

— Неужели римляне не растащили их, когда легионы Тита взяли город?

— Лишь частично, мой господин. Уверяю вас, им досталась не самая важная часть.

— Так, значит, у вас оказалась карта, на которой отмечены все тайники?

— Всего их двадцать четыре, и описание весьма подробное, мой господин.

Рыцарь, один из основателей ордена тамплиеров, не верил собственным ушам. Он думал, что в рукописи брата Бернара речь идет вовсе не о материальных ценностях, которые веками собирали иудейские первосвященники. И сам он, и монах-цистерцианец полагали, что рыцари ищут нечто иное, никоим образом не монеты и не драгоценности. Божий промысел привел их к обнаружению богатств, о которых они даже не подозревали.

— Быть может, карта, лежащая в сундуке, свидетельствует о том, что священникам пришлось действовать в спешке, — заметил Готфрид де Сент-Омер. — Всем нам известно, что Иерусалим в то время подвергался страшной опасности. Легионы Тита много месяцев осаждали город. Они теряли людей и терпели лишения. Жителям Иерусалима было ясно, что месть римлян будет страшна.

— Именно поэтому первосвященники не могли не понимать, что надеяться им будет не на что, когда легионеры пойдут на решительный штурм. Это означает, что они хорошо все продумали. Никакой спешки не было, — возразил де Монбар. — Я убежден в том, что они все предусмотрели. Если бы, как утверждает брат Готфрид, иудеи действовали второпях, то не успели бы распределить сокровища по двадцати четырем тайникам и начертить столь подробную карту.

— Насколько я могу судить, сторонники решительного сопротивления, каковыми являлись и священники храма Соломона, никогда не теряли надежды на чудо, которое спасет город в последний момент, — вмешался в разговор другой Готфрид, по прозванию Бизоль. — Именно поэтому их охватило страшное отчаяние. К горечи поражения добавилось разочарование в мощи Иеговы, который мог бы сокрушить язычников единым взмахом руки.

— Так что же, вы обнаружили все двадцать четыре тайника? — Графу не терпелось узнать как можно больше.

— В точности так, мой господин. Работа была тяжкая, однако карта сильно облегчила нам дело. Всем пришлось немало покопать, зато теперь в отличие от разысканий последних восьми лет мы знали, где надо приложить усилия.

— Эти клады действительно представляют большую ценность?

— Вы даже не можете себе вообразить! — воскликнул Гуго де Пайен.

— Все-таки само наличие карты заставляет о многом задуматься.

Граф Шампанский обернулся направо. Это утверждение высказал самый молодой из рыцарей храма.

— О чем же именно нам следует задуматься?

— Дело в том, господин, что все это странно. Люди прячут сокровища и в то же время оставляют почти на виду детальный план, который позволяет их обнаружить.

— Так уж и на виду, Гундемар? — возразил Гуго де Пайен. — Да разве ты позабыл о трудах и о годах, проведенных нами в поисках этой карты?! Богом клянусь, я тебя не понимаю.

Рыцарь ответил весьма просто:

— Я уважаю ваше мнение, однако полагаю, что после обнаружения первого тайника все прочие клады оказались как-то слишком на виду.

— Быть может, у людей, поступивших подобным образом, имелись веские причины для этого, — вставил слово граф.

— Именно так, мой господин! У меня с каждым днем растет уверенность в том, что люди, прятавшие великие сокровища храма, обороняли нечто гораздо более важное, нежели это баснословное богатство.

Гуго Шампанский внимательно посмотрел на молодого рыцаря. В его словах не просто заключался здравый смысл. Они в точности соответствовали предостережениям брата Бернара.

— Более ценное, чем сокровища, найденные нами? — не удержался Гуго де Пайен.

— Успокойся, Гуго. Почему ты, Гундемар, так думаешь? — Мнение молодого рыцаря действительно заинтересовало графа.

— Я считаю, что эти священники спрятали нечто такое, что представляло для них большую ценность. Чтобы хорошенько это скрыть, они порешили выставить чуть ли не напоказ великие сокровища, дабы никому не пришло в голову искать что-либо еще.

— Я с тобой не согласен! — воскликнул Гуго де Пайен, который чувствовал себя весьма неловко.

— Я и не прошу твоего согласия, но не понимаю, почему священники оставили в сундуке столь детальный план. Мне кажется, что целью их было вовсе не облегчение поисков. Если бы они к этому стремились, то оставили бы во всех тайниках сходные карты. Только вообразите себе, что мы сначала натолкнулись бы на другой тайник. Как мы тогда отыскали бы все остальные клады? Ведь карты у нас не было!

— Так, значит, в других тайниках не было копий этого плана?

— Нет, мой господни.

Граф удивленно спросил Гундемара:

— Как ты полагаешь, с какой целью в этот сундук положили карту?

— Чтобы удовлетворить чаяния кладоискателей, которые используют ее, обнаружат великие сокровища и уже не пойдут иными путями. Вот Андре де Монбар только что сказал, что после первого открытия копать стало проще.

— Но ведь иудейские первосвященники не достигли бы своей цели, если бы мы первым обнаружили другой тайник, — возразил де Пайен. — Твое предположение просто необоснованно, Гундемар! Это был всего один из двадцати четырех сундуков!

— Тем не менее именно в первом сундуке из всех, обнаруженных нами, оказалась карта. Разве не странно — один шанс из двадцати четырех?

— Просто совпадение!

— Нет, я так не считаю. В подобных делах совпадений не бывает. Я много часов изучал эту карту и пришел к выводу, что человек, начертивший ее, прекрасно понимал, что делает. Тайники не разбросаны по храму как попало. Нет, их расположение отвечает четкому плану. Все было устроено так, чтобы кладоискатели прежде всего добрались именно до сундука с картой. Наша находка не была случайной. Этот факт соответствовал логике тех людей, которые создали этот загадочный лабиринт. Я подозреваю, что в здешних подземельях таится много больше, нежели две дюжины кладов.

Все присутствующие хранили выжидательное молчание.

Граф был потрясен заключениями молодого рыцаря не только из-за ясности изложения, но и потому, что выводы Гундемара полностью совпадали с его собственными предположениями. Граф Шампанский задумчиво поглаживал бороду и думал о том, что этот рыцарь почти буквально повторил слова Бернара Клервоского. В рукописи шла речь о чем-то таком, что не называлось по имени. Ценность этой вещи, по-видимому, затмевала все богатства храма.

— Как ты полагаешь, что они стремились спрятать?

Гундемар пожал плечами.

— Не знаю, мой господин. Однако это нечто большее, чем просто сокровища, которые, сколь бы велики они ни были, являют собой только приманку, оставленную для отвода глаз.

— Все-таки все вы единодушно утверждаете, что клады на редкость богаты.

— Это верно, мой господин.

— Так, стало быть, трудно предположить, что же тут может оказаться самым ценным? — Граф явно решил испытать разумность слов Гундемара.

— Мой господин, я убежден в том, что люди, составившие этот план, стремились запрятать нечто куда более важное, чем богатства, найденные нами. Вот почему иудеи устроили все с крайним тщанием, просчитали каждый шаг, ведущий к сокровищу. Нужно признать, они использовали лучшую приманку, чтобы отвести глаза от того, что на самом деле желали спрятать. Как я и говорил, мой господин, слишком странно было бы оставлять план, позволяющий легко добраться до всех остальных тайников. Это просто неразумно!

— Такое богатство мало кого оставит равнодушным, — не отступался граф.

— Именно так, мой господин, особенно когда искать нужно в двадцати четырех местах. Поверьте мне, бегая от клада к кладу, впадаешь в лихорадочное состояние, близкое к умопомрачению. Эта погоня изматывает, а блеск золота зачаровывает так, что даже самый уравновешенный человек способен лишиться рассудка.

После этих слов напряжение в трапезной достигло высшей точки. Гуго де Пайен мысленно проклинал этого юнца, который ни разу не сказал ничего подобного за все месяцы их долгих и жарких споров. Конечно же, он решил покрасоваться перед графом!

— Вы говорили, что на плане в точности указаны все места, где были запрятаны сокровища.

— С абсолютной достоверностью, мой господин! Я никогда не держат в руках более подробной карты. Эта точность поразительна сама по себе! Не знаю, как евреям удалось промерить все расстояния в этих подземельях, многие из которых к тому времени успели обрушиться, а другие изначально не имели между собой никакой связи.

— Вы обнаружили еще что-нибудь, кроме сокровищ? — спросил граф.

— Ваша милость имеет в виду что-то конкретное?

— Да, ритуальные предметы, которые первосвященники использовали для своих обрядов.

— Ничего такого нам не попадалось, мой господин. Мы нашли много золота и серебра. Драгоценных камней было чуть меньше. Кстати сказать, отличия между разными кладами бросаются в глаза. В некоторых из них было в основном серебро, в других преобладало золото. Мы находили монеты различных эпох и всевозможные украшения.

— Какие?

— Кольца, браслеты, серьги, ожерелья, броши и так далее.

Граф Шампанский слушал и кивал.

— Давайте посмотрим.

Граф поднялся, вслед за ним встали и все остальные. Рыцари в молчании покинули трапезную и углубились в лабиринт длинных галерей и узких проходов, где была хорошо ощутима разница между работой мастеров древности и раскопками последних лет.

Все добрались до зала, в глубине которого помещалась дверь с двумя крепкими замками и несколькими железными цепочками. Ключи вытащили сразу несколько тамплиеров. В одиночку за эту дверь не мог проникнуть никто.

Факелы осветили столь необычную картину, что графу показалось, будто такого просто не может быть. В просторном прямоугольном помещении со сводчатым потолком, который поддерживался девятью каменными колоннами, грудами было навалено золото и серебро, украшения и драгоценные камни.

Такое богатство просто немыслимо!

Ни один монарх не обладал столь многими сокровищами.

Гуго Шампанский молча осматривал груды драгоценностей, переходил от клада к кладу. Тамплиеры аккуратно разложили сокровища на двадцать четыре кучи.

Граф был явно заворожен блеском золота, сверканием драгоценных камней и благородной патиной, которой со временем покрылась поверхность серебряных изделий. Здесь были драгоценности, при создании которых древние ювелиры проявили величайшую фантазию, горы монет, чеканенных в самые разные времена.

Граф задержался возле клада, состоявшего по большей части из золотых монет. Его внимание привлекла тонкая пластинка, отливавшая красным тоном.

Гуго заметил, что она покрыта странными письменами.

— Что это?

— Не знаю, господин, — покачал головой де Пайен.

— Кажется, эту пластинку в спешке сорвали с какой-то стены, — заметил один из рыцарей, стоявших за спиной графа, который уже искал взглядом своего спутника.

Цистерцианец со свечой в руке изучал соседний клад.

— Брат Этельберт!

Молодой священник тотчас явился на зов. Граф передал ему пластинку.

— Что скажешь?

Монах поднял свечу и надолго застыл, исследуя необычную находку. Тамплиеры ожидали его заключения, однако брат Этельберт хранил полнейшее молчание.

— Так что? — повторил граф.

— Здесь надпись. Кажется, она сделана на арамейском, хотя я и не уверен. Это могут быть слова молитвы или обращение к Всевышнему.

Граф еще раз огляделся по сторонам и приказал:

— Давайте вернемся в трапезную.

Когда все поднялись наверх, Гуго Шампанский спросил:

— Кому-нибудь, помимо вас, известно обо всем этом?

— Нет, господин.

— Но ведь слухи явно возникли.

— Вы имеете в виду наше пребывание в храме?

— Нет, я имею в виду сокровище.

— Подобные слухи до нас не доходили, мой господин.

— Итак, никто даже не подозревает о ваших находках?

— Господин мой, я не осмелился бы сказать такое столь определенно.

— Почему?

— Наше присутствие в храме уже многие годы порождает различные пересуды. Местные жители много чего болтают о нас.

— О сокровищах тоже?

— Полагаю, что до сегодняшнего дня нам удавалось хранить тайну, однако наше многолетнее затворничество наводит людей на мысль о том, что мы что-то ищем.

— А что Гормонд?

— Он три года как умер. Новый патриарх к нам и не заглядывал. Он абсолютно не понимает, что нас сюда привело, занят только придворными интригами, хотя и оказывает нам свое покровительство.

— Что же, — удовлетворенно кивнул граф, — тогда нелишне будет напомнить всем присутствующим о том, что клятва обязывает нас хранить молчание.

— Что нам делать с этими сокровищами, господин? Быть может, стоит перенести их в другое место?

— Давайте подождем.

— Как долго, мой господин?

Граф Шампанский взглянул на Андре де Монбара, который и задал этот вопрос, и сказал:

— Если до сегодняшнего дня величайшей вашей добродетелью являлась настойчивость, то теперь это будет терпение.

Появление Гуго Шампанского не изменило привычек рыцарей храма. Ужин они собрали весьма скромный: по куску козьего сыра, половинке краюхи хлеба, пригоршне фиников и кувшину вина на каждого. Для брата Этельберта, у которого после песчаных бурь разболелось горло, был приготовлен лимонный сок — полоскать рот.

По окончании трапезы граф поблагодарил рыцарей за их прилежание, усилия и настойчивость. Однако стоило ему сказать о том, что тамплиерам предстоит оставаться в храме до получения указаний на сей счет от брата Бернара, как за столом воцарилось глубокое молчание.

Никто из тамплиеров не хотел больше жить в этом негостеприимном месте. Все они надеялись на то, что с прибытием графа их миссия окончится.

Почти восемь лет рыцари были отрезаны от мира. Это было непростое, тревожное время. Ведь искать им приходилось вслепую, даже не зная в точности, что же именно они должны были найти. Эти девятеро мужчин перетаскали столько камней, песка и щебенки, что их хватило бы для постройки целого города. На протяжении всех этих лет рыцарям казалось, что их подвергают тяжким испытаниям перед новыми подвигами, однако после обнаружения сокровищ они считали, что Бог готов вознаградить их за усилия и в особенности за слепую веру.

Гуго Шампанский откинул кольчужный капюшон, покрывавший его голову, и взъерошил мокрые от пота черные волосы, посеребренные на висках. Молодость графа давно уже осталась позади. Однако и в зрелые годы он выглядел очень мужественно. Этот человек ничуть не утратил той воинственности, которой отличался с юных лет!

— Вино не все выпито?

Один из рыцарей наполнил два глиняных кувшина и выставил их на стол.

Граф отпил прямо из кувшина, а затем произнес торжественным голосом:

— Я связан обязательством! Много лет назад я поклялся спасением своей души, что буду хранить молчание, но полагаю, что не нарушу клятвы, если сообщу вам вот что. Мы с братом Бернаром рассчитывали обнаружить здесь нечто куда более важное и ценное, нежели все сокровища мира.

Тамплиеры боялись даже вздохнуть. Граф казался им разочарованным, несмотря на добытые сокровища. В полной тишине было слышно, как мухи кружатся над крохами оставшейся на столе еды.

— День выдался утомительный. Думаю, что лучше всего нам удалиться на отдых.

— Господин мой, я могу взять карту в свою келью? Я хотел бы изучить ее поподробнее, — подал голос монах.

Граф обернулся к Гуго де Пайену:

— Дозволено это будет брату Этельберту?

— Здесь распоряжаетесь вы, мой господин.

Де Пайен передал монаху карту, не позабыв присоветовать:

— Возьмите еще и кувшин с лимонным соком. Продолжайте ваши полоскания. Если вы постоянно будете лечиться, то через несколько дней боль уляжется.

Несмотря на усталость, одолевавшую графа Гуго после трехмесячного путешествия в Иерусалим, ему никак не удавалось заснуть. Быть может, он слишком утомился или же сказывалось возбуждение, охватившее графа после всех новостей, свалившихся на него в этом священном месте. Найденные богатства потрясали воображение, однако в глубине души граф был разочарован. Он ожидал иного.

Храм действительно был уединенным местом, о чем свидетельствовала ночная тишина. Облокотившись на подоконник, граф созерцал круглую луну, блестевшую так ярко, что звезды превратились в бледные мелкие точки, чуть заметные на небесном своде.

Ночь была ясная, чистая и спокойная, но графу никак не удавалось угомониться. Он не мог понять, почему же все сложилось именно так.

Он, Гуго Шампанский, первым из могущественных властелинов христианского мира превратил свои владения чуть ли не в рай для торговцев. Они не боялись появляться на ярмарках, где уважали неприкосновенность их жизни, их товаров и их денег. Гуго вспомнил, как еще ребенком слушал рассказы отца и деда о том, как им удалось покончить с разбойниками и превратить большие города в места проведения самых оживленных европейских ярмарок.

Именно в Шампани назначали встречи купцы, бродячие торговцы, банкиры и менялы, покупатели и продавцы самых разнообразных товаров. Здесь торговали изделиями из металла, мехами, шерстью и шерстяными тканями, кожей и посудой, пшеницей, ячменем, вином и брагой, скобяным товаром, янтарем и бисером. Предки графа установили праздничный календарь — по одной ярмарке на каждое время года, и земли Шампани превратились в настоящий торговый перекресток. Богатства, которые графы Шампанские добывали подобным путем, превратили их род в один из виднейших во Франции.

Гуго сделался правителем графства, когда был еще юношей с пламенным воображением. Он мечтал побеждать драконов, совершать подвиги во имя прекрасных дам и распространять власть христианской церкви вплоть до самых дальних земных пределов. Ему хотелось жить полной жизнью, однако обстоятельства сложились иначе.

Неудачная женитьба погрузила графа в пучину меланхолии, из которой он никак не мог выбраться. Тогда-то в его жизни, подобно светлому лучу, возник брат Бернар.

Монах пробудил в душе Гуго давние мечтания, доверил ему миссию, перед которой поблекли даже его юношеские фантазии. При этом цистерцианец вел себя сдержанно и даже загадочно. Он всегда говорил о вере и о священной миссии. Именно вера привела горстку мужчин в туннели, пробитые под горой, на которой высился легендарный храм царя Соломона.

Неужели брат Бернар использовал веру графа в своих целях? Это подозрение, не раз возникавшее в душе Гуго, с особой силой навалилось на него в эту ночь. Неужто монах скрыл от графа подлинное содержание древней рукописи?

Он был настолько погружен в собственные мысли, что не сразу обратил внимание на легкий шорох, доносящийся из-за двери.

«Должно быть, это крыса», — подумал граф.

Но когда звук раздался снова, Гуго понял, что это нечто иное. Его пояс висел на стене. Граф выхватил из ножен кинжал, подкрался к двери и тогда различил тихое постукивание. К нему в комнату стучался человек, явно не желавший привлекать к себе всеобщее внимание.

— Кто здесь?

— Господин, вы не спите?

Граф резко, но почти бесшумно распахнул дверь. Впрочем, в ночном безмолвии любой звук разносился на дальнее расстояние. Брат Этельберт ощутил у себя на горле острие кинжала. Глаза его округлились от ужаса.

— Что ты здесь делаешь в ночной час?

— Господин, я не могу заснуть.

— Это не объяснение. Почему ты шуршишь у меня под дверью?

— Мне нужно сообщить вам нечто крайне важное, мой господин.

Граф огляделся по сторонам. В коридоре никого не было.

— Войди.

Он сам затворил дверь, убрал одежды с табурета — только там и можно было усесться — и указал монаху на освободившееся место. Сам же граф Гуго сел на подоконник, и его силуэт четко прорисовался в стальном свечении иерусалимской ночи.

Где-то в отдалении послышался крик петуха, хотя до рассвета оставалось еще около двух часов.

— Что же такое важное ты хочешь мне сообщить? Вычитал что-нибудь на желтой пластине?

— Нет, господин.

— Тогда что?

— Это связано с картой, которой рыцари пользовались в поисках сокрытых кладов.

Мышцы графа напряглись под измятой льняной сорочкой.

— Говори!

Монах достал из складок сутаны карту. Граф склонился над ней.

— Господин, нам потребуется свет.

Монах подвинул поближе плошку с маслом, в которой плавал фитиль. Освещение было скудное, однако ничем иным они не располагали.

— Взгляните сюда, господин.

Гуго Шампанский проследил за указательным пальцем монаха. Тот перевернул карту на обратную сторону, где оказался текст, написанный по-еврейски.

— Что это?

— Надпись, мой господин.

— Я сам вижу, что надпись, но о чем она гласит?

— Вам не интересно узнать о том, каким же образом я ее обнаружил?

— Что ты разумеешь под «обнаружил»?

— Когда Гуго де Пайен передавал мне карту, этой надписи тут не было.

— Брось молоть чепуху!

— Вообще-то она была, только невидимая, — поправился монах.

— Я не понимаю.

— Мой господин, этот текст был спрятан. Человек, писавший его, воспользовался техникой, позволяющей скрывать надписи. Мне неведомо, как он этого добился.

— Почему текст вдруг проявился?

— По чистой случайности, мой господин. Я полоскал горло. Несколько капель сока пролились на карту, и вскоре под его воздействием стали заметны несколько букв. Поначалу я не поверил собственным глазам. Все это казалось мне чародейством. Тогда я смочил палец в соке, провел им по пергаменту, и письмена начали проявляться, как по волшебству. Затем я натер соком всю изнанку карты. Результат у вас перед глазами.

Гуго Шампанский схватил пергамент и принялся его изучать. На одной стороне листа был нарисован план, позволивший рыцарям отыскать тайники. Хотя граф и не считал себя специалистом в данных материях, но отметил тщательную проработку деталей, изящество линий и чистоту рисунка. Это было создание подлинного мастера.

Гуго перевернул лист и увидел, что неожиданно возникшая надпись представляет собой шедевр каллиграфии. Вместе с полями она занимала ровно половину листа.

— Вторую половину ты натирал?

— Да, господин, но там ничего не возникло.

— Ты перевел надпись?

— Отчасти. Смысл кое-каких выражений от меня ускользает. Я не знаю значения некоторых слов.

— О чем тут говорится?

— Речь идет о династиях, ведущих происхождение от высших иудейских священников и связанных с домом Давидовым. Человек, писавший все это, использовал выражение, которое на латынь можно было бы перевести как rex deus.

— Что это значит?

— Точно сказать не могу, что-то вроде «царь-бог» или «бог-царь». Здесь утверждается, что сокровище по праву принадлежит этим семьям и их потомкам. Есть и еще один намек, — неуверенно проговорил брат Этельберт. — Здесь туманно говорится о том, что один из этих родов своим происхождением как будто бы связан с мессией. Кроме того, в тексте в самых общих выражениях упомянуто о какой-то великой ошибке.

— Что еще за великая ошибка?

— Мне это неведомо, господин. Тут нужен человек поопытнее меня, способный расшифровать ряд темных мест. Повторяю, смысл отдельных выражений от меня ускользнул.

— Ты что-то говорил о происхождении от мессии. Что это означает?

— Мой господин, я не осмеливаюсь рассказать вам…

— Говори без боязни.

— Господин, я ни в чем не уверен.

— Но у тебя же есть свое мнение?

Брат Этельберт покрылся потом. В этот момент ему приходилось очень нелегко.

— Я полагаю, мой господин, что автор этих строк был иудеем и по многим причинам стремился затемнить содержание текста. Иудеи до сих пор дожидаются прихода мессии, однако тот человек, который это писал, придерживался иного мнения.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что он утверждает, что мессией был Иисус Христос.

Граф надолго замолчал.

— Если автор этого текста считает Христа мессией, то что же означает тогда…

Гуго не успел закончить свой вопрос. Кто-то с силой заколотил в его дверь.

— Господин, проснитесь!

Граф приложил палец к губам, повелевая монаху хранить молчание, подкрался к двери и стал ждать, когда повторится стук.

— Просыпайтесь, мой господин!

— Что случилось?

— Пожар, господин! Горят дома возле Сионских ворот, башни Давида и у соседних церквей!

— Иду! — отозвался граф и прошептал на ухо Этельберту: — Оставайся здесь. Не уходи, пока я не вернусь, и постарайся, чтобы никто тебя не увидел. Договорим позже.

— Отблески пламени хорошо видны со Стены плача! — послышалось с той стороны двери.

— Уже иду.

9

В комиссариате царила суета. Люди входили и выходили, какая-то мадам писала заявление об ограблении, полицейские проверяли документы у группы горланящих юнцов.

Вообще-то этот район был оживленным, но спокойным, одним из самых престижных в Париже. Этот факт подтверждали здания, стоявшие по соседству с комиссариатом. В них располагались весьма серьезные учреждения.

На перекрестке улиц Реомюр и Банковской находилась парижская биржа, один из мировых финансовых центров. Здесь составлялся знаменитый биржевой индекс САС-40.

Через два квартала от нее стояло здание, с тысяча семьсот двадцатого года принадлежавшее Национальной библиотеке Франции, известное под именем Ришелье-Лувуа. Открытие великолепного библиотечного центра на другом берегу Сены, состоявшееся в 1996 году, вовсе не означало забвения старого книгохранилища. Его легендарный Овальный зал продолжал оставаться местом встречи преподавателей, исследователей и неуемных книгочеев. Именно здесь выдавались рукописи, карты, планы, эстампы, фотографии, монеты и медали.

Чуть дальше к западу, на бульваре Капуцинок, находилась Опера-Гарнье. Если пройти по направлению к Сене, то можно попасть к церкви Мадлен, на Вандомскую площадь, к Пале-Роялю и Лувру.

Дежурный полицейский проводил посетителей к кабинету Годунова. Комиссару вовсе не понравилось, что Бланшар явился в сопровождении молодой спутницы. На его лице застыло слабое подобие улыбки. Привычка, выработанная за годы службы, заставила его насторожиться. Комиссар подумал, что Бланшар привел с собой адвоката.

Годунову было лет под пятьдесят. Этот мужчина среднего роста до сих пор сохранял хорошую физическую форму. Самой броской деталью на его лице были усы, целиком оккупировавшие верхнюю губу и почти полностью закрывавшие рот. В жандармерии поговаривали, что комиссар таким образом пытается прикрыть врожденный дефект — заячью губу, однако никто не решался прямо спросить его об этом. Он слыл человеком жестким, начисто лишенным чувства юмора.

Медиевистка сразу поняла, что ей здесь не рады. Этот усач произвел на нее отталкивающее впечатление. Маргарет представила себе, каким образом этот мужчина ухитрялся поедать вермишель и знаменитый луковый суп — зрелище получалось мерзостное.

— Комиссар, позвольте представить мою знакомую Маргарет Тауэрс.

Женщина протянула ладонь, и комиссар пожал ее, не скрывая, что это просто дань вежливости.

— Пожалуйста, садитесь, — указал он на кожаный диванчик, явно знававший и лучшие времена.

— Спасибо.

— Не думал, что вы придете не один. Ведь речь пойдет о простой формальности. Сразу скажу, что на данный момент у нас нет фактов, позволяющих обвинить вас в убийстве мадемуазель Тибо. Мне просто хотелось бы задать вам несколько вопросов касательно этого дела.

В течение нескольких секунд Пьер вообще не мог понять смысла сказанного. Он далеко не сразу нашелся с ответом:

— Вы заблуждаетесь, комиссар. Мадемуазель Тауэрс — британский историк, специалист по Средним векам. В Париже она проездом, прилетела совсем недавно, и мне показалось невежливым оставить ее в одиночестве.

Маргарет знала французский язык достаточно хорошо для того, чтобы следить за ходом разговора, хотя некоторые нюансы были для нее не ясны. Пока шотландка не освоилась с манерой речи Годунова, она не понимала подтекста беседы, так что не уловила, почему это комиссар заблуждается. Все-таки женщина заметила, что полицейский почувствовал себя гораздо спокойнее, когда услышал, что она британский историк.

— Мне показалось… — начал было комиссар.

— Вы полагаете, я нуждаюсь в какой-нибудь защите? — перешел в контратаку журналист.

— Простите, месье Бланшар. В моей профессии важна каждая мелочь. Вы и представить себе не можете, сколько потрясений я испытал. Уж я бы вам порассказал!

Журналист подумал, что иные из историй комиссара могли бы и впрямь оказаться интересными. Они наверняка пробудили бы в читателях нездоровое любопытство. Однако Пьер не желал поддакивать этому человеку. Его больше волновала суть дела. Он решил как можно скорее со всем покончить, следуя давней аксиоме: чем дальше от полиции, тем лучше. К тому же ему приходилось заботиться о Маргарет.

— Извинения приняты. Для чего вы хотели меня видеть?

— Полагаю, мадемуазель Тауэрс — человек надежный?

— Можете быть уверены в этом.

Маргарет посмотрела комиссару в глаза:

— Вы предпочитаете поговорить наедине? — Шотландка повернулась к Пьеру и произнесла уже тише: — Не беспокойся из-за меня. Я готова подождать снаружи столько, сколько потребуется.

— Что вы, никоим образом! — заволновался комиссар.

Вероятно, в этот момент Годунов изобразил вежливую улыбку, однако усы ее скрыли. Комиссар вытащил из ящика пластиковую папку и положил ее перед собой, на маленький столик.

Когда Пьер раскрывал папку, он уже не сомневался в том, что это и есть «Le Serpent Rouge». Он должен был догадаться об этом сразу. Ведь говорил же Вожирар, что доступа к документам нет, поскольку они изучаются в полиции!

Пьер подумал, что вот теперь, при самом худшем стечении обстоятельств, Маргарет узнает, что представляет собой единица хранения 7JCP070301. Он испугался, что она устроит ему сцену прямо здесь.

— Послушайте, Бланшар, вы говорили, что папка, с содержимым которой мадемуазель Тибо предложила вам поработать, как-то связана с тамплиерами, помните? — (Пьер рассеянно кивнул, его больше заботила реакция Маргарет.) — Могу даже напомнить, как именно вы выразились: «Сейчас снова возникла мода на средневековое рыцарство. Рыцари у нас повсюду — в журналах, в книгах, в кинофильмах. Эта тема превратилась в золотую жилу».

— Да, я помню.

— Значит, вы должны помнить и мой вопрос. Говорит ли вам что-нибудь название «Красная змея»?

— Верно.

— Вы ответили отрицательно.

— Да, это правда.

Маргарет старалась не пропустить ни слова. Ей было известно, что Пьер слышал про «Красную змею» и хотел узнать, что скрывается за этим названием. Она только не понимала, почему Бланшар утаил это от полиции.

— В документах, с которыми вас ознакомила мадемуазель Тибо, определенно упоминается «Красная змея». — Годунов раскрыл папку. — Больше того, это название написано на первом листе.

«Мерзавец Вожирар!» — подумал Пьер.

Этот библиотекарь обманул их подлейшим образом. Он врал, говоря, что не может предоставить Маргарет доступ к заказанным документам. На самом же деле полиция получила в свое распоряжение лишь ксерокопии, на которые сейчас с изумлением смотрела шотландка.

— Да, возможно, — пробормотал Бланшар.

— Не «возможно», а так оно и есть. Смотрите сюда!

Годунов ткнул пальцем в заголовок из трех слов: «Le Serpent Rouge».

— Ну и что?

— Да вот что! Почему вы сказали мне вчера, что никогда о таком не слышали?

— Потому что это правда, — с вызовом ответил журналист.

— Не могли бы вы пояснить? Как вы уже убедились, перед нами ксерокопии документов, о которых вам рассказывала покойная мадемуазель Тибо.

Полицейский перевернул несколько страниц, демонстрируя машинописные тексты и компьютерные распечатки.

Ошеломленная Маргарет взглянула на Пьера. Тот ожидал вспышки ярости, однако она не произнесла ни слова. Буря должна была разразиться позже.

— Все очень просто, комиссар. Мадлен Тибо за ужином в «Ле Вьё бистро» передала мне диск с копией микрофильмов. Коль уж у вас такая превосходная память, то вы должны помнить, что я упоминал именно это заведение. — Журналист усмехнулся. — К тому времени, когда вы пожаловали в лекторий Ассоциации друзей Окситании, я еще не успел ознакомиться с содержимым этого диска. Вчерашнее утро я провел в попытках обнаружить Мадлен, вечером готовил свою лекцию. Кажется, я обо всем этом уже сообщал вам.

— Какая изворотливость! — театрально развел руками Годунов.

— На что вы намекаете?

— Я только хочу сказать, что вы замечательно объяснили, почему ничего не знали о «Красной змее» вчера, когда услышали мой вопрос.

— Нет, вы произнесли слово «изворотливость»! Это значит, что я будто бы стремился что-то скрыть от вас!

— Простите, месье Бланшар, я не собирался делать из вас подозреваемого. Иногда мы необоснованно вставляем в разговор словечки, которые, знаете ли, составляют часть нашего жаргона.

— Впредь ведите себя осмотрительнее, господин комиссар. Вам приходится извиняться уже второй раз за несколько минут.

Словесная перепалка грозила закончиться большими неприятностями, но тут прозвучал вопрос Маргарет:

— Почему вас так заинтересовала «Красная змея»?

Для Пьера это был удар обухом по голове. Он допустил ошибку, предложив Маргарет сопровождать его в комиссариат.

— Что вы сказали, мадемуазель?

Маргарет застала Годунова врасплох.

— Почему вас интересует «Красная змея»? — повторила она.

— Может быть, вам известно, что обозначают эти слова?

— Может быть, — чуть заметно улыбнулась шотландка.

— Что вы имеете в виду?

— Может быть, я могла бы предоставить вам кое-какую информацию на этот счет.

Комиссар на мгновение заколебался. Ему не нравилось, что иностранка столь беспардонным образом вмешалась в дело, которое ее не касалось, но Годунов вовремя вспомнил, что перед ним историк, специалист по Средневековью. К тому же инспектор заметил то недовольство, которое возникло у Бланшара после этого вопроса. Полицейский сумел справиться с эмоциями и спокойно уточнил:

— Какого рода информацию?

— Относительно «Красной змеи».

— Марго, мне кажется, тебе не следует лезть в это дело, — предостерег Пьер.

— А что тут плохого? В моей стране сотрудничество с полицией — это гражданский долг, важная обязанность. Хотя здесь и не Англия, но я полагаю, что поступаю правильно.

В этот момент зазвонил стоявший на столе комиссара телефон.

— Прошу прощения.

Годунов поднялся, снял трубку и рявкнул:

— Слушаю! — После недолгого молчания он спросил: — Вы уверены, что это так срочно? Скажите ему, что я перезвоню через несколько минут, как только закончу здесь. Ничего не объясняйте этому человеку!

Во время этого разговора Пьер не проронил ни слова, даже не взглянул на Маргарет. Он пытался разобраться, что же заставило ее действовать подобным образом, и пришел к выводу, что она увидела содержимое папки и решила ему отомстить.

Годунов потер руки и изобразил на лице любезнейшую из своих улыбок. Проще говоря, он просто раздвинул уголки губ.

— С величайшим интересом готов вас выслушать, мадемуазель.

Теперь он был само очарование, насколько позволял его скверный характер.

— Вы когда-нибудь слышали о так называемом священном роде?

— Что это? — изобразил полнейшее непонимание комиссар.

— Под таким именем известно одно из семейств, происходящих от библейских царских династий.

Пьер заметил, как участился его пульс. Через мгновение кровь застучала в висках журналиста, как будто бы он только что поднял тяжелый груз. Габриэль д'Онненкур выразился почти так же: «Царские династии иудеев, упомянутые в Библии».

Бланшар даже перестал дышать. Поведение Маргарет ставило его в тупик. Почему сейчас она с серьезным видом пускается в объяснения, тогда как совсем недавно обозвала эту самую «Красную змею» фальшивкой и надувательством?

— Существует легенда, — рассказывала Маргарет. — Мол, потомки царя Давида, Хасмонеев и двадцати четырех верховных служителей иерусалимского храма заботились о чистоте своих династий, поэтому они и сохранились до наших дней. Эти семьи принято называть rex deus, подразумевая, что они угодны Богу, конечно, в иудейском понимании этого выражения.

— Что вам известно об этих семействах? — Возбуждение Годунова все возрастало.

— Совсем немного. После того как в семидесятом году нашей эры легионы императора Тита взяли Иерусалим, произошло так называемое рассеяние иудеев. Именно тогда эти семьи и поселились в различных местах Передней Азии, в Европе, в городах Северной Африки. По всей вероятности, некоторые из них пытались породниться с самыми влиятельными семействами из тех краев, где они нашли себе пристанище.

— Им это удалось?

— Кое-где, видимо, удалось. Некоторые источники утверждают, что одно из иудейских семейств соединилось с неким важным родом в краю франков. Так называлось одно из германских племен, которое обошло пол-Европы и добралось до Галлии, старинной римской провинции, где после разграбления Рима в четыреста десятом году проживали вестготы.

Маргарет специально остановилась на важности этого набега. Ведь вестготы, которыми правил Аларих, унесли с собой немалую долю баснословных сокровищ, веками копившихся в столице империи. Среди захваченного находилась по крайней мере часть того богатства, которое легионеры Тита в свое время вывезли из Иерусалима в качестве военных трофеев.

— Так, значит, сокровища иерусалимского храма попали в Рим? — спросил Годунов.

— Это один из немногих достоверных фактов во всей этой истории, в значительной степени состоящей из легенд и домыслов.

— Почему вы столь уверены в этом?

— Потому что любой путешественник может увидеть в Риме арку Тита — триумфальное сооружение, рельефы на котором отображают деяния этого императора. Немало места там уделено победоносной войне в Иудее. На одном из рельефов изображены римские легионеры, вывозящие на повозке свои трофеи, захваченные в храме.

— Но откуда известно, что эти трофеи взяты именно из иерусалимского храма?

Годунов был по-настоящему опытной ищейкой. Он не доверял никакой информации, должным образом не подтвержденной.

— Среди предметов, увозимых на повозке, отчетливо различим знаменитый семисвечник, так называемая менора. Такой предмет мог находиться только в главном храме.

Маргарет столь же подробно остановилась на событиях, имевших место век спустя. В пятьсот седьмом году произошло кровопролитное сражение в долине Вуйе, где франки Хлодвига столкнулись с вестготами Теодориха. Вестготы потерпели столь сокрушительное поражение, что были вынуждены оставить почти всю Галлию, за исключением небольшой территории, в те времена прозывавшейся Септимания, а впоследствии известной под названием Окситания.

Маргарет продолжала:

— Многие историки задавались вопросом о том, что же заставило вестготов, в основной своей массе переселившихся на Иберийский полуостров, удерживать эту территорию, находящуюся по другую сторону Пиренейских гор? Все сходятся в том, что причина этого была очень весомой.

— Какова же она?

— Ответа у нас нет. Однако в свете всех событий, происходивших на этой земле в последующие века, многие специалисты вспоминают о сокровищах, вывезенных из Рима.

— Не поделитесь ли вы со мной вашим собственным мнением?

— У меня нет своего мнения по данному вопросу. Я никогда специально не занималась вестготами. Мой интерес к Окситании связан с иной эпохой — Крестовыми походами.

Годунов, постоянно что-то строчивший в записной книжке, понимающе закивал.

По настоянию комиссара Маргарет углубилась в историю семейств rex deus и поведала немало интересного о самых известных их представителях. Одно из семейств привлекало к себе особое внимание исследователей. На его счет нафантазировали больше всего. Речь идет о династии Меровингов.

Пьер следил за ее объяснениями, наморщив лоб. Подобно многим преподавателям, шотландка, к сожалению, перегружала свое повествование подробностями, с ее точки зрения любопытнейшими, однако для большинства слушателей — малоинтересными.

Ее монолог длился уже больше двадцати минут, когда Годунов, утративший свою первоначальную увлеченность, перебил медиевистку:

— Все, что вы рассказываете, в высшей степени познавательно, однако как это связано с «Красной змеей»?

Маргарет поняла, что переборщила. Однако это не давало полицейскому права вести себя столь невежливо. Шотландка взглянула на Пьера, но его лицо было похоже на застывшую маску, и ответила подчеркнуто сухо:

— Это лишь легенда, но если вам интересно, то я отвечу. Именно так, «Красная змея», принято именовать один из царских иудейских родов, одно из так называемых семейств rex deus.

Пьер отметил, что слова Маргарет совпадали с теми сведениями, которые он почерпнул в Интернете.

— Разъясните, пожалуйста, о каком семействе идет речь?

— Точно это неизвестно. Здесь все окутано легендами. Некоторые ученые говорят, что именно эта линия породнилась с франкской знатью, положив начало династии Меровингов.

— Эта династия прервалась много веков назад, — заметил полицейский, воспользовавшись багажом старых школьных познаний.

— Именно так, в восьмом веке. Дагоберта Второго, последнего представителя Меровингов, умертвили по приказанию Пипина Геристальского, который таким образом создал новую династию королей — чуть позже их назовут Каролингами. Римская церковь признала Пипина, также известного под прозвищем Короткий, королем франков. Так учит нас история, однако кое-кто предполагает, что род Дагоберта Второго не пресекся.

— Вы утверждаете, что у него были потомки?

— Ничего я не утверждаю! Я сразу заявила, что для меня это все — легенда! — возвысила голос Маргарет. — Не нужно извращать мои слова.

— Приношу свои извинения. Я и не думал вас оскорбить. Пожалуйста, ответьте на мой последний вопрос.

— Спрашивайте.

— Можно ли считать эту семью, именуемую «Красной змеей», чем-то вроде хранителей меровингских традиций?

— Ни о чем подобном я не слышала. Я уже говорила, что, по моим сведениям, «Красная змея» — название, которым принято обозначать потомков династии Меровингов.

— Они могли дожить до наших дней?

Маргарет не ответила. Пьеру казалось, что она всерьез раздумывала над вопросом Годунова. Ее молчание длилось так долго, что терпение полицейского лопнуло. Он повторил свой вопрос.

Ответ Маргарет прозвучал резко, отрывисто. Ей явно не нравилось поведение этого субъекта.

— Боюсь, господин комиссар, что вам придется порыться в учебниках по истории или же — рекомендую — в куче мусорной писанины, имеющей отношение к данной проблеме.

Годунов был изумлен таким ответом.

— Вы могли бы облегчить мне задачу!

— Возможно, однако в настоящий момент я не готова этим заниматься. Простите, но мы договаривались, что ваш предыдущий вопрос будет последним, помните? Урок окончен.

Шотландская кровь Маргарет вскипела после чересчур смелых предположений полицейского. Тот даже не подозревал о том, насколько ценный источник информации находился сейчас в его распоряжении.

— Что-нибудь еще, комиссар? — спросил Пьер, по поведению Маргарет догадавшийся о том, что им, скорее всего, удастся помириться.

— У меня все. — Годунов поднялся. — Как бы дела ни сложились, месье Бланшар, но я рекомендую вам не покидать Париж, не поставив меня в известность, и быть в пределах досягаемости. Возможно, нам придется снова с вами встретиться, поскольку убийство мадемуазель Тибо обрастает все более странными подробностями.

10

Буря разразилась на выходе из комиссариата.

— Так, значит, документы о первых годах существования Латинского королевства! Документы о Балдуине и Готфриде Бульонском! — взорвалась Маргарет, едва успев выйти на улицу.

— Марго, умоляю, не делай поспешных выводов, — защищался Пьер. — Мне и самому сейчас очень перед тобой неудобно.

— Ах, тебе неудобно! Кому сейчас неудобно, так это мне! Ты, мерзавец, врал мне напропалую!

— Не совсем так…

— Да неужели? Вчера вечером по телефону ты утверждал, что у тебя есть тексты той эпохи.

— Этого я не говорил. Я лишь сказал, что документы имеют отношение к той эпохе, но не говорил, что они к ней принадлежат.

Шотландка остановилась, в ее глазах сверкала ярость.

— Лжец!

— Нет, Марго! — Пьер не стал обращать внимание на оскорбления, поскольку сам признавал, что сжульничал, и теперь пытался найти примиряющий тон. — Вспомни, когда ты спросила об их древности, я ответил, что оригиналов не видел, работал с диском, на который были записаны микрофильмы.

— Это еще хуже, чем ложь. Ты со мной играл! Устроил ловушку, заставил меня переменить планы и примчаться в Париж!

Теперь Маргарет шагала так стремительно, что Пьер едва за ней поспевал.

— Должен признать, насчет ловушки ты права, хотя я с тобой и не играл. Мне надо было убедить тебя приехать. Скажи я, что в папке лежат газетные вырезки, машинописные листы и недавно опубликованные брошюрки, — разве ты приехала бы?

— Естественно, нет! — выкрикнула Маргарет и отдернула руку, когда Бланшар попытался подхватить ее под локоть.

— Марго, мне необходимо знать, кто стоит за убийством Мадлен и почему ее убили. Ее смерть на моей совести.

Шотландка резко остановилась, обернулась к Пьеру и снова пронзила его взглядом.

— Почему ты не сказал об этом вчера?

— Я боялся, что ты не приедешь.

Маргарет двинулась дальше, но уже медленнее. Пьер начал сбивчиво извиняться:

— Прости, пожалуйста. Завтра я провожу тебя в аэропорт или отвезу в Кале, откуда ходит поезд через туннель. Это как пожелаешь. Если не хочешь ночевать у меня, мы возьмем твой багаж и найдем гостиницу. В сложившихся обстоятельствах я не самый удачный спутник.

— Лучше в аэропорт. Хоть я и не люблю самолеты, но у меня есть обратный билет с открытой датой. К тому же если этот фараон узнает, что ты уезжал из Парижа, пусть даже на несколько часов, всего лишь до Кале, то его подозрения только возрастут, — произнесла Маргарет уже спокойнее.

— Думаешь, он меня подозревает?

Ответа не последовало.

Маргарет вошла в квартиру Бланшара, немедленно позвонила в круглосуточную службу «Бритиш эруэйз» и договорилась, что возвращается в Лондон завтра же. Ей предложили вылететь в тринадцать, поскольку два предыдущих рейса были уже укомплектованы, и предупредили, чтобы она не задерживалась и была в аэропорту за два часа до вылета — тогда мисс Тауэрс сможет использовать свой билет.

Маргарет решила достать из своего багажа только самые необходимые вещи и расположилась в комнате для гостей. После стычки с Пьером ей никак не удавалось успокоиться. Она приняла душ в маленькой ванной комнате, расположенной рядом с гостевой, и уже собиралась ложиться, когда услышала легкий стук в дверь.

Было без четверти десять.

— Да?

— Можно войти?

— Подожди немножко.

Маргарет накинула халат.

По выражению лица Пьера было понятно, что его терзали муки совести.

— Марго, мне не хотелось бы расставаться с тобой таким образом. Да, ты улетаешь, но почему бы не провести увлекательный вечерок в Париже? Мы могли бы где-нибудь поужинать. Ты ведь ничего не ела. Мне очень жаль, что все так случилось, но меня заставили совершить эту глупость гибель Мадлен и необходимость в помощи надежного человека.

— Тебе уже было сказано, что в Париже работают замечательные медиевисты. Я могла бы просто порекомендовать тебе, к кому обратиться. Это непререкаемые авторитеты в своей области.

— А я тебе говорил, — пожал плечами Пьер, — что мне нужна помощь человека, которому я могу доверять, а не абы кого. На что мне сдался блестящий специалист? Чтобы он покопался в этой папке, которая уже пробудила твой праведный гнев? Нет уж, я предпочитаю твои оскорбления ироничным замечаниям незнакомца.

Маргарет пристально посмотрела на него. Сейчас он был похож на нашкодившего малыша.

— Что ты предлагаешь? Сразу скажу: если ты намерен за мной приударить, чтобы я переменила решение, то это пустой номер. Не люблю, когда меня водят за нос, а ты, подлец, проделал со мной именно это.

— Обещаю, что попытаюсь тебя переубедить.

— Ну и нахал же ты!

— Я ни за что на свете не повторю вчерашней ошибки.

— Ты еще не сказал, что предлагаешь.

— Ресторанчик на площади Трокадеро, совсем рядом с Эйфелевой башней. Там великолепно готовят луковый суп, самый лучший в Париже. Ресторан называется «Кеблер».

— По-видимому, в честь наполеоновского генерала.

— Точно не скажу, возможно. Но скорее это фамилия владельца.

— Такой вариант меня удивил бы. Вы ведь никак не можете распрощаться с вашим славным прошлым.

На террасе перед «Кеблером» было очень многолюдно, однако официант подыскал им столик на двоих — малюсенький, как это и принято в парижских ресторанах, зато в уютном уголке.

После того как официант, слегка удивленный тем, что вечером был заказан именно суп, удалился, Пьер спросил Маргарет:

— Можно задать тебе вопрос насчет разговора в комиссариате?

— Смотря каким будет этот вопрос.

— Вчера, когда я звонил тебе в Лондон и упомянул про «Красную змею», ты сказала, что это глупости, фальшивка, чтобы дурить простаков.

— Да, — подтвердила Маргарет.

— Тем не менее в комиссариате ты прочла Годунову целую лекцию по истории в связи с этим предметом. Фараон просто не сумел оценить ее по достоинству.

Впервые за долгое время на губах у Маргарет появилась легкая улыбка.

— Я всего лишь поместила в исторический контекст легенды и домыслы, которые кое-кто пытается выдать за доподлинные факты. Однако большая часть того, что я пересказывала, — просто-напросто фантазии, плод разгоряченного воображения.

— Помню, ты действительно произносила слово «легенда», но не оспаривала, что вестготам, грабившим Рим, в числе прочего достались и сокровища иерусалимского храма.

— Этого я не говорила! — возмутилась Маргарет.

— Как так не говорила? Ты определенно утверждала, что на барельефах арки Тита изображено, как легионеры перевозят эти сокровища в Рим!

— Да, верно, только я не утверждала, что они потом перешли к вестготам. На самом деле мы не знаем, что произошло с сокровищами после того, как они попали в Рим. Кто даст гарантию, что менора и прочие предметы иудейского культа не были переплавлены на золотые монеты? Только подумай, между появлением этих реликвий в Риме и набегом вестготов прошло почти три с половиной столетия. За столь долгий период много чего успело произойти. Нам, например, известно, что многие императоры испытывали серьезные финансовые затруднения. Уже с конца второго века нашей эры дела в Римской империи шли не лучшим образом. Все твердят о том, что Аларих вывез из Рима богатейшие сокровища, однако не существует ни одного документа, в котором они перечисляются. Это означает, что все заявления насчет иудейского наследства являются не более чем предположениями. Нам также неизвестно, как распорядились сокровищами сами вестготы.

— Наверняка было высказано немало смелых гипотез на сей предмет.

— Разумеется, вот только все они так и остались гипотезами. Одни историки полагают, что после битвы при Вуайе вестготы увезли свои богатства в Толедо, где была основана столица их нового королевства. Иные утверждают, что сокровища так и остались в Септимании. Эта версия также обросла своими легендами. Достоверно зафиксировано, что данная область веками притягивала к себе кладоискателей.

Пьер решил, что эти истории для него будут не столь любопытны, и перевел разговор на тему, которая действительно интересовала его живейшим образом:

— А что ты думаешь о роде Давидовом, о Хасмонеях и о двадцати четырех первосвященниках? Ты называла их царскими династиями, упомянутыми в Библии.

— Я вижу, ты очень внимательно вслушивался в мой рассказ. Ни словечка не пропустил!

— Мне просто нравится тебя слушать. Правда-правда!

Маргарет ущипнула Пьера за руку в наказание за иронический тон.

— Да, их так называют, но, по моему мнению, все это тоже является частью легенды.

— Почему?

— Слишком маловероятно, что род Давидов мог сохраниться в веках. Потомки этого царя, быть может, и живут сейчас на свете, однако обычно вместе со сменой поколений теряется и память о принадлежности к какому-либо древнему роду.

— Возможно ли, что чувство принадлежности к некоей династии передается от отца к сыну на протяжении множества поколений?

— Такая возможность, конечно, существует, но доказать преемственность было бы очень сложно. Почти не сохранилось документов из эпохи так называемых темных веков, которые среди историков принято называть ранним Средневековьем. Нам неизвестны генеалогии, восходящие дальше, нежели к одиннадцатому веку.

— А потомство двадцати четырех первосвященников, управлявших храмом Соломона?

— Здесь сложилась та же самая ситуация. Полагаю, никто не может похвастаться генеалогически древом, восходящим к первому веку. Впрочем, в Испании шестнадцатого и семнадцатого веков так называемые короли гербов…

— Это кто?

— Так принято говорить о генеалогах.

— Что же случилось в Испании шестнадцатого и семнадцатого веков?

— Очень любопытная штука, прямое следствие заботы о чистоте крови.

— Что это значит?

— Испанцы тех времен подразумевали под этим, что среди их предков не было ни мусульман, ни иудеев. Для вступления во многие организации, в том числе и в рыцарские ордена, требовалось официальное подтверждение чистоты крови. Будущие рыцари должны были доказывать, что у них в роду не было ни мавров, ни евреев, иными словами — что их кровь чиста. Но такие предки имелись у многих, поэтому генеалогии зачастую подделывались. Для вящей достоверности их возводили к глубокой древности. Не так давно я познакомилась с испанским историком, генеалогическое древо которого достигало первого века нашей эры. Угадай-ка, чьим потомком он являлся?

— Откуда мне знать!

— Одного из трех волхвов, пришедших в Вифлеем!

— Да ладно тебе. Быть такого не может.

— Тем не менее это так. Я сама держала в руках документ, в котором генеалогия моего коллеги излагалась во всех деталях, с надлежащей помпезностью.

— Но ведь это подделка!

— Естественно.

Официант, принесший луковый суп, прервал их беседу, которая, по крайней мере, была хороша тем, что позволила сгладить напряженность отношений. Суп тоже был хорош. Сыр придавал ему густоту, лук правильно разварился.

— В полицейском участке ты сказала, что одно из тех семейств породнилось с франкскими монархами. Так было положено начало династии Меровингов.

— Я ведь ясно дала понять, что это всего лишь легенда. На самом деле если даже таковой факт и имел место, то династия все равно оборвалась со смертью последнего из Меровингов, Дагоберта Второго.

— Все-таки кое-кто полагает, что у короля были потомки.

— Именно кое-кто! Любители пофантазировать уверяют, что Дагоберт оставил потомство, которое Каролингам не удалось уничтожить. Однако все это беспочвенные утверждения.

— Это и есть «Красная змея»?

— Такова одна из версий для тех, кто любит дешевые бредни.

— А как ты объяснишь, что на теле Мадлен был оставлен листок пергамента, на котором кто-то нарисовал красную змейку?

— Не знаю, однако предполагаю, что в Париже, как и в любой другой точке земного шара, слишком много умалишенных разгуливает на свободе.

— Кое с кем из них я знаком, — согласился Пьер. — Но не будешь же ты отрицать, что тут есть над чем поразмыслить. Мадлен убили именно в тот момент, когда она пыталась привлечь мое внимание к странному собранию документов, озаглавленному «Le Serpent Rouge».

Маргарет отложила ложку.

— Я историк, а не детектив.

— Значит, меня интересует мнение историка.

— Это дело полицейских. Пусть разбирается тот тип, Годунов, а тебе я советую быть осторожнее. Он смотрит на тебя с подозрением.

Пьер не обратил внимания на ее совет.

— Почему потомков Меровингов называют «Красная змея»?

— Все это чушь!

— Но в полиции ты рассуждала о «Красной змее» долго и с полной серьезностью, — не отступался Пьер.

— Я сказала, что кое-кто пользуется этим названием для обозначения королевской династии, но отсюда вовсе не следует, что это правда. Вероятнее всего, Дагоберт Второй не оставил наследников.

— Но если оставил, тогда это действительно Меровинги.

— В этом — гипотетическом — случае ты был бы прав.

— Тогда речь шла бы о «Красной змее».

Маргарет устало вздохнула.

— Да, если тебе так угодно, — неохотно уступила она.

— Может ли эта династия существовать и в наше время?

Прежде чем ответить, Маргарет доела суп.

— Рассуждая о вероятностях, приходится сильно расширять терминологию. Следовательно, заметно возрастает опасность ошибки. Если допустить, что у короля Дагоберта были дети, то такая возможность существует. Почему бы и нет? Однако если просчитать вероятность, то выяснится, что она исчезающе мала.

— Не понимаю.

— Возможность имеется, только вероятность очень низкая.

Пьер посмотрел в свою тарелку.

— Как тебе супчик от Кеблера?

— Восхитительный, но, боюсь, для моего желудка он тяжеловат.

— Хочешь что-нибудь еще?

— Только чай.

Пьер решил составить Маргарет компанию и заказал две чашки чая.

За чаепитием беседа зашла о недавних открытиях. В эти дни в прессе много писали об обнаружении нового Евангелия. В этом документе Иуда Искариот выступал вовсе не в традиционной роли предателя. В утренних газетах было опубликовано заявление Папы, утверждавшего, что новое Евангелие не имеет никакой достоверности. Показателен был сам факт появления понтифика на арене после двух недель различных слухов об ухудшении его здоровья. В одной из газет прямо написали, что дни римского первосвященника сочтены, наступает завершающая стадия рака, который не был своевременно обнаружен. Как бы то ни было, здоровье главы всех католиков вот уже несколько месяцев являлось темой, постоянно обсуждаемой в СМИ.

— В последние годы у католической церкви появилась серьезная проблема, — заметила Маргарет.

— Только одна? — усмехнулся Пьер.

— Я имею в виду проблему исторической достоверности.

— О чем ты говоришь?

— О том, что произошло на церковных соборах в последние годы четвертого — начале пятого века, одном Гиппонском и двух Карфагенских. Тогда епископы определили так называемый евангельский канон и решили, какие именно документы были написаны при посредстве божественного вдохновения. Именно они и должны определять основы веры. Произошла великая чистка, были отобраны тексты, вошедшие в состав Нового Завета. Лишь четыре Евангелия — от Матфея, от Луки, от Марка и от Иоанна — назвали каноническими. Подобных текстов было значительно больше, возможно несколько десятков, но на все остальные легла тяжелая десница церкви, и они подвергались систематическому уничтожению. Хранителей их объял ужас. Они были объявлены еретиками со всеми вытекающими отсюда последствиями. Многие из них предпочли уничтожить неканонические документы. Все-таки эти «опасные» тексты кое-где сохранились. За последние десятилетия было обнаружено немало таких тайников.

— Еретические Евангелия?

— Да. Самое важное открытие было совершено поблизости от Луксора, в египетском селении под названием Наг-Хаммади. По-моему, это случилось в тысяча девятьсот сорок шестом году.

— Что же там нашли?

— Крестьяне, занятые своими полевыми работами, обнаружили запечатанный глиняный кувшин. В нем лежали несколько текстов с различными версиями учения Иисуса. Некоторые касались и его жизни. Все они противоречат непреложным истинам, веками защищавшимся римской церковью.

— Если подробнее?

— Там, например, утверждается, что Иисус больше всех любил Марию Магдалину, которую целовал в уста как супругу.

— Не может быть!

— Удивляюсь, что такой профессионал, как ты, специалист по шумным скандалам, ничего об этом не слыхал.

— Как видишь.

— Кажется, в одном из текстов ясно говорится о том, на что намекают так называемые канонические Евангелия, — о братьях и сестрах Иисуса, из чего следует, что Дева Мария рожала не единожды в жизни. Только вообрази!

— Полный вздор! — Пьер не верил своим ушам.

— Ты что, не читал бестселлер Дэна Брауна?

— В смысле, «Код да Винчи»?

— Да.

— Книжка у меня есть. Мне ее подарили на Рождество два года назад, но я ее так и не прочитал.

— Там содержится немало указаний на этот счет.

— Давай-ка вернемся к Марии Магдалине. Если они с Иисусом жили как супруги, то у них могли быть дети.

— Верно.

— В одном из Евангелий говорится, что Иисус происходил из рода Давидова.

— Ага.

— В таком случае… в таком случае потомки этих самых библейских династий могли происходить от Иисуса Христа и Марии Магдалины?

— Могли, но подобное утверждение бездоказательно. Мы снова возвращаемся к той же проблеме. Практически невозможно составить генеалогическое древо, которое уходило бы в прошлое так глубоко.

— Находка в Наг-Хаммади поражает воображение!

Пьеру было странно, что он раньше про нее не слышал.

— Твое воображение — возможно, а вот для католической церкви это серьезная головная боль.

— Вопрос можно решить очень легко. Надо все отрицать и говорить, что это дело веры. Католику полагается верить.

— Не так-то все просто, — заметила Маргарет.

— А что не так?

— Послушай, католическая церковь должна согласиться с тем, что работа по очищению Евангелий не была завершена, хотя священники и старались полностью искоренить тексты, не соответствующие положениям, утвержденным на тех соборах, о которых я говорила. Они признали достоверным перевод Библии на латинский язык, созданный святым Иеронимом, который теперь известен под названием «Вульгата». Лишь служители церкви имели право читать и комментировать священные тексты. В Средние века яростно преследовались любые попытки перевода на живые языки библейских, а в особенности евангельских текстов. Священнослужители понимали, что таким образом ситуацию проще всего держать под контролем. Ведь латынь превратилась в язык, доступный только церковникам и немногим ученым. Народ говорил в Англии по-английски, во Франции — по-французски. Значит, подавляющая масса граждан не могла читать Евангелия без перевода. Людей, умеющих читать и писать, вообще было крайне мало. Например, в Англии четырнадцатого века Виклиф подвергся нападкам за то, что перевел Библию на английский. На Тридентском соборе были установлены очень жестокие наказания для переводчиков Библии на живые языки. Тогда же церковь определила, что изучать священные тексты надлежит исключительно клирикам. Они имели право рекомендовать мирянам, охочим для чтения, душеспасительные книги, молитвенники, жития святых и прочую подобную литературу, но ни в коем случае не Ветхий и Новый Заветы. Вот в чем причина глубокого различия между Европой католической и протестантской, где переводы Библии на местные языки сформировали основу религиозного чувства.

Журналист как зачарованный вслушивался в объяснения Маргарет, которая, казалось, позабыла о том, что была на него сердита. Это вообще было у нее в характере, как и у всех порывистых и вспыльчивых людей.

— У меня возникает ощущение, что люди, вырабатывавшие католический канон в Гиппоне и Карфагене, действовали чересчур поспешно.

— Почему?

— Потому что между четырьмя Евангелиями, отобранными на соборах, и всеми прочими текстами, отражающими жизнь и учение Иисуса, наблюдаются серьезные разногласия. Быть может, именно поэтому их чтение столь жестко запрещалось.

— Ты полагаешь, что церковники предпочли ухватиться за заведомо ошибочные утверждения и уже не делали ни шагу назад?

— Я не стала бы утверждать столь категорично, но по большей части так оно и было. Впрочем, их позиции не оставались совершенно неизменными. Произошли кое-какие сдвиги и в идеях, и в поступках.

— Какие же?

— Давай еще раз вспомним про Марию Магдалину. Со времен Средневековья и почти до наших дней католическая церковь представляла ее в образе раскаявшейся грешницы, блудницы, являвшей собой пример бесконечного всепрощения Иисуса. Во все эпохи художники изображали Магдалину как женщину, посвятившую остаток жизни искуплению своих прошлых грехов. Ее использовали также как образец для увещевания женщин, занимающихся проституцией, пытаясь убедить их сойти с дурной дороги. Но кем же на самом деле была Мария Магдалина?

— Супругой Иисуса! Ты недавно сказала это. Так утверждается и в Евангелиях, найденных в египетской деревне, — без колебаний ответил Пьер.

— Все-таки ты истинный журналист! В египетских текстах этого не утверждается. Там говорится лишь о поцелуе в уста и об особом внимании, которое проявлял к этой женщине Христос. А ты их уже и поженил!

— Приношу свои извинения.

— Мария Магдалина — один из самых загадочных евангельских персонажей. Мне кажется, из всех женщин она чаще всего упоминается в священных текстах — даже больше, чем Дева Мария. Однако при этом ее образ противоречив, она словно окутана туманной дымкой. Скажи-ка, кому именно в первую очередь явился Иисус после воскрешения?

— Кому же?

— Марии Магдалине.

— Да что ты!

— Неужели ты не читал Новый Завет?

Пьер покраснел.

— По правде говоря, нет.

— Так вот, один из евангелистов — кажется, Иоанн — пишет, что, когда Магдалина узнала Христа, которого первоначально приняла за садовника, она попыталась его обнять.

— Марго, да ведь это самая обычная реакция всякой любящей супруги!

Она слегка улыбнулась.

— Евангелист рассказывает, что Иисус отверг ее объятия. Он сказал ей: «Не прикасайся ко мне». В этой сцене также черпали вдохновение многие художники. Это прославленный сюжет «Noli me tangere». Однако церковь веками предпочитала образ грешницы образу женщины, первой лицезревшей воскресшего Христа. Грешница гораздо лучше подходила для целей Святого престола. Все-таки в последнее время все больше внимания уделяется облику совсем иной Магдалины, вовсе не раскаявшейся блудницы.

— Может, церковники готовят почву для более существенных перемен, пытаются таким образом снизить скандальность момента? Курии будет совсем непросто принять тот факт, что самая прославленная в истории проститутка являлась супругой Иисуса Христа.

— Не думаю, что клирики примут это, даже если так оно и было, — заметила Маргарет. — Это для них чересчур. Они никогда не задумывались, какую высокую цену им придется заплатить за политику женоненавистничества, которая проводилась веками. На самом же деле за образом Марии Магдалины, сформированным церковью, таятся куда более опасные дела.

— Поясни!

— С самых первых веков христианства у Магдалины было много почитателей, то же продолжалось и в Средневековье. Ей посвящали больше церквей, чем любым другим святым, больше даже, чем самой Деве Марии. Не так давно разразилась бурная дискуссия о значении выражения «Нотр-Дам», которым вы, французы, окрестили множество ваших храмов. Кажется, эта традиция восходит еще к Бернару Клервоскому.

— «Нотр-Дам» означает «Наша Госпожа», Богоматерь. — Пьеру было странно объяснять столь очевидные вещи.

— Я считаю точно так же, однако некоторые историки утверждают, что выражение «Наша Госпожа» относится к супруге Иисуса, к Марии Магдалине.

— Возможно ли?

— Возможность всегда существует, однако не забывай, что имена храмам нарекала церковь, следуя определенным установкам. Поэтому утверждение, что Нотр-Дам — это скрытая отсылка к Магдалине, не выдерживает критики.

Бланшар замолчал. Он не был религиозен, но воспитывался в католической стране, культура которой, как, впрочем, и всего западного мира, была до корней пропитана христианскими образами. Некоторые истины принимались здесь без объяснений, поскольку являлись частью повседневной жизни, и все-таки предположение, высказанное Маргарет, выглядело вполне логичным. Разумеется, всегда остается место для сомнений, для дискуссий.

Бланшар бросил взгляд на Маргарет и заметил, что она, обхватив ладонями чашку с чаем, словно пытаясь согреться, рассеянно смотрит в сторону Эйфелевой башни, этой вытянутой горелки, сверкающей в черноте парижской ночи.

— Марго, ты замерзла?

— Нет. Ночь просто чудесная, и мне тут хорошо.

Пьеру показалось, что его вопрос отвлек Маргарет от каких-то приятных размышлений. Журналист уже давно собирался с духом — не рассказать ли ей о своей встрече с Габриэлем д'Онненкуром? В итоге он решил этого не делать, потому что Маргарет могла подумать, что он изобрел новую хитрость, чтобы задержать ее в Париже. Бланшар предпочел не упоминать о загадочном старце.

— Ты допускаешь, что «Красная змея», подразумевая под этим названием потомство Меровингов…

— Слишком много допущений.

— Я только высказываю гипотезу.

— И в чем твой вопрос?

— «Красная змея», если так можно обозначить потомков Меровингов, — может ли она быть связана с каким-нибудь древним тайным обществом, дожившим до наших дней?

— Откровенно говоря, я так не думаю.

— А что же с убийством Мадлен Тибо?

— При чем тут это убийство?

— Да при том, что совершил его некто, кому было известно, что Мадлен занимается теми самыми документами из Национальной библиотеки.

Маргарет молча взглянула на Пьера. Когда она заговорила, в голосе ее звучала пугающая уверенность:

— Так вот почему Годунов тебя подозревает!

— Как я мог убить Мадлен? Зачем бы мне это понадобилось?

— Затем, что ты являешься членом тайной организации с именем «Красная змея», которой невыгодно, чтобы эту папку кто-нибудь листал.

— И вот Мадлен сама дает мне знать о странных происшествиях, связанных с этой папкой!

— Ну да, она ведь не знала, что ты принадлежишь к тайному обществу под названием «Красная змея». Не забывай, что ключевое слово здесь — «тайное»!

— Марго, брось меня стращать!

— Я тебя не стращаю, Пьер. Просто хочу показать, до чего можно додуматься, просто выстраивая факты в определенном порядке!

11

Клерво, Шампань (Франция), конец лета 1128 года

Четверо мужчин, рассевшихся вокруг стола, не отводили глаз от монаха, который ходил по комнате из угла в угол. По временам он замирал возле окна, створки которого давали представление о немалой толщине крепостных стен, и устремлял взгляд к грядкам овощей, занимавших весь двор. Там стройными рядами, словно размеренными с помощью линейки и угломера, зеленели острые луковые стрелы, кругленькие капустные кочаны и приплюснутые цветки репы, уже начинавшие желтеть и привносившие золотистый оттенок в аккуратнейшие посадки огорода, который с великим тщанием возделывали монахи.

— Вам, вероятно, интересно, для чего я вас созвал.

Цистерцианец начал говорить, стоя спиной к собравшимся.

Никто не проронил ни слова. Все ждали, чтобы монах сам объяснил причины их присутствия в уединенной обители.

— Рыцарям, живущим в храме Соломона и называемым в народе тамплиерами, пора обзавестись надлежащим статусом. Только это поможет избавить вас от кривотолков.

— Я вас не понимаю, брат Бернар.

— Все очень просто, любезный мой Гуго. Надо создать рыцарский орден. Это будет лучший способ исполнения нашей миссии.

— Вот уж тогда сплетен и пересудов точно избежать не удастся, — заметил Гуго де Пайен.

— В ваших словах, конечно же, есть правота. От пересудов и сплетен никуда не денешься. Но если все те, кто обязан хранить молчание, будут исполнять свой долг, то никому не удастся что-либо утверждать определенно, без вреда для собственной чести.

— Можно считать, что орден в какой-то степени уже создан. Людям мы известны под именем рыцарей храма, так как долго проживаем в иерусалимских руинах, — высказался Андре де Монбар, дядя Бернара.

— Ты заблуждаешься, если считаешь, что именование, каким бы общеизвестным оно ни было, позволяет вам называться орденом. Ордена как такового не существует.

— Почему же не существует?

— Он не узаконен.

— Как это не узаконен! — запальчиво воскликнул Андре, и его серые кустистые брови резко вскинулись. — Скоро минет уже десять лет с тех пор, как мы принесли обеты целомудрия, послушания и бедности в присутствии патриарха Иерусалимского, а король Балдуин предоставил нам место для обустройства. Эти годы мы посвятили исполнению миссии, которую ты же нам и поручил.

— Все, что ты говоришь, справедливо. Однако это не означает, что вы составляете орден. — Слова клирика лились мягко, точно сироп. — Если уж на то пошло, то вас можно считать особым отделением капитула каноников Гроба Господня, они же сионские каноники, но никак не рыцарским орденом. Ты абсолютно прав, утверждая, что ваше пребывание в Иерусалиме было связано с выполнением некоей миссии и что Балдуин предоставил вам место для обустройства. Истинно также и то, что ты сказал насчет обетов. Но в глазах церкви вы не составляете ордена. Вам не хватает для этого законных атрибутов. Да разве я погрешу против истины, делая такое заявление!

— Нет, мы орден!

Де Монбар ударил кулаком по столу.

Брат Бернар, само присутствие которого всем внушало трепет, впился взглядом в глаза своего дядюшки, и тот разглядел пламя, мерцающее в этом взгляде. Оно было столь ярким, что рыцарь не смог ему противиться и склонил голову. Священник же продолжил невозмутимым монотонным голосом, точно читая псалтирь:

— Вы не обороняли дороги в Святой земле, не оказывали помощи паломникам. У вас не имеется устава, которым управлялась бы ваша жизнь. Вы даже никому не позволили присоединиться к вашему братству. Что же это, по-вашему, за орден?

— Если мы никого и не принимали в наши ряды, так это во исполнение ваших же наставлений. — Гундемар, также присутствовавший за столом, пришел на помощь Андре де Монбару, чья голова склонилась на грудь.

— Истинно то, что вы исполнили порученную вам задачу, важность которой стократ превышает те подвиги, которые вы могли бы совершить на дорогах Палестины, — продолжал брат Бернар. — Однако это не означает, что вы являетесь орденом. Я должен сказать вам со всей серьезностью, что для его организации необходима папская булла, которая дала бы вам возможность существовать в качестве рыцарского сообщества. Вам нужно покровительство в виде благословления Папы. Это избавит вас от посягательств со стороны епископов. Некоторые из них чересчур любопытны. Им нравится совать нос даже в такие дела, которыми и вовсе не следовало бы интересоваться. К тому же у вас появляется все больше и больше хулителей. Быть может, дело тут в желании личной выгоды.

— Каких еще хулителей? Что же они говорят? — забеспокоился Гуго де Пайен.

— Злые языки поговаривают, что само ваше существование способно переменить естественный порядок вещей, установленный нашим Господом Богом.

— Объясни! Я ничего не понимаю! — Андре де Монбар, слегка оправившийся после грозного натиска Бернара, вскочил на ноги. Теперь он был в ярости.

— Ваши враги заявляют, что вы не монахи и не воины. Еще точнее — что вы наполовину монахи и наполовину воины, что противоречит естественному устройству общества. Человеку приличествует быть либо oratore,[5] либо bellatore,[6] либо laboratore.[7] Люди молятся, воюют или трудятся, но нельзя же оставаться всем понемногу.

— Мы стремимся служить Господу и христианскому миру!

Брат Бернар не обратил внимания на этот выкрик.

— Нам нужна свобода передвижений, если мы желаем достичь наших целей.

— Я не понимаю, что происходит! — воскликнул де Монбар. — По какой же причине у нас возникли эти враги, если единственное, что мы совершили, так это прожили какое-то время в удалении от мира, за стенами иерусалимского храма?

— Причина в том, что вы ни на кого не похожи, возлюбленный мой дядюшка! Вы кажетесь необычными всем, кому неведомы истинные цели вашего существования. Только вообразите, что случилось бы, если бы враги узнали настоящую причину вашего пребывания в развалинах храма в течение столь долгого срока.

Брат Бернар уже приобрел известность под именем монаха из Клерво. Так называлась тихая долина в Лангре, где по велению Стефана Гардинга, настоятеля своего ордена, он основал монастырь. Благодаря яркой личности своего основателя обитель за несколько лет превратилась в главнейший монастырь цистерцианцев. Это было место просветления и уединения, затерянное в обширном лесном массиве, но именно ясный свет, которым озарялась обитель, дал монахам повод назвать ее Клерво, то есть Долина света.

Бернар говорил о любви к природе, к цветам, к деревьям, к животным и к малым явлениям жизни, превозносил ценности, до сей поры не привлекавшие к себе людского внимания, и делал это с такой мощью и страстью, что его красноречие почиталось необыкновенным. Когда Бернар Клервоский приходил в какой-нибудь город, его обитатели толпами стекались послушать проповеди. Жар и сила его слова утешали людей в их повседневных заботах.

Популярность монаха являлась главным оружием, которым обладал его орден. Самого же Бернара она превратила в одного из самых влиятельных персонажей своей эпохи. Родилась даже легенда о том, что во многих почтенных семействах матери прятали детей, чтобы те не слушали жгучих проповедей Бернара и не принимали монашеский сан.

— Каким же образом сообщество рыцарей достигает статуса ордена? — спросил Теобальд, новый граф Шампанский, четвертый из тех людей, которых созвал сюда монах.

— Если все присутствующие согласны, то давайте устроим дело наилучшим образом. Рассудив, что в этом может возникнуть необходимость, я принял решение отправить в Рим гонцов с письмом, содержащим просьбу о том, чтобы Папа Гонорий выдал нам буллу. Тогда уже всем придется признать существование ордена бедных Христовых рыцарей.

— Мы хотим быть тамплиерами! — выкрикнул Андре.

— Отлично, вы будете орденом бедных Христовых рыцарей при храме Соломона. Мы получим в свое распоряжение папскую буллу и созовем синод, провинциальный совет, на котором ее и огласим.

— Нам нужен устав, в котором будут определены правила нашей жизни, — вставил Гуго де Пайен.

На губах брата Бернара мелькнула легкая улыбка.

— Я предугадал эту потребность и позволил себе подготовить черновик тех правил, которые войдут в силу, если на то будет ваша добрая воля.

— Где и когда может состояться совет? — спросил Теобальд.

Брат Бернар, который так и не присел, изобразил на своем лице задумчивость, хотя на самом деле уже успел поразмыслить и о месте, и о времени. Он знал, что графу его предложение придется по душе.

— Почему бы не в Труа, в столице ваших владений?

Теобальд Шампанский с радостью согласился. Ему явно понравилось, что столица его графства превратится в центр этих событий.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше, — ответил клирик.

Он знал, что Теобальд воспринимал свою роль в этом деле как тяжкий груз, полученный по наследству. Ведь его дядя решил отказаться от своих прав и владений и удалиться в Святую землю. Граф Гуго узнал, что его супруга, графиня Елизавета, зачала сына, которого он никак не мог посчитать своим.

Новому графу ничего было не известно о том, чем его дядюшка занимался в Иерусалиме. Брат Бернар предпочитал, чтобы так оно и продолжалось. Если граф Теобальд и получил приглашение явиться в монастырь, то лишь потому, что его присутствие было необходимо для принятия решения о созыве совета в Труа.

— Мне хотелось бы знать более точную дату.

— Я полагаю, за четыре месяца все можно подготовить.

— Будем считать это окончательным сроком?

— Да, согласен, но только начиная с момента, когда мы получим разрешение Папы.

— Сколько времени это может занять?

— Я ожидаю ответа его святейшества не ранее чем через две недели. Гонцы отправились в Рим почти три месяца назад. Основную проблему на пути составляют лихие разбойники, но охрана у нас хорошая.

— Тогда я начинаю подготовку к совету, который состоится через четыре месяца.

Граф поднялся с места.

Теобальд откровенно скучал на подобных сборищах. Он не желал проводить время среди монашеских ряс. Еще меньше ему хотелось оставаться в компании этих безумцев, которые почти девять лет копались в иерусалимских развалинах как грубые мужланы. Граф никогда не мог уразуметь, почему его дядя все последние годы так интересовался этими делами, отдавал тамплиерам много средств и не меньше личного внимания.

Брат Бернар не ошибся. Разговоры об ордене представлялись молодому графу тяжелым грузом, свалившимся на него вместе с неожиданным наследством. Чем раньше со всем этим будет покончено, тем скорее он скинет с себя эту ношу. Мысль о том, что дело будет решено в четыре месяца, наполняла его сердце ликованием.

Граф Теобальд попрощался, ссылаясь на крайнюю занятость, хотя, по правде говоря, он просто не хотел, чтобы ночь застала его в монастыре. Об аскетичной жизни братьев из Клерво было известно по всей округе. Граф же предпочитал почивать на мягком ложе и, по возможности, не в одиночку.

Брат Бернар поблагодарил Теобальда за посещение и проводил его до дверей. Рыцари при этом встали со своих мест.

Как только граф ушел, священник поразил собравшихся такими словами:

— Теперь мы можем поговорить без недомолвок, к которым обязывало нас присутствие графа.

— Что вы имеете в виду?

— Что разговор о провинциальном соборе, где ваш статус узаконят и вы окажетесь под прямым покровительством Рима, — не основная причина, по которой я созвал вас в Клерво. Как вы уже успели убедиться, дело движется. Вчера один из почтовых голубей, которых мы держим в наших цистерцианских обителях, вернулся с известием, что булла окажется здесь через несколько дней. Потом, как и было уговорено с графом, мы созовем собор, на котором вас провозгласят рыцарским орденом. В ожидании этого момента я передам вам тексты устава, которые сейчас заканчивают готовить переписчики из нашего скриптория.

— По какой же иной причине ты нас созвал? — спросил Андре, до сих пор все еще сердитый на своего племянника.

— Теперь я могу говорить с полной свободой.

— Неужели ваше священство не доверяет графу Теобальду? — спросил Гуго де Пайен.

— То, что я вам собираюсь сообщить, не должно выйти за пределы узкого круга лиц, поскольку речь идет о великой тайне, которую будут хранить, гм… тамплиеры. — Трое рыцарей в изумлении переглянулись. — Эта тайна не будет доверена прочим членам организации, — продолжал Бернар. — Истинная причина, по которой я вас созвал, заключается в том, что я собираюсь раскрыть вам этот секрет.

— Племянник, я тебя не понимаю, клянусь Пресвятой Богородицей! Сначала ты морочишь нам голову, отрицая законность существования ордена, сообщаешь о могущественных врагах, утверждаешь, что рыцарский орден необходим ради исполнения нашей миссии, что мы нуждаемся в покровительстве Папы, а теперь заявляешь, что мы собрались здесь, чтобы узнать некую тайну. Да разве мы до сих пор не сопричастны тайне?

— Возлюбленный мой дядюшка, ты замечательно обрисовал положение и правильно поставил вопрос. Но ты заблуждался, когда воскликнул, что мы уже сопричастны тайне.

— Да разве это не так?

— Речь идет не о сокровищах храма, а о чем-то куда более волнующем, чего ты и представить себе не можешь. Это никак не связано с богатствами земными. Теперь они будут иметь для вас такую же ценность, как и песок посреди пустыни.

— Пресвятая Богородица! Я совсем не понимаю, что происходит. Мы годами рылись в земле, пока не натолкнулись на гору золота, серебра и драгоценных камней! Граф Гуго тогда был растерян. Возможно, он полагал, что наши поиски увенчаются иным результатом, вот и повелел нам оставаться в Иерусалиме, пока мы не получим указаний от тебя. Нам пришлось провести там еще год, пока не пришла весть о том, что поиски окончены. Хотя вообще-то ничего нового мы не обнаружили.

— Именно обнаружили, сами того не сознавая!

— Как же?

— Слушайте меня внимательно. На самом деле то, что вы искали, находилось на том самом плане, где были указаны все драгоценные тайники.

— Как это на плане?.. Мы нашли ровно двадцать четыре клада и больше ничего!

— На том листе было и кое-что еще, — с важностью произнес Бернар Клервоский.

Рыцари вконец запутались.

— Ничего там больше не было, — заверил его Гуго де Пайен.

— Там были письмена.

— Да нет же!

— Спрятанные письмена.

— Какое-то ведовство? — спросил де Монбар.

— Этот текст по счастливой случайности обнаружил брат Этельберт. Письмена проступили, когда на пергамент упало несколько капель лимонного сока.

— Что еще за чудеса?

Вместо ответа брат Бернар извлек из складок одеяния пергамент и развернул его на столе.

— Узнаете?

— Да, это наша карта.

Монах перевернул лист, и все увидели текст, занимавший половину оборотной стороны.

— Но здесь же ничего не было! — воскликнул Гундемар.

— Было, просто вы не видели. Вот этот самый текст по воле случая обнаружил брат Этельберт.

— Что здесь написано? — недовольно спросил де Монбар.

— Эти строчки подтверждают тот текст на древнем пергаменте, который когда-то попал ко мне в руки. С него-то и началось ваше путешествие и труды в Иерусалиме.

— Но что именно?

— То, что вы должны будете хранить в секрете. То, о чем узнают лишь избранные члены ордена.

— Я был уверен в том, что там есть что-то еще! — с великой радостью воскликнул Гундемар. — Я знал, что мы искали не золото и не серебро, вот только не предполагал, что мы так близки к находке.

— Проявите внимание. Этот текст был написан незадолго до того, как римляне разрушили Иерусалим. Он подтверждает сведения из старинного пергамента, который достался мне много лет назад. Мы можем назвать эти записи Евангелием, которое ни в коем случае не должно быть утрачено. Ему суждено пройти сквозь века и открыться миру, когда настанет подходящий момент. Вы станете хранителями этого Евангелия.

— Именно мы?

Брат Бернар ответил кратко:

— Именно вы.

— Если об этой тайне известно только нам, а еще брату Этельберту и Гуго Шампанскому, то как же мы справимся с задачей, которую ты на нас возлагаешь?

— Тайна будет принадлежать не только вам. Она станет достоянием особого круга посвященных, существующего внутри ордена.

— Круг посвященных внутри ордена? Не понимаю.

— Это будет группа рыцарей, членов ордена, которых следует тщательно отбирать. Тем, кто явится на смену первым хранителям, предстоит пронести сквозь века миссию, которую я ныне возлагаю на вас. Вы станете членами союза, который будет именоваться «Братством змеи».

— Почему такое странное имя? — изумился Гундемар.

— Потому что в очень древние времена существовала тайная наука, о которой почти не осталось воспоминаний. Она позволяла прикоснуться к необыкновенному знанию. Змея — это животное, символизирующее именно такое знание. Нелишним будет добавить, что для того, чтобы справиться со своей миссией, вам придется сделаться молчаливыми и хитрыми, точно змеи.

— Почему нам?

— Потому что вы будете единственными, кто причастен к тайне.

— Но ведь нас слишком мало. Столь ограниченный круг хранителей означает великий риск.

— Вас будет чуть больше, хотя и не много. Великие секреты могут являться достоянием лишь немногих.

12

Париж, 12 октября 1307 года

По окончании церемонии присутствующие начали подходить к помосту, на котором восседал король Филипп Красивый — главное лицо на похоронах своей невестки, Каталины де Куртене, супруги его брата Карла. Вдовец, сидевший по правую руку от монарха, вежливо кланялся каждому, кто подходил к нему с изъявлениями скорби.

В главном нефе храма выстроилась длинная очередь из благородных особ, желавших принести свои соболезнования королевскому семейству. Разговоры велись о напряженности на границе с англичанами и о действиях Папы, который, по-видимому, окончательно обосновался в городе Авиньон, превратив его в апостолическую столицу христианского мира.

После членов королевской семьи наступила очередь Жака де Моле, уже довольно давно находившегося в городе. Кое-кто поговаривал, что парижское путешествие магистра связано с его желанием заручиться высочайшей поддержкой для организации нового Крестового похода.

Магистр тамплиеров взошел на помост и преклонил колено в знак почтения. Филипп подхватил его за плечи и заключил в братские объятия. Это был знак особого расположения короля к этому человеку. Никто не мог расслышать слов, которые монарх прошептал магистру на ухо. Тот в ответ церемонно склонил голову, а затем принес Карлу Валуа соболезнования по поводу потери супруги. На лице королевского канцлера Гийома де Ногаре, стоявшего в шаге за спиной своего господина, при этом не отразилось никаких эмоций.

Когда Жак де Моле в сопровождении полудюжины рыцарей удалялся по одному из боковых нефов, к нему были прикованы взгляды всех придворных и прочих особ, дожидавшихся своей очереди. Этот визит вызвал волну комментариев. По Парижу ходили слухи о разногласиях между короной и орденом. Разумеется, теперь, после приема, оказанного Филиппом Четвертым предводителю тамплиеров, всем стало ясно, что это лишь злонамеренные сплетни.

Когда рыцари вышли на маленькую площадь, расположенную перед церковью, они натолкнулись на толпу, мешавшую двигаться дальше. Несмотря на то что четверг был объявлен не рыночным днем, множество людей собралось здесь, чтобы посмотреть на короля, на знатных придворных и на прочих выдающихся участников церковной церемонии.

Отряд солдат расчистил для тамплиеров коридор. Рыцари удалялись неспешным шагом, несколько высокомерно. Эти люди давали толпе понять, что они ничего не боятся. Рыцари были уверены в своем могуществе.

Когда все, кто мог бы их подслушать, остались позади, магистр заметил:

— Полагаю, никто из вас не станет сомневаться в том, что мы правильно поступили, явившись на похороны королевской невестки.

— Господин, никто из нас не был против того, чтобы присутствовать на траурной церемонии. Сомнения наши заключались вот в чем. Подобает ли нам в сложившихся обстоятельствах чересчур выказывать себя?

Де Моле посмотрел на рыцаря, шагавшего по правую руку от него. Тот был гораздо моложе магистра, мужчины лет шестидесяти, отменно сохранившегося для своего возраста.

— Похороны — не выставление себя напоказ. Это ритуал, предписываемый церковью. Участие в нем есть дело христианского милосердия.

— В этом ни у кого не возникнет сомнений, мой магистр. Однако вы ведь согласитесь со мной в том, что похороны, которые мы только что наблюдали, — это также и придворная церемония, на которую все собираются, чтобы на других посмотреть и себя показать.

— В таком случае ты должен признать, что лучше было присутствовать, дабы все болтуны и сплетники видели нас на церемонии.

— Мой магистр, мне кажется, все гораздо серьезнее. Вы не заметили, какое лицо было у канцлера?

— Ногаре всегда подчеркивал свое нерасположение к нам. Не думаю, что здесь есть повод для беспокойства. Как вы сами могли убедиться, слухи, которые о нас распускают в эти дни, не имеют под собой оснований. Все это сплетни, наговоры наших врагов, которые распространяются праздными завистниками. Вы же видели, что его величество был в высшей степени благосклонен ко мне.

Слова магистра сперва не вызвали никаких комментариев, что можно было воспринять как знак согласия. Все-таки самый молодой тамплиер поколебался несколько секунд, а потом решился высказаться:

— Простите, мой магистр, однако Филипп Четвертый — не тот человек, которому можно было бы доверять.

— Ты не должен так отзываться о короле, — одернул юношу де Моле.

— Прошу простить, мой господин.

Рыцари в молчании проследовали к замку Тампль. Так парижане окрестили массивную крепость, командорство ордена во французской столице.

Легкий ветерок постепенно превращался в яростный ураган. Выдерживать его становилось все труднее. Тамплиеры подошли к крепости, остановились и подождали, пока часовые изнутри не поднимут решетку и не откроют ворота. Несколько дней назад руководство ордена решило до крайности ужесточить меры безопасности. Когда рыцари прошли внутрь, ворота за ними немедленно были заперты.

Магистр обратился к своему молодому спутнику:

— Почему ты так отозвался о короле?

— Мой господин, мне не хотелось бы, чтобы вы вторично порицали меня за мои слова.

— Не беспокойся, я просто жду ответа на свой вопрос и хочу, чтобы ты объяснился со всей прямотой.

— Господин, всем известно, что король частенько отказывается от своих слов. Торговые люди опасаются вызовов к его управителям, в особенности к Гийому де Ногаре. От них требуют займов, которые после не оплачивают.

— Кое-что об этом известно и нам.

— Я слышал, бывают случаи, когда король и вовсе не признает существования подобных долговых обязательств. Он дает различные обещания многим рыцарям, а затем выказывает необычную забывчивость. Даже с дамами он ведет себя не по-рыцарски. Как мне дали понять, король повелел умертвить мужа одной красавицы, чтобы потом было проще добиться ее благосклонности.

— Может быть, все это лишь сплетни.

— Возможно, господин, однако мне кажется, что люди не стали бы рисковать своими шеями ради простых сплетен. Всем известно, что король повелел изгнать из страны евреев, чтобы не отдавать деньги, занятые им у банкиров, происходящих из этого народа.

Ничто из того, что рассказал молодой тамплиер, не явилось новостью для магистра. Мрачные думы, такие же черные, как и тучи, покрывшие небо над Парижем, бродили у него в голове. Лицо его приобрело пепельный оттенок.

— Какой сегодня день?

— Четверг, мой господин, двенадцатое октября.

— Есть известия от наших посланцев? — спросил де Моле у сенешаля ордена.

— Да, мой магистр. Все идет по намеченному плану.

Такой ответ немного успокоил руководителя ордена.

— Хорошо, теперь оставьте меня одного. Мне нужно о многом подумать. Если появятся новости, то вы найдете меня в часовне.

Добрая сотня тамплиеров наполняла трапезную командорства. Рыцари ужинали в молчании, слушая голос, читавший из Книги Царств.

Когда отзвучала благодарственная молитва, которой завершалась всякая трапеза, магистр попросил двух рыцарей, сидевших с ним за одним столом, сопроводить его в маленькую, небогато обставленную комнату, которую он использовал как рабочий кабинет, место для собраний и приема гостей.

С этой просьбой магистр обратился к сенешалю и недавно назначенному командору Антиохии.

— Долго я вас не задержу, но все же присаживайтесь, — указал де Моле на два простых кресла, спинки и сиденья которых представляли собой переплетение кожаных ремешков. — Я хотел бы узнать ваше мнение по поводу сложившийся ситуации.

— Что вы имеете в виду?

— Ходят упорные слухи о том, что нашему ордену угрожает опасность. Я отказываюсь верить досужим пересудам, но должен признаться в том, что растерян, дух мой подавлен, думы мои беспокойны. У нас, конечно же, имеются могущественные неприятели. После разрушения Акры многие возвышают голос против самого существования ордена, поскольку полагают, что в нас больше нет необходимости. Что вы думаете обо всем этом? Быть может, мне следует отправиться в Авиньон и испросить встречи с Папой? Или же вы считаете, что лучше ничего не предпринимать, эта буря сама по себе промчится стороной?

Первым заговорил сенешаль:

— Все мы крайне озабочены. Понятно, что Филипп Четвертый смотрит на нас недобро, в числе прочего еще и потому, что должен нам немало денег, а лучший способ избавиться от обязательств — это уничтожить заимодавцев. С евреями он это уже проделал. Однако же король ничего не сможет предпринять против нас, не заручившись одобрением Папы.

Командор Антиохии подскочил, словно на пружинах. Он заговорил и сразу же назвал Папу его мирским именем:

— Бертран де Го — только марионетка в руках короля. Еще в бытность свою архиепископом Лионским он начал угождать Филиппу Четвертому и по сию пору находится в услужении у короля, которому обязан своим избранием. Этот человек настолько несамостоятелен, что даже перенес папскую резиденцию из Рима в Авиньон. Если наша безопасность зависит от него, то мы пропали.

— Мне кажется, что в твоих словах чересчур много горячности.

— Господин, я не опираюсь на домыслы, говорю только то, что знаю наверняка. Скольких кардиналов он назначил с тех пор, как сделался Папой?

— Восьмерых? — спросил сенешаль.

— Девятерых, если быть точным. Все они французы, вассалы Филиппа. Король поймал понтифика в свои сети.

— Несмотря ни на что, я не готов поверить в то, что уже разработан план расправы с нами, — вздохнул магистр.

— Может быть, положение ордена и не является столь удручающим, — согласился сенешаль. — Однако думаю, что нам лучше оставаться начеку. По моему мнению, будет разумно перенести сокровища в другое место, более безопасное, чем подвалы этого командорства. Мы не слишком-то долго сможем сопротивляться, если — как опасаются некоторые — нас атакуют королевские солдаты.

— Невозможно и подумать об этом! Это безумие! Только сегодня утром Филипп проявил ко мне чрезвычайную любезность.

— Не доверяйте Филиппу, магистр. Его двоедушие известно всем и каждому. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы король не выказывал подобного расположения, — возразил командор Антиохии.

— Разумеется, мы переживаем не лучшие времена, однако я почитаю лжепророками всех тех, кто предрекает всяческие катастрофы.

— Возможно, вы и правы, однако было бы нелишним принять некоторые меры предосторожности, — настаивал сенешаль.

— Вот именно о мерах предосторожности я и собирался с вами поговорить. Не желаете ли отведать сладкого кипрского вина? Уверяю вас, это просто нектар, достойный истинных ценителей.

Жак де Моле пользовался славой аскета, так что его сотоварищи изумились такому предложению. Магистр извлек из небольшого сундучка, стоявшего на стенной полке, пузатый сосуд из глазурованной глины и три плошки из того же материала, наполнил их до краев и предложил рыцарям.

Сенешаль и командор убедились в том, что де Моле нисколько не преувеличивал, говоря о качестве напитка. Кипрское вино пользовалось заслуженной славой, как и виноград, доставляемый с этого острова.

— Любезный мой Этьен, известно ли тебе, отчего цвета нашего босеана — это белый и черный?

Сенешаль вздрогнул. Тот же самый вопрос магистр задавал ему много лет назад, вскоре после его назначения на важный пост, который он теперь занимал. Ведь в иерархии ордена сенешаль — это вторая фигура. Теперь ему стала ясна главная причина, по которой Жак де Моле призвал их к себе в кабинет.

Командора этот вопрос немало удивил. Он знал, насколько рыцари ценили свой черно-белый стяг, насколько велика честь держать его на поле брани, знал и о строгости дисциплины в отношении босеана, и о жестокости наказаний, ожидавших его носителя в случае неисполнения положенных ритуалов. Ему было известно, что рыцари не вступали в битву, пока их штандарт не был развернут, и что никому ни в коем случае не дозволялось покидать поле боя, пока босеан реял в небе. Он слышал много историй о подвигах, совершенных на протяжении почти двух веков существования ордена. Рыцари сражались насмерть, защищая свой штандарт. Однако командор Антиохии никогда не задумывался о том, почему его цвета — это белый и черный.

— Мне это неизвестно, господин. Я знаю, что правила в отношении стяга очень строги, поскольку он символизирует наш орден.

— Именно так. Босеан — символ нашего ордена, устройство которого является куда более сложным, чем это представляется внешним взорам.

— Что вы сказали, мой господин?

— Я имел в виду, что на самом деле мы представляем два ордена. Один из них скрыт внутри другого.

— Я не понимаю вас, магистр.

— Все очень просто. Наш орден велик и известен. Однако немногочисленная группа наших рыцарей образует внутреннее братство, про которое ничего не известно тем, кто в него не входит.

— Отчего вы мне это рассказываете?

— Потому что в силу твоих добродетелей ты достоин много большего, нежели недавно полученный тобою титул командора. Ты войдешь в это братство.

Магистр поднялся, достал из шкафчика Библию, устав ордена тамплиеров и положил их на стол.

— Хотя ты уже обязан хранить тайну, связан клятвой, данной при вступлении в орден, теперь тебе придется повторить ее, чтобы стать членом братства.

— Вы считаете, что я достоин такой чести?

— Я нисколько не сомневаюсь в твоих достоинствах. Но тебе надлежит знать, что вступление в братство — это не только высокая честь. Оно подразумевает и великую ответственность, которая ляжет на твои плечи. Если ты готов, то поклянись спасением своей души перед святыми Евангелиями и перед уставом ордена, который ты когда-то поклялся блюсти неукоснительно, что никогда, ни при каких условиях, ни при каких обстоятельствах не расскажешь о существовании братства, членом которого ты станешь.

Этьен де Ламюэтт возложил ладони на тексты и поклялся спасением своей души хранить тайну, которая будет ему открыта.

Магистр вернул книги в шкафчик и приступил к объяснению:

— Белый цвет нашего знамени символизирует орден тамплиеров, видимый взорам мира. Черный же цвет есть символ «Братства змеи», также известного как «Братство змееносца», чья миссия для нас куда более важна, чем что бы то ни было еще. С тех пор как орден Pauperes Commilitones Christi Templique Solomonici[8] был сотворен руками Бернара Клервоского, мы являемся хранителями тайны, которая и является истинной причиной нашего существования.

— Тайное братство?

— Именно так.

— Почему оно именуется «Братством змеи»?

— Причина в том, что с начала времен существовало потаенное знание, исключительное достояние группы посвященных. В Ветхом Завете оно называется странным именем — древо познания добра и зла. Ты помнишь, где о нем упомянуто?

— Конечно, об этом говорится в Книге Бытия. Там рассказывается, как наши прародители наслаждались благодатью Эдема. Им была дозволена всякая вещь, за исключением плодов с запретного древа, которое называлось именно так, как вы и сказали.

— Ты никогда не задавался вопросом о том, зачем же в Эдеме произрастало столь необыкновенное древо, плоды которого давали познание одновременно и доброе, и злое, коему следовало быть сокрытым от людских глаз?

Взгляд неофита был полон изумления. Так бывает, когда человек открывает нечто новое в том, что почитал досконально изученным.

— Я много размышлял об утрате этого золотого века, где жизнь и счастье были одно и то же. Все это произошло из-за того, что Ева отведала запретного плода, дала его Адаму, и за это они были изгнаны из рая.

— Какое животное искушало Еву?

— Это был змей! — воскликнул командор так, точно он только что совершил великое открытие.

— С тех самых пор змея сделалась проклятым животным, о котором было сказано «будешь ходить на чреве твоем», — вставил сенешаль.

— Мне до сих пор неясно…

— Все очень просто. Змея в этой главе Книги Бытия олицетворяет носителя знания добра и зла. Она символизирует проникновение в тайну. Это животное охраняет загадки и оберегает знания, которые должны быть сокрыты от взоров мира и доступны лишь немногим.

— Орден храма хранит эту тайну?

— Именно она, как я тебе и сказал, и является истинной причиной его существования.

— За все эти годы я не слыхал ни единого слова, хоть как-то связанного с тем, что вы мне только что рассказали.

— Это лишь подтверждает тот факт, что члены «Братства змееносца» оставались верны первейшему из своих обетов.

Этьен де Ламюэтт встревожился. Он припал к своему сосуду, допил вино, затем в волнении вскочил на ноги.

— Кто входит в состав братства?

— Малое число рыцарей, чьи достоинства позволили им обрести доступ к тайне.

— Вы наблюдаете таковые достоинства во мне?

— В ином случае вы не оказались бы здесь.

Со всем смирением, делавшим честь величию его духа, Этьен согласился войти в «Братство змеи», как на доброе, так и на злое. Он дал новую клятву, на сей раз возложив руку на красный крест, выделявшийся на его белоснежном облачении в районе сердца, и поклялся в верности черному магистру храма, которым оказался сенешаль.

В момент образования братства в стенах Клервоского монастыря его члены постановили, что помимо исключительных случаев, коих до сей поры никогда еще не происходило, черный магистр и белый магистр будут выступать как будто бы единая личность. Два магистра должны были составлять пару, действовать единодушно. Однако в случае разногласия последнее слово оставалось за магистром храма.

— Мне кажется, именно по этой причине на нашей печати отображены два рыцаря, скачущие на одной лошади, — произнес Этьен.

Магистр и сенешаль согласились с ним легкими кивками.

Потом сенешаль добавил:

— С течением времени тебе откроется, что не только босеан или sigillum templi,[9] но и многие другие наши символы скрывают в себе значение, объяснить которое способна только малая группа посвященных.

В голове командора Антиохии бурлили вопросы. Какую же тайну охраняет братство? Какие еще обязанности, помимо сбережения тайны, возложены на его членов? В каких отношениях состоят они между собой?

Жак де Моле словно прочитал его мысли. Он вторично наполнил сосуды кипрским вином и заметил:

— Предполагаю, что ты горишь желанием узнать, какую же тайну мы оберегаем?

— Мне не хотелось бы напрашиваться.

— Любопытство твое будет удовлетворено нынче же ночью, когда мы завершим ритуал посвящения. Это произойдет еще до заутрени.

Задремавшего часового, сержанта ордена тамплиеров, разбудили крики и сильные удары в ворота, растревожившие птиц на стенах.

— Открывайте! Именем короля, открывайте!

— Кто здесь так кричит?

— Солдаты короля! Тотчас открывайте!

— Да знаете ли вы, в чьи ворота стучите?

— Конечно знаем! Не заставляйте меня терять терпение!

Сержант скрылся за стеной. Снова наступила тишина, нарушаемая лишь хлопаньем крыльев стрижей, которые никак не могли успокоиться.

В то время как снаружи солдаты Филиппа Четвертого нетерпеливо дожидались ответа и каждая минута казалась им вечностью, внутреннее пространство крепости наполнилось суматохой и беготней, потому что Жака де Моле в его келье не оказалось. Тамплиеры уже не спали. Они готовились к заутрене, совпадавшей по времени с зарождением дня.

Парижский командор приказал отыскать магистра, а на время его отсутствия принял на себя руководство всеми действиями и поднялся на стену в сопровождении отряда вооруженных братьев. В считаные секунды бойницы были заняты рыцарями, сержантами и прислужниками. Все они пристально наблюдали за тем, что происходило по ту сторону рва. Изумлению тамплиеров не было предела, когда они увидели, что перед воротами собралось никак не меньше двух сотен солдат.

— Что вам нужно в столь неурочный час?

— Именем короля, требую открыть ворота!

— У короля нет над нами власти! Тамплиеры держат ответ только перед Папой!

Офицер взмахнул пергаментом, зажатым в руке:

— Вот повеление Климента Пятого!

Над крепостной стеной пронесся изумленный ропот. Значит, слухи оказались верными! Как мог понтифик обойтись подобным образом с рыцарями, которые столько лет являлись главнейшей опорой христианства?!

— Что происходит? — спросил магистр, появившийся за спиной командора.

— Господин, убедитесь сами. Нас именем короля заставляют открыть ворота нашего дома. Кажется, эта солдатня располагает и дозволением Папы.

Жак де Моле выглянул со стены. Королевские солдаты собрались у ворот.

— Чье покровительство дозволяет вам нарушать покой этого дома?

— Поторапливайтесь! Во имя Филиппа, короля Франции!

— Как вы сказали?

— Король приказал арестовать всех рыцарей, находящихся в крепости Тампль, и конфисковать все их имущество.

— Это невозможно!

— Таково повеление его величества!

— У вас есть грамоты, которые могут подтвердить эти слова?

Офицер во второй раз помахал пергаментом. На стене воцарилось абсолютное молчание.

— Как вы поступите, мой господин? — спросил сквозь зубы парижский командор, сжимая рукоять меча.

Жак де Моле на миг заколебался. После объятий, которых монарх удостоил его накануне утром, ему было трудно поверить в происходящее. Он придавал мало значения слухам, носившимся по Парижу, хотя и принял некоторые меры, но они оказались правдивыми.

— Мы откроем ворота.

— Неужели мы не станем защищаться, господин? Эти стены могут выдержать длительную осаду, а тем временем…

— Боюсь, королевские солдаты подступили ко всем нашим командорствам. Иначе Филипп Четвертый не стал бы искать поддержки у Папы. Теперь самое важное — это выиграть время. Сейчас для нас имеет значение каждая минута. Пусть двое братьев отворят ворота, но не поднимают решетку! Пусть они попросят показать документы, чтобы удостовериться в их подлинности!

— Я сам этим займусь, — ответил командор.

— Нет, Ив, ты обеспечишь побег сенешалю и командору Антиохии. Их не должны задержать! Воспользуйтесь задней дверцей. Насколько я смог заметить, солдаты сосредоточены возле главных ворот. Решетка не будет поднята, пока я не прикажу!

— А вы остаетесь?

— Разумеется.

— Мне кажется, вам тоже следует скрыться. В противном случае…

— Я остаюсь, чтобы принять всю ответственность на себя, — прервал его магистр.

— С вашего позволения, мой господин, я мог бы сам во всем разобраться.

— Нисколько не сомневаюсь в этом. Однако королю и его присным известно, что я здесь. Они бросятся по моему следу, точно ищейки. В данный момент важно, чтобы удалось ускользнуть сенешалю и командору. Следуйте за мной. Сейчас каждая минута — на вес золота!

Атмосфера возле главных ворот становилась все более напряженной. В это время двое рыцарей, переодетых зажиточными торговцами, покидали Тампль через потайную дверь. Оба вели в поводу оседланных скакунов, копыта которых были обмотаны толстыми тряпками. Когда Жак де Моле появился в створе ворот и повелел поднять решетку, двое членов «Братства змееносца» уже достигли ворот Сен-Жермен.

13

Маргарет была уже на ногах, когда в спальне Пьера ожил будильник. Журналист сделал нескольких неудачных попыток прекратить навязчивый трезвон и лишь потом сумел сделать это ударом ладони. Его веки были словно налиты свинцом, хотя накануне он не пил, да и спать лег достаточно рано. Окончательно его привели в себя звуки готовки, доносившиеся с кухни.

Бланшар посмотрел на часы — половина восьмого.

— Какого черта!..

Пьер рывком подскочил на кровати, накинул халат, взглянул в зеркало и пригладил шевелюру, чтобы придать себе более-менее пристойный облик. Когда он появился на кухне, Маргарет как раз что-то искала. Она была элегантно одета, накрашена и причесана. Бланшар в собственном доме почувствовал себя клошаром.

— Я тебя разбудила?

— Нет, это был будильник. Что ты ищешь?

— Чай.

Пьер открыл шкаф и достал коробку с пакетиками.

— Тебе удалось отдохнуть?

— Отменно.

Правдивость этих слов проверить было трудно. Маргарет успела нанести макияж. Сделала она это так же тщательно, как перед чтением лекции в академическом собрании.

— Хочешь чаю?

Это предложение сейчас было более чем уместным, но Пьер отказался — быть может, из духа противоречия. Он чувствовал себя скверно оттого, что Маргарет уезжала, оттого, что она проснулась раньше его. В своем ночном халате рядом с ней, такой ухоженной и бодрой, он чувствовал себя абсолютным ничтожеством.

— Спасибо, лучше кофе.

Пьер поставил кофейник на плиту и попросил Маргарет снять его с огня, если пена поднимется раньше, чем он сам вылезет из душа.

Утренние процедуры заняли у него чуть больше десяти минут. Потом Пьер вернулся на кухню и обнаружил на столе дымящуюся чашку кофе.

— Я знаю, ты любишь черный. Угощайся.

Бланшар поблагодарил Маргарет за внимательность, сделал глоток и обжег язык.

— Черт!

— Прости. Я только что сняла его с огня.

— Неважно. — Бланшар посмотрел на часы. — Когда мы отправляемся в аэропорт?

Прежде чем ответить, Маргарет поднесла к губам чашку с чаем.

— Ты меня выгоняешь?

— Нет. Просто ни за что на свете не хотел бы, чтобы ты опоздала на рейс, — солгал он.

— Мы можем выехать в любое время. Багаж мой готов, я тоже. Впрочем, мне сообщили, что два первых рейса компании «Бритиш эруэйз» уже заполнены, а тот, на который я забронировала место, не улетит раньше часа дня.

В этот момент зазвонил телефон, что сильно удивило Пьера. Было без пяти восемь.

— Готова спорить, это Годунов, — предположила Маргарет.

— Так рано?

— Кто же еще стал бы тебе звонить в такое время?

Пьер снял трубку прямо на кухне и весьма недружелюбно рявкнул:

— Слушаю!

— Месье Бланшар?

— Да, это я. Кто говорит?

— Габриэль д'Онненкур. Вы меня помните?

Пьер на секунду опешил, а потом вспомнил, что этот человек действительно обещал позвонить ему в пятницу, только не в восемь, а около одиннадцати утра.

— Конечно же, Габриэль. Разумеется, помню.

— Мы договаривались, что я позвоню сегодня.

— Это действительно так. Хотя мне кажется, что мы договаривались на одиннадцать часов утра. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, месье Бланшар. Однако кое-что произошло, и мне нужно…

— У вас проблемы?

— В некотором роде. Вчера случилось нечто очень странное, а сегодня, с утра пораньше, меня поразило ужасное известие.

— Какое же?

— Вы слышали про убийство сотрудницы Национальной библиотеки? Ее звали…

— Мадлен Тибо, — подсказал Пьер.

— Вы тоже читали в газетах?

— Да, — соврал Пьер.

— Значит, вы знаете, что убийцы оставили на теле жертвы кусок пергамента, на котором изображена змея красного цвета. Вам ведь это известно, месье Бланшар?

— Послушайте, Габриэль, что общего между этим убийством и нашей встречей?

— Намного больше, нежели вы можете себе представить! Если вы не против, то нам следует встретиться как можно быстрее.

— Но почему же?

— Я не могу объяснить по телефону, но настаиваю на скорейшей встрече.

— Подождите секунду.

Пьер прикрыл ладонью микрофон трубки.

— Со мной говорит потомок одной из династий rex deus, — небрежным тоном бросил Бланшар, как будто речь шла об аромате утреннего кофе.

Маргарет в ответ прикрыла глаза. Уголки ее губ поползли вниз.

— Хватит дурачиться!

— Это не дурачество. Человек, находящийся у аппарата, утверждает, что он потомок династии rex deus. Клянусь тебе!

— Он, стало быть, клянется!

Тон этой реплики Пьеру совсем не понравился, хотя он и понимал, что у Маргарет больше чем достаточно причин для того, чтобы обращаться с ним подобным образом. Он решил не ввязываться в склоку.

— Габриэль?

— Да.

— Вам известен мой адрес. Вы не откажетесь переговорить у меня?

— Нисколько.

— Когда вас ждать?

— Точно сказать не могу, однако предполагаю… предполагаю, что минут через двадцать, может быть, через полчаса.

— Отлично! Я вас жду.

Бланшар повесил трубку, вернулся к столу и сделал глоток кофе.

Теперь напиток уже не обжигал.

— Если хочешь, я вызову такси. Боюсь, что не смогу доставить тебя в аэропорт.

— Кто такой этот Габриэль? — нахмурилась Маргарет.

— Я же сказал — потомок одной из библейских династий, член семьи rex deus, — пожал плечами журналист.

Шотландка пристально посмотрела на Пьера:

— Новая шуточка, как и с документами?

Тут Пьер взорвался:

— Документы — это вовсе не шуточка! Они существуют, с ними связана какая-то тайна, уже стоившая жизни одному человеку! Кто-то переменил содержимое папки. Я не знаю, насколько правдивы эти бумаги, но они действительно существуют, пусть даже им и меньше сотни лет! Кстати говоря, ты даже не потрудилась узнать, что в них содержится. Ты вправе сердиться на меня. Я не сказал тебе о том, что речь идет о газетных вырезках, компьютерных распечатках и машинописных страничках. Я уже объяснил тебе, почему поступил подобным образом. Боялся, что ты не захочешь ехать в Париж! Вот в чем заключается мое прегрешение. Я уже столько раз перед тобой извинялся, что и счет потерял. Сейчас мне меньше всего на свете хочется объясняться с тобой по поводу звонка, который — черт бы его подрал! — должен был прозвучать на три часа позже, как мы и договаривались с этим типом. Тогда мне не пришлось бы ничего тебе растолковывать, тем более что в этой истории ничего невозможно растолковать!

— Почему ты ничего мне не сказал?

Пьер сделал большой глоток кофе.

— Потому что у меня не было ни времени, ни желания!

— Как это не было времени?

— Так вот и не было! С тех пор как ты прилетела в Париж, прошло меньше суток, заполненных сплошной беготней. Вчера за ужином я чуть было не заговорил на эту тему, но испугался, что ты поднимешь меня на смех или — что еще хуже — решишь, будто я все выдумал, лишь бы тебя удержать. Вот почему я сказал, что у меня не было не только времени, но и желания. Я выражаюсь достаточно ясно?

Маргарет покончила со своим чаем, который был уже холодным.

— Слушай, расскажи-ка мне про этого Габриэля.

В ее словах чувствовалась просительная интонация.

— Зачем? Ты ведь не веришь в такие штуки!

— Пожалуйста!

Пьер допил кофе и вперился взглядом в мраморную доску стола. Превозмогая себя, он поведал, что случилось с ним два дня назад, после лекции в Ассоциации друзей Окситании.

— Ты думаешь, он сказал тебе правду?

— Не знаю. Может быть, он просто шарлатан, но в тот момент мне так не показалось, хотя я во многом привык сомневаться.

— Он может как-нибудь подтвердить свои слова?

— Наверное, нет.

— Ну вот! — прозвучал скептический возглас.

— Мне и в самом деле очень жаль, что я не смогу проводить тебя в аэропорт. Д'Онненкур должен был позвонить мне в одиннадцать, но по какой-то причине сделал это раньше, при этом страшно нервничал. Он только что узнал из газеты об убийстве Мадлен. Я вызову тебе такси.

— Погоди-ка!

— Что такое?

— Раз уж я здесь…

— Что ты хочешь сказать?

— Я остаюсь.

— А если ты опоздаешь на самолет?

— У меня обратный билет с открытой датой. Я собиралась пробыть в Париже несколько дней, а теперь уж ни за что на свете не упущу шанса познакомиться с представителем семьи rex deus. Ты не против?

— Шутишь?

— Нет. Если честно, думаю, что это, скорее всего, обычное надувательство, однако наверняка никогда не скажешь.

Пьер не сразу нашелся с ответом:

— Вот уж не знаю, что на это скажет Габриэль.

Звонок домофона прозвучал в половине девятого. Консьерж, который мог бы впустить гостя, заступал на пост только после девяти.

Пьер знал, кто стоит внизу, но все-таки спросил:

— Кто там?

— Это Габриэль.

Журналист нажал на кнопку открывания двери.

— Он поднимается. Помни, о чем мы договаривались, — не высовываться в течение всей нашей встречи. Ты обещала!

— Женское слово — самое верное, — пошутила Маргарет.

Пьер встретил гостя любезно, принял его легкое пальто и про себя отметил, что эта вещь пошита на заказ.

Мужчины прошли в гостиную. Пьер предложил гостю позавтракать, но Габриэль согласился только на чашку кофе.

— Располагайтесь, я вернусь через минуту.

Маргарет слушала их разговор из смежной комнаты, рабочего кабинета журналиста. Здесь стоял компьютер и царил полнейший беспорядок. Помещение было завалено стопками книг, журналов, газетными вырезками. Повсюду, словно войско, рассредоточенное по позициям, валялись записки-самоклейки разных цветов, все как на подбор очень яркие. Были здесь и макеты старинных кораблей и аэропланов. Любимым занятием журналиста было склеивание таких моделей. Тут же, за раздвижной дверцей, которая сейчас была полуоткрыта, располагалась и его библиотека. Вот за этой створкой Маргарет и притаилась.

Пьер вернулся и увидел, как Габриэль рассматривает корешки книг.

— Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома. Вот и кофе. Может быть, он покажется вам недостаточно крепким…

«Вот пройдоха, — подумала Маргарет, которую удивило, как мало времени Бланшар провел на кухне. — Он разбавил водой тот самый кофе, который я ему приготовила, и разогрел его в микроволновке».

— Не беспокойтесь. Ведь это мне надлежит просить прощения за вторжение в вашу приватную жизнь. — Габриэль обвел комнату взглядом. — Однако речь идет о деле чрезвычайной важности.

— Присядьте, устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома, — повторил журналист.

— Большое спасибо.

— Вам с сахаром?

— Два кусочка, пожалуйста.

Маргарет услышала легкий звон ложечки.

— Я вас слушаю, мой друг. Какое же срочное дело привело вас ко мне?

Габриэль достал из кармана элегантного пиджака, сшитого из отличной ткани, газетную вырезку.

— Вот новость в том виде, как представляет ее сегодняшний номер «Фигаро».

Статья, занимающая две колонки, именовалась «Странное преступление». В ней говорилось, что некую сотрудницу библиотеки, чье имя автор публикации сократил до инициалов М. Т., задушили. Убийца оставил на ее теле клочок пергамента, на котором красными чернилами была изображена змейка.

Автор заметки, Доменик Ориоль, обращал особое внимание на странность рисунка и задавался целым рядом вопросов. Что обозначает этот рисунок? Почему на теле жертвы была оставлена такая улика? Можно ли доверять этому следу?

Пьер внимательно прочитал статью.

— Вам известно, что скрывается за названием «Красная змея»? — спросил он.

— Тайная секта.

Д'Онненкур отвечал уверенно. В его словах не было заметно и тени сомнения.

— Вы точно знаете? По моим сведениям, этим именем обозначают некую династию, существующую вот уже много веков.

— Это верно, но тем же именем обозначают и секту, связанную с одной из ветхозаветных династий.

— Пожалуйста, расскажите подробнее.

— Не помню, упоминал ли я в первом нашем разговоре о том, что семейства эти известны также под названием rex deus. Так вот, речь идет об одном из них, ведущем свое происхождение от царя Давида. Вы тогда еще пошутили, спросили, не потомок ли я этого рода.

— «Красная змея» связана с родом Давидовым?

— Именно так, хотя истинное их название — «Братство змеи».

Пьера впечатляла уверенность, с которой д'Онненкур отвечал на его вопросы.

— Почему же «Красная змея»?

— Потому что из всех семейств rex deus лишь они заключали браки только внутри своего рода.

— Зачем?

— Чтобы сохранить чистоту крови.

— Что вам о них известно?

Габриэль слегка улыбнулся.

— Это похоже на полицейский допрос.

— Простите, но все же…

— Не беспокойтесь, я не сержусь. Я как раз польщен. Потомки этой династии стремились породниться с каким-нибудь из славнейших европейских семейств. Им удалось соединиться с родом, претендовавшим на франкский престол.

— Почему «претендовавшим»? Разве они не были франкскими королями?

— Нет. Вам наверняка известно, что монархов германских племен было принято избирать. Следовательно, трон не принадлежал какой-нибудь определенной династии. Хорошим примером могут послужить вестготы. Однако под влиянием rex deus во Франции возникла династия, создавшая наследственную монархию. Это были Меровинги.

Опять Меровинги! Пьер сразу подумал о Маргарет и украдкой бросил взгляд в сторону своего кабинета. Он решил испытать Габриэля.

— Все-таки этот род пресекся. Последним из меровингских королей был Дагоберт Второй.

— Вы заблуждаетесь. У Дагоберта были дети, которых пришлось спрятать, чтобы враги не покончили с ними.

Слова Габриэля совпадали с тем, что вчера, за ужином в «Кеблере», говорила Маргарет. Вот только она утверждала, что потомство Дагоберта — это лишь предположение.

«Кому же верить? Если прав д'Онненкур и у Дагоберта были дети, то получается, что представители этой династии веками где-то скрывались!» — подумал журналист.

— Почему их спрятали? Они ведь являлись королями Франции.

Пьер решил поспорить.

— Они лишились власти. История Дагоберта Второго очень печальна. У него отняли все права, его заключили в монастырь и в конце концов умертвили. Однако врагам не удалось истребить детей короля, хотя новые хозяева Франции, пользуясь поддержкой римской церкви, пытались достичь этой цели всеми доступными средствами.

— Почему вы упомянули про римскую церковь?

— Потому что убийцы Дагоберта вошли в союз с ней. Договор был заключен между Пипином, которого за малый рост прозвали Коротким, и Папой Стефаном Вторым, который короновал его в семьсот пятьдесят четвертом году. Пипин был дворцовым мажордомом, узурпировавшим власть. Они вместе подделали документы, прибегли ко всевозможным ухищрениям, а знатным семействам, чтобы те не противились, роздали церковные пребенды, то есть доходы от церковных земель. В ответ Пипин избавил Стефана от опасных соседей, каковыми являлись лангобарды. Они упорно пытались покончить с важнейшей династией из числа семей rex deus. Однако истребить всех ее представителей им все же не удалось.

— Значит, вы утверждаете, что потомки Меровингов дожили до наших дней?

— Это утверждают члены «Красной змеи».

— Почему вы именуете их сектой? О достойных людях обычно так не отзываются.

— Потому что именно сектой они и являются. Но под этим словом вы должны разуметь подпольную организацию, веками хранившую свой секрет. В любом случае речь идет об очень опасных людях.

Бланшар, до сих пор державший в руках страничку «Фигаро», закивал в знак согласия.

— Разумеется.

— Как вы успели прочитать, у полиции нет определенной версии по поводу убийства Мадлен Тибо. Кажется, эта женщина вела размеренную, упорядоченную жизнь. Все поиски до сих пор не вывели полицейских ни на один крутой поворот, откуда открывалась бы дорога к убийству.

— Что вы имеете в виду?

— Занятия, совершенно обычные для нашего мира, то есть наркобизнес, подделку документов, контрабанду, мошенничество. Очень странно, что «Красная змея» оборвала именно ее жизнь.

Пьер все больше нервничал. Ему приходилось контролировать себя, чтобы не показать внутреннего напряжения.

— Вы не могли бы указать нужное направление?

— Мне приходит в голову только одно.

— Выкладывайте! — В Пьере проснулся журналист.

— В силу каких-то обстоятельств мадемуазель Тибо обладала информацией, опасной для «Красной змеи». Я не могу придумать иной причины, по которой эта секта ее убила, при этом и сама вынырнула на поверхность. Эти люди веками живут в тени. В любой ситуации, при любых обстоятельствах они предпочитают оставаться незамеченными.

— Все ваши утверждения ни на чем не основаны.

— Если вы владеете достоверной информацией, то не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что искать следует в этом направлении.

Пьер не понимал, кто сидит перед ним — человек, страдающий галлюцинациями, или же, выражаясь красиво, компетентный источник. Он был рад тому, что их разговор слушала Маргарет, профессионально разбирающаяся во всех этих средневековых делах.

— Почему вы так считаете?

— Я уже говорил, что если убийство совершили члены «Красной змеи» и убита была именно библиотекарша, то все дело в информации, которой она могла обладать. Все-таки я должен признать, что кое-что тут не сходится.

— Что именно?

— То, что они расписались в содеянном. Эти люди скрывают свои действия, им не нравится появляться на свету. Их мир — это сумерки.

— Почему же они так поступили?

— Я не уверен, но, может быть, они кому-то направили послание.

— А если поподробнее?

Но Габриэль снова ответил кратко:

— По-видимому, Мадлен Тибо кому-то рассказала о своем открытии.

Маргарет, сидевшая в своем тайнике, ловила каждое слово этой беседы. У шотландки возникло ощущение, что она ведет себя неподобающе, женщина чувствовала себя неловко. Однако услышанное ею того стоило — не столько из-за ценной информации, сколько из-за необъяснимой притягательности, которой отличался этот человек. К тому же его французский звучал просто потрясающе.

— Вы намекаете, что эти люди способны и на новое убийство?

— Я не намекаю, а почти что утверждаю. Мы с вами обсуждаем действия фанатиков. В определенных кругах поговаривают, что с недавних пор «Красная змея» стала проявлять особенную активность в этой части мира. Некто неизвестно зачем и почему затеял игру с объектом, к которому эти люди относятся крайне серьезно. Этот объект обладает такой мощью, что способен потрясти столпы так называемой западной цивилизации.

— Какие доказательства у вас имеются? Напомню, что в прошлый раз вы открыли мне потрясающие вещи, которые ничем не могли подтвердить. Боюсь…

— Абсолютно верно, — перебил его Габриэль. — Об этом я тоже хотел с вами поговорить. Вчера произошло нечто чрезвычайно странное.

Пьер вопросительно взглянул на гостя.

— Вы просили у меня доказательств моей принадлежности к семье rex deus.

— Вы ответили, что их нет.

— Теперь ситуация переменилась.

Сердце журналиста забилось чаще, мускулы его напряглись.

— Вы можете доказать, что происходите от одного из верховных священников иерусалимского храма, жившего в первом веке, когда римляне осадили и разрушили город?

— Да.

Пьер был поражен. Он много лет занимался журналистикой и нередко встречал людей, готовых поделиться с ним необыкновенными известиями. Однако каждый раз все происходило по одному и тому же сценарию. Любая захватывающая история постепенно утрачивала всякую достоверность, когда дело доходило до фактов.

— Я не могу в это поверить!

— Ну так поверьте.

— Что же произошло?

— Та самая «Красная змея», убившая мадемуазель Тибо, угрожала смертью моему брату.

— Как это?

— Позавчера, когда я вернулся домой после вашей лекции, Исаак мне позвонил. Он был очень напуган. Ему угрожали, а он не понял из-за чего. Он ведь не знает, откуда исходит опасность.

— Ему ничего не известно о ваших предках?

— Разумеется! Тайна передается из поколения в поколение, но доверяется только одному из детей.

— Вероятно, перворожденному сыну.

— Нет, тому, кого хранитель этих сведений сочтет самым достойным. Я знаю, что, например, в моей семье на протяжении нескольких поколений хранителями были женщины.

Пьер нахмурил бровь.

— Как вы можете это знать?

Габриэль отпил глоток кофе. Все его движения были исполнены изящества. Бланшар отметил благородство манер этого человека — как он подносил чашку к губам, как придерживал блюдечко! Габриэль д'Онненкур, конечно же, получил превосходное воспитание.

— Почему вы спрашиваете?

— Если секрет доверяется лишь одному из потомков, то что вы можете знать о других линиях?

— Все очень просто. Тайну открыла мне моя мать. Это при том, что у меня имелось еще и несколько дядюшек, — позволил себе улыбнуться Габриэль. — Она также поведала мне о том, что сама узнала все от моей бабушки.

— Почему же «Красная змея» угрожала вашему брату?

— Они допустили ту же ошибку, что и вы, решили, что именно перворожденный сын получает священный дар, который моя семья пронесла сквозь века.

— Брат старше вас?

— Да, он у нас первенец. Именно он, сам того не ведая, обладает доказательствами, о которых вы допытывались позавчера.

— Так, значит, их у вас нет? — Пьер отметил, что возбуждение внутри его все возрастает.

— Я уже говорил, что нет, однако ситуация переменилась за последние двое суток. Сейчас я имею возможность получить такие доказательства.

— Почему?

— Мой брат доселе жил совершенно спокойно. Малейшие изменения в своем повседневном существовании он воспринимал как ужасную трагедию. Быть может, поэтому наша мать и приняла решение именно мне открыть, что мы являемся династией rex deus. Так вот, позавчера Исаак страшно перепугался.

— Из-за этих угроз?

— Мне кажется, что любой человек, которому угрожают смертью, переживает глубокое эмоциональное потрясение, — продолжал Габриэль, не обратив никакого внимания на вопрос. — Но вы не можете себе и представить, что означало подобное для моего брата. Исаак с женой приняли решение на время покинуть Париж. Несколько месяцев назад мой брат вышел на пенсию. Теперь он волен располагать своим временем как пожелает. Они хотят направиться в мой загородный домик. Это под Амьеном. Исаак попросил разрешения провести там четыре или пять недель. Хотя полагаю, что он не сможет провести столько времени вдали от своего домашнего очага. Все зависит от того, насколько брат напуган.

— В полицию он не обращался?

— Пока нет. Исаак думает, что ему звонил какой-то безумец либо это вообще чья-то дурацкая шутка. Ему кажется, что через какое-то время все уладится само собой.

— Почему же вы считаете, что теперь можете получить подтверждение своей родословной?

У Габриэля заблестели глаза, когда он достал из кармана брелок с ключами и позвенел ими в воздухе.

— Ключи от дома в Амьене? — спросил Пьер.

— Нет, от квартиры моего брата.

— Не понимаю.

— Все очень просто, месье Бланшар. Мой брат передал их мне, чтобы я зашел к нему на квартиру и проверил, все ли там в порядке. Это означает, что, пока его не будет дома, я смогу получить доступ к тем самым доказательствам, о которых вы говорите.

— Прошу прощения, Габриэль, но я так ничего и не понял.

— Доказательства эти запрятаны в один из предметов мебели. Об этом мне поведала моя мать, когда приняла решение о передаче нашей семейной тайны. С тех пор прошло ровно пятнадцать лет девять месяцев и четырнадцать… нет, пятнадцать дней.

— Если доказательства всегда были запрятаны в мебели, то почему же вы не завладели ими? — начал терять терпение журналист.

— Потому что моя мать, которая на протяжении многих лет была вдовой, скончалась внезапно. Мне не удалось присутствовать на похоронах. Я находился в Израиле. Это был момент политической напряженности. Правительство закрыло границы и аэропорты, и я не смог покинуть страну. Когда власти решили вновь открыть авиаперевозки, листы ожидания были заполнены на много дней вперед, так что я оказался в Париже только через девять дней после кончины матери. Мой брат забрал к себе некоторые семейные реликвии и среди них — тот самый предмет мебели. Он особенно нравился супруге Исаака, и все мои попытки его заполучить пропали втуне. Исаак, которого подзуживала жена, все резче отвечал на мои просьбы. Я давно уже отказался от подобных разговоров и дожидался удобного момента. С течением времени дело представлялось мне все более сложным, и вот сейчас, совершенно неожиданно…

На лице его было написано ликование.

— Зачем вы все это рассказываете мне?

Габриэль взглянул Пьеру в глаза.

— По двум причинам, Пьер. Кстати, могу ли я обращаться к вам по имени?

— Конечно, я ведь называю вас Габриэль.

— Во-первых, мне нужна ваша помощь, а во-вторых, что гораздо важнее, вы внушаете мне доверие.

Маргарет в этот момент едва удержалась от хохота.

— Не могли бы вы пояснить мне обе эти причины? Уж простите, но я до сих пор ничего не понимаю. Чем я могу вам помочь, почему внушаю вам доверие? Мы ведь едва знакомы. Что вы про меня знаете?

— Эти вопросы означают, что вы готовы оказать мне помощь?

— Вот уж нет! Этого я не имел в виду. Мне просто хотелось бы знать, почему я внушаю вам доверие. О какой именно помощи вы хотели бы меня попросить?

— Начнем со второго пункта. Помощь мне понадобится при разборке этого предмета мебели. Речь идет об очень старом комоде. По завершении дела его следует собрать заново, чтобы все осталось как было. Это работа для мастера. Ею должен заниматься опытный человек. Простой столяр здесь не подойдет. Сам я неумеха, однако вы истинный виртуоз в этой области.

— Откуда вы?..

Габриэль снова улыбнулся, допил кофе и поставил чашечку на стол.

— Вы поразитесь, сколько всего я о вас знаю. Именно поэтому я и испытываю к вам доверие. Вы полагаете, я настолько наивен, чтобы после одной лекции подойти и объявить, что являюсь членом семейства, восходящего к библейским царям?

Пьер опять почувствовал раздражение.

— Откуда вам столько про меня известно?

— Давайте оставим этот вопрос до другого раза. Сейчас о я только скажу, что вы и представить себе не можете, как много можно узнать о человеке, читая его произведения. В них он обнажает свою душу. Таким способом можно составить представление о любом авторе. При этом большинство читателей остается на поверхности. Они не читают между строк и видят только то, что явлено их взорам. Почти все люди, покупающие газеты, интересуются лишь заголовками!

— Вы следили за мной по моим статьям?

— Вот уже много лет.

— Я внушил вам достаточно доверия, чтобы… чтобы посвятить меня в столь важную тайну, которой, по вашим словам, вы обладаете?

— Да.

— Должен сказать, что мое изумление лишь возросло.

— Не нужно приходить в изумление, Пьер. Вы всегда принимали сторону слабых, делая это без фальши, без фарисейства. Вы искали истину, находили ее, во многих случаях выступали весьма убедительно. Да, мне знакомы приемчики журналистской братии. Я сам немало от них натерпелся, знаю, что подобные методы использовали и вы. Однако, скажем так, это является неотъемлемой частью данной профессии.

Маргарет неслышно крепко выразилась по поводу приемчиков журналистской братии, хотя диалог двух мужчин, безмолвным свидетелем которого она являлась, все больше увлекал медиевистку.

Бланшар скромно пожал плечами, но удивленное выражение по-прежнему не покидало его лица.

— Чего именно вы от меня хотите?

— Видите ли, Пьер, мой брат отбывает сегодня. — Д'Онненкур посмотрел на свои часы. — Сейчас он, вероятно, спешно пакует вещи. Я явился к вам в столь ранний час, чтобы вы не успели ничего запланировать на сегодня. Мне хотелось бы, чтобы мы нынче же добрались до содержимого того комода. Ну, что скажете?

Пьер подумал, что так и не дочитал документы Мадлен, что Маргарет до сих пор в его квартире и что все это может оказаться надувательством, но все-таки Габриэль д'Онненкур тоже внушал ему доверие. В этом случае ему даже не требовалось бы обладать особым чутьем, чтобы убедиться в том, что вот она, та самая необыкновенная история, которую настоящий журналист никак не может упустить.

— Когда мы встретимся?

— Могу я заехать за вами в четыре?

14

Комиссара Годунова прошиб пот, когда он прочитал доклад, оставленный на его столе инспектором Дюкеном. Волосы его встали дыбом, несмотря на то что за долгие годы полицейской службы он много чего видел.

Дело об убийстве Мадлен Тибо оказалось куда более сложным, чем это представлялось комиссару в самом начале расследования. Годунов познакомился с докладом и понял, что перед ним не просто случайное преступление. Он столкнулся со зловещим планом и даже не представлял себе, чем же могла бы закончиться его работа.

Комиссар промокнул платком выступивший пот и даже провел рукой по затылку, чтобы окончательно подсушиться, пусть даже всего на несколько минут. Узел галстука он расслабил уже давно, тогда же расстегнул и пуговицы на воротнике рубашки.

Годунов глубоко вздохнул и заново перечитал доклад. Он стремился вобрать в себя текст целиком, вплоть до малейших деталей, поскольку его подчиненный составил потрясающий документ.

После внимательного прочтения копий документов, хранящихся в папке № 7JCP070301, оригинал которой находится в «отделе игрек» (редкие книги) Национальной библиотеки имени Франсуа Миттерана, выяснилось, что речь идет о рукописных, машинописных и иными способами размноженных материалах. Никакого единства в них нет. Это беспорядочный набор текстов — таких, например, как страницы из уже опубликованных книг, вырезки из газет, пространные генеалогии или иные тексты, происхождение которых нижеподписавшийся не в состоянии определить.

Хотя никакой системы в этом скоплении бумаг не существует, в них постоянно упоминаются некие организации. Одна из них именуется «Братством змеи», или «Братством змееносца». Из документов следует, что она имеет отношение к ордену тамплиеров.

Он прекратил свое существование в 1307 году. Последний его магистр, Жак де Моле, вместе с другим руководителем ордена принял смерть на костре в 1314 году. Но из ряда документов, хранящихся в папке, можно заключить, что «Братство змеи» продолжало жить в веках и сохранилось до наших дней. Об этом свидетельствует длинный перечень его магистров. Последним из них назван сэр Уинстон Черчилль, правление которого началось в 1918 году и не имеет даты окончания. Не указан и его преемник на этом посту.

Среди магистров братства — по-видимому, хранителей великой тайны — отмечены личности, оставившие важный след в истории. Я навел справки о некоторых из них, например о Николасе Фламеле, знаменитом алхимике. Как утверждают, ему удалось открыть секрет философского камня, содержавшийся в необыкновенной рукописи под названием «Книга еврея Авраама», что позволило ему обрести бессмертие. Фламель был магистром между 1398 и 1418 годами.

Здесь же упомянут и Леонардо да Винчи, гений эпохи Возрождения, создатель самого прославленного из всех портретов, который ныне хранится в Лувре. Некоторые из его картин якобы свидетельствуют о причастности этого человека к чудесному знанию. Леонардо являлся магистром с 1510 по 1519 год.

Другим руководителем Братства был Диего де Сильва-и-Веласкес, гениальный живописец, создатель картины «Менины». Он был магистром в 1643–1660 годах.

В том же списке фигурирует и Исаак Ньютон, известный ученый, открыватель так называемого закона всемирного тяготения, видный исследователь Библии, которую он почитал вместилищем тайного знания и расшифровка которой позволит открыть секреты мироздания. Ньютон был магистром с 1691 по 1727 год.

В этом странном перечне упомянут также и Клод Дебюсси, гениальный французский композитор, тесно связанный с кругами парижских философов-эзотериков. Пик его славы приходится на рубеж XIX и XX веков. В его музыке будто бы сокрыты странные послания, предназначенные для потомков.

Из этого перечня явствует, что данный пост занимали весьма значительные люди из разных стран. Можно предположить, что упомянутое «Братство змеи» является очень могущественной организацией, щупальца которой способны дотянуться до любых уголков мира.

В папке находится также недавно вышедшая брошюра, которая называется «Le Serpent Rouge». Это любопытное исследование прослеживает генеалогию династии Меровингов. Есть там и две карты. На них показано королевство франков в шестом и седьмом веках и приведены краткие комментарии.

В этой брошюре опубликован подробный план парижской церкви Сен-Сюльпис. По полу этой церкви проходит металлическая пластина, указывающая точное расположение Парижского меридиана. Какое-то время он считался нулевым, пока такое право окончательно не признали за меридианом, проходящим через английский город Гринвич.

В брошюре также сказано, что вышеупомянутый храм являлся резиденцией загадочной организации, известной под названием «Братство Святого причастия», существовавшей в XVII веке, но запрещенной повелением Людовика Четырнадцатого. Об этом братстве известно немного, поскольку архивы его либо уничтожены, либо спрятаны.

В той же брошюре помещены и тринадцать коротких текстов, написанных белым стихом, каждый длиной в один абзац. Посвящены они знакам зодиака. К двенадцати традиционным знакам авторы добавили еще один, названный ими Змееносец или же Ophiuchus, — в документах из папки это решение никак не поясняется. Тексты эти очень темные, из чего я заключаю, что в них может содержаться некая тайная информация.

В них упоминается церковь Марии Магдалины, расположенная в городке Ренн-ле-Шато, и священник Беренжер Соньер, служивший там в конце XIX — начале XX века. Судя по всему, он обнаружил в церкви ценные пергаменты, которые, как сообщается, принесли ему баснословное богатство.

Упоминается также художник Пуссен, который, по моим сведениям, окружил свою жизнь завесой тайны и являлся членом сомнительных организаций. Речь идет в основном об одной из его картин, именуемой «Аркадские пастухи», и о надписи на этой картине — «Et in Arcadia ego» (перевод с латыни затруднителен).

В документах речь идет о какой-то красной змее, которая извивается на протяжении веков. Вероятно, названная змея как-то связана со старинной династией. Упоминается и Мария Магдалина — «сосуд, наполненный бальзамом». При этом сказано, что лишь посвященным ведомо ее истинное имя.

Должен сообщить, что среди этих бумаг находится один листок, надпись на котором мне не удалось прочесть. Все указывает на то, что это зашифрованная информация, требующая внимания эксперта, который сможет проникнуть в содержание текста, подобрав нужный ключ.

Вот каково содержание упомянутой папки.

Также имею заявить, что я попытался собрать информацию об авторе этих текстов. Они подписаны именем Луи Шардоне, однако это лишь псевдоним. На самом деле автора «Le Serpent Rouge» зовут Гастон де Мариньяк. Именно этот человек передал папку на хранение в Национальную библиотеку в 1984 году.

Стремясь обнаружить след этого Мариньяка и получить хоть какие-то объяснения по поводу столь странного набора документов, я произвел некоторые изыскания. Довожу до вашего сведения подробности, которые мне удалось выяснить.

В восьмидесятых годах Гастон де Мариньяк поддерживал тесные отношения с библиотекарем по имени Андреас Лахос, весьма любопытным субъектом, по национальности венгром, по гражданству — французом, обосновавшимся в нашей стране после Второй мировой войны. Лахос был убит тринадцатого марта 1986 года на станции метро «Шаронн». Свидетели утверждают, что кто-то столкнул его на рельсы, прямо под приближающийся поезд. После убийства в газетах много писали о пропаже портфеля, который убитый держал в руке.

Андреас Лахос возвращался из путешествия в Германскую Демократическую Республику. Об этом свидетельствует виза, проставленная в его паспорте. В этой стране он пробыл два дня.

Мне удалось связаться с дочерью библиотекаря, проживающей ныне в Лондоне. Когда я сказал, что речь идет о полицейском расследовании, эта женщина просто взъярилась, закричала, что сыта по горло всевозможными расследованиями, что полиция вела дело об убийстве крайне небрежно и что, очевидно, это дело задвинули в долгий ящик.

Я ответил, что следствие может быть продолжено, поскольку появились новые факты — убийство сотрудницы Национальной библиотеки. Дочь Лахоса это несколько успокоило. Она долго говорила со мной по телефону и рассказала об одном странном обстоятельстве. После убийства многие проявили живой интерес к так называемым бумагам ее отца. Некоторые предлагали дочери библиотекаря значительные суммы. На самом деле — я только повторяю слова мадемуазель Лахос — ее отец не владел никакими бумагами.

Я не удовлетворился этой информацией и доподлинно узнал, что Андреасу Лахосу отказали в визе на въезд в Соединенные Штаты, поскольку его имя было связано с некоей незаконной деятельностью, напоминающей шпионаж. Мне также удалось выяснить, что около двух недель назад Мадлен Тибо общалась с мадемуазель Лахос, причем интересовалась теми же самыми вопросами.

Что касается Гастона де Мариньяка, сообщаю, что двадцать пятого марта 1986 года он был обнаружен повешенным в собственной квартире, по адресу: бульвар Латур-Мобур, дом 14.

Две эти смерти связаны между собой. Лахос и Мариньяк имели отношение к документам из папки за номером 7JCP070301.

Мне удалось установить, что в восьмидесятые годы эти факты никого не заинтересовали, что само по себе странно. Я удивился еще больше, когда узнал, что следственные материалы по этим делам — определенно, убийствам! — исчезли из полицейских архивов. Ни в комиссариатах тех районов, где были обнаружены трупы, ни в центральном архиве не обнаружилось никаких упоминаний о них. Создается впечатление, что чья-то невидимая рука старательно замела все следы.

Все-таки после смерти Мариньяка в газетах появилось сообщение, что в кармане его пальто был обнаружен листок бумаги с рисунком красными чернилами — змея, кусающая себя за хвост.

Все эти обстоятельства навели меня на мысль о связи библиотечной папки, некой преступной организации, эмблемой которой является красная змея, гибели Андреаса Лахоса и Гастона де Мариньяка двадцать лет назад и убийства мадемуазель Тибо.

Имею честь сообщить, что ваше поручение исполнено.

Инспектор Жан Дюкен Париж, 22 апреля 2006 года

Годунов поддался искушению и закурил, пытаясь справиться с накатившим волнением. Пот лил с него ручьями. За двое суток инспектор Дюкен проделал колоссальную работу.

Комиссар знал, что этот юноша далеко пойдет, однако его потрясло другое. Он убедился в существовании тайного общества, корнями уходившего в далекое прошлое. Это следовало из доклада Дюкена.

— Вот уж нет! — выкрикнула женщина.

— Слушай, Марго, ты в эти штуки не веришь. Сама же сто раз говорила!

— Я верю в то, что у меня есть право остаться здесь. Это будет нечто вроде компенсации за все твои художества. Тогда мы наконец помиримся!

Пьер изобразил на лице покорность судьбе. Он знал, что битва уже проиграна. Журналист понял это, как только Маргарет вышла из своего убежища через несколько секунд после ухода Габриэля. Лицо ее было озарено внутренним светом, на полных губах сверкала насмешливая и в то же время довольная улыбка. Эта шотландка была одним из самых упрямых людей, которых Бланшар встречал в своей жизни, весьма насыщенной приключениями.

— Но ты ведь не отправишься со мной в дом к его брату! — отстаивал журналист свой последний рубеж, чтобы поражение не выглядело столь сокрушительным.

— Вот это разумно, — согласилась Маргарет. — Мое присутствие там никак не удастся объяснить.

— Наконец-то я наблюдаю в твоих поступках хоть какую-то логику.

Маргарет поцеловала его в щеку.

— Мне не кажется, что этот д'Онненкур сможет как-то подтвердить свои слова, но если у него и впрямь найдутся доказательства, то это будет важнейшее историческое открытие за все последние годы.

— Что ты имеешь в виду?

— О подобных чудесах мечтает любой историк.

— Ты хочешь сказать, что эта история предназначена для тебя?

— Только научная часть. Сенсационный репортаж остается за тобой.

В итоге они пришли к соглашению о том, что Маргарет изучит обе версии документов из папки в обмен на информацию, которую Пьер добудет в квартире Исаака д'Онненкура. Возможно, именно там скрывался ключ к невероятным тайнам, связанным с родословной двух братьев. Дело упрощалось тем обстоятельством, что Габриэль не взял с Пьера обещания молчать о том, что будет ими найдено. Пьер до сих пор не мог себе представить, что же могло бы храниться в старинном комоде.

Квартира старшего брата Габриэля занимала весь роскошный верхний этаж дома, находящегося на углу Елисейских Полей и улицы Бальзака, совсем рядом с Триумфальной аркой. Нижний этаж был занят офисом знаменитой автомобильной компании и салоном высокой моды.

Портье в униформе приветствовал Габриэля, поднеся руку к козырьку фуражки:

— Добрый вечер, месье д'Онненкур.

— Добрый вечер, Оноре.

Один лишь беглый взгляд на просторный вестибюль показал журналисту, насколько обеспеченные люди здесь проживают. Роскошью была отмечена каждая деталь отделки — стены, обитые тканью, панели благородного дерева, бронзовые бра и хрустальные люстры, свисавшие с потолка. Даже сквозь ботинки Пьер ощутил толщину ковра. Зеркало барочных очертаний в широкой оправе отражало великолепную копию картины Клода Лоррена — красивый закат, золотистые отблески на руинах классического особняка.

Они молча поднялись наверх на лифте. Пьер обратил внимание на мягкость подъема и блестящие бронзовые украшения внутри кабины — памятники эпохи совершенно иных технологий.

Габриэль отпер три замка, гарантировавшие неприкосновенность бронированной двери, обшитой красным деревом, и извинился за то, что не пропускает гостя вперед.

— Мне нужно найти выключатель.

Наконец д'Онненкур его нашарил. Прихожая наполнилась светом двух десятков лампочек, закрепленных в хрустальной люстре. Здесь тоже было просторно. Меблировка свидетельствовала о хорошем вкусе и немалых деньгах — ажурные стулья, шелковые ковры и две старинные картины отменной работы.

— Ваш брат — человек с положением, — заметил Пьер.

— Скажем так, с достойным прошлым. До последних лет он занимал должность вице-директора серьезной страховой компании, затем входил в состав ее попечительского совета, а теперь отошел от дел.

— Он намного старше вас?

— На пять лет. Несколько месяцев назад ему исполнилось семьдесят пять. Теперь вы знаете и мой возраст.

— Простите, я не хотел проявлять неуместного любопытства.

— Вы и не проявили его.

Габриэль достал из карманов плаща целый столярный набор — несколько отверток, маленькие клещи, плоскогубцы, кисточки и мешок с винтиками, банку со смолой, другую с мебельным лаком и еще немало полезнейших предметов.

— Невероятно! Все это вы притащили в своих карманах! — воскликнул Бланшар, когда д'Онненкур выложил на стол последний винтик.

— Приходить нужно подготовленным, хотя у моего брата где-нибудь, наверное, и хранятся инструменты для работ по дому.

— Где же наш комод?

— С тех пор как его перевезли, он всегда стоял на одном и том же месте. Прошу вас, следуйте за мной.

Комод помещался в маленьком тупичке, в самом конце коридора с высоким потолком, такого широкого, что правильнее было бы назвать его галереей. Комод был старинный, при этом он находился в замечательном состоянии.

— Для начала надо бы его разгрузить.

Габриэль выдвинул первый ящик, заполненный постельным бельем, и начал аккуратно выкладывать простыни на полированный паркет.

Пьер помог ему разобрать еще три ящика.

— Теперь хорошо бы его перенести в место, где больше простора и света, — предложил журналист.

— Вы правы, здесь как-то тесновато. Пожалуйста, помогите мне.

Мужчины переместили комод в центр большой гостиной и подстелили под него одеяло, чтобы ничего не поцарапать. Габриэль раздвинул тяжелые шторы и поднял жалюзи.

Окна выходили на великолепную террасу, расположенную прямо над Елисейскими Полями. В комнату проник предзакатный свет. Его вполне хватало, но д'Онненкур зажег еще и лампочки, висящие под потолком.

Теперь, имея в своем распоряжении свет и свободу обзора, Пьер разглядел, что речь идет о предмете мебели, ценном не только из-за своего возраста. Миниатюрные инкрустации выделялись на темном фоне орехового дерева. Это было подлинное произведение искусства, созданное подлинным мастером своего дела, который, конечно же, очень любил свое ремесло.

Углы комода были обиты бронзовыми пластинами, которые смотрелись элегантно и гармонично. Над его крышкой потрудился настоящий художник. Из кусочков мрамора различных оттенков он составил необыкновенное изображение земного рая. Пьеру показалось, что оно исполнено загадочного символизма.

Журналист изучил комод во всех подробностях и понял, почему невестка Габриэля отказывалась передать деверю этот предмет. Перед ним находился настоящий шедевр, стоивший целое состояние.

— Вы знаете, где искать?

— Не имею ни малейшего представления. Матушка только сказала, что доказательства спрятаны в этом комоде.

Самый дотошный осмотр не помог гостям Исаака выйти на след. Никакого потайного отделения в комоде не наблюдалось. Тщательное простукивание внутренних поверхностей и задней стенки тоже не дало никаких результатов. Тогда Пьер с Габриэлем решили перевернуть комод, чтобы посмотреть на него в иной перспективе. Они освободили стол в гостиной и аккуратно водрузили на него крышку, а деревянную часть поставили на одеяло вверх тормашками.

Новое исследование оказалось столь же бесплодным, как и предыдущее.

Пьер и Габриэль заметно приуныли.

— Вы уверены в том, что ваша матушка имела в виду именно этот комод?

— Абсолютно.

Журналист еще несколько минут обшаривал каждый уголок, каждую щелочку. Если в этой мебели имелся потайной ящичек, то его мог бы сделать только настоящий профессионал.

Габриэль уже начинал нервничать, и в этот момент вдруг зазвонил телефон.

Мужчины переглянулись.

— Кто бы это мог быть? — Д'Онненкур определенно растерялся.

— Думаю, лучше не снимать трубку, чтобы никто не узнал о том, что мы находимся здесь.

— А если звонит портье?

Оба помолчали, слушая ровные гудки, потом Габриэль взглянул на Пьера.

— Лучше ничего не предпринимать, — настаивал журналист.

Через несколько секунд телефон замолчал, и тогда Габриэль предложил снять заднюю стенку.

— А мы не оставим следов? Это изделие выполнено настолько безупречно, что мы потом вряд ли сможем вернуть ему первоначальный облик.

— Не следует волноваться по этому поводу. Комод вот уже много лет не сдвигали с места. К тому же вы способны и целый парусник собрать из деталек, а торопиться нам некуда.

Пьер посмотрел на свои руки, почерневшие от пыли.

Снять заднюю стенку оказалось нелегкой задачкой. Доски были не привинчены друг к другу, а посажены на деревянные шипы. Тут явно потрудился краснодеревщик.

Мужчины вооружились терпением и приступили к работе. Постепенно, проявляя величайшую осторожность, они стали снимать досочки, удалили последнюю и наткнулись на неожиданную награду.

Комод обладал двойным дном, закрытым на крохотную задвижку. Внутреннее пространство было столь мало, что по внешнему виду комода догадаться о существовании тайника не представлялось возможным. Все это и вправду создал настоящий мастер.

У Габриэля озарилось лицо, у Пьера кровь застучала в висках.

В этот момент опять зазвенел звонок, но уже не телефонный, а тот, что был укреплен на входной двери. Мужчины застыли как статуи.

— Кто это, черт побери, может быть?

Слова д'Онненкура прозвучали чуть громче шепота.

— А кто знает о том, что мы здесь?

— Вы кому-нибудь говорили?

— Нет. Я ведь и сам не знал, куда мы идем.

— В таком случае, единственный человек, кому известно, что мы тут находимся, — это портье.

Д'Онненкур уже собирался открыть, когда вновь зазвонил телефон.

— Это еще кто?

— Если портье, то в дверь звонит не он.

— Вы правы. Пьер. Снимите трубку, а я открою дверь.

На пороге появился Оноре.

— Прошу прощения, месье д'Онненкур. Вам оставлено внизу вот это письмо.

— Что сказал этот человек?

— Он просто просил передать конверт месье д'Онненкуру.

— Кто это был?

— Не знаю, месье. Он протянул мне письмо, сказал, что это срочно, и ушел, не попрощавшись. Это был молодой человек лет около двадцати пяти, одетый в мотоциклетный костюм.

— Больше он ничего не добавил?

— Нет, месье.

Габриэль забрал послание и поблагодарил Оноре за добросовестность. Конверт был склеен из хорошей бумаги. Имя и фамилию адресата кто-то напечатал на машинке.

Д'Онненкур вернулся в гостиную и нашел Пьера таким бледным, словно из него выкачали всю кровь.

— Бланшар, что стряслось?

15

Париж, 18 марта 1314 года

Глашатай зачитывал последние строки протокола:

Невзирая на все их злодеяния, милостью нашего господина короля и Папы, каковой является наместником Христа на земле, наказание, заслуженное этими людьми за тяжкие провинности, каковые суть покушение на общественную мораль и установления, непочтительность в отношении святых икон, проклятия и клевета на нашего Господа, — наказание это было смягчено и состоит, по приговору церковного трибунала, в пожизненном заключении обвиняемых — главных руководителей запрещенного и распущенного ордена, прежде именовавшегося орденом бедных рыцарей Христа и Соломонова храма. Отбывать же наказание им предстоит в местах, кои для каждого особо укажет председатель церковного трибунала, составивший этот приговор, его высокопреосвященство Николя де Фревиль из ордена братьев-проповедников. Да свершится по сказанному!

Читано в городе Париже, восемнадцатого дня месяца марта года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа одна тысяча триста четырнадцатого.

В этот момент Жак де Моле вдруг заговорил. Его мощный голос возобладал над криками толпы.

Неожиданно воцарилась тишина, и все услышали его слова:

— Я, Жак де Моле, магистр ордена тамплиеров, торжественно возвещаю, что мы неповинны во всех лживых обвинениях, которые были нам предъявлены! Я утверждаю, что признания, легшие в основу нашего приговора, были вырваны у нас с помощью ужаснейших пыток. Наши показания не имеют ничего общего с истинными установлениями ордена тамплиеров. Поэтому теперь, призывая Господа в свидетели моих слов, я отказываюсь от всего сказанного и объявляю себя невиновным. Если наша вина в чем-то и состоит, то вовсе не во вменяемых нам преступлениях, а только в нашей подлой трусости, заставившей предать орден ради спасения своих жалких жизней.

От неожиданности никто из официальных лиц не мог сообразить, что делать. Тут приор Нормандии подошел к самому краю эшафота и тоже собрался возвестить о своей невиновности. Офицер, командовавший солдатами, которые окружали помост, приказал барабанщикам стучать как можно громче.

— Я Жоффруа де Шарне, приор Нормандии, беру Господа в свидетели моих слов и заявляю…

Барабанная дробь заглушила признание тамплиера, однако толпа уже услышала речи двух рыцарей, которые отказались от своих прошлых признаний и заявили, что не виновны в преступлениях, указанных в приговоре.

Николя де Фревиль с искаженным лицом поднялся со своего судейского кресла и завопил, указывая в сторону двух рыцарей, стоявших на эшафоте:

— Повторно впавшие! Повторно впавшие!

Люди пришли в волнение. Солдаты схватились за оружие, опасаясь беспорядков. Никто не знал, чего можно было ожидать от этих тамплиеров. У рыцарей имелось много врагов, однако и сами они были способны на многое.

Неожиданно с улиц, выходивших на площадь, вынырнули отряды воинов. Люди, собравшиеся на площади, изрядно перепугались. Все они понимали, что теперь могло произойти все, что угодно.

— Проклятье! — прошептал рыцарь, укрытый капюшоном, и резко сжал рукоять меча, спрятанного под плащом. — На такое мы не рассчитывали! Никому не вмешиваться! Это будет чистое самоубийство. Мы отступаем. Следуйте намеченному плану. Встречаемся в таверне папаши Гоншарда!

Легкого движения головы этого человека хватило для того, чтобы его товарищи пришли в движение. Эти люди на удивление легко прокладывали себе дорогу сквозь толпу. Прежде чем кто-нибудь понял, что происходит, отряд исчез с площади.

В течение следующих часов уличные беспорядки прокатились по всему Парижу. Город бурлил. Известие об отречении тамплиеров от своих показаний распространялось по столице как масляное пятно по поверхности воды.

На улицах и площадях, в тавернах и на постоялых дворах, повсюду люди говорили о речи, произнесенной магистром ордена храма. Многие болтуны добавляли кое-что и от себя, так что вскоре слухи имели уже мало общего с тем, что действительно произошло на площади, перед собором Парижской Богоматери.

В королевском дворце возбуждение было не меньшим. Филипп Четвертый услышал эти новости из уст самого Николя де Фревиля и надавал оплеух председателю трибунала. Король напоминал дикого зверя в клетке. Он заперся в своем рабочем кабинете и ожидал прихода Гийома Парижского, за которым уже послали.

Инквизитор задерживался. Даже такой важной особе было непросто проехать по улицам, запруженным народом, везде обсуждавшим одно и то же. Солдатам, охранявшим парижского инквизитора, пришлось потрудиться. Они с трудом расчищали ему дорогу.

Долгое ожидание только ухудшило настроение монарха. Он бродил по комнате с перекошенным лицом, глаза его сверкали яростью.

В королевский кабинет инквизитора ввел новый министр юстиции, Бернар де Понтиньи, сменивший на этом посту Гийома де Ногаре, который скончался прошлой весной. Его величество стоял, заложив руки за спину, и сквозь высокое окно смотрел на бурлящую улицу.

— Прошу прощения, ваше величество. Вот человек, которого вы желали видеть.

— Как вы посмели настолько задержаться?

Пепельно-серый цвет лица Филиппа отражал расположение его духа.

— Ваше величество, простите, что заставил вас ждать, но на улицах…

Король прервал поток извинений:

— Что можно предпринять в сложившихся обстоятельствах?

Гийом Парижский ответил сразу же:

— У инквизиции на этот счет имеются ясные предписания, ваше величество.

— Какие именно?

Инквизитор сложил пухленькие ручки на объемистом животе, склонил голову и изобразил на лице притворное смирение.

— Как указано в канонах инквизиционного судопроизводства, мы имеем дело с бесспорным случаем возвращения к осужденной ереси. Жак де Моле и Жоффруа де Шарне повторно впали в ересь.

— Что это означает?

— Что грех их теперь еще более злонамерен, чем прежде. Несмотря на всю тяжесть их преступлений, церковь была готова проявить великодушие и даровать этим людям прощение в обмен на отречение от ряда деяний, в которых они признали себя виновными. Теперь руководители ордена отрицают свою вину, а это то же самое, что отрицать существование ереси. Следовательно, они не признают собственных заблуждений, что много страшнее, чем их прежний грех. В подобных обстоятельствах, ваше величество, повторное покаяние не допускается.

— Так что же с ними делать? — Филипп Четвертый провел рукой по подбородку.

— В таком случае наше правосудие не допускает ни малейших разночтений. Вашему величеству известно, каково наказание, установленное святой матерью-церковью для тех, кто упорствует в своих заблуждениях.

— Смерть на костре! — торжествующе воскликнул Филипп.

— Именно так, ваше величество.

— Тогда чего же вы ждете?

В первый момент инквизитор растерялся, а вот Бернар де Понтиньи, который, следуя хитроумной уловке своего предшественника Ногаре, наблюдал за разговором со стороны, словно из тени, чуть заметно улыбнулся и потер руки. Пальцы у него были длинные и костлявые, да и в целом министр являл собой полную противоположность инквизитору.

— Ваше величество, мы должны держаться закона. Для подобных случаев предписан определенный порядок действий.

На лбу Гийома Парижского проступили бисеринки пота.

— Дело абсолютно ясное. Вы все определили верно. Тамплиеры повинны в ереси, наказание для еретиков — костер. Никаких иных предписаний не требуется.

— Ваше величество, нам следует исполнять закон. — Голос инквизитора превратился в невнятное бормотание. — Мы максимально упростим процедуру, чтобы вынести приговор меньше чем в недельный срок.

— Слышать не желаю! Правосудие должно быть расторопным! Эти преступники сегодня же должны пылать на костре! Они прилюдно бросили нам вызов! Сейчас по всему Парижу только об этом и говорят. Мы не можем позволить тамплиерам вновь расправить крылья. У них есть люди, средства, а кое-где они пользуются и самой влиятельной поддержкой. Клименту не удается подчинить своей власти ни Арагон, ни Португалию, ни Англию, ни Шотландию. Даже во Франции дела идут не так, как следовало бы. Я получаю известия о том, что тамплиеры перестраивают свою организацию и изобретают новые хитрости. Верные слуги сообщили мне, что сегодня утром перед собором Парижской Богоматери появились переодетые тамплиеры, явно желавшие освободить своих руководителей. Им просто не представилось случая проявить себя. Тамплиеры несут в себе угрозу. Нужно наступить змее на голову!

Филипп Четвертый не говорил, а вопил. Он был вне се