/ / Language: Русский / Genre:military_special,prose_military,

Под кодовым названием Эдельвейс

Пётр Поплавский

В романе П. Поплавского и Ю. Ячейкина "Под кодовым названием "Эдельвейс" повествуется о героической битве советского народа за Кавказ в период Великой Отечественной Войны, о подвигах чекистов, внесших значительный вклад в дело разгрома немецко-фашистских войск.

Книга первая.

Историк из Берлина

Глава первая.

НОЧЬ В «ВОЛЧЬЕМ ЛОГОВЕ»

Мартина Бормана после полуночи вызвали на совещание к фюреру: должна была обсуждаться «Директива-45» о продолжении операции «Брауншвейг» — наступлении на Кавказ. Он был единственным, кто выглядел бодро и свежо по сравнению с Кейтелем, Йодлем, Гальдером и другими чинами генштаба. Минувшая ночь не очень сказалась на самом фюрере. Он обычно ложился под утро и спал до полудня. Сейчас он говорил, постукивая ребром ладони по громадному глобусу.

— Как я уже неоднократно подчеркивал, — произнес он громко, — кампания в России приближается к концу и открывает для нас блестящие перспективы. Поэтому все силы мы бросаем на юг с целью уничтожения противника восточнее Дона, захвата промышленных, нефтяных и сельскохозяйственных регионов Кубани, а также всего Кавказа. Без нефти бессильная Красная Армия обречена на гибель! Затем мы втягиваем в войну Турцию, наносим молниеносный удар по Ирану и Ираку, куда из Египта уже движется армия Роммеля, и выходим на границы колониальных владений Англии, где непосредственно вступаем в контакт с вооруженными силами Японии. Британская империя рухнет! Я уже сейчас вижу наш последующий победный марш по Америке!.. Войне — конец!

Гитлер обеими руками охватил глобус. Замолчал на миг, потом резко обернулся, сказав:

— Во время июльской кампании, которая длилась лишь три недели, огромные тактические задачи в целом выполнены. Только незначительным частям русских удалось избежать окружения и плена под Харьковом. Разбитые части стягиваются под Сталинград, который вопреки здравому смыслу русские, видимо, собираются защищать. Напрасно! В степной полосе ничто не остановит наши могучие танковые тараны.

Фюрер схватил длинную указку и оперся на нее, как на шпагу.

— Итак, приказываю: после уничтожения ослабленных группировок врага южнее Дона важнейшей задачей группы армий «А» является овладение всем Кавказом, в результате чего русские потеряют Черноморский флот. Как только наметится первый успех танковой армии Клейста на основном направлении Майкоп — Армавир, соединения 17–й армии плюс румынский горный корпус должны немедленно форсировать из Крыма Керченский пролив и молниеносно двигаться Черноморским побережьем вдоль железной дороги. Группировка из немецких альпийских и егерских дивизий должна быстро захватить незащищенные перевалы Большого Кавказа и стремительно выйти на соединение с крымскими частями в районе Сухуми, чтобы совместно гнать русских к турецкой границе, где в полной готовности ждут 26 отборных турецких дивизий. Одновременно танки и мотодивизии Клейста выходят в район Грозного, овладевают Военно — Осетинской и Военно — Грузинской дорогами. Конец кавказской операции — захват Баку. Группе армий «А» кроме румынского горного корпуса будет придан еще корпус итальянских альпинистов и словацкие моточасти. Для всех операций группы армий «А» кодовое название — «Эдельвейс». Степень секретности — совершенно секретно. Только для командования. Что же касается группы армий «Б», — продолжал фюрер, тыча в глобус указкой, — то она в сжатые сроки захватывает Сталинград, после чего поворачивает свои танки на Астрахань, парализуя всякое движение по Волге, чем и обеспечит плацдарм для наступления на Пантуркестан, который явится для нас легкой добычей и сам упадет к нашим ногам. Эта операция группы «Б» получает кодовое название «Фишрейер». Степень секретности — совершенно секретно. Только для командования. При разработке планов на основе моих указаний, а также при утверждении связанных с ними приказов и распоряжений требую сурово и неуклонно руководствоваться моим приказом от 12 июля о сохранении тайны.

Борман заметил, как усмешка тронула уголки губ Гиммлера, — не спесивая и самодовольная, а злорадная и презрительная. Однако было бы глупо принять ее как признак несогласия. Просто обер — интриган, несомненно, приберег для кого‑то очередную пакость. «Кровавый Генрих» не проронил ни звука, и это больше насторожило Бормана. «Хочет что‑то нашептать Гитлеру с глазу на глаз? — подумал Борман. — Если так, необходимо во что бы то ни стало остаться и после совещания… В какой же момент Генрих усмехнулся? Да, да, сразу же после слов фюрера о сохранении тайны».

— Какие результаты дала дезинформационная операция «Кремль»? — спросил Борман, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он не спускал глаз с Гиммлера, который недовольно поджал тонкие, злые губы, поняв, что вопрос попал в цель и что он, Борман, перехватил у Генриха инициативу.

— Мой фюрер, — просительно произнес Кейтель, — мы должны еще скорректировать «Директиву-45», о наступлении на Кавказ и Сталинград. Если вы не возражаете, пусть информацию об операции «Кремль» доложит генерал Гальдер.

Фюрер утвердительно кивнул и отпустил генштабистов. Идея операции «Кремль», которая преследовала цель ввести в заблуждение русских относительно главного удара, принадлежала самому фюреру, и он очень гордился ею. Этой операцией он решил «проучить» Канариса… Гальдер старался докладывать сжато, но обстоятельно:

— Мой фюрер, согласно замыслам операции «Кремль» командующий армиями «Центр» фон Клюге еще 29 мая подписал «Приказ о наступлении на Москву». Офицеры абвера успешно подбросили этот «совершенно секретный» приказ русским.

— И это все? — нахмурился фюрер.

Гиммлер уже открыто ухмылялся, явно потешаясь над подобным отчетом, Гальдер продолжал:

— Осуществлен целый комплекс мероприятий: демонстративная аэрофотосъемка оборонных позиций и сооружений Москвы, прилегающих районов Владимира и Иванова, рубежей Тамбов — Горький — Рыбинск, укреплений на Волге от Вольска до Казани. Размножены и разосланы по штабам полков группы армий «Центр» детальные планы Москвы и других городов в районе «наступления». Подготовлены новые дорожные указатели «до конечного пункта наступления», а также указатели с новыми названиями московских улиц и выполнен ряд других необходимых мер.

— И русские поверили в эту дезинформацию? — уточнил Борман.

Гальдер пожал плечами:

— Сведений нет. Операцию «Кремль» в основном осуществлял абвер, надо спросить у Канариса.

И тут Гиммлер нанес свой удар:

— Зачем у Канариса? Сведения есть и у меня. — И добавил: — Очень неутешительные.

— Что это значит? — вспыхнул фюрер. — Объясните!

Гиммлер раскрыл папку «К докладу».

— Пока фон Клюге еще только собирался подписывать «Приказ о наступлении на Москву», из Берлина в Москву была послана кодированная радиограмма. Несколько дней назад ее расшифровали. Вот содержание: «Источник «Хоро». Развертывание войск должно быть завершено до 1 мая. Все поставки с 1 февраля подчинены этой цели. Районы сосредоточения вой'ск для наступления на Кавказ: Лозовая — Балаклея — Чугуев — Белгород — Ахтырск — Красноград». Другие радиограммы источника «Хоро» сообщают со всеми техническими подробностями о новых типах бомб, новых навигационных авиаприборах, о двигателях, работающих на перекиси водорода, о торпедах с дистанционным управлением и сверхсекретных заказах заводу «Ауэрфабрик» в Оранненберге… Мой фюрер, как это ни прискорбно, но тайны операции «Кремль» для русских не существует.

— Это что? — взъярился фюрер. — Чистейшая измена! Нож в спину! Канарис! Куда он смотрит и чем занимается? — В уголках его рта начала пузыриться пена. — Только благодаря моему гению Германия еще не погибла! «Источник «Хоро» — это так называемая «Красная капелла»? Кто они? Я спрашиваю: кто они?

— Обер — лейтенант Хоро Шульце — Бойзен, руководитель… Из министерства рейхсмаршала авиации…

— Так, значит, Геринг пригрел этого изменника? — взбеленился Гитлер. — Что ж! Пусть сам и уничтожит эту Горгону в наших стальных рядах!

В тот же день Франц Гальдер отвел душу в дневнике: «Недооценка возможностей русских, что продолжается до сих пор, приобретает постепенно уродливые формы и начинает быть опасной. Это становится все нестерпимей. О серьезной работе не может быть и речи. Болезненная реакция на события под влиянием момента и полное отсутствие понимания механики управления войсками и ее возможностей — вот что характеризует это так называемое руководство».

Глава вторая.

БУРГОМИСТР ЖАЖДЕТ РАЗВЛЕЧЕНИЙ

Красивая, словно с рекламной картинки, фрейлейн Кристина Бергер появилась чуть ли не с первыми запыленными моточастями вермахта. С тех пор она не уставала любоваться удивительным великолепием Кавказского хребта. Оно и в самом деле впечатляло, это дивное творение природы, которое будто вздымалось поднебесной стеной прямо с ровных, необозримых степей Кубани, Кумы и Терека. Конечно (Кристина понимала это), все было далеко не так, как ей казалось, но каменные великаны закрывали весь небосвод, и очарованный людской глаз просто не замечал предгорья.

Хорошенькая женщина с чуткой и сентиментальной душой, фрейлейн Кристина Бергер чувствовала себя здесь легко и хорошо.

Но уже второй день фрейлейн не любуется седовласыми любимцами, хотя из ее окна одноэтажной управы отлично виден Эльбрус. Для кабардинцев он — Ошхамако — Гора счастья, для балкарцев Мингитау — Гора тысячи гор, или же Царь горных духов, кто как понимает это слово и кому что по душе. Но эту Гору тысячи гор, этого величавого Царя горных духов, эту картину перечеркнули за окном две виселицы. Трупы повешенных темнели на празднично сияющем силуэте Горы счастья, на фанерных табличках было написано: «Комиссар» и «Партизан». Кто они были на самом деле, никто не знает: на допросе в гестапо они не назвали себя.

Когда же наконец сни г, г с виселиц замученных? Кристина знала и это: когда поведут на казнь других…

«Майн готт! — спохватилась она, наморщив лоб. — Ведь для меня такие мысли недопустимы, более того — небезопасны».

Кристина не заметила, когда без скрипа открылась дверь кабинета бургомистра. А сам господин Лихан Дауров — возрастом уже за сорок с аккуратной щеточкой усов под горбатым носом, с маслеными, словно навсегда захмелевшими уголками глазками, уже немного лысоватый, отчего и не снимал высокой кубанки из серой смушки, еще крепкий и жилистый, — неслышно стал на пороге и, покачиваясь, загляделся на красивую девушку. Одет он был в черную длиннополую рубашку с белым рядком мелких пуговиц. Рубашку перепоясывал окованный на концах бронзой тонкий ремешок с длинным кавказским кинжалом в ножнах, украшенных серебром. Под рубашкой выпукло обрисовывался немного сдвинутый с живота в сторону парабеллум.

Сейчас, глядя на эту холодную, как вода горного ручья, и такую же притягательную молодую немку, Лихан Дауров испытывал противоречивое чувство. Он не забыл, как дерзко она отбрила его, когда явилась из комендатуры с запиской об устройстве на работу в одной руке и арапником в другой — для здоровенного пса, который важно ступал возле ее очаровательной ножки. Лихан только крякнул, но все же попытался поддеть:

— С вами все ясно, вы — из фольксдойчев. Знаете немецкий? А вот имеет ли ваш пес соответствующий зипенбух?

Пес уставился на него, а немка очаровательно улыбнулась и очень вежливо ответила:

— О, господин бургомистр! У моего пса такая роскошная родословная, что если бы он мог общаться, поверьте, он в вашу сторону даже не гавкнул бы…

— Но — но, у меня не шутят! — хмуро изрек бургомистр.

— Яволь! — ответила она, и с того дня Лихан не видел ее улыбки — Кристина замкнулась. У девицы оказался твердый характер! А ведь она нравилась ему — стройная, крепко сбитая, ловкая, с легкой поступью, словно истинная горянка. Сгрести б тебя, девонька, да нельзя — немка… А, чтоб тебя!

— Кристя! — чуть не умолял. — Хватит тебе молодые глаза бумагами мозолить! Давай поглядим лучше, какая сила прет! Глаза радуются… Ишь, добры молодцы с перышками на шапках!

— С перышками? — как‑то заинтересовалась Кристина Бергер. — Это не военный знак?

— Это отличие альпийских стрелков из дивизии «Эдельвейс».

— Странное название…

— Почему? Говорят, что в Альпах такой цветок среди белых снегов растет. Теперь «Эдельвейсы» будут собирать букетики на нашей Горе счастья…

— Очень романтичная и чисто военная операция, — с иронией заметила Кристина.

Такой разговор у них возникал не впервые, и каждый раз Даурову не везло. Да и вообще полоса невезения началась с того дня, когда его доставил в этот курортный городок сам «верховный управитель Северного Кавказа» адыгейский князь, генерал белогвардейской «дикой дивизии» у Корнилова, Деникина и Врангеля, родовитый разбойник Султан Гирейклыч. Они прибыли с большим отрядом вышколенных немцами «горцев» из карательного батальона «Бергманн» с бывшим белым генералом Шкуро под его личным черным знаменем, на котором была изображена оскаленная волчья пасть, прибыли с политическим руководителем «национального движения» — обер — лейтенантом Теодором Оберлендером, который, развалясь, сидел в блестящем «хорьхе» вместе с кинооператором, специально прикомандированным из Берлина.

Прыткие «бергманны» быстро согнали на площадь жиденькую толпу, вытолкали вперед испуганных старика и старушку в платочке, вложили в их трясущиеся руки хлеб — соль на рушнике, напомнив на всякий случай о плетках. Застрекотал киноаппарат. Султан Гирейклыч поднялся на стременах и гаркнул:

— Люди! К вам пришла свобода! Вот вам бургомистр из местных — бывший большевистский узник, а ныне глава самоуправления господин Лихан Дауров! Его отец — осетин верой и правдой служил белому царю! Свободно живите, люди, под мудрым руководством фюрера. Слава Гитлеру — освободителю!

* * *

Султан Гирейклыч полез целоваться с дедом и бабкой, а заодно и принять уже окаменевшую буханку.

А слово взял белогвардеец Шкуро.

— Казаки! — крикнул он в сторону дедов, бабусь и женщин с детьми, в толпе виднелись и надвинутые на самые брови потертые кепки и старые кубанки. — Помните ли вы меня, своего боевого атамана? А? Большевичкам не по вкусу пришлось! Ха — ха! Так позвольте же, господа терские казаки, атаману сказать вам отцовское слово. — Шкуро согнал с лица ухмылку. — Я, наделенный высоким доверием, громко зову всех вас, господа казаки, к оружию и объявляю всеобщий казацкий сполох на Кубани, Куме е Тереке! Вставайте под мое старое знамя «волчьей сотни» все, как встарь, от мала до велика, в ком кипит горячая казацкая кровь. Дружно отзовитесь на мой клич, и мы всем казацким станом докажем великому фюреру — освободителю и храброму немецкому воинству, что мы, казаки, верные друзья и в добрый час, и в лихую годину! А мне бы только с вами до Кавказа добраться. Там меня, старого волка, каждый пес помнит! Ха — ха! Как приеду на белом коне, сразу же весь Кавказ подниму против большевиков. Ну? Кто из вас первый решит записаться в наш казацкий кош на кулеш с салом и чарку доброй горилки?

— Я!

Из толпы вышел заросший ржавой щетиной здоровяк в грязном ватнике и забрызганных грязью кирзовых сапогах, взял за узду атаманского коня, словно верный джура, и застыл, настороженно помаргивая.

Шкуро тоже уставился на него, небоязливого и, видать, хорошо вышколенного, и вдруг с неподдельной радостью вскрикнул:

— Сотник Доманов! Ты?!

— Узнал, — тихо сказал человек в ватнике.

— Откуда ты взялся, волчище?

— Из камеры.

— Ну, слава Йсу, кончились твои адские муки!

Старый лицедей Шкуро, растроганно сопя и покрякивая, слез со своего тонконогого жеребца, обнялся с бывшим сотником, трижды расцеловавшись, смахнул широким рукавом слезу. Неутомимо стрекотал нацеленный на эту сцену киноаппарат. Обер — лейтенант в лоснящемся «хорьхе» поманил пальчиком к себе замызганного сотника, и «скупая мужская слеза» не помешала Шкуро мигом узреть этот указующий хозяйский перст.

— Иди, казак, иди, коли атаман кличет, — подтолкнул он Доманова в плечо к «хорьху».

Задуманная Дауровым товарищеская вечеринка с неограниченным набором напитков превратилась в пьяную оргию в честь узника и «мученика» Доманова. Да плевать на него! Какой из него узник? Просто проворовался в каком‑то советском учреждении, где потел от страха под чужим именем… Ворюга несчастный!..

Вот Лихан — тот действительно здорово сел. Можно сказать — фундаментально! А все из‑за неосторожности майора из «Абвер — Аусланда» герра Шульце — Хольтауза. Этот спесивый глупец из «ведомства Канариса» выдавал себя за «историка — исследователя» доктора Бруно Шульца, неутомимого искателя старинных сказаний народов Кавказа. Но он и не подозревал, что сам стал для чекистов великолепной находкой. Устраивая встречи с тайными агентами в музеях и древних храмах, высокомерный «доктор Бруно» выявил всю известную ему шпионскую сеть. Весной 1941 года он и Дауров вместе сели на клятую скамью подсудимых. Мир сделался решетчатым, а одежды — в полоску…

И тут — война! Ростовскую тюрьму эвакуировали в тыл. Поезд медленно катил по голой, словно бубен, желтой степи. И вдруг с ревом пронеслись немецкие самолеты. Вой бомб, оглушительные взрывы, крики и дикие вопли, безжалостная пулеметная дробь с голубого поднебесья. Слепящий взрыв встряхнул вагонзак, разворотил угол, как раз тот, где размещалась охрана, дыхнул пламенем. Заключенные, оставшиеся в живых, бросились во все стороны, оставляя на пути убитых и раненых.

— Стой, стой! — кричали уцелевшие конвойные.

Но кто остановится, когда пули так и свищут?

В этой неразберихе, охваченный безумным ужасом, заключенный Дауров бежал куда глаза глядят.^ Сначала он и сам не понимал, где очутился, в какой местности. Проблуждал всю ночь по степи. Только под утро набрел на какое‑то болото со спасительным камышом и утятами, которые только еще учились махать крылышками. В том болоте Дауров не брезговал даже лягушками…

И какова же благодарность за житейские муки? Уголовник Доманов пошел в гору: вовремя «подыграл» в спланированном Оберлендером спектакле при встрече Шкуро. Ныне он с высокими полномочиями абверовского сотрудника из «казачьего стана» гоняет на машине от Ростова до Запорожья, вербуя «добровольцев». А он, Дауров, до сих пор плесневеет в безвестности, «управляя» в жалком городишке, из которого больше половины жителей ушло вместе с красными…

Не иначе как для сбережения душевного равновесия господин бургомистр без всякой связи с предыдущим разговором угрюмо высказал секретарше свою мечту и свою надежду:

— Немцы обещали мне высокий пост во Владикавказе[1]. Там я вас озолочу…

— И долго ожидать этой волнующей сцены? — холодно спросила Кристина.

— Заверяю — не очень.

— Никогда не верила доморощенным вещунам…

— А я не гадаю — я знаю. Только подумать: потери у красных огромны, танков нет, боеприпасов — тоже. Германцу нужна нефть Грозного и Баку. Значит, они будут бить в одну точку — на Владикавказ, чтобы добраться до нефти.

— О, да вы настоящий стратег, господин бургомистр!

— А вы не смейтесь… У русских есть мудрое изречение: смеется тот, кто смеется последним. А я добавлю: веселее всех смеется победитель. И горестнее всех плачет побежденный… А что мы видим из вашего окна с чудесным пейзажем?

По дороге двигались немецкие войска: тринадцатая танковая дивизия генерал — майора Герра и третья танковая дивизия генерал — майора Брайта. Пехота генералов фон Рюкнагеля и фон Клеппа…

— С чудесным пейзажем?.. Вы говорите о виселицах?

— Вы правы, фрейлейн, виселицы надо бы соорудить где‑нибудь подальше. Да я не о них! Я про немцев. Скоро мы будем в столице Осетии. И тогда… А, к черту столицу! Зачем ждать?..

Это совершилось впервые и потому неожиданно, хотя Кристина побаивалась, что когда‑нибудь бургомистр решится. Она противилась изо всех сил, когда побагровевший Лихан схватил ее за руки и потянулся слюнявым ртом к ее губам… Но тут двери распахнулись.

— Кто осмел… — заорал было Лихан и осекся.

В двери, гулко грохоча подкованными сапогами, входили немецкие автоматчики, а с ними сам герр комендант, худой и длинный, словно жердь, гауптман Функель. Он оглядел помещение быстрым, цепким взглядом и подобострастно дал дорогу другому — плотно сбитому, краснощекому штурмбанфюреру СС.

Эсэсовец пренебрежительно оттопырил губы, глядя на взбудораженного бургомистра, который торопливо застегивал воротник рубашки, а ногой заталкивал под стол кубанку, свалившуюся с головы во время атаки на Кристину. Лысоватый череп блестел от пота. Эсэсовец искоса взглянул и на Кристину, лицо которой было красным, и что‑то тихо сказал коменданту.

Гауптман Функель плохо владел русским языком и посему помогал себе твердым, как гвоздь, указательным пальцем, при каждом слове тыча им в грудь бургомистра.

— Герр штурмбанфюрер спрашивает: вы хотель баловаться с девочка, да?

— Ну что вы, господа? — ответил тот, побледнев.

— А что сказать девочка? — обратился комендант к Кристине.

Она пожала плечами и с неприкрытым сарказмом обронила:

— Он изволил читать лекцию на тему «Крафт дурх Фройде»[2].

Лихан Дауров ничего не понял и только верноподданно пожирал немцев глазами. Функель перевел ее ответ. Плотный эсэсовец оценил шутку — осклабился. Комендант хихикнул.

— О, девочка говориль отшень смешно. Гросдойче шютка! — Однако снова насупился, обращаясь к бургомистру: — Гут! Симпатичные и смешные девочка — отшень карашо. Но потшему занимайсь девочка во время слюжба? Варум?

— Недоразумение вышло, господин герр комендант, — лепетал Лихан. — Она не девочка, она моя секретарша. Служба!.. Вспомнил: ее прислал ко мне ваш заместитель — герр Мюллер…

— Мюллер присылайт? Зер гут! Будем проверяйт!.. А теперь слюшай: ми пришьоль работайт! Арбайтен — шнеллер, шнеллер…

— Прошу господ в мой кабинет! — Лихан наконец догадался склониться в низком поклоне.

В кабинете крепыш штурмбанфюрер по — хозяйски уселся в единственное кожаное кресло и о чем‑то быстро заговорил. Гауптман Функель хмурил брови, когда переводил, ибо лишился возможности преодолевать языковые трудности с помощью пальца:

— Господин штурмбанфюрер герр Хейниш ест натшальник СД на наш регион. Он спрашивай: потшему нет порядок? Орднунг ист орднунг![3] Потшему бургомистрат без переводшик? Потшему я вас дольжен переводишь? Потшему никто не научиль себя шпрехен зи дойч?

— Айн момент! — подхватился Лихан и кинулся к дверям, распахнул их и позвал: — Фрейлейи Бергер!

— Фрейлейн? — удивленно поднял брови эсэсовец. — Варум?

— Она фольксдойче, — брякнул Лихан и одернул рубашку.

Кристина Бергер вошла спокойно, уже приведя себя в порядок. Штурмбанфюрер с любопытством глянул на нее, на ее роскошные светлые волосы, старательно уложенные локонами, большие голубые глаза, сочно рдеющие — без краски — губы, на всю ее ладную и гибкую фигуру. Скромный темно — синий костюм в обтяжку с подчеркнуто ровными плечиками и белоснежная блузка еще больше оттеняли яркую красу.

— Вам к лицу был бы черный цвет, — заметил Хейниш.

— Благодарю, господин штурмбанфюрер, если это комплимент, — непринужденно ответила Кристина по-немецки с едва заметным акцентом.

— Да, это комплимент. Но учтите, фрейлейн, мои комплименты имеют чисто практическое значение, — Хейниш явно на что‑то намекал. На что? Неужели на черную эсэсовскую форму? Для скромной девушки это было бы высшим служебным достижением.

— А вы действительно неплохо владеете немецким?

— Это мой родной язык, господин штурмбанфюрер. Кровь и земля родины уверенно и звучно взывают к немцам по всему миру.

— Прекрасно, фрейлейн! Однако — к делу. Спросите‑ка эту грязную свинью…

И фрейлейн Бергер спросила, старательно копируя языковые обороты и металлические интонации штурмбанфюрера:

— Ты, свинья! Этой ночью убиты офицер и двое солдат вермахта. Схвачены ли бандиты? Почему спит полиция?

Дауров только растерянно моргал, глядя на нее, сбитый с толку этим неожиданным превращением. А ведь была тихая да послушная…

— Молчишь, мерзавец? Может, и сам содействуешь бандитам?

— Гут! — оценил Функель. — Классический перевод!

— Ну чего ж ты онемел. Отвечай господам немецким офицерам! — наседала неумолимая Кристина.

— Зеп гут! — цвел Функель.

Лихан Дауров, запинаясь на каждом слове, пролепетал:

— Меры приняты… Бандиты схвачены… Потом сбежали…

— Сбежали?! Самому захотелось на виселицу, Дерьмо?

— Позвольте, я позову моего заместителя, — бормотал вконец обалделый бургомистр. — Тот в курсе… Детально…

Он вылетел из кабинета и уже через минуту возвратился с человеком среднего роста, средних лет, с ничем не приметным лицом и блеклыми глазами.

— Боже мой! — воскликнул штурмбанфюрер, — Это не магистрат, а какая‑то удивительная кунсткамера унтерменшей!

— Вот он! — доложил бургомистр. — Михальский… Он знает!

— Фохусапши, господа! — Михальский приложил к груди правую руку и склонил голову.

— Что он несет? — изумился Функель.

— Это очень специфическое местное приветствие, — пояснила фрейлейн Бергер, — точного перевода не существует.

— А как же его все‑таки понимать?

— Можно как «счастливого прибытия», можно как «добро пожаловать к нам». Зато хорошо известно, что словом «фохусапши» встречают лишь самых сердечных кунаков, друзей… Возможно, этим приветствием Михальский желал подчеркнуть, что он — наш преданнейший друг.

— Понятно, — сказал штурмбанфюрер. — Только не друг, а слуга! И только слуга. Не больше! Пусть лучше доложит, где бандиты, которые убили офицера и двух солдат.

Выслушав перевод, Михальский напрягся.

— Видите ли, господа, — спокойно ответил он, — это не было убийством в прямом смысле слова.

— То есть как? — вскинулся штурмбанфюрер.

— Это кровная месть, — обстоятельно объяснил Михальский. — Тут такой обычай, еще с дедов — прадедов. Особенно если дело касается женщины и чести рода… А двое солдат во главе с офицером подались к сестрам-красавицам Даухановым. Одну из них попытались изнасиловать тут же, на глазах у старика Дауханова. Тот стал защищать ее, и его проткнули штыком. Сестер обесчестили. Они наложили на себя руки — повесились… Их мужья — Тамирбулат и Димитр — отомстили по обычаю: за три жизни — три жизни. Воспользовались кинжалами. Видите ли, господа, эти кинжалы носят тут испокон веков…

Красочный ответ господина Михальского вызвал неожиданную реакцию ттурмбанфюрера. Эсэсовец, насмешливо поглядывая на Лихана Даурова, обратился к Кристине:

— Фрейлейн Бергер, у вас есть муж, брат или нареченный?

— Нет, я одинока, — ответила она.

— Жаль, а то он имел бы основание, согласно местному обычаю, зарезать нашего бургомистра… Невелика была бы потеря!.. Мне доложили, что убийц задержали на месте преступления. Спросите Михальского, где они?

Ночью проводил допрос сам начальник полиции

Курбанов. Сначала он взял «на проработку» Тамирбулата.

— Как зовут?

— Тамирбулат Дзбоев.

— Твой кинжал?

— Это булат моего рода.

— Ты убил?

— Я отомстил. Разве могут ходить по земле такие шакалы?

— Ты мне не крути мозги, Дзбоев! Отвечай: как очутился в городе? Где прятался до этого? У кого? Ты пошел с красными — я знаю. Как ты оказался здесь? Кто тебя послал?

— Человеческое достоинство!

— Отвечай. Даю на размышление три минуты. — Курбанов вытянул пистолет. — Выбирай: жизнь или смерть!

Крепко связанный Тамирбулат не проронил ни слова. Обжигал Курбанова взглядом, полным презрения и ненависти. Тот не выдержал и ударил Тамирбулата рукояткой пистолета меж глаз. Дзбоев без звука упал на пол.

Допрос Димитра длился еще меньше.

— Почему убил? — спросил Курбанов.

— Тебе не понять. Ведь ты, гад, положишь под вонючего фашиста даже родную мать!

И второй окровавленный горец упал на пол, на котором чернела кровь.

В ту же ночь Курбанов похвалялся Михальскому:

— Утром обоих сам расстреляю, отведу за скалы.

— А немцы? — спросил Михальский.

— Что немцы? Оскорбили‑то меня!

На всякий случай он захватил с собой еще двоих полицаев. Когда зашли за скалы, на них неслышно напали горцы. Дедовский булат тут каждый носит испокон веков… Управились без выстрела. В управе спохватились слишком поздно. Нашли трех убитых. Оружия при них не было… Но лучше об этом происшествии молчать!

— А партизанам кто сообщил? — оборвал его штурмбанфюрер.

— Не могу знать, господин. Возможно, здешние жители следили. Ведь в представлении местных жителей кровная месть — святое дело.

— Вот каь; — местных! Здесь еще не усвоили принципы нового порядка? Функель, арестуйте сто заложников! Массовый расстрел отобьет охоту поднимать преступную руку на немецкого солдата.

— Осмелюсь сказать, — снова отозвался невзрачный, но, оказывается, настырный Михальский, — на местных жителей массовая экзекуция не произведет должного впечатления, а только, возможно, вызовет новые эксцессы. Тут никто не видит вины в действиях мстителей, и поэтому наказание заложников не поймут так, как следует. Я позволю себе, герр штурмбанфюрер, напомнить инструкцию, которая пришла из Берлина, об отношениях с местным населением. В ней прямо сказано: «Военные должны помнить, что не принятые ранее во внимание указания, касающиеся женщин на Кавказе, становятся решающими, ибо у магометанских народов правила для женщин так суровы, что неосторожный поступок может вызвать неугасимую вражду». В общем, так оно и случилось, господин штурмбанфюрер…

— Вы плохо изучаете инструкции, — с нескрываемым сарказмом ответил Хейниш, — а я сюда прибыл не для шуток. В инструкции ничего не сказано о допустимости самосуда. Все проступки немецких солдат подлежат исключительно немецкому военному судопроизводству. Но кое в чем вы правы. Ну что ж, воспользуемся инструкцией, поскольку другой нет, о мягком поведении с населением Франции — там за одного убитого немца расстреливают только десять заложников. Так что последуем европейскому гуманизму.

Он обвел всех присутствующих холодным взглядом.

— Гауптман Функель, — обратился к коменданту, — немедленно арестуйте тридцать заложников, преимущественно нетрудоспособных — стариков, больных, подростков. Оповестите население, что все заложники будут расстреляны, если беглецы в двадцать четыре часа не сдадутся оккупационным властям. В оповещении укажите фамилии и возраст арестованных.

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками Функель.

— А вы, Михальский, отныне лично отвечаете за работу полиции. Головой отвечаете! Надеюсь, вы не будете валять дурака, как ваш покойный предшественник Курбанов?..

Глава третья.

КРИПТОНИМ «ИСТОРИК»

«Братья кавказцы, кабардинцы и балкарцы, чеченцы и ингуши, черкесы и адыгейцы, карачаевцы и калмыки, осетины и трудящиеся многонационального Дагестана! К вам обращаемся мы, самые старшие представители кабардино — балкарского и чечено — ингушского народов, которые собственными глазами видели ужасы, принесенные злобным Гитлером в наши родные горы. Мы спрашиваем вас, можем ли мы допустить, чтобы немецкие разбойники грабили селения, убивали старого и малого, насиловали наших женщин, порабощали наши вольнолюбивые народы?»

Женщина в белом халате читала газету «Герой Родины». Читала сосредоточенно, целиком углубясь в текст на сероватой газетной бумаге, текст, что горел огнями пламенных чувств и страстей, призывал к борьбе, вдохновлял верой в победу. Она не видела майора, который уже несколько минут стоял перед ней неподвижно и парадно, словно на часах. Он любовался ею и радовался этой короткой передышке в его сложной, скупо поделенной на краткие минуты службе. Порой минуты для него складывались в обоймы пистолета, где секунды, словно пули, плотно пригнаны одна к другой, жестко сжаты пружиной обязанностей и заданий. И найти среди них какой‑либо просвет на такое вот праздное любование чутким и нежным женским лицом казалось волшебством. И он замер перед этим неожиданным чудом, на какой‑то миг освободился от служебного напряжения, торжественный и встревоженный этим минутным счастьем. Перед ним сидела милая, с мягкими чертами лица женщина в золотой короне из кос. Золотое тепло исходило от ее мягкого, миловидного лица. Ему захотелось увидеть ее глаза, и он тихо прочел вслух серые буквы, хотя они прыгали перед его глазами вверх ногами зелеными и красными чертиками:

— «Мы, народы Северного Кавказа, знаем, что наша сила в неразрывной дружбе между собой и в братской помощи великого русского народа. Так поднимемся же все как один, независимо от возраста и национальности, на священную войну с гитлеровскими убийцами и насильниками. Добудем желанную победу в смертельном поединке с ненавистным врагом».

Она оторвалась от текста и глянула на майора. Был он статен, широк в плечах и тонок в талии, с густыми черными бровями вразлет, жгучими, черными глазами, горбоносый, с аккуратными мягкими усами. Настоящий горец.

— Почему не в халате? — спросила она сухо. — И вообще, вы ведь читаете текст даже вверх ногами. Почему же не прочитали внизу, что вход в госпиталь в верхней одежде категорически воспрещен? А вы нависли надо мной без халата да еще с пистолетом.

— Впервые слышу, чтобы гардероб переоборудовали на арсенал, — пошутил он. — Но вы способны обезоружить без всяких словесных ультиматумов… Однако позвольте представиться — майор Анзор Тамбулиди, из штаба фронта.

— Тамара Сергеевна, — назвала она себя, удивленно разглядывая гостя. — По какому делу? На раненого не похожи…

— Не везет… Но у вас находится на излечении капитан Калина. Знаете такого?

— Что именно вас интересует?

— Его самочувствие.

— Почти здоров. Если бы не крепкий организм, то он со своей травмой надолго бы у нас застрял.

— Замечательно! Тогда зовите.

— А вот это невозможно.

— Почему?

— А потому, что ему со вчерашнего дня разрешены прогулки за пределами госпиталя, и он немедленно этим воспользовался.

— Так, — протянул Анзор Тамбулиди, — где же мне его теперь искать? Может, подскажете?

— Почему бы и нет?

— Так где? В каком поле искать ветра?

— На центральной площади. Там сегодня митинг. Так что, товарищ майор, — посочувствовала она, — вам придется искать не ветра в поле, а иголку в стоге сена.

— Это не беда! — бодро ответил Анзор. — За ветром еще и гоняться надо, а иголку только искать.

Костя Калина ходил с палкой, выструганной собственноручно из ясеневой ветки. На палке торчали симпатичные сучки. Было бы не худо одеть их в серебро. Тбилиси славится мастерами по этому делу. Да, надо бы… После войны. На память. Если останется жив. Если минует его вражеская пуля.

т

Калина пристроился на краю площадки, на выходе из узкой уличной щели, между старинными, возведенными не на один людской век, каменными домами. Он никогда не лез на глаза, он старался даже в толпе оставаться неприметным, чтобы никто не мешал его мыслям и чтобы он сам, даже невольно, не помешал кому‑то. Кроме того, еще слегка побаливало в груди, и Костя берегся всего, чтобы скорей выздороветь, чтобы как можно быстрей вернуться к побратимам — окопникам.

К сожалению, совсем не громкие это слова — жизнь и смерть, а ежедневная будничность, которая питается последним вздохом солдата и умывается последней каплей его горячей крови. Вспоминая о павших и живых друзьях, Костя испытывал порой стыд. Стеснялся чистых простыней и горячей еды. Он укорял себя за то, что торчит в госпитале, как ему казалось, тыловым дармоедом.

А на площади — человеческое море, затопившее не только мостовую, но и прилегающие улицы. Люди заполонили все балконы. Над пилотками и военными фуражками, горскими папахами и кубанками, черными платками вдов и матерей погибших сынов трепетали военные знамена, транспаранты и плакаты.

Костя вглядывался в сбитую за ночь трибуну, покрытую кумачом, которая поднялась посреди густого человеческого моря и с которой гневно и страстно звучали знакомые еще с мирных времен голоса академиков Орбели и Бериташвили, Героя Советского Союза Гакохидзе и бакинского нефтяника Харитонова, и очень выразительно — писателя Киходзе, поэта Самеда Вургуна и народной артистки СССР Айкунаш Даниэлян. Их голоса сливались в единый могучий голос, звавший на беспощадную борьбу с фашистскими захватчиками. И этот голос, усиленный громкоговорителями, слитый воедино в «Воззвании ко всем народам Кавказа», грозно гремел над тысячеголовой площадью:

— Мы превратим в неприступные рубежи каждую горную тропу, каждое ущелье, где врага будет ожидать неумолимая смерть!

Седоголовый Кавказ отдавал социалистической Родине все — сотни тысяч сынов и дочерей для фронта, богатства свои — высококачественный бензин и каучук, марганец и медь, боеприпасы и снаряжение.

Легкое, осторожное прикосновение к плечу вывело Костю из задумчивости. Рядом остановился статный майор, глядевший дружелюбно, по — товарищески, словно давно уже они были близки. Но память не изменяла Калине: они виделись впервые.

— Капитан Калина? — спросил майор, хотя было ясно, что и сам он уверен в этом, и посему, вероятно не ожидая ответа, тихо добавил: — Еле разыскал… Я из Управления контрразведки фронта. Моя фамилия Тамбулиди. Зовут Анзор. Едемте со мной — вас ждут. Машина за углом.

Костя заколебался, вспомнив госпитальный режим, но белозубый майор весело развеял его сомнения:

— Не волнуйтесь, Тамара Сергеевна разрешила везти вас. Без обеда тоже не останетесь. Это я беру на себя. Шашлык по — карски не гарантирую, но «второй фронт» имеется.

— Убедительно! — согласился Костя. — Уговорили…

…В приемной генерала Анзор произнес только одно слово, которое прозвучало здесь как пароль:

— Хартлинг!

Но на капитана Калину оно произвело неожиданное действие. Он весь напрягся, лицо его застыло в настороженном ожидании, рука крепче сжала палку.

Дежурный лейтенант не мешкая деловито снял трубку с телефона без цифрового кода и тоже коротко доложил:

— Товарищ генерал — майор, Хартлинг здесь. — Положил трубку и, показав на высокие массивные двери, пригласил капитана Калину: — Заходите! — И к Анзору: — А вам, товарищ майор, приказано ждать у себя.

Калина поставил под вешалку палку и вошел, ступая четко, по — военному.

— Товарищ генерал — майор, — начал было рапортовать, как и положено по уставу, — капитан Калина…

— Дорогой Костя, наконец‑то я тебя вижу! — взволнованно прервал его пожилой человек, стремительно поднявшийся ему навстречу из‑за стола.

Был он подвижен и легок не по годам и не по сложению. Время давно старательно выбелило его виски, пронизало седыми прядями когда‑то черные волосы, избороздило широкий лоб и лицо резкими морщинами от мыслей и постоянного напряжения. Несмотря на его высокое звание, ничего показного не было в нем — ни поднятого подбородка, ни командного голоса, нит надменного взгляда. Капитан Калина был удивлен совершенно ненаигранным, по — домашнему близким и сердечным обращением, которое прозвучало в этом кабинете совершенно неестественно и даже недопустимо: «Дорогой Костя…» А генерал с придирчивым вниманием разглядывал его, нисколько не скрывая своего волнения, разглядывал со всех сторон, как давно отсутствовавшего сына, он даже не удержался и потрогал его бывалую в переделках гимнастерку.

— Старая — выцвела.

— Выстиранная, — бесцветным, непослушным голосом уточнил Калина.

Генерал замер на миг, внимательно взглянул ему в глаза, потом направился к столу и поднял телефонную трубку. Набрал номер и заговорил, с дружелюбным укором поглядывая на капитана:

— Нонна?.. Да, это я… Ты знаешь, кто сейчас у меня? Представь — Костя, сын Хартлинга!.. Да он, точно он… Что? К нам в гости? Нет, пока что исключается… Он и меня, генерала Роговцева, не соизволил узнать, где же ему узнать генеральскую жену? Я уж и не знаю, как к нему обращаться, не иначе как «товарищ капитан». Костя, как мы его привыкли называть, ныне такое обращение гордо игнорирует… Какой из себя? Орел, настоящий орел! Только худющий и немного пощипанный… Но ты бы его узнала — вылитый отец… Ну как я могу его к нам приглашать, если он даже меня не желает узнавать? Что же мне, разводить салонные церемонии, знакомя вас? Да и вообще, разве насупленный капитан пара такому вот удалому генералу?..

Смутное воспоминание детских лет вдруг всплыло из глубин памяти. Когда‑то, давным — давно, это полное лицо было худощавым, седые волосы буйно поблескивали шелковой чернотой. Кажется, это он легко взбегал с малышом Костиком на плечах без передышки на пятый этаж, в их московскую квартиру. Не он ли когда-то принес Костику незабываемую радость — первый в его жизни футбольный мяч, а вместе с ним — первое мальчишеское горе? Они начали азартно футболить в квартире, пока не зазвенело стекло в окне, а мяч не вылетел на шумную улицу. Пока мчались с пятого этажа вниз, прекрасного, замечательного, лучшего во всем мире мяча и след простыл…

— Ого! Кажется, узнал наконец‑то, — сказал в трубку генерал Роговцев. — Нонна, кончаем разговор, а то наш любимый Костя снова, будто нерушимая скала, закаменеет… — И к Косте: — Узнал?

— Узнал, товарищ генерал — майор! — заулыбался Константин.

— Ты садись, — предложил Роговцев, — Вот не знаю, когда ты в последний раз видел отца?

Калина пристроился к краю стола. Заметил две папки — одну с обычным названием «Личное дело» и надписью от руки «Калины Константина Васильевича», другую с криптонимом «Историк».

— В тридцать шестом году, — ответил.

— Да, именно тогда мы с ним отбыли в Испанию. А последний раз я видел его в сороковом году, интернированного французами в Алжире как подданного «третьего рейха».

Калина понял, что Роговцев дает ему возможность прийти в себя, обвыкнуть и даже своим мимолетным воспоминанием подтвердил, что так оно и было, ибо из Алжира коммунист, боец тельмановского батальона Хартлинг не вернулся.

— А как мать?

— Не знаю. Поехала летом сорок первого года на Винничину к сестре в деревню отдохнуть. Там сейчас немцы…

— Невесело… А сам как? Ранение беспокоит?

— Да я уже совершенно здоров!

— Ну, еще не совсем, лицо вон бледное… Палку свою, наверное, в приемной оставил?

— Бледный, потому что мало бываю на воздухе. На палку опираюсь, так как мало двигаюсь. А выстругал ее для развлечения. Все бока в госпитале отлежал.

Калина понимал, что попал к Роговцеву не случайно, как не случайно на столе оказались две папки — его «личная» й. другая, пока что таинственная, с мало о чем говорящим криптонимом «Историк». Хотя, если подумать… Ведь он, Калина, закончил исторический факультет Московского университета и в последний мирный год, цветущей весной, защитил кандидатскую диссертацию.

Роговцев положил свою тяжелую ладонь на папку с криптонимом и сказал:

— Возникла ситуация — до зарезу нужен наш человек, чтобы и молод был, и в истории разбирался, ну и на немца был похож. Работа в таких случаях — сам знаешь… Наконец кладут мне на стол личное дело. «Вот, говорят, лучшего не найти!» Это значит, тебя, Костя, так высоко аттестуют… А я еще и не знаю, о ком речь идет. Раскрываю дело, гляжу на фото и восклицаю: «Так это же он!» А ребята перепугались, что их труд насмарку пошел: раз, мол, генерал узнал, значит… «Кто же он?» — спрашивают дрожащими голосочками. Я им и втолковываю: «Сын коминтерновца Хартлинга, моего боевого товарища!» Ну, на лицах ребят — прямо Первомай…

— В самом деле похож? — тоже удивился Калина.

— Ясное дело, не две капли воды, но сходство есть. У вас одинаковый североевропейский тип лица. На улице можно спутать. А впрочем, сам взгляни, что в этой папке, — и генерал подвинул ее к Калине. — Даже военные звания у вас совпадают, — пошутил Роговцев, — он — немецкий гауптман, ты — советский капитан.

Прежде всего — фото. Верно, не две капли, но если надменно вскинуть подбородок и напустить на лицо спеси, в сумерках не различишь. «В сумерках, а разглядывать будут днем…» Специальность — историк, воспитанник Берлинского университета. Фамилия Шеер.

А генерал, глядя на сына, думал про отца, про того Хартлинга, рабочего — металлиста из Гамбурга, который в первый же год гражданской войны с оружием в руках стал на защиту пролетарской революции в России, а после войны женился на чернобровой, ясноглазой девушке Василине. Отцовская судьба была переменчива, и сыну дали фамилию матери — Калина. Костику не исполнилось еще и года, когда родители выехали в Германию как «беженцы из большевистского плена», а фактически — на партийную работу. Он был верным сыном рабочего класса Германии, надежным и испытанным функционером самого Тэдди, несгибаемого Эрнста Тельмана. Тэдди и послал в 1930 году Хартлинга снова в Страну Советов, на партийную учебу. Вернуться в Германию не пришлось — к власти пришли фашисты. Первый фронт борьбы с коричневой чумой пролег по опаленной солнцем земле Испании, и немецкий коммунист Хартлинг грудью защищал Республику в передовых окопах.

Однажды на мадридской улице, когда Республику душили враги, когда последние батальоны, отстреливаясь, уходили на восток, возле Роговцева остановилась машина. За рулем сидел Хартлинг. «Брат, — сказал он, — за мной гонятся… Возьми пакет, в нем документы о преступлениях немецких фашистов… Передай руководству Коминтерна… И еще — Костя! Не оставь его, будь ему отцом, если что… Прощай, брат!» И машина рванулась по пылающей улице. А в Москве до сих пор Хартлинга — отца ждет орден Красного Знамени.

И сейчас генерал ощутил, как трудно ему быть с сыном побратима, возможно уже погибшего, с сыном, которого он сам отправляет в тыл врага на смертельно опасное дело. Не почудится ли ему голос, пусть даже в тревожном сне, голос, что будет рвать ему сердце: «Я просил тебя, брат, сберечь сына, а ты не сберег…»

— Костя, сколько тебе исполнилось лет, когда ты возвратился в Советский Союз?

— Двенадцать.

— Двенадцать лет ты жил среди немцев, говорил на их языке…

— Да, мне больше пришлось изучать русский.

— В сороковом году ты находился как научный работник в Германии. Хорошо знаешь Берлин?

— Думаю, неплохо. Все‑таки год стажировался в непоседливом студенческом окружении. — И, минуту поколебавшись, Калина отважился спросить: — Неужели Берлин?

— Э, нет, Костя, наоборот — из Берлина…

— Понимаю, — задумчиво проговорил Калина, — но сумею ли? Я ведь военный ровно столько, сколько длится война…

— Ты разведчик, Костя. Кроме того, знание истории, владение немецким почти с рождения — все это твои плюсы. А опыт работы среди врагов в ближнем тылу? Знаю: тебе уже приходилось надевать форму вражеского офицера…

Генералу было известно, что Калина находился с оперативно — чекистской группой в тылу немецко — фашистских войск, где проводил разведывательно — подрывную деятельность против врага, пока немецкая контрразведка не напала на его след и не начала преследовать группу. Выход был один — перейти линию фронта.

Во время боя, который завязали советские войска, обеспечивая переход группы, Калина был ранен. Но все это уже позади, и сейчас генерал готовил Калину для выполнения нового задания.

— Кстати, — заметил генерал, — Шеер, по сути, тоже гражданский человек, военную форму надел лишь два месяца тому назад. Звание гауптмана — чисто символическое, согласно его положению. Оно имеет исключительно вспомогательную функцию — дать возможность свободно и на равных чувствовать себя среди военных. Поэтому оно не очень высокое, но и не маленькое. Можно сказать — рассчитанное. Понял? Шееру необязательно знание воинско — академических тонкостей, его, скажем, гражданская манера поведения — оправданна, поэтому о каких‑то там особых требованиях к нему согласно уставу не может быть и речи. Другое дело — профессиональные знания, научные. А они‑то у тебя есть.

— И все же необходима подготовка.

— Безусловно. И она будет. Теперь перейдем конкретно к делу. На Шеера партизаны напали случайно трое суток тому назад — охотились на штабистов. В ту же ночь удалось перебросить его к нам. Сегодня утром он уже заговорил.

— Быстро, — скептически прищурился Калина. — И что же, правду говорит?

— Что можно, немедленно сверяем. Складывается впечатление, что говорит правду.

— Всю правду? — недоверчиво переспросил Калина.

— Кажется, не скрывает ничего. Но ты сам с завтрашнего дня будешь с ним беседовать. Тогда и убедишься.

— Допустим — говорит правду. Только правду, и ничего, кроме правды. Но как вам это удалось за такой короткий срок? Все‑таки он птица не простого полета.

— А, вон ты о чем! — рассмеялся генерал. — Это все психологические эксперименты твоего сегодняшнего опекуна — майора Тамбулиди. Он этого Шеера два дня возил на массовые митинги в Орджоникидзе и Грозный, Малгобек и Беслан, довез даже до Кизляра. Шеер — типичный продукт интеллектуальной фашистской муштры, но, к счастью, оказался человеком объективным, мыслящим, с головой на плечах. Он осознал, что война для него закончилась раз и навсегда, а конец «тысячелетнего рейха» — дело «исторически минимального времени». Это его слова. Больше всего его поразила упрямая осада военкоматов подростками, которым еще не пришел срок идти в армию… Одним словом, он начал разговаривать!

— С каким заданием он ехал?

— Вот это и является главным! Для нашего дела, разумеется… У него далеко идущие замыслы — написать историко — документальную книгу, нечто наподобие своеобразной летописи о молниеносном завоевании Кавказа — ворот в колониальную Азию с Индией включительно. И поэтому ему разрешено бывать во всех частях, обращаться за помощью и информацией ко всем штабам, службам и ведомствам. Работа подвижная, никакими маршрутными инструкциями не ограничена, инициативная, на первый взгляд бесконтрольная. Ясно?

— Здорово! — загорелся Костя, поняв, какой редкостный случай выпал на руки чекистов.

— Но и тут, к сожалению, не все гладко, — вел дальше Роговцев, — Шееру нужен рабочий, базовый пункт, и он ехал в заранее избранный городок. Возникает вопрос: а почему не в Пятигорск, где ныне размещается штаб Клейста? А потому, что, надеясь на определенные выгоды и максимальное содействие, он ехал к приятелю своего отца, штурмбанфюреру СС Хейнишу, который именно в этом районе возглавляет службу безопасности.

— Но ведь тогда!..

— Нет, Шеер — сын уверяет, что его отец был дружен с Хейнишем по службе, и даже когда‑то в чем‑то неплохо посодействовал теперешнему штурмбанфюреру. По его словам, Хейниш никогда не появлялся в их семейном КРУГУ>так как мать Шеера не разделяла идеологии фашизма.

— Интересно… А отец?

— Погиб в первый же день войны под Брестом. Таким образом, выходит, что Хейниш никогда не видел Шеера — сына. Однако мы еще проверим это на всякий случай…

— А если Хейниш имеет семейное фото?

— Вот тут должно сыграть ваше сходство. Однако мы заговорились, а программа твоей подготовки уже на сегодня очень уплотнена. Мало времени! Ведь Шеер не может путешествовать неопределенно долго. Так что придется тебе много поработать, и на воздухе бывать, чтоб не быть таким бледным, и двигаться, чтобы мускулы окрепли.

Генерал Роговцев поднял телефонную трубку:

— Майора Тамбулиди прошу ко мне!

Потом подошел к шкафу и раскрыл его. Там рядышком висели два мундира немецкого гауптмана. Один — настоящий, с плеч Шеера, другой — новенький, скопированный. — Ну‑ка примерь, поглядим — подойдет ли на твои плечи? Какой выберешь?

— Наверное, лучше надеть старый, а новый взять про запас.

— Верно. Так и задумано. Одевайся!

Едва Калина — Хартлинг застегнул последнюю пуговицу на немецком мундире, как в кабинет вошел майор Тамбулиди.

— Товарищ генерал — майор…

— Как, производит впечатление? — остановил его Роговцев.

— Вылитый гауптман Шеер! — убежденно воскликнул майор.

— Хорошо. Пусть капитан как можно больше ходит в этом мундире. Надо привыкнуть к нему — физически и психологически. Создайте ему, майор, необходимые условия, без лишних глаз, а то ведь сами знаете…

— Будет выполнено, товарищ генерал — майор!

— А сейчас, — Роговцев взглянул на часы, — согласно распорядку вам пора смотреть кино.

— Есть смотреть кино. '

Кинозал управления был невелик — мест на сорок — пятьдесят. Но даже в таком «комнатном» кино сидеть только вдвоем было непривычно, и окружающая пустота сначала отвлекала. Но понемногу капитан Калина обвыкся и с максимальным вниманием стал следить за событиями на экране. Понимал: это не развлечение и не причуда, а специальный подбор знаний, зримый, наглядный, фиксированный материал, каким ему вскоре придется оперировать. Знание Германии помогало Калине видеть и то, что не попало на экран, схватывать детали и нюансы, незаметные для человека несведущего, снова, как когда‑то, во время стажировки чутко улавливать ритмы регламентированного нацизма, какого‑то ужасающе — театрального бытия целой нации, где с трибун с циклопической свастикой истерически орали в полный голос фюреры и лейтеры, а все остальные, словно по команде, выбрасывали вперед руки.

Кинохроника фашистского разбоя в сжатой в двухчасовой сеанс подборке поражала однообразностью решений и художественных средств. Всюду был накатанный стандарт. Массивный орел в железных латах, держащий в когтях свастику. Разбитый пограничный шлагбаум. Танки вермахта и бомбы люфтваффе. Гибнущие во взрывах города и села. В очередной захваченной столице фанфарный «Хорст Вессель лид» под непременный военный аккомпанемент — ударный грохот вермахтовских сапог. Хвастливое пение убийц.

С дороги прочь! Шагают легионы!..

С дороги прочь! Шагает штурмовик!..

И финал — ораторская истерия Адольфа на берлинском стадионе, где на черном фоне пылающим змеем извивается свастика из тысячи поднятых факелов.

Подкованные сапоги грохочут по мостовым Праги. Колоссаль!

Норвегия и Дания. «Шагают легионы». Гут! Гитлер пританцовывает в Компьенском лесу, подписывая акт капитуляции. Зер гут! Превосходно.

Немецкие танки утюжат Югославию и Грецию. Колоссаль!

В Германию из захваченных и ограбленных стран идут нескончаемые эшелоны с хлебом, мясом, маслом, сыром, курами, утками, коровами, свиньями. Грабители, убийцы, насильники, очумевшие от безнаказанного континентального разбоя, радостно вопят: «Зиг хайль!»

Миски с дармовой жратвой, ложки жадно выскребывают до дна…

22 июня 1941 года. В микрофон берлинского радио среди ночи зловеще сообщает Геббельс:

— Фюрер вручил судьбу Германии в руки немецкого солдата!

«Выравнивание» линии фронта под Москвой под «натиском генерала Зимы».

Фурхтбар! Шреклих! Энтзецлих!..

Страшно! Ужасно! Жутко!..

В тот день Константин Калина забыл свою палку в приемной генерала Роговцева. А вскоре выписался из госпиталя.

Глава четвертая.

ОСОБАЯ ПРИМЕТА МАТА ХАРИ

Из штаба 1–й танковой армии фон Клейста штурмбанфюрер Хейниш вернулся с кислым настроением. Августовское солнце жгло сухую, пыльную землю, а в глазах у него словно бы застыло по колючей ледышке. В теле — он явно ощущал — словно физически отстаивалась холодная ярость. Ведь прошлое совещание в верхушке СД превратило его в какой‑то захудалый морозильник, работающий вхолостую, без какой‑либо пользы для рейха. Если кто‑то в штабе, оценивая его деятельность, придет к такому же выводу, это будет небезопасно. Он ехал по гладкой, словно ладонь, степи с видом на ломаную, зубчатую стену вершин Кавказского горного хребта, закрывавшего горизонт. А на протяжении всего пути Хейниша одолевали беспокойные мысли.

Двуглавый богатырь Эльбрус, едва лишь штурмбанфюрер скашивал на него глаза, возвращал память к полосам «Дер Ангриф», где министр пропаганды Йозеф Геббельс уже объявил очередную и окончательную победу: «Покоренный Эльбрус увенчал падение Кавказа!» Но беда заключалась в том, что, провозглашая «окончательное» падение Кавказа, Геббельс, собственно говоря, писал о частном и, если смотреть объективно, чисто спортивном успехе. Реальное же положение дел было еще далеко от победной барабанной дроби и торжественного пения фанфар. Просто части 1–й горнострелковой дивизии «Эдельвейс» 18 августа, почти не испытывая сопротивления противника, вышли на перевал Хотю — Тау и Чипер — Азау.

Вероятно, большевики понадеялись на естественную неприступность Главного Кавказского хребта. Несколько альпийских рот 21 августа поднялись на обе вершины Эльбруса. Именно это спортивное восхождение, происходившее без каких бы то ни было военных препятствий, сейчас и расписывалось на все лады как необычайный военный подвиг, как чуть ли не завершающий этап всей стратегической операции «Эдельвейс». А в горах идут упорные бои — неожиданные и безжалостные — на уничтожение. На ледниках холодеют черные трупы «эдельвейсов». «Покоренный Эльбрус увенчал падение Кавказа!» Обман зрения у Геббельса, что ли? Вот он — Кавказ — стоит стеной до самого неба, а танки Клейста — главная ударная сила — до сих пор утюжат Кубанскую, Кумскую и Сальскую степи…

Но непривычная геббельсовская «большая ложь» беспокоила Хейниша — мысли о берлинских победных воплях были побочными. Просто сияющий Эльбрус словно глумился над пришлыми чужеземцами, по — прежнему, как и раньше, удерживая на своих одетых льдом плечах могучие крылья всей горной гряды Кавказа. Даже в самый сильный цейсовский бинокль не разглядишь на нем двух вражеских альпийских флажков…

Угнетало другое. Ломалась карьера, так превосходно начатая в генерал — губернаторстве Польши три года тому назад, — вот что леденило душу. Ведь еще совсем недавно в Белоруссии его обвиняли в мягкотелости: «Партизаны пускают под откос военные эшелоны, уничтожают гарнизоны, охотятся за штабными и связными офицерами… И все это у вас под носом, Хейниш! Уж не захотелось ли вам на Восточный фронт?» Это было последнее предупреждение, так как в тот же день он получил распоряжение о своем новом служебном назначении. «Пули и виселицы! — свирепо решил Хейниш, когда ехал сюда. — Пули и виселицы!»

И вот на тебе. Его здесь — мыслимое ли дело! — укоряли за публичный расстрел каких‑то там тридцати непригодных к труду на предприятиях фатерлянда стариков, базарных торговок и подростков, попавших под руку старательному гауптману Функелю по время облавы на рынке. Непостижимо! Теперь он радовался, что сдержался и не наорал на прилизанного Михальского с его «инструкционной» осторожностью. А если бы расстреляли сто заложников, как поначалу думалось?..

Вчера Хейниш встретился с благожелательными коллегами — двумя Куртами — начальником зондеркоманды СС 10А Куртом Кристманом и его преданным заместителем Куртом Тримборном. Попивая коньяк марки «Только для немцев» и небрежно стряхивая сигаретный пепел прямо на влажные кусочки льда, которыми были обложены в блестящих ведерцах бутылки шампанского, Курт Кристман любезно сообщил:

— У меня уже в печенках сидят пейзажи с ломаной линией льда.

— Не трогай только Эльбрус! — хохотал второй Курт, указывая на серебряные головки бутылок со специфически толстым зеленым стеклом. — Мы этот алкогольный вулкан еще откупорим…

В зашторенном на ночь и поэтому душном зале густо плавал сигаретный дым, обвивая пальмовые листья, гудел неразборчивый незатихающий гомон, сквозь который с эстрады долетало писклявое и сентиментальное пение безголосой, импортированной из фатерлянда певички:

О, танненбаум, о, танненбаум, Ви грюн зинд дайне цвайге![4]

— Пули и виселицы! — высказал свое кредо и грохнул кулаком по столу Хейниш. Он мог себе эту вольность позволить — угощение было его. И не жалел марок.

— Пейте, приятель, и успокойтесь, — снисходительно поучал Кристман, попыхивая сигаретой. — Я полностью с вами согласен: всякое непокорство необходимо безжалостно и сурово карать — пулями и виселицами. Но лучше пулями, ибо тогда трупы не мозолят глаза. Это наша местная политика, если хотите, и я охотно поделюсь некоторым благоприобретенным опытом…

— Буду глубоко признателен вам, — заверил Хейниш.

— Приведу только один, но показательный пример. Вы, Хейниш, слушайте и делайте выводы. Только про себя, вслух не поминайте… В Краснодаре мы взяли довольно большую группу подпольщиков, оставленную большевиками. Взяли тихо ночью, на всех явках. Прихватили также свидетелей акции, даже случайных, — в нашем деле свидетели ни к чему. Лишняя огласка.

Вещественных доказательств — уйма! Возник вопрос: как с ними поступить?

— Под пули, разумеется! — даже удивился Хейниш этому, как ему показалось, совершенно неуместному сомнению.

— Безусловно! — одобрительно подхватил Кристман. — Мы так и сделали. Вывезли далеко за город и расстреляли вместе со свидетелями. И опять — тайком, ночью. Потом погрузили трупы в машину, привезли в город и сбросили в канализационные колодцы. И терпеливо ждали, пока эти трупы не будут обнаружены самими горожанами. Когда трупы запахли — а канализация очень способствует процессу разложения, — их, естественно, «обнаружили». А мы со своей стороны сразу же сообщили населению через листовки, газету и радио, что, мол, найдены замученные «жертвы большевиков». Мол, эти несчастные люди не желали брать в руки оружие против своих освободителей. Ухватили суть? Получился блестящий пропагандистский трюк! Имеем за это благодарность даже от скупого на похвалу ведомства Геббельса…

— Местные поверили? — хрипло спросил взволнованный этим «откровением» Хейниш.

— А это уже не наша забота. У нас четкая задача — уничтожить как можно больше местных жителей. Сложность лишь в том, что приходится делать из этого тайну. Такой приказ! Чтобы на оккупационную власть не было никаких нареканий… Между прочим, ту краснодарскую операцию мы завершили пышными похоронами «жертв большевиков» в сопровождении немецкого армейского оркестра.

— Да еще с пятью попами! — хохотнул Курт Тримборн, — Эти русские бородатые страшилища перли за гробами с пеньем и хоругвями. Ревели так, что уши позаложило. Смехотворное было зрелище… Сущий анекдот!.. Знаете что, хочу какую‑нибудь куколку, хотя бы вон ту — с куриным голосом… Необходимо утешиться!

— О, желание вполне своевременное! — охотно поддержал его смекалистый Кристман.

Хейниш тоже не возражал: одна шлюха всегда найдет еще двух… Возможно, штурмбанфюрера Хейниша угнетал, нагоняя плохое настроение, воистину траурный пейзаж — почерневшая от пепла спаленной пшеницы равнина с белоснежной горной грядой на горизонте? Да нет. Больше всего его злил тот бумажный мусор, которым набили его портфель в штабе. Хейниш лишь бегло его просмотрел и затерялся, словно в дебрях, в полярно противоположных инструкциях и наставлениях. Сам черт вконец осатанел бы, не соображая, куда ткнуть пальцем.

В итоге сразу же по приезде Хейниш вызвал к себе на инструктивное совещание узкий круг офицеров СД. Он отбросил всякие сомнения, терзавшие его на обратном пути.

— Господа! — сурово изрек Хейниш, — Все, о чем я буду говорить, касается секретных государственных дел большого политического значения и является военной тайной. У нас есть полностью проверенные данные, что Кремль перебросил на Кавказ десятый и одиннадцатый гвардейские корпуса, которые, однако, измотаны в предыдущих боях и, по мнению нашего командования, уже не способны оказать значительное сопротивление, следовательно, кардинально повлиять на ход операции «Эдельвейс». Наша стратегическая цель — Кавказ и нефть — остается конечной, сроки проведения военных операций не изменились. Именно поэтому в штаб группы армий «А» уже прибыли полномочные эксперты нефтяных акционерных обществ «Континенталь — Оль», «Ост — Оль» и «Карпатен — Оль». Однако сплошной ариизации подлежат не только нефтяные месторождения, промышленность, природные богатства и сельскохозяйственная продукция, но также художественные и исторические ценности — старинные рукописи и старопечатные книги, имущество музеев, ценности храмов и монастырей, достойные научного внимания частные коллекции. В связи с этим к нам прибыла и начала плодотворно работать группа культурных деятелей из штаба «Кюнсберг» во главе с картографом министерства иностранных дел гаупт- штурмфюрером СС герром Краллертом.

Хейниш был доволен, что совершенно не воспользовался грубой терминологией Геринга, который всегда говорил с прямотой закоренелого грабителя, что шокировало каждого воспитанного человека: «Я предлагаю грабить, и делать это основательно…»

— Наша задача, — продолжал Хейниш, — уничтожить всех подозрительных и неустойчивых, всех явных и скрытых саботажников, всех расово неполноценных унтерменшей. Разумеется, прежде всего — евреев. Мы должны достичь главного, а именно, чтобы тут спокойно и продуктивно работали немецкие специалисты, чтобы тут были созданы все условия для отдыха и лечения наших храбрых воинов и чтобы тут было тихо. Как на кладбище. Конечная цель: этот край должен быть и поэтому непременно станет немецким. Туземцам места под солнцем нет.

Как поступать с местными дикарями конкретно? — развивал он свои мысли дальше, подбадриваемый настороженной тишиной, которая буквально впитывала каждое его слово. — Прежде всего максимально используем местный контингент на восстановлении разрушенных промышленных объектов и на работах в богатой нефтяной промышленности. Саботаж, налеты террористов, уничтожение урожая, снижение темпов работы будем карать безжалостно. Но мы не можем злоупотреблять старыми методами. Нужно действовать иначе — тихо, быстро, по возможности тайно. Людей, наиболее здоровых физически, отправим на работы в рейх, откуда они уже никогда не вернутся. Однако в этом случае необходимо придерживаться осторожного зондербегандлю- га — специального поведения. Кампанию начнем с выразительных воззваний, простых и доходчивых, доступных для примитивного мышления дикарей, например, таких: «Великогермания зовет тебя! На Кавказе русские уже сложили оружие, воюют англичане. Если они придут сюда, то загонят всех в колониальное рабство к чернокожим людоедам Африки или сделают всех рабами британских рабов в Индии. Езжай в великий рейх! Немедленно! Ты увидишь лирическую страну немцев, будешь работать в просторных и светлых цехах германских заводов, будешь иметь твердое материальное обеспечение, познаешь классическую немецкую культуру. Готовься к сказочному путешествию в Страну Счастья! Бери с собой ложку и миску, еду на три дня и бумагу для незнакомого тебе немецкого гигиенического ватерклозета…»

Офицеры дружно заржали. Хейниш снисходительно замолк, давая им возможность нагоготаться. Это хорошо, когда подчиненные понимают и ценят шутку.

— А вам, господа, я еще напомню достопамятный завет обергруппенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха, злодейски убитого врагами рейха. «Пули и виселицы!» — вот что завещал нам незабвенный шеф СД! — И Хейниш закончил свое выступление в стиле, который стал нормой на всех эсэсовских сборищах: — Так будем же держать палец на взведенном курке! Сделаем эту землю идеальным кладбищем для лишних. Трупы — образцовое удобрение для плодородных земель трудолюбивых немецких колонистов! Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — повскакали с мест присутствующие.

В этот момент двери распахнулись и в кабинет Хейниша вошел его личный адъютант унтерштурм- фюрер Вильгельм Майер, чем‑то слишком взволнованный для дисциплинированного служаки.

— Господин штурмбанфюрер, срочный вызов по телефону!

— Кто там еще морочит голову?

Рыжий, прямо‑таки огненный Вилли скользнул взглядом по присутствующим офицерам и ответил сдержанно, но с довольно прозрачным намеком:

— Звонок из штаба! Я переключил телефон на вас!

Штурмбанфюрер взял трубку и недовольно буркнул:

— Хейниш слушает.

Но вдруг подтянулся, голос его приобрел ненатуральную предупредительность, которая передалась другим, и стало тихо.

— Господин оберфюрер?.. Слушаю вас внимательно! Гость из Берлина?.. Да, понимаю… От Геббельса? Записываю: военный корреспондент герр Адольф Шеер, историк, военное звание — гауптман… Все будет выполнено образцово, господин оберфюрер! Встретим, как и надлежит, на высшем уровне…

Он положил трубку, какую‑то минуту задумчиво глядел на нее, не отнимая руки, словно ждал, что телефон снова позовет, и лишь потом поднял глаза на офицеров:

— Только что оберфюрер СС господин Корземан сообщил, что к нам едет военный корреспондент из Берлина, историк Адольф Шеер. Известно ли что‑нибудь о нем?

Офицеры переглянулись, молча пожали плечами, и Хейниш, не дождавшись ответа, пояснил подробнее:

— Он имеет очень высокие полномочия и почетное задание написать историческую работу по свежим следам нашей блестящей победы на Кавказе. — А в мыслях добавил: «Какая, согласно поговорке, еще буквально за горами». — Ведь за Кавказом — Иран и Индия, так что наши армии сейчас находятся в состоянии гигантского сражения за мировое господство. Оберфюрер особенно подчеркнул, чтобы каждый из нас всемерно содействовал историку в его ответственной и почетной работе… Если это тот самый Шеер, какого я знал еще ребенком… А впрочем, увидим… Возможно, ему понадобится переводчик. Кстати, Майер, как обстоят дела с проверкой Кристины Бергер? Мне кажется, Шееру будет приятно, если в случае необходимости переводчицей у него будет миловидная девушка. Да еще из нашего ведомства…

— Необходимые справки наведены. Весь материал подготовлен.

— Отлично! Ознакомьте меня с ним немедленно. Все свободны!

Через минуту Хейниш уже неторопливо листал документы из досье на Кристину Бергер. Сначала — фото. Фас. Профиль. В полный рост.

— Ив самом деле, симпатичная особа. Образцовый нордический тип лица. Или не так? — заметил Хейниш Майеру. — Обращаю внимание: это один из мотивов (хотя и неслужебный), вследствие которого Кристина желательна в СД. Поэтому и проверка проходит не «по всей форме». Если ей придется работать с Шеером, гауптману останется только благодарить. Но за такую девушку, — он щелкнул пальцами, — одной благодарности мало… Внешне — действительно клад!

— О, да! — охотно согласился рыжий Вилли. — Красива. Двадцать лет. Не замужем. Кажется, сердце еще не занято. Свободно владеет языками — немецким, русским, украинским. Последний распространен и среди определенных слоев местного казачества.

— Выходит, для нас она действительно находка?

Унтерштурмфюрер ответил сугубо по — служебному:

— Похоже на то. Отец ее — немец, истинно арийского происхождения, родом из Штутгарта. Воевал на восточном фронте во времена первой мировой войны. Тяжело раненный, попал в плен к русским. После войны женился на немке, дочери австрийского колониста чистой нордической крови. Все время проживал в Галиции, бывшей колонии Австро — Венгерской империи. Когда пришли большевики, не решился репатриироваться, так как не хотел оставлять на произвол судьбы довольно большое мясо — молочное хозяйство. Ошибся в своих расчетах: перед самой войной был репрессирован советской властью как кулацкий элемент с конфискацией всего имущества в пользу колхоза.

— Посылали запрос в Штутгарт?

— Да. Из тамошних архивов известно, что герр Бергер владел небольшой кофейней, которую продал, уходя на фронт.

— Почему не поручил присмотр за кофейней родным, как это делали и делают другие?

— Он осиротел еще юношей, господин штурмбанфюрер. Был в семье единственным сыном. Никаких других родных в Штутгарте не имел. Возможно, поэтому и не вернулся на родину.

— Понятно. А какие вести из Галиции?

— Теперешняя судьба Бергера неизвестна. Однако нам удалось разыскать несколько семейных фотографий. Вот они. К сожалению, Кристина на них — лишь в трехлетием возрасте. Пухленькая, белокурая малышка. Других фотографий нет.

— Хорошо! — складывая фото в конверт, проговорил Хейниш. — А сейчас, Вилли, езжайте за Кристиной Бергер. Я жду! И еще одно: пусть мне дадут из архива несколько фото, любых мужчин и женщин…

— Уже сделано, шеф. Они — в папке.

— О, Вилли! — только и мог одобрить Хейниш.

* * *

В бургомистрате этот предусмотрительный эсэсовец с густыми и яркими веснушками, светлыми, почти белыми бровями над неожиданно темными глазами, но зато с классически нордическими чертами лица — высокий лоб, что переходил в прямой, крупный нос, запавшие глаза, узкие аскетические скулы, подпертые несколько тяжеловатым подбородком, — повел себя странно. Он не выбрасывал вперед правую руку и не выкрикивал «хайль!», не щелкал каблуками, не задирал спесиво при каждом слове, будто норовистый конь, голову, прикрытую черной фуражкой с серебряным черепом и берцовыми костями крест — накрест.

— Добрый день! — вежливо поздоровался он, обращаясь к Кристине. — Любит ли фрейлейн кататься в автомобиле?

— Смотря с кем, господин офицер, — в тон ему, едва заметно кокетничая, ответила Кристина Бергер, разглядывая немца.

— Сейчас — со мною… Разве мы не пара? Яркий рыжий с яркою блондинкой… Картинка! К тому же у меня чудесный «опель — капитан» с мощным мотором. Блестящий! Лакированный!

— А если я откажусь?

Вилли Майер притворно огорчился, а потом, словно осененный счастливой мыслью, радостно сообщил:

— Ваша правда — машина у меня служебная, не для частных поездок. Но, фрейлейн, кто обратит на это внимание? Ведь ваш строгий костюм очень напоминает форму люфтваффе!

— Тем не менее это не достаточное основание… Зачем я вам нужна?

— И об этом спрашивает красавица! — артистически изумился Вилли и шутливо заметил: — Иди со мной, и будет бог с тобой… — Но сразу же стал серьезным: — Едем, фрейлейн. Это — приказ! Зря теряем время, а нас ждут… Кстати, меня зовут Вилли. Точнее — унтерштурмфюрер Майер.

— Господин офицер, — уже в машине спросила Кристина Бергер, — могу ли я узнать, куда вы меня везете?

— На допрос, фрейлейн, на допрос! — весело оскалился эсэсовец, словно сообщая превосходную новость.

Она внимательно поглядела на него. Он тоже заглянул в ее глаза, будто желая убедиться, какое впечатление произвели на девушку его слова.

Кристина видела его впервые, и он казался ей каким- то странным, не похожим на других немцев, на тех, что ежедневно по тем или иным причинам толклись в бургомистрате. Быстрый в разговоре, но совершенно лишенный надменного самодовольства и холодной, искусственно подчеркнутой сухости. Его приветливость казалась естественной и потому была опасной. Или это просто хитрый трюк слишком самоуверенного ухажера? Неужели сейчас пригласит к столу с непременным коньяком и бутербродами? Вроде не похоже…

По улице молодцевато вышагивали загорелые сол — даты с расстегнутыми воротами и закатанными по локоть рукавами. На груди поблескивали автоматы, за плечами болтались каски, из широких голенищ сапог торчали ручки гранат. Взлохмаченные вояки дружно пели:

Фюрер, бефеле, вир фольген дир![5]

— На допрос? — обеспокоенно и удивленно переспросила Кристина. — К кому?

— К моему шефу. Ведь я сам вас ни о чем не спрашиваю.

— И кто же он, ваш грозный шеф?

— Немного терпения, и у вас будет приятная возможность с ним познакомиться. Впрочем, кажется, вы уже встречались…

— Неужели мы едем в гестапо?

— А хотя бы! — небрежно обронил Вилли, — Это вас страшит?

— Нисколько…

— Вот и отлично! — радостно завершил он разговор.

«Опель — капитан» въехал во двор, где грузно придавила землю длинная двухэтажная кирпичная постройка, и резко затормозил перед входом. Над ним черным крылом свисал эсэсовский флаг с двумя руническими зигзагами. Будто хмурый символ — черная туча с серебряными молниями.

Вилли галантно распахнул дверцу, подал руку Кристине. Часовые вытянулись перед ней, как перед высоким начальством. А впрочем, они конечно же тянулись перед офицером. Хотя он шел с дамой, как и положено воспитанному человеку, на шаг позади. Возле входа он пригласил:

— Прошу, фрейлейн!

Майер провел ее широкой лестницей, выстеленной зеленой дорожкой, на второй этаж, в просторную приемную. Остановился перед высокими массивными дверями и сказал:

— Я остаюсь и буду ждать. Смело входите — господин штурмбанфюрер хочет поговорить с вами лично. Прошу!

— Покорно благодарю, — тихо сказала Кристина и, вопреки совету слишком приветливого Вилли, робко проскользнула в кабинет.

Действительно, Вилли не ошибся (а может быть, все заранее знал), когда предположил, что этот крепыш ей знаком. Да, это он изрядно переполошил бургомистра Лихана Даурова, когда тот не выдержал и полез к ней, Кристине Бергер, со своими отталкивающе жилистыми лапищами, густо поросшими какими‑то грязноватыми волосами. Еще тогда Кристина заметила, что штурмбанфюрер имеет удивительную, возможно, показную особенность — то неожиданно гневно орать, то так же неожиданно, без малейшего перехода, издевательски хохотать. Это тревожило и сбивало с толку собеседника, ибо герр штурмбанфюрер вовсе не походил на бездумного глупца, занявшего высокий пост благодаря влиятельному покровительству.

— Рад вас видеть, фрейлейн! — штурмбанфюрер поднялся из‑за стола и пошел ей навстречу. — Не волнуйтесь, здесь вас никто не тронет — вы не в каком- то бургомистрате. — Он громко захохотал, но тут же оборвал смех. — Простите меня, фрейлейн, если вам неприятно это напоминание. А это, разумеется, так и есть! Что поделаешь, грубеем и черствеем за рутинной работой, этичный лоск наведем после войны… Прошу вас, садитесь.

Кристина Бергер в сопровождении Хейниша подошла к двум мягким кожаным креслам, стоявшим друг против друга перед письменным столом. Скромно присела в предложенное кресло. Хейниш разместился не за столом, а в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Ее, несмотря на дружелюбный тон штурмбанфюрера, на его приветливые, хотя и грубоватые шутки, не покидали внутренняя настороженность и беспокойство. Во всем рейхе, наверное, нет ни одного немца, который спокойно бы заходил в управление имперской безопасности. Что уж говорить о фольксдойчах, которые родились и выросли за пределами границ рейха.

— Пожалуйста, не сердитесь, фрейлейн, за то, что я так бесцеремонно побеспокоил вас, — вежливо заметил Хейниш, — Это ненадолго, и я уверен, что вы не будете жалеть.

— У вас ко мне дело? — спросила Кристина.

— Ну что вы! — небрежно махнул рукой Хейниш. — Никаких дел! Разве в будущем… А сейчас — лишь несколько незначительных вопросов. И вот первый: как себя вел мой адъютант Вилли Майер? Ничем не обидел?

— Что вы! Очень предупредительный молодой человек…

— Курите? Отличные болгарские сигареты.

— Простите, но у нас в семье никто не курил. Правда, отец в молодости, слышала я, любил побаловаться трубкой, но после ранения ему категорически запретили курение.

— Тогда позволите мне закурить?

— О, разумеется! Вы хозяин, а к табачному дыму я привыкла — господин бургомистр и его полицейские курят, не спрашивая разрешения. Да еще противную махорку! А у вас, наверное, ароматные и приятные…

— Высшего качества, — заверил Хейниш и щелкнул зажигалкой. Он закурил и прищурился, словно бы от седоватого дымка. — Так вот, объясните мне, почему и как вы очутились здесь?

— Но ведь меня привез сюда ваш адъютант! — удивленно подняла на него глаза Кристина. — Я считала — по вашему приказу…

— Я, вероятно, неточно выразился. Не об этом речь, фрейлейн. Поэтому повторяю: почему и как вы оказались в нашем городе?

— Не понимаю, господин майор, — явно растерялась Кристина.

— Штурмбанфюрер, — поправил ее Хейниш. — Майор — это армейское звание.

— Стыдно сказать, но я все еще не очень разбираюсь…

— Вскоре будете разбираться… Вы родились в Галиции, не так ли?

— Да, господин штурмбанфюрер.

— И жили там?

— Все время…

— Тогда почему же оказались здесь, на Северном Кавказе?

— Если вас интересует это, то пожалуйста… История моя короткая, как и жизнь… В Галиции мы жили в немецкой колонии Найдорф, поблизости от Дрого- быча. Оттуда нас всех вывезли в Россию. Сначала уверяли, будто повезут к немцам Поволжья, а потом решили перебросить еще дальше — в глухой угол Казахстана. Под Шелестевкой, Ростовской области, наш эшелон попал под бомбы самолетов. Там погибла… моя мама, — Кристина торопливо вытащила шелковый платочек с вышитыми готическими инициалами «К. В.» — Там моя мама и похоронена, в общей могиле.

— Я надеюсь, вы понимаете, фрейлейн, что в вашей трагедии виновны не немцы, а большевики, которые отрывают людей от родных мест и домов, — осторожно заметил Хейниш, внимательно наблюдая за выражением лица девушки, — Более того, насколько мне известно, поместье Найдорф не задела ни одна немецкая пуля. Даже случайная. Там сейчас военный госпиталь.

— Мы и не хотели ехать, но нас принудили. Сначала отобрали все нажитое, а потом и самих загнали в вагоны.

— Успокойтесь, фрейлейн, — Хейниш поднялся, подошел к сифону. — Выпейте стакан минеральной воды. Охлажденная!

— Благодарю, господин штурмбанфюрер. Вы очень внимательны.

— Теперь вы имеете полную возможность вернуться домой.

— О, я думала об этом. Но мне было бы там очень грустно и тоскливо — ни родных, ни знакомых… А каждая мелочь напоминала бы мне моих несчастных родителей… Я и от эшелона пошла куда глаза глядят… Некоторое время жила и работала мобилизованной на хуторе колхоза имени Калинина Ростовской области. Потом снова принудительная эвакуация, бегство людей. Жутко вспомнить… Только мой верный пес не оставил меня и защищал от злых людей. Так вот я и очутилась здесь… К счастью, — она вдруг оживилась, — немецкие танки двигаются быстрее, чем неповоротливые коровы. Ганки опередили нас еще в степи. Все, кто направлялся в большевистский тыл, панически разбежались кто куда. Скотину покинули на произвол судьбы… А я направилась в этот, теперь уже немецкий, город и сразу же пошла в комендатуру. Заместитель коменданта Функеля герр Мюллер отнесся ко мне весьма благосклонно и немедленно обеспечил хорошей работой в бургомистрате. Я ему очень благодарна — это по — настоящему благородный и отзывчивый господин…

— Но почему же вы так торопились устроиться на работу? — щурился за дымком Хейниш.

Кристина Бергер печально взглянула на него и с горьким упреком сказала:

— Я вижу, вы меня в чем‑то подозреваете, господин штурмбанфюрер? — Слезы у нее высохли, и она даже с некоторым вызовом посмотрела на Хейниша. В ее глазах вспыхнуло неприкрытое возмущение, но штурмбанфюрер старался его не замечать, — Неужели? — и глаза ее увлажнились.

Он непринужденно хохотнул:

— Вы начинаете мне нравиться, фрейлейн! Боже мой, какой глупец берет в разведку очаровательных девушек? Красота — это особая примета, которая каждому бросается в глаза, а значит, опасная. Разведка — дело сереньких и неприметных людишек.

— А Мата Хари?[6] — запальчиво возразила Кристина. — Я читала, что она была ошеломляюще красива.

— Мата Хари и погибла из‑за своей фатальной красоты, ибо не могла и шагу ступить без чужого, большей частью похотливого взгляда… А ревность неудачливых воздыхателей порождает самые фантастические версии, порой — очень вероятные. Они и привели красавицу на казнь… Но вы не ответили на мой вопрос. Так что же вас вынудило поспешить с работой?

Глаза девушки неожиданно блеснули:

— Я немка, и мой долг — служить рейху!

— Похвальное намерение, — кисло отметил Хейниш, — но не стоит зря горячиться, фрейлейн. Сейчас мы все окончательно выясним. — Он вынул из конверта фотографии и разложил их на столе. — Только не волнуйтесь, фрейлейн, прошу вас. Приглядитесь спокойно и скажите, есть ли среди этих людей ваши знакомые?!

— Мама! — вырвалось у Кристины.

Хейниша начали раздражать все эти девичьи эмоции. Он никак не мог добиться цели. И чувствовал себя каким‑то котом, который напрасно глазеет на аппетитную колбасу сквозь стеклянную витрину магазина. Он рассчитывал, что Кристина или возьмет в руки фотографии родителей, или же совсем не узнает их… Сразу все стало бы ясно как на ладони: если возьмет фото под номером пять и шесть — она дочь Бергеров, если не узнает — что ж, конец известный, хотя и жаль ставить под автоматы такое очаровательное создание. А девчонка, поглядите, уже битый час твердит о родственных чувствах. Ах уж эти женщины — никакой тебе выдержки! Правда, всего лишь месяц назад она похоронила трагически погибшую мать, поэтому, вероятно, и вырвалось у нее самое первое — «мама»! Однако с ее эмоциями необходимо наконец кончать.

— Вы, кажется, увидели среди этих людей свою мать… Интересно! Покажите мне ее, фрейлейн!

— Мама! — сказала Кристина, не стесняясь и не вытирая слез, и взяла фото под номером пять. — Отец! — взяла фото с номером шесть.

— Вот и все, фрейлейн Бергер. — Лицо Хейниша озарилось. Он впервые за все время разговора подчеркнуто обратился к ней по фамилии. — Да — да, это была небольшая, но необходимая проверка. — Заговорщицки наклонился к Кристине и лукаво добавил: — Надеюсь, вы извините меня, если я напомню вам некий разговор. Помните, я сказал, что вам больше к лицу черный цвет и что мои комплименты имеют практическое значение. Так вот, с этой минуты вы работаете в СД!

— Не понимаю, — растерянно прошептала Кристина.

— Мы считаем, — приветливо продолжал Хейниш, — что на службе в имперской безопасности вы принесете рейху больше пользы, чем в никчемном бургомистрате. Как видите, ваши патриотические порывы нами учтены…

— Это огромная честь для меня, господин штурмбанфюрер! — Девушка говорила искренне, но в ее голосе чувствовалась тревога. — Если есть такая необходимость, я приложу все силы, будьте уверены. Но справлюсь ли я? Я же ничего не умею и ничего не понимаю в вашей работе.

— И сумеете, и справитесь, фрейлейн. Вы знаете три языка — немецкий, русский, украинский. В здешних условиях ваши знания — клад. Отныне вы — мой секретарь, а если возникнет такая нужда, то будете еще выполнять функции переводчика, разумеется, с соответствующей дополнительной оплатой. Ведь вы прекрасно переводите, фрейлейн! Я имел честь лично убедиться в этом! — И, вероятно вспомнив обстоятельства их знакомства, он со сдержанным смехом спросил: — Кстати, какое мнение у вас сложилось о бургомистре?

— Животное, грязное и примитивное!

— О, у вас безошибочный инстинкт настоящей арийки! Однако с расовой теорией вам необходимо ознакомиться глубже. Ученые Великогермании, — подчеркнул Хейниш, — разработали подробную таблицу добродетелей идеального арийца. И вам эти черты господствующего расового превосходства надо не только знать, но и повседневно воспитывать в себе. Какие же они, эти черты настоящего сверхчеловека? Готовность к самопожертвованию во имя Германии. Безотказное послушание. Самоотверженная преданность великим идеям фюрера. Решительность и безжалостность в действиях на пользу рейху. Способность властвовать над рабами и конструктивно управлять унтерменшами…

— Господин штурмбанфюрер! — восхищенно воскликнула Кристина, — Вы настоящий философ! Если бы не война, ваш путь пролег бы в науке!

От удовольствия Хейниш зарделся.

— Будем считать, фрейлейн Бергер, — доброжелательно сказал он, — что ваши комплименты тоже имеют практическое значение. А сейчас я вам с удовольствием подарю самый лучший учебник всей новейшей мировой философии, гениальное творение нашего фюрера «Майн кампф», чем хочу немного искупить свою вину. Что поделаешь — служба!

— Я вам сердечно благодарна, господин штурмбанфюрер, — заверила Кристина, с благоговением прижимая к себе книгу в коричневом кожаном переплете с тисненой свастикой на корешке, — несказанно благодарна. Заверяю, что творение фюрера я выучу, как стихи, на память!

Хейниш одобрительно кивнул и нажал кнопку, вмонтированную в край стола. Немедленно в дверях появился Вилли.

— Майер! — приказал штурмбанфюрер. — Позаботьтесь о новой сотруднице фрейлейн Бергер. Уведомите об этом кого следует, ну и все такое прочее… Найдите хороший, тихий дом для нее. И запомните: я хочу, чтобы уже завтра фрейлейн Бергер пришла в форме. Черное ей к лицу! Пока что — без знаков различия.

— Самое приятное задание за все время, господин штурмбанфюрер! — молодцевато вытянулся Вилли.

Глава пятая.

БОРОДА БАРБАРОССЫ ОБРАЩЕНА К ВОСТОКУ

«…Много труда положил, как и раньше, так и в тот год[7] император Конрад в отношении славянского племени. Однн из свидетелей изложил в стихах перечень этих деяний и поднес императору. В этом изложении есть рассказ о том, как император, стоя по пояс в болотной трясине, сражался сам и призывал сражаться воинов и как после того, после победы над дикарями, он нещадно умерщвлял их лишь за одно языческое суеверие. Рассказывают, что когда‑то эти дикари злодейски глумились над деревянным изображением распятого нашего Христа: плевали на него, били по щекам и, наконец, выкололи глаза и отрубили топорами руки и ноги. Мстя за это, император порубил большое количество пленных дикарей, подвергнув их такой же каре, какую они учинили над изображением Христа, и уничтожил их самыми разными способами».

Идол и живые люди…

Капитан Калина отложил ручку и начал растирать левой рукой запястье правой. С позднего вечера до глубокой ночи много писал, до боли в руке, до такого ощущения, когда кажется, будто запястье проткнуто гвоздем. Должен был писать. Точнее, переписывать идеологические «заготовки» Шеера к его планируемой в ведомстве Геббельса книге: почерки их, к великому сожалению, были разительно несхожи, и он не мог отправляться на задание с бумагами, писанными рукой немецкого гауптмана. Кроме того, было бы подозрительно, если бы он прибыл без каких‑либо заметок для будущей книги. Эта проклятая немецкая скрупулезность, эта тяга к раздутым заготовочным гроссбухам, эта педантичная жажда к бесконечному цитированию и ссылкам на всевозможные источники… Черт бы их побрал! Кажется, великий сатирик Марк Твен, посмеиваясь, писал, что если немецкий ученый муж найдет для изложения одной мысли три варианта, он не станет выбирать лучший, а прилежно, один за одним, выпишет все три.

Калина вновь углубился в законспектированную Шеером хронику средневекового монаха Випона, секретаря и переписчика «цивилизатора дикарей» Конрада, отыскивая, где бы можно сократить записи. Минутами Костю чисто по — человечески бесило, что он — хочет того или нет — вынужден усваивать философию глобального преступления, неприкрытый цинизм грабителя, палаческое представление о том, что человеческая жизнь ничего не стоит. Да еще усваивать в категориях «исторического мышления». Однако приходится и это делать, чтобы удачно сыграть роль верноподданного и убежденного ученого от нацизма.

«Сидит на горе Кифхойзер император Фридрих Барбаросса, — с сарказмом размышлял Костя, — Рыжая борода его тянется на Восток, устилая путь закованным в железо крестоносным воякам. Проснется Рыжебородый, когда зацветет усохшая груша и оживут призраки сновидений…» Кажется, так трактуется древняя легенда?

Костя не только знал, что само название гитлеровского «Плана Барбароссы» связано со средневековым преданием, увековеченным каменной громадой стоимостью в 1 миллион 452 тысячи 241 рейхсмарку и 37 пфеннигов. Он видел это каменное чудище. От тю- рингского городка Бад — Франкенхаузена дорога ведет на Кифхойзер, в предгорье зеленого Гарца. В горе Кифхойзер — подземное логово Барбароссы. Вот там, по легенде, непобежденный властелин «Священной Римской империи немецкой нации» спит летаргическим сном в черной пещере, склонив на каменный стол голову, наполненную великолепными стратегическими замыслами. Его рыжая борода, которой более восьми веков не касались ножницы парикмахера, многометрово стелется огневой дорожкой по влажному полу.

О другом убранстве пещеры легенда умалчивает. Каменный стол и дорожка, образованные бородой, — вот и все.

Капитана Калину раздражала необходимость тщательно изучать всю эту чушь. Его задание имело четко'

обозначенный разведывательный характер, связанный с проведением в уже недалеком будущем общего наступления Красной Армии и разгрома фашистских полчищ на Северном Кавказе. И вот на тебе, чтобы выполнить задание, нужно от пяток до макушки влезть в коричневую шкуру знатока волчьей историографии и разбойной геополитики. Не только вызубрить, а еще и собственноручно переписать человеконенавистнические «заготовки». Он как мог сдерживал в себе это неуместное чувство раздражения, но оно все время тлело, хотя и подавляемое волей.

«Держись, Костя, держись, дружище! — подбадривал он самого себя. — Не давай воли эмоциям. На ратном поле без фронта и флангов солдат Родины не имеет права воевать с открытым забралом…»

Два с половиной километра плит — ступеней ведут на вершину Кифхойзера, к гигантской архитектурноскульптурной безвкусице — 25 тысячам кубометров дикого камня весом в 125 тысяч тонн. Уродливо и тяжело вздымается циклопическая башня, увенчанная кайзеровской короной. У подножия закаменел усопший Фридрих Барбаросса с бородой, стелющейся по земле. Неред ним — на коне бронзовый, насупленный кайзер Вильгельм Первый. Легенда уверяет, что когда усохшая груша вдруг расцветет, император Фриц Рыжебородый сразу проснется, выйдет из подземелья и снова поведет к триумфам «дранг нах Остен» немецкие легионы, чтобы огнем и мечом добыть жизненное пространство — лебенсраум, а заодно и большой простор — гроссраум. Надо полагать, фюрер посчитал, будто именно в его особе зацвела усохшая груша, так как это именно он для плана захвата СССР сначала придумал криптоним «Фриц», а потом еще более прямолинейный — «План Барбаросса».

Гауптман Шеер, несмотря на его теперешнее похмельное прозрение и печальное для его душевного равновесия, но слишком уж убедительное осознание неминуемого краха «тысячелетнего рейха», представлял собой типичный образец «новой генерации» ученого, заботливо взращенного в нацистском научном инкубаторе. Внешне это был человек среднего роста, худощавый, гибкий, физически хорошо развитый и мускулистый, тренированный в военизированных «лагерях труда» для молодежи, в основном гитлерюгенда, этой еще одной осуществленной на практике «великой» и «гениальной» идеи фюрера. Прическу, как и многие другие молодые немцы, носил «а ля Гитлер». Правда, сейчас он пытался отбрасывать волосы со лба, но они издавна, чуть ли не с детства, упрямо падали наискось, диагонально перекрывая его высокий лоб с малозаметными еще морщинами. Его прозрачные, блекло — серые, словно вода из Немецкого моря, большие и немного выпуклые глаза красноречиво свидетельствовали о том, что самый младший представитель рода Шееров еще с прадедовского колена происходит из северных провинций старой Германии. Так оно и оказалось на самом деле — его род издавна жил в Шлезвиг — Гольштейне. Нет, это не темноволосый, опухший в пивных брюхатый образчик баварского происхождения.

Была в нем и другая типичная черта — необычайное, какое‑то искусственное, прямо‑таки неестественное умение мыслить готовыми заштампованными формулировками, которые он в отличие от «среднеобразованного» немца свободно пересыпал предлинными и громоздкими цитатами из разных источников, в разных, пригодных для определенного случая комбинациях. Вероятно, в этом и заключается единственно возможный «творческий поиск» в прокрустовом ложе нацистов для гуманитарных наук. Но большую часть времени Шеер наедине был какой‑то угнетенный, тихо сидел в углу небольшой усадьбы в горах, за городом, и если никто его не беспокоил, мог часами молча и тупо глядеть перед собой угасшими, невидящими глазами. А впрочем, в разговоре понемногу оживал и, забываясь, говорил как у себя, в «третьем рейхе». Из разговоров постепенно вырисовывалось основное направление его мыслей, которое еще неделю тому назад было для него определяющим в карьере и научных исследованиях.

Генеральная концепция: со времен Римской империи германцы утвердили себя главной, способной к решительному сопротивлению силой в центре Европы. Сейчас они — наследники империи древних римлян. Еще исстари, на разных этапах исторического развития немцы — самая воинственная и самая образованная нация. Отсюда — обусловленное эволюцией тяготение и всенародное предназначение к мировому господству как к общественному рычагу перестройки мира по наилучшему немецкому образцу. Сам господь бог вложил в руки немцам мессианский крест. «Готт мит унс»[8] на пряжке крестоносного воина, ибо крест — это меч. Смелые тевтонские рыцари издавна находятся в непрестанном противоборстве с закоснелыми европейскими варварами, которые во все времена наседали на них отовсюду. Тяжелые поражения прошлого — последствия неразумного распыления сил нации. Однако теперь, в условиях объединенной в бронированный кулак Великогермании, немцы чистой арийской крови взялись наконец утвердить «новый порядок» на всем земном шаре. Причем Шеер подчеркивал преемственность, традиционность исторической эстафеты из прошлого в настоящее, современную последовательную реализацию зародившихся в прошлом идей. Это отразилось и в его дневниковых заметках, которые вынужден был переписывать советский офицер- разведчик капитан Калина.

— Скажите мне, Шеер, — как‑то спросил Калина, — неужели вы серьезно считаете возможным захват половины азиатского континента, включая Индию, силами группы армий «А»? Не кажется ли вам это военной фантасмагорией?

— Не кажется, герр советский гауптман, — позабыв, что он не в Берлине, ответил автор книги, которой не суждено было появиться на свет. — Меня хорошо сориентировали в «Оберкомандо дер Вермахт». По личной просьбе самого рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса.

— И каковы же ориентиры?

— Видите ли, герр советский гауптман, азиатский вопрос встанет на повестку дня сразу после овладения Кавказом. Сначала мы возьмем Персию в железные тиски. С северо — востока — группа армий «А», с юга — африканская армия Роммеля, который освобождает сейчас от английского ига Египет.

— Роммель — освободитель?

— Безусловно. Как и фон Клейст на Кавказе… Кроме того: из Турции выступит экспедиционный корпус, который будет стоять наготове в назначенное время на персидско — турецкой границе. Мы разделаемся с Ближним Востоком молниеносно. На очереди — богатая Индия. Первым против нее вступит в действие армейское соединение «Ф» — моторизованный мобильный корпус под командованием генерала Фельми. Корпус снаряжен и обучен специально для действия в субтропических и экваториальных условиях, в горячей пустыне, холодных горах, тропической трясине и непроходимых джунглях. Формировался корпус в Греции. Там имеются соответствующие условия. И партизаны для тактических тренировок…

— Но вы понимаете, Шеер, что все перечисленное вами — лишь жалкая горстка против сотен миллионов людей? Да прибавьте к этому регулярные британские войска и французский иностранный легион, который дислоцируется в Сирии. Неужели они сложат оружие по взмаху волшебной палочки из «Оберкомандо дер Вермахт»?

— Британских и французских вояк вырежут сами азиаты. Произойдет восстание угнетенных, которое готовит «Абвер — Аусланд». Мы полагаемся на решительную и активную поддержку «пятых колонн», сформированных в отличие от европейских под националистическими или сепаратистскими лозунгами. Возьмем, например, кочевые и еще дикие племена вазири. Их предводитель Хаджи Мирза Хан мечтает о создании собственной державы вазиров под гуманным протекторатом Великогермании. Племена вазири под водительством «Факира из Ипи», такова агентурная кличка Хаджи Мирзы Хана, вооружены немецкими автоматами, пулеметами и легкими минометами, их без труда переносят на себе корабли пустыни — верблюды. Все вазири готовы восстать по первому сигналу. Так что с Ближним Востоком до самых границ жемчужины Британской империи мы покончим одним своим появлением. А когда корпус перейдет границу Индии, там восстанет так называемый «индийский национальный дух» во главе с врагом англичан и другом Великогермании, политическим деятелем Субхасом Чандра Босом. Вот каковы наши тщательно продуманные перспективы. Но сначала — Кавказ. Срок захвата — наступающий сентябрь. И сразу же — стремительный марш на Персию. Кавказская нефть обеспечит падение Индии. Собственно, — меланхолически подытожил неожиданно загрустивший Шеер, — именно поэтому тему моей исторической работы предварительно определили так: «Завоевание Индии на Кавказе». Но, к сожалению… — и он безнадежно махнул рукой, закрыл блокнот и аккуратно положил его на место, перед Калиной.

Калина даже с некоторым сочувствием глядел на внешне схожего с ним человека, хорошо понимая механику этих неожиданных, как смена погоды в горах, психологических перепадов; там то солнце, то дождь, здесь — то уверенность, то подавленность.

— Срок — сентябрь, — задумчиво проговорил генерал Роговцев, когда капитан Калина явился к нему с обязательным ежедневным рапортом, — На беду, немцы, как принято говорить, не выходят из графика. Пока что… Взгляни‑ка, Костя, сюда, — он раздернул шторы из плотной, темной ткани, скрывавшие от постороннего взгляда огромную, густо помеченную флажками карту Кавказа, занимавшую почти всю стену. — Положение наше действительно тяжелое. Тебе, как «герру Шееру», знакомство с реальной обстановкой на фронте необходимо и очень важно. Противник наступает словно по расписанию, идет как поезда на железной дороге. Пока что…

— Неужели? — взволнованно спросил Калина.

— Хуже некуда… Перевес у немцев значительный, но наши бойцы стоят насмерть на каждом рубеже, и потери врага в живой силе и технике — огромны. Вот небольшое свидетельство, неотправленное письмо одного из альпийских «эдельвейсов», уже нашедшего свою гибель на Кавказе: «Вы даже не можете себе представить, что тут творится! Кошмар, какого и во сне не увидишь. Я докатился до того, что на живых земляков смотрю будто на покойников. Дорогие родные! Заклинаю вас прислать мне какой‑нибудь талисман. Только, ради бога, побыстрей! Я буду усердно молиться, лишь бы остаться живым в этом пекле…» Вот как запели! — снова усмехнулся Роговцев. — Твое задание, Костя: подробно знать о планах и намерениях врага…

…Капитан Калина подставил руку под холодную струю крана, размял ее, растер и снова сел за осточертевшую писанину.

Чудовищно фальсифицированная древнегерманская мифология и безжалостно препарированная всемирная история — все переплелось в одну липкую коричневую паутину. Милитаризованные легенды о немецких богах, эпос о Нибелунгах, сказание о Вальпургиевой ночи поразительно вплетались в гиперболизованную историю древних фюреров. В геополитике и философии, истории и литературоведении — всюду проросла рыжая борода Барбароссы, и всюду она была направлена в одну сторону — «нах Остен».

…Капитан Калина не имел права ошибаться. Времени было в обрез, и все возможные случайности надо было продумать заранее. Это исследователь имеет право на эксперименты, даже на ошибки. Обнаружив, что пошел ошибочным путем, экспериментатор просто меняет направление поиска. Актер тоже сначала может сыграть свою роль неудачно: впереди еще много представлений. А у разведчика только одна премьера, и ошибается он только раз.

Ежедневно Костя поднимался засветло, и ежедневно ему не хватало времени. Он заучивал на память цифры и пароли, отрабатывал формы связи, учил новые правила и пометки, введенные немецким командованием, обновлял специальные знания по истории, тренировался в стрельбе, по два часа в день впитывал в себя зрелищные, хроникальные и сюжетные фильмы, некогда купленные или недавно захваченные, учился фотографировать и умело пользоваться киноаппаратурой, вел долгие беседы с Шеером, а вечером составлял обязательный отчет генералу Роговцеву и только после этого, совершенно уставший, садился за чтение писанины в шееровском дневнике и блокнотах… Хорошо еще, что немец не курил и не было нужды для полного правдоподобия «легенды» привыкать к папиросам, отравляя никотином непривычный к табаку организм.

А сегодня днем он вдруг почувствовал, что время пришло, что, возможно, ему остался еще только один напряженный день и одна бессонная ночь среди своих, а впереди — дни и ночи среди врагов. С чего возникло это ощущение? Может быть, с того, что генерал Роговцев познакомил его с радистом, старшим сержантом Иваном Сорокиным, веселым и охочим до работы парнем с Херсонщины? Он должен был стать его ординарцем. Его недостаток: несовершенное знание языка. Но это учли и решили, что Иван станет заикой. Положительное обстоятельство: уже дважды забрасывался в тыл врага и с успехом выполнял довольно сложные задачи, не теряясь в неблагоприятных, а порой и критических ситуациях. Или подобное ощущение возникало из вопросов, дополнительных вопросов генерала

Роговцева, которые следовало бы уточнить? Их было лишь три, и цифра эта тоже говорила о приближении окончания подготовки. Кто инструктировал Шеера в ОКВ[9] перед отправкой в действующую армию? Кто из немецких историков находится сейчас на оккупированной территории Советского Союза?

Знают ли они Шеера?

Сведения оказались важными.

Ответ первый. В 1938 году Кейтель и Геббельс — ОКВ и министерство пропаганды — одобрили «Соглашение о ведении пропаганды во время войны». Этим соглашением «пропагандистская война» приравнивалась по своему значению к войне, которая ведется «мит фоейр унд шверт» — «огнем и мечом», то есть оружием. В апреле 1939 года «Оберкомандо дер Вермахт» организовало отдел военной пропаганды, который возглавил генерал Ведель, подчинявшийся непосредственно штабу оперативного руководства ОКВ. Отдел занимался разработкой детальных пропагандистских мероприятий для каждой стратегической операции. Планы утверждает лично Гитлер, после чего они координируются с ведомством Геббельса, все ведущие сотрудники которого получили высокие воинские звания. Кадры сугубо военных пропагандистов готовятся в специальном учебном центре в Потсдаме.

Шеер: «Я имел инструктивную беседу непосредственно с генералом Веделем».

Ответ второй. Сейчас на территории, оккупированной немцами, находятся два известных в Германии историка: Теодор Оберлендер и Болко фон Рихтгофен.

Оберлендер! Перед войной, как исследователь «земельных просторов в геополитике», не раз посещал Советский Союз, разумеется, с «чисто научной» целью. Офицер «Абвер — Аусланда» — «абвера за границей». Гражданские должности — профессор аграрной политики и директор Данцигского института восточного хозяйства, после — профессор Кенигсбергского, а потом Грайфсвальдского университетов, в 1939–1941 годах — Директор Экономического института в Кенигсберге по изучению восточных государств.

Шеер: «Во время войны Теодор Оберлендер занимается изучением вопроса о национальном самоуправлении нецивилизованных народов, для чего на Кавказ привез будущего грузинского царя Багратиони — Мух- ранского».

Болко фон Рихтгофен. Ответственный сотрудник СС, зондерфюрер и офицер контрразведки. Ординарный профессор в Кенигсберге. Сейчас Болко фон Рихтгофен по специальному заданию военных служб и министерства иностранных дел находится с археологической экспедицией в районе Новгорода и Пскова, исследуя конфигурацию Чудского озера.

Шеер: «Болко фон Рихтгофен считает, что никакого так называемого Ледового побоища на Чудском озере никогда не было. Уже как зондерфюрер СС, Болко фон Рихтгофен сжег библиотеку Новгородского археологического общества и музей в Старой Руссе. А все ценное вывез в музеи Кенигсберга».

Ответ третий. С Оберлендером и Рихтгофеном герр Шеер не имел чести быть знакомым. Он для такого высокого взлета еще слишком мелкая сошка, к тому же учился в Берлине, а не в Кенигсберге.

Шеер: «Зато меня прекрасно знает выдающийся деятель министерства рейхспропаганды доктор Отто Дитрих».

Интуиция не подвела Калину. На следующий день, правда уже под вечер, в загородную усадьбу приехал на машине майор Анзор Тамбулиди. Как обычно, он уже с порога энергично сообщил:

— Все! Шабаш! Генерал приказал вам, Константин Васильевич, отдыхать. Спать — почивать, сил набирать и больше ничего не делать. Целые сутки. Представляете?

— Значит?..

— Вот именно, значит! Через сутки… Завтра вечером встретитесь с полковником Ирининым — и на самолет.

Глава шестая.

ВАРВАРА ИВАНОВНА

В этот вечер, 31 августа, Варвара Ивановна не завешивала плотной рядниной окна, чтобы затем зажечь слабый мигающий ночник. Она вглядывалась в прохладные сумерки, которые густели с каждой минутой.

Мысли ее, горестные и потайные, словно растворялись в черном мраке. Они метались как немой вызов безжалостному моторному реву, как возмущенное возражение неотвратимой реальности, которой бессильно и упрямо сопротивлялось сознание. Горячее людское сердце не могло воспринимать горе хладнокровно и безучастно. Оно таило надежду, которой жило уже много вечеров, сменявшихся бессонными, изматывающими ночами. Надежда умещалась в два слова — сегодня придет. Но сегодня ли?

Ей казалось, что все это чужеземное нашествие уже случилось когда‑то, а теперь лишь возвратилось из далекого прошлого в день сегодняшний, только возвратилось минувшее в еще более уродливом и нелюдском облике. Память неумолимо возвращала ее чуть ли не на четверть века назад — в август 1918 года. Немцы и белогвардейцы…

Женщина, совершенно седая, хотя ей еще не исполнилось и пятидесяти лет. Ее поникшая голова белела в домашних сумерках, словно покрытая чистым платком. И в этих вечерних сумерках всплывал август, как только может всплыть в безжалостной людской памяти, которая оберегает наполненные чувствами события и поступки с живыми лицами — знакомыми и незнакомыми, с настроениями и желаниями, а не просто как документ — одной — двумя холодными строчками на пожелтевшей бумаге. Август 1918 года, промчавшийся в сумасшедших высверках белогвардейских сабель и широких мечей кайзеровских вояк. Немцы и белогвардейцы… Тогда тоже опирались на чужеземные штыки атаман — оборотень Краснов и палач Шкуро. И теперь они снова поднялись на фашистских плечах, ревностно исполняя свое ремесло услужливых палачей.

А что же было тогда, двадцать четыре года тому назад?

Тогда, в августе восемнадцатого, погиб муж Варвары Ивановны, погиб вместе со всей его подпольной группой — «пятеркой». Арест произошел неожиданно, быстро, суд был короткий. Ночью подпольщики были арестованы, утром — казнены. Такая поспешность наводила на мысль, что подпольщики узнали о чем‑то важном и палачи побоялись, что тайну «тюремным телеграфом» передадут на волю. Вот и заставили замолчать узников пулями. И всплыло черное слово] «измена», которое сеяло недоверие, уклончивость, разброд. Следы терялись, словно на зыбких кочках трясины.

Варвара Ивановна, тогда просто Варя, похудевшая и осунувшаяся, вдова с трехлетним сыном — сиротой на руках, не то чтобы знала, а всем сердцем, всем естеством своим чувствовала, кто предатель. Сердце побеждало разум, потому что она подозревала одного из бойцов рабочих вооруженных дружин. Однако что такое бездоказательная подозрительность убитой горем молодой женщины? Сердце подсказывало? Но чувство, не выверенное фактом, к делу не подошьешь…

И только не в меру горячий, из‑за чего ему не раз делал замечания подпольный комитет, чубатый парень Василий Иринин поверил Варе на слово.

— Кто он, этот гад? — вырвалось у него, и по скулам его гневно заходили желваки. — Кто губит наших дорогих товарищей?

— Харченко, — еле слышно прошептала Варя.

— Харченко? — переспросил Василий, — Не может быть! — Йо глянул в сухие, упрямые глаза Вари и решительно поднялся на ноги, статный, сильный, грозный, с черным шелковым чубом из‑под смушковой кубанки, красавец парень.

Он вспомнил теперь сообщение своего человека, который находился в банде белых по его поручению. Человек этот уведомил, что слышал, как один из офицеров белогвардейской контрразведки, некий поручик Боровский, разговаривая с кем‑то перед отъездом в Ростов, назвал фамилию Харченко, а потом добавил: «Если возникнет необходимость, идите сами. Пароль:

«В доме кто‑нибудь болен?» Ответ: «Уже выздоровел».

«Так вот о ком шла речь! — мысленно рассуждал Иринин. — Если не будет Боровского, то Харченко может довериться только людям с паролем… Выходит, он может не знать в лицо тех, кто придет к нему… Но тот ли это Харченко? Фамилия уж очень распространенная…»

— Ну что ж, проверим! — сказал сурово. — Адрес знаешь? Хорошо… Жди меня в эту ночь — поедешь с нами. Мы его прощупаем…

— Но он же знает меня в лицо…

г. о

— Не бойся! Мы тебя снарядим казачком с папахой до глаз.

Василий взял «на дело» двоих из своей «пятерки» — Петра Карпенко и неразговорчивого Федора Громова. Петро был за кучера где‑то раздобытого на ночь шикарного пароконного фаэтона. Василий и Федор обрядились в офицерскую форму. Варя в великоватой для нее солдатской шинели и мохнатой папахе пристроилась с карабином, зажатым между колен, рядом с широченным в плечах Петром.

— Держи винтовку ближе ко мне, чтобы была на подхвате, — наставлял ее Петр. — В случае чего, я стреляю…

Ночь светилась мягким лунным светом.

— Вот и хорошо! — решил Василий Иринин, — Этот гад обязательно будет разглядывать нас во все щели. А никого из нас он в лицо не знает. Наша группа — новая, провокаторам еще не ведома!

— Группа‑то новая, — обронил с передка Петро, — нос дисциплиной слабо. Шутка ли — без приказа ехать!

— Ничего, — подбодрил Василий. — А вдруг тот гад не один, а другой гад его упредит? Это сколько же наших людей еще погибнет!

Жил Харченко скромно, на околице, где пыльная улица Долгая выходила в степь, к горизонту. Неслышно катились колеса по пушистой темной пыли. Фаэтон остановился в густой тени затихших на ночь деревьев. Василий й Федор упруго и легко соскочили на землю. Открыли калитку и направились к хате, белевшей сквозь густоту старых, толстокорых черешен. Постучали в небольшое оконце в белой стене, разрисованной розами. Заскрипела форточка, и из хаты послышался сонный женский голос:

— Кого это носит в такое позднее время?

— Свои! Открывай! — вполголоса ответил Иринин, — Хозяин дома?

— Где ж ему быть? — женщина, кажется, даже зевнула, — Сейчас я его, сонную тетерю, подниму. Подождите минутку…

И в самом деле, не прошло двух — трех минут, как на пороге встал сам хозяин. Внимательно вглядывался в прибывших и неторопливо заправлял за ремешок черных штанов косоворотку.

— Чем могу служить, господа?

— Почему так долго не открывали? В доме кто- нибудь болен? — вражеским паролем ответил Иринин.

— Больных нет, уже выздоровели.

«Вот и признался, гад!..»

— Быстро одевайтесь, поедете с нами, господин Харченко. Есть серьезное дело… Сколько вам нужно на сборы?

— А что тут одеваться? — лениво отозвался Харченко. — Сапоги на ноги и картуз на голову… Оружие брать?

— Обязательно! Какое у вас?

— Наган…

Через минуту все трое уселись в фаэтон. Иван Харченко посредине — между Василием и Федором. Варя ежилась, стискивая карабин, сдерживая дыхание, боясь пропустить хоть словечко. Ее тогда впервые в жизни поразил до глубины души человеческий цинизм, подлая торговля из‑под полы чужой судьбой, чужим счастьем и будущим, торговля, в которой живые люди — лишь «мертвый капитал». Жизнь, неповторимая человеческая жизнь, — только «товар» в двойной игре тор- говца — предателя… Слова стоят рядом: продажа — продавшийся — продажная шкура…

Она ежилась в грубой и жесткой солдатской шинели, молодая женщина, которую черная измена лишила счастья, любви и материнства, ежилась, вся пропитанная ненавистью, от чего дрожала каждая клеточка ее тела, и боялась даже обернуться, чтобы не опалить Харченко неумолимым, как приговор, взглядом.

— Господин Харченко, — говорил Иринин, — мы к вам, собственно, от Боровского. Сам он приехать не смог — дела…

— Понимаю. Да, да, он говорил мне, что должен ехать в командировку в Ростов, — согласно закивал Харченко.

— Ну что ж, тем лучше. Значит, большевик Чаус с его «пятеркой» ваша заслуга? — спросил Василий и сразу же доброжелательно добавил: — Хорошая работа, чистая.

— Не совсем чистенько вышло… Узнали меня. Пришлось немедленно расстрелять, чтобы, упаси боже, не сообщили другим… Повезло большевичкам — избежали пыток! Вообще‑то приходится работать очень аккуратно, чтобы не возникло и малейшего подозрения у слишком бдительных товаришочков. Поэтому и жить вы нужден, как нищий, в развалюхе на околице. Как вся голытьба… Будь она неладна!

— Кажется, вы и сами в большевичках ходите?

— Что поделаешь? Но я же их всех как облупленных знаю, никакая конспирация их не спасет, всем обеспечу одну дорожку — на виселицу. Скоро, ой скоро, господа, все мы окончательно освободимся от босоногой голытьбы, которая на достаток зажиточных людей заглядывается… Я считаю так: что мое — то мое.

— И много загребла у вас голытьба?

— Достаточно, чтобы не забыть… Отец в Луганске имел хоть и небольшой, но кирпичный заводик — верное дело, строительный материал всегда нужен. Меня готовил себе на смену и гонял по всему производству, чтобы я своими собственными руками мог выпекать кирпич, как пряники. Руки у меня в мозолях… Вот и говорю теперь «товаришочкам»: «Я — весь ваш, я — пролетарий!»

I — И кто же вы, господин Харченко, по политическим убеждениям? Монархист, анархист, эсер?

— Я — хозяин! Вот и весь разговор, поэтому и с вами сотрудничаю. По обоюдному согласию, значит… Вам — триумф, мне — прибыль!

— Интересно, комитетчиков Лимонского, Михаила Кочина и Алексея Черного вы «засветили»? Припоминаю, за их головы денег не жалели, отплатили валютой.

— Нет, не я. Не мне тогда счастье улыбнулось… А жаль! Кабы я, то в одночасье взяли бы и родного брата Алексея — Володьку Черного. А он — большевистский руководитель всего Северного Кавказа, да еще и Кубанской и Терской казачьих округ. И Михаил Маслиев, правая рука Володьки Черного, словно ветер в поле, сгинул… Одним словом, не моя то работа, потому — неумная.

— А какой же дурень напортачил?

— А Васька Абросимов… тоже «подпольщик».

— Поторопился, выходит, болван!

— Конечно, шансы еще есть, и неплохие! Сейчас они прячутся где‑то в горах у хевсуров. Искать там — пустое дело. Но ведь спустятся на равнину! Куда же им деться, если главные их заботы здесь, в больших городах, а не в безлюдных ущельях… Заранее предупреждаю: плату за их головы возьму только золотом!

— А свинцом не хочешь? — звенящим от ненависти голосом вдруг проговорил молчаливый Федор и этим испортил всю такую удачную игру Василия.

Харченко всполошился, запоздало закричал:

— Кто вы такие?.. Куда меня?.. Пустите!..

Молоденький солдатик, который жался рядом с возницей, повернулся к нему лицом и опалил таким огненным взглядом, что у предателя перехватило дыхание и волосы зашевелились на голове. В глаза ему глядела смерть, у которой и на коленях не вымолишь пощады…

— Варька! — выдохнул Харченко и сорвавшимся голосом пискнул: — Караул!

Федор закрыл ему рот широкой, как лопата, ладонью.

— Федя, не придуши преждевременно, — остерег Василий.

Фаэтон остановился. Рядом шумел Терек. Варя клацнула затвором. Петро левой рукой обнял ее за худые плечи, а правую положил на карабин:

— Не женская это затея, Варя. Сиди тут…

И тогда ее сотрясли рыданья почти без слез в иссушенных глазах, еще не выплаканное до конца женское соленое горе.

Прогремел выстрел. Пробитое пулей тело без вскрика бултыхнулось в стремительные волны холодного даже летом Терека…

Из темноты донесся суровый голос Василия:

— Не будем тянуть время — поехали к Абросимову. Уж этой ночью почистим подлецов…

…Мир сузился для Вари до четырех стен, где она лелеяла свою единственную радость и утеху — сына. Он рос, креп и, словно на память о лихолетье, все больше напоминал отца — лицом, статью, удальством. Словно возрождался в нем и вставал из небытия смелый подпольщик — отчаянный Чаус, по — юношески гибкий, по — мужски крепкий, подвижный, веселый, открытый, сердечный. Беда поселилась в доме летом 1938 года, когда пришел треугольник без почтовой марки. В нем сообщалось, что ее сын, лейтенант- пограничник Валерий Степанович Чаус, погиб смертью героя в стычке с белогвардейцами, устроенной с провокационной целью бандитами атамана Семенова. Они действовали под защитой японской военщины в Харбине…

Глава седьмая.

ВЫСТРЕЛ В ТИШИНЕ

Чья‑то фигура прошмыгнула по двору и отвлекла Варвару Ивановну от горестных мыслей. «Наверное, какой‑нибудь фашист опять прется на пьянку к немке», — с отвращением подумала она и искоса повела глазами на комнату квартирантки. От калитки и в самом деле шел офицер, потому что с рядовым составом фрейлейн Кристина Бергер не водилась. Пес, принадлежавший квартирантке, встал у него на дороге, хищно оскалился и люто зарычал.

— Век, доннерветтер! — выругался немец и стал нашаривать на животе кобуру пистолета. — Цурюк!

«Господи, защити от беды!» Варвара Ивановна подхватилась, быстро накинула на голову теплый платок и вышла на порог.

— Забери пса, хозяйка! — завопил немец на ломаном русском языке. — Убери его, иначе пристрелю!

— Нельзя стрелять, господин офицер! — запричитала Варвара Ивановна. — Это же не моя псина. Не убивайте его, добрый господин. Это пес квартирантки… Пес — фольксдойче, господин… Фрейлейн из гестапо… Вы меня ферштейн? Госпожа очень любит своего пса!

— О, приятно слышать — в доме немка! — восхитился офицер. — Это меня радует. Гут! Мне тоже нужна квартира, — он помахал пистолетом в сторону дома. — Имеешь сарай, хозяйка? Гут! Будешь жить в сарае… Ха — ха! Шнеллер, матка, быстро… Придержи пса. Не бойся, он тебя не съест — немецкие псы унтерменша- ми брезгуют, ха — ха…

Варвара Ивановна придержала собаку, а потом пошла в дом следом за офицером, который уже бесцеремонно шнырял по всем углам с пистолетом наготове. Он заглянул в каждую комнату, только потом вложил пистолет в кобуру. Лицо его сразу прояснилось.

— Ну что же, — сказал он лукаво, — добрый вечер в вашем доме, уважаемая Варвара Ивановна!

Женщина присела на стул, стянув на груди, словно защищаясь, пушистые концы платка. «Кто он? — мелькнула тревога. — Откуда знает меня?» А офицер аккуратно завесил окно, щелкнул серебряной зажигалкой. Засветился язычок керосиновой лампы.

— Плохо чувствуете себя? — спросил озабоченно.

— Ничего, пройдет, — пробормотала она. — Испугалась за пса… А вы действительно ищете квартиру, господин офицер?

— Нет, Варвара Ивановна, — ответил он и добавил с нажимом: — Я ищу шкатулку…

— Какую шкатулку? — еще больше забеспокоилась Варвара Ивановна, а в памяти сразу же возник тот день, когда она в последний раз видела Василия Иринина. Именно в тот день впервые зашла речь о шкатулке — за неделю перед приходом в город оккупантов.

…Подполковник Василий Тарасович Иринин выглядел уже далеко не тем бравым и удачливым Васей, который, исполненный решимости и собственного понимания революционного долга, за одну ночь ликвидировал с друзьями двух опасных провокаторов. Теперь он был совсем седой. Куда и пропал вьющийся черный чуб? Но его мягкий, как и смолоду, волос красиво лежал шелковым со стальным отливом шлемом, подчеркивая некую античную четкость в чертах его незаурядного лица, возмужавшего, словно отлитого из бронзы, но уже с иссеченным глубокими морщинами широким выпуклым лбом.

— Извини меня, Варя, что заглянул к тебе не на чай с маковыми коржиками, — сказал утомленно и провел ладонью по лицу, словно снимая усталость, — Еще не забыла нашу «пятерку))?

— Не надо, Вася…

— Ну раз не надо… Я к тебе с просьбой, Варя.

— Ты же меня знаешь, Вася…

— Знаю, потому и прошу. Наше дело чисто добровольное.

— Понимаю… Но что я могу?

— Многое! К примеру, ты можешь остаться при немцах, держать конспиративную квартиру, обеспечивать связь с партизанами. — Он поднял глаза на одина — ново молодых Степана и Валерия, минуту помолчал, а потом добавил грустно, словно извинялся: — Фотографии придется снять.

Он оставил в тот день нарядную шкатулку, а ключ забрал. И приказал держать в памяти самый важный ключ — пароль. Сказал:

— Спрячь шкатулку понадежней — немцы грабят. А без шкатулки… Да, все это не очень разумно, но и что‑либо изменить уже нет времени! Жаль, не я планировал…

Шкатулка, которую спросит только свой…

— Вы какой же шкатулкой интересуетесь?

— Вашей семейной, отцовским наследством.

— Шкатулка есть, да ключ затерялся.

— Была бы шкатулка, а отмычка найдется, — проговорил он вторую часть пароля и вынул из кармана мундира небольшой ключик. Тот самый…

Но это было еще не все. Хотя Варвару Ивановну охватила радость, внешне она еще больше нахмурилась.

— Берите, грабьте последнее, ваша власть… Бога у вас нет! — Пошла на кухню, принесла шкатулку. Твердо помнила условие: ее откроет лишь тот, кто принесет ключ. В этом и крылся главный секрет.

Незнакомец взял ее в руки, спокойно взвесил, будто собираясь зашвырнуть, лукаво взглянул на Варвару Ивановну, а потом ловко вставил ключ, сделал поворот. Замочек щелкнул, и крышка туго откинулась. Он не положил шкатулку на стол. Он нащупал под замочком неприметный рычажок, осторожно передвинул его в сторону и сделал еще два оборота ключом. Зазвучала свадебная осетинская мелодия.

— Вот и имеем в нашей работе музыкальный антракт, — пошутил офицер.

— Да, музыкальный…

Варвара Ивановна ежедневно с нетерпением ждала этой встречи, а когда она произошла, то почему‑то растерялась.

— Добрый вечер, товарищ, — сказала тихо, впервые за дни оккупации произнося это привычное, но, оказывается, такое прекрасное и многозначительное слово — «товарищ», с которым можно обратиться сейчас только к советскому человеку, к преданному сыну и защитнику Отчизны, к другу по оружию.

Незнакомец, видя ее волнение, сдержанно и мягко заметил:

— Зовите меня Владиславом…

— Рада видеть вас, товарищ Владислав. Ох уж рада! Вы простите меня за придирки…

— Ну что вы, Варвара Ивановна! Наоборот, было бы худо, если бы вы что‑нибудь забыли или поспешно пошли со мной на контакт. А впрочем, Василий Тарасович меня предупреждал, что вы не из забывчивых. Как вы себя чувствуете?

— Сердце немного беспокоит, — благодарно ответила женщина. — Но должно тянуть… Еще должно! Особенно — теперь… Но что же это мы все стоим? — И добавила на украинском языке: — Гисть у дим, свято в дим, та частуваты чым?..[10]

— Вы, кажется, родом из Полтавы? — подвигая к себе табуретку, спросил посланец подполковника Иринина.

— Ах, когда все это было, давно уже я оттуда… Теперь я больше местная, не то осетинка, не то кабардинка…

— Да, куда только судьба не забрасывает людей… Однако, Варвара Ивановна, времени у меня в обрез — так что перейдем к делу. Что у вас?

— Пока все вроде нехудо, не сглазить бы… Ой, да что это я говорю? Пока фашисты здесь, никакого добра не будет… Задания в основном выполнены, наши люди успешно укоренились в управу, в местную полицию… Вот связи только до сих пор не имели.

— А как со взрывчаткой?

— Да жалоб нет, но часовых механизмов — в обрез.

— Хорошо, об этом позаботимся… Мастерская здесь? — Владислав показал на пол.

— Нет, пришлось перебазировать в другое место. Все из‑за нее, — Варвара Ивановна с неприязнью кивнула в сторону комнаты немки. — Такая проныра, спасу нет. Будто мышь, весь дом обшарила. И своя же, бывшая советская, откуда‑то из‑под Львова. Вырастили гадюку на свою голову. Немцы так и прут к ней ордой. Домой привозят обязательно на машине. И все офицеры, перед рядовыми она нос дерет. Тьфу на нее — блудницу! Одно слово — овчарка, как и пес ее…

«Немка из — подо Львова, — слушал Варвару Ивановну Владислав. — Молодая, красивая… Неужели та самая? А я уже и не знал, где ее разыскивать… Но возможно ли такое совпадение?!»

— Как ее зовут? — просил словно бы мимоходом.

— Кристина Бергер.

«Она!»

— Где работает?

— Я же сказала — гестаповка!

«Двое под одной крышей… Опасно… Очень неудачное сочетание… Хорошо, хоть не знают друг о друге… И хорошо, что перевели в другое место мастерскую… Стоит ли их знакомить? Нет, не стоит! Вдруг выкажут себя? Сейчас отношения между фольксдойче и местной жительницей выглядят естественно. У них это — не игра, а учить некогда…»

Словно читая его мысли, Варвара Ивановна сказала:

— Мне, товарищ Владислав, опасно с ней под одной крышей. Прямо руки вяжет.

— Что поделаешь, — пожал плечами. — Сейчас здесь квартирные вопросы решают фашисты, а не мы…

Слышно было, как на улице остановилась машина. Владислав насторожился, прислушиваясь. Варвара Ивановна тоже притихла. Щелкнули дверцы — раз, другой. Со двора долетели голоса — женский и мужской. Радостно и тонко заскулил пес.

— Вит, на место! — властно приказал по — русски женский голос. Потом — серебром — смех и щебетанье по — немецки: «Нет, нет, герр Мюллер, даже не упрашивайте. Сегодня мне, к большому сожалению, не до развлечений. Жаль, но это действительно так. Слишком утомительный день…»

Мужской голос горячо настаивал с неуклюжей, но прозрачной галантностью:

— Ну, фрейлейн Кристина, всего лишь на полчаса! В мыслях я с гордостью, как высшую награду любимого рейха, буду носить божественное ожерелье из подаренных вами роскошных, как и вы, тридцати минут…

— Нет, герр Мюллер, я должна отдохнуть, штурмбанфюрер ждет меня рано утром.

— Милая фрейлейн, сжальтесь надо мной!

— Вы шутите, господин Мюллер! А если я о вашем поведении расскажу господину штурмбанфюреру?

— Фрейлейн Кристина! Я предлагаю вам взамен другое, очень дорогое ожерелье. Я лично его конфисковал у богача — ювелира из иудеев… Слово чести немецкого офицера!

— Прикатила, — с неприкрытой неприязнью сказала Варвара Ивановна. — Я выйду, закрою за ними калитку, да и пса на цепь посажу. Эти ироды ведут себя со мной как со слугой…

«Так, теперь — спокойствие и еще раз спокойствие», — приказал себе Владислав, но переложил парабеллум из кобуры в карман. Заложил руки за спину, начал с кислым, безразличным выражением лица мерить шагами комнату. Игра…

Скрипнула дгерь, и в комнату вошла ладная немка в черной эсэсовской форме без знаков различия. За нею вышагивал взъерошенный обер — лейтенант. На нем не было ни фуражки, ни шинели. Вероятно, оставил в машине. Увидев незнакомого, старшего по званию офицера, обер — лейтенант за спиной девушки приветственно выбросил над ее узкими плечиками руку и молодцевато гаркнул:

— Хайль Гитлер!

«Она, действительно она — Марийка», — подумал Владислав, что не помешало ему отметить и другое — ее спутник, герр Мюллер, сильно подвыпил…

— Хайль! — дернулся и он, потом заложил руки за спину и застыл посреди комнаты, загородив обоим дорогу.

Немка, оказавшись межу офицерами, не растерялась.

— Чем объяснить ваше появление здесь, у меня дома, господин гауптман? — спросила холодно.

— Да, какого черта вы тут торчите? — хамовато разъяснил ее слова взъерошенный волокита.

— В этом доме, — четко ответил Владислав, — будут размещены боевые офицеры. Понятно? Очень уютное место для приятного отдыха фронтовых героев. Приятное соседство очаровательной фрейлейн не помешает…

— А известно ли вам, что этот домик принадлежит службе безопасности? — отчеканила немка. — Вы должны немедленно… — Но неожиданно ее голос осекся, и она замолчала: только сейчас она узнала его — ее хорошего львовского знакомого, своего молодого опекуна и самого первого наставника, в то время старшего лейтенанта Алексея Маркова.

Все — прошлое и настоящее — сразу пронеслось перед глазами в стремительном калейдоскопе воспоминаний. Встревоженный Львов. Забитый людьми вокзал. Он — Алексей Марков, в каком‑то вокзальном закоулке, подальше от глаз, возможно вражеских, дающий ей последние инструкции на будущее, в пограничье жизни и смерти без определенных координат во времени и пространстве. И ее «мать» из «легенды» разведчицы — настоящая фрау Бергер с настоящей дочкой Кристиной посреди узлов и чемоданов на перроне. С ними она должна была эвакуироваться, в дороге подружиться и запоминать их разговоры и воспоминания, чтобы костяк ее легенды оброс «мясом» родственных и бытовых реалий.

И сейчас снова, как на допросе у штурмбанфюрера, на ее глаза навернулись слезы — результат девичьей нетренированной реакции на страшные события, которые, казалось, непосильным грузом давят на веселую и до недавних пор беспечальную судьбу, на трепетную жажду света и безоблачного счастья юной красавицы, вчерашней третьекурсницы Киевского университета. Не разведчицы, нет, обычной студентки, которая просто выделялась на курсе в овладении немецким языком, что и предопределило ее нелегкую судьбу. И теперешние ее профессиональные знания разведчицы, как и тогда, во Львове, куда ее срочно перебросили самолетом, целиком и полностью умещались в короткие и торопливые из‑за недостатка времени инструкции старшего лейтенанта Алексея Маркова. Да еще появился собственный, приобретенный в опасности опыт. И вот она, давно ожидаемая и все же такая тревожная встреча: товарищ Марков, — в полевой форме немецкого капитана, она — в черной форме эсэсовского оборотня…

— Успокойтесь, милая фрейлейн, — вдруг отозвался обер — лейтенант Мюллер. — Я никому не прощу ваших слез, хоть они и трогательны. — Он вышел вперед и, стараясь придать себе властный вид, вызывающе произнес: — Вероятно, господин гауптман решил или но- шутить, или поиздеваться над нами? В ближайшие дни мы не ждем с фронта никаких частей!

— Кто это «мы»? — Владислав вел себя не менее вызывающе, стараясь выяснить, с кем, собственно, он имеет дело, чтобы хоть как‑то сориентироваться в неожиданной ситуации, — Почему вы полураздеты? Что за вид и тон? Вы пьяны, обер — лейтенант! Не болтайте лишнего, а быстренько отправляйтесь отдыхать. Я вижу встреча с патрулем была бы для вас очень не желательна…

— Ха — ха — ха! — радостно оскалился Мюллер. — Да вы хоть представляете, кто я? Могу сообщить: помощник городского коменданта. Так что позвольте взглянуть на ваши документы? Это приказ!

— О, не стоит горячиться! Пожалуйста, вот они — мои документы. Убедитесь лично, что они в абсолютном порядке…

Но едва Мюллер заглянул в офицерскую книжку Владислава, как поднял глаза — торжествующие и хищные. Спрятав документы в нагрудный карман, он с издевкой процедил:

— Кажется, Лотар Краузе, вам придется вместе со мной зайти в комендатуру. Пойдете сами или вызвать патруль?

— С чего бы? Похоже, обер — лейтенант, что вы, несмотря на ваш высокий пост, тяготеете к балаганным шуткам, — и не думал подчиняться «гауптман Краузе». — Немедленно верните документ!

Но Мюллер не шутил. Патруль полевой жандармерии обнаружил в предгорье скрытый тайник, который размыл щедрый грозовой ливень. Среди красноречивых в таких случаях вещей, которые убедительно свидетельствовали о приземлении в этом районе парашютиста, нашли и форму немецкого общевойскового капитана. Срочно запросили сведения с контрольно — пропускных пунктов, чтобы выяснить, кому из фронтовых Гауптманов захотелось посмаковать целительные минеральные воды. Службу СД интересовали исключительно капитаны — одиночки. А среди них фигурировал и некий гауптман Лотар Краузе, на которого сразу же упало подозрение, ибо фамилии Краузе не оказалось в списках офицеров части, из которой он якобы прибыл. И уже вторые сутки на Лотара Краузе наперегонки охотились разные службы, словно азартно играли в захватывающую лотерею — кому выпадет счастливый выигрыш на Железный крест за поимку советского разведчика.

И вдруг этот легкий выигрыш прямо‑таки упал в руки обер — лейтенанта Мюллера! Но обер — лейтенанта ли?

И унаследует ли он от мифического «герра Краузе» вполне реальное для него — Мюллера — звание гауптмана? А что же, весьма и весьма вероятно, ибо военное счастье само просится к нему в руки, да еще, безусловно, триумфальным финалом в любви. Главное сейчас — порисоваться перед обольстительной фрейлейн своим испытанным арийским мужеством и решительностью. Даже один — другой выстрел в потолок или пол не повредят. Больше шума — громче слава…

Мюллер, не сводя глаз с «герра Краузе» и не мигая, как и надлежит настоящему охотнику, вытащил пистолет.

В тот же миг в тесных стенах невысокой комнаты сухо щелкнул выстрел.

Обер — лейтенант на какую‑то секунду застыл, в глазах его мелькнуло удивление, только удивление и ничего больше, а когда их затуманила боль, он неловко повернулся к Кристине Бергер и с хрипом пробормотал:

— Швайнкерль!.. Ду ферфлюхтер…[11]

На большее у него не хватило сил. С глухим стуком упал на пол пистолет. Потом к ногам Кристины рухнул и его владелец.

На стене неутомимо цокали ходики.

Первым нарушил молчание Владислав. Он наклонился над убитым, перевернул его лицом вверх, вытащил из нагрудного кармана документ на имя Лотара Краузе, потом чуть слышно вымолвил:

— Скончался.

Кристина, бледная и помертвелая, до сих пор неподвижно стояла с небольшим, размером с детскую ладонь, «вальтером» в руке.

— Почему стреляли? — сухо спросил Владислав. — Понимаете ли вы, что натворили?

Она через силу разжала стиснутые в ниточку губы и ответила почему‑то шепотом и каким‑то бесцветным голосом:

— Я вынуждена… Другого выхода не было…

— Почему? Ситуация обычная — поцапались между собой двое офицеров, один из них превысил власть, потому что закружилась голова от выпитого… Вот и все!

— Вчера я печатала приказ о розыске и аресте советского разведчика Лотара Краузе… Мюллер назвал это имя… Что я должна была делать?.. Советоваться с вами, Алексей Васильевич?

— Так, — протянул Владислав, — теперь ясно. — Он кивком показал на «вальтер», к которому словно прикипели белые, тонкие пальцы Кристины: — Ваш табельный?

— Нет, это его пистолет, Мюллера… Он только что подарил мне его, как военный сувенир… В машине, когда ехали…

— Шофер видел?

— Он обходился без шофера…

— Значит, в машине…

— Никого, — закончила за него Кристина.

— Хорошо. От пистолета избавьтесь так, чтобы его невозможно было найти. Труп я заберу с собой, машину тоже, чтобы создать впечатление, что Мюллер возвращается: я не сомневаюсь, что кто‑то вас обоих в машине все же видел и запомнил. Мюллер — птица заметная… Да и вы, Марийка, тоже…

— А как же вы, Алексей Васильевич?

— Обо мне не беспокойтесь. С первой подвернувшейся частью отправлюсь на передовую. Путь недлинный. А там махну к нашим…

Неожиданно в дверях возникла Варвара Ивановна, увидела на полу труп немца, пистолет в руке немки. Хозяйка побледнела, схватилась за сердце, не помня себя, подалась назад.

— Хальт! Стоять! — решительно подняла на нее пистолет Кристина. — Что с ней делать? — спросила Владислава.

Он мягко взял ее за руку, разжал пальцы.

— Отдайте лучше пистолет мне, Кристина. Вы слишком возбуждены. Это нехорошо — еще натворите беды. Нервы надо держать в стальной узде. — Он едва заметно усмехнулся и сказал, обращаясь к обеим женщинам: — Только без лишних эмоций — тут все свои…

— О, господи! — тихим стоном вырвалось у хозяйки.

— Спокойно, Варвара Ивановна, спокойно… Снаружи ничего подозрительного не заметили?

— Тихо, никого не видно. Темно, хоть глаза выколи… — Она проговорила это и невольно прикрыла ладонью рот, взглянув на убитого, лежащего навзничь с открытыми стеклянными глазами.

— Тем лучше, — словно ничего и не заметил, продолжал Владислав. — Утром его хватятся и найдут труп… Вот что, — он поочередно посмотрел на женщин, — если вас будут спрашивать, держитесь при любых обстоятельствах одного: в дом не заходил, поговорил возле калитки и поехал дальше. И запомните время, — он демонстративно подтянул гирьку жестяных ходиков, — только не называйте точно, а говорите приблизительно, чтобы сохранялся определенный промежуток во времени. Может случиться, что разница в минутах станет спасительной. — И добавил сурово: — Может случиться и наоборот — немцы разведку не из дураков комплектуют… Повторяю: не заходил, поговорил, уехал. Время — приблизительно, потому что ни у одной из вас не было необходимости смотреть на часы.

— Понимаю, — ответила Варвара Ивановна.

— Где его шинель и фуражка? — спросил Кристину.

— В машине.

— Поглядим, не осталось ли следов крови.

— На полу, кажется, нет, — Варвара Ивановна склонилась с керосиновой лампой. — Немного на одежде…

— Варвара Ивановна, позаботьтесь, чтобы нигде ни кровинки не осталось, везде после нас поглядите — в комнате, в коридоре, на дворе, на стоянке машины. Не вздумайте вымыть пол — это лишь усилит подозрение, если оно возникнет. Найдете капельку, просто аккуратно снимите ее ножом, а место это замажьте подсолнечным маслом. Кристина! Я очень извиняюсь, но вынужден обратиться к вам с неприятной просьбой — помогите мне донести до машины труп. Поймите меня правильно: мы не можем оставлять никаких следов. Необходимо вынести его осторожно, словно фарфоровую куклу. Еще раз извиняюсь за неприятность…

Марков забеспокоился, когда увидел, как расширились зрачки Кристины, и она потрясенно глядела на него, до глубины души тронутая его человечностью и деликатной чуткостью, которые не изменили ему даже в такой крутой ситуации. Есть множество людей, которым до конца не изменяет мужество. Есть люди, которые, словно святыню, пронесут через всю жизнь свою преданную любовь. Есть люди, которые расстаются со своими жизненными принципами вместе с собственной жизнью. Но мало найдется и среди них таких, которые в самых диких обстоятельствах сохранят в себе целомудренное, благоговейное отношение к женщине, свою мужскую, нежную внимательность. А Марков этого за собой даже не замечал.

— О чем речь, товарищ…

— Стоп! — остановил ее Владислав, потому что почувствовал, что девушка может нарушить конспирацию, — Возьмите его за ноги, так вам будет удобнее.

Труп положили в промежуток между сиденьями. Укрыли шинелью. Владислав сел за баранку. Рядом, опираясь рукой на открытую дверцу, стояла Кристина.

— Докладывайте, только коротко и самое главное, — служебно приказал Марков, — Если возникнет необходимость, спрошу дополнительно.

Но Кристина не способна была уложиться в краткие формулировки, поэтому доложила не так лаконично, но зато быстро, думая лишь о том, чтобы не занять у Маркова лишних минут. Голос ее, глубокий и приглушенный, дрожал от волнения:

— Как и было задумано, я сначала устроилась на работу в бургомистрате. Потом на меня обратили внимание люди из СД. Меня зачислили в штат на должность личной секретарши с обязанностями переводчика. Хейниш пытается вести себя со мной как благородный покровитель. Непонятно ведет себя его помощник Майер. Он расположен ко мне, наедине не очень осторожно подшучивает над собой и победами немцев. Как‑то он обронил, что если мне будет плохо, он поможет. От ответа на вопрос, о какой помощи идет речь и при каких обстоятельствах, уклонился.

— Будьте осторожны, Кристина. Возможно, это — крючок, вы среди врагов, хитрых и коварных, не надейтесь на искренность… Почему до сих пор не отзывались?

— Я утратила связь. На том месте, где закопана рация, построена военная мастерская.

— Какие оперативные данные собрали?

— Из письменных — лишь отрывок, но, кажется, важный, из донесения начальника штаба 1–й танковой армии.

«Отрывок» действительно был необычайно важным. Шла речь о новом плане армии на дальнейшее ведение наступления: через пустынные просторы степной местности вблизи Каспийского моря между Тереком и Манычем, там, где невозможно выставить сильные части. К тому же и вопросы снабжения водой связаны с колоссальными трудностями, поскольку предполагается борьба за отдельные колодцы, которые «русский медведь» оставляет в непригодном состоянии. Поэтому наступление должно вестись с рубежа Баксан — Моздок. В документе было полное перечисление вражеских частей, их дислокация и направления ближайших ударов.

— И вы это носили с собой? — с сочувственным удивлением спросил Марков, — Что еще можете добавить?

— 13–я танковая дивизия под командованием генерал — майора Герра двигается из района Армавира, а из района Нальчика — 3–я танковая дивизия генерал- майора Брайта. Пехотой командуют генерал — майоры Рюкнагель и Клепп. И еще. Для борьбы против партизан и подпольщиков Северного Кавказа прибыл карательный батальон особого назначения «Бергманн» — «Горец», который составлен из изменников Родины и националистических недобитков. Политический руководитель — немец по фамилии Оберлендер.

— Кто? — не удержался Марков.

— Оберлендер.

— Имя знаете?

— Теодор.

— Звание?

— Обер — лейтенант.

— Все же он! — подытожил, ничего не поясняя, — Что еще?

— Из самого главного — это все… Подождите, кажется, патруль… И правда — идут сюда!.. Набросьте на себя шинель Мюллера. Давайте мне свою — я его накрою… И фуражку, его фуражку надвиньте как можно ниже, на самые глаза… Вот так он носил! Пропуск тут… Ну, чего ждете? Обнимите меня и целуйте…

Владислав нежно обнял ее легкий стан, прижался к ее свежему, теплому, словно нагретому солнцем лицу, и от этой вынужденной наигранной ласки у него на мгновение даже поплыло в глазах. Поцелуй с очаровательной фрейлейн под прицелом автоматов…

— Ауфштеен! — услышали резкую команду, — Аусвайс!

Кристина игриво освободилась из объятий Владислава и, кокетничая, усмехнулась:

— Вот пропуск. Но в данном случае герр помощник коменданта не нуждается в очевидцах… Видите, он пьян и сердит!

— О, господин обер — лейтенант, тысяча извинений! В темноте не узнали вашей машины.

— Убирайтесь! — зло прошипел сквозь стиснутые зубы Владислав.

— Слушаюсь!

Патруль торопливо исчез в темноте.

Владислав нажал на стартер. Обгоняя патрульную тройку, высунулся с противоположной стороны машины, чтобы те видели только его затылок, и крикнул под гул мотора:

— Ауф видерзеен, фрейлейн!

Глава восьмая.

ОНА НИЧЕГО НЕ УСПЕЛА

Под утро, когда за окном еще только начинало едва сереть, в изголовье гауптмана Функеля настойчиво зазвонил телефон. Этот телефон звонил лишь в исключительных случаях или же при срочном разговоре с очень высокими чинами, и сон покидал коменданта с первым же звонком.

До сих пор по телефону обращались к герру коменданту всегда на немецком языке, и поэтому, когда Функель услышал русский, он по своей привычке не мог сразу что‑либо сообразить. Дело осложнялось еще тем, что Функель плохо знал язык, а тыкать же в грудь твердым, словно гвоздь, пальцем сейчас было некому. Так что преодолевать языковые трудности приходилось, пританцовывая на ногах — ходулях босиком на остывшем за ночь полу.

— Кто говориль? — раздраженно вопрошал Функель.

— Зазроев, герр комендант…

— Какой такой герр комендант Зазрой к тойфель- муттер?[12] Я вас буду расстреляйт! Ви отшень винувайт!

— Извиняюсь, господин герр комендант. Я — рядовой полицай Зазроев. Сейчас стою на посту! Должен доложить…

— На посту? Отшень карашо! Но потшему на посту меня будиль?

— Мюллер спит! — простонало в телефоне.

— Ах, вот как! — вызверился Функель. — Ты — тупая восточная свинья, Зазрой! Мюллер отшень спит, а ти посмель меня отшень будиль? Каналья!

— Извиняюсь, очень пьяный…

— Ти отшень пьяный свинья, Зазрой? Выпивка водка для зольдат унд официр ест отшень карашо… Гут! Но потшему ти выпиль шнапс на слюжба?

— Да не я пьяный, а Мюллер пьяный спит…

— А затшем ти к нему пришьоль? Я тебе не понимайт никак. Ферштест ду?[13]

— Извиняюсь, господин герр комендант, но это не я к Мюллеру пришел, а наоборот — Мюллер приехал на своем авто и спит… Всем страшно будить Мюллера. Что мне делать, герр комендант?

— Охраняйт! Куда Мюллер приехаль шляфен, то ист поспаль?

— На штрассе Станична, на перекресток с Владей- Кавказштрассе.

— Зазрой, слушаль мое слово: стоять на Штаниш- наштрассе и никого к машине не подпускайт. Я буду отшень быстро приехаль на твой пост и сам смотрель, как отшень некарашо Мюллер шлефт… Ферштеет ду?

— Ясно, господин герр комендант!

«Неужели этот мерзавец Мюллер и в самом деле так по — свински надрался, что уснул среди улицы? — поспешно одеваясь, думал гауптман Функель, хорошо зная об алкогольных склонностях и пьяных оргиях своего помощника. — Это же позор! Срам! Боже мой, страшно и подумать, что произойдет, если обо всем узнает этот влюбленный в плакатного арийца Хейниш… Хорошо хоть, что эта местная свинья Зазрой сообразил предупредить меня вовремя по телефону. Ну и устрою я этому ничтожеству Мюллеру побудочку!..»

Через несколько минут «опель — капитан» Функеля уже мчал своего хозяина в предрассветных, еще сонных сумерках. На перекрестке Станичной и Владикавказской улиц, в плотной тени платанов с ободранными стволами и в самом деле чернело авто обер — лейтенанта Мюллера. От этого несуразного зрелища комендант еще больше разозлился: «Подумать только, этот никчемный пьянчуга действительно превратил улицу доверенного ему города в ночлежку! Нет, без хорошей взбучки не обойтись!..» Из тени платанов отделилась неуклюжая фигура в мохнатой папахе, надвинутой на самые глаза.

— Спит? — сурово спросил Функель часового.

— Так точно, герр комендант! — вытянулся полицай.

Функель рванул дверцу машины и осатанело гаркнул, не жалея голосовых связок:

— Мюллер!

Обер — лейтенант и не пошевелился. Он продолжал дрыхнуть на заднем сиденье, укрытый с головой шинелью и закинув ноги на спинку переднего. Его блестящие сапоги вызывающе глядели прямо в глаза господина коменданта еще не стертыми, коваными подошвами.

— Ауфштеен, швайнкерль! — крикнуль Функель и, схватив полу шинели, резко дернул эту импровизированную накидку на себя.

«Встать, свиное рыло!» — перевел мысленно полицай.

Но Мюллер не спал…

Глаза его были широко раскрыты. В этих немигающих глазах стеклянным холодом застыл животный, смертельный ужас. Функель почувствовал, как его ноги- жерди вдруг задеревенели. По узкой спине сначала остро ударило морозом, а потом обдало противным потом.

— Ти затшем обманывайт меня? — недобрым, звенящим голосом тихо спросил он полицая, неторопливо вынимая парабеллум. Глаза его не обещали ничего хорошего, — Кто убиль обер — лейтенанта Мюллер? Ти стрилял?

Полицай опешил. Тяжелая челюсть его отвисла.

— О, господи, — глухо долетело из этого провала, — Герр комендант, — торопливо забормотал полицай, — никто никого не убивал и не стрелял ночью… Дало слово! Я лично видел, как господин обер — лейтенант изволили приехать сюда, потом вышли из машины и, еле держась на ногах, пересели на заднее сиденье… Там они и заснули…

— Ти авто подходиль?

— Подходил. И когда увидел, что герр обер — лей- тенант улегся на заднем сиденье отдохнуть, я стал старательно охранять их благородный покой… Согласно вашему приказу, герр комендант!

— Ти сволочной штючка, Зазрой! Ти придумайт со мной шютка шютиль, да? — Долговязый Функель схватил небольшого по росту полицая за воротник и чуть ли не поволок к машине. — Смотреть! Што ти видель?

— Не может быть! — отшатнулся Зазроев от мертвых глаз Мюллера. — Я же своими глазами видел…

Он действительно видел, как обер — лейтенант, нетвердо ступая и едва переставляя ноги, перебрался на заднее сиденье. Он на самом деле некоторое время наблюдал, как Мюллер неловко и пьяно возился там, укладываясь спать. Он точно знал, что на спинке переднего сиденья торчат ноги почивающего начальства. Проворной и быстрой тени, которая метнулась в темень с противоположной стороны машины, он не заметил…

— Сдавайт оружие! — Комендант сорвал с плеча перепуганного полицая винтовку. — Садись в мой «опель». Будешь рассказывайт в слюжба безопасности. Ферштест ду? Ганс! — крикнул он своему водителю по — немецки. — Поведешь за мной машину покойного бедняги Мюллера.

Во дворе дома СД Функель с досадой приметил вездесущего рыжего Вилли Майера. Дело не в том, что излишне веселый помощник Хейниша чем‑то раздражал коменданта или совал нос не в свое дело, мешая достойно исполнять другим свой высокий долг перед «тысячелетним рейхом» и лично фюрером. Нет, этой служебной чертой чиновничьей проныры Майер не отличался. Просто Функель не сообразил привести убитого Мюллера в более — менее пристойный вид, и сейчас, как и раньше, сапоги мертвого по- прежнему красовались еще не стоптанными подошвами рядом с озабоченным лицом шофера Ганса. Досадно, но уже ничего путного не сделаешь. А Вилли Майер легкой пружинистой походкой быстро направился к ним, глядя именно на сапоги Мюллера, безусловно, неуместные в качестве развлекательного зрелища.

— Что случилось? — спросил он Функеля, забыз произнести утреннее «гутен морген» или «хайль».

— Сами взгляните, — брезгливо ответил тот.

Майер окинул машину взглядом и сразу же поинтересовался:

— И кто же его?

Функель, успевший вылезти из машины, лишь пожал плечами.

Майер открыл дверцу и, согнувшись, полез к застывшему Мюллеру. Пристрелили обер — лейтенанта в спину, но вокруг окровавленного отверстия порохового нагару не было. А если это так, что точно может установить лишь экспертиза, то стреляли не в упор и, значит, убийство произошло не в машине. На полу авто лежали раздавленная кем‑то фуражка убитого и шинель, которая сползла во время поездки. Майер подхватил ее, чтобы прикрыть безразличного теперь к его заботам оберлейтенанта, и тут из кармана выпали прекрасные, великолепной работы перчатки. Майер снова мимоходом обратил внимание на их изысканность, и ему вспомнилось, как позапрошлым вечером Мюллер чуть ли не перед каждым хвалился французским коньяком «Мартель» высшего качества и ананасами, а также вот этими перчатками, которые ему прислала из оккупированного Парижа некая Эльза, обеспеченная дочка юнкера — богача из Восточной Пруссии. «Мартель» — для всех моих друзей! — лез с бутылками охмелевший Мюллер. — Девичье внимание и ласка — только для меня!» Похвалялся, бедняга, после войны жениться на Эльзе, а повенчался с костлявой… Но выпитые бутылки исправно оставлял повсюду, в любой компании…

— Вам, гауптман, стоит лично доложить Хейни- шу об убийстве Мюллера, — посоветовал Майер. — Будет плохо, если доложит кто‑нибудь другой. А так все выйдет удачно — вы, насколько я понимаю, пожалуй, первым оказались на месте преступления.

— Именно так! — горячо подхватил Функель. — Я для этого и прибыл непосредственно сюда. Но как же узнать, когда появится герр штурмбанфюрер?

— Он здесь, у себя в кабинете.

— Чего же вы до сих пор молчали, Вилли?

— Боже мой, вам, гауптман, все надо разжевывать до мелочей. Неужели вы полагаете, что я по собственной воле торчу тут с раннего утра?

— Да, да, дорогой Вилли, я об этом не подумал… Невосполнимая утрата бедняги Мюллера совершенно выбила меня из колеи. Но, Вилли, не откажите в маленькой любезности…

— Слушаю вас.

— Я желал бы зайти к Хейнишу вместе с вами. Вы же его любимец, и ваше присутствие, надеюсь, немного сдержит целиком оправданный гнев господина штурмбанфюрера.

— Согласен! В этом деликатном деле я охотно составлю вам компанию.

— О, Вилли, даже не знаю, чем вас отблагодарить…

— Это не беда, зато я знаю, — белозубо усмехнулся Майер. — Подведем итоги в казино, не так ли?

— О чем речь, Вилли? Безусловно, так.

— Ну а этого, — Майер презрительно качнул головой в сторону совершенно ошеломленного полицая, — пока что сдадим под стражу. Пусть будет нашим козлом отпущения!

В кабинете Хейниш был не один. Вокруг штурмбанфюрера скучилось несколько офицеров СД и даже двое абверовцев. Значит, происшествия ночи, очевидно, не ограничились только одним чрезвычайным происшествием, ведь о гибели Мюллера никто из присутствующих еще не мог знать.

Хейниш оторвался от бумаг и вопросительно посмотрел на Функеля.

— Что у вас стряслось в такую рань?

— Мюллер убит! — выдавил из себя Функель.

— Четыре! — как‑то странно отметил Хейниш. Он взял карандаш и начал его затачивать. Он всегда так делал, если чувствовал, что начинает нервничать, а внешнюю выдержку при любых обстоятельствах штурмбанфюрер считал одним из наивысших достоинств в нордическом характере истинного арийца. Однако в последнее время дела шли до того скверно, что все карандаши были тщательно заточены и, чтобы успокоить нервы, приходилось какой‑нибудь из них специально ломать.

— На то и война, — обронил он сухо. — В эту ночь — трех… Мюллер — четвертый… Вас, гауптман, если вы уж сами сюда явились, я попрошу немедленно усилить охрану доверенной вам местности, особенно в предгорье. Наладьте деловой контакт с дислоцированными у нас военными частями — пусть помогут воинскими патрульными группами на бронетранспортерах. Необходимо запереть в горах этих дикарей с кинжалами. Иначе многим из нас не миновать грустной судьбы Мюллера.

— Яволь, герр штурмбанфюрер, сделаю все, как приказано. Немедленно!.. Но позволю себе обратить ваше внимание на случай с Мюллером. В его теле сидит не кинжал, а пуля. Стреляли в спину, а труп найден на заднем сиденье его личной машины. Загадочные обстоятельства, при которых найден труп, наводят на мысль, что Мюллера убил профессионал, — И Функель подробно выложил весь известный ему ход событий.

— С этого следовало начинать! — сурово заметил Хейниш. — А то вломились с криком «Мюллер убит, Мюллер убит…». Кажется, он кому‑то очень стал мешать. И действительно, мы имеем дело с ювелирно исполненным преступлением. Возникает вопрос: не связано ли устранение Мюллера с появлением советского парашютиста? Кстати, до сих пор не пойманного! — штурмбанфюрер, словно наказывая непроизнесенным выговором, по очереди обвел всех присутствующих тяжелым взглядом. — Думаю, мое допущение вполне вероятно?

— Очень возможно, герр штурмбанфюрер! — предупредительно подхватил Функель.

— Похоже на то! — вел дальше Хейниш. — Разумеется, убийство Мюллера мы не оставим без самого тщательного расследования. Гауптштурмфюрер Кеслер, — обратился он к одному из эсэсовцев, которые толпились за его плечами, — поручаю вам это дело. Прежде всего с экспертами осмотрите труп, уточните, где именно был убит обер — лейтенант. И немедленно доложите!

— Слушаюсь!

— Кстати, господин комендант, куда вы дели арестованного полицая?

— Я взял его под стражу, — вклинился в разговор исполнительный Вилли Майер.

— Прекрасно! — сразу оживился Хеййщп. — Тогда не будем откладывать. Пусть его сейчас же приведут ко мне. И еще — пригласите для перевода фрейлейн Бергер. Ведь ваш полицай, гауптман, не понимает немецкого?

В пределах простейших выражений: «Стой!

Внимание! Свинья!» — точно очертил пределы языковых познаний полицая Функель.

Двое дебелых эсэсовцев небрежными, но ощутимыми толчками водворили Зазроева в кабинет. Кристина Бергер с отвращением взглянула на него, на человека, предавшего свой народ, сознательно ставшего чужой подошвой, которая первой ступает в грязь и хлюпает в ней на сапоге оккупанта, подминающего под себя родную землю.

— Зазрой? — спросил штурмбанфюрер.

— Зазроев, с вашего позволения, уважаемый господин, — полицай склонился в низком, угодливом поклоне.

— В какое время и где именно ты заметил машину обер — лейтенанта Мюллера? — задал вопрос Хейниш, — Фрейлейн Бергер, прошу переводить.

— Приблизительно в полночь, — задумчиво ответил пелицай. — Появилась она из переулка на Станична- штрассе и остановилась чуть дальше перекрестка с Владей — Кауказштрассе.

— Кто был за рулем?

— Герр обер — лейтенант Мюллер! Кто же еще? Я своими глазами видел, как они выходили из машины. — Зазроев искоса с отчаянием взглянул на Функеля.

— Рассказывайт, Зазрой, все рассказывайт, — покровительственно поощрил его комендант.

— Из‑за того, что его качало из стороны в сторону, я решил, что господин обер — лейтенант, извините, перепили, и я из осторожности решил без надобности не попадаться им на глаза.

— Почему?

— В таком состоянии, извиняюсь, они всегда всем полицаям, как только те попадались на глаза, любили пересчитывать зубы. А кулачище у них был — не приведи господи!

— Куда он направлялся? — остановил лирические воспоминания полицая Хейниш.

— Прямехенько на заднее сиденье. Чтобы, значит, отдохнуть…

Хейниш поиграл карандашом и спросил чуть ли не любезно:

— Он свалился до или после того, как ты выстрелил?

Зазроев побледнел. Зто было удивительное зрелище — вспыхнувшая бледность, которая светилась сквозь паранджу щетины.

— Я не стрелял, господин штурмбанфюрер. Можно же проверить — я с вечера почистил винтовку и не сделал из нее ни одного выстрела.

— Тогда кто же стрелял?

— Вообще никто не стрелял, — пожал плечами полицай. — Ночь прошла спокойно…

— Ти опьять отшень любишь шютка шютиль, За- зрой, — не удержался Функель, — Ти не стреляйт, никто не стреляйт, а Мюллер застреляйт. На твой пост застреляйт, Зазрой!

Лихорадочные мысли метались в голове Кристины Бергер. Не возникало никакого сомнения в том, что вот сейчас Хейниш минута за минутой, шаг за шагом проверит маршрут и действия Мюллера и обязательно узнает, что обер — лейтенант проявил к ней, если так можно сказать, автогалантность. Сразу возникает вопрос: почему сама не рассказала? А если не рассказала, значит, скрыла. Почему скрыла? Не подозрительно ли, что она скрывает, казалось бы, безобидный факт? Ведь волокитство для бабника Мюллера — норма поведения, явление такое же естественное, как употребление ежевечерне нескольких рюмок шнапса… И Кристина решила упредить расследование штурм- банфюрера.

— Господин Хейниш, позвольте мне сказать. Возможно, зто будет важно для хода следствия.

— О, безусловно, фрейлейн! — начальник СД весь превратился во внимание.

— Вчера вечером, когда я, идя со службы, поравнялась с офицерской столовой, меня встретил обер- лейтенант Мюллер и предложил подвезти домой. Я согласилась с благодарностью. Так что, когда он возвращался…

— Когда вы ушли со службы?

— В начале одиннадцатого. Минут пятнадцать, не больше.

— А когда прибыли домой?

— Когда я вошла в комнату, был как раз одиннадцатый час.

— Мюллер зашел к вам?

— О нет! Он сильно выпил, а мне не желательно усложнять отношения с господами офицерами… Он проводил меня до калитки и уехал.

Хейниш задумчиво вставил карандаш в мраморную конусообразную подставку, которая щетинилась отточенными грифелями. «Если ей верить, то Мюллер убит между одиннадцатью и двенадцатью часами. Но полицай твердит, что видел его живым еще в полночь!..»

— Зазрой, ты уверен, что в машине за рулем был Мюллер? — настаивал штурмбанфюрер.

— Так точно! Мюллер лег спать, и вот, — полицай растерянно опустил голову, — не поднялся…

— Ты сделал попытку разбудить его?

— Нет… Я заглянул в машину. Они укрылись с головой, но на рукаве шинели я узнал металлический знак, какой изо всех офицеров носили только они. На рассвете я позвонил господину коменданту…

— В камеру! — махнул Хейниш рукой в сторону Зазроева, — Вы тоже, фрейлейн, можете идти, однако не покидайте своего служебного места, — Он проводил ее взглядом и только потом взял телефонную трубку. — Кеслер? Что успели?

— Кое‑что прояснилось, господин штурмбанфюрер!

— Почему вы тянете с докладом?

— Как раз собрался… Докладываю: экспертиза подтверждает предварительные данные. Мюллер убит около полуночи. Убийство произошло не в машине. Вероятнее всего — в помещении, так как стреляли в спину, а пулевого отверстия на шинели нет.

— Интересно… Спасибо, Кеслер! — Хейниш положил трубку, — Майер!

— Слушаю, господин штурмбанфюрер.

— Значит, вечером он провожал ее домой…

— Вы считаете, что Кристина Бергер… — осторожно начал Вилли.

— Я ничего не считаю. Я лишь уточняю факты, которые, безусловно, имели место. Вот что, Вилли. Езжайте за «Эсмеральдой». Она живет рядом с Бергер. И значит, должна была кое‑что заметить, если старательно выполняет свои обязанности…

В квартире «Эсмеральды», тайного агента СД, царил типично послекутежный беспорядок. Сама она, взлохмаченная, с размазанной по лицу помадой, лежала под одеялом и едва соображала. Смотрела на Майера опухшими от ночного кутежа глазами.

— Очень извиняюсь, господин Майер, — силилась она что‑то пояснить на ломаном немецком языке, — здесь все так… в беспорядке… неуютно… Извините, я не ожидала такого раннего визита…

— А мне все равно, — снисходительно ответил Вилли. — Скажите‑ка лучше, какое стихийное бедствие вас постигло? На мой взгляд, произошло, по меньшей мере, многобалльное землетрясение.

— Не совсем, господин Майер, просто житейский вихрь занес ко мне вечером сразу двух красавчиков, жадно истосковавшихся по женскому теплу… Ой, головушка моя!..

— Кто они, если не секрет?

— От вас, Вилли? Секрета нет, но черт их знает… Ехали на передовую и вот — отдохнули…

— Звания? Хоть знаки различия запомнили?

— Кажется, гауптман и лейтенант…

— Может, обер — лейтенант?

— Возможно, вы же знаете, я в этом не очень разбираюсь…

— Зато в другом…

— О, Вилли! Неужели?.. Обратите внимание, я до сих пор в постели…

— Не кажется ли вам, что вы слишком широко понимаете свои обязанности перед рейхом?

— Ну тогда хоть подайте даме рюмку… Головушка ведь раскалывается…

Майер подошел к столу. Стоя спиной к «Эсмераль- де», не снимая перчаток, стал проверять бутылки.

— И французский коньяк пили?

— Пили все, что на столе… Неужели вы думаете, что я успела выучить все языки? И немецкого достаточно на всю Европу…

— Резонно, — согласился Вилли. — Вы умная женщина. — Он незаметным движением выставил из кармана шинели порожнюю бутылку из‑под коньяка. — Но иногда стоит знать, чем угощались… Например, знаете ли вы, какое наслаждение было заключено в этой посудине? — он поднял только что выставленную из кармана бутылку. — «Мартель» высшей марки!

— Было бы наслаждением, если бы хоть на донышке осталось…

— Такой никогда не остается. Ну‑ка возьмите бутылку, хоть подержите, будете знать, что пили…

— Хоть что‑нибудь осталось на столе?

— Немного осталось, но до следующего раза. А сейчас одевайтесь: вас вызывает штурмбанфюрер. И не забудьте умыться холодной водой. Обязательно холодной — приводит в чувство.

«Эсмеральда» сжалась, притихла под одеялом, словно уменьшилась.

— Понимаете, я вчера не могла, — она повела рукой по комнате, виновато глядя на Майера. — Те двое чуть ли не силой удерживали…

— А что вас волнует?

— Вчера вечером я вроде видела, будто к соседке заходил какой‑то военный.

— Ну и что из того? — спросил Майер. Он снял перчатки и стоял, небрежно похлопывая ими по столу.

— Обо всем, что происходит в доме соседей, я должна немедленно докладывать.

— А вы не доложили… Ясно. Одевайтесь! Я жду вас в машине.

В тот день у Хейниша была беседа с еще не отрезвевшей «Эсмеральдой», он вынужден был даже дать ей пощечину, но, разумеется, исключительно по служебным соображениям — надо же было как‑то вернуть ей память. Но, даже несмотря на такие решительные служебные меры, память «Эсмеральды» за пределами уже рассказанного Майеру явно хромала. Тогда разъяренный штурмбанфюрер вызвал Кеслера и приказал немедленно арестовать и привезти к нему хозяйку Дома, где поселилась Кристина Бергер.

— Вы предполагаете…

— Я не предполагаю, я приказываю! — Хейниш сломал карандаш.

На этот раз Кеслер, несмотря на свою упитанность (давала себя знать тяга к пиву), действовал как метеор — управился за считанные минуты. Но было не До благодарности — в кабинете его уже ожидали кроме самого господина штурмбанфюрера новый сотрудник СД, который прибыл несколько дней назад и еще не успел со всеми познакомиться. В комнате находилась и переводчица Кристина Бергер. Хейниш пригласил Кристину специально. Во — первых, хотел понаблюдать за ней во время допроса. Во — вторых, желал проверить точность ее перевода — новый сотрудник прекрасно владел русским языком, но еще не имел возможности проявить свои знания.

— Простите, фрейлейн, — Хениш не спускал с Кристины глаз, — пришлось побеспокоить вашу хозяйку.

— Вижу, — лаконично ответила она. Вела себя, как и всегда, спокойно, по — служебному сдержанно, не проявляя никаких ненужных эмоций. — Что натворила эта старая ведьма?

— Сейчас узнаете! Переводите! Скажите, — обратился он к Варваре Ивановне, — кто из мужчин посещал вас в последнее время?

— Что вы говорите, господин? — возмутилась старая женщина, — Я не в том возрасте, который интересует мужчин.

Кристина старательно перевела слово в слово.

— Я не о том, — хмуро подчеркнул Хейниш, — Скажем так: кто из мужчин посещает ваш дом?

— Теперь никто, если не считать господ офицеров, которые сопровождают вот ее, — она указала на Кристину, — Ее и спрашивайте, кто за ней увивается.

— Вы очень дерзки! Отвечайте: кто вчера приходил?

— Вчера? Но я никого не видела…

— Вы не откровенны, — недовольно заметил Хейниш.

— А с чего бы это мне врать?

— Будьте умницей. Учтите, нам все известно, я это докажу. Вчера поздно вечером, где‑то к ночи, к вашему дому подошла машина. Из нее вышли фрейлейн Бергер и офицер Мюллер. В каком часу это произошло?

— А откуда мне знать, если я уже давно спала? Все местные жители рано ложатся. Но я слышала и узнала свою квартирантку по голосу, — Варвара Ивановна почему‑то упрямо избегала называть Кристину по имени, она и сама не могла бы объяснить себе, почему именно. — Потом мотор снова заработал, и машина поехала, а я опять заснула.

— Но сколько времени было?

— Было темно, теперь рано темнеет. Может, уже одиннадцать было, может, нет…

— А куда же делся офицер?

— Какой офицер?

— Тот, который в дом заходил.

— Я уже говорила, господин, никто не заходил. Только вот она, хотя кто‑то ее привез на машине. Было темно, и я давно лежала в постели.

— А к вам лично так‑таки никто и не зашел?

— Почему же? Мало кого носит нечистая сила. Приперлось одно чучело…

— Вот и хорошо! — обрадовался Хейниш, — Значит, кто‑то приходил?

— Ну да…

— И заходил в дом?

— Даже не спрашивая вломился…

— Кто же он?

— Известно кто — ваш солдат. Требовал молока, масла… Наелся и пошел… Он приходил раньше, не в эту ночь…

— Много болтаешь! — загремел Хейниш.

— Так вы ж сами спрашиваете.

— Вот что, договоримся так: отвечаешь на два вопроса, — он развел пальцы, — только на два, и идешь себе домой.

— Какие еще вопросы?

— Скажи, солдат, который приходил к тебе, был переодетый партизан или советский разведчик? Кто этот бандит?

— Да ваш собственный бандит, немецкий…

— Что? — взбеленился Хейниш, — Сейчас я с тобой, русская ведьма, по — другому поговорю!

Варвара Ивановна неожиданно почувствовала неимоверную слабость во всем теле. Резкая боль в груди, там, где бьется сердце, обпекла огнем, как током. Стиснула, словно железными клещами, и не давала дышать. Она ощутила, что вот — вот упадет, и собрала по капле последние силы, чтобы не упасть, чтобы выстоять перед этим выродком до конца.

— Хитришь, матка! — Хейниш вытащил пистолет, — Вот видишь? Хочешь пулю в лоб? Отвечай быстро! С кем ты встречалась перед приездом фрейлейн? Ну!

— Но «нукай», еще не запряг…

— Кого прятала в доме?

— В доме — я да мыши, и они сами прячутся…

— Ты что, издеваешься над нами? — и Хейниш точным коротким жестом ударил Варвару Ивановну, словно рубанул, рукояткой в лицо.

Варвара Ивановна охнула, схватилась за сердце, за свое больное сердце, как и тогда, когда увидела Мюллера. Она скользнула уже последним, бессознательным взглядом по Кристине и медленно опустилась на пол…

— Фрейлейн Кристина, плесните на эту ведьму водой!

Но когда Кристина наклонилась над Варварой Ивановной с графином и стаканом, она увидела, что все уже бесполезно, жизнь ушла из сердца этой мужественной жинщины.

— Ну, так что там старуха? — спросил Хейниш, — Пришла в себя?

— Она умерла, — глухо ответила Кристина, едва сдерживая слезы.

— Черт бы ее взял! — в сердцах выругался штурмбанфюрер. — От какого‑то одного, исключительно служебного жеста! Фрейлейн Бергер, вы свободны — это зрелище не для вас. А вы, Майер, прикажите убрать труп… Кеслер, что будем делать дальше?

— Проклятая старуха, — пробубнил ожиревший гауптман, — всю игру испортила… Придется потянуть ниточку с другого конца. Эксперты пришли к выводу, что Зазроев из винтовки не стрелял, а пуля выпущена из пистолета системы «вальтер».

— Ваши предложения?

— А что, если все‑таки фрейлейн Бергер… — осторожно начал Кеслер, впившись глазками в отечное лицо Хейниша, чтобы не пропустить и самой незначительной его реакции. Он хорошо знал, как ревниво относится штурмбанфюрер к своим протеже и как следит за их образцовым выполнением обязанностей. А фрейлейн Бергер вызвала его особое внимание. Тот факт, что штурмбанфюрер подарил переводчице «Майн кампф» великого фюрера, для Кеслера не был секретом. Кинуть тень подозрения на Кристину — значит, в какой‑то степени замахнуться на авторитет самого Хейниша. Ведь он собственноручно готовил документацию на зачисление фрейлейн Бергер в СД. И все же Кеслер решился высказать свою мысль: — Интересы Великогермании…

— Короче, какие у вас доказательства? — раздраженно остановил его штурмбанфюрер.

— Исходя из общеизвестного влечения Мюллера к красивым женщинам, невозможно предположить, чтобы он не переступил порог квартиры Бергер. А если это так, то он мог вполне встретить там неизвестного, который, как явствует из донесения «Эсмеральды», вроде бы появился несколько раньше. А тогда, — бодро закончил Кеслер, — стычка между) двумя петухами неминуема!

— Вы что, все это мелете сознательно, Кеслер? — удивленно поднял брови Хейниш.

— А почему бы и нет? Бергер — девушка привлекательная, тут как раз фронтовые страсти, молодецкий запал… А фрейлейн Бергер молчит по понятной причине — не хочет испортить свою целомудренную репутацию…

— И что же, вы предлагаете арестовать фрейлейн Бергер?

— Именно так, герр штурмбанфюрер. Она может явиться тем отсутствующим звеном, на котором держится весь ход событий.

— Интересная версия, Кеслер, — иронически заметил Хейниш, — просто захватывающая. У меня к вам есть один — единственный вопрос. Как вы считаете, когда Мюллер увидел, по вашей криминальной терминологии, неизвестного петуха, он что, в панике кинулся наутек?

— Ни в коем случае! Поэтому‑то стычка между ними была неминуема. Чтобы Мюллер убегал от юбки хорошенькой женщины? Такого не случалось никогда!

— Тогда вы осел, Кеслер, законченный остолоп! Ведь Мюллера застрелили в спину! Кроме того, если исходить из вашей версии, зачем Мюллеру надо было снимать шинель?

Пристыженный Кеслер подавленно замолчал, а Хейниш праздновал открыто триумф, добивая Кеслера своей железной логикой.

— Вы бы лучше додумались ознакомиться с рапортами ночных патрулей! Вот один из них. Сразу же в одиннадцать часов возле дома, где живет фрейлейн Бергер, была замечена комендантская машина с включенным мотором. В ней находился обер — лейтенант Мюллер. Не выходя из машины, он попрощался с Бергер и поехал в сторону улицы Темрюкской… Хотите прочесть своими глазами?

— А! — отмахнулся Кеслер, — Но тогда я не понимаю, почему «Эсмеральда» твердит, что в дом заходил неизвестный офицер?

— Вот это, — задумчиво ответил Хейниш, — и меня беспокоит. А хозяйка умерла…

Глава девятая.

ВАРИАНТ «ЭСМЕРАЛЬДА»

В этот момент двери раскрылись и вошел Вилли Майер:

— Разрешите доложить. Прибыл майор Штюбе из абвера. Говорит, по делу Мюллера.

— Зовите!

Манор Штюбе, как и большинство абверовцев, ведомственно не любил службы безопасности. Как и все, хорошим тоном он считал поддерживать побасенки, легенды про артистизм и изысканную находчивость службы адмирала Канариса, чего, мол, абсолютно недостает невеждам из СД. Кулачище да палка — вот их метод! Абвер факты добывает, СД факты выбивает. В этом разница. Неприязненные ведомственные отношения понуждали иногда к маленьким, мелким подвохам, которых добивались исключительно во имя высокого реноме собственной фирмы, чтобы хоть как‑то досадить конкурирующей организации. Грубо говоря, старались утереть нос друг другу.

Майор Штюбе тоже появился со своеобразным и довольно убедительным «платочком» для слишком задиристого носа штурмбаифюрера. Откормленный, хорошо выбритый, пахнущий духами и весь похрустывающий свежевыглаженным бельем, он внешне прямо- таки светился дружелюбием, любезностью и сердечным расположением к службе безопасности вообще и к герру штурмбанфюреру в частности, о чем и поспешил уведомить без лишних проводочек. Но Хейниш, естественно, не поверил ему ни на грош, встретил настороженно.

— Мне доложили, — проговорил он с холодком, от которого нисколько не увяла любезная усмешка майора, — что вы прибыли по делу Мюллера?

— Именно так!

— И какое же отношение вы к нему имеете?

— О, господин Хейниш, — еще больше- расцвел Штюбе, — дело у нас общее — охранять лы доблестной армии фюрера от вражеских агентов. Прослышал я, что арестованная старуха нанесла вам ощутимый удар, скончавшись прямо у вас в кабинете. Да, что ни говорите, а тяжело порой бьет нас неумолимая рука судьбы…

Штурмбанфюрер нервным жестом выхватил из мраморной подставки карандаш.

— Что вы этим хотите сказать, Штюбе?

— Только то, господин Хейниш, что вы шли по ложному следу.

— Вот как? Уж не приехали ли вы к нам с библейскими откровениями о пути истинном?

— Похоже на то, — охотно согласился майор Штюбе. Он раскрыл портфель и вытащил из него перчатку. Положил на стол, радостно сияя глазами. — Вот он — этот безошибочный путь.

— Перчатка — это путь? — Хейниш не счел нужным даже скрыть иронию. — Слышал я, что офицеры абвера любят рыться в туалетах, — и он захохотал, как всегда, довольный своей двусмысленной шуткой.

— Дело в том, — подчеркнуто сказал Штюбе, — что эта перчатка принадлежала обер — лейтенанту Мюллеру. Одну нашли в машине, рядом с телом убитого, другая — у вас на столе. Так называемое вещественное доказательство…

Кеслер впился глазами в перчатку и признал:

— Да, это она, из той пары, присланной нареченной Эльзой, которой бедняга Мюллер хвастался.

— Где вы ее нашли? — Хейниш поднялся, тяжело опершись кулаками о край стола. — Или вы, господин Штюбе, считаете, что мы тут собрались побалагурить и провести время?

— Что вы, господин Хейниш, упаси боже! — притворно удивился Штюбе. — Наоборот, мы от души поздравляем службу безопасности с выдающимся успехом: перчатку нашли в доме номер сорок два по улице Темрюкской. Если не ошибаюсь, там поселилась официантка из офицерской столовой по фамилии Несмитская…

Огрызки разломанного карандаша упали на полированный стол Хейниша. «Это же наш агент «Эсмеральда»! — словно кипятком ошпарило его. — Неужели она причастна к убийству помощника коменданта? Кошмар! Позор!»

— Что, у Несмитской? — прохрипел он, посинев от еле сдерживаемой ярости.

— Абсолютно точно! Именно у нее, — важно заверил Штюбе. — С вечера до ночи у нее дома пьянствовали два офицера. Один из них был погибший обер — лейтенант Мюллер.

— А вы не ошибаетесь, Штюбе? — голос Хейниша, который чувствовал себя совершенно обескураженным и не способным найти спасение от неминуемого позора, прямо звенел. Это же надо — из‑за какой‑то «Эсмераль- ды» выставить себя на потеху и колкости шутнику из абвера! И все же он искал ее, ту спасительную соломинку, — Доказательства! — потребовал он, — Имеете ли еще какие‑нибудь доказательства?

— Безусловно: абверу, видите ли, не присуще обижаться, — поучительно поднял указательный палец Штюбе, — Если помните, Мюллер хвалился: «Мартель» — для всех моих друзей, девичье внимание и ласка — только для меня». Так вот, у Несмитской оказался хороший нюх и на французский «Мартель». Вот эту бутылку, — он вытащил ее все из того же портфеля, изукрашенную немыслимыми ярмарочными наградами посудину, — нашли на столе комнаты, где живет официантка. А на стекле — выразительные отпечатки пальцев горемыки Мюллера! Несмитской — также.

— Это невозможно! — Хейниш с такой силой грохнул кулачищем по столу, что карандаши выскочили из подставки и раскатились по полированной поверх- пости.

Майор Штюбе посерьезнел. Веселые искорки в его глазах погасли, насмешливая улыбка сникла. Он почти сочувственно заметил:

— Вы, надеюсь, далеки от мысли, что перчатка влетела в комнату Несмитской через форточку, а коньяк обер — лейтенанта пил кто‑то другой, тот, чей дактилоскопический рисунок на кончиках пальцев удивительно совпадает с рисунком Мюллера. Времена чудес миновали, дорогой штурмбанфюрер.

— Несмитскую ко мне! — рявкнул Хейниш. — Немедленно!

— Она здесь, — сообщил Штюбе. — Абвер предусмотрел ваше страстное желание назначить ей свидание.

— Да бросьте вы наконец свои шуточки, Штюбе! Считайте, что вы добились своего и отлично доказали несомненную пользу абвера!

— Яволь.

— Вот и хорошо… Сейчас я вытрясу из этой потаскухи имя убийцы.

— Не просто убийцы, а советского парашютиста, которого мы все разыскиваем.

— Лотара Краузе?

— Не исключено, что этот мифический Краузе прибыл для налаживания связи. Явка…

— У Несмитской?

— Может быть. Но пусть она сама об этом скажет.

— А убийство? Зачем было агенту красных подвергать себя двойной опасности, убивая помощника коменданта?

— Что‑то между ними случилось. Возможно, Мюллер его раскрыл. Ведь он знал немецкое имя разыскиваемого русского агента. И повел себя неосторожно, находясь в состоянии очень сильного опьянения, — это тоже установлено экспертизой… Очевидно, Краузе не имел иного выхода и прибег к огнестрельному оружию. Ведь лучше было бы воспользоваться кинжалом, как это произошло в прошлую ночь. Местный колорит…

— За этот «местный колорит» взято сто заложников! — жестко. сказал Хейниш. — Взяты и расстреляны! Сами себе могилы копали… Но все ли так, как вы объясняете, господин Штюбе?

— У вас возникают какие‑либо возражения или до сих пор не оставляют сомнения?

— К сожалению, никаких, — буркнул штурмбанфюрер. — Соглашаюсь, как и надлежит истинному арийцу. Кеслер, а ну давай сюда эту красотку из домашнего борделя!

«Эсмеральда» сидела в приемной кабинета Хейниша свеженакрашенная, с сигареткой в размалеванных ярко — красной помадой губах. Темные круги под глазами — явные следы слишком бурной ночи — подсинила косметикой, что придало ей томный вид легкой разнеженной усталости. Изредка одним или двумя словечками она лениво обменивалась с секретаршей из новеньких — Кристиной Бергер.

Она не волновалась! Ее не обеспокоил неожиданный визит майора абвера. Штюбе вел себя идеально. Был предупредителен, остроумен, в меру игрив, иногда по — дружески иронизировал, но не переступая той незримой границы, за которой для женщины начинается оскорбление. Даже ничего не трогал без ее разрешения. «Вы позволите взять эту перчатку? — спросил он, — Очень элегантно сшита. Хочу и себе заказать такие». Или же: «Любезно прошу вас подарить мне эту бутылку. Как и у всех людей на свете, у меня своя слабость — собираю наклейки. А такой великолепной в моей коллекции нет». Поэтому, когда ее наконец вызвал к штурмбанфюреру антипатичный толстячок Кеслер, «Эсмеральда» только облегченно вздохнула, уже заскучав после получасового ожидания. Даже когда она увидела на столе у Хейниша знакомую перчатку и бутылку из‑под «Мартеля», она ничуть не обеспокоилась. Наоборот, было приятно, что тут присутствует приветливый майор из абвера — Штюбе. Надо запомнить фамилию этого выдержанного в поседении с женщиной офицера…

— Это у вас взяли? — сурово спросил Хейниш, указывая на перчатку и бутылку.

— У меня, — ответила «Эсмеральда», одарив господина штурмбанфюрера самой обольстительной улыбкой из своего отработанного перед зеркалом ассортимента.

— Как попала к вам перчатка?

— А в чем дело?

— Здесь я спрашиваю! — с угрозой прикрикнул Хейниш.

— Наверное, кто‑нибудь из господ офицеров забыл, — ответила она и сразу присмирела.

— Какие офицеры? Кто они?

— Я их впервые видела. Один из них — гауптман, другой, кажется, обер — лейтенант. Понимаете, они сразу поснимали кители, так как очень спешили на фронт…

— Как вы с ними познакомились?

— Они пили в столовой. Капитан увидел меня и сразу спросил: «Имеет ли фрау любовников?»

Я и ответила: «Случаются, но только временные». Тогда он сказал: «Прекрасно! Мы как раз из таких».

— Это был пароль?

— Какой пароль? Обычное ухаживание…

— Будем считать, что это был пароль любви, — снисходительно вступил в разговор лучезарный майор Штюбе. — Не так ли?

— Пароль любви? — благодарно усмехнулась ему Несмитская. — Недурно!

— Что произошло дальше? — настаивал Хейниш.

— Так я ведь уже рассказала утром господину Майеру, — сказала она. — Разве не так, Вилли?

— Я не расспрашивал столь детально, как господин штурмбанфюрер, — уклончиво ответил Майер, — Лучше расскажите самым подробным образом господину штурмбанфюреру.

— Они спросили меня, есть ли у меня квартира, потом поехали ко мне на машине. У них было много разнообразных напитков. Я быстро опьянела…

— И вы утверждаете, что не знаете этих господ офицеров?

— Откуда же мне знать фронтовиков? Столько частей движется…

— Не стройте из себя законченную дуру! — разъярился Хейниш. — Может быть, вы и обер — лейтенанта Мюллера не знали?

— Можете не верить, но не знала…

— Ну, — с укором заметил майор Штюбе, — не стоит отрицать. Чтобы вы, с вашими необычайными способностями, да не познакомились с таким выдающимся ценителем женских прелестей, как несчастный Мюллер?

— Не пойму, чего вы от меня хотите, господа? — разозлилась она, потому что не могла сообразить, о чем, собственно, идет речь, — Неужели вы желаете, чтобы я легла в постель с покойником?

— А не в вашей ли постели его сделали покойником? — вскочил Хейниш. — Вот перчатка Мюллера — ее нашли у вас! Вот бутылка, из которой он собственноручно угощал вас коньяком!

— Это провокация! — вскрикнула «Эсмеральда», гневно кинув уничтожающий взгляд на майора Штюбе. Как коварен, оказывается, этот хитрый лис из абвера!

— Провокация! — ненавистно процедил Хейниш. —

На бутылке отпечатки пальцев Мюллера и ваши тоже. Ваши тоже! Вы пили в обществе Мюллера, и не стоит это отрицать.

«Эсмеральда» поняла все — перчатка и проклятая бутылка крепко вязали на шее петлю. Убийство офицера ей никогда не простят… Но при чем здесь она? Разве она в чем‑то провинилась? Это ее те господа офицеры мяли как могли, пьяную и беспомощную, она даже плохо помнит все… А петля вяжется крепко… Ноги ее сами подогнулись, она в отчаянье упала на колени, умоляюще сложив руки:

— Не знаю, о боже, я ничего не знаю! Жизнью клянусь, я вам верой и правдой служу! Я служанка ваша, верная рабыня!

— Хватит болтать! — пнул ее, и довольно сильно, прочным офицерским сапогом Кеслер. — Отвечай на вопросы, как приказано, шлюха!

— Встать! — заорал Хейниш. — Был Мюллер? — не давал он ей возможности опомниться.

— Возможно… Я с ним не знакома! Я же здесь недавно…

— Все здесь недавно! — проговорил Кеслер и снова с наслаждением двинул ее сапогом в бок. Он чувствовал удовлетворение, целясь ногой в это соблазнительное тело, и готов был, если бы позволили, растоптать его. — Ишь как ослабела после ночки! Точно отвечай на вопросы!

— Господа, клянусь богом, я невиновна!

— Перестань хныкать! — наклонился над нею Хейниш с вытаращенными от ярости глазами. — Как звали гауптмана?

— Он не называл себя, господин…

— Неужто так и не называл?

— Не называл.

— Как же ты к нему обращалась?

— Как к «господину офицеру»… Как всегда…

— Когда они уехали от тебя?

— Поздно. Сначала один поехал, потом другой… а может, нет… У них же была одна машина на двоих… Все спуталось… Дайте вспомнить… Ага! Когда кончилось вино, обер — лейтенант сказал: «Подождите минутку, я сейчас еще добавлю», — и поехал…

— В котором часу?

— Не помню… К тому времени я окончательно опьянела. Они пили и без меня, наверное… Когда я заснула… Утром и след их простыл… О господин штурмбанфюрер, — обхватила она руками его ноги, — за что мне выпали такие муки?

— Ты не откровенна с нами, Несмитская, — сурово, словно оглашая приговор, сказал Хейниш. — Выпивкой маскировалась твоя агентурная встреча с русским разведчиком. Нам все известно! Ты его знала как Лотара Краузе? Ты хорошо поешь свою нескладную легенду — «выпила, заснула, ничего не знаю и не помню…». Кому из вас Мюллер стал на дороге? За что его убили?

— Я ничего не знаю… Поверьте мне!

— Ну вот что, мне надоел этот спектакль! Кеслер! Возьмите ее к себе на допрос. Действуйте, как считаете необходимым!

Следователь даже покачнулся от нескрываемого восторга. Он вначале даже как‑то ласково запустил свою здоровенную пятерню в женскую прическу, а затем изо всей силы дернул за волосы. «Эсмеральда» завизжала…

— Штюбе, благодарю за помощь! — мрачно сказал Хейниш, — При первой же возможности я вас отблагодарю — служба безопасности не ходит в должниках.

Он вынул часы и клацнул крышкой. Стрелки показывали ровно семнадцать ноль — ноль. Напряженный, нерегламентированный день без еды и отдыха, кажется, наконец заканчивался. «Такие дни дают о себе знать, — с грустью подумал Хейниш, — они забирают годы жизни и отплачивают преждевременной сединой».

— Итак, господин Штюбе, давайте вместе подведем предварительные итоги.

— Не возражаю, господин штурмбанфюрер!

— Объективные обстоятельства расследования дают основания считать, что советский разведчик, действовавший под именем Лотара Краузе, пытался наладить связь с местной агентурой русских. С этой целью он пришел на конспиративную квартиру, которую немедленно должен был покинуть, когда узнал, что она находится в ведении СД. Тогда он прибегнул ко второму варианту — установил контакт с другим агентом русских в столовой. Но тут появился Мюллер, и Краузе решил воспользоваться им как надежным прикрытием своих преступных действий. Однако своим неосторожным поведением он вызвал подозрение Мюллера, вследствие чего последний был ликвидирован. Зная, что теперь арест неминуем, Краузе ушел к своим через линию фронта, за что ответственность несет войсковой командир, в расположении которого осуществлен переход.

— Великолепно, господин Хейниш! — одобрительно произнес Штюбе, — Лаконично и доказательно.

— Выводы. Свое задание, благодаря бдительности наших органов, советский разведчик не выполнил. Конспиративные явки выявлены. Тайная агентура русских уничтожена. Так будем докладывать, господин Штюбе?

— О, это право принадлежит исключительно службе безопасности.

— За это — искренне признателен. И еще раз подчеркиваю — при первой же возможности отблагодарю!

Когда же наконец за майором Штюбе закрылась дверь, штурмбанфюрер остался наедине с Вилли Майером. Он машинально постукивал пальцами по поверхности стола, где еще и до сих пор находились вещественные доказательства последних минут развеселой жизни и неожиданной смерти бедняги Мюллера. Вилли Майер глядел на перчатку и бутылку, которые сыграли решающую роль в фатальном для Несмитской следствии, со смятенным чувством нереальности всего, что произошло. Труп Мюллера, голая «Эсмералъда», убийство старой женщины (да, убийство!), самоуверенные шпильки Штюбе, сапог Кеслера…

Что же толкнуло его, Майера, уничтожить непричастную в действительности к убийству Мюллера «Эсме- ральду»? Был один — единственный толчок к действию, неоправданный и абсолютно немотивированный: вечером он видел, как садилась в машину Мюллера очаровательная фрейлейн Бергер. И если она прибегла к оружию для самозащиты… Вот он, Вилли, и пытался отвести от нее подозрение. А впрочем, стоило ли вообще подозревать ее? Разве он один обратил внимание на приставанье Мюллера? И разве она сама первой не сообщила Хейнишу о своей вечерней встрече с Мюллером? Правда, если исходить из ее слов, то автопроводы от столовой до ее дома заняли подозрительно много времени, и кто знает… А впрочем, дело сделано! Возврата нет… Почему же он, Вилли Майер, все‑таки сознательно и без каких‑либо оснований обрек ка пытки садистом Кеслером и позорную смерть «Эсмеральду»? Агента СД! К тому же не из худших. Он и сам сейчас не мог бы этого объяснить. Может быть, потому, что он уловил опасность, которая неумолимо нависла над Кристиной, а времени придумать что‑либо стоящее уже не было? И вот на столе Хейниша последствия — перчатка и бутылка. Неопровержимые вещественные доказатель’ства преступления «Зсмераль- ды», которого она не совершала…

— И все‑таки этот умник Штюбе забыл про пулю из «вальтера», — нарушил молчание Хейниш. — Вот что, Вилли, сделайте так, чтобы как можно быстрей у меня на столе оказался пистолет Кристины Бергер. Поняли? И чтобы ни один нос об этом не пронюхал…

— Йволь, герр штурмбанфюрер.

Выходит, подозрение еще тлеет… Кто же она есть на самом деле, эта Кристина Бергер? И умеет ли она вообще стрелять? И какие мысли одолевают ее очаровательную головку? А если она… Но Вилли Майер почему‑то не отважился домыслить до конца то, что его больше всего беспокоило.

Глава десятая.

СХВАТКА В ГОРАХ

До самого самолета Калину и Сорокина, тяжело ступавших под грузом парашютов и спецснаряжения, провожал подполковник Иринин — статный, крепкий, молчаливый.

Разговор, который сегодня состоялся между ним и капитаном Калиной, был неожиданным и потому нелегким для Кости. Он его ошеломил и в то же время окрылил, внес в душу смятение, подарил надежду и одновременно вселил тревогу. Но начальник особого отдела Василий Тарасович Иринин проявил в разговоре не больше эмоций, чем можно извлечь из закрытого на семь секретов сейфа, и эта железная выдержка, его сухая лаконичность смиряли чужие чувства и заставляли держать себя в узде.

— В свое время в Киеве, — ровным голосом сказал Иринин, — вы познакомились со студенткой — филологом по имени Мария. Так?

— Что с ней? — вместо ответа вырвалось у Кости. — Вам что‑нибудь известно, товарищ подполковник?

— Немного, — скупо ответил Иринин. — Ныне ее зовут Кристина Бергер. Она служит у немцев, в СД.

— Что?! — капитан побледнел, — Не может быть! Я знаю ее…

— Может быть, — холодно подчеркнул подполковник. — Она находится сейчас в том городке, куда вы отправляетесь на выполнение задания. Что вы будете делать, когда встретитесь?

Калина опустил голову. На скулах заходили желваки.

— Да я ее!..

— Вот именно, — спокойно заметил Иринин. — Так же будет думать и она. Опасно! Предупредить ее, как сейчас вас, мы не имеем возможности.

— Предупредить?.. Ее?.. Неужели?..

— Да, она тоже разведчица. Как и вы, не вследствие романтических наклонностей, а по необходимости, по суровому призыву войны. Ей нелегко — пока что она вынуждена работать без контакта с нами.

— Я горжусь ею…

— Об этом скажете ей, сейчас — о деле. Так вот, ее вариант может быть: пулю себе или вам. Как подскажут эмоции. Таким образом, ее поведение зависит от вашего, Константин Васильевич. Когда она увидит вас в форме немецкого гауптмана…

— Да она ни за что не поверит! — горячо заверил Костя.

— Она видела предательство, — жестко напомнил подполковник. — Нам следует исходить из того, что она видела, из ее сегодняшних понятий. Вы дрались с врагом, вы и били его. Она наблюдала вражеские преступления и не имела права пустить в ход оружие. При вашем появлении возможен психологический надлом.

— Что же делать, товарищ подполковник?

— Действовать. Осторожно, деликатно, тактично. Мы посылаем вас вопреки всяким правилам. Стечение обстоятельств, из которых иного выхода нет. В операции решающую роль играет ваше внешнее подобие с Ше- ером. И профессиональные знания. Другой кандидатуры, учитывая срочность момента, не нашли. А искали. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник!

— Повторяю: действовать, исходя из обстоятельств, но деликатно, осторожно, тактично. Для Кристины Бергер у вас будет пароль. Но она знает вас лично, знает, что вы — Хартлинг, перед самой войной были в Берлине. Поэтому фатальная ситуация может случиться до обмена контрольными фразами. В этом и состоит опасность. Любые варианты с переодеванием вам запрещены. Никакого двойного маскарада. Для немцев ваше поведение во всем должно быть абсолютно естественным. Офицер министерства пропаганды. Историк. Бои для него — всего лишь фронтовая романтика, нужная для будущей книги. Знакомство с очаровательной девушкой. Свидания и так далее. Одним словом — «естественно».

— Понял, товарищ подполковник

— Хорошо. С этим покончено. Зовите вашего радиста. Сейчас разговор пойдет для обоих.

Все это происходило в сравнительно небольшом строении на территории военного аэродрома. Пока капитан Калина ходил в прихожую, где старший сержант терпеливо ждал вызова, подполковник Иринин разложил на столе карту.

— Забросим вас этой ночью, — сказал он, когда все трое склонились над картой, — Вот этот квадрат. Наземных сигналов не будет. Вот здесь, среди гор, имеется довольно большая площадка, на которую вы и опуститесь на парашютах. Здесь ждите нашего человека. Им будет местный охотник, осетин уже преклонного возраста. Он спросит вас: «Привезли мне привет от Алексея?» Ответ: «Привезли для горца, имя которого не знаем». Он: «Имя — Чомай». После обмена паролем идите за ним. Он выведет вас на дорогу, по которой немцы перебрасывают военные части в район населенного пункта, нужного вам. Разведка установила, что немцы под прикрытием гор двигаются без боевого охранения. Местные партизаны совершат здесь в условленное время нападение, подорвут несколько автомашин, поднимут автоматную стрельбу. Ваша задача: воспользоваться паникой и темнотой, незаметно в суматохе, а она непременно возникнет, оказаться в немецкой колонне и, пользуясь солидными документами Шеера, потребовать необходимой помощи. Все! А сейчас вам необходимо отдохнуть — хорошо поспать перед нелегким переходом: в горах кое — где выпал снег.

И вот сейчас, упруго вышагивая по — военному, Иринин провожал до самолета капитана Калину и старшего сержанта Сорокина, нагруженных до отказа снаряжением. Сколько он уже вот так провожал? И скольких не встретил? Погибших, как правило, в неравных поединках, схваченных и замученных, узнанных и преданных, пропавших без вести…

Без вести!

А вести крайне необходимы, хотя каждый в некотором смысле отправляется в неизвестность. Он был суров и требователен к своим подопечным, порой неумолим, но только лишь для того, чтобы они не ошиблись, остались живыми и подали о себе желанную весть.

— Берегите себя, ребята, — сказал на прощанье возле железного самолетного трапа Иринин, — И как самих себя берегите рацию. Будем слушать вас круглосуточно. Ну, ни пуха вам, ни пера…

…ГорЦа искать не пришлось. Когда Калина и Сорокин приблизились к скалистой громаде, до них неизвестно откуда долетел четкий в горном воздухе голос, будто сама ночь приказала им:

— Стоять!

Они замерли с пистолетами наготове.

— Привезли привет от Алексея?

— Привезли для горца, имени которого не знаем, — ответил в темноту Калина.

— Имя — Чомай. — Темнота возле скал густела, словно бы материализуясь в мужскую фигуру с охотничьим ружьем в руках, — Чомай — это я, Чомай Уяна- ев… Идите за мной, спрячьте парашюты.

Тайник был заранее приготовлен. В него уложили ненужные уже парашюты и комбинезоны, заложили тяжелыми камнями. Калина и Сорокин остались в немецкой форме — гауптмана и ефрейтора. С этой минуты они окончательно превратились в историка из министерства пропаганды Адольфа Ыеера и его ординарца Ганса Лютке. Свои настоящие имена они оставили вместе с парашютами и маскировочными комбинезонами. Молча шли след в след за Чомаем Уянаевым, которого еще не успели разглядеть, — Шеер с элегантным кожаным чемоданом, куда были упакованы заметки, книги, новенький мундир, фотоаппарат и разные бытовые принадлежности, Лютке, как и надлежит ординарцу, — с автоматом на груди, вещевым мешком за плечами и тяжелым чемоданчиком с рацией. Остальную поклажу нес проводник Чомай.

Он шел неслышно, мягко ступая на каменистый грунт, как ка пушистый ковер, а подбитые подковами сапоги Шеера и Лютке скользили, сбивали камешки, ломали сухие стебли, попадавшиеся на пути, потому что Чомай вел их нехожеными, одному ему известными тропами. Куда? В темень, в ночь — только так могли бы ответить гауптман и его ефрейтор. Шеер на ходу глянул на часы с фосфорным циферблатом. Было семнадцать минут первого. Разведчики сообщали: движение немецких колонн начинается в сумерках, чтобы передислокацию совершить скрытно, под покровом ночи, так что горные ущелья колонны проходят где‑то под утро, в четвертом — пятом часу. Времени еще было достаточно.

— Пришли, — неожиданно сказал Чомай. — Моя стоянка. Прошу дорогих кунаков быть гостями.

Это была небольшая пастушья хижина, прилепившаяся боком к скале, малозаметная даже вблизи. Была умело замаскирована высохшими ветками и каменным завалом. Вход закрывали сшитые бараньи шкуры. В полной темноте вдруг вспыхнуло — Чомай высек огонь, и вскоре под котлом, подвешенным на чугунном крюке в скальной стенной нише, весело и тепло заиграло пламя.

— Отдохнем, чай пить будем, — сказал Чомай, доставая из вместительной кожаной сумы осетинский хлеб‑за- дин и брынзу.

Только сейчас Шеер мог рассмотреть его всего — сухощавого и жилистого, со стариковским седоусым лицом, но гибким юношеским станом. Был он в черной бараньей папахе, которая своими мохнатыми кисточками касалась его широких плеч, под черкеской — ватный бешмет, на поясе, рядом с хевсурским кинжалом в черненых серебряных ножнах, еще и немецкий парабеллум.

Уселись поближе к огню на выложенных из камней и промазанных глиной топчанах, расположенных на полу разомкнутым полукругом. На эти каменные сиденья были наброшены старые бараньи шкуры.

— Раньше тут останавливались охотники, — неторопливо начал рассказ Чомай, продолжая возиться возле котла, — Теперь это — мой дом. Пришел фашист, я ушел в горы. Моя винтовка стережет тропы. Никто не знает об этой стоянке… Нет, неправду говорю. Мой кунак подполковник Иринин знает. Сказал ему, как пройти ко мне…

Он налил кипяток в кружки.

— Сегодня ночью, — сказал Чомай, — немцы взяли Малгобек.

— Откуда знаете? — удивился Шеер.

— Горы все слышат, все знают… Но ничего. Когда осетины в беде, Калак[14] идет на помощь. И Москва придет к осетинам. Горы издавна ждали русских и устами вещего Либна[15] предрекали: «Из холодных долин Севера придет к горцам одно племя. Волосы их будут светлыми, как солома спелой пшеницы, нос курносым, а глаза такого цвета, каким бывает небо в солнечный день… Русские будут жить с нами на одной земле, наши женщины и их женщины начнут брать друг у друга сито для сообща обмолоченного хлеба. Не бросайте земли своей, горцы, своих быстрых рек, не уходите от русских». Дружбу навеки завещали нам пророческие слова мудрого Либна… Но пора! Время идти.

Чомай выплеснул остатки чая из котла на угли очага.

Теперь тропы Чомая пролегали по склонам вниз, но идти Шееру и Лютке было не легче. Непривыкшие к подъему и поэтому непослушные ноги разъезжались на скользкой от влаги опавшей листве, из‑за чего поневоле ускорялись и без того неуверенные и шаткие шаги. А это в темноте на крутосклоне угрожало гауптману и его ординарцу реальной опасностью скатиться вниз вместе с драгоценным чемоданчиком, который было приказано беречь как самих себя. Хождение по горам — целая наука.

После, когда наконец без приключений они достигли дороги на выходе из ущелья, все произошло так, как и предполагал подполковник Иринин, хотя и не совсем так, как это представлялось.

Сначала Чомай указал место с тайником для рации — в нескольких десятках шагов от приметного нагромождения скал, которые черными зубцами уходили в низкое, облачное небо. Лютке сразу же почтительно взял щегольской чемодан господина гауптмана. Затем старик вывел их почти на дорогу, в узкий проход среди громоздившихся скал, где, однако, можно было разместиться вдвоем, а при необходимости — мгновенно оказаться на дороге.

— Ждите тут, — промолвил тихо Чомай. — Пусть оберегает вас от стрел врага небесный кузнец нартов Курдалагон! — и исчез во тьме.

Позиция для выжидания была выбрана удачно — на выходе из ущелья колонну легко рассечь надвое, разметать ее взрывами гранат, ударить кинжальным огнем и быстро отойти в неприступные горы. Пули могли зацепить и гауптмана с его ефрейтором: партизаны не знали про них, а форма фашистского вояки — лишь мишень…

Вскоре послышался далекий рокот, который ежеминутно усиливался, и казалось, от этого громыхания все вокруг еще больше замирало, сдерживало дыхание и шорох. Колонна двигалась с притушенными огнями, машины придерживались дистанции. Впереди трещали мотоциклы с колясками, на каждой из которой торчал тяжелый пулемет, сидели внимательные дозорные. Машина за машиной миновали каменные громады, где затаились гауптман и ефрейтор, а ночь молчала, и когда наконец она взорвалась огнем безжалостного, быстротекущего боя, это показалось даже Шееру неожиданным. Массированный пулеметно — автоматный огонь, взрывы гранат, вспышки и зарево разрывали темноту, и уже были видны охваченные страхом лица в отблесках пылающих машин. Непонятным образом гауптман Шеер оказался среди панически мечущихся солдат, которые рассыпались во все стороны, с ходу падая по обочинам дороги и яростно отстреливаясь из автоматов наугад.

— Огонь! — кричал гауптман, размахивая пистолетом.

Кто‑то грубо свалил его, прижал к земле, прохрипел на ухо:

— Не дурите, гауптман, еще успеете заработать свой крест!

Стрельба не утихала, но Шеер почувствовал, что стреляют только немцы и никто им не отвечает. Рядом с ним лежал офицер, который, вернее всего, и сбил его с ног. Шеер искоса поглядел на него, тот напряженно всматривался в темноту.

— Кажется, все закончилось, — наконец решил он. — Подъем, гауптман!

— Черт бы побрал охрану! — со злостью выругался Шеер, отряхиваясь, — Нас чуть не перестреляли, словно куропаток. Ганс, где тебя нелегкая носит?

К ним, задыхаясь, бежал обвешанный сумками, с автоматом в одной руке и измазанным чемоданом в другой запыхавшийся Ганс Лютке.

— Г — г-гос — по — дин г — гауп — тман, — испуганно пролепетал он, — п — поз — воль — те д — до — ложить: н — нашу м — маши- ну с — сож — гли…

— Только этого не хватало! — гневно процедил Шеер.

— Что это он у вас, с перепугу? — спросил офицер.

Шеер взглянул на его погоны.

— Невезение, обер — лейтенант. Под Нальчиком мы попали под бомбежку русских, у Ганса контузия. А теперь вот — пули партизан… Я не удивлюсь, если мой

Ганс вообще потеряет речь…

Обер — лейтенант захохотал.

— Отправьте его в фатерлянд, девочки его быстро излечат!

— Обер — лейтенант, из вас вышел бы популярный терапевт. Но Ганс желает умереть за фюрера.

— Да, контузия у него серьезная, — усмехнулся офицер, который, судя по всему, не спешил сложить голову ни за фатерлянд, ни за фюрера.

— Ганс, фотоаппаратура цела?

— Да — да, г — гос…

— Вот что, Ганс, общаясь с тобой, я скоро сам стану заикой. Отвечай мне только «да» или «нет». Вполне достаточно! Мало того, что загубил машину…

— Зато вы сохранили жизнь, господин гауптман, — возразил обер — лейтенант, который навострил уши, когда услышал об аппаратуре, и теперь ощупывал глазами добротные кожаные чехлы, которые имели довольно красноречивый вид. — Вы, вероятно, журналист?

— Не совсем, — ответил гауптман. — Но охотно удовлетворю ваше любопытство: Адольф Шеер, историк.

— О, кое‑что уже слышал о вас в нашем штабе. Это вы должны написать книгу о немецкой победе ка Кавказе?

— Да, задание рейхсминистра пропаганды доктора Йозефа Геббельса…

— Позвольте и мне отрекомендоваться: Шютце, связной офицер генерал — полковника фон Клейста.

— Высокий пост!

— Ну что вы! Лишь громко звучит. Таких офицеров, как я, немало.

— А что. если я между делом напишу о вас небольшой очерк в армейскую газету? Я своими глазами видел, как храбро вы действовали в стычке с партизанами…

— Вы тоже… А впрочем, такие эмоциональные встряски придадут вашей книге необходимый колорит.

— Безусловно!

— Однако я советовал бы вам, господин Шеер, рисковать с умом. Иначе некому будет писать очерк обо мне. А зто досадно, ибо я человек очень тщеславный. Кстати, мой штабной «мерседес» уцелел, и в нем найдется два свободных места.

— Искренне благодарю, если зто приглашение.

— А что же другое? Едемте!..

— Вам, собственно, куда? — спросил Шютце уже в машине.

— До ближайшего городка, — ответил Шеер. — Больших хлопот мы вам не причиним. Это же надо потерять машину в такой близости от цели. Воистину горькая насмешка судьбы…

— А в городке к кому? — поинтересовался обер- лейтенант.

— Служба безопасности.

— Так вы к штурмбанфюреру Хейнишу? — почему- то обрадовался Шютце, — Знаю его, несколько раз привозил штабные пакеты… Сдам вас ему, господин Шеер, с рук на руки, как малого ребенка!

— Боже мой, обер — лейтенант, а вы и в самом деле умеете заботиться — и хорошими тумаками, и любезными услугами… Но сами со временем убедитесь: я очень благодарный человек.

— Ах, господин Шеер, не дразните меня соблазнительными намеками…

— А в чем дело? Почки, печень?

— Как у буйвола! — с апломбом заверил Шютце. — Но бы слышали последние новости?

— Нет. Что‑нибудь интересное?

— Уже из Берлина передают, что судьба Кавказа решена. Наши войска взяли Малгобек и с ходу вышли на последний закрепленный рубеж перед Владикавказом — так называемые Эльхотовы ворота. Еще одно усилие, и перед нами откроется свободный путь на Тифлис и Баку.

— И что же из этого следует?

— Вы представляете, сколько нам, офицерам штаба, прибавится работки?

— Ах, вот вы о чем?

— Об этом самйм! А вам я советую немедленно ехать к тем самым Эльхотовым воротам, чтобы не пропустить еще одной победы. Впечатления для книги и все такое прочее…

— Мне приходится, обер — лейтенант, вас все время благодарить. Вы меня просто вяжете по рукам и ногам прочным канатом внимания. Тогда сделаем так: во Владикавказе я устрою пирушку, и первым гостем будете вы. Принимаете приглашение?

— Еще бы! Только чтобы без сомнительных девиц, но с женщинами. Я отдал бы предпочтение осетинке…

— У вас неплохой вкус. Хотите, я прочту вам, какие встречаются осетинки?

— Охотно послушаю!

Адольф Шеер вытащил дневник.

— Это я делал некоторые цитатные выписки для книги — ведь библиотеки Берлинского университета в чемодан не упакуешь. Вот выписка из «Жизни царицы цариц Тамары», работы средневекового грузинского историка Васили: «Говоря по — старому, «рожденный слепым — слепым и покинет мир», под этим имеется в виду каждый, кто не видел Тамары. Правильное строение тела, темный цвет глаз и розовый оттенок белых ланит, стыдливый взгляд, манера величаво и свободно бросать взоры вокруг себя, приятная речь, веселая и лишенная развязности, голос, который услаждает слух…»

— И в самом деле — царица, да и только… Но при чем здесь осетинки?

— Терпение, обер — лейтенант, вы не дослушали. Дело в том, что царица Тамара — осетинка!

— Все ясно, гауптман. Вы меня окончательно убедили. Других доказательств не требуется…

Глава одиннадцатая.

ПРИГОВОР

За веселой беседой и не заметили, как въехали в город. Но улицы его сами напомнили о себе. Поперек одной торчала изуродованная грузовая машина. Откуда‑то густо валил дым, безусловно с пожара. Полным ходом раскатывали мотоциклы и суетливо бегали солдаты с оружием наготове.

— Майн готт! — воскликнул Шютце, — Неужели и сюда заглянули партизаны?

— Похоже на то, — озабоченно отозвался Шеер. — По крайней мере, бомбовых воронок что‑то не видно. Однако, наверное, у Хейниша узнаем обо всем подробно…

— Непременно! — согласился Шютце.

Кирпичное здание СД тоже имело свежие, о многом говорящие следы ночной стычки — стена, обращенная к улице, была наискось посечена пулями. В одно из окон, очевидно, влетела граната. Стекла в других окнах были пробиты пулями. Во дворе все было в движении: строились солдаты, озабоченно сновали офицеры, отовсюду слышались короткие военные команды. В самом помещении гулял сквозняк.

В приемной штурмбанфюрера сидел рыжий здоровяк со странно равнодушным среди всеобщего возбуждения выражением лица. Он одним пальцем, явно от нечего делать или от скуки, тыкал в клавиатуру пишущей машинки.

Скользнул холодными глазами по Шееру, заметил Шютце и сразу же любезно оживился:

— О, Шютце, уже здесь! Воистину в штабе не тянут долго с разносом… Где пакет?

— Ошибка, Вилли. Я здесь, но без разноса. А что у вас?

— Партизаны. Ночной конный налет… Это был кошмар! Комендант Функель буквально осатанел — партизаны свели на нет его мероприятия по устрашению: захватили с собой всех повешенных…

Шютце сочувственно покачал головой:

— Обязательно передам ваш рассказ в штабе! Но позвольте отрекомендовать гауптмана. Адольф Шеер, корреспондент из Берлина, историк. Прибыл…

— Что же вы до сих пор молчали? — Вилли Майер пружинисто вскочил. — Знаем и давно ждем! Думаю, штурмбанфюрер, несмотря ни на что, примет немедленно, — и он исчез за дверью кабинета Хейниша.

— Этот Вилли, — убежденно кивнул головой обер- лейтенант, — превосходный парень! Шутник, каких мало… А умница! Нечего и говорить… На него можно положиться.

— Прошу, господа, — распахнул дверь Вилли.

За ночь лицо Хейниша посерело, глаза покраснели от бессонницы, в пальцах он крутил сломанный карандаш. Шеер заметил еще несколько сломанных карандашей, брошенных в мусорную корзину.

— Рад вас видеть, господа, — сказал штурмбанфюрер добродушно. — Со счастливым прибытием, Адольф! Надеюсь, мне как давнему другу вашего достойного всяческого уважения отца позволено так обращаться к вам!

— О чем речь, господин Хейниш! — растроганно ответил Шеер, — Я поэтому и просился в Берлине именно к вам.

— Да, мне сообщил об этом оберфюрер СС Корземан, кстати, будущий начальник полиции и СС рейхскомиссариата «Кавказ». Мне очень приятно, что о сыне моего трагически погибшего друга заботятся такие высокие чины. Простите, Адольф… Шютце, а вы с каким делом здесь?

Чем больше говорил Хейниш, тем большим уважением проникался обер — лейтенант к своему случайному спутнику и, вытягиваясь, деревенел, с легким испугом вспоминая свои вольные разговоры с этим историком, который оказался птицей очень высокого полета. А что, если этот Шеер вот сейчас брякнет что‑нибудь неуместное? Поэтому, когда Хейниш обратился к нему, он горячо ответил:

— Герр штурмбанфюрер, я имел счастье познакомиться с господином Шеером во время ночной стычки с партизанами в горах. Господин гауптман личным примером поднял солдат в атаку. Настоящий офицер! Я посчитал делом чести предложить господину Шееру штабную машину, поскольку его собственная сгорела.

Хейниш важно напыжился:

— Вы правильно поступили, Шютце. И я рад именно от вас слышать о смелых действиях гауптмана. Надеюсь, вы подружились?

— Так точно! — щелкнул каблуками Шютце.

— Как вы считаете, заслуживает ли господин Шеер боевой награды?

— Безусловно!

— Обер — лейтенант преувеличивает, — скромно подал голос Шеер. — Просто я действовал, исходя из обстановки, как и надлежит немецкому офицеру. Кстати, обер — лейтенант Шютце тоже не терялся в бою…

— Только так и должен вести себя истинный ариец, — одобрительно проговорил Хейниш, — Благодарю, обер — лейтенант, за вашу заботу о господине Шеере, а сейчас мне необходимо поговорить с ним с глазу на глаз. Понимаете?

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер!

— Давно из Берлина? — спросил Хейниш, когда двери за Шютце закрылись. — Да вы садитесь.

— Пошел четвертый месяц, как я нахожусь в действующих частях, — ответил Шеер, присаживаясь.

— О, так вы, несмотря на юношескую внешность, старый боевой волк, — натянуто пошутил Хейниш.

— Как сказать, — в тон ему ответил Шеер, — мое оружие — перо, а поле боя — наука.

— Это призвание или долг?

— И первое и второе, господин Хейниш.

— Если я не ошибаюсь, ваш отец не собирался делать из вас ученого. Старый Шеер мечтал о сыне — воине! Не так ли?

— А разве не сбылись мечты отца? — Адольф взглядом показал на свои погоны, — Кроме того, именно он посоветовал мне идти на исторический факультет, чтобы по — боевому защищать нордическую историографию от нападок плутократов и мистификаторов. Мы должны во всей красоте обновить в мире величественную историю арийской расы. Примером для меня является мой старший коллега, зонденфюрер СС барон Болко фон Рихтгофен.

— Прекрасно! — согласился Хейниш, — Кстати, Адольф, сейчас у нас плодотворно работает группа ученых и деятелей культуры из штаба «Кюнсберг» во главе с картографом министерства иностранных дел, гауит- штурмфюрером СС господином Краллертом. Так вот, — специально подчеркнул Хейниш, — они сожгли все материалы, какие только нашли, какого‑то Косты Хетагу- рова, но и до сих пор охотятся за его вредоносными рукописями и черновиками. Чтобы и памяти о нем не осталось! Недочеловеки — унтермешпи не имеют права на собственную историю и культуру.

— Полностью с вами согласен. Этот полезный и эффективный метод сейчас применяется во всех оккупационных войсках.

— Вы и не представляете себе, Адольф, как приятно мне было с вами поговорить, я рад, что мы понимаем друг друга с полуслова. Во фронтовых условиях — слово чести! — это роскошь.

— Если так, то я счастлив, что доставил вам несколько приятных минут.

— Теперь скажите мне, Адольфа вам нужна какая- нибудь помощь в работе над книгой? Возможно, общая консультация… Ну, о бытовых условиях я и не говорю — прекрасная квартира с прекрасной хозяйкой вам обеспечена! Сознаюсь, — Хейниш многообещающе усмехнулся, — и квартиру, и — главное — очаровательную хозяйку специально для вас сберег, потому что до них наш здешний мужской персонал очень охочий! Машину — само собой…

— Искренне признателен вам, господин Хейниш! Скажу тоже со всей откровенностью: я надеялся на ваше внимание, но такой прямо‑таки отцовской заботы, честно говоря, не ожидал… В отношении консультации. Вероятно, мне следует больше ездить и присматриваться, а не консультироваться. Поймите меня правильно. В Берлине меня, кажется, основательно просветили — от Веделя до рейхсминистра Геббельса. Вот в доказательство последнее высказывание рейхсминистра пропаганды в отношении Кавказа. — Шеер во второй раз за день вытаскивал на свет божий дневник: — «Мы захватили страну на Востоке не только для того, чтобы владеть ею, но и для того, чтобы прежде всего организовать ее для себя. Мы ведем войну за уголь, железо, нефть. Если до назначенного нашим командованием времени закончатся бои на Кавказе, мы будем иметь в своих руках богатейшие нефтяные области в Европе. А кто захватит пшеницу, нефть, железо и уголь — тот выиграет войну». После беседы в верховном командовании меня не оставляет мысль, что свою будущую книгу я мог бы назвать и так: «Завоевание Индии на Кавказе». Так что прицел моей научной разведки дальний.

— Если не секрет, с кем имели разговор в ОКВ?

— Какие от вас, господин Хейниш, могут быть секреты? По этому вопросу меня подробно инструктировал руководитель отдела пропаганды генерал Ведель. По просьбе самого рейхсминистра доктора Йозефа Геббельса. Так что…

— Так что вам нужно лишь мое разрешение на свободное перемещение по всей фронтовой и прифронтовой полосе, — широко усмехаясь, отметил Хейниш.

— Очень было бы желательно, чтобы не беспокоить вас каждый раз и не надоедать бесконечными просьбами…

— Давайте ваш мандат. Ого! — воскликнул он, когда развернул документ. — Я опять искренне радуюсь за вас, Адольф, — такой я видел лишь у самого Дитриха!

В памяти всплыла фраза, сказанная на загородной даче под Тбилиси. Шеер: «Хотя меня прекрасно знает выдающийся деятель министерства рейхспропаганды доктор Отто Дитрих».

— Разве Дитрих здесь? — спросил. — Я с ним хорошо знаком.

— Теперь вы его увидите только в Берлине. На днях он улетел от нас после окончания съемок новых документальных фильмов для фирмы «Уфа — фильм».

— Жаль…

— Веселее, Адольф, вас ждет здесь отменное общество! Неужто вы уже забыли, как я позаботился о вас?

— О нет, господин Хейниш…

— Ну то‑то же! А теперь последний вопрос: что слышно о вашей матери?

— Ничего особенного.

— Надеюсь, вы не разделяете ее странных взглядов?

— Ну что вы, герр штурмбанфюрер? Мы с отцом не одобряли ее недостойное немки поведение. Одного того, что она пренебрегла вашей искренней дружбой и запретила посещать наш дом…

— Да, да, — осуждающе покачал головой Хейниш. — Ваша мамочка — женщина с норовом. Чуть не погубила карьеру вашего отца и мою в придачу… Но, к счастью, все тогда хорошо обошлось!

Неожиданно впервые за весь разговор их прервал телефон.

— Хейниш слушает! Что?! И вы до сих пор тянули с таким сообщением? «Не знали, не знали…» — передразнил Хейниш кого‑то. — Функеля предупредили? Ах, уже на месте… Так вот — ничего не трогать до моего приезда! — Штурмбанфюрер раздраженно швырнул трубку, — Еще новость — убит бургомистр. Вот так и живем, дорогой Адольф, словно на вулкане… Майер! — позвал он и, когда рыжий здоровяк Вилли возник в дверях, приказал: — Вот мандат Шеера. Поставьте штамп без ограничений, потом позаботьтесь о нем самом согласно моим распоряжениям. Свой сегодняшний день посвятите нашему гостю из Берлина. В случае чего — я в бургомистрате…

…Господин бургомистр лежал на полу навзничь. На макушке его лысоватой головы запеклась кровь.

— Снова — выстрел сзади, — отметил Функель.

— Кто тут топтался и шарил? — спросил Хейниш, обведя быстрым взглядом помещение.

— Полицаи, — обронил комендант.

— Идиоты!

— Поголовно, — с хмурым сарказмом согласился Функель. — А этот, — ткнул пальцем в Зазроева, — наибольший уникум! Зто он, остолоп, весь пол занавозил.

— Кто первый обнаружил труп?

— Двое — бухгалтер Кляпрот и господин Михальский.

— Задержали?

— Так точно!

— Зовите.

— Зазрой, ти приводийт Кляпрот и Михальски. Бистро, свиня в сапогах. Господин штурмбанфюрер, бухгалтер Кляпрот — из фольксдойче, но тоже скудоумен. Даже немецкого языка не знает, ублюдок.

Вернулся Зазроев. С винтовкой наперевес он сопровождал герра бухгалтера, потасканного и невзрачного Кляпрота, сухонького старикашку в очках с железной оправой на испуганном личике, а также серенького, неприметного с головы до пят господина заместителя.

— фрейлейн Бергер, переводите, — приказал Хейниш. — Кто из этих двоих увидел убитого первым?

— Я, — взволнованно пискнул старикашка.

— При каких обстоятельствах зто произошло?

— Понимаете, господин, — старого бухгалтера била горячая дрожь, и все его иссохшее тело странно дергалось, — я принес, как приношу каждое утро, господину бургомистру папку с бумагами на подпись. Зашел, а господина Дауров а нет…

— А кто был? — сразу спросил Хейниш.

— Труп, — испуганно пролепетал бухгалтер.

— Тьфу!

— Я же говорил, — презрительно буркнул Функель, — что этот бухгалтер — недотепа, хоть он из фольксдойче.

— И что вы делали дальше? — спросил Хейниш.

— Побежал к господину Михальскому…

— Это правда? — обратился штурмбанфюрер к заместителю Даурова.

— Так точно! Все свидетельствует о том, что господина бургомистра убили во время ночного налета. Стреляли в окно. Дырка в стекле указывает на то, что выстрел был один — единственный. Но меткий. И не случайный…

— Почему вы так считаете? — Штурмбанфюрер подошел к окну. Не оставалось никаких сомнений — стреляли с улицы.

— Потому что найдено вот это, — ответил Михальский, протягивая небольшую бумажку.

Хейниш взял листок, поглядел и передал Кристине:

— Фрейлейн Бергер, что это такое?

— Это — приговор.

— Что за чертовщина? Какой еще приговор? Читайте!

— «Именем Союза Советских Социалистических Республик, — четко читала Кристина, — суд народов Северного Кавказа…»

— Какой еще суд? — вспыхнул Хейниш.

— Здесь написано: «…суд народов Северного Кавказа, рассмотрев дело о злодеяниях гитлеровских палачей и их прислужников, приговорил к расстрелу: изменника Даурова — бургомистра, изменника Михаль- ского — его заместителя…» — Кристина остановилась в нерешительности.

— В чем дело? — торопил Хейниш. — Читайте все!

— «…убийцу мирных жителей, стариков, женщин и детей, Хейниша — штурмбанфюрера СС…»

— Что? — всполошился Хейниш, которого вдруг пронизало еще не испытанное чувство обреченности, смертельной опасности, подстерегавшей за каждым углом. — Очень самонадеянно! — но он все же пытался усмехнуться. — Дайте‑ка мне, фрейлейн Бергер, этот приговор. Будет сувенир на добрую память! — Он аккуратно сложил бумажку и положил в карман.

Глава двенадцатая.

ИСТОРИК ИЗ БЕРЛИНА

С недавнего времени Кристина Бергер имела в офицерской столовой свой собственный «штамтиш» — постоянный стол. По иронии судьбы он стоял возле стены с вывешенными плакатами «Осторожно, враг подслушивает!», «Не болтай с незнакомым: он может оказаться шпионом» и просто «Тс — с!» — губы с прижатым к ним пальцем.

Столовая гудела. Незнакомые офицеры навеселе бодро и шумно выставляли все новые бутылки шнапса, опрокидывали бокалы «за победу немецкого оружия», куражились, с откровенным вожделением приставали к официанткам.

В последнее время, куда бы она ни пошла, ей встречался всегда вежливый, всегда предупредительный, всегда усмехающийся Вилли Майер, которому везде оказывалось «по дороге» с ней. Он и сейчас управлялся с ножом и вилкой за ее столом под «противошпион- скими» призывами. Ее обеспокоило вчерашнее желание слишком внимательного Вилли почистить ее пистолет. Значит, подозрение с нее не снято…

— Уверяю вас, фрейлейн, чистка оружия — совсем не женское рукоделье, — любезно разъяснял он Кристине. — Оружейное масло — это не крем для нежных, девичьих рук…

С ее пистолетом Вилли отправился в соседнюю комнату, куда сразу же торопливо прикатилась пивная бочка по фамилии Кеслер. Неужели подозрение так сильно? Но ведь следствие по делу Мюллера закончено. Она собственноручно печатала отчет Хейниша его шефу оберфюреру СС Корземану. Вилли возвратился минут через тридцать и с почтительным поклоном поднес ей ухоженный пистолет, словно дарил цветы.

— Кристина, неужели вы до сих пор ни разу не стреляли из этой чудесной игрушки?

— Пока что не было случая…

В столову. ю ввалилась галдящая группа новоприбывших.

— Мне пора, Вилли, — встала Кристина из‑за стола. — Сегодня здесь слишком шумно…

— Вместе, фрейлейн, только вместе! Надо же кому‑то охранять вас от боевых действий закаленных фронтовиков.

Конечно, он был прав. Беззастенчивые лапищи хмельных юбочников повисали в воздухе на полдороге, когда глаза натыкались на черный эсэсовский мундир Майера.

— Фрейлейн Кристина! — заорал кто‑то в шумной компании.

Она обернулась. С бокалом в руке ее радостно приветствовал знакомый связной офицер из штаба Клейста обер — лейтенант Шютце.

— Прошу к нам! — перекричал он шум.

«Может, подойти? — мелькнула мысль, — Шютце много знает…»

Однако застыла на месте и побледнела: сосед Шютце — гауптман — дружески обнял обер — лейтенанта и что‑то зашептал ему. Не этот обычный эпизод, а взлелеянное в девичьих глазах лицо гауптмана заставило по — сумасшедшему заколотиться сердце и лишило ноги сил, сделало их ватными. Костя?.. Невозможно… Но разве могла она спутать это знакомое до последней черточки лицо с чьим‑то другим?.. И разве мог ее Костя надеть немецкий мундир?.. Предал?.. Он же — Хартлинг, полунемец, фольксдойче… Если предал, то добровольно: звание гауптмана — высокое, она сама до сих пор ходит без знаков различия… Она сама?.. Она сама — в эсэсовской форме… Костя решит: изменница…

— Что с вами, фрейлейн? — спросил Майер, — Вам плохо?

— Да… Слишком накурено… Душно…

— Идемте на воздух! Шютце обойдется и без вас…

Кристина почувствовала — Майер искренне оберегал ее от залетных кавалеров.

На улице не по сезону мела метель, неприятно лепила в лицо снегом. Изменчивая погода. Когда входили в столовую, светило и грело солнце. Да и сейчас вся эта метель, кажется, быстро минет — просто с гор на город наползла случайная туча. А там, в горах, коромыслом повисла редкая в эту пору радуга. Есть примета: увидеть снеговую радугу — к счастью. Но Костя — и вдруг в немецком мундире?.. Хорошо, что Мокрый снег скрывал ее непрошеные слезы.

— Все зто на беду, — вдруг выпалил Вилли. — На новую беду…

— Вы о чем? — всполошилась Кристина. Ей показалось неимоверное — Майер умеет читать мысли. Или, может, это ее сердце разрывалось и плакало вслух?..

— Об этом, — кивнул Вилли головой в сторону колонны войск, которая выворачивала из‑за угла на улицу.

Солдаты шли, зябко сгорбившись, со злыми, застывшими, синими от холода лицами, месили сапогами грязь с тупой, безразличной обреченностью. Война изменилась… Смерть неумолимо и неутомимо глотала дивизии и корпуса…

— Идут зарабатывать кресты, — добавил Майер. — Преимущественно — кладбищенские.

— Да вы что, Вилли?

— Вас удивляют мои слова, Кристина?

— Еще бы! Вы, офицер Великогермании, войска которой преодолевают уже Кавказские горы, и вдруг…

— Пораженческие настроения, вы хотели сказать?

— Откровенно — да! Столько побед…

— И ни одной Победы, победы с большой буквы, Кристина… Да, мы дошли до Кавказских гор. Это верно. А дальше что? — Он грустно задумался. — У нашего Клейста что‑то не клеится под Владикавказом… Это может стать началом нашего поражения. Садитесь в машину, хватит торчать под завирухой. — А уже в машине он сказал с кислым выражением лица, что так не было похоже на веселого и неунывающего Вилли Майера: — Война длится уже второй год, и я все чаще спрашиваю: «Победа, где ты?»

— И вы не боитесь говорить об этом?

— Только вам, Кристина…

— А если я доложу об этом Хейнишу?

— Вы? Зачем это вам? Вам мало двух трупов, фрейлейн?

Он уставился на нее потемневшими, повитыми печалью глазами. Кристина похолодела.

— Вилли! Вы удивительный человек… И, наверное, чудак…

— С детства в чудаках хожу. Но не жалею.

От женщины я хочу светлого, как сама жизнь, счастья. Счастья — или совсем ничего. Но света нет, есть сумерки к ночи тотальной гибели… Любите ли вы Вагнера? Помните его траур в «Смерти богов»?

Он неожиданно остановил машину. Вышел и подошел к другой машине, возле которой растерянно возился молоденький ефрейтор.

— Что случилось, Лютке? — спросил Майер, — Гауптман в столовой, а ты с машиной здесь. Почему?

— Б — б-бензин — ну… н — н-не…

— Хорошо, хорошо, я понял. Это я виноват, что сразу не подумал. Вот по этим талонам, — он вытащил их из кармана, — ты сможешь получать бензин в любой военной или хозяйственной части. А пока что возьми у меня в багажнике запасную канистру.

— С — с-пас…

— Меньше разговоров, Лютке! Я спешу.

Когда они снова поехали, Кристина спросила, скорее лишь для того, чтобы Майер не вернулся к прежнему разговору:

— Это наш новый шофер? Я его еще не видела.

— Нет, к нам заик не берут. Это ординарец военного корреспондента, историка Адольфа Шеера, который сегодня утром прибыл из Берлина. Кстати, вот его — Шеера — вы уже и видели.

— Я? — удивилась Кристина, — Когда? Все время была в бургомистрате с господином штурмбанфюрером, только — только отпустил в столовую…

— В столовой вы его и видели. Вы приметили гауптмана, сидевшего за столом обер — лейтенанта Шютце?

— Так это он, Шеер из Берлина?

— А что вас удивляет?

— Такой молодой?

— И уже ученый муж, хотели вы сказать. Добавлю к этому: с очень высокими полномочиями министерства пропаганды и ОКВ. Птица! Ведите себя с ним осторожно.

— А при чем здесь я?

— Такое дело. Он прибыл собирать материал для книги о победе немецкого оружия на Кавказе. Хейниш приказал передать в его распоряжение половину дома, в котором живете вы. Так что его знакомство с вами неизбежно.

— А если я этого не хочу?

— Приказ!

— Не удобнее ли поселить ко мне женщину?

— Приказ! А приказы следует выполнять без разговоров.

«Шеер»… Разве случается в жизни такое удивительное сходство? Случается. Но лишь у близнецов. И еще в кино, для развлечения… Это не Шеер… Это Калина… Это Костя… Это Хартлинг… Почему он сейчас Адольф Шеер?.. Перед войной Костя изучал историю в Берлине… Историк, корреспондент из Берлина… А что, если немцы его еще тогда завербовали? Что, если он разведчик и сейчас действует под измененной фамилией? Что, если использовал чужой облик, чтобы наши не узнали?.. Неужели Костя способен на измену?.. Невозможно, невозможно, невозможно!.. Ну какой из стыдливого до отчаянья Костика, боявшегося даже прикоснуться к ней, может быть разведчик? У него хватало смелости лишь на то, чтобы ежедневно покупать цветы да с нежной боязливостью заглядывать ей в глаза… Может, и в самом деле какой‑то Адольф Шеер?.. Да нет, это он — Костя. Она узнала бы его и в тысячной толпе!

Машина уже мчалась по улице Темрюкской. Еще издали Кристина заметила солдата, который неторопливо прохаживался перед ее домом с автоматом на груди. Что это? Часовой? Зачем? Неужели это Костя приставил к ней часового? Как он узнал о ней? И что задумал? Этот странный приказ Хейниша — поселить его здесь. И этот опасный разговор с Майером. «Вам мало двух трупов, фрейлейн?»

Словно отвечая на ее немые вопросы, Майер сообщил:

— Для безопасности гауптмана Шеера возле вашего дома установлен круглосуточный пост. Вашего же пса пришлось убрать.

— Убили? — враждебно спросила Кристина.

— Ну что вы, фрейлейн! Разве я решусь обидеть вас… Просто закрыл его в доме, уж очень бесновался. Сейчас вы увидите своего любимого пса живым и здоровым. Но пусть понемногу привыкает к новым людям. А то ведь кто‑нибудь и в самом деле… Вот мы и приехали. Ждите соседа, я его сейчас привезу… До встречи, фрейлейн! Пора и Шееру отдохнуть от слишком бурных объятий Шютце…

Собственная комната показалась Кристине чужой. Трюмо темного дерева, шкаф для одежды, стол с тяжелой бархатной скатертью темно — рубинового цвета под тон мебели, на нем ваза без воды, но с красиво засохшими и потому ломкими розами. Прочные каштанового цвета шторы были задернуты, закрывая не только окно, но и всю стену. На свежей нетронутой постели — небрежно брошенный журнал «Корал», развернутый на шестой странице, газеты — эсэсовская «Дас шварце корп» и армейская «Панцер форан». Ничего не тронуто, не сдвинуто, все находилось в том же положении, в каком она оставила, уходя на службу. Она подошла к зеркалу и увидела себя в этой темнокаштановой комнате — в черном костюме, болезненно бледную.

Вит — Ветерок, словно предчувствуя недоброе, жалобно скулил, запертый в прихожей, и царапал лапами дверь в комнату своей хозяйки. Она подошла к шторе, чуть — чуть отвела ее и стала ждать неизбежного, следя за улицей в узкую, как лезвие ножа, щель.

Так в немом напряженном ожидании прошло несколько минут, пока не подъехали две легковые машины. В первой — за рулем Майер, во второй — заика Лютке. Шеер, если это Шеер, — рядом с Майером…

Из машины вышли вместе…

Часовой вытянулся…

Лютке открыл багажник…

Майер и Шеер смеются, жмут друг другу руки…

Майер поехал, так что прямой угрозы пока еще нет…

Лютке выгружает вещи…

Шеер за что‑то его отчитывает…

Лютке вытянулся, руки по швам…

Шеер один идет к дому. Нет, это не Шеер… Такая стремительная походка была у Кости…

«Сначала его, потом себя…»

Она вытащила поблескивающий пистолет Майера. Сухо щелкнул предохранитель. Как это говорил Вилли? «Кристина, неужели вы ни разу не стреляли, из этой чудесной игрушки?» «Пока еще не было случая», — ответила она.

Кристина была готова ко всякому, но не такому концу. Она уже ощущала себя неживой, в ней все замерло, похолодело, погасло, как последние угли под пеплом. Она прислонилась плечом к косяку, руки бессильно упали вдоль тела. В одной — взведенный для выстрела пистолет. Он войдет — двери прикроют ее. Неужели она опять будет стрелять в спину? И снова в этой комнате? И снова услышит «Швайнкерль! Ду ферфлюхтер!»? И Костя мертвый упадет к ее ногам, как упал Мюллер. И вдруг сама себе она неслышно крикнула: «Опомнись! Если выстрелишь, не выполнишь задания! Пока есть хоть один шанс, пока есть хоть лучик надежды…»

В передне!! радостно и тонко, словно щенок, заскулил Ветерок, послышалась веселая возня со счастливыми собачьими подскоками.

«Вит узнал. Это он…»

Последние сомнения исчезли, последняя надежда угасла…

«Сначала его, потом себя…»

Адольф Шеер остановился перед закрытыми дверями. Что ждет его за ними? Не слышалось ни звука. Но эта мертвая тишина, он ощутил зто всем своим существом, таила смертельную угрозу. Он приложил к дверям ухо — ни шороха. Постучал. В ответ — ни звука. Раскрыл двери, медленно отстраняя их рукой и все шире охватывая комнату внимательным взглядом. Никого! Но она здесь, притаилась. Где? За шкафом, занавесью, дверью? Он сделал все, чтобы остаться с нею наедине, без свидетелей: если он и погибнет по — глупому, она все равно и дальше будет работать, получит Рыцарский крест за героическое уничтожение советского разведчика… Нет, такого ее нервы не выдержат… Он стоял на пороге, настороженный и чуткий. В пустую комнату громко сказал первую фразу пароля:

— О, такта очаровательная фрейлейн и до сих пор не обручена!

Что‑то тяжелое, металлическое упало за дверями на пол, послышался шепот и нервные всхлипы:

— Просто никто не просил моей руки…

Адольф весело отозвался заключительной фразой:

— Надеюсь, эту беду легко поправить. У меня есть рука и сердце. Предлагаю!

Это прозвучало не только паролем, не только контрольной фразой. Согретые голосом слова эти, придуманные кем‑то и когда‑то, которые должны были при любых обстоятельствах прозвучать «естественно», стали для них первым в их жизни признанием в любви. Но ничего не было естественного в том, что их разделяют двери, что на полу валяется пистолет, что они признаются в любви друг другу только парольными словами, которые может услышать и часовой, и даже унтер- штурмфюрер Майер…

Он неслышно прикрыл за собой дверь, и Кристина, словно она только этого и ждала, сразу прильнула доверчиво и обессиленно к его груди, забыв обо всем на свете — о фатальной безнадежности, психической перегрузке последних дней, и уже не сдерживала счастливых слез. Неожиданно она откинулась, чтобы увидеть его, чтобы еще раз убедиться, что это он — ее любимый и верный Костя, что он, именно он пришел к ней, впервые без цветов и впервые нестерпимо желанный. Она жадно приникла к нему — такому родному и близкому, такому своему и своевременному. Она касалась его теплого лица — легко и нежно — трепетными и чуткими девичьими пальцами, а у него кружилась голова.

Глава тринадцатая.

ЭРОС И ТАНАТОС

— Фрейлейн, стоит ли мне после такого решительного поцелуя объяснять вам, почему я остановился в вашем доме?

Она ответила ему в тоне, взятом из кинопродукции фирмы «Уфа — фильм»:

— Вы — типичный завоеватель, господин гауптман! Женщине остается подчиниться истинному представителю господствующей расы.

— О, я вижу, что милая фрейлейн убежденно исповедует философию Зигмунда Фрейда. А он доказывал, что наклонность к агрессии является чертой человеческой природы, которая не поддается эволюционному разрушению, а лишь психическому торможению. Психика человека — его собственная тюрьма. Дерзкий Фрейд возвеличил извечную борьбу, между Эросом и Танатосом. Прошу прощения, но, возможно, вам эти ученые разговоры не интересны?

— Что вы, господин гауптман! Так приятно обращаться с интеллигентным и разумным мужчиной… Но вы только что сказали: борьба между Эросом и Танатосом. А ведь действительно, если разобраться, женщина рождает жизнь. Но для чего? Для смерти.

— Дельная мысль, фрейлейн. Но я опасаюсь, что фрейдовской философией мы засушим наши чувства. Не лучше ли перейти к более предметной и близкой нам обоим теме?

«Крайне необходимо поговорить, — намекал он и придирчиво осматривался вокруг. — Но где? Вдруг здесь установлен микрофон?»

— О, господин гауптман, я совсем забыла житейскую мудрость: путь к сердцу мужчины пролегает через его желудок.

— И снова вы правы, фрейлейн! Разговаривать с вами — одно удовольствие…

— Но у меня, к сожалению, никаких припасов. Я же посещаю офицерскую столовую… Хотя можно заглянуть в запасы хозяйки, ей они уже ни к чему. — На глаза Кристины набежали слезы, для нее самой собственные слова прозвучали дико и кощунственно из‑за истинно арийской «естественности». — Кажется, — сдерживая слезы, упрямо продолжала она, — кое‑что у нее есть в погребе, в сарае.

— Позвольте, я сам наведаюсь туда!

— Э, нет, в таких делах мужчинам не хватает смекалки.

— Тогда позвольте вам помочь?

Они вышли во двор. Сарай темнел в глубине сада, далеко от часового, который расхаживал перед калиткой. Шеер, уже скрытый от постороннего глаза деревьями и кустами, обнял Кристину и прошептал ей тихонько:

— Сердечный привет тебе от Владислава.

— Ой, наконец‑то! Я так беспокоилась…

— Ну а как твои дела? Как тут все сложилось?

— Сначала подозревали, потом вроде бы успокоились, но чувствую, не совсем. Хейниш и абверовский майор Штюбе решили, что Мюллера убил «гауптман Краузе». Соучастницей признали агента СД Несмитскую.

— Как это? — удивился Шеер.

— Дело в том, что у нее на квартире, а жила она вот тут, за забором, абверовцы нашли перчатку и бутылку с отпечатками пальцев Мюллера. Будто бы они — Мюллер и Краузе — у нее пьянствовали… Как все это произошло, представления не имею. Есть такой следователь Кеслер, он поставил ее на колени и щекотал пистолетом за ушами, пока не убил выстрелом в затылок… Погибла Варвара Ивановна. Но ни единым движением не выдала ничего… Все больше тревожит меня Вилли Майер, я говорила о нем Маркову…

— Что‑нибудь новое?

— Да. Вчера он чистил мой пистолет. Собственно, проверял, стреляла ли я из него. В присутствии Кеслера, а значит — по поручению Хейниша…

— Не беда!

— Если бы. Сегодня завел со мной пораженческую беседу, делал опасные намеки…

— А не влюбился ли он в тебя?

— Он не ухаживает, ведет себя корректно, выглядит искренним… Предостерегал в отношении тебя: «Птица! Ведите себя с ним осторожно!» Твое поселение здесь — умышленный приказ Хейниша… Для чего? Какая у него цель?

Адольф искренне рассмеялся:

— Чисто фрейдовская, Кристина! Выходит, это о тебе Хейниш сказал мне: «Чудесная квартирка с очаровательной хозяйкой вам обеспечена!» И даже цинично признался, что квартиру с этой чародейкой специально для меня сберег. Мол, на тебя здесь весь мужской персонал облизывается. Теперь становится понятным все его наигранное благородство.

— Странно…

— Что именно?

— Что Хейниш обо мне ради тебя заботился…

— Ты просто не знаешь главного, Кристина: Хейниш был приятелем отца твоего покорного рыцаря… А с Майером будь максимально осторожной. Возможна утонченная провокация. В разведке это случается… Однако присматривайся: а вдруг он и в самом деле., — Изверился?

— Кто знает…

— Но все равно — доложим в Центр.

— Есть новые сведения?

— Даже записала.

— Опасно.

— Много сведений, боялась забыть…

— Должна запоминать. Понимаешь? Должна! Надо думать про последствия в своих действиях. Предвидение в нашей работе — это главное. Не предусмотрел чего‑нибудь — потом все может обернуться провалом.

Он вспомнил о собаке Кристины, узнавшей его.

— Ты представляешь себе, чем могла закончиться встреча для меня и твоего Ветерка, если бы при этом' присутствовал кто‑нибудь из СД или абвера? Он ведь узнал меня. А откуда?.. Я должен был предусмотреть это!.. Должен!.. Делай вывод… Прошу тебя — будь осторожна. Где прячешь?

— В погребе.

— Ясно! Так идем туда. О делах — молчок.

В погребе, плотно обитом сосновыми досками, было сухо и тускло. Шеер подсвечивал карманным фонариком.

— Вот здесь, господин гауптман, — снова защебетала немочкой Кристина — они уже не могли наблюдать за часовым, — чудесные огурчики, мелкие, вкусные'. Посветите, пожалуйста! — Она опустила руку в дежу и выловила небольшой, плотно закупоренный пузырек из‑под лекарств, с засыпанным в него для веса сухим песком. — Тут вот они, господин гауптман! Ну, как?

— Вы великолепная хозяйка, фрейлейн. — Он спрятал пузырек в карман.

— Мед вы любите? — спросила Кристина.

— Особенно утром, натощак…

— Так берем?

— Безусловно!

Сверху на них упала тень.

— Вам помочь, господин гауптман?

— Убирайся! — не на шутку рассвирепел Шеер. — Ты что себе позволяешь? Марш с моих глаз на место.

Часовой испуганно отшатнулся.

Шеер мгновенно взлетел наверх. Часовой поспешно удалялся.

— Стой! — крикнул Шеер. — Подойди сюда!

Солдат четко, будто на плацу, печатал шаг.

— Как звать?

— Карлюдвиг Беме, герр гауптман.

— Вот что, Карлюдвиг Беме, если еще хоть раз сунешь свой нос куда не следует, то будешь рыть им окопы на фронте. Стоит мне сказать лишь одно словцо штурмбанфюреру Хейнишу…

— Я хотел только помочь вам, герр гауптман, и ничего другого! — умоляюще ответил солдат.

— Заруби себе: в отношениях с женщинами я ни в чьей помощи не нуждаюсь…

— Слушаюсь!

— И передай это своему сменщику на посту…

— Слушаюсь!

— Твое место — возле калитки, и нигде больше! Понял?

— Слушаюсь!

— Кругом! На пост — шагом марш! Раз, два, три!.. Фрейлейн Бергер, как же эти молодцы не растащили припасы?

— Потому что, во — первых, здесь живу я, а во — вторых, ко мне наведываются господа офицеры из СД. Чего стоит хотя бы унтерштурмфюрер Майер, офицер для поручений самого господина Хейниша…

Вояка Беме ускорил шаг.

— Фрейле! йн, давайте‑ка вернемся в дом.

— Извините, господин Шеер, если вечеринка выйдет слишком провинциальной. Я жила среди унтерменшей, а не в культурном Берлине, как вы…

— Ну что вы, фрейлейн! Ваша красота самое рафи- рированное общество превратит в стадо одичалых троглодитов. В вас от природы заложена взрывная, разрушительная сила.

Они подходили к дому, и Шеер продолжал:

— Зигмунд Фрейд возвеличивал это оружие — Эрос и Танатос, жизнь и смерть — в извечном противоборстве. Сейчас на всем земном шаре господствует Танатос, и я, фрейлейн, все больше склоняюсь к логичному выводу, что сущность жестокого от природы Агрессора, то есть человека — истребителя, может быть смягчена только женским Эросом. Таково мистическое предназначение Женщины в истории человеческого самоуничтожения.

— Боже мой, вы гениальный ученый, господин гауптман! — восторженно щебетала фрейлейн. — Я даже опасаюсь за себя… Кто я рядом с вами?

— Не волнуйтесь, фрейлейн, вы — вне всякой конкуренции. Даже на всемирном конкурсе самых обворожительных жриц любви вас бы избрали богиней.

Интимный ужин вдвоем, какой, собственно, благословил сам штурмбанфюрер Хейниш, вышел на славу. Никто не мешал, наоборот — часовой не покидал свой пост, оберегая абсолютный покой историка. Ефрейтор Лютке имел приказ оборудовать в кладовой фотолабораторию, и обязательно — к утру. Из кладовки следовало вынести все лишнее, вычистить и вымыть, разместить рационально и удобно необходимую аппаратуру.

Стол выглядел отлично. Деревянная национальная посуда, самодельная, мастерски украшенная резным орнаментом, деревянные ложки и вилки с широкими плоскими ручками, тоже со вкусом покрытые резьбой — колоритными рисунками. Все это создавало уютный домашний антураж. Горели свечи, наполняя комнату тихим, живым светом и запахом воска, негромко лилась музыка из небольшого «Телефункена», извлеченного из аккуратного чемодана гауптмана. В бокалах теплилось вино.

— Это, конечно, не Берлин, милая фрейлейн, — сожалел Шеер, — но это уголок рая…

За этим столом, при колеблющемся свете, под тихую музыку и бодрую болтовню, он сосредоточенно работал — зашифровывал в столбики чисел собранные Кристиной данные: «Квадрат 17–23, поселок, юж'нее пять, фальшивый аэродром. Квадрат… основной склад боеприпасов. Бензозапасов… Цистерны с нефтью… Мастерская по ремонту танков… Квадрат… 12 дотов. Самое главное: квадрат… начато строительство пусковых площадок для управляемых реактивных снарядов «Фау-1» и «Фау-2». Все подходы минированы. Уничтожение возможно только с воздуха. На место строительства прибыла первая зенитная батарея…»

— Почему загрустила фрейлейн?

— Рзмечталась, господин гауптман…

— О ком, если не секрет?

— Об одном глупеньком, которого научил целоваться с любимой только служебный долг…

Они разговаривали и писали.

Она: «Ты надолго?»

Он: «После выполнения — назад».

Она: «А я?»

Он: «Остаешься».

Она загрустила, сожгла листок на трепетном огоньке свечи. На том же огоньке он сжег ее записи. Они были уже зашифрованы цифровым кодом. Шифровку скатал, спрятал в миниатюрный тайник в фотоаппарате.

Потом был вечер, и еще долгая ночь, часы взаимного признания, целомудренного узнавания друг друга, жгучего счастья близости и нежных ласк. И обоих не оставляла печаль, которая тенью стояла над их первой ночью. Они могли лишь мечтать об обычном человеческом счастье.

— Спишь? — чуть слышно спросила она.

— Нет, только глаза прикрыл…

— Я хочу тебе сказать что‑то…

— Что?

— Это страшно, но я живу с этой болью, что ношу в себе…

— Говори, не бойся…

— Запомни это имя и сообщи людям, которые будут судить этого изверга: Герман Юлиус Вальтер Рауфф Бауермастер, эсэсовский генерал. Он «усовершенствует газвагены», душегубки. Здесь усовершенствует, на нашей земле. На детях, которые не могут оказать сопротивления. На грудных младенцах. Их кладут в душегубки штабелями, как дрова. Детей, как мусор, закапывают в противотанковых рвах… Запомни имя этого палача! А вместе с ним запомни других душегубов — «врача — специалиста» по удушению Генриха Герца, шарфюрера СС Георга Фольмера, начальника душегубного отдела — есть и такой! — зондеркоманды СС 10А Карла Раабе… Как ты можешь оставлять меня здесь? Как вы можете?..

Слезы душили ее.

Что он мог ей ответить?

Напомнить слово «надо»?

— Ну ты же знаешь, у тебя особое задание, тебе надо, понимаешь, надо быть здесь, — сказал он как можно мягче. — А я запомню! Мы ничего не забудем! Отомстим за все! За каждую каплю человеческой крови… А я вернусь к тебе… Обещаю. Вернусь после расплаты, вместе со всеми.

Глава четырнадцатая.

ВРАТА ТАНАТОСА

Геббельс разглагольствовал в утреннем радиосообщении:

— Германия значительно улучшила свое экономическое положение главным образом за счет Кавказа. Мы получаем теперь с Кавказа тридцать процентов нефти.

Все тот же стиль «большой лжи», когда желаемое рекламируется как достигнутое. Откуда та нефть? Промыслы Майкопа и Малгобека разрушены. Грозный и Баку — советские. Возможно, рейхсминистр имел в виду свое августовское сообщение, когда он многообещающе заверил, что «отныне майкопское «черное золото» будет служить рейху»?

Не черная нефть — лилась красная человеческая кровь. Насилия и репрессии, принуждение к работе, обещание еды и льгот — ничто не могло заставить склониться перед захватчиками советских людей, которые имели несчастье оказаться на временно оккупированной врагом территории. В Армавире, несмотря на зазывное объявление о наборе на работу, на биржу труда не явился ни один житель. Тогда фашисты провели массовые облавы и без разбора вывозили пойманных под станицу Новокубанскую, где несколько дней озверело мстили пулями — расстреляли около семи тысяч армавирцев. Биржу труда там пришлось аннулировать… «Нет», — ответили жители рабочего поселка Михизиева Поляна на требование оккупантов приступить к работе. Военный комендант Гофман угрожал расстрелять каждого, кто не выйдет на работу. Не вышли. И Гофман с патологической жестокостью выполнил свое обещание: выгнал на казнь всех рабочих вместе с семьями. Груди рабочих пробивали штыками, женщин убивали «гуманно» — косили из пулеметов, на детях пули экономили — большим рубили головы саперными лопатками, грудным детям и малышам разбивали головы о стволы деревьев, чавкая сапогами по кровавому месиву… И так было везде, по всем станицам нефтеносного края — в Абинской 1 гАпшерон- ской, Нефтегорной и Сиверской, Ильской и в самом Майкопе…

Лютке гнал машину с номерным знаком СД на передовую. Гауптман Шеер, как и положено, отдыхал, на заднем сиденье, внешне равнодушно и безразлично, словно нехотя, поглядывая из автомобиля. Мчались к Эльхотовым воротам, где уже десятые сутки вели беспрерывный штурм танки 13–й дивизии генерал- майора Траугота Герра. Потери, которые понесли на крошечном участке земли немцы, ошеломляли — уже было известно, что на протяжении нескольких дней погибло около шести тысяч солдат, а ежедневные потери в технике — по нескольку десятков сожженных танков.

Узкую терскую долину, которая по имени право- бережного селения получила название Эльхотовых ворот, немцы называли по — разному, но при этом сохраняя главную суть, — «Долиной смерти», «Воротами смерти», «Вратами Танатоса». И, однако, десятые сутки они упрямо лезли в эти адские ворота, подгоняемые настойчивыми приказами из Берлина. Военная машина, которая устремилась на Кавказ по заранее рассчитанному графику, вдруг застопорилась на холостых оборотах. А именно через эти самые Врата Танатоса пролегли стратегически важные танкопроходимые пути: шоссе Прохладное — Владикавказ, железнодорожная ветка Прохладное — Грозный по долине реки Сунжи, накатанные грунтовые дороги на Ардон, Алагир и Беслан. Но все они пролегли там, где путь перегораживала неумолимая и безжалостная Смерть.

Уже проехали сожженный поселок Ногай — Мирза, где совсем не осталось людей, и только между пепелищ иногда тенью появлялся пугливый кот, когда Шеер увидел военную пешую колонну. Она устало плелась им навстречу.

— Лютке, останови машину, — приказал Шеер, — надо бы немного размяться.

Сегодня в Центр пошла от него радиограмма со сведениями, собранными Кристиной Бергер, и Шеер взялся за выполнение основного задания — выяснение планов дальнейшего немецкого наступления.

Он вышел ив машины, приготовил фотоаппарат.

Солдаты тащились сгорбленные, не придерживаясь строя.

— Лейтенант! — позвал он мрачного до отчаяния молодого человека, который с немым безразличием утомленно шагал по обочине дороги.

— Что вам угодно, гауптман? — неприветливо спросил офицер, весь какой‑то помятый, и стиснул тонкие, бледные губы.

— Я корреспондент из Берлина, Адольф Шеер, — представился чистенький, в аккуратно отутюженном мундире гауптман, показывая свое министерское удостоверение.

Лейтенант угрюмо молчал, не проявляя ни интереса, ни какого бы то ни было желания вести разговор хотя бы даже и с самим рейхсминистром пропаганды.

— Что вам угодно? — переспросил сухо.

— Куда направляетесь, лейтенант?

— На отдых, — ответил по — военному лаконично.

— Надолго?

— До полного укомплектования по штатному расписанию.

— Что, большие потери?

Лейтенант сразу рассвирепел:

— Потери? Разве это можно назвать потерями? Это избиение! Тотальное уничтожение… От некоторых батальонов остались одни трупы. На поле боя… В ротах в живых — по десятку солдат. Видите нашу куцую, словно собачий хвост, колонну? Знаете ее название? Вот эта жалкая толпа не что иное, как штурмовая дивизия генерала Штофа. Представляете? Целая дивизия, состоящая из трупов…

— Где это вас кромсали?

Лейтенант сник.

— Русские называют это кладбище Эльхотовыми воротами, а мы «Воротами смерти». Ваши вопросы закончились, гауптман? Извините, но они бессмысленны… Прощайте!

И лейтенант пошел, утомленно и неуверенно передвигая по лужам ноги, равнодушный к дорожной грязи.

Голос ефрейтора Лютке вывел Шеера из глубокого скрытого, радостного раздумья: дают наши духу немчуре! Не все коту масленица…

— Пора ехать, господин гауптман?

— т- Да, Лютке, едем!

В поселке Сагопшин сделали вынужденную остановку — солдаты засыпали огромную воронку, могучий взрыв разворотил дорогу. Вышли из машины вдвоем. Как и в Ногай — Мирзе, никого из местных жителей не было видно, зато в отличие от предыдущего поселка осталось несколько уцелевших дворов, в которых по — хозяйски орудовала солдатня, вытягивая из жилищ какие‑то узлы и тяжелые чемоданы, уток и кур со скрученными шеями, перины и ковры.

— Любопытная жанровая картинка, Лютке, — заметил Шеер. — Метод тотального обогащения господствующей расы…

Из дома возле дороги донесся детский крик. Ефрейтор с необычной суровостью метнул взгляд на своего гауптмана. Шеер на мгновение заколебался, но уже через секунду подчинился невысказанной человеческой просьбе.

— Зайдем, Лютке…

Двери и окна в доме были распахнуты настежь, но нему свободно гуляли сквозняки, вороша на полу каКие‑то бумажки и взметая пух и ватные клочья. На пороге в горницу застыл старик с пробитым черепом. На лежанке испуганно жались в угол двое детей — мальчик и девочка.

— Я займусь ими, — тихо сказал ефрейтор.

— Пойдем отсюда! — ожесточенно приказал Шеер.

И все же Лютке кинул детям плитку шоколада.

Зачем? Он и сам не ответил бы на это, ведь шоколад детей не спасет…

Из соседних ворот, пятясь, выкатывался жирный, толстозадый фельдфебель, махая, словно дирижер, толстыми ручищами. В одной из них, словно маршальский жезл, было зажато полукольцо колбасы. За ним двое солдат волокли двухспальную никелированную кровать с мягким матрасом, периной и горкой пуховых подушек.

— Фельдфебель, что вы себе позволяете? — гневно спросил Шеер.

— По приказу господина коменданта собираем теплые вещи, — вытянулся толстяк.

— Ах, по приказу! — сыронизировал гауптман. — Разве кровать — шуба?

— Спать следует тоже в тепле, герр гауптман, — объяснил фельдфебель, глядя на него со спокойным уважением, держась уверенно и небоязливо.

— Зачем убили старика? — неожиданно сорвался Шеер. — Тоже по приказу?

— 3, господин гауптман! — Фельдфебель и глазом не моргнул, он почему‑то даже развеселился. — Всегда на такой случай держу вот этот приказ при себе, — он пошарил рукой по животу, где за поясом торчала давнишняя измятая книжонка, — Это армейская «Памятка немецкого солдата», в ней сказано…

— Не надо! — махнул рукой Шеер.

Он знал эту «Памятку», в ней, например, говорилось: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Убей в себе жалость и сочувствие, убивай каждого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай. Этим самым ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее рейха и прославишь себя на все века».

— Этот старикан, господин гауптман, позволил себе нахально не отдавать нам теплое одеяло, мол, им укрываются дети. Ну, мы его и прикончили… Однако замечу! детей не тронули. Сами подохнут…

Все точно, все по циркуляру. Ведь Геббельс неутомимо вдалбливал в немецкие головы, что эта война есть «война за пшеницу и хлеб, за стол, накрытый с достатком, за завтрак, обед и ужин» — это для солдафона, война «за сырье, за каучук, железо и руды» — для капиталистов.

Шееру ясно почудился печально — тоскливый, как у обиженного, обездоленного ребенка, пронизанный жалобной скорбью голос Марии: «Как ты можешь оставить меня здесь?»

Шеер влез в машину, грохнул дверцей.

— Поехали, Лютке! Гони в объезд.

…Эльхотовы ворота — это просторная и удлиненная ложбина, которую бурный Терек размыл на четыре- пять километров вширь. Танкопроходная, с твердым грунтом. С обеих сторон эту горловину зажали невысокие, но крутые горы, густо изрезанные ущельями и оврагами, плотно поросшие щетиной лесов. Все здесь содрогалось, гремело, в горах эхом отдавался этот гром, на темном зеленом фоне горных склонов вдоль и поперек прорезались огнем вспышки пушечных выстрелов, взрывы вздымали землю в воздух, и на всем протяжении вдоль лощины, насколько можно было охватить взглядом, громоздились стальные коробки разбитых танков, а от тех, что чернели вдали, столбами вал^л дым. Само собой вспомнилось сравнение: «Танковое кладбище». И действительно, танки молчали, словно надгробья. Терек шумел, кипел на перекатах, тащил на себе и бил на валунах трупы во вражеской форме мышиного цвета. Машина Шеера ехала мимо других танков, еще не поврежденных, десятков стальных чудищ с крестами, готовых к стремительному броску вперед. Их моторы уже хищно урчали. В сторону «Долины смерти» вытянулись сотни пушечных стволов хорошо замаскированных батарей. Сам поселок Эльхотово еще не был взят, собственно, поселка уже и не существовало, а дымились лишь темные пожарища, горячие пепелища с закопченными до черноты одинокими уцелевшими дымовыми трубами — там, далеко, за последними разбитыми танками.

Машина приближалась к полусожженному хутору, насчитывавшему не более дюжины дворов, забитому штабными машинами и бронетранспортерами высокого начальства.

— Туда! — приказал водителю гауптман.

Едва Шеер вышел из машины, как услышал радостное восклицание:

— Господин корреспондент, прошу ко мне!

Голос был знакомый. Гауптман оглянулся — кто бы это возликовал? — и увидел в раскрытом окне одного из домов веселую, улыбающуюся физиономию не кого иного, как обер — лейтенанта Шютце.

— Господин обер — лейтенант, и вы здесь! — воскликнул в ответ. — Каким образом?

— Фигаро здесь, Фигаро там… Полагаю, Фигаро тоже был связным офицером! А вот как вы здесь очутились, Адольф?

— Так я же по вашему совету, Шютце! Неужели забыли?

— А и В самом деле… Однако вы приехали вовремя! Заходите, у меня есть кое‑что интересное для вас… Для вашей книги — просто люкс! Сведения буквально исторического значения!

— Шютце, вы меня интригуете! Я сейчас…

— Ну, Шеер, — проговорил обер — лейтенант, когда Адольф вошел в его помещение. — Вы не забыли своего обещания про пирушку во Владикавказе?

— Разумеется, не забыл.

— Я ее сейчас честно зарабатываю. Воистину заслуженно. Для вашей книги — это настоящий клад. Вот послушайте. — Шютце прикрыл окно и понизил голос: — Фюрер недоволен событиями на Кавказе. По его поручению сам генерал — фельдмаршал Кейтель прибыл в штаб группы армий «А» и имел беседу с командующим генерал — фельдмаршалом Листом. С глазу на глаз, наедине… Представляете? Все онемели от страха… Последствия ошеломили всех поголовно: фон Листа сместили с должности! И знаете, кто занял этот пост?

— Откуда же…

— Сам! — значительно вытаращил глаза Шютце.

— Фельдмаршал Кейтель?

— Фюрер! — прошептал обер — лейтенант.

— Не может быть!..

— Факт! И факт исторического значения. Отныне все победы на Кавказе и далее Кавказа будут связаны непосредственно с именем фюрера. Адольф, вы обязаны поить меня, как любимого коня, до гроба.

— С удовольствием, дружище! И что же последовало?

— А то, что уже прибыла к нам моторизованная дивизия СС «Викинг» под командованием генерал- майора Штейнера и сегодня пойдет в бой! Из штаба группы армий «А» приехал генерал Хольман, он уже на передовой… Вам неописуемо посчастливилось, Адольф! Вы попали в самую точку, в самый разгар событий… Боже, если бы я был литератором! Такой великолепный материал…

— Откуплюсь, Шютце, обязательно откуплюсь от вашего целиком оправданного сожаления. Сегодня же! Но согласитесь, теперь мне крайне необходимо побывать на передовой, чтобы увидеть все своими глазами.

— Хотите попасть в самое пекло? Ну, Шеер! Вы меня вторично удивляете — никогда не считал историков храбрецами… Но если так, то я вас сам провожу. Прямо на командный пункт Траугота Герра.

— Спасибо, Шютце.

— Словесной благодарностью не откупитесь. Я пойду с вами из эгоистических соображений, вы кое‑что обещали, и я желаю, чтобы вы вернулись живым. Здесь русские каждый бугорок пристреляли. Пройдем лесом*, склонами гор…

Машину оставили на хуторке под опекой шофера Шютце. Ганс Лютке не отстал от своего гауптмана, пошел следом, чем заслужил одобрение обер — лейтенанта.

В штабе танкового батальона, куда переместились дивизионные штабисты, их встретили неприветливо. Начальник штаба, с короткой седой стрижкой, длинным носом и острым подбородком, даже презрительно процедил:

— Только писак нам не хватало…

Однако удостоверение Шеера, как и всегда, подействовало на подполковника магически.

— О! — произнес он. — Это другое дело! Я думал ~ опять из газеты «Панцер форан»…

— Ну, Адольф, я возвращаюсь, — сказал Шютце, когда все уладилось. — Не забывай — я буду ждать. А для гарантии твою машину беру в залог.

— Везет машинам, — рассмеялся Шеер.

— Почему? — не сообразил обер — лейтенант.

— Потому что благодаря твоему гостеприимству она первой заправится топливом.

— Абсолютно точно! — засиял Шютце.

Когда Шеер остался вдвоем с Лютке, державшим наготове фотоаппаратуру гауптмана, он подошел к бойнице бруствера и поднял бинокль. Зрелище для немцев было не из приятных. С близкого расстояния, да еще и в бинокль, можно было убедиться, что Эльхо- товы ворота недаром заслуживали свое другое, фатальное название. Издалека были видны только подбитые танки, в бинокль — трупы, груды трупов полегшего воинства.

Неожиданно историк насторожился: он услышал приглушенные, но выразительные голоса.

— Я сделал все, что мог, — послышался неприязненный, сухой голос, — но…

Никаких «но», генерал, — прервал его дрУг°й- Вы срываете план общего наступления! Неужели не понимаете? Штаб вынужден перебрасывать войска на другой участок фронта… Сегодня, господин Герр, мы во что бы то ни стало должны сделать фюреру нашему командующему — достойный немецкого солдата подарок: взять наконец эти проклятые ворота и выйти на оперативный простор.

— Господин Хольман, русские здесь стоят насмерть. Кроме того, их огневые точки — вкопанные в землю танки, пушки, минометы — расположены на склоне гор с обеих сторон лощины. Это настоящая мышеловка, — Сколько длятся бои?

— Десять дней.

— Будем считать их десятидневной разведкой боем. Как мне докладывали, за все десять дней за пределами этой полосы не прогремело ни одного выстрела. Верно?

— Абсолютно точно.

— Значит, какой вывод? Здесь граница оборонных линий русских. И следовательно, если мы проскочим каких‑нибудь шесть — семь километров, нам уже ничто не угрожает. Пути на Грозный и Владикавказ будут открыты. Какой план атаки?

— Пойдем двумя танковыми колоннами. В левой — пятьдесят машин, в правой — семьдесят.

— Длительность артподготовки?

— Полчаса. С воздуха атаку будут поддерживать самолеты штурмовой авиации.

— Кто за танками?

— «Викинги» геренал — майора Штейнера.

— Блестяще! Такого ошеломляющего удара русские не выдержат. Особенно после десятидневных изнурительных боев. Сто двадцать танков на какие‑то пять километров фронта — неотразимая сила. Вот что, господин Герр, предлагаю для подъема воинского духа сегодня повести в бой дивизию лично. Вы возглавите левую группу, я — правую. Согласны?

— Прекрасная мысль, господин Хольман! Фюрер, вдохновляющий нас на триумфальные подвиги, будет доволен.

— Что ж, тогда — к нашим боевым танкистам. Время!

«По танку на каждые тридцать — сорок метров атаки. Сила! — обеспокоенно подсчитал Шеер. — Выстоят ли наши? Да еще подбитые танки будут мешать вести прицельный огонь прямой наводкой. Под их прикрытием немцы могут подойти очень близко к передовым позициям… Тяжело будет нашим!»

В ту минуту он еще не знал, как об этом не знали и немцы, что на далеких, поросших лесом склонах, откуда до сих пор не прогремело ни одного выстрела, предусмотрительно была создана цепочка ПТОПов — противотанковых опорных пунктов, способных к самостоятельной обороне. Они были разъединены, не имели сплошной линии обороны, потому что Эльхотовы ворота против всей немецкой танковой армады защищали лишь танковая бригада майора В. Филиппова, артиллеристы майора Ф. Долинского и только один мотострелковый батальон. Поэтому каждый ПТОП состоял из танковой засады, усиленной на флангах Противотанковыми пушками и автоматчиками. Но расположение ПТОПов было так точно рассчитано, что все вместе они могли создать сплошную стену истребительного огня.

Когда немцы под завесой артогня подошли вплотную к первой линии нашей обороны, все началось так, как обычно. Первый удар был нанесен по левой, более слабой группе танков, которую вел генерал Хольман. Они заполыхали факелами. Один, второй, третий, четвертый…

— Так им, так, ребятки! — шептал Лютке.

Шеер щелкал фотоаппаратом.

— Господин гауптман, смотрите, подбили танк Хольм ана!

И действительно, охваченный языками пламени, танк Хольмана мчался на полной скорости назад. За ним, словно по команде, повернула вся левая группа. Когда танк генерала достиг позиций, к нему тут же подскочили санитары, но их старания были напрасны — на санитарные носилки положили окровавленный труп.

Шеер снова перевел взгляд туда, где гремел с неутихающей силой бой. Группа Траугота Герра рвалась вперед, пытаясь во что бы то ни стало, с любыми потерями проскочить линию огня. Танки вспыхивали, замирали без движения, но другие упрямо перли вперед. И вот около двадцати машин все‑таки проскочили, вырвались на простор, который еще не утюжили немецкие гусеницы, где не закрывали кругозор сгоревшие машины. И тут молчавшие до этого момента склоны неожиданно разразились безжалостным огнем, от которого сразу же запылали семь танков. Огонь был еще более плотным, чем на переднем крае. Запылало еще две машины, другие повернули назад. Но их бил встречный огонь передней линии, которую они проскочили. Это была огненная ловушка без единого шанса на спасение, без надежды на жизнь. В тот день в «Долине смерти» сгорело пятьдесят три немецких танка. В одном из них — генерал Траугот Герр.

Шеер уже не смотрел туда, где шел бой, он думал о том, что услышал от представителя штаба группы армий «А»: «Штаб вынужден перебрасывать войска на другой участок фронта».

Он вспоминал те войсковые части, которые встречались ему на пути к Эльхотово. «На отдых. Для полного укомплектования», — припомнил молодого сгорбленного лейтенанта из дивизии генерала Штофа. «На пополнение… А потом куда? Для нанесения нового удара? Где? На каком участке фронта?» — один за другим возникали вопросы. Шеер подумал о Шютце: «Тогда с его появлением войска шли сюда, а теперь…»

…Обер — лейтенант встретил Шеера хмуро. От утренней бодрой веселости, от победно — радостного возбуждения не осталось и следа.

— Голова трещит после вчерашнего, — попробовал он объяснить свое подавленное настроение, но не удержался: — Это же надо, в одном бою погибли оба генерала…

— И полторы сотни танковых асов, — так же подавленно отозвался Шеер. — Хорошие парни были, настоящие герои. Но «Врата Танатоса» поглощают и героев.

— Ничего, мы еще отомстим, — серьезно пообещал Шютце. — Клейст никогда не разделял мысли о необходимости штурмовать Эльхотовы ворота. Он с самого начала предвидел огромные потери и неоправданные утраты. У Клейста был свой личный план, но мешал фельдмаршал Лист. Теперь, после сегодняшнего кошмарного поражения, генерал — полковнику фон Клейсту никто не помешает… Я верю, что и на это будет экстренный фюрербефель!

«План Клейста? — заинтересовался Шеер, — Но расспрашивать в лоб не стоит… Нежелательно проявлять преждевременное и лишнее любопытство, это рискованно».

— Так что, обер — лейтенант, заглянем в багажник моей машины и проверим, не разбились ли от детонации бутылки? Я — сейчас, а вы за это время непременно придумайте хороший повод, — Шеер вышел из комнаты, а когда через каких‑нибудь три минуты возвратился, то в руках держал бутылку, обернутую бумагой. Спросил со значением: — Так что, есть повод?

— А что у вас? — оживился Шютце.

— Э, нет, не сразу! Бутылка в бумаге так же таинственна и соблазнительна, как красивая женщина в платье. Поэтому к ней, как и к женщине, нужен подход…

— Ну, если так!.. — с нарочитой угрозой сказал обер — лейтенант. — Так вот, у меня, чтобы срубить ей головку, есть надежное оружие, которое стоит‑таки замочить. — Намекнул: — Тоже в «одежке»… Раздеть?

— Безусловно!

Обер — лейтенант наклонился, занявшись своим тро-

V

феем, потом неожиданно резко повернулся. В его руках синеватым металлом блеснул узкий клинок. Проговорил хвастливо:

— Настоящий хевсурский меч! Оружие побежденных!

— О, это действительно драгоценный трофей!

— Еще бы, ведь можно сказать — музейная вещь.

— Позволите взглянуть?

— Пожалуйста.

Шеер внимательно оглядел клинок и спокойно, хотя и с легкой иронией, сообщил:

— Да, действительно давняя реликвия. Думаю, этот меч был изготовлен еще до первой мировой войны, где‑то в начале двадцатого столетия. Приятно держать в руках великолепное немецкое оружие…

— Вы что, серьезно, гауптман? — поразился Шютце.

— А вот, глядите — миниатюрное клеймо возле рукоятки «Золинген». Да, когда‑то наши золингенов- ские оружейники изготовляли образцовые имитации хевсурских мечей и выгодно сбывали их здесь как немецкие сувениры.

— Вот это номер! — опешил обер — лейтенант. — Выходит, я свалял дурака?

— Почему? Есть случай выпить за прославленное немецкое оружие. У меня как раз грузинский коньяк. Знатоки уверяют, что он ничем не уступает французскому, а некоторые гурманы отдают ему предпочтение.

— Если так, — оживленно согласился Шютце, — то вольемся же в ряды этих ценителей убежденными добровольцами!

После прошлого посещения офицерской столовой, где Шеер впервые издалека показал себя Кристине Бергер, гауптман знал, что обер — лейтенант хмелеет быстро. Убедился лично. Но там хоть была закуска, а здесь — рюмка и папироса. И вот теперь когда Шютце опрокидывал рюмку за рюмкой, он и не заметил, как перешел на «ты» и чуть ли не изливался в своей приязни.

— Хороший ты человек, корреспондент… Что мне нравится в тебе — не считаешь жалкие пфенниги в кармане… Кругом — одни скупцы да стяжатели… Жаль, что у нас с тобой разные пути.

— Это в каком же смысле?

— А в таком, — вдруг поник Шютце, — Тебя ждут Берлин, вино, женщины, умное общество и, вероятно, научная слава… А меня, — он начал пьяно считать по пальцам, — Азербайджан, Грузия, Иран, Афганистан, а потом — Индия с ее джунглями, ядовитыми змеями, малярией и холерой… И все — сквозь бои и смерть…

— А ты уверен, что дойдем?

— Ха, само собой! Туда на соединение с нами уже двигаются войска Роммеля. А нам бы только взять Владикавказ! Далее — путь свободен…

— Кое‑что я уже слышал об этом еще в Берлине… Да вот осложнение — русские почему‑то не складывают оружие. Я же совсем недавно своими глазами видел, как они бьются. От танковой дивизии Траугота Герра почти ничего на осталось. А Эльхотовы ворота заперты сегодня, как и десять дней тому назад, — Шеер печально вздохнул. — Это было ужасное зрелище, когда из машины выносили совершенно обгоревшего генерала Хольма- на… Где же она, эта Индия?

— Адольф, на то и война. Герр и Хольман не первые генералы, сложившие головы в этой борьбе… А Владикавказ мы все‑таки непременно возьмем!

— Откуда у тебя такая уверенность? А если возьмем, то, извини, когда?

Шютце покровительственно обнял Шеера за плечи, заговорщицки наклонился к уху:

— Соображаешь ли ты, кто он такой — Клейст? Скажу. Настоящий и неподдельный военный гений! Умница! Русские укрепили свои силы здесь, в Эльхо- товых воротах, а тем временем Клейст… Ха, если бы русские знали, что он на самом деле замыслил… Плесни в рюмку еще! Пить — так уж пить!

Шеер охотно налил. Шютце жадно выпил рюмку, торопливо зажег очередную папиросу.

— Через несколько дней события развернутся, — пробормотал он.

— Еще по рюмочке? За события?

— Можно…

Шютце еще выпил. Потянулся к планшетке, вытащил из нее карту.

— Вот здесь развернутся, — пьяно ткнул пальцем где‑то правее Эльхотовых ворот. — Теперь ты понял?.. Гениальный замысел! Для русских будто гром с ясного неба… Туда уже перебрасываются войска, — он засунул карту в планшетку. — Все понял? Разгромим русских бронированным кулаком, а пока что — пусть торчат в своих воротах и ждут, когда мы захватим весь дом.

«Откуда же именно готовится новое наступление? — размышлял Шеер. Уж очень размашисто тыкал Шютце в карту. — Может, переспросить? — мелькнула мысль. — Нет, так грубо о военных тайнах не расспрашивают. Кто знает, что вспомнит этот Шютце на трезвую голову. Малейшая неосторожность и… Несомненно одно: немцы готовят удар в другом месте. Если правее… Это обход!»

— Ты только, Адольф, об этом, — Шютце приложил палец к губам, — тс, никому… Ни единым словом! Я же только тебе: ведь ты все равно будешь писать…

Шеер усмехнулся.

— Это точно! Но, обер — лейтенант, не оставлять же нам бутылку недопитой. Выпьем за успехи наших войск! — Шеер поднял рюмку.

— За встречу во Владикавказе! — поднялся на ноги с рюмкой в руках Шютце. — Там отпразднуем победу по всем правилам.

— Непременно.

— И с красавицами, как ты мне, Адольф, обещал. Еще не забыл?

— Если не ошибаюсь, тебя привлекают осетинки?

— Точно! Значит, не забыл…

Глава пятнадцатая.

ЦЕНА И БЕСЦЕНОК

Замысел Клейста — план Клейста — действия Клейста…

План был своевременно раскрыт и сообщен и все же оказался неожиданностью, которая сломала линию фронта и стальными клиньями танковых колонн кромсала застигнутые врасплох и теперь уже отрезанные одна от другой советские части.

Три недели не утихал штурм Эльхотовых ворот, которые открывали Алхан — Чуртскую долину, — путь на Грозный, Махачкалу и Баку, а также на столицу Северной Осетии — Орджоникидзе и дальше — на

Военно — Грузинскую дорогу и Дарьяльское ущелье, к сердцу Иверии — Тбилиси. Штурм понемногу ослабел, но не прекращался ни на день. Клейст снимал с позиций потрепанные части, но назад они уже не возвращались. Дивизия СС «Викинг» вообще была переброшена в район Сталинграда. Казалось, положение стабилизируется, немцы выдохлись, их «железнодорожный» график нарушен.

Командование группы армий «А» докладывало фюреру: «В районе 1–й танковой армии наступление на Нальчик, очевидно, захватило противника врасплох». Танковая подкова охватила Нальчик. Упорные бои разрушили Чиколу, Дигору, Ардон и Кирово. С утра 2 ноября враг силами до 100 танков прорвал внешний обвод Орджоникидзевского укрепленного района на участке Фиаг — Дон — Дзаурикау и передовыми частями вышел к предместьям столицы Осетии. Вечером в этот же день он захватил Гизель — город в каких- то десяти километрах севернее, обойдя с юга намертво закрытые Эльхотовы ворота.

Смертельная опасность черной тучей снова нависла над седым Кавказом…

И теперь Калину все больше охватывало сомнение, доходят ли по назначению его донесения. Он шаг за шагом, слово за словом перебирал мысленно ход недавних событий, сконцентрированных в немногих, наполненных опасностью днях. Он ощущал, что с него почему‑то не спускает глаз абвер, но не понимал, чем вызвано подозрение, в чем причина бдительного, ежедневного надзора. С чего все началось? И когда? В тот же день, когда он побывал на линии фронта в Эльхотовых воротах… Да, именно тогда его предупредила Кристина.

— Добрый день, фрейлейн Бергер! — приветствовал он ее из машины, когда случайно увидел на улице.

— О, господин Шеер! — ответила она ему с улыбкой. — Куда вы исчезли и откуда появились?

— Побывал в «Долине смерти» и еще выбрался из «Врат Танатоса».

— Вы очень интригуете меня и пугаете одновременно…

— А мы не позволим запугивать вас, фрейлейн, — отозвался кто‑то за ее спиной. — Есть еще рыцари, способные во имя прекрасной дамы ломать копья.

— О, это вы, господин Штюбе! Вы так незаметно подкрались, что я даже испугалась… Знакомьтесь, это господин корреспондент из Берлина Адольф Шеер, а это — гроза шпионов господин майор Штюбе.

— Очень приятно, — промолвил Штюбе.

— А меня еще разбирает любопытство, — ответил Шеер. — Надеюсь, что и подвиги абвера украсят страницы моей книги.

— Вполне возможно, — учтиво отозвался майор. — Но пока что я не буду мешать вам брать захватывающее интервью у очаровательной фрейлейн. Честь имею!

Штюбе козырнул и, не оглядываясь, пошел светлой, солнечной улицей. Город нежился в тепле бабьего лета, и прогуляться было просто приятно, если это позволяли служебные хлопоты.

— Вас подвезти? — спросил Шеер.

— О нет, лучше воспользуемся примером майора, если вы не возражаете. Погода чудная, но она нестойкая, через какой‑то час и снег может упасть. Так что, поддерживаете мое предложение?

Они медленно пошли вдоль улицы, капитан — приветливо усмехающийся, фрейлейн — снисходительная и немного кокетливая. Так, по крайней мере, казалось, если глядеть на них со стороны. Ганс Лютке тихо вел машину следом.

— Последние новости, — весело сияла Кристина Бергер, — в Эльхотовых воротах погибло 18 700 солдат и офицеров, подбито 384 танка.

— Великолепная плата за ваши своевременные сообщения, фрейлейн! Теперь вы понимаете, почему должны оставаться именно здесь? Ваш бой идет без линии фронта, но враг платит высокой ценой…

— Понимаю, гауптман, и раньше понимала… Но каждую ночь идут аресты, а я ежедневно — на допросах. Держу себя в кулаке.

— Перейдем к главному. Клейст будто бы имеет намерение повести наступление на Орджоникидзе из района Нальчика. Местность там танкопроходимая… Вы ничего не слышали об этом?

— О наступлении ничего. Но знаю: в район Нальчика начали перебрасывать 13–ю и 23–ю танковые дивизии, отдельные части мотопехоты, румынских горных стрелков…

— Значит, сведения достоверны…

— Господин гауптман, будьте осторожны — вами заинтересовался абвер. Думаю, что и появление сейчас майора Штюбе не случайное.

— Почему заподозрили? — насторожился Шеер.

— «Функ — абвер» засек работу неизвестной радиостанции в нашем районе. Майор Штюбе имел разговор со штурмбанфюрером Хейнишем. Вспомнил тебя…

— Что же именно?

— Что ты, мол, слишком интересуешься военными объектами и дислокацией армейских частей…

— И что на это ответил Хейниш?

— Сказал, что рассуждения Штюбе — курам на смех и что офицеры абвера готовы, наверное, и родную мать заподозрить. Интерес Шеера целиком оправдан и объясняется специфической тематикой его книги, о чем прямо указано в его ведомственном предписании.

— А Штюбе?..

— Не оспаривал…

— Чудно… Что ж, воспользуемся запасным вариантом — известия срочные.

— Я беспокоюсь о тебе. Тебя могут…

— Могут… Но что бы там ни случилось, держись, Кристина! Стисни зубы и держись…

— Тебе необходимо исчезнуть…

— А задание? Нет, еще рано…

— Но ведь риск…

— А как же без риска в нашем деле, фрейлейн?

Майор Штюбе ничего не оспаривал — он подозревал.

Всех и вся. Он не верил в случайное стечение обстоятельств, ситуаций, когда дело касалось людей. Случайность? Она вероятна лишь тогда, когда птичка капнет на фуражку… Эту подозрительность ему привили в разведшколе для асов шпионской службы «Орденс- бург Кресинзее», расположенной в Фалькенбурге. Сюда, в питомник шпионской элиты, неоднократно наведывались еще до войны Гесс и Гитлер, Гиммлер и Геринг, а о Канарисе и говорить нечего. Сюда для ознакомления с опытом подготовки агентурных кадров специально приезжал итальянский дуче Муссолини. Как таблицу умножения, каждый из выпускников должен был навсегда усвоить «20 заповедей» этого своеобразного кодекса нацистского шпиона. И особенно: «Не доверяйте никому. Не забывайте, что лишь тот агент, который следует этому правилу, гарантирован от провала. В разведке тот, кто живет один, живет дольше…» И так далее. «Не доверяйте никому…» Почему же он, Штюбе, должен доверять какому‑то Шееру, который будто упал с неба со своим чрезмерным любопытством в разгар военных операций?

…Кристина как в воду глядела: слишком часто стал ей мозолить глаза «опель» с примятым левым крылом. Надзор? Слежка? Кажется, точно такую же Шеер видел у абверовцев, хотя номер был изменен. Значит, путь к тайнику с рацией перекрыт.

— Ганс, машина в порядке?

— Так точно, герр гауптман!

— До Пятигорска бензина хватит?

— Полный бак.

— Тогда поехали, надо наведаться в редакцию армейской газеты.

«Надо наведаться…» Адольфу Шееру — как военному корреспонденту для налаживания деловых контактов с коллегами, разведчику Калине — для установки связи с подпольщиком по имени «Дед Маклай». Калину предупредили: только при чрезвычайных обстоятельствах позволено ему обращаться к этому человеку, работавшему истопником и дворником, а также мойщиком машин в редакции армейской газеты. Исключительные ли сейчас обстоятельства? Вероятно, да: сведения о том, что немцы собираются обойти Эльхотовы ворота со стороны Нальчика, бесценны.

— Слушай внимательно, Ганс. В Пятигорске мы заедем в редакцию газеты. Там я попытаюсь связаться с нашим человеком, он у них работает истопником. Если меня постигнет неудача, действуй по обстановке, добирайся сам до Кисловодска. Запомни пароль и адрес, по которому тебе на случай чего надо будет явиться…

На протяжении всего пути Шеер наблюдал интенсивное движение грузовых и танковых колонн. Катили на прицепах пушки, шли колоннами солдаты. Иногда сзади показывался «опель» с примятым крылом. Немецкие патрули несколько раз останавливали, требовали документы, при въезде в город путь перекрывал полосатый шлагбаум. Вообще‑то, это было даже кстати, потому что здесь Шеер узнал, где размещается редакция, и не пришлось петлять по незнакомому городу. «Опель» с помятым крылом тоже въехал во двор редакции. Из него никто не вышел.

— Заметил «опель»? — спросил Шеер шофера.

— Давно.

— Будь внимателен. От машины — ни на шаг.

— Настырные, даже не скрывают.

— Вероятно, считают, что у нас нет глаз на затылке, — пошутил гауптман.

Двери в редакционное помещение почти не закрывались, ощущалось приподнятое возбуждение, быстро сновали офицеры. Шеер отыскал кабинет редактора, вошел по — хозяйски, без стука.

За столом сидел худощавый майор, чисто выбритый, с тонкими чертами лица, на котором выделялись чрезмерно толстые, масленые губы. Одет он был элегантно: френч из дорогого сукна, сшитый явно по заказу. Галстук к белоснежной рубашке был приколот булавкой в виде черного паучка свастики. ТГороче, в прошлом, вероятно, модник, которого неожиданно одели в военную форму. Держа в руках машинописные листки, он небрежно растолковывал маленькому офицеру, которому больше подошел бы толстый халат и мягкие домашние шлепанцы, а не мундир, висевший на нем измятым мешком:

— Нет, так, дорогой мой, не пойдет… Мы для кого пишем? Для солдат, которые рискуют жизнью, или же для туристов, которые приехали любоваться природой? К тому же не сегодня завтра мы вступим во Владикавказ, а ты лепечешь о каком‑то сопротивлении русских… Какое сопротивление? В Ачикулак уже прибыл корпус «Ф». Слыхивал о нем?.. И неплохо было бы подобрать подобающую цитату…

— Но русские, — сник толстячок, — на самом деле прямо‑таки поражают… Их упорство, фанатизм в бою… Они не страшатся смерти! Это правда…

— Если мне будет позволено, — подал голос Шеер, — я напомню слова Йозефа Геббельса: «Большевистский солдат демонстрирует иногда удивительное равнодушие к смерти, которое было бы слишком большой честью считать храбростью».

— Вот это идеальное определение! — обрадовался майор и поднял глаза на вновь прибывшего. — Вы ко мне, господин гауптман?

— К вам, господин майор. Я прибыл из министерства рейхспропаганды, — Шеер протянул свой документ.

— О, — стал серьезным майор и торопливо сказал толстенькому любителю экзотических пейзажей: — Идите и сделайте, как приказано! — А когда тот, испуганно пятясь, вышел, засиял любезнейшей улыбкой: — Господин Шеер, мы давно вас ждем и с радостью напечатаем все, что вы нам предложите. Прошу, раздевайтесь и присаживайтесь, как вам удобнее.

— Спасибо, майор. Я действительно хочу предложить вам очерк о солдатах генерала Траугота Герра. Только что я выбрался из пекла, которое зовется Эльхо- товыми воротами… Есть фотоснимки! В том числе обоих генералов — Герра и Хольмана, которые пали в «Долине смерти» как древние герои.

— Прекрасно! Личное присутствие придает неповторимый колорит… Очерк у вас уже написан?

— Да. — Шеер протянул листки.

— Немедленно дадим в набор. Рассказывайте, как добрались.

— Скверно. Дороги ужасны. Погода дикая. Холод собачий…

Майор тут же нажал кнопку электрозвонка, и в кабинет немедленно вошел лейтенант.

— Извините, гауптман… Голубчик! Вот это — в набор. И вот еще что: где наш истопник? Этот чертов Маклай! Кажется, у меня сегодня не топили… Позаботьтесь немедленно!

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками лейтенант.

— Сейчас потеплеет. А пока что, если не возражаете, погреемся коньячком. Согласно местным обычаям гостеприимства…

— С удовольствием!

— Как видите, у меня словно по заказу — поднос, бутылка, рюмки и лимоны с сахарной пудрой. За ваши творческие успехи!

— Благодарю! — Шеер маленьким глотком выпил рюмку. — Мои успехи… Они начинают меня беспокоить, господин майор.

— Почему же?

— События подстегивают, не дают времени для основательных размышлений и глубоких научных изысканий. Возьмем корпус «Ф» генерала Гельмута Фельми. Ведь это — Индия! И появление его здесь предсказывает приближение исторических событий. Тех событий, которые перекрашивают карту мира в иные цвета.

— Именно так!

— Так что корпус «Ф»…

— Еще не время, он дислоцируется в тылу. Но прямо с марша вынужден был вступить в бой.

— В тылу? — удивился Шеер.

— В общем, история не очень веселая, — проговорил франтоватый майор. — Дело в том, что большевики умудрились перебросить в наши тылы целый казачий корпус — они прошли абсолютно бездорожной и безводной степью. Двигались исключительно по ночам. И вот неожиданным ударом захватили Абдул — Газу, Махмут- Мектеб, Березкин и ринулись на Ачикулак. Надеялись на легкий успех, так как гарнизон города состоял лишь из батальона пехоты, это около четырех сотен солдат, и трех десятков танков. А их встретил вымуштрованный спецкорпус генерала Фельми! Это не городской гарнизон, разнеженный на яйцах и курочках. Казачий корпус покромсали изрядно.

— А разве казаки против нас? Я слышал, что они во всем поддерживают внедрение нового порядка.

— Кто — казаки? — возразил майор. — Все это химерные выдумки Розенберга! Сидит в Берлине и забавляется кабинетными теорийками… Этих казаков мы теперь используем как тягловый скот, как живой сельхоз- инвентарь. Уже организованы мастерские, где изготовляются облегченные лемешки для человеческих упряжек. Весной будем пахать землю на знакомых с кнутом казачьих спинах. Как и всегда, фюрер был абсолютно прав, когда говорил, что завоеванные народы имеют значение только с экономической точки зрения. Это рабы, которых укротит только самый строгий режим.

В эту минуту вошел в сопровождении лейтенанта небольшой дедок со всклокоченной неопрятной бородкой. На нем мешковато сидел брезентовый плащ, из‑под которого выглядывали резиновые сапоги. В руках он мял шапку — ушанку.

— Почему не растопил печку? — сравнительно неплохо спросил по — русски майор.

— Какой‑то незнакомый полковник, господин — герр, заставил меня мыть его машину, — хмуро объяснил истопиик.

— Как это заставил? Ты же на службе!

— А просто — дал оплеуху и пообещал пристрелить как собаку.

— Ну дал он тебе по харе, но не пристрелил же. Где ты пропадал?

— Пошел мыться и сушиться.

— А я должен мерзнуть? Что за дикий народ… Да я тебе сейчас…

— Господин майор, — остановил его Шеер, — что это за человек?

Приметы подполыцика — радиста совпадали.

— Ублюдок, а не человек!

— Чего он хочет? Я совсем не понимаю русского языка.

— В том‑то и дело, что он ничего не хочет, а особенно — работать. Настоящее двуногое воплощение лени! Да еще с ненасытной утробой…

— Он в чем‑то провинился?

— Понимаете, какой‑то полковник заставил это чучело мыть машину, так он пренебрег обязанностями истопника. И вот результат — мы сидим с вами как в холодильнике!

— Моет машины? — подхватил Шеер, — Моя тоже да самого верха залита грязью.

— Гут, вымоет. Но сначала пусть натопит.

— Благодарю. А я тем временем пойду предупредить своего шофера. Мой Ганс может свернуть деду шею, как старому петуху…

Лютке расположился в машине по — господски — развалился и важно читал свежий номер «Панцер форан». «Опель» с особой приметой все стоял. Его мотор тихо работал, шофер курил папиросу, еще две фигуры угадывались на заднем сиденье.

Шеер открыл дверцы и наклонился к Лютке:

— Подготовь спидометр… Цифры не забыл?

— Нет.

— Слушай, сейчас из сарая с дровами пойдет дед. Потом он будет мыть нашу машину. Прикажи ему протереть стекло изнутри. Понял? Он снимет показания спидометра.

— Слушаюсь, герр гауптман!

Двое в «опеле» продолжали наблюдать за ними.

У Шеера была единственная возможность завязать контакт с истопником, да и то мгновенный, когда тот понесет дрова.

Вот старик вышел из сарая.

— Шнеллер, русише швайне! — заорал Шеер, входя в помещение следом за истопником, и быстро проговорил в спину: — Нужны туфли сорокового размера. Не оглядывайтесь!

— Ношу сорок пятый, — буркнул тот.

— Сейчас будете мыть мою машину. Спидометр… Цифры… Срочно передадите их в Центр. Кроме того: в районе Ачикулак — Нортек корпус «Ф». И еще: унтерштурмфюрер Майер служит у Хейниша. Вызывает интерес. Изучается… Будьте осторожны: во дворе машина абвера. Все… Прочь с дороги, свинья!

…И вот теперь Адольфа Шеера донимали вопросы: все ли понял «дедушка Маклай», хорошо ли запомнил цифры, пошла ли в эфир радиограмма? За сведения Кристины Бергер немцы заплатили высокую цену. Почему же его информация обесценена? А что это так, сомнений не оставалось. Или, может, не дошла, не услышана? Он еще дважды ездил в Пятигорск, и каждый раз «дедушка Маклай» по приказанию господина редактора старательно мыл его машину. Так почему же?..

Глава шестнадцатая.

МАЙОР ШТЮБЕ ПОДОЗРЕВАЕТ

Штурмбанфюрер Хейниш внимал майору Штюбе внешне сдержанно, но изо всех сил, даже суставы пальцев побелели, стиснул в кулаке сразу три заточенных карандаша, словно собирался неожиданным ударом проколоть ими армейского контрразведчика.

После досадного случая с «Эсмеральдой» он ощущал некоторую неприятную зависимость от этого надоевшего своими глупыми подозрениями майора, а невозможность раз и навсегда положить решительный конец дурацким предположениям Штюбе раздражала его до озлобления. Он будто натягивал на свои нервы смирительную рубашку, а ярость прятал под каменной неподвижностью лица.

— Чего вы, собственно, хотите от этого полугра- жданского вояки Шеера? — спросил сдержанно, но без какого‑либо оттенка любезности в голосе, глазах, на лице.

Штюбе удобно расположился в кресле возле стола и, попыхивая папиросой, уже в который раз отметил, что этот разговор, пожалуй, в десятый раз начинался и прерывался, не давая никаких результатов, ни на йоту не изменив ситуацию, которая майору с самого начала не нравилась и все больше не давала покоя.

— Ограничить его передвижения — вот и все. Я не понимаю, зачем писаке совать нос в сугубо военные дела, интересоваться дислокацией частей и так далее… Уже успел побывать даже в корпусе «Ф»…

— Это же вытекает из его творческого задания!

— Так ли? Через неделю — две мы возьмем Владикавказ и сможем за милую душу подарить ему хотя бы и фотокопию оперативной карты. Я лично могу такой подарок гарантировать. Но сейчас…

— Но сейчас он накапливает личные впечатления, которых не заменят никакие ваши оперативные карты. К тому же он имеет известный вам допуск! Вы, Штюбе, кроме кипы доносов, что‑нибудь писали?

— Не возникала необходимость…

— Ну. хорошо! Тогда почему вы сами не арестуете его как шпиона? — ехидно поинтересовался Хейниш.

Штюбе отрезал не моргнув глазом:

— Без вашего ведома? Ведь он же сын вашего боевого друга!

— Только поэтому? Но повторяю, Штюбе, вот подтверждение полномочий Шеера из Берлина. Самого Бормана! На наш запрос самому Мюллеру, шефу гестапо! Что вы на это скажете?

— Что на войне в прифронтовой полосе осторожность еще никому не помешала. Точная оперативная информация…

— «Точная оперативная информация»! — наконец вскипел Хейниш и резко швырнул карандаши на стол. — Вот где она у меня, ваша информация! — хлопнул себя по толстой шее. — А на что нам указывает шеф СД Кальтенбруннер? И требует немедленных действий! Оказывается, рейхсминистру Гиммлеру из абверовских источников — то есть из ваших! — стало известно, что поставка военного снаряжения и боеприпасов с Урала на фронт под Сталинград, а значит, и на Кавказ, идет не по железным дорогам, а на подводах и санях и что, мол, каждая упряжка везет по два — три снаряда, после чего их перекладывают на другую. И вот таким, мол, средневековым способом осуществляется снабжение русских фронтов! Чему вы смеетесь, Штюбе? А наши службы теперь имеют приказ распространить по всей прифронтовой полосе русских инфекционные заболевания, чтобы сорвать это так называемое боеснабжение. А вот — смотрите! — длинный список разных эпидемических заболеваний, которые диверсанты СД должны немедленно пустить в дело по всему выдуманному абвером пути! Что вы скажете об этом вздоре, Штюбе?

— Вы же сами заявляете, что эта глупость исходит из СД.

— Боже мой! А кто принес эту дурацкую информацию?

— А кто этому вздору дал служебный ход?

Они сверлили друг друга глазами — злобно, враждебно, непримиримо, будто молча вели свой уже невысказанный диалог:

«Ваш тупой, как сапог, Канарис, возомнивший себя асом разведки…»

«Ваш жалкий невежда Гиммлер с его школярским представлением о разведке…»

— Чего вы, в конце концов, хотите? — наконец утомленно переспросил Хейниш.

— Проверки! — ответил Штюбе, — Окончательной и недвусмысленной.

— Кто ее проведет?

— Абвер!

— Но при моем контроле, — предостерег Хейниш.

— Согласен! Уверяю вас, господин штурмбанфюрер, проверка будет последней, и я вас больше не побеспокою.

— Разве это возможно с вашим патологическим недоверием, господин майор? — не удержался Хейниш, — Вы лучше помозгуйте, что мне отвечать обергруппен- фюреру Кальтенбруннеру по поводу гужевого мифа. Ведь он будет докладывать самому рейхсминистру!

Шум за окном отвлек их внимание, и почти тут же в кабинет вошел Вилли Майер:

— Прибыл Шеер. Примете? Он обязательно попросится к вам.

— «Обязательно»! — пробормотал Хейниш. — Приму в присутствии нашего глубокоуважаемого господина майора из ее величества службы абвер! — Он непроизвольно встал и подошел к окну. Шеер о чем‑то бодро рассказывал в кругу офицеров, и рассказ его, очевидно, был интересным и остроумным, о чем убедительно говорили оживленные и веселые лица сотрудников СД. Ганс Лютке озабоченно хлопотал возле машины, приводя ее в порядок.

— Его всегда вот так встречают, — словно угадав мысли Хейниша, тихо заметил Майер.

— А вы не любите Шеера, Вилли, — сказал Штюбе, внимательно глядя на унтерштурмфюрера.

— Не имею для этого никаких оснований, господин майор, — сухо ответил Майер.

— Вы не любите его! — с нажимом и убежденно повторил майор, — Но почему? — И, не ожидая ответа, потому что его все равно не было бы, тоже подошел к окну, — А этот Лютке, несмотря на свое заиканье, старательный шофер, — проговорил задумчиво. — Машину держит в образцовом состоянии.

— Языком машины не моют, — въедливо сказал Хейниш.

— Да, это мне известно… Однако известно также, что, когда Шеер приазжает в редакцию, его шофер позволяет мыть машину какому‑то деду Маклаю. Только ему одному! И больше — никому… Интересный факт, не правда ли?

— Вы опять за свое, Щтюбе, — скривился, как от зубной боли, Хейниш. — Мы же с вами обо всем договорились. Что вам еще нужно?

Этот треклятый абверовец обладал удивительной способностью портить ему настроение. Но с утра Хейниш чувствовал себя приподнято, празднично, даже с некоторым торжественным самоуважением, внешне сдерживаемым напускной скромностью, что нисколько не мешало ему внутренне гордиться собственной персоной. Утром пришел приказ, о котором знает лишь унтер- штурмфюрер Майер. Но служака Вилли умеет держать язык за крепко сомкнутыми челюстями. Теперь он — Хейниш — уже не просто штурмбанфюрер, а с ощутимой приставкой «обер», и значимость его возросла так же, как удлинилось произношение его нового звания. Однако — это что! Сегодня же в офицерском казино все разинут рты, когда вдруг увидят его в новеньком элегантном мундире с погонами оберштурмбанфюрера! Портной из заключенных уже шьет мундир в одиночной камере… О, да, разинут рты! Придется по этому поводу заливать глотки шнапсом. Что ж, он обеспечил и это, даже больше: два ящика коньяка и дюжина танцовщиц!

Вечеринка выйдет на славу… Впрочем, пора позвать Шеера самому, не ожидая, когда он закончит свои дорожные разговоры. Время не ждет.

— Майер! Пригласите господина Шеера, пока у меня есть еще немного свободного времени…

Шеер наверняка обогнал на ступенях унтерштурм- фюрера. Он буквально влетел в кабинет, запыхавшись, какой‑то счастливо улыбающийся и возбужденный. Взволнованно проговорил:

— Я очень спешил! Я вопреки всему желал бы первым! Я буду безмерно счастлив, если успел! О, если бы жив был мой отец, только ему одному уступил бы я эту честь!

— Что случилось, Адольф? — удивленно поднял брови Хейниш.

Шеер ответил с уважительной торжественностью:

— Приношу самые горячие поздравления с повышением вас в звании, господин оберштурмбанфюрер! Моей радости нет границ!

— То есть как? — ошеломленно выдавил из себя Штюбе.

Хейниш удовлетворенно крякнул, почувствовав в его голосе нескрытую зависть: «Ну что же, вышло неплохо — этот надутый бахвал первым разинул рот!»

— Да, Штюбе, да! — весело отозвался, — Искренне благодарю, Адольф, за поздравление, но ты свел на нет мой маленький сюрприз. Объясни, по крайней мере, откуда узнал?

К Хейнишу снова вернулось отличное настроение, он даже сам не подозревал, какой приятной мелодией звучит звание «оберштурмбанфюрер», и сейчас желал его слышать еще и еще. А чуткий Адольф не замедлил выполнить его невысказанное желание.

— Господин оберштурмбанфюрер! Военные корреспонденты тоже имеют свои тактические тайны и бдительно оберегают источники информации.

— И все же, Адольф, тебя, лично тебя, тоже ожидает неплохой сюрприз, — многозначительно сказал Хейниш. — И военкоры — не всезнающие боги…

Штюбе настороженно метнул на него взгляд.

— Не менее приятный, нежели у меня.

— Вы меня интригуете, господин оберштурмбанфюрер!

Только теперь Штюбе сообразил:

— Позвольте и мне, господин оберштурмбанфю- рер…

— Не позволю, Штюбе! Вечером, в казино… Примите это как приглашение.

— Очень благодарен! И господин историк разделит наше общество?

Хейниш понял его и отрезал не очень вежливо:

— Обязательно. Особенно если вы так настойчиво требуете… До встречи, Штюбе! Будьте любезны, скажите Майеру, пусть зайдет ко мне вместе с фрейлейн Бергер. Вас это не затруднит?

— Нисколько, господин оберштурмбанфюрер!

Вилли Майер с фрейлейн Бергер не заставили себя ждать, но тактично остановились поодаль от Хейниша, который вел оживленный разговор с господином Ше- ером.

— Как продвигаются твои творческие дела, Адольф? Тебе никто не мешает?

Господин корреспондент сразу воодушевился, красочно описывая, как его захватила эта необычайная поездка на суровый Северный Кавказ, где даже неприступные горы отступают перед немецкой бронированной силой, где Эльбрус увенчан тевтонским стягом, где на поле брани силой оружия решаются судьбы народов и континентов…

— Я присутствовал при битве в Эльхотовых воротах. Это было воистину титаническое зрелище! Борьба гигантов… А генерал Траугот Герр! Лично повел вперед танки, чтобы пасть в очистительном огне исторического ристалища… Подвиг его незабываем!

— Ты действительно написал о нем волнующие строки, Адольф, а эта мистическая картина «Ворот Танато- са» в горах… Просто ошеломляет! Похоронные факелы из горящих танков и кладбищенская тишина… В твоих строчках ощущается торжественная символика Вагнера. Это не обычная военная корреспонденция, совсем нет… Я недаром берегу экземпляр газеты.

Хейниш выдвинул ящик, вытащил газету, развернул ее, рассматривая.

— Исторический'снимок — генералы Герр и Хольман направляются к головным машинам, чтобы возглавить броневые колонны. Ну что же, дорогой Адольф, сегодня ты будешь иметь материал и от меня! В нашем ведомстве тоже не ротозеи сидят.

— О, рассказ об успехах СД украсит страницы любой книги!

— Увы, Адольф, и в самом деле было бы так, если бы можно было обо всем рассказывать. Только — в пределах возможного… Ты припоминаешь убийство городского бургомистра, сознательного борца против большевистского режима, господина Даурова?

— Еще бы! Ведь это загадочное убийство произошло как раз в день моего приезда.

— Совершенно верно. Так вот: никакой загадки больше не существует!

— Что вы говорите?

— Именно! Убийца схвачен. Фрейлейн Бергер…

— Неимоверно! Неужели фрейлейн…

— Ты неправильно меня понял. Не фрейлейн Бергер, она нам только поможет поговорить с преступником… Вилли, приведите арестованного!

Через минуту два здоровенных эсэсовца — на палаческую работу палачей подбирали мускулистых амбалов — в сопровождении Майера не ввели, а приволокли повисшего у них на руках забрызганного кровью заключенного. Голова его склонилась на грудь, ноги волочились по полу.

— Стоять! — гаркнул Хейниш.

— Подними голову, ты! — громко приказал майор.

— Подними голову, — перевела флейлейн Бергер.

Арестант никак не реагировал. Тогда Хейниш схватил его правой рукой за чуб и резко дернул вверх.

— Узнаешь, Адольф? — спросил торжествующе.

— Боже мой! — воскликнул тот. — Господин Михальский, заместитель…

— …И убийца господина бургомистра, — закончил Хейниш. — Бросьте его назад в подвал! — приказал эсэсовцам. — Ну как, господин корреспондент? Впечатляет?

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Шеер, — неужели для того, чтобы занять эту никчемную должность бургомистра…

— Что ж, мотив — тоже не из последних, — медленно произнес Хейниш. — И его можно было бы принять за абсолютно достоверную версию, если бы не подкинутый приговор.

— Приговор?

— Да, вот он, единственная нить для следствия, оставленная на месте преступления. Видишь, бумага откуда‑то вырвана небрежно, торопливо, контур сверху имеет характерную ломаную линию. Осталось только выяснить, откуда выдран листок.

— И выяснилось?..

— Из блокнота самого Михальского!

— А если его вырвал кто‑то другой?

— Отпечатки пальцев выдают преступника с головой. Листок вырван из середины блокнота, то есть из того места, которого никто не касался, кроме самого Михальского… А вообще было продумано неглупо: нападение горцев, выстрел в окно, приговор со списком «обреченных», в котором фигурирует и фамилия убийцы… Так что, Адольф, ты видел настоящего большевика и очень опасного, оставленного для конспиративной работы. Представляешь, какое коварство? Азия…

— Прекрасный материал, — отметил Шеер, — настоящий детектив. Вы позволите мне ознакомиться с делом?

— Кто сказал «а»… Знакомьтесь от «альфы» до «омеги», Адольф! Тут все ясно. Как на кладбище…

Хейниш первый захохотал от собственной грубоватой шутки.

— Однако пока что дело движется не очень хорошо, точнее, не так быстро, как нам хотелось бы, этот Михальский упрямо молчит. Проявление типичного боль шевистского фанатизма.

— Я верю в успех, господин оберштурмбанфюрер, — щелкнул каблуками Шеер. — Говорю это как неисправимый и убежденный эгоист. Ваш успех — это успех моей книги!

— А ты льстец, Адольф! Но приятный, так как не скрываешь своего здорового отношения к делу. Я тебя познакомлю, пока еще идет следствие по делу Михальского, с убийством, до конца выясненным. — Он поднял палец и добавил многозначительно: — В нем использован даже тайный агент СД! Кличку она имела «Эсме- ральда»…

— Имела?

— Да, она казнена… Великолепный сюжет? Наш следователь Кеслер стрелял ей в затылок… Ну, ты эту жанровую картинку сам распишешь.

— Но кто был убит?

— Ах, так! Ты же не знаешь… Убили заместителя коменданта, обер — лейтенанта Фридриха Вильгельма

Мюллера. К слову, найден его дневник еще с тех времен, когда он был только лейтенантом и служил в карательном подразделении. Если понадобится для книги, считай дневник покойного Мюллера своей собственностью.

— Ну и наследство…

— Веревка висельника спасает другого от петли. Так берешь дневник?

— Надо сначала глянуть — я не покупаю наугад, — усмехнулся Шеер, беря довольно толстую тетрадь с плотной обложкой из узорчатой искусственной кожи. На первой странице красовалась каллиграфическая надпись «Дневник лейтенанта Ф. Мюллера. ГФП[16]. 1942 год». — Ну, полистаем. — Он развернул дневник на первой попавшейся странице и начал читать вслух: — «9 марта. Мне приснился кошмарный сон, и я проснулся в третьем часу ночи. Причиной сновиденья были 30 под- ростков — шпионов, которых я расстрелял недавно. И как геройски умеет умирать эта большевистская молодежь! Что это такое? Любовь к Отчизне, к коммунизму, которая растворена у них в плоти и крови?»

— Фанатики! — презрительно бросил Хейниш, — Тупые фанатики, равнодушные даже к смерти! Животное отсутствие воображения.

«Некоторые из них, — читал дальше Шеер, — особенно девушки, несмотря на пытки, не пролили ни одной слезинки, не хныкали и во время расстрела. Это же доблесть! Они разделись догола, как им было приказано (одежду надо продать целой), легли на живот и получили по пуле в затылок. Один подросток требовал даже пулю в сердце…»

— Беру, — сказал Шеер. — Судя только по этому отрывку, дневник Мюллера — документ поразительной силы! Заурядный человек не смог бы такое описывать спокойно.

— Мюллеру из‑за этой работки докучали ночные кошмары, — с кислой миной сказал Хейниш. — Потому, наверное, и пил, не помня себя. Но кто об этом знал? Вот и допился до того, что подстерегла пуля.

— Что, опять Михальский? — сделал круглые глаза Шеер.

— Да нет, русский разведчик… Но ты обо всем узнаешь из дела! К тому же и мое время исчерпано… Надеюсь, Адольф, ты не забыл про сегодняшнюю скромную вечеринку и про сюрприз, ожидающий тебя?

Глава семнадцатая.

«ГОСПОДИ! СПАСИ МНЕ СЫНА МОЕГО…»

Когда гауптман Шеер вернулся от Хейниша домой, на улице уже стемнело. Но на Северном Кавказе темнота не показатель времени: солнце прячется за горы и почти сразу же вспыхивают звезды. Сумерки длятся недолго. Поэтому, не глядя на часы, Шеер неторопливо стал наводить лоск, готовясь к вечеринке. Судя по всему, соберется занятная компания, паноптикум эсэсовско — абверовской элиты…

Но вдруг он увидел сдвинутый с места в комоде несессер с принадлежностями для бритья и нарушенную цветовую гамму выглаженных и аккуратно сложенных носовых платков. Он сложил их в семицветной последовательности радуги, чтобы легче было запомнить, и вот пожалуйста, желтый и зеленый цвета поменялись местами. Ситуация была не из шуточных.

— Ганс! — позвал Шеер. — Ты в комнате убирал?

— Когда же, господин гауптман? — ответил вопросом Лютке.

«Обыск… Шарили в мое отсутствие… Кто? Абвер или СД? О каком сюрпризе болтал Хейниш? Еще один пистолет в карман…»

Выбрившись и растерев лицо одеколоном, Шеер, помолодевший, свежий, вышел к машине. Лютке прогревал мотор.

— Куда, господин гауптман?

— В казино, Ганс!

По дороге машину несколько раз останавливали, проверяли документы. Чем ближе к казино, тем больше патрулей комендатуры и жандармерии.

— Хейниш усилил охрану, — отметил Шеер.

— Служба безопасности заботится о собственной безопасности, — Лютке весело усмехнулся. — Боятся, гады, собственных сборищ, не раз взлетали на воздух.

— Лишние разговоры, Ганс. Кроме того, не рано ли забыл, что ты заика? Не расслабляйся, даже когда со мной наедине.

— Слушаюсь, господин гауптман!

Он лихо остановил машину возле входа в казино, ловко открыл гауптману дверцу, вытянувшись.

И все‑таки Шеер опоздал. Из зала долетали звуки аккордеона и писклявый голос певички, лепетавший о любви солдата фюрера. «Айн фюрер» — «айн золь- дат» — «айне нахт…».[17] Адольф Шеер, чтобы не привлекать излишнего внимания, проскользнул вдоль стены под прикрытием декоративных пальм к столику. Многие из присутствующих успели подвыпить. На эстраде изгибались полуголые танцовщицы. Певичка, накрашенная как манекен, слащаво клонилась к герою вечеринки — самому Хейнишу, который красовался в новом серебряном шитье оберштурмбанфюрера на великолепно подогнанном мундире.

«Будет оргия. Непременно. Певичка законтрактована Хейнишем. Танцовщиц на всех не хватит. Кавалеры перессорятся. Без мордобоя не обойтись… Это точно!»

Чья‑то рука легла на его плечо. Шеер оглянулся. Это был Вилли Майер, странно бледный, даже веснушки потемнели на его лице. Хотя, впрочем, на подвыпившего он не походил.

— Идемте, господин гауптман. Я укажу ваше место.

— Мне необходимо засвидетельствовать свое уважение господину оберштурмбанфюреру.

— Стоит ли ему сейчас мешать? — Майер бросил взгляд на Хейниша, который встал из‑за стола, согнулся и припал губами к обнаженной руке певички, — Разве вы не видите, господин Хейниш очень занят — закусывает только что употребленную песенку.

— А вы остроумный человек, Вилли!

— Досадный недостаток, который приносит лишние хлопоты.

— Почему?

— Шутки далеко не все понимают, хотя каждый считает себя непревзойденным шутником.

— А вы какого мнения о себе?

— Скверного.

— Почему же? В шутке сказывается своеобразие ума.

— Разум… Кому он нужен? И в каких пределах?

— Откуда этот минор, Вилли?

— Просто паршивое настроение… Я заказал отдельный столик для вас обоих и позаботился о цветах… Фрейлейн Бергер ждет вас, господин гауптман.

— О, Вилли, — растроганно сказал Шеер, пораженный этим меланхолическим признанием. — Я даже не предполагал…

— Не надо, Адольф, — остановил его и в самом деле неуместную сейчас благодарность Майер. — Все хорошо! Я даже рад, что фрейлейн вскоре покинет этот бедлам. В Берлине ей будет лучше… Надеюсь, у вас серьезные намерения?

— Самые серьезные! Клянусь целым миром! — горячо заверил Шеер.

— Вот и ваш столик.

— Рад видеть вас, фрейлейн Кристина! Эти чудесные розы вам очень к лицу.

— Все хлопоты господина Майера. Не знаю даже, как отблагодарить нашего милого Вилли — он проявил исключительную заботу. — Кристина тоже задумчиво поглядывала на торжественно молчаливого унтерштурм- фюрера, потом тихо добавила: — С самого начала…

— Только лично о вас, — уточнил Вилли. — Я не люблю преувеличений… Вы позволите осушить с вами бокал?

— О, Вилли, неужели вы оставите нас?

— Я решительно поддерживаю фрейлейн, — сказал Шеер, наливая в высокие бокалы шампанского. — Прошу вас, Вилли, будьте нашим гостем хотя бы и в этом балагане!

Вилли усмехнулся и поднял бокал:

— Если так — остаюсь! — Он осушил бокал одним глотком, — Но для этого я вынужден оставить вас на несколько минут.

— Вилли, мы с нетерпением ждем вас, — повторил Шеер, и на этот раз он не кривил душой.

Он сел рядом с Кристиной, поднял бокал, нежно заглянул в ее синие глаза.

— Я так редко вижу тебя, Кристина! Все заботы и беспокойство… А тут еще — арест Михальского…

— Для меня тот арест — полная неожиданность. Я ничего не знала о нем, — сказала Кристина и с горечью добавила: — Я в неведении… Представляешь, Адольф, как все немцы…

— Успокойтесь, фрейлейн, — заставил себя улыбнуться Шеер. — Я радуюсь, что из восточной фольксдой- че ты успешно превращаешься в типичную рейхсдой- че. — Он провел взглядом по залу, разглядывая всех, кто сидел за столиками, остановившись на центральном — Хейниша. — Приятели шефа — кто они?

Кристина ответила, не сводя с него глаз, потягивая небольшими глотками искристое, янтарное шампанское.

— Ну, майора Штюбе ты знаешь… Слева от шефа — руководитель абверкоманды Арнольд, прибыл из Ставрополя… Рядом с ним — барон Шилинг.

— Чем занимается?

— Руководит строительством оборонных сооружений в нашем расположении.

— Что же его связывает с Хейнишем?

— Не знаю. Какие‑то частные дела…

— Кто еще там?

— Справа, если можно так сказать, местные — политический руководитель абвергруппы-203 «Бергманн» обер — лейтенант Теодор Оберлендер, твой «коллега» по истории… За ним рядом — два оберштурмбанфюрера СС Клебер и Летх, руководители зондеркоманды-12А…

— Что за команда?

— Копия, созданная по образцу и подобию зондер- команды-10А. Между ними состоялось разделение: десятая уничтожает советских людей в Краснодарском крае, Адыгее и Чечено — Ингушетии, а двенадцатая — на остальной оккупированной территории Северного Кавказа. Штаб находится в Пятигорске, филиал — в Ставрополе, оперативные отряды — в Кисловодске и Саль- ске. Хейниш на них чуть не молится… Все они убивают, грабят…

— Майер — тоже?

— Вот он не принимал участия ни в одной карательной акции.

— Действительно, заставляет призадуматься… Чего же он хочет?

— Кажется, изо всех сил тащит меня из эсэсовского болота…

К столику вернулся Вилли. С ним были Штюбе, Кеслер и еще какой‑то плотный, приземистый, крепко скроенный с распаренным малиновым лицом майор.

— Извините, фрейлейн, — обратился к Кристине Майер, — ваша красота опасна как огонь, на который

1Г.8

слетаются мотыльки, чтобы сгореть. Но ничего, служба безопасности в моем лице сохранит крылышки наших друзей неповрежденными. Наш дорогой чревоугодник Кеслер ограничится закусками и самым примитивным шнапсом — шампанское не подходит к его любимым сосискам с тушеной капустой. Наш друг майор Штюбе изысканно будет млеть, растроганный собственными комплиментами. А наш меднолицый ас из люфтваффе майор Густав Готтфрид от всего этого будет искренне хохотать и пить все, что попадет под руку. И начнет из вашего бокала, фрейлейн!

Густав Готтфрид действительно захохотал, с удивлением глядя на бокал, который вдруг обнаружил в своей руке.

— Неужели это в самом деле ваш бокал, очаровательная фрейлейн? — зашелся он радостным смехом. — Нет, я таки законченный болван. Или, может быть, предметы живут собственной жизнью? Особенно бокалы, которые сами — буквально сами! — прыгают мне в руки! Что вы скажете на это, фрейлейн?

— Скажу, что с вами не соскучишься, господин майор.

— О, ваша правда! Гоните меня от вашего стола сразу…

— Господин Готтфрид, — вмешался в разговор Шеер, — если речь идет только о напитках…

— Только об алкогольной метафизике, уверяю вас…

— Тогда о чем речь? Напитков хватит!

— А вы кто? Наследник миллионера?

— По крайней мере, собираюсь сколотить на этой войне состояние. А если подвернется миллион, то разве я похож на идиота, который отказывается?

Майор был в ударе.

— Женщина — всегда самая большая тайна! — восторженно рокотал он. — Господин гауптман, я бы упрятал ее от жадных глаз в роскошнейший и тишайший сейф!.. Кстати, вы не тот Шеер, который славит исключительно танки?

— Тот самый!

— Ну что за вкус! Какое однообразие! Танки и танки… Какого дьявола вы ни разу не обмолвились и словом про гордость нации — воздушных рыцарей, валькирий победы, оседлавших самолеты?

— Гениальная мысль, господин майор! Перед справедливой и разумной критикой склоняю голову…

— Лучше берите в руки авторучку. От слов — к мысли, от замысла — к делу! Вот вам девиз воздушных асов и ротационных машин… И я приглашаю вас, господин Шеер, к моим мужественным, крылатым рыцарям, чтобы вы собственными глазами увидели, как они делают из самолетов русских погребальные костры! Пылающий самолет — воистину слепящий метеор, вещающий смерть человека. За каждый сбитый самолет русских мои асы рисуют на фюзеляже готический крест. Боже мой, иногда даже пронимает ужас и страшно становится, как погляжу… Кресты, кресты, цепочки крестов, одинаковых как людские судьбы, как сожженные в летающих мертвецких человеческие жизни…

— О, господин майор, вам бы тоже взяться за перо. Вы мыслите образно, эпически… Но почему вам, когда вы смотрите на крестоносные самолеты, на знаки триумфа, делается не по себе? Почему?

— На некоторых самолетах столько крестов, что они, простите, напоминают лютеранский погост!

— Кстати, все ли ваши так называемые «погосты» возвращаются?

Майор Готтфрид сразу омрачился, процедил глухо и неохотно:

— Всякое бывает… Случается, что и русские разрисовывают фюзеляжи своих самолетов…

— Тоже кладбищенским орнаментом?

— Нет, звездным… Они считают, что звезда точнее символизирует победу, нежели крест, словно на каком- то надгробье…

— Интересная мысль, позвольте, я запишу…

— О, господи, записывайте, если хочется! А сколько асов уже сложили головы! Однако, господин Шеер, надеюсь, вы не бросаете своих слов на ветер?

— Кажется, нет…

— Тогда в следующий раз езжайте прямо к нам, на аэродром. Я вас лично приглашаю. А майора Густава Готтфрида все на земле и в воздухе знают! Согласны?

— Согласен, майор! — ответил вслух, а про себя подумал: «А что, если воспользоваться самолетом?» — Но для того, чтобы достаточно написать про ваших асов, необходимо самому прочувствовать сладкое ощущение полета и воздушной победы. Иначе… На одном взлете моего творческого воображения, боюсь, ничего не выйдет.

— Так в чем дело? — не отступал Готтфрид, — Я охотно предоставлю вам такую возможность!

— Это было бы великолепно, — восторженно сказал Шеер. — Я сделал бы потрясающие снимки, которые, надеюсь, возвеличили бы успехи немецких асов на Северном Кавказе.

— Так считайте, что мы обо всем договорились! Ха, чтоб самолеты да не затмили танки… А кто же первыми идут в бой! Мы, асы…

За столом Хейниша, который ни у кого не пропадал из поля зрения, поднялся с бокалом в руке оберст Арнольд, и это сразу привлекло общее, уже неприкрытое внимание. Равнение на центр — словно по команде. Оркестр замолк. Наступила тишина.

— Господа! — раскатисто загремел оберст, — Я предлагаю поднять бокалы в честь фюрера!

Все как один высоко подняли бокалы и рюмки.

Шеер заметил, что Хейниш позвал его взмахом руки к себе, указывая на свободный стул, оставленный майором Штюбе.

«От перемены мест слагаемых частей сумма иногда меняется», — мысленно перефразировал арифметическую аксиому Шеер, уступая свой стул майору Штюбе.

— Извините, господа, — сказал он, — господин обер- штурмбанфюрер приглашает меня к себе. Поскольку он предлагает место господина майора, я вам, герр Штюбе, предлагаю свое.

— Перемена явно в мою пользу, — довольно заметил Штюбе. — Вы будете сидеть со скучными оберстами, а я с обер — чародейкой!

— Служба безопасности гарантирует…

— Уже слышали, Вилли, придумайте что‑нибудь новое!

Когда Шеер подошел к столу Хейниша, все присутствующие внимательно слушали высказывание абверовского «историка» в звании обер — лейтенанта. Хейниш, чтобы не помешать, вероятно, интересному рассказу, коротким жестом предложил гауптману сесть. Издали Оберлендер выглядел молодо, вблизи оказывалось, что ему далеко за сорок. Об этом свидетельствовало все — поредевшие, зализанные назад волосы, мешки под глазами, две резкие удлиненные линии, будто глубоко вырезанные ножом, возле рта.

Очевидно, Шеер подоспел к концу его высказываний, потому что Оберлендер, разговаривавший высоким, неприятным голосом, ссылался на свои же, вероятно, ранее высказанные мысли. На Шеера он лишь коротко глянул невыразительными глазами и больше не обращал на него внимания. У него была выработана академическая манера разговаривать. И гауптману было дико слышать наукообразное обоснование массовых фашистских злодеяний, которые одевались в академическую мантию мягких формулировок и топили в научной терминологии прямые призывы к убийству, террору, грабежу и насилию.

— В доказательство только что сказанного, — чеканил, словно с университетской кафедры, политический руководитель карательного батальона «Бергманн», — сошлюсь на изданный в этом году в Лейпциге сборник исследований ведущих специалистов по вопросам Востока, который вышел под названием «Германский остфоршунг. Последствия и задачи со времен первой мировой войны».

— Позвольте ваш бокал, герр профессор, — услужливо предложил оберст.

«Герр профессор» позволил.

— Дорогой Адольф, — наклонился к Шееру немного опьяневший, но, как и всегда, владевший собой Хейниш, — я пригласил тебя, чтобы выпить с тобой рюмочку непревзойденного греческого коньяка «Метакса»…

«Корпус Фельми — из Греции», — автоматически отметил Шеер.

— …поскольку ты успел сегодня вторым поздравить меня.

— Вторым? А кто же тот проныра, что меня опередил?

— Майер.

— А, Вилли! Тогда понятно. Ведь он получает почту. Но согласитесь, господин оберштурмбанфюрер, я не пользовался почтой, которая сама плывет в руки. Так что…

— Так что ты все‑таки претендуешь на первенство! — рассмеялся Хейниш, — Что же, достойная мужская черта… За что выпьем?

— За победу! — сказал Шеер.

«Неужели, — подумал, — это и есть обещанный сюрприз? Что‑то не похоже…»

— Что ж, Адольф, фрейлейн Бергер, наверное, по тебе уже соскучилась. Не хочу быть разлучником молодых…

«Нет, это не «сюрприз», так, минутный каприз, желание порисоваться перед друзьями «собственным», «своим», «домашним» ученым. Назло заносчивому «круглому оберу»…»

— Искренне благодарен вам, господин Хейниш, за ваше подлинно отцовское внимание…

— Ну — ну, не преувеличивай… Отец есть отец! Подделка никогда не пройдет! Пусть лучше нас, Адольф, породнит служение рейху…

Когда гауптман возвратился к своему столику, там уже царила пьяная неразбериха. Появился еще один неизвестный белочубый повеса, который пьяно дремал за столом, время от времени тараща бессмысленные глаза и, будто норовистый конь, дергая головой. Офицеры — все без исключения — поснимали кители и небрежно побросали их на вешалку, которую кто‑то притащил из гардероба к столу. Понятное дело, шел фривольный разговор, на который пьющих толкает само присутствие дамы. Любой. А уж тем более — красивой. Человека низкого полета тянет в таких случаях на скабрезные анекдоты, где фигурируют парочка, измена. Роль «теоретика» взял на себя майор Штюбе и цинично верховодил старой, как мир, темой:

— Женщина — удивительное существо рода человеческого, извечная секс — бомба с полярными эмоциональными запалами. Бикфордов шнур к ним в руках у мужчины. А что она ценит в нем? Его агрессивные потуги и одновременно — ог диво! — бытовую беспомощность. Женщину надо хватать, крепко сгрести в объятия, сделать ей больно, но в то же время томно поскулить на свою горькую судьбу, на духовное одиночество, на житейскую беззащитность, отсутствие женской ласки и тепла, утопить ее в своем отчаянье, печали и тоске…

— Короче говоря, мужчине наперед следует тонко смоделировать нужные ему эмоции у женщины, вызвать их из небытия, взбудоражить, если они спят, а потом — разумно и четко дирижировать ими.

— А на самом деле потащить в постель, — куражился воздушный ас.

— Фу, Густав! Это на вас не похоже, — укорила его Кристина.

— А что? Я перегнул палку? — насупился меднолицый выпивоха. — Разве Штюбе не об этом же треплется? Эти шпионы дурят людям головы даже в застолье и ведут агентурную работу в постели шлюхи… А я — солдат! Мне плевать на словесные ошметки, в которые одеваются голые короли. Я говорю о явлениях, прямо называя их так, как они заслуживают, обнажая суть из‑под словесного утиля.

— Прекрасная вещь — солдатская прямота! — вмешался в разговор Шеер, предупреждая возможную, но нежелательную ссору. — Но на нее имеет право только целомудренный рыцарь без страха и упрека.

— А может, я — потомок тех рыцарей? И единственное, в чем могу позволить упрекнуть себя, это лишней рюмкой? Но ее я тоже опрокидываю без всякого страха! Выпьем, Адольф!

— Э, нет! — возразил Штюбе. — Он не в форме…

— То есть как? — искренне изумился Густав, — Он же, собственно, еще и не пил!

— Я не об этом. Наша застольная форма — белая рубашка и галстук. Забыли? Долой погоны! За столом службы нет, и все в одном звании — камрады. А Шеер? Он же до сих пор — гауптман!

— И правда, забыл, — пробурчал Густав. — Снимай, Адольф, к дьяволу свой китель и бери рюмку…

— Поможем господину корреспонденту, — громко объявил следователь Кеслер и бодро начал расстегивать на кителе Шеера пуговицы.

— Кеслер, поменяйте профессию, — посоветовал Шеер, — из вас вышла бы прекрасная гувернантка.

— Кеслер в юбке? — загоготал Густав, — А что? С виду вышла бы типичная шлюха из портового бирха- уза!

Но Кеслер не обращал внимания на едкие замечания. Он деловито делал свое, упрямый как осел. Стянул с Шеера китель и швырнул его через стол, прямо в лицо майору Штюбе:

— Вот вам, защитнику кутежного равенства!

Штюбе не обиделся.

— Порядок есть порядок! — произнес поучительно. Потом, пошатываясь, поднялся и небрежно повесил китель на вешалку. За стол уже не сел. — Ваше место, господин историк, — и шатко поплелся к столу Хейниша.

Там он пьяно плюхнулся на стул и наугад тыкал вилкой в маринованные грибочки, совершенно трезво прошептав оберштурмбанфюреру:

— Так и есть, как я предвидел: шифр у него в воротнике. Я сам прощупал бумажную полоску.

— Весьма любопытно, — скептически промямлил Хейниш. — Но откуда вам известно, что это в самом деле шифр?

— А что ему еще прятать в воротнике? Обыск в квартире не дал никаких результатов…

— А вы на них надеялись?

— Почему бы и нет? Так что, если мое допущение верно…

— Что ж, жду вас в кабинете владельца казино. Поглядим вместе, что это за бумажка. Разведчик должен принимать во внимание только неоспоримые факты, а не допущения и голословные утверждения. Я пошел. А вы меня сопровождайте…

Кеслер искоса приметил, как Хейниш и Штюбе пошли к выходу, и тронул за плечо дремавшего выпивоху:

— Гауптман, вам плохо? Ну же, Зайбель, проснитесь!

Гауптман вытаращил глаза и не к месту пробормотал:

— Мне плохо… Где тут туалет?..

— Найдем, Зайбель, найдем, — ласково, словно кот, мурлыкал Кеслер, крепко беря гауптмана под мышки.

— Отдайте мне мои штаны! — решительно потребовал Зайбель.

Развеселый ас Густав радостно загоготал:

— Отдадим, парень, сейчас отдадим…

Адольф Шеер проследил весь этот, казалось бы, незначительный эпизод: и как Штюбе шептался с Хей- нишем, и мгновенный косой взгляд Кеслера, когда они пошли из зала, и то, как Кеслер небрежно накинул на плечи гауптмана Зайбеля его — Шеера — китель (конечно, «спутал» в суматохе, они же одинаковы), и как насилу поволок на выход действительно упившегося Зайбеля. Видно, этот гауптман был случайной фигурой в шитой белыми нитками, с неуклюжей режиссурой игре, и его накачали по самую макушку заранее. Ну что же, для волнения нет никаких оснований: прихватили настоящий, шитый в Берлине китель настоящего военного корреспондента Адольфа Шеера. В карманах — ничего лишнего.

— Наконец, Кеслер! — недовольно встретил следователя Хейниш. — Вас только за смертью посылать…

— Этот Зайбель пьян, словно бочка, и так же тяжел, — оправдывался, отдуваясь, Кеслер.

— Ну ладно! Давайте мундир.

Кеслер свалил гауптмана Зайбеля прямо на ковер, что устилал пол кабинета отсутствующего сейчас хозяина казино, и молча подал китель Шеера майору Штюбе.

— Мой багаж… не подлежит таможенному налогообложению! — прохрипел Зайбель, свернулся на полу клубочком и мгновенно уснул.

— Тьфу ты, вонючая свинья! — в сердцах выругался Кеслер. — Будь моя воля, заставил бы этого подонка чистить солдатские сортиры…

— Не болтайте лишнего, Кеслер, — оборвал его Хейниш и предупредил: — А вы, Штюбе, режьте воротник аккуратно. По шву!

— Не волнуйтесь, господин оберштурмбанфюрер, — Майор с ловкостью пользовался безопасным лезвием. — Все будет хорошо… Ага, вот он! Прошу, господин Хейниш, — и он протянул узенькую бумажную полоску.

— Так я и знал! Вы глупец, Штюбе! — провозгласил Хейниш, когда прочел написанное и вслух процитировал: — «Господи! Спаси мне сына моего, сохрани ему жизнь на войне. Молюсь об этом. Патриция». Это писано рукой матери Шеера! Слышите, Штюбе? Ее собственной рукой! Я знаю ее почерк. Вот это и есть ваша «последняя и однозначная» проверка? Боже мой, это ж с какими болванами мне приходится общаться? За что ты караешь меня, о господи, работой в балагане полоумных? Кеслер, приведите мундир господина Шеера в образцовый порядок! Материнскую записку зашейте! И чтобы Адольф ничего не заметил… Отвечаете головой.

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер!

— Ну, Штюбе, вместе вышли, вместе и вернемся. А корреспондента оставьте в покое. Если еще хоть раз услышу какую‑нибудь глупость… Слышите, Штюбе! И немедленно прекратите дальнейшую акцию!

А в зале аккордеон наигрывал фокстроты. На подмостках все изгибались вспотевшие, полураздетые красотки с накрашенными лицами. Офицеры посылали им воздушные поцелуи, а те, что сидели поближе, пытались и пошлепать…

Кристина танцевала с самим господином оберстом Арнольдом.

— Шеер, — хрипло зашептал совершенно опьяневший Густав, — как, на твой вкус, вот та цыпочка с полненьким задком, а? Как погляжу, голова идет кругом…

И тут за спиной воздушного аса прозвучал насмешливый голос:

— Напрасно ищете совета, господин… не знаю, как вас… Этого человека девочки никогда не интересовали, и понимает он в них, как осел в апельсинах.

Густав оглянулся. Позади стоял здоровенный лейтенант с нахальной, глумливой рожей. Он презрительно смотрел на Шеера.

— Что, не узнаешь камрада?

«Кто он? — лихорадочно думал Калина, мгновенно перебирая в памяти все детали разговоров с пленным историком. — Шеер ничего не говорил об этом здоровяке… Узнать или нет? Немного выдержки и ожидания… Пусть раскроется первым… Хотя бы какой‑нибудь намек…»

— А ты здорово изменился. Если бы не имя, ни за что бы не узнал…

Шеер не отвечал. Густав Готтфрид, не зная, что предпринять, бросал на них обоих настороженные взгляды. Майер не шевельнулся, словно ничего и не случилось. И это заметил Шеер. Значит…

— Что ж ты молчишь? Считал, погиб Альфред в концлагере? Это же по твоему доносу, мерзавец, бедного Альфреда вытурили из университета и крушили ребра в гестапо. А бедняга Альфред, — перевоспитанный Альфред — вот я! Как и ты — в форме офицера вермахта!

— Послушайте, господин… не знаю, как вас там? — не утерпел Густав. — А не пошли бы вы к чертям?

— Только с Адольфом! — вызывающе возразил здоровяк. — Я этого негодяя потащу хоть в пекло!

— Хорошо, Альфред, ты прав, — неожиданно согласился Шеер. — Нам следует с тобой немного потолковать…

Он поднялся из‑за стола. «Альфред» ликовал, глядя на еко расстроенное и явно растерянное лицо.

И тут Шеер нанес ему молниеносный удар в солнечное сплетение. «Альфред» вытаращился от неожиданности и, хватая ртом воздух, стал оседать на пол.

Словно ниоткуда возникли над ним оберштурмбанфюрер Хейниш и майор Штюбе.

— Уберите этого пьяницу! — рявкнул Хейниш. — Штюбе, я о чем вас предупреждал?

— Но, господин оберштурмбанфюрер, мое отсутствие… Мы вместе…

— Ну, хорошо! Инцидент исчерпан! А господин Шеер, по всему видно, в университете не только рылся в старинных, пропыленных фолиантах… Молодец!

«Альфреда» уже тащили за ноги на выход…

— Господа, у меня сюрприз! — взял слово Хейниш. — Пользуясь случаем, хочу сообщить всем! И вам, Штюбе, тоже не мешает послушать… Господа! За решительные и смелые действия в стычке с партизанами наш дорогой берлинский гость, еще вчера гражданский историк Адольф Шеер награжден боевой медалью! Поздравления господину Шееру!

— А что? — рявкнул вновь повеселевший ас Густав. — Да я бы ему за этот молодецкий мордобой дал и вторую медаль! Прозит, Адольф! Бери рюмку…

— Дорогой Адольф! — любезно сказал Хейниш. — Чтобы ты знал, твой китель у Кеслера. Этот болван с пьяных глаз надел его на гауптмана Зайбеля.

— Не замарали? — заволновался Шеер.

Глава восемнадцатая.

ВСТРЕЧА НА РАССВЕТЕ

Память о зиме сорок первого года и поражение от Красной Армии под Москвой, поражение от армии, которую много раз объявляли полностью уничтоженной, принудила фюрера осторожно предупредить: «…на всем Восточном фронте в день русского революционного праздника 7 ноября следует ожидать значительных наступательных операций; фюрер выражает надежду, что войска будут защищать каждый участок до последнего солдата».

Такие мысли сновали в голове гауптмана Адольфа Шеера, когда он вместе с Гансом Лютке выехал в горы, к месту, которое ему указал «дед Маклай».

Было и «прикрытие»: здесь, на дороге, он перехватит бравого аса Густава Готтфрида, чтобы воспользоваться его приглашением посетить аэродром. Шеер знал, что Густав будет возвращаться именно этим путем, и знал, откуда он будет ехать. Ведь он и сам вчера получил приглашение от Гуриани, обозного князя фашистского вермахта, еще одного кандидата в марионеточные «правители» из инкубатора рейхслейтера Розенберга. Но он не поехал к князю: не был уверен, что своевременно вырвется с непременного кутежа. Встреча же — вот здесь — с человеком «деда Маклая» обязательно должна была состояться, и к тому же в точно оговоренное время…

Закрытый деревьями и колючим кустарником, где‑то за скалами с неутомимым шумом кипел бурливый Терек, из расщелины тянуло влажным холодом. Граненые белые вершины Кавказского хребта уже розово заискрились. Шеер добрался сюда по делам, но все же величественные горы, всегда удивительно неповторимые, словно их всякий раз впервые видишь, поневоле поражали причудливой чистой красотой.

Краем глаза он заметил, как из кустов поднимается вооруженный человек, и резко обернулся к нацеленному на него немецкому «шмайсеру», хватаясь за пистолет.

— Я пришел с гор, а горы ваши друзья, — произнесла темная фигура в кустах, еще густо окутанных здесь, в низине, утренними сумерками.

— Горы нас стерегут, — отозвался Шеер с облегчением, радуясь, что точно вышел на место встречи. А еще больше обрадовался, когда признал этого человека, вышедшего из зарослей: — Чомай! Вот это встреча! Совсем не ожидал тебя увидеть…

— Горы стелют тропы друзьям и добрым людям. Я узнал тебя, кунак, и слушаю.

Да, Уянаев был прав — не время для эмоций. Шеер перешел к делу:

— Передайте секретарю подпольного райкома, приказано активизировать подрывную деятельность в районе Гизель— Адон — Алагир. Особенное внимание следует обратить на дезорганизацию работы штабов и служб. Сигнал — начало наступления Красной

Армии в указанном районе. Чтобы ни один провод не остался неповрежденным… Второе: коммуниста Ми- хальского вместе с другими арестованными завтра ночью повезут в Ставрополь. Необходимо, чтобы партизаны освободили их. Это единственная возможность спасти Михальского. Арестантов повезут в крытой грузовой машине. В двух «опелях» — офицеры СД. Мотоциклетный конвой. На брезенте машины, вверху, примета — желтое пятно от разлитой краски. Ночью эта примета малозаметна. Так что максимум внимания…

— Во главе группы, — сурово сказал Чомай, — пойдут братья Тамирбулат и Димитр Дзбоевы. Они поклялись, что не будут жить, если не спасут товарища Михальского.

— Ну, зачем же так, — возразил Шеер.

Чомай взглянул на него, понял, что тот ничего не знает о событиях августовских дней, и коротко объяснил:

— Это горская присяга кровников: товарищ Михальский спас Тамирбулата и Димитра от верной смерти…

— Вот оно что! Тем лучше…

Гуденье мотора прервало их разговор.

— Шеер, где ты? — послышалось с дороги.

Чомай Уянаев неслышно исчез в зарослях.

Звал не Ганс Лютке, и главное — голос был знакомым, тот, которого ждал…

— Эгей! — отозвался. — Идите сюда!

Сквозь кусты кто‑то ломился, шумно отдуваясь. Гауптман вытащил фотоаппарат.

— Доброе утро, Адольф! — Из кустов напрямик продирался меднорожий ас Густав Готтфрид. — Чего это тебя с утра в кусты понесло? — громогласно осведомился он, — Да еще без девочки…

— Хочу сфотографировать восход солнца на Тереке. — И подмигнул: — С этого времени — немецкого солнца. Для книги нужны и экзотические пейзажи, Густав… Погоди, я и тебя щелкну. Где желаешь? На фоне этих диких скал или на берегу бурного Терека?

— На фоне местной княжны! — ухмыльнулся ас.

— Но где же ее взять?

— А я привез… этой бездельнице приспичило подышать горным воздухом.

— И кто же она такая?

— Настоящая княжна, дочь самого князя Гуриани…

Да плевать на того князя! Понимаешь, Адольф, из‑за того, что мы никак не можем взять Владикавказ, этот родовитый хорек решил уже сейчас смыться отсюда в Берлин. Вот и напустил на меня собственную дочку, чтоб уговорила дать им самолет для них и для их семейного — а по — моему, награбленного и накраденного — добра… Их теперь развелось, этих князей, — завезли сюда целое «правительство». Представляешь, в этой сановитой компании, все — бывшие беглецы отсюда, князья Зафир и Довгатели… Теперь собрались сматываться вторично!

— А что же княжна? — остановил это геральдическое словоизвержение Шеер.

— Пьет, как ломовик, и неутомима, как шлюха из портового борделя, — дал исчерпывающую характеристику меднолицый ас. — Но еще одна такая изнурительная ночь, и я не смогу держать штурвал…

— Дорогой Густав, неужели ты и это можешь? Разве в твоей власти упаковать в грузовой самолет такой породистый багаж?

— Начальник штаба авиачасти асов люфтваффе может все! — заверил майор.

— Разве ты начальник штаба?

— А кто же еще? Неужели ты об этом не знал? А еще корреспондент… Кстати, Адольф, ты не забыл своего обещания прославить в книге моих фаталистов?

— О чем разговор, Густав!

— Тогда поехали. Сейчас же! Посмотрю, какое оно — твое слово.

— Что ж, охотно… Не возражаешь, если я сначала напечатаю очерк в газете «Панцер форан»? Скажем, под названием «Друзья бронированных рыцарей — крестоносные валькирии»?

— О, это было бы великолепно! — даже вспыхнул от удовольствия Готтфрид, — Однако идем — меня ждут.

Возле машины Готтфрида два офицера развлекали «восточную красотку» с линялой после проведенной ночи физиономией, кое‑как и наспех размалеванной.

— Господа! — бодро объявил Густав. — В нашу прославленную часть едет корреспондент из Берлина герр Адольф Шеер. Рекомендую! Прошу уступить место в моей машине и пересесть в авто господина историка.

— Айн момент! — остановил их Шеер, нацеливаясь фотоаппаратом. Густав Готтфрид оказался возле «восточной красотки» и картинно обхватил ее за талию. Гауптман щелкнул затвором и пообещал: — Хороший будет снимок, редкий.

— Надеюсь, не для газеты «Панцер форан»? — забеспокоился Густав. — Честь дамы, интересы высокой политики…

— Скажем так, — едва заметно уголками губ усмехнулся Шеер, — для вашего трофейного альбома.

Ас даже расцвел от этой двусмысленной шутки и с присущей ему бесцеремонностью хохотнул.

…На аэродроме царила непривычная суета, совсем не похожая на привычную для Густава картину. Он только оторопело глядел на бронетранспортер с автоматчиками, незнакомых офицеров из СД, на лютых псов, рвавшихся с поводков. На взлетном поле торчал и сам оберштурмбанфюрер Хейниш.

— Карпер! — позвал Готтфрид дежурного. — Что здесь у нас творится?

Карпер вытянулся:

— Будто бы обезвреживают саботажников.

— То есть как «будто бы»? Говори точно!

— Так разве эти служаки из СД что‑нибудь толком скажут? У них все секрет, все тайна.

— Кого‑нибудь арестовали?

— Только одного подсобного рабочего из местных.

— А сейчас что делают?

— Обыск. Все на свете перевернули.

— Ну и дела! Лишние хлопоты на голову…

— Лютке, — нарочито повысив голос, позвал Шеер. — Возьми из машины камеру и всю фотоаппаратуру. Не оставляй ничего! Черт побери, никогда не известно, что эти ищейки вынюхают и как растолкуют.

Густав Готтфрид понял этот невысказанный намек и с благодарностью глянул на гауптмана.

— Карпер! — спохватился и он, — Пока закончится вся эта шпионская кутерьма, запри женщину — она сидит в машине — в моей конуре. А потом немедленно вызови Гюнтера Зура и Зигфрида Гюде: у них будет брать интервью корреспондент из Берлина.

— Будет сделано, господин майор!

Густав, глядя на взлетное поле, где сейчас рычали собаки, заметил Шееру:

— Вовремя напомнили, Адольф! Ну и бедлам!..

*

Однако и я не останусь в долгу: Зур и Гюде мои лучшие асы… Но, Адольф, кого я вижу! Воистину сегодня день сюрпризов!

Адольф Шеер тоже заметил, как из машины, которая только что остановилась, выпорхнула фрейлейн Кристина Бергер. В глубине машины был виден еще Вилли Майер, который не торопился выходить. После разговора в казино гауптман заметил, что Майер избегает встреч с ним, если они не вызваны служебными обязанностями.

— Господин майор! — позвал Готтфрида дежурный, — Ваша дама капризничает и не хочет выходить из машины без вас.

— О, господи! За что муки мои?.. Адольф, я мигом вернусь.

В глазах Кристины Шеер увидел неприкрытую тревогу.

— Доброе утро, фрейлейн!

Она, не отвечая на приветствие, заговорила быстрым шепотом:

— Прибыл фон Дитрих для повторных съемок некоторых эпизодов кинофильма. Заходил в СД, разыскивает своего знакомого по Берлину историка Шеера, хочет видеться с ним… От нас он пошел в абвер. Штюбе здесь? Он предложил Дитриху свою машину…

— Нет, еще не прибыли.

— Значит, скоро будут.

«Провал, — пронеслось в голове Шеера. — Неминуемый провал!..»

— Я приехала с Майером по вызову Хейниша. Кого- то здесь будут допрашивать на месте… У тебя считанные минуты, Адольф! Беги…

Глава девятнадцатая.

ПОБЕГ НА «ПОГОСТЕ»

Разведчик, который действует по ту сторону фронта, в расположении врага, нередко попадает в сложную обстановку, которую невозможно предусмотреть заранее, и тогда он должен принимать решение самостоятельно. Советоваться не с кем и времени для этого нет.

— Ганс, ты все слышал?

— Т — т-так т — точно!

— Взял, как приказано?

— Д — Да.

— Что ты задумал, Адольф!

— Еще не знаю, выйдет ли, Кристина… А тебе нечего ходить за мной. Немедленно отправляйся к Хейнишу. Это — приказ!

— Фрейлейн, куда же вы? — к ним торопился Густав.

— Служба, господин майор!

— О, эти женщины… Будь они неладны! Сейчас подойдут Зур и Гюде. Где будешь брать интервью, Адольф?

— Ясное дело, в воздухе…

— То есть как в воздухе? — оторопел майор.

— Я же вижу, полеты не отменены…

— Оно‑то верно… Но так вдруг лететь, — Густав нерешительно почесал затылок.

Далеко в поле с дороги поднималась пыль. Визуальный след машины, которую еще нельзя было различить глазом. «А если это уже майор Штюбе с Дитрихом?»

— Вспомни собственные слова, Густав: «Начальник штаба авиачасти асов может все!» Или ты просто рисовался передо мной? Что ж, взгляни тогда на мое официальное предписание. Читай вот здесь: «Представителям военной и гражданской власти всех рангов всемерно содействовать гауптману Адольфу Шееру в выполнении его обязанностей военного корреспондента, обеспечивать по его требованию всеми видами транспорта, в том числе боевого…» Понял? «По его требованию…» «В том числе и боевого…» А ты перепугался! Эх ты, ас… На вот, возьми себе на хранение мое предписание, пока я буду летать.

— Да ты что, Адольф! Я бы и так! — Однако предписание взял, аккуратно свернул и спрятал в карман кителя. — А замысел у тебя все‑таки превосходный — интервью в воздухе! — снова оживился он, — И в самом деле блестящий… Ест^ у тебя голова на плечах!

К ним ленивой походкой приблизился рыжий унтерштурмфюрер Майер.

— О чем у вас торг? — спросил словно нехотя.

— Вот, снаряжаем господина корреспондента в боевой вылет! — гордо объявил майор, — Недаром‑таки его наградили медалью «За храбрость»…

— За господина Шеера отвечаете головой.

— Головой отвечают мои лучшие асы — истребители Гюнтер Зур и Зигфрид Гюде! К тому же у меня есть спецсамолет для аэрофотосъемок с бронированным салоном… На нем господин Шеер и полетит. Как раз самолет готовят на разведвылет. Ты готов, Адольф?

— Конечно! Лютке, камеру проверил?

— Д — д-да…

— Отвечай жестами. Итак, летим! Ясно?

Ганс Лютке с готовностью кивнул головой.

— Ага, вот и мои парни Зур и Гюде! Вот что, господа, сегодня будьте особенно внимательны — с Петерсоном полетит господин военный корреспондент Адольф Шеер. Отвечаете головой! А то, видите ли, о нем уже СД беспокоится… Так что помните, в воздухе у господина Шеера вы — служба безопасности. Ясно?

— Ясно, господин майор! — вытянулись в струнку асы, свысока поглядывая на рыжего Вилли.

— Где Петерсон?

— Уже в самолете.

— Тогда — на вылет.

— До встречи, Вилли!

— Счастливого возвращения, Адольф!

— Передай фрейлейн Бергер мой воздушный поцелуй!

Густав Готтфрид загоготал: с предписанием господина корреспондента в кармане он чувствовал себя вполне уверенно.

Через несколько минут Шеер и Лютке уже шагали к самолету с парашютами за плечами. С ними Готтфрид. Их встретил лейтенант. Назвал себя Петерсоном и доложил о готовности к вылету.

— Вернер там?

— Нет. Вчера погиб… Поведу сам, без штурмана. Маршрут знаю досконально.

Готтфрид только крякнул, сочувственно покачал головой.

— В последнее время людей не хватает… Но ничего, у вас будет надежное прикрытие, — сказал Шееру — и к Петерсону: — Задание получил?

— Получил, господин майор.

— Попутно сделай для корреспондента аэрофотосъемки.

— Слушаюсь.

Готтфрид повернулся к Шееру:

— Самолет летит к русским, за линию фронта… Фотосъемки дорог и прочее…

«В тыл, к нашим, — отозвалось в сердце Шеера. — Случай, которого может больше не быть…»

— Меня интересуют серьезные операции, Густав, — ответил Шеер, — а опасность… Это как раз то, что захватывает читателя.

— Вас будет сопровождать двойка «мессеров». Возможно, тебе посчастливится принять участие в воздушном бою.

Густав Готтфрид взглянул на самолет Петерсона.

— Вот ты, Адольф, иронизировал над моими «кладбищенскими» репликами. А знаешь ли ты, что на некоторых аэродромах были случаи, когда партизаны к самолетам лепили мины? И на что только рассчитывают эти русские фанатики? Тебе не кажется, Адольф, что скоро они станут класть мины нам в карманы?

Шеер молча разглядывал самолет, который должен был решить его судьбу. Это была двухмоторная крепость с большим размахом крыльев, с хорошим вооружением. Напоминал он бомбардировщика. Но где же его бомбовые люки?

— Завидую тебе, Адольф, — между тем неутомимо разглагольствовал бравый Густав. — Ты такой выдержанный и одновременно безрассудный. Тебя же никакой дьявол не выводит из себя. И тогда, на вечеринке, ты был излишне терпелив. Сто чертей! А потом спокойно набил рожу нахалу…

Шеер усмехнулся:

— Вот таким ты мне нравишься, Густав.

— Каким это?

— Когда шутишь.

— А что, мой веселый характер всем нравится!

— Вот что, Густав, я, известно, не авиатор, но как корреспондент, надеюсь, имею право поинтересоваться… Мне кажется, этот самолет — бомбардировщик, но…

— Абсолютно точно, Адольф! Но этот замечательный самолет имеет другое назначение. Вместо бомбо- люков оборудован отличный салон для транспортировки высших чинов. Удобно, не так ли? Поэтому меня и штурмуют местные князья.

«Черт возьми, — подумал Шеер, — а что, если в этом салончике мне наденут наручники — и прямехонько «нах Берлин»?..»

— Этот же самолет, — продолжал майор, — используется и для аэрофотосъемки: он оснащен чувствительным фотооборудованием.

— А «фокке — вульфы»? — спросил Шеер. — Я полагал, что только наши славные «фоки» используются для воздушной разведки.

— Это так, если они есть, — ответил майор, — Но позавчера русские последний сбили. Новых еще не получили. Вот и выручает нас этот внушительный «господин по спецзаказу»… Ну, Адольф, — Густав взглянул на часы, — пора! Через полчаса увидимся. Жду тебя здесь, словно любимую прелестницу! Будь здоров!

Автомашина, перечеркнувшая полосой пыли степь, приближалась к аэродрому. Сейчас Шеер не колебался: уже было видно — машина абвера.

Он шепотом предупредил Лютке:

— Попробуем… На нашей стороне… При самой малой возможности, когда произойдет воздушный бой или же попадем под огонь зениток… Твоя задача — уничтожить стрелка — радиста. Следи за мной… Возврата нет!

Через несколько минут аэрофоторазведчик набрал высоту. За ним черными торпедами хищно метнулись два «мессера». Шеер сидел на месте штурмана, рядом с Петерсоном, пытливо рассматривая многочисленные дрожащие стрелки приборов. Но рассматривал напрасно. Понимал, все равно не разберется, что к чему. Как среагирует Петерсон на угрозу оружием? Искоса взглянул на него. Спокойное, сосредоточенное, удлиненное лицо. Шлем с наушниками укрывает лоб, щеки, челюсти, подбородок. Только длинный нос решительно выдавался вперед. Лютке устроился в салоне, возле иллюминатора, так, чтобы удобно было вести киносъемку и одновременно держать в поле зрения стрелка- радиста.

— Господин Петерсон, прошу связать меня с офицерами, которых рекомендовал майор Готтфрид.

— О, отличные парни! Одну минуту…

И правда, вскоре в наушниках прозвучало:

— Я Гюде!

— Я Зур!

— Я Шеер! Почему не вижу ваших самолетов?

— Сопровождаем по бокам, немного сверху и сзади.

— Ясно! Господин Гюде, вы давно воюете на Восточном фронте?

— С двадцать второго июня сорок первого года.

— Ого! С первого дня войны?

— Так точно.

— И сколько вы лично провели воздушных боев?

— Около сорока.

— Какие результаты?

— Двадцать сбил я, трижды сбивали меня…

— А вы, Зур, давно здесь?

— С месяц. До этого бил французов и британцев в Африке.

— Имеете награды?

— Рыцарский крест и благодарность лично от фюрера.

— Почему вас перевели на Северный Кавказ?

— Спецподготовка к боям в горных условиях. Кроме того, до войны дважды побывал здесь как турист. Знаю визуально, где и что…

— Спасибо за интервью! Пока что заканчиваю разговор.

Петерсон щелкнул тумблером.

— Трепачи, — пробурчал он, — Я начал войну на Восточном фронте намного раньше…

— Каким образом? — заинтересовался Шеер.

— Я имел честь служить в авиационном спецсоеди- нении полковника Ровеля, — охотно ответил Петерсон. — Оно подразделялось на три отряда. Летать над Россией и фотографировать с большой высоты пограничную полосу, военные и промышленно — транспортные объекты мы начали еще в октябре сорокового года.

— Много летали?

— Тогда это было совершенно секретно, болтовня о мире, пакт о ненападении… А мы летали! Первый отряд базировался среди озер Восточной Пруссии. Вел разведку белорусского района. Имел машины «Хейн- кель-111» со специальными высотными моторами. Второй отряд вел съемки с базы Инстербург и действовал над всем Прибалтландом до самого озера Ильмень. В отряде были прекрасные самолеты «ДО-215» и «Б-2»…

— А вы лично в каком отряде были?

— В третьем. Вели фотосъемки Черноморского побережья. Базировались в Бухаресте. В этом смысле нам больше всех повезло… Между прочим, я здесь летал еще тогда, когда Зур только ходил по туристическим тропам.

Вдалеке над горным хребтом неожиданно возник слепящий гигант, почти такой же могучий, как Эльбрус.

— Казбек! — указал Петерсон.

Под самолетом, укрытые лесистыми ущельями, двигались горными дорогами войска. И все в одном направлении — на восток,