/ Language: Русский / Genre:screenplays,

Солнце любви [Киноновеллы. Сборник]

Пётр Киле

Киноновеллы – это сценарии, которые уже при чтении воспринимаются как фильмы, какие сняты или будут сняты, при этом читатель невольно играет роль режиссера, оператора или художника. «Огни Москвы» - это мюзикл из современной жизни. «Дом в стиле модерн» - современная история, смыкающаяся с веком модерна. В «Кабаре «Бродячая собака» мы вовсе переносимся в началло XX века. В «Солнце любви» впервые воссоздана тайна смуглой леди сонетов Шекспира.

Пётр Киле

СОЛНЦЕ ЛЮБВИ

[Киноновеллы. Сборник]

ОГНИ МОСКВЫ

Киносценарий

 Интерьер московской квартиры с мебелью, ныне драгоценной, как антиквариат. В окнах виды Москвы сверху. Дом стоит, очевидно, на холме, сам по себе невысок, верхушки вековых деревьев достигают плоской с оградой крыши, ухоженной, как японский садик. Небо затянуто облаками, и, кажется, наступил вечер, но просвет в вышине изливает свет весеннего дня, с явлением Хора девушек, похожих на изображения на экране за ветками деревьев и вполне реальных.

ХОР ДЕВУШЕК, выступающих в различных обличьях: актрис, светских дам, студенток и ведьм (от трех до семи - ВИКА, ЮНОНА, КАССАНДРА, АСЯ, КСЕНИЯ).

         ХОР  ДЕВУШЕК
         (переговариваясь, пляшут)
- Где мы?  - Кто мы?  - Я помню лишь откуда.
- Мы нимфы из Эллады? -  Голливуда!
- Ах, значит, ведьмы мы? - Нет, из актрис,
Из самых сексуальных! Вот смотри.
- И я могу. - Но нынче ведьмы в моде.
- Сдается мне, мы ныне Оры вроде.
Сплетаем нити судеб мы
Из света вешних звезд и тьмы.
- Что ныне на примете?
- Все то же самое на свете,
Что было и вчера
От ночи до утра.
- Все то же? Да! Уже нет мочи.
- Едва дождались ночи.
(Словно уносятся в темнеющие дали с полосками зари).

Татьяна Дмитриевна и Елена  в гостиной накрывают раздвинутый стол скатертью и пленкой.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Елена, как дела?

ЕЛЕНА. Ничего.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Значит, ничего хорошего?

ЕЛЕНА. Нет, ничего нового. Мы виделись с тобой буквально вчера.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Стас все обижается, что мы не предоставили нашу крышу ему под мастерскую?

ЕЛЕНА. С крышей это он сотворил чудо. Это был его проект.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Еще бы! Художник.

Входит в квартиру Семен Иванович.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ (заглядывая в гостиную). Привет! Какой нынче праздник?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Забыл? Разве не ты пригласил Мурановых?

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Ах, да! Василина, приехав в Москву, позвонила, уверенная, что ее дочь бывает у нас. Ан нет. Удивилась. Вероятно, решила снова свести ее с нами. Она была чем-то обеспокоена, ну, я и пригласил их к нам. А где Дима?

ЕЛЕНА. Обещал подъехать.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Получает гроши, а все засиживается на работе.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Тсс. Не болтай лишнего, хорошо?

ЕЛЕНА (рассмеявшись). Особенно о том, что наш Дима  - кандидат в старые холостяки. И тут же сватать первую попавшуюся девушку за сына...

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. А хороший парень. Без пяти минут доктор наук.

ЕЛЕНА. Оставь. Кому это интересно сегодня.

В квартиру входят высокого роста с юным лицом девушка и молодой человек интеллигентного вида. Это Роксана Муранова, попросту Сана, и Дмитрий Веснин. К ним выходит Татьяна Дмитриевна.

САНА. Добрый вечер, Татьяна Дмитриевна! (Со смехом.) Я заблудилась, и адрес забыла... Думала, узнаю дом, квартиру, а вышла  в какой-то переулок, где увидела Дмитрия, на мое счастье. Я так обрадовалась, что прямо бросилась ему на шею. Дико? И вам рада! (Целует.) Радость мне кружит голову, и я сама не своя. Веду себя, как дикарка.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Это мама твоя любит выдавать себя за дикарку, а обворожительней женщины я не знаю... Кроме моей благоверной...

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. А где мама?

САНА. У нее деловая встреча. (Невольно проговаривает мысли вслух.) Так что придется мне одной отдуваться за ее затею.

Веснины уводят гостью в гостиную, Дмитрий Веснин проходит в свою комнату, смотрится в зеркало.

ВЕСНИН. Хороша дикарка. Шарм, как у фотомодели.  А вчера приехала из провинции.

ГОЛОС ЕЛЕНЫ. Дима! Дима! Где ты?  Покажи гостье квартиру.   

ВЕСНИН. Что тут показывать? Все на виду.

ЕЛЕНА. А книги? Сана любит читать, стипендию оставляет всю в книжном супермаркете...

ВЕСНИН. Сколько же книг можно купить на стипендию?

САНА (угадывая иронию и рассмеявшись). Целый рюкзак!

ВЕСНИН. Верно, изящный рюкзачок с тетрадками для лекций, куда можно положить, кроме косметики, лишь книжки в мягкой обложке.

САНА (смеется). Откуда вы знаете?

ВЕСНИН. Видел девушку под стать вам, кажется, у книжного магазина.

САНА. Антикварная квартира! Ну, прямо квартира-музей... Только кого?

ВЕСНИН. Как кого? Весниных.

САНА (с лукавым видом). А чем Веснины знамениты?

СЕМЕН ИВАНОВИЧ (проходя мимо). Как же! Как же! У нас в роду были и священники, и купцы, и дворяне, коих ныне весьма почитают, и крепостные, и революционеры, хотя о последних ныне меньше вспоминают.

Татьяна Дмитриевна машет Семену Ивановичу, мол, не мешай.

САНА. И вид чудесный из окна. Вот Москва, которую я вижу не во всякий день.

ВЕСНИН. А где вы живете?

САНА. Что? Откуда я приехала?

ВЕСНИН. Из Норильска, я помню. А где ваша Академия шоу-бизнеса и общежитие?

САНА. Общежитие? К моему приезду мои родители купили квартиру в Москве.

ВЕСНИН. Хорошо иметь состоятельных родителей.

САНА. Да. Никаких забот, одни хлопоты, но самые приятные...

ВЕСНИН. Жить красиво.

САНА. Да. Иначе не стоит и жить. Разве нет?

ВЕСНИН. Красиво жить не запретишь.

САНА. Жить красиво - это и есть счастье.

ВЕСНИН. Глядя на вас, с этим трудно не согласиться. Вы прямо излучаете красоту и счастье.

САНА (вспыхивая вся обаянием красоты и счастья). Правда?! Но, знаете...

ВЕСНИН (любуясь гостьей). Кем же вы собираетесь стать?

САНА. Я учусь на экономическом факультете. Но, знаете, меня обокрали...

ВЕСНИН. Как?

САНА. Просто. Залезли в квартиру и все мои драгоценности и технику унесли. Без всякого взлома. И сигнализация не сработала. Чистая работа.

ВЕСНИН. Кажется, я слышал об этом.

САНА. Да, сообщали в новостях  и  писали. Даже интервью у меня взяли. Словом, прославилась.

ВЕСНИН. Но там драгоценностей унесли на баснословно крупную сумму!

САНА. Все это, конечно, всего лишь красивые безделушки. Но досадно, почему я? Ах, не стоит об этом болтать. (Взглядывает в сторону Весниных-старших.)

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Ах, ах! Какая пара! Можно подумать, они успели подружиться?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Это так себя ведет девушка.

ЕЛЕНА. Ну,  она уж слишком круто за него взялась.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Нет, мне кажется, она его разыгрывает. Пусть.

Стас на крыше устанавливает свое новое произведение для демонстрации, разговаривая сам с собой или подпевая, у него наушник в ухе. Это полнеющий мужчина, он держится так, будто под кайфом. Веснин выводит Сану на крышу, и та в восторге пляшет, с явлением Хора девушек, будто одна из них.

ВЕСНИН (ведет Сану по лестнице за руку, открывает дверь на крышу). Еще две ступеньки. Можете открыть глаза.

САНА. Мы вышли на улицу? Боже! Здесь так высоко, словно уносишься в полет. (Легко вышагивая, как в танце.) Я не одна?

              ХОР ДЕВУШЕК
- Роксана! Ты одна из нас, студенток.
- Из самых умных и примерных деток.
- Какое там! Она из стриптизерш!
- А ты, моя завистница, все врешь!
Я из актрис, из самых сексуальных,
Что ныне модно без судов моральных.
      - А, ну, покажем чудеса!
      - Как негой дышат телеса!
      - И обнажим на миг промежность.
      - Мой бог! Ликующая нежность!
- Нет, всенародно это стыдно. Срам.
- Всего лишь смех. Веселая игра!
      - В том суть достоинства гламура.
            - И торжество Амура!

СТАС (словно очнувшись). Черт возьми! Что здесь происходит?

ВЕСНИН. В самом деле! Или это мне снится? Или это изображение на экране за деревьями?

СТАС. Реклама? Нет, эти существа реальны. Я различаю образ из любого материала и тело живое, с рефлексами, как у лягушки.

КСЕНИЯ. Нас принимают за лягушек!

ЮНОНА. А мы сойдем за лягушек, превратившихся в царевен.

АСЯ. В принцесс!

ВИКА. А художник под кайфом.

ВЕСНИН. Эти девушки телесны и сексуальны до жути и тут же грация и пластика! Нет, это не сон. Это чудесней сна, как приходит весна.

СТАС. Химеры!

КАССАНДРА. Ты сам конструктор нелепых химер.

СТАС. Я художник актуального искусства. Нелепо до жути и смеха. Какой кайф!

КАССАНДРА. Но у всякого кайфа, мы знаем, какой конец.

СТАС. Как у жизни.

САНА. Конечно, жизнь и есть сплошной кайф. А нет его - это хуже смерти. Лучше смерть.

СТАС. Смерть тоже кайф.

САНА (словно в забытьи). Крыша поехала. Нирвана.

ЕЛЕНА (снизу). Эй! К столу! Стас, не забудь руки помыть от золотой пыли твоих фантазий. Эй! Дима! Сана!

Проступают вечерние огни Москвы.

Интерьер современной квартиры. Просторные апартаменты. Входят миловидная, на первый взгляд, еще совсем молодая женщина и мужчина средних лет, крепкотелый, солидный, - ясно, после ужина в ресторане. Это Василина и Олег Славин, партнер по бизнесу.

ВАСИЛИНА. Олег, не хочешь выпить? Вина? Кофе?

ОЛЕГ. Нет, Василина. Этого добра я принял достаточно. Мы здесь одни?

ВАСИЛИНА. Да. Дочь моя в гостях в одной милой московской семье, где и мне надо было быть...

ОЛЕГ. А вот чего хочу... (Объятия и поцелуи.)

ВАСИЛИНА. Это ужасно - и я!  И откуда это берется? Дома тихо-мирно живу, а как в Москву...

ОЛЕГ. И бизнес, и секс на высшем уровне! Как же, столица!

ВАСИЛИНА. Идем, идем. У нас мало времени. Засиделись в ресторане.

ОЛЕГ. Там было здорово. Я прямо влюбился в тебя.

ВАСИЛИНА. Я знаю, ты всегда заглядывался на меня...

ОЛЕГ. Еще бы! А ты все смеялась надо мной.

ВАСИЛИНА. Над собой тоже. Мне было смешно, поскольку, думаю, я не вертихвостка, и самая мысль глядеть на сторону меня смешила.

ОЛЕГ. Ты бывала великолепна. Глядела так, как будто и сама влюблена...

ВАСИЛИНА. Лучше не бывает и точка. Это время было такое. Интимные переживания стеснялись выставлять и культивировать, как нынче напоказ.

ОЛЕГ. Как дикари...

ВАСИЛИНА. Как сказать... Разные бывают дикари. Я всегда считала себя дикаркой... Меня находили общительной, веселой и, как нынче выражаются, сексуальной, и это вызывало недоверие и меня смущало до слез... Весела, как день, а в душе мрачна, как ночь...

С объятиями и поцелуями уходят в спальню. Слышны возгласы.

Щелкают замки в дверях, входят в квартиру Сана и Веснин.

САНА (интимным шепотом). Входи, входи. Смелее.

ВЕСНИН. Уже поздно.

САНА. Поздно? Для чего поздно? Мама дома. (Прислушивается.) Она, видимо, легла спать. Хочешь выпить?

ВЕСНИН. Срели ночи? Я пойду.

САНА (в сторону). Как! Я не справилась с ним? Нет, это дело надо завершить. В другой раз я не стану с ним связываться. (Берет за руку Дмитрия.) Идем, идем. Быстрее! Пока мама не проснулась и не выглянула.

ВЕСНИН. Мне и надо уйти, пожелав вам спокойной ночи. И прошу прощенья за скуку семейных ужинов и нелепую затею с ...

САНА. С чем? Со сватовством, что ли? По-твоему, это нелепая затея? А я-то старалась.

ВЕСНИН. И преуспели больше, чем вы думаете.

САНА. Как! Откуда вы знаете, что я думаю?

ВЕСНИН. У вас очень выразительные жесты, повадки, взгляд, не говоря о речи... Вы говорите без обиняков... Впрочем, это тоже, может быть, всего лишь игра.

САНА. Я играю?! Но так ведут себя все девушки. Искусство обольщенья у нас в крови. У кого-то лучше получается, у кого-то хуже... Многое зависит от обстановки и партнера... С вами трудно, вы все время сопротивляетесь, когда надо бы радоваться, или просто воспользоваться случаем. Другого раза может и не быть.

Уводит его в свою комнату, просторную, разделенную стеллажами, заставленными книгами, картинками, цветами и т.п.,  там и спальня, и кабинет, и туалетная с гардеробом.

ВЕСНИН. Когда меня обхаживают девушки, я сторонюсь их, если даже они милы и привлекательны... (Про себя.) Кошмар! Ведь на шлюх у меня нет денег. (Вслух.) Но ваша игра не вызвала у меня неких опасений...

САНА. Игра? (Про себя.) Он меня раскусил. Тем лучше!

ВЕСНИН. Разве вы не обольщали меня нарочно, возможно, лишь посмеяться над затеей старших и надо мной, если я заодно с ними?

САНА (начинает раздеваться). Хорошо, хорошо. Вы меня раскусили, тем лучше. Просто заняться сексом-то мы можем.

ВЕСНИН (останавливая девушку за руку). Просто - нет. Роксана, я влюбился в вас по уши. Даже больше. (Взрывается.)Я  люблю вас!

САНА (вздрагивая и вырывая руку) Господи! Какой вы странный... Я запуталась. (Носится по комнате, полуодетая, наводя порядок.)

ВЕСНИН. Когда первый раз я вас увидел, вы уже тогда запали в мою душу... Изредка вы звонили, слышать ваш голос и смех мне было отрадно.

САНА (одеваясь в легкие домашние вещи поспешно). А вы: «Мамы нет дома». Как ребенок. Собралась приехать в гости, а меня и знать не хотят.

ВЕСНИН. Влюбиться в вас просто, но полюбить - не всякий решится. И это случилось. Я люблю вас, Роксана.

САНА. Боже! Я точно обожглась.

Слышно, как щелкнули замки, открылась дверь, и ее закрыли.

ГОЛОС ВАСИЛИНЫ. Сана! Ты дома?

САНА. Да, мама! Я сплю.

ГОЛОС ВАСИЛИНЫ. Я проверила замки. Спокойной ночи, милочка.

САНА. Спокойной ночи, мама!

ВЕСНИН. Мне пора.

САНА (серьезно). Дима, придется вам остаться у нас на ночь. Поздно. А по Москве разъезжать одному небезопасно. Есть комната для гостей. Но, если вы не против, ложитесь здесь на диване. Я вас не съем. Позвоните домой по мобильнику.

ВЕСНИН. У меня его нет.

САНА. Вот мой.

ВЕСНИН. Я не буду спать. А вы ложитесь. Я понимаю, мы люди разных поколений.

САНА. Разве? Вы немного старше меня. Это плюс.

ВЕСНИН. Эта ночь будет священна и светла, как моя любовь.

САНА. Как романтично! Однако меня тянет показаться вам и все это закончить просто сексом.

ВЕСНИН. Хорошо, будь по-вашему. Я-то буду вас любить. Я знаю, понимаю, пусть будет лишь одна ночь.

САНА (вздрагивая и пугаясь). Вы снова как ударили током.

ВЕСНИН. Секс вам мил, а любви боитесь?

САНА. Мне рано думать о замужестве. А любовь лишь приносит несчастье.

ВЕСНИН. Хорошо. Поговорим просто. Можно посмотреть какой-нибудь фильм.

САНА. Но мне надо выспаться. Завтра у меня длинный-длинный день, далеко заполночь... (Опускается на постель в сладком изнеможении.)

ВЕСНИН (усаживаясь в кресле). Далеко заполночь? У студентов вечеринка?

САНА. Можно так сказать. В ночном клубе. (Раздевается, закрывая глаза, как в полусне.)

ВЕСНИН. Веселая у вас жизнь.

САНА (залезая под одеяло). А как же. Ну, будете тянуть, сейчас засну. Засну сладко, словно в ваших объятиях...

ВЕСНИН. Спокойной ночи, Роксана.

САНА (засыпая). Меня все зовут Сана.

ВЕСНИН (про себя). Для меня же Рок-Сана.

Сана засыпает, Веснин выходит на кухню, находит пиво, и тут показывается Василина с волосами, обернутыми полотенцем на голове. Дмитрий поведет себя с нею иначе, чем с Саной, то есть с нею он ей под стать, а с Василиной - под стать ей, даже взрослей и основательней, чем она.

ВАСИЛИНА. Дима? (Смеется.)  Вот неожиданность! Повзрослел, раздался в плечах... Стал выше ростом. (С восхищением.) Значит, преуспел?

ВЕСНИН (качает головой). Поэту преуспеть в наше непоэтическое время?

ВАСИЛИНА. Впрочем, у москвичей всегда был этот лоск...

ВЕСНИН. Удивительно! Я помню вас в возрасте вашей дочери. Но тогда вы выглядели старше, чем сейчас.

ВАСИЛИНА (прихорашиваясь, но грустно). Просто ты был еще слишком юн... (Рассмеявшись.) Как зеленый виноград. А ведь каждая студентка из провинции мечтала найти в Москве своего принца...

ВЕСНИН. Из Саудовской Аравии?

ВАСИЛИНА. Нет, я-то искала доморощенного.

ВЕСНИН. Похоже, нашли?

ВАСИЛИНА. Грех жаловаться мне на свою судьбу. Приехав с юга, попала по распределению на Север, где встретила своего принца. Но все же для дочери я мечтаю о лучшей доле. Принцы хороши лишь в сказках.

ВЕСНИН (рассмеявшись не без усмешки).. Для Саны, кажется, нет проблем.

ВАСИЛИНА (насторожившись). А что?

ВЕСНИН. Провинциалки приезжают покорять Москву, как из Парижа...

ВАСИЛИНА (не без важности). Сана дважды провела школьные каникулы в Париже. Хорошо знает французский и английский.

ВЕСНИН. Ясно. Мне пора.

ВАСИЛИНА (переходя на шепот). Сана спит?

ВЕСНИН. Заснула прежде, чем упала на постель. Обольстить меня не успела.

ВАСИЛИНА. Это хорошо. Девушки непостоянны с теми, кого достаточно поманить пальцем.

ВЕСНИН. Спокойной ночи, Василина... А как по отчеству?

ВАСИЛИНА. Для вас я была и останусь Василиной. (Открывает двери, Веснин уходит.) Зеленый виноград созрел для моей дочери?

Вечерняя Москва, ярко освещенная фонарями, рекламой и всевозможной подсветкой, возникает на миг и исчезает.

Интерьер ночного клуба. У  бара и у сцены молодежь тусуется; за отдельными столиками публика не многочисленная, солидная, разодетая и в драгоценностях. Все тонет в полутьме, что волной просекает свет, выхватывая отдельные эпизоды. За столиком Афонин, крупноголовый толстяк, с ним его охранники Белый и Серый.

Хор девушек выступает на сцене с пением и пляской, что иногда кажется всего лишь кадрами на экране из выступлений известных ансамблей, а на виду две стриптизерши.

АФОНИН. Которая?

БЕЛЫЙ. Девушка Германа? Нет, не из этих. Она сейчас выйдет.

На другом углу зала.

НИКИТИН (усаживаясь за столик). Да здесь просто стриптиз-клуб. Куда ты меня затащил?

ПАВЕЛ (водитель-охранник). А что я говорил? Там, где тусуется элита, скука, ярмарка тщеславия. Здесь веселее.

НИКИТИН. Но мне надо показываться именно там, где элита, хотя я не охотник до всяких тусовок. (Надевает очки и оглядывается.)  Здесь одна молодежь. Бездельники.

ПАВЕЛ. Игорь Сергеевич, смотрите на сцену. 

На сцене двух стриптизерш с округлыми телесами, скорее чувственных, чем сексуальных, профессионалок невысокого пошиба, сменяет девушка, которая кажется очень крупной, высокой снизу из зала; движения ее размашисты и вызывают даже оторопь, поскольку видно, что она неумела и смела и ей по-настоящему весело шокировать не столько публику, сколько самое себя. Это Сана.

НИКИТИН. Хороша. Настоящая красавица. Зачем ей здесь выступать?

ПАВЕЛ. Они здесь все красавицы. Макияж, освещение и все такое, что они выделывают. Здорово!

НИКИТИН. Сдается мне, я эту девушку где-то видел. Ее лицо мне знакомо.

ПАВЕЛ. А ведь можно ее пригласить посидеть с нами. Эти девушки не чуждаются знакомств с состоятельными людьми. А вдруг встретишь своего принца, как красотка Джулии Робертс.

НИКИТИН. О, нет!

На переднем плане Макс  и Эдуард, который ревниво следит глазами за Саной на подиуме.

ЭДУАРД. Я твой должник. Эта девушка наивна и сексуальна, как сорок тысяч монашек. Ничего подобного не встречал в жизни. Сама увлекается сексом так весело и легко, будто летает вокруг тебя и увлекает в полет. Наутро я послал ей кольцо и джип в подарок. Кольцо взяла, а джип вернула. Каково?

МАКС. Выходит, она в самом деле из состоятельной семьи.

ЭДУАРД. То, что она учится в Академии шоу-бизнеса, это точно. Мой посланец там ее и нашел. Кольцо взяла, а его усадила в джип и отправила обратно. Говорит, смеялась и не таилась от подруг, что все это значит. «У меня был секс!»

МАКС. Вы сделали ей предложение?

ЭДУАРД. Ах, черт! Я не подумал об этом. Но на таких не женятся. Это же Кармен! Манон Леско!

МАКС. Хотите пригласить на ужин?

ЭДУАРД. Но она уверяла, даже взяла слово, что у нас будет всего одна ночь.

МАКС. Я думаю, она права.

ЭДУАРД. Я не могу ее забыть. Все девушки рядом с нею, как коровы. Даже не знаю, в чем тут дело.

МАКС. Кармен. Кстати, ею заинтересовался Афонин..

ЭДУАРД. Грифон?!

МАКС. Тсс! Он живет под грифом «совершенно секретно».

ЭДУАРД. Ну, бог с ним. У нее природная грация. Незачем ей раздеваться. Ей бы выступать в ансамбле.

МАКС. Я скажу ей о вас. Пусть сама решает.

ЭДУАРД. Хорошо!

Макс проходит за кулисы, где Хор девушек окружает Сану, восхищаясь ею.

МАКС. Послушай, Сана, там тебя спрашивает Эдуард.

САНА. Хочет забрать кольцо? Я принесу.

МАКС. Понятно. Сана, тобой заинтересовался Григорий Афонин.

САНА. Что-то знакомое. Макс, если тебе нравится роль сутенера, твое дело, но я не шлюха.

МАКС. Все вы шлюхи.

САНА (бьет Макса по лицу). Не суди о всех по себе.

МАКС. Полегче. Кто я, ты знаешь. Меня все знают.

САНА. Топ-менеджер.

МАКС. Точно. Благодари судьбу, что я тебя заметил.

САНА. Это я себя повела так, чтобы меня заметили. Это всецело мой успех!

МАКС. Однако ты совершила недопустимую ошибку с этим грузином.

САНА. Как! Это компьютер совершает недопустимую ошибку, я никогда.

МАКС. Он принял тебя за шлюху, самую восхитительную из всех, каких он знал.

САНА. Замечательно! Представь мне Афонина. Я вспомнила, кто он. Мои родители будут рады свести с ним знакомство.

МАКС. Ход конем! (Заволновавшись.) Однако оплеуху возьми назад.

САНА. Что, больно?

МАКС. Уж больно хочется тебя трахнуть. Но согласен покамест на поцелуй.

САНА. За матом дело не станет.

МАКС. Что-о?

САНА. Как выражаются американцы, поцелуй меня в задницу!

МАКС. Давай.

 Рассмеявшись, расстаются миролюбиво; в зале под грохот оркестра в темноте с прорезающими ее лучами всеобщая танец-пляска.

Никитин поспешно уходит в сопровождении водителя-охранника; с Афониным, который смеется над бегством Никитина, они обмениваются приветствиями.

Интерьер и экстерьер загородного дома,  со стенами  из стекла и зеркал, в которых проступают бар, бассейн, уголки сада, подиум - более высокая дорожка среди других.

Вечеринка у Афонина в разгаре. Хор девушек на подиуме разыгрывает светских дам в легких платьях, напоминающих ночные сорочки былых времен, в сияющих драгоценностях.

Сами хозяева и гости весьма дородны и уродливы. Они важны и серьезны. Преподносят друг другу подарки и целуются.

            ХОР ДЕВУШЕК
       (прохаживаясь туда и сюда)
Бассейн сияет изумрудом,
Но жизнь не кажется здесь чудом.
Кирпич и пластик - новодел,
Времянка здесь и там, везде,
Затеи скорые без стиля,
Как секс, бесплодные усилья,
Пускай оплачены с лихвой,
Постыло до тоски, хоть вой!
- А все гордишься, словно чудом:
Бассейн сияет изумрудом...
 - Откуда это все?  - Как знать.
Мы ныне буржуа и знать.
- Какое счастье - жизнь в богатстве!
- Ну, да! Мещане во дворянстве.

ГОЛОСА ГОСТЕЙ. Ферерро Руссо! Иностранец?  Нет, это нечто невообразимо вкусное. Как секс с поцелуями взасос. Ферерро Россо! Вы нас покорили! Это же реклама. Здесь рекламные продукты и подают.

АФОНИН (подзывает Сану пальцем). Ну-ка, покажись, покажись, красавица!

САНА. Что?

АФОНИН. Не понимаешь? Покажись для моих гостей в чем мать родила.

САНА. Я на вечеринках не выступаю. Да и в ночном клубе это игра, не ради денег это делаю, а для собственного веселья.

АФОНИН. Ну, поиграй и здесь, если тебе такая радость выпендрываться на виду у всех.

САНА. Боже мой!

АФОНИН (оглядываясь). Что, я не то сказал?

ГОЛОСА. Все правильно. То же самое сказали бы и папа римский и патриарх всея Руси. Распоясались совершенно. Б-б-б!

Сана беспомощно оглядывается, никто из солидных господ и дам не заступается за нее, кроме Хора девушек, которые отвлекают хозяина и гостей от девушки. Сана уходит в сторону, где оставила свои вещи, и натыкается на Германа, с которым ведут разговор Серый и Белый.

САНА. Герман! Я не знала, что ты здесь.

ГЕРМАН. Я сейчас приехал.

САНА. Ради Бога, увези меня отсюда.

БЕЛЫЙ. Милашка, он увезет твой труп в ушибах и синяках, если ты не поумнеешь. (Герману.) Объясни ей, в какое дерьмо вы оба вляпались.

ГЕРМАН. Блин! Это самое мягкое! Блин!

САНА. Что происходит?

ГЕРМАН. Тебя обокрали...

САНА. Знаю. Я склонна думать, что это сделал ты.

ГЕРМАН. Если бы я, анекдот и только. Но анекдоты не оцениваются в миллион. Они говорят: «Если не ты, значит она!» А я говорю: «Она не такая!» Не верят. Вот и тебя нашли.

САНА. Ты хочешь сказать, ты делал мне подарки на чужие деньги?

ГЕРМАН. Были мои, стали чужие.

САНА. Ты разорился?

ГЕРМАН. Можно так сказать.

САНА. Ясно.

ГЕРМАН. Сана, нас обобрали. Если я не смогу определиться, кто это сделал, то я пропал. Может, ты подскажешь? (Переходя на шепот.) Или сделай вид, только вывези меня отсюда. Ты сообразительная. Всех можешь обвести вокруг пальца.

САНА. Боже! В какую историю ты меня впутал?!

Афонин подает знак вернуть Сану на подиум.

БЕЛЫЙ. Сперва стриптиз, девушка. А затем мы подадим тебе отбивную. С кровью.

САНА. Придурки!

БЕЛЫЙ (бьет Сану по лицу). Шлюха!

ГЕРМАН. Оставь ее!

БЕЛЫЙ (набрасывается на Германа). Пижон! Она обвела тебя вокруг пальца.

Герман отбивается от Белого, Серый достает пистолет и протягивает руку вперед на девушку; Герман подскакивает к Серому, тот хладнокровно в него выстреливает.

БЕЛЫЙ. Что ты наделал?!

СЕРЫЙ. Я ранил его.

БЕЛЫЙ. Убил. Приказа не было.

СЕРЫЙ. Надо скорее убрать труп. Нет трупа - нет убийства, нет вопроса.

БЕЛЫЙ. На нет и суда нет. А девчонка?

СЕРЫЙ. Никуда не денется.

БЕЛЫЙ. Не начинай только охоту здесь. А то придется всех гостей перестрелять. А ты этого не стоишь, скажет босс. И тебе крышка.

Сана выбегает, Хор приходит ей на помощь; по знаку Афонина начинается фейерверк, что воспринимается, как пальба при перестрелке, все разбегаются.

Интерьер квартиры Мурановых. Василина заглядывает к дочери; Сана спит в беспокойной позе.

ВАСИЛИНА. Сана?

САНА. А? Я спала. Я проснулась. Это был сон?!

ВАСИЛИНА. Что тебе приснилось?

САНА. Как на моих глазах убили Германа. Боже!

ВАСИЛИНА. Послушай, Сана. Сейчас к нам заедет по дороге на работу Никитин...

САНА (приподнимаясь в постели). Зачем?

ВАСИЛИНА. Твой отец...

САНА (вскакивая с постели). Он все-таки решил нас оставить?

ВАСИЛИНА. Да.

САНА (поспешно одеваясь). А ты, мама?!

ВАСИЛИНА. Я сказала: «Как хочешь. Хочешь уходить - уходи!»

САНА. Но ты же могла его удержать. Ну, кто она такая, твоя соперница? Кукла.

ВАСИЛИНА. У нас нет времени. Сейчас явится Никитин. Нам надо подумать, как быть с семейным пакетом акций, в коих его корпорация заинтересована. Твой отец, что говорить, это все его приобретения, решил забрать семейный пакет акций. Уверяет, что мы с тобой в накладе не останемся, поскольку он найдет им лучшее применение. Никитин думает иначе.

САНА. Что мы можем сделать?

ВАСИЛИНА. Я ничего. Ты можешь предъявить свои права... Но сначала выслушаем Никитина.

САНА. Он соблюдает свои интересы.

ВАСИЛИНА. Он соблюдает интересы корпорации, а твой отец - свои... Он надеется ухватить куш, а Никитин говорит, ничего не получится, и я ему верю. Я возвращаюсь в Норильск, чтобы твой отец не наделал глупостей. Он может оставить меня, но чтобы он разорился - это уж слишком.

Разносится зумер домофона; Василина выходит к двери и впускает Никитина в то время, как Сана подносит к уху мобильник. Василина и Никитин в гостиной.

САНА. Алло?

В круге света возникает фигура менеджера ночного клуба.

МАКС. Сана?

САНА. Макс? У меня нет времени. Отстань, хорошо?

МАКС. А я к тебе и не пристал. Слушай, мой звонок дорогого стоит.

САНА. Отыскал для меня олигарха? Или настоящего принца?

МАКС. Нет. Дело касается твоей задницы.

САНА. Говори по-русски.

МАКС. Тебя спрашивали. И, знаешь, кто? Как бы это сказать? Мусорщик.

САНА. То есть убийца? Боже! Ты сказал, где я живу?

МАКС. А я знаю? Но он знает, где тебя искать. Во что ты умудрилась влипнуть? Мой совет, как бы это поделикатней выразиться? Спасай свою задницу!

САНА. Идиот! Еще издевается.

МАКС. Это всего лишь современный сленг. Мне искренне жаль тебя, красотка.

САНА (впадая в отчаяние, словно падает и кружится). Это был не сон! (Вдруг ее осеняет.) Никитин! Мне кажется, я его видела в ночном клубе, он, уходя, еще приветствовал Афонина. Они знакомы! (Переодевается в простенькое платьице.) Вряд ли он узнал меня на сцене. Я была нескладной школьницей, когда он бывал у нас в Норильске. А если узнал и заинтересовался мной?!

Сана входит в гостиную, где Никитин и Василина сидят за столом за чашкой кофе; у нее смущенный, даже напуганный вид, что удивляет ее мать. Никитин поднимается, но Сана издали и лишь кивком головы отвечает на его приветствие.

НИКИТИН. Здравствуйте, Сана! Я помню вас школьницей...

ВАСИЛИНА (рассмеявшись). Что это с тобой?

НИКИТИН (приглядываясь невольно к девушке, которую простенькое платьице делает не Золушкой, наоборот, вызывающе привлекательной). Я помню вас школьницей. Теперь вы студентка. Как время летит быстро.

САНА. Игорь Сергеевич, вы знаете, кто такой Григорий Афонин?

НИКИТИН (усаживаясь). Как вам сказать...

ВАСИЛИНА. Вор в законе.

САНА. Игорь Сергеевич, вы тоже?

ВАСИЛИНА (покачав решительно головой). Сана, что случилось? Ты чем-то напугана.

САНА. Еще бы, мама! Если папа оставит нас, запутавшись с этой женщиной, мы наверняка разоримся.

НИКИТИН. Хороша и умна. Молодец!

Василина обрадованно смотрит на дочь.

САНА. Мама, тебе надо вернуться в Норильск срочно, чтобы папа не наделал глупостей. Если уходит, пусть уходит, но без семейного пакета акций. Или ему требуется приданое, чтобы жениться на своей любовнице? Или ей, чтобы папа женился на ней? Нет, мама, не играй в благородство обиженной женщины. Не те времена.

НИКИТИН (поднимается, собираясь уходить). Ваша дочь рассудила разумнее нас. (Сане.) Почему вы спрашивали об Афонине?

САНА. На вечеринке в его загородном доме на моих глазах застрелили... одного моего знакомого.

ВАСИЛИНА (всплескивая руками недоверчиво). Думаю, это ей приснилось.

НИКИТИН. Надеюсь, вам ничто не угрожает. Но лучше от таких людей, как Афонин, держаться подальше. (Идет к выходу.) Мне пора. Держите меня в курсе ваших дел.

Василина провожает Никитина  до двери, где они прощаются. Василина, потянувшись, неожиданно для Никитина целует его.

ВАСИЛИНА (смеется). Благодарю вас!

САНА. Мама возвращается в Норильск. Мне надо исчезнуть на какое-то время. Хороша и умна! В самом деле. Несдобровать милой головушке.

Мелодия мобильника разносится по квартире, веселая и пугающая для девушки.

Покатая лужайка с деревьями, за которыми современное здание с надписью на уровне четвертого этажа «Академия шоу-бизнеса». Лужайку прорезают две улицы под острым углом, где с шумом проносятся машины. На лужайке - на скамейках и на траве фигурки студентов.

Хор девушек как студенток Академии, среди них Сана, - пробы телодвижений и голоса...

АСЯ. Как хорошо! Я люблю, когда все хорошо.

КСЕНИЯ. Все хорошо не бывает.

ВИКА. Чего тебе не хватает?

КСЕНИЯ. Я думаю, секса... Хотя не знаю, от секса одна досада остается.

ВИКА. Нет оргазма?

ЮНОНА. Я знаю, любви хочется, нежности, уважения, неги любви... А так наскоро - одна досада!

ВИКА. А я-то люблю по-быстрому. Иначе охота пропадает, и смешны всякие старанья партнера.

ЮНОНА. Юность, избранность, красота - что лучше этого может быть?

САНА. Мир и безопасность!

ЮНОНА. Разве мы этого лишены здесь?

САНА. Вы нет, а я где-то переступила черту, за которой улицы превращаются в джунгли, и стала свидетелем преступления... Меня ищут; будут спрашивать, вы не знаете меня, - мне надо спрятаться.

Подъезжает на машине Веснин, Сана подбегает к ней и усаживается в машину.

ВЕСНИН. Здравствуйте, Роксана.

САНА (потянувшись, целует его). Поцелуйте меня. (Смеется). Это для моих подружек. Они всегда рады, когда я чем-нибудь в этом роде занимаюсь. Им даже веселей, чем мне. Особенно сегодня.  

ВЕСНИН. Что случилось?

САНА. Много чего. Меня ищут.

ВЕСНИН. Поклонники досаждают?

САНА (словно решив отделаться шуткой). Как вы догадались? Если это один из поклонников, который прислал мне кольцо и джип, ничего бы страшного...

ВЕСНИН. Прислал кольцо и джип. Вы выходите замуж?

САНА. О, нет! Не удивляйтесь. (Про себя.) В кое в чем придется признаться. (Вслух.) Видите ли, я человек открытый, общительный и в этом отношении даже дикий.

ВЕСНИН. Почему дикий? Это я дикий скорее всего. Вы одеты всегда с иголочки и превосходно...

САНА. Это же всего лишь деньги и готовые модели.

ВЕСНИН. Ни тени смущения и застенчивости. Словом, гламур.

САНА. Вот, вот. Я, как ребенок или дикарь, не знаю стыда. Да не только я. Все мое поколение. Все запреты куда-то исчезли - при первых вскриках, как от оргазма: «Это сладкое слово - свобода!»

ВЕСНИН. Боже. О чем речь?

САНА. Человек сколько-нибудь воспитанный, ну, как вы, опасается неожиданных выходок, своих и чужих, не правда ли? А я - нет. Это же кайф! Чистейший адреналин.

ВЕСНИН. Да, это ваша свобода и раскованность.

САНА. Помните, был такой старый фильм «Человек ниоткуда», фантастический сон о племени, не тронутой цивилизацией, якобы найденной где-то в горах. Что далеко ходить, таковы сегодня мы все.

ВЕСНИН. Да, там герой, дикарь на улицах Москвы, проявляет чудеса физической ловкости, но не имеет понятия об элементарных вещах.

САНА. Да, да, я ощущаю себя такой на улицах Москвы. Я настоящая дикарка.

ВЕСНИН. И это вас радует?

САНА. Конечно! Это же сила, свобода, наконец, моя юность!

ВЕСНИН. «Бери от жизни все!»

САНА. Что?

ВЕСНИН. Реклама на телеэкране в различных вариациях.

САНА. Эти знают, кому обращаются. Я такая же, как все. Я дикарка!

ВЕСНИН. В сияющих светом джунглях столицы? Вы правы, ныне все мы таковы. Как-то внезапно одичали и возмечтали о цивилизации, о вере в сверхъестественное и тому подобное.

САНА. И вот, представьте, однажды в ресторане, где я была с папой, - приезжая в Москву, он любил гульнуть, и ему было приятно, если я составляла ему компанию, и совесть его чиста перед мамой, - я приглянулась одному мужчине, и я не скрыла своего интереса к нему,  смеясь, конечно, он пригласил меня на танец, так мы познакомились... Это был, что называется Казанова по натуре, одаривал меня драгоценностями, заметив, что от радости я излучаю флюиды любви, возбуждающие его до страсти, увы, уже угасающей в нем... Я думала, он богат, как Крез...

По другой улице подъезжает машина; из нее выходит Серый, явно выискивая кого-то, Хор девушек подает знаки, - Сана узнает его.

САНА. Короче, я влипла... Впуталась в криминальную историю... Хорошо, мама уехала. Мне нельзя возвращаться домой.

ВЕСНИН. Ну, что ж, поехали к нам.

САНА. Нет. Боюсь, и ваших впутать в криминальную историю... За мной наверняка следят... Я слышала, у вас дом в деревне...

ВЕСНИН. Да, там вы спокойно можете отсидеться какое-то время.

САНА. Едем!

ВЕСНИН. Прямо сейчас?

САНА. Да. Отъезжаем спокойно... Боюсь, за нами будет погоня.

ВЕСНИН. Уйдем.

САНА (вспыхивая вся от радости). Правда?!

ВЕСНИН. Чему вы рады?

САНА. Как же! Все, что мы видим в жизни, в новостях и фильмах, весь этот беспредел, происходит и со мной, знаете, захватывает, как игра, правила которой я откуда-то знаю.

Отъезжают, мелькают виды Москвы, все быстрее, как открываются дали лесов и полей.

Сельская местность под вечер. За озером вдали на высоком берегу деревня со старинной усадьбой из каменного строения и церковью. Там словно все сияет день, а на переднем плане, на берегу с кустами, где показываются Сана и Веснин, уже почти ночь. Проносятся за лесом то и дело электрички и товарняки, сотрясая далеко землю и заглушая птичьи голоса.

ВЕСНИН. Боюсь, мы опоздали на паром.

САНА. Здесь ходит паром?

ВЕСНИН. Мост развалился. Пешком там еще можно пройти, а на машине не проедешь. Утром и вечером ходит паром.

САНА. Куда мы попали?

ВЕСНИН. В прошлый век. Видите?

САНА. Деревня. Какая красота! Идем.

ВЕСНИН. Оставить машину? На обратном пути мы ее не найдем.

САНА. Здесь же лес. Нельзя спрятать?

ВЕСНИН. Подождем еще. Может быть, кто-то из местных подъедет. Они умеют подавать сигналы паромщику.

Слышен шум подъезжающей машины. Откуда не возьмись, Хор девушек является в сумерках леса; они в причудливых лохмотьях и в гриме под ведьм, но в телодвижениях грация, нарочито вызывающая.

             ХОР ДЕВУШЕК
Над озером старинная усадьба
И церковь... День сияет, словно свадьба
Воды и неба в хлопьях белых туч,
И ввысь и вглубь несется солнца луч.
Лишь люди сеют зло в подлунном мире
И любят торжества в кровавом пире.
           Здесь ведьмы мы -
           Создания из тьмы,
    Мы чувственны сверх всякой меры,
    Глаза горят зловоньем серы...

Из машины в стороне выходит Серый, демонстративно неся ружье на руках.

СЕРЫЙ. Это что еще такое? Дамы сопровождения? На дело я выхожу один. Сгинь, нечисть, сгинь!

ЮНОНА. Еще перекрестись, антихрист.

СЕРЫЙ. Я православный.

КСЕНИЯ. Надо же. У нас объявились и православные киллеры, как писатели и режиссеры.

СЕРЫЙ. Это работа такая же, как всякая другая.

ВИКА. Дурная.

СЕРЫЙ. Праведных нет. Мы все грешны. Значит, это работа очистительная.

ЮНОНА. Мусорщик! То-то же беспорядка все больше и беспредела на Руси.

Все это похоже на видения в сумерках в лесу.

САНА. Здесь что-то происходит.

ВЕСНИН. Туристы разыгрывают шабаш ведьм.

САНА. Он здесь!

ВЕСНИН. Кто?

САНА. Серый.

ВЕСНИН. Сатана?

          ХОР ДЕВУШЕК
     Меж алых губ сочится кровь...
         Убийственна любовь.
     Но в этом наше вдохновенье
         И Сатане служенье.

Серый пугается видений и озирается.

САНА. Вы знаете, я запаслась оружием. Стрелять умеете?

ВЕСНИН. Нет. А вы?

САНА. Умею. Стреляла в тире и неплохо. Но в живую мишень никогда.

ВЕСНИН. Это не живая мишень. Это киллер. Сколько человек он убил!

САНА. Откуда вы знаете?

ВЕСНИН. Ведьмы его привечали. Он явился убить вас.

САНА. Ведьмы? А я-то думала, это мои подруги потешаются надо мной  от зависти и страха.

ВЕСНИН. Стреляйте!

САНА (нажимает на курок). Как! Я выстрелила?

ВЕСНИН. И наповал!

САНА. Ай! Ай!

Сана, проявив хладнокровие, с развязкой впадает как бы в безумие; убить человека оказывается для нее нелегко, она не в себе.

Серый, очнувшись от раны, поднимает пальбу, Веснин уводит Сану из-под пуль и, выхватив ее пистолет, выстреливает сам.

ВЕСНИН. Черт! Попал? Мимо!

Машина вспыхивает пламенем и взрывается; Серый, размахивая руками, словно уносится в небеса.

САНА. Сгинул Сатана!

ВЕСНИН. Паром! Паром!

САНА. Паром? Нет, лодка Харона, перевозчика душ. Мы умерли, милый?

ВЕСНИН. Нет! Мы воскресли для новой жизни.

САНА. Но вокруг ночь.

ВЕСНИН. Святая ночь любви под покровом вечности.

Луг с деревней по высокому берегу озера в ночи, в сиянии луны и звезд, с пением и пляской Хора девушек, с картиной безумной ночи, что лишь угадывается в стрекоте насекомых и птиц, в голосах и обрывках мелодий.

Хор девушек кружит вокруг пары влюбленных.

         ХОР ДЕВУШЕК
Из света солнца серп луны,
Осколок счастья и весны
Ушедших в ночь тысячелетий...
Как одиноки мы на свете!
Несемся наперегонки,
Ликующие светляки.
Святая ночь греха и бездны.
Ко мне, ко мне, мой рыцарь бедный!
Благое счастие любви...
Ах, пламя нежное в крови!
На гребне страсти - только мука,
И счастьем кажется разлука.
Лети, беспечный мотылек,
На свет в ночи; то счастья Рок.

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик; меж  верхушек деревьев  виды то Парижа, то Москвы, а в небе то день, то ночь со звездами, с явлением Хора девушек,  внизу у Весниных накрывают стол Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович.

В квартиру входит Дмитрий Веснин, отпустивший бородку.

ВЕСНИН. Как! Снова гости?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Часто ли ныне у нас бывают гости?

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Василина наконец дала о себе знать.

ВЕСНИН. Василина?

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Оказывается, муж у ней умер, и она переехала с внуком жить в Москву.

ВЕСНИН. С внуком? А где Роксана?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Она в Париже и, слышно, преуспевает.

ВЕСНИН. Ну, конечно. Она модель и все такое.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Ты знал?

ВЕСНИН (не без сарказма). Откуда? Но русские девушки ныне всюду подвизаются... А Роксана - хоть куда.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. А я верю. Василина не стала бы выдумывать. Сама смеется.

На крыше Стас в пустой раме  на подставе из арматуры и лоскутков тканей вдохновенно создает нечто; входит Елена.

ЕЛЕНА. Что это?

СТАС. Не видишь? Шарманщик.

ЕЛЕНА. А где его шарманка?

СТАС. Будет и шарманка. (Касается проволоки, издающей звон.)

ЕЛЕНА. Чучело гороховое.

СТАС. На чучело гороховое птица не садится. А у шарманщика на плече певчая птица. (Проносится пенье птицы.)

Хор девушек проступает на фоне Парижа, среди них Сана как одна из моделей.

         ХОР ДЕВУШЕК
Как на заре сияет месяц,
Таинственен, беспечен, строг
Наряд и поступь манекенщиц.
Ура! Париж у наших ног.
У ног красавиц из России,
Как некогда, как из богинь,
Носились ножки золотые
Первейших в мире балерин.
В игре страстей одних и тех же,
С изысками мечты в одеже,
Мы обновляем высший свет,
Стареющий уж сколько лет
С игрою предрассудков, мнений
И сменой скорой поколений.

Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович привечают Василину с ее внуком Вовой; Веснин сторонится мальчика, хотя ясно, то, что это сын Саны, его трогает, что замечает Василина не без удивления.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Прошу, прошу. Милости просим.

ВАСИЛИНА. Здравствуйте, здравствуйте! Семен Иванович! Татьяна Дмитриевна! Дима! А этот молодой человек - мой внук Вова.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Вова, проходи сюда. Будь, как дома.

ВАСИЛИНА. Как я рада видеть вас всех в добром здравии! А у меня, видите, седая прядь появилась.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Она вам идет, поскольку вы по-прежнему молоды.

ВАСИЛИНА. Поэтому я не стану ее подкрашивать. А Дима отпустил бородку. Ему идет. Ну, прямо красавец-мужчина! Неужели до сих пор не женился?

ВЕСНИН (приглядываясь к мальчику издали, не находит себе места). Странное у меня чувство: он явился на свет из той сокровенной щели, куда я входил всем своим существом, исчезая в ночи, как в пещере нимф, она ж вилась вакханкой, прекрасная и нежная в изгибах гибких тела, вся нега и любовь. Он мог бы быть моим сыном! О мальчик! Знаешь ли ты, я владел девушкой со всем сладострастием и бесстыдством желаний и любви, в утробе которой ты сформировался, как в океане наш первопредок. О, таинство природы! Мы смертны, но таинства жизни бессмертны. Это и есть Эрос.

ВАСИЛИНА (Вове). Идем.

ВОВА. Куда?

ВАСИЛИНА. Я покажу тебе Москву сверху.

Василина поднимается с внуком на крышу.

ЕЛЕНА. У нас гости! Здравствуйте, Василина!

ВАСИЛИНА. Елена! (Целуется.) Стас! (Вове, который держится за бабушку.) Поди посмотри, что делает дядя Стас.

ЕЛЕНА. Какой серьезный и милый мальчик! Сдается мне, я уже его видела. Но когда-то давно.

ВАСИЛИНА. Дети вообще похожи между собою и больше, чем взрослые.

ЕЛЕНА. А кто его отец?

ВАСИЛИНА. Тсс! Сана запретила мне спрашивать, кто его отец. А я думаю, это один известный продюсер из шоу-бизнеса, который подарил ей кольцо и джип, - джип она вернула, а кольцо взяла; это был вещий знак.

ЕЛЕНА. Не знаю, не знаю...

ВАСИЛИНА. Ах, что такое?

ЕЛЕНА. Сдается мне, он похож, как две капли воды, на Диму в детстве!

ВАСИЛИНА. Боже! Я помню Диму юношей с пухлыми щеками. Но мне не приходило в голову... Теперь и мне кажется, что они похожи. (Про себя.) Но если это Дмитрий, зачем Сане скрывать?  По крайней мере, от меня. Не знает сама?

ЕЛЕНА. Где Дима? (Уходит вниз.)

В гостиную Веснин приносит старую фотографию.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Откуда у тебя эта фотография? У нас такой нет.

ВЕСНИН. Тетя незадолго до смерти отдала мне, чтобы не затерялась.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Ба! Совсем, как Вова! Что же, выходит, у вас был роман?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Какой роман! Иначе бы Роксана подкинула нам сына, а не матери...

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. И это было бы правильно.

ЕЛЕНА (входя в гостиную и подхватывая фотографию). Ну, да! Я помню, каким был в детстве Дима. Как две капли воды с мальчиком...

Василина входит с Вовой в гостиную, словно собравшись уходить. Елена показывает ей старую фотографию; мальчик тоже взглядывает на нее.

ВОВА.  А когда это я снялся?

Все смеются не без смущения и умиления.

ВАСИЛИНА. Это же фото Вовы. И он узнает себя.

ВЕСНИН (отходя в сторону и уединяясь с гостьей). Нет, это я.

ВАСИЛИНА. А когда это у вас был роман, о котором я почему-то не слыхала от Саны ничего?

ВЕСНИН. Не было романа.

ВАСИЛИНА. Ничего не было?

ВЕСНИН. Новелла, если вам угодно. В ночь убийства... Эта история вам известна?

ВАСИЛИНА. Да.

ВЕСНИН. Значит, вы все знаете.

ВАСИЛИНА. Далеко не все. Но сроки совпадают... И я знаю Сану, она могла поступить так...

ВЕСНИН. Как в американских фильмах.

ВАСИЛИНА. А чем вы недовольны? Простите. Не мне вас расспрашивать...

ВЕСНИН. Нет, нет, Василина, я рад, что вы принимаете самое непосредственное участие в моей жизни, даже неведомо для меня.

ВАСИЛИНА. Как?

ВЕСНИН. Моего сына растите, а я и не знал.

ВАСИЛИНА. И я не знала. Но теперь вдвойне рада за Вову.

ВЕСНИН. И Сана не знала? Или не хочет меня знать?

ВАСИЛИНА. Вероятно, она не хотела накликать на вас беду. Теперь, с ее слов, ничто ей не угрожает, и мне с Вовой позволила поселиться в Москве. И сама думает о возвращении.

ВЕСНИН. Прекрасно.

ВАСИЛИНА (обращаясь к Весниным-старшим). Как бы то ни было, мы с вами уже породнились.

ВЕСНИН. Я провожу вас. У меня такое чувство, будто я снова родился и вместе с Вовой вступаю в жизнь.

ВАСИЛИНА (с восхищением). Вы поэт. Как хорошо, что Сана во всех своих благоглупостях в главном не ошиблась!

ВЕСНИН. В чем?

ВАСИЛИНА. От кого родить сына!

Офис фирмы - стеклянные стены с видами Москвы. Хор девушек в роли сотрудниц; они ревниво встречают Сану, одетую просто и вместе с тем в высшей степени изысканно, как она сама держится. Через плечо ремешок маленькой сумочки. Не здороваясь ни с кем, обводит всех дружелюбным взглядом, словно все ее знают и рады ей.

Кабинеты Мурановой и Никитина.

КСЕНИЯ. Кто это?

ЮНОНА. Боже! Запахло настоящими парижскими духами.

КАССАНДРА. Это  дочь Василины Роксана.

ВИКА. Модель?

АСЯ. Актриса?

КСЕНИЯ. Ну, прямо опускаются руки. Как она держится!

АСЯ. Как принцесса...

ЮНОНА. Как продавщица в элитном магазине.

КСЕНИЯ. Дорогая, должно быть, штучка.

Василина встает навстречу Сане и ведет ее к Никитину.

КАССАНДРА. Они отправились к боссу.

ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич, к вам можно?

НИКИТИН. Василина! Вы сами приучили меня звать по имени, а вы все Игорь Сергеевич.

ВАСИЛИНА. Я не одна. Да вы мой босс. Позвольте представить вам мою дочь Роксану.

НИКИТИН. Нет, это меня надо представить такой красавице, парижской модели и актрисе. А помню я вас школьницей. И студенткой.

САНА. Игорь Сергеевич, мы знакомы. По правде, я никакая парижская модель и тем более не актриса. Я подвизалась на подиуме и даже снялась в фильме, но не сделалась профессионалкой в этой сфере.

НИКИТИН. Все впереди.

САНА. Я бы предпочла бизнес напрямую, тем более наше положение пошатнулось со смертью моего отца.

НИКИТИН. Отлично. Василина?

ВАСИЛИНА. Что я?

НИКИТИН Какая должность вам желанна...

ВАСИЛИНА. Нет, нет, нам надо еще к ней присмотреться.

НИКИТИН. Хорошо. Возьмите в помощницы и введите в курс дела. А вы займете место моего зама...

ВАСИЛИНА. Не так быстро, Игорь Сергеевич! Не так быстро... Роксане еще следует оглядеться в Москве. Может быть, ее снова потянет в Париж.

НИКИТИН. Я люблю быстрые решения, вы знаете. Обсудим за ужином?

ВАСИЛИНА. Хорошо, приезжайте к нам на вечеринку в субботу.

НИКИТИН. Это же корпоративная вечеринка.

ВАСИЛИНА. Вот и хорошо.

Никитин возвращается к столу к телефону, прощаясь знаками; Василина уводит дочь к себе.

САНА. Он Дон-Жуан?

ВАСИЛИНА. Абсолютно нет. Он таков только со мной, а так весь в работе, двадцать четыре часа в сутки.

САНА. Он влюблен в тебя, а все не досуг? Замечательно!

ВАСИЛИНА. Нет, это ты произвела на него сильнейшее впечатление. Он заволновался, как мальчишка. Никогда таким его не видела.

САНА. Меня потянуло к серьезным людям, но, боюсь, я из серьезных людей делаю мальчишек. С тобой держится интимно-корректно, а со мной его понесет...

ВАСИЛИНА. Что за беда? Ах, впрочем, не станем забегать вперед. У нас проблема, которая требует очень продуманного решения. (Достает из сумочки фотографию.)

САНА. Это Вова?

ВАСИЛИНА. Старая фотография, не видишь?

САНА. Что это значит?

ВАСИЛИНА. Это один наш общий знакомый в детстве.

САНА. Как! Не может быть!

ВАСИЛИНА. Ты уверена?

САНА. У меня не было с ним секса.

ВАСИЛИНА. Секса не было, а была любовь.

САНА (в порывистых движениях, словно силясь вспомнить). Я не помню.

ВАСИЛИНА. Беспорочное зачатие. Говорят, это бывает. Ты знаешь, в нем есть что-то такое.

САНА. В ком это, мама? И что?

ВАСИЛИНА. Сила и вместе с тем отрешенность от ее применения, что мне вообще нравится в мужчинах. Это свойство настоящих мужчин.

САНА. Это Веснин Дима? (Смеется.)

ВАСИЛИНА. Значит, не успела в нем разобраться.

САНА. Не первый раз замечаю, как ты по всякому поводу начинаешь возносить его.

ВАСИЛИНА. Он замечательный человек, что говорить, и я рада этому. Но как вам быть? Вова уже догадывается, в чем дело. Как увидел эту фотографию, спрашивает: «А когда это я снялся?» Как можно было так всех запутать? И самых тебе близких.

САНА. Я вижу, что и тебя запутала.

ВАСИЛИНА. Что ты хочешь сказать?

САНА. Ты неравнодушна к нему.

ВАСИЛИНА. Буду я равнодушна к отцу моего внука.

САНА. Ты неравнодушна к нему, теперь я думаю, давно. В Москве у нас есть и другие родственники, а ты снова и снова сводила меня с Весниными.

ВАСИЛИНА. И правильно делала, видит Бог. В Москве много огней, а ныне сплошная иллюминация... Это радует лишь в праздники, а в будни все кажется, что ты на чужом празднике жизни, тебе темно и одиноко посреди этого великолепия. И вдруг откуда-то искорки света! Это от Весниных поверх огней мегаполиса.

САНА. Влюблена!

ВАСИЛИНА. Стоп. Это просто в моем характере. И в тебе это есть. Вот и заносит тебя, поскольку у тебя нет тормазов.

САНА. Знаю, знаю. Мне надо с ним встретиться и переговорить, чтобы не было недоразумений. Вова - мой сын. А чей сперматозоид я подхватила случайно, как вирус гриппа, это не имеет значения.

ВАСИЛИНА. Остановись. Я сейчас закончу, и мы уйдем.

САНА. Занимая такую должность, почему не купишь машину?

ВАСИЛИНА. В моем распоряжении есть служебная машина. Но по Москве мне проще в метро проехать. Идем.

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик, в верхушках деревьев, меж которых и поверх виды то Москвы, то сельской местности с деревней за озером при свете звезд или солнца, с явлением Хора девушек.

Татьяна Дмитриевна, Семен Иванович, смущенно наблюдающий за Вовой, который все время чем-то занят сам по себе.

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Мне надо сбегать за кое-какими припасами.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. И мы, Вова, выйдем на прогулку?

ВОВА. А мама?

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. С мамой ты с утра гуляешь и еще погуляешь. Идем.

На крыше Сана и Веснин на какой-то стадии объяснений.

ВЕСНИН (отпустивший бородку и в смущении занятый ею). Это удивительно, как мало вы изменились. Даже моложе стали. А ведь дались вам эти четыре года нелегко.

САНА. Увы и ах! Коли попала в такой переплет, ну, прямо современный роман со всеми засранностями, простите, сорвалось, так оплошать, сглупить, как последняя дура, я сочла за честь выбраться самой из этой бездны... Я не унизилась ни до аборта, ни до подкидыша, ни на секунду таких мыслей  не возникало в моей милой головке... Я была даже рада, что нашла достойное себе занятие, как вынашивание дитя, вместо игры в прятки с криминальными авторитетами.

ВЕСНИН. Все это прекрасно...

САНА. Нет, унизительно. Это как с кражей моих драгоценностей... И с той самой историей, из которой мне бы не выбраться без вашей помощи...

ВЕСНИН. Прекрасно то, как вы сумели выбраться из бездны. Я видел фильм с вашим участием. Можно подумать, какие-то моменты вы подсказали сценаристу или режиссеру. Освоиться не просто на съемочной площадке, а в чужой стране так, как вы, - это надо иметь талант.

САНА. Правда?!

Глаза ее вспыхивают и завораживают Веснина.

ВЕСНИН. Там есть прерванный эпизод свидания, после которого девушка словно бы и не помнит, что было ночью...

САНА. Она была пьяна и вообще под кайфом.

ВЕСНИН. Это по роли. А вы?

САНА. Это вопрос о нашем свидании? Мы не пили?

ВЕСНИН. Нет. Но мы были словно пьяны от радости. Была чудная летняя ночь...

САНА (блуждает, как впотьмах).  Я не помню...

ВЕСНИН. Как?!

САНА. Я была не в себе, возможно, еще с вечеринки в загородном доме Афонина. Я не помню, как оттуда выбралась...

ВЕСНИН. А что там  произошло, кроме убийства?

САНА. Смутно...

ВЕСНИН. И так же смутно о ночи...

САНА. Я была не в себе... Я знаю, ты не мог надо мной надругаться...

ВЕСНИН. Да уж! Я? Над тобой?! Кошмар!

САНА. Что?

ВЕСНИН. А вы, Сана, вполне могли надругаться над собой, как выскочили на подиум однажды...

САНА. А вы воспользовались всласть...

ВЕСНИН. О боги!

САНА. Я не виню вас.

ВЕСНИН. С ума сойти! Самое прекрасное, что было в нашей жизни, она не помнит... Самое прекрасное, что бывает в жизни и незабываемо, она не помнит, да еще подозревает в насилии... меня!

САНА (готова поверить). Хорошо, хорошо...

ВЕСНИН. Ты еще читала стихи Фета и Рильке... Я удивлялся, откуда ты знаешь, а ты смеялась и еще и еще и все кстати. Или это мне приснилось?

САНА (смущенно). Что стихи? Я многое знаю, хотя люблю разыгрывать из себя дикарку.

ВЕСНИН. До потери сил...

САНА. Я запуталась. Простите! Мне лучше уйти.

Сана сбегает вниз, а в квартире никого. Веснин спускается за нею.

САНА. Нет, нет, так нельзя!

ВЕСНИН. Что?

САНА. Они вообразили, что Вова - их внучек, а мы с вами должны пожениться, чтобы покрыть грех и все стало на место. Ничего из этого не выйдет!

ВЕСНИН. Теперь вы станете говорить, что я хочу насильно на вас жениться. Уверяю вас, не имею охоты ни насильно, ни по любви.

САНА. Я вам поверю? Не имеете охоты?

ВЕСНИН. Что говорить, желания любви хоть отбавляй. А брак? Если нас не связала любовь, разве брак свяжет? Но нам, я думаю, следует хотя бы расписаться, чтобы Вова имел отца и мать на законном основании.

САНА (с интересом). И свадьбу сыграть?

ВЕСНИН. Необязательно.

САНА. Смеетесь?

ВЕСНИН. А вы не смеетесь?

САНА. Какой вы однако... Я бы охотно сыграла с вами свадьбу и совершила свадебное путешествие в Венецию.

ВЕСНИН. Я нет. Брак вскоре расторгнем, а Вову я возьму к себе, с вашим замужеством. Это будет справедливо прежде всего по отношению к нему.

САНА (впадая в отчаяние). Я знала, знала, что с вами связываться нельзя.

ВЕСНИН. Лучше с Эдуардом, как его бишь? Кстати, он весьма преуспевает - и продюсер, и композитор.

САНА. Вы все время пытаетесь унизить меня.

ВЕСНИН. С чего это вы взяли? Я отношусь к вам так, как никто на свете не относится к вам.

САНА. Как это?

ВЕСНИН. Как к Вове. Это любовь к родству и красоте.

САНА. Вы меня любите?

ВЕСНИН. Да, с Вовой. Вы пока взаимосвязаны, хотя он рос больше у Василины Михайловны.

САНА (прикасаясь к нему). Я не помню, как вы меня взяли. Мне кажется, ничего не было. Вы боялись дотронуться до меня.

ВЕСНИН. Это было во сне. Восхитительный сон. Тысяча и одна ночь.

САНА. Это я помню. Что-то чудесное из сна и неги. Было ли это на самом деле, я не знаю.

ВЕСНИН. Было.

САНА. Надо бы проверить.

ВЕСНИН. Сейчас?

САНА. Когда же еще? Счастье бывает только сейчас! Потом ничего, пустота.

ВЕСНИН. А воспоминания? В них-то все счастье и вечность.

САНА. Значит, вы все выдумали...

ВЕСНИН. Я выдумал и Вову?

САНА. Нет, я вынашивала его и родила.

ВЕСНИН. И совсем не думали обо мне?

САНА. Я с досадой думала о другом. Я ошиблась. И рада. (Бросается ему на шею.)

ВЕСНИН. Но нам нужна целая ночь!

САНА. И небо в алмазах.

ВЕСНИН (увлекаясь). Когда?

САНА. Нет, это безумие. Ведь секс ничего не доказывает.

ВЕСНИН. Да, смешно любовь проверять сексом, который ничего не доказывает.

САНА (словно не в себе). А знаешь, там во сне было что-то ужасное. Нас чуть не убили. А как мы выкрутились?

ВЕСНИН. И этого не помнишь?

САНА. Как во сне. Я, как ведьмы, жаждала крови и упивалась ею. Я знаю, когда убиваешь, словно отдаешься дьяволу.

ВЕСНИН. По мне убить - убить дьявола.

САНА. Какой кайф! Ведь между нами ничего такого уже никогда не будет, если мы не пойдем по той лунной дорожке...

ВЕСНИН. В самом деле, ведьма. Привлекательная до озноба.

САНА. Бросает в холод? Так-то ты любишь меня.

ВЕСНИН. Я люблю твою красоту, но души твоей не знаю.

САНА. Я сама не знаю. И мне легко.

Показывается Вова, и Сана приходит в себя.

ВОВА. Мама, сейчас будем обедать. Но это будет ужин. (Уходит.)

САНА. Кажется, я наговорила много лишнего. Проблема не в нас с вами, милый, чудесный Дима. Я много думала... Я даже думала просто выдать Вову за вашего сына, даже если это не так, и если бы вы нас приняли с радостью, принять правила вашей игры, превратиться из дикарки в интеллигентную особу, как моя мама. Думаю, я бы сумела.

ВЕСНИН. Вы и сейчас весьма интеллигентная особа.

САНА. Это я с вами.

ВЕСНИН. У вас есть шарм.

САНА. Хотите сказать, гламурная дикарка? Но как нам жить вместе со скелетом в шкафу? С кем угодно могла бы, только не с вами, Дима.

ВЕСНИН. Почему?

САНА. Всякий раз, как я что-нибудь выкину, - я ведь еще далеко не перебесилась, - скелет будет выпадать из шкафа... Только и собирай его кости.

ВЕСНИН. Но скелет-то в шкафу мой.

САНА. Как!

ВЕСНИН. Не помнишь?

САНА. Была пальба. Я стреляла, это я помню.

ВЕСНИН. Тогда и началась пальба. Я остановил ее. Скелет мой.

САНА. Боже! Это я вам обязана всем - и жизнью, и сыном?!

ВОВА (показываясь вновь). Мама и папа, к столу!

ВЕСНИН. Ты хочешь сказать, к барьеру?

САНА. Мама и папа... Всем все ясно.

Интерьер квартиры Мурановых; в гостиной накрыт праздничный стол, но места хватает и для уединения, и для танцев у рояля. Корпоративная вечеринка; Хор девушек играет роль сотрудниц и светских дам.

КАССАНДРА. Говорят, Олег Славин был любовником Василины при ее муже, который оставил ее и разорился.

АСЯ. Ищите женщину.

ЮНОНА. Теперь он бы рад на ней жениться, да у Василины свой интерес.

АСЯ. Никитин?

КСЕНИЯ. Недаром у нас явилась Сана.

КАССАНДРА. Теперь никому из нас ничего не светит.

Зумер домофона. Василина впускает в картиру Веснина.

ВАСИЛИНА. Как хорошо, Дима, что вы пришли!

ВЕСНИН. Нет, Василина Михайловна, я не пришел... Я зашел за Вовой. Вы позволите нам отправиться на прогулку? Ни ему, ни мне на вашей корпоративной вечеринке делать нечего, согласитесь?

ВАСИЛИНА. Я-то согласна и рада, но с Саной вам тоже следует найти общий язык, как со мной, а вы чем-то ее весьма задели.

ВЕСНИН. Конечно. Она пришла к выводу, что всем мне обязана: и жизнью, и сыном, - и этого ей трудно вынести.

ВАСИЛИНА. Но чувство благодарности - это любовь. Она любит сына, а тут еще вас надо любить, боится двойного плена, когда свобода - ее закон.

ВЕСНИН. Как у Кармен.

ВАСИЛИНА (уводя Веснина в сторону). Дима, ты не теряешь время с Саной?

ВЕСНИН. Мне кажется, я не переменился к ней.

ВАСИЛИНА. Что это значит?

ВЕСНИН. Признаться, я вновь влюблен, но, знаете, как? Так влюблен я и в вас. В вас что-то есть. Теперь всех нас сближает и Вова.

ВАСИЛИНА. А вы готовы жениться?

ВЕСНИН. Если она захочет.

ВАСИЛИНА. А сами? Или вы готовы жениться ради сына, а не из-за нее самой?  Кажется, я начинаю понимать... Для Саны это означает, что вы не любите ее, не уважаете...  Вот чем она задета.

ВЕСНИН. Нет, у меня нет сомнений, она достойна всяческого уважения, восхищения и любви. Но и мое восхищение ею задевает ее.

ВАСИЛИНА. Бог мой! Это и есть основа любви. В ней всегда присутствует страх и ревность. Это секса ныне не боятся, а любовь - как с нею сладить? Страшно.

Вова приводит мать чуть ли не за руку.

САНА (без улыбки и обычного оживления). Какая прогулка на ночь глядя!

ВЕСНИН. Мы можем сходить в кино?

САНА. Посмотрите фильм в его комнате, коли не хотите знать наших гостей.

ВАСИЛИНА. Это еще хуже.

ВЕСНИН. Вот как будет лучше: я увезу Вову домой с ночевкой.

Зумер домофона обрывает переговоры; Веснин с Вовой в сопровождении Василины идут весело к двери; Сана бросается за ними поцеловать сына, заодно целует и его отца. Василина вся вспыхивает от умиления. В свою очередь целует внука и его отца.

САНА. Сходите в кино и возвращайтесь. Я буду ждать. Вечеринка потеряла для меня смысл. А это означает, что я могу выкинуть что угодно.

С уходом Веснина и Вовы хозяйки встречают Никитина, Олега Славина и нескольких молодых людей, среди которых и Павел. Хор девушек зачинает вечеринку. Музыка. У стола закусывают, пьют, беседуют, танцуют - непрерывная пантомима, с диалогами в отдельных мизансценах.

ОЛЕГ. Сана, мы с вами знакомы. Я один из компаньонов Никитина.

САНА. Я помню вас, Олег Владимирович. Мой отец ревновал маму из-за вашего навязчивого внимания к ней. Я упоминаю о том, чтобы вы и в мыслях не держали ухаживать за мной.

ОЛЕГ. Я и не думал. Я просто восхищен...

САНА. О том я вам говорю. Повторять не буду.

ОЛЕГ. В чем дело? Нельзя со мной так разговаривать. Я...

САНА (с усмешкой).. Хотите выругаться?

ОЛЕГ. Боже, упаси! Я любил и люблю вашу мать.

САНА (смеется с торжеством). Ага! (Уходит в сторону.) Теперь возьмемся за нашего босса.

Василина и Никитин, переговариваясь между собою, невольно наблюдали за Олегом Славиным и Саной.

НИКИТИН. У Саны такой шарм, что не дается даром.

ВАСИЛИНА. Вы хотите сказать, что это обходится недешево. Да. Но молодость - великое достоинство, что ни на какие деньги не купишь. Просто надо уметь обладать этим достоинством, как иные миллионами.

НИКИТИН. Вы держитесь проще и лучше.

ВАСИЛИНА. Не надо сравнивать мать и дочь. У нас разные достоинства и недостатки по возрасту и времени, в какое жили и живем.

НИКИТИН. Я ловлю себя на мысли, как бы совместить вас...

ВАСИЛИНА. Подождите. С годами Сана будет лучше меня, сохраняя при этом молодость, благодаря современной эстетике, мне чуждой. Природа у нас одна.

НИКИТИН. Нет, в вас есть неповторимая особенность. Работать с вами - одно удовольствие.

ВАСИЛИНА (с невольной лаской). Работа, работа, а счастье?

НИКИТИН (следя глазами за Саной). Вы обещаете мне счастье?

ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич! Вы сами хорошо знаете, чего вам не хватает, или хотите.

НИКИТИН. Это не одно и то же. Но я вас понял.

ВАСИЛИНА. Не уверена. Вы не пьете. И к еде не притронулись.

НИКИТИН. Я сыт уже от одного вида прекрасно сервированного стола.

ВАСИЛИНА. И также от одного вида прекрасных наших сотрудниц?

НИКИТИН. Я не ангел, Василина.

ВАСИЛИНА. Надеюсь. (Дает знак девушкам.)

Хор девушек вовлекает Никитина и Василину в некую игру с пением и плясками.

САНА (с мобильником уединяется у окна). Вова? Вы где? У дедушки с бабушкой? Остаешься ночевать? Позови Диму. Папа передает привет? Пока.

ВАСИЛИНА. Что случилось?

САНА. Ничего. Вова остался на ночь у отца. (В сердцах.) Пусть забирает. А ты выходи замуж за Никитина. А я вернусь на сцену.

ВАСИЛИНА. На какую сцену?

САНА. Мама, я не говорила тебе... Едва я успела приехать в Москву, появились статьи обо мне в газетах. Кто-то раскручивает мое имя. Я догадалась кто.

ВАСИЛИНА. Кто?

САНА. Один продюсер из шоу-бизнеса. Эдуард... Мы, естественно, созвонились. Это он возглавляет известный ансамбль «Альгамбра». Он приглашает меня в труппу, обещает мне головокружительный успех. Это не стриптиз, мама, но около того.

ВАСИЛИНА. Не торопись. Надо с умом воспользоваться ситуацией, возникшей в связи с твоим возвращением из Парижа.

САНА. Спасибо, мама!

ВАСИЛИНА. Ты уходишь?

САНА. Хочу посмотреть на выступление «Альгамбры» в одном из ночных клубов. А не поехать ли нам всем туда?

ВАСИЛИНА. Тсс! Я сама хочу посмотреть на этот ансамбль. Но это в другой раз.

САНА. Спасибо, мама!  Так, теперь я готова и спеть, и сплясать для твоих гостей.

Интерьер офиса компании -  в стеклянных стенах виды Москвы в гирляндах огней. Кабинет Никитина, он стоит у окна; входит Павел, ставит диск, на экране выступление Саны в роли стриптизерши.

НИКИТИН. И это крутится в интернете?

ПАВЕЛ. Да. Мне сказали, появилось недавно, и выдают это за выступления Роксаны Мурановой в Париже. Но это похоже на то, что мы с вами видели однажды в ночном клубе.

НИКИТИН. Узнаю. Это она. Кровь с молоком. Она и теперь молода, но лучше.

ПАВЕЛ. И фильм с ее участием есть в продаже.

НИКИТИН. Просмотрел?

ПАВЕЛ. Да. Обычный французский фильм с какими-то мелкими перебранками... Там одна Роксана живая, играет дикарку из предместья, ну, вроде красотки Джулии Робертс. Но конец печальный.

НИКИТИН. Не рассказывай. Посмотрю дома. И этот диск забери.

ПАВЕЛ. Хорошо.

НИКИТИН. Мне надо подумать. Вот послушай. Несомненно из-за Василины я смотрю на Сану как на дочь, на которой я могу жениться. Забавная ситуация.

ПАВЕЛ. В самом деле.

НИКИТИН. Нет здесь никакого извращенья, но любовь ли это? Или один соблазн? И та, и другая соблазнительны на свой лад - до греха и счастья.

ПАВЕЛ. Но вы же не соблазнились.

НИКИТИН. И слава Богу!

ПАВЕЛ. Женитесь.

НИКИТИН. На ком?

ПАВЕЛ. Разумней на старшей.

НИКИТИН. А Олег?

ПАВЕЛ. Он давно получил отставку.

НИКИТИН. Жениться, конечно, разумней на старшей. А влюбиться... Но, не смешно ли, технарь, ударившийся в бизнес, вдруг загорается возможностью счастья, как в юности?

ПАВЕЛ. По крайней мере, это не блуд, не разврат, что доставляют себе за деньги нувориши, почитая себя господами.

НИКИТИН. Вот я боюсь пуститься тоже во все тяжкие. Или уже не осталось сферы для подлинных чувств? Нет и понятия греха? Полный беспредел в чувствах, как и в поступках.

Телефон на столе. Никитин поднимает трубку.

НИКИТИН. Сейчас мы поедем.

ПАВЕЛ. Да, уже поздно. (Уходит.)

Интерьер ночного клуба; бар, столики, сцена, на которой выступает  Хор девушек как ансамбль «Альгамбра». Это идет дневная репетиция.

Эдуард и Сана у самой сцены; в стороне за столиками Василина, Никитин, Павел, Веснин, Елена, Стас.

ЭДУАРД. Своих родных и знакомых тебе следовало пригласить на концерт, а не на репетицию...

САНА. Нет, нет, именно на репетиции, как при интервью, им понятнее все будет. Если ансамбль им не понравится, боюсь, мне придется сделать непростой выбор.

ЭДУАРД. Тебе самой надо выйти на сцену, и они растают.

САНА. Нет, это не публика ночных клубов...

ЭДУАРД. Здесь площадка для старта!

САНА. Это я понимаю.

ЭДУАРД. И роли в хороших фильмах обещаю. Что?

САНА. Быть благодарной я не умею.

ЭДУАРД. Ты красива и талантлива. Это выгодные для меня вложения.

САНА (взглядывая на Никитина). За вложениями дело не станет.

Никитин и Василина.

НИКИТИН. Чем я занят средь бела дня?

ВАСИЛИНА. Вам следует объясниться, пока не поздно. Сана на распутье... Ей нужна перспектива...

НИКИТИН. Я предлагаю ей руку, разве этого мало?

ВАСИЛИНА. Спрашивайте у нее.

НИКИТИН. Разве она не в курсе моих намерений?

ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич.

НИКИТИН. Разве вы действовали не сообща?

ВАСИЛИНА. Нет. Если на то пошло, мы скорее соперницы.

НИКИТИН. В самом деле! Не было ни гроша, вдруг алтын.

ВАСИЛИНА. Вся ваша жизнь, как сказка!

НИКИТИН. Успех меня радовал и укреплял дух, но впервые ощущаю нечто вроде головокружения...

ВАСИЛИНА. Это хорошо. И опасно.

НИКИТИН. Мне надо сейчас же объясниться с Саной. Она пригласила нас сюда, я думаю, недаром.

ВАСИЛИНА. Хорошо. Мне необходимо переговорить с ее продюсером.

Василина подает знак дочери, и они меняются местами. На сцене происходит повтор эпизода.

НИКИТИН. Сана! Вы не могли не заметить, какое впечатление произвели на меня ваша молодость и красота.

САНА. Это я замечаю постоянно. И, знаете, не всегда бывает приятно. Что касается вас, Игорь Сергеевич, я думала, это ваше доброе отношение к моей матери.

НИКИТИН. С одобрения вашей матери я предлагаю вам руку и сердце.

САНА. Не удалось вас мне сбить и заговорить.

НИКИТИН. Сана, не надо со мной играть. Я жду решения моей участи.

САНА. Это неправильно.

НИКИТИН. Что?

САНА. Предлагать мне не играть. Без игры я не вступаю в отношения, какие могут привести к чему-то. А просто прохожу мимо. Вы этого хотите? (Встает и делает вид, что уходит.)

НИКИТИН. Ради Бога! Не проходите мимо.

САНА. Так-то лучше.

НИКИТИН. Предлагаю сыграть свадьбу, как в старину, то есть после венчания в церкви сразу на поезд до Владивостока, а там в Японию. (Достает коробочку с перстнем.)

САНА. Какая прелесть! То есть медовый месяц провести в деловой поездке?

НИКИТИН. Одно другому не помеха. Уже по возвращении вы примете решение, какой род занятий выбрать, я приму любой ваш выбор.

САНА. Но на сцену-то я должна выйти сегодня.

НИКИТИН. После свадебного путешествия, что вполне естественно.

САНА. А когда свадьба?

НИКИТИН. В течение этой недели какой день вас устроит?

САНА. Что говорить, сногсшибательное предложение, что однако смахивает на произвол. А на это я отвечаю однозначно: нет.

Никитин смотрит на Василину с укором, словно это она его подвела; Василина и Сана меняются местами, а затем Сана уходит за кулисы.

Елена, Стас, Веснин догадываются, что произошло.

СТАС. Он сделал ей предложение?

ЕЛЕНА. Я навострила уши и все слышала. Речь шла о венчании в церкви и свадебном путешествии в Японию. Сана не взяла его подарка и ушла за кулисы.

ВЕСНИН. Она выбрала сцену, вместо замужества. В принцине это правильно.

Никитин встает, Василина удерживает его чуть ли не за руку.

ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич! Сейчас выступит Сана.

НИКИТИН. Я видел ее на сцене. Вы знали, что она выступает в ночных клубах стриптизершей?

ВАСИЛИНА. Это были выступления студенческого ансамбля, из которого и выросла «Альгамбра». Это уже настоящая профессиональная труппа, у которой есть будущее.

НИКИТИН. Если сфера шоу-бизнеса вам так близка...

ВАСИЛИНА. Вы предлагаете мне уйти?

НИКИТИН. Ну, вот, хорошего же мнения вы обо мне! Просто дайте мне время вернуться в свою колею. Продолжительная деловая поездка мне несомненно пойдет на пользу. Прощайте!

ВАСИЛИНА. Всего вам хорошего.

        ХОР ДЕВУШЕК
В сиянии огней Москвы-реки
Из тьмы летим, как мотыльки.
Огни Москвы - чудесная подсветка
Страстей ликующих отметка
Десятка мировых столиц
Свободы, счастья без границ.
И ночь восходит бесподобным светом,
Ликующим средь звезд приветом.
Играем сексуальность на показ,
То пляска страстная для глаз,
Вся нега пластики, без порно, -
Игра веселая бесспорно!
И сладость лучезарных битв,
И песнопений, и молитв.

Девушки едва одеты, но в их движениях грация и красота, что производит ошеломляющее действие на Веснина, Стаса и Елену, а на Василину - до слез.

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, покрытой снегом. В гостиной накрытый стол. Веснин и Стас на ходу закусывают и прохаживаются.

СТАС. Как там у Шекспира: «Быть или не быть?» А дальше?

ВЕСНИН. Как! На гребне успеха ты задумался об уходе из жизни?

СТАС. Ты смеешься... Какой это успех!

ВЕСНИН. Участие на престижной международной выставке актуального искусства - разве это не успех для художника?

СТАС. Весь мой успех - это как на глазах у публики рассыпался мой «Шарманщик», превратившись в кучу проволоки и тряпья, а шарманка все издавала звуки песенки...

ВЕСНИН. Что говорить, ты не просчитался.

СТАС. Еще как просчитался. Не стану я больше этим заниматься.

ВЕСНИН. Возьмешься снова за кисть?

СТАС. Зачем? Шарманщик - это был я...

ВЕСНИН. Ну, да, самовыражение художника.

СТАС (словно пьян). Он развалился недаром. Я давно ощущаю в своих телодвижениях разлад... Иду по улице, вижу в сторонке: кто-то хоронится или хорохорится, чем-то неуловимо похожий на меня... А это бомж! Мой собрат! Я такой же нищий, как он, хотя ни в чем не нуждаюсь, относительно благополучен, но это видимость. Я бомж, который роется на свалке человеческой цивилизации и культуры.

ВЕСНИН (со вздохом). Это я давно тебе говорил.

СТАС. А я тебя не слушал, принимая тебя за совка. Кстати, как и твоя сестра.

ВЕСНИН. Сами вы совки. Все понятия извращены до полной противоположности. Олигархи выдают себя за демократов и так далее. Надоело!

СТАС. Вот видишь, ты тоже бомж.

ВЕСНИН. Да, если иметь в виду Советский Союз. Но Россия-то никуда не делась. Здесь моя Родина, здесь мой дом. Да, здесь ныне беспорядок, и мне неуютно. Но, знаешь, поэты во все века и во всех странах никогда не благоденствовали. Хуже, в России установилось самое непоэтическое время в ее истории, - величайшая разруха  в сознании людей и беспредел во всех сферах жизни и власти. Вот это терпеть - у меня нет уже сил, не хватает дыхания.

СТАС (с изумлением). Думаешь уйти?

ВЕСНИН. Когда надумаю, тебе не скажу. Еще последуешь за мной сдуру.

СТАС. А я скажу тебе. Надо же исповедаться перед кем-то, прежде чем как уйти из жизни.

ВЕСНИН. Ничего не говори мне. Ведь я  скажу сестре, и не удастся тебе разыграть из себя шарманщика.

СТАС. Не скажешь, как не скажешь о своем решении. Я чувствую, мы оба на пределе, а у тебя есть весьма веские причины. Ни поэзии, ни любви - как поэту жить?

ВЕСНИН. Черт! Ты словно подталкиваешь меня к роковому шагу, который я уже давно держу про запас.

ЕЛЕНА (заглядывая в гостиную). Что с вами? Что случилось?

СТАС. Да, быть или не быть, - вот в чем вопрос!

ЕЛЕНА. Дима, и ты? У него это игра. Сейчас Сана по пути на концерт завезет к нам мать и сына, которых я пригласила от твоего и своего имени.

СТАС. В честь шарманщика с его лебединой песней и крахом.

ЕЛЕНА. Прекрати! Шарманщик - вечная фигура.

СТАС. Как флюгер. О боги! (Носится с новой идеей, внезапно осенившей его.) Флюгер такой и такой, всех времен и народов. Целая галерея картин.

ВЕСНИН. Всемирная слава!

Звонок. Елена открывает дверь, входит Василина.

ВАСИЛИНА. Я одна. Сана взяла с собой Вову. Почти у всех девушек маленькие дети. За кулисами там целый детский сад.

ЕЛЕНА. Хорошо. Это даже кстати. Папа и мама  отправились в театр на Чехова.

ВАСИЛИНА (раздевается, снимает сапожки). Вот молодцы!

ЕЛЕНА. Да. У нас все хуже.

ВАСИЛИНА. Что случилось?

ЕЛЕНА. Ничего нового. У Димы перепады настроения и раньше бывали. А теперь все острее переживает, и мысль о самоубийстве все чаще мелькает. Благо, есть с кем поговорить на эту тему.

ВАСИЛИНА. И Стас? Его показывали по телевидению. Там что-то произошло с его картиной.

ЕЛЕНА. Кто-то задел раму, может быть, не нарочно, без умысла, а она висела на плечах шарманщика, и он развалился. Все делали серьезные мины и втихомолку смеялись. Это было ужасно. Но теперь фото с картины «Шарманщик» мелькает в интернете, как бренд.

ВАСИЛИНА. Можно поздравить его с успехом?

ЕЛЕНА. Нет, впал в отчаяние, вот они с Димой с утра пьют и упиваются мыслью о самоубийстве.

ВАСИЛИНА. Хорошо.

ЕЛЕНА. Хорошо?

ВАСИЛИНА. Хорошо. Пусть принимают и меня в клуб самоубийц.

ЕЛЕНА. Сначала мы хорошо поужинаем.

Василина проходит в гостиную, куда Елена приносит горячее блюдо. Веснин и Стас встают, видно, навеселе, и  принимаются угощать женщин, что их не устраивает, и они меняются местами.

ВЕСНИН. Василина! А где Вова?

ВАСИЛИНА. Увезли в театр.

СТАС (жене). Садись поешь. Налить вина?

ВЕСНИН (Василине). Вам водки?

ВАСИЛИНА (кивнув утвердительно). С чего вам вздумалось унывать? Эх, мне бы на ваше место! Ах, зачем я не родилась мужчиной?

ВЕСНИН. Нет, нет, одна привлекательная женщина стоит всех мужчин на свете!

ВАСИЛИНА. Да, да... Я могла бы нажить себе состояние, а почти всего лишилась из-за мужа, которого обобрали до нитки;  я бы могла возглавить одну из компаний, но из-за дочери лишилась хорошей должности и превратилась в бабушку, которой не позволяют заниматься воспитанием внука. Какая у меня жизнь? Прошу принять меня в клуб самоубийц.

ВЕСНИН (серьезно). Нет такого клуба. Это Елена выдумала.

ВАСИЛИНА. Ну, тогда в клуб влюбленных самоубийц.

ЕЛЕНА. Хотела бы я знать, в кого влюблен Стас?

ВЕСНИН. В самом деле, мысль о самоубийстве возникает у влюбленных в жизнь. Не парадокс ли это?

СТАС. Парадокс! Мейнстрим. Проще сказать, гламур.

ВЕСНИН. В самом деле, Василина, вы всегда производили впечатление влюбленной женщины... Было завидно, в кого вы влюблены, кто этот счастливчик.

Елена знаками предлагает Стасу помочь ей унести пустую посуду; они уходят; затем Стас выходит на крышу.

ВАСИЛИНА. Правда?! Только я сама не всегда знала, в кого. Образы мужчин и женщин множились и сливались, как вдруг обретали осязаемые черты и телесность. Сегодня это Вова и, что греха таить, вы.

ВЕСНИН. Я?!

ВАСИЛИНА. Будто не знали.

ВЕСНИН. Но я думал, это просто ваша непосредственность, ваша манера обращения, ласковая и доверительная до нежности.

ВАСИЛИНА. Не со всеми я такая была и есть. Я всегда знаю, кто может в меня влюбиться или в кого я. Уже это меня радует, но разумнее не увлекаться. Это как цветет папоротник втайне. Но однажды все-таки распускается цветок.

Прямой любящий взгляд, который ничего не просит и не обещает, как свет звезды в душевной глубине женщины.

ВЕСНИН. Вы прекрасны.

ВАСИЛИНА. Вы все думаете о смерти?

ВЕСНИН. Я не думаю о смерти. Гадкого и отвратительного на свете и так сверх всякой меры. Мысль о смерти - это как стрела пронзает мозг, но я еще жив, испытание продолжается.

Стас на крыше, покрытой снегом. Пройдя к краю, стоит, как у пропасти.

СТАС. Зарыться в снег и заснуть. И не проснуться. Бомж в сугробе. Какая идея! Нет. Идеология - это примитивно. Но без идеологии выходит еще примитивнее. Как у дикарей. Где же выход? Выхода нет. Если у Димы не хватает дыхания, то я давно не дышу, нельзя дышать смрадом свалки. Лучше броситься в снег, пока он пушист и чист. (Бросается вниз головой.)

Елена на крыше: Стаса нет. Она возвращается вниз.

ЕЛЕНА. Где он? Он был на крыше. Но там его нет.

Веснин выбегает на улицу; Василина с Еленой обходят квартиру. Входят Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович, празднично настроенные. Елена и Василина выбегают к ним навстречу.

ЕЛЕНА. А Диму вы не видели?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Нет. А где мы должны были его видеть? В театре?

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Василина! Приветствую! Очень рад. А что, Дима с Вовой вышли на прогулку?

ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Да, что произошло?

ВАСИЛИНА. Сейчас... Как вам понравилась постановка? Ведь нынче классику ставят так, что Чехова не узнаешь.

СЕМЕН ИВАНОВИЧ. А мы знали, куда идем. Так хорошо, словно на несколько часов вернулись в старое доброе время.

Веснин приводит Стаса, который счастлив до слез.

ВЕСНИН. Стас угодил в сугроб.

СТАС. Здорово! Какой кайф - умереть и воскреснуть!

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик, с цветущей вишней. Меж верхушек деревьев виды Москвы по ходу действия сменяются то сельской местностью, с деревней за озером, то моря и гор Кавказа, то полетом самолета над бескрайними лесами и полями.

На крыше Стас что-то мастерит; Веснин словно уносится в дали, где время от времени проступает Хор девушек, среди которых Сана. Это ансамбль «Альгамбра» на гастролях.

СТАС. Разве ты не видишь, писатель...

ВЕСНИН. Я не писатель; писатели вымерли, как и живописцы.

СТАС. А кто же ты?

ВЕСНИН. Поэт.

СТАС. А поэты не вымерли?

ВЕСНИН. Не дождетесь.

СТАС. Поэт! Разве ты не видишь, Василина чего-то ожидает от тебя, ведет себя как влюбленная девушка?

ВЕСНИН. Это поэзия, поэтому я еще жив.

СТАС. Это любовь, писатель!

ВЕСНИН. Любовь и есть поэзия, песнь бытия.

СТАС. А Сана?

ВЕСНИН. В дикарке еще была поэзия. Теперь она модель и актриса. Это игра по определенным правилам, каковые относительно легко освоить, имея на то данные. Настоящая актриса и в жизни, и на сцене - поэзия.

В квартиру входят Василина и Елена с покупками. Мелодия мобильника, это у Василины.

ВАСИЛИНА. Да, Игорь Сергеевич, я почти не бываю дома. Сана на гастролях, внук у дедушки с бабушкой в деревне, куда мы уезжаем в ночь. Хорошо, приезжайте. Мы как раз садимся ужинать.

ЕЛЕНА. Игорь Сергеевич? Тот?

ВАСИЛИНА. Он самый. Сдается мне, он преодолел искушение жениться на молодой и хочет помириться со мной.

ЕЛЕНА. Только помириться?

ВАСИЛИНА. Для меня и этого не мало. У меня снова будет работа. Но у него еще что-то на уме.

ЕЛЕНА. Что?! Ты догадываешься?

ВАСИЛИНА. Не станем торопить события, когда, поднявшись на гору, скатиться так легко.

ЕЛЕНА. Боже!

ВЕСНИН (выглядывая из своей комнаты). Что такое?

ЕЛЕНА. Сейчас придет Никитин с миллионом роз!

Василина, рассмеявшись, смотрит на Веснина вопросительно; Елена уходит в сторону, уводя выглянувшего из гостиной Стаса.

СТАС. С миллионом роз?

ЕЛЕНА. Не понимаешь?

СТАС (подхватывая идею). Еще как понимаю. Но как поместить на картине миллион роз - найти решение, значит, составить состояние.

ЕЛЕНА. Ты все о том же.

СТАС. Что касается Василины, она влюблена в Диму; Дима в ней находит поэзию, что и есть миллион роз.

Василина и Веснин разыгрывают пантомиму, что похоже на объяснение в любви и ссору.

ВАСИЛИНА. Ни в кого вы не влюблены. Старая история. Русский человек на рандеву. Онегин, Печорин, Рудин... Случилось нам встретить Веснина... Красив, умен, знаток искусства и поэт... В конце концов, просто порядочный мужчина, но ни Богу свечка, ни черту кочерга...

ВЕСНИН. Тут вы несправедливы. По крайней мере, черта я достал кочергой.

ВАСИЛИНА. Вот я говорю: всем хорош и пропадает, а русские девушки ищут счастья по миру, подвизаясь кто где.

ВЕСНИН. И тут моя вина? А скорее таких, как Никитин.

ВАСИЛИНА. Никитин не такой. Он трудоголик.

ВЕСНИН. Ну, и выходите за него замуж.

ВАСИЛИНА (с удовлетворением). Это я и хотела от вас услышать. А вы останетесь ни с чем и один. Вот это грустно. Мне все хотелось вам помочь. Правду сказать, не совсем бескорыстно, чтобы самой найти в вас опору, как нашла моя дочь в опасный час.

Зумер домофона; Елена открывает дверь, входит Никитин с букетом белых роз. Василина встречает его так, что он обнимает ее, укрывая их лица цветами.

НИКИТИН. Мир?

ВАСИЛИНА. Мир.

НИКИТИН. Выйдешь за меня?

ВАСИЛИНА. Выйду, если ты поручишь мне достойное дело.

НИКИТИН. Значит, это сделка?

ВАСИЛИНА. Как водится, у деловых людей.

НИКИТИН. Я-то люблю тебя.

ВАСИЛИНА. И я. Увези меня отсюда. Я только попрощаюсь с родными и друзьями.

НИКИТИН. Можно их взять с нами в ресторан, в церковь...

ВАСИЛИНА. Разгулялся купец... Нет, эти не из тех, кто может составить для нас свиту...

Никитин здоровывается за руку со всеми, явно сознавая, что поставил себя в не очень выгодное положение, но в радости, что принял правильное решение и достиг цели.

НИКИТИН. Здравствуйте, здравствуйте! А это вы?

СТАС. Я?!

НИКИТИН. Шарманщик.

СТАС. Верно! (Указывая на Елену.) А эта - жена шарманщика.

НИКИТИН. Хорошая шутка. Елена! (Целует ей руку.)

Василина, собирая свои вещи, обходит квартиру в сопровождении Веснина.

ВАСИЛИНА. Как странно, у меня такое чувство, как будто я провела здесь лучшие годы моей жизни. Ничего-то не было, а хочется воскликнуть: «Лучше не бывает!»

ВЕСНИН. Это поэзия жизни, ее лучший цвет.

ВАСИЛИНА. Вы правы.

Мелодия мобильника Василины.

ВАСИЛИНА. Алло?

ГОЛОС САНЫ. Мама! Ты где?

ВАСИЛИНА. У Весниных. С Вовой все хорошо. Он в деревне с дедушкой и бабушкой.

ГОЛОС САНЫ (страстный шепот). Мама, что ты делаешь?!

ВАСИЛИНА. Я выхожу замуж за Никитина. И он здесь.

ГОЛОС САНЫ (ликующе-страстный). Правда?!

ВАСИЛИНА. Я не подвела тебя?

ГОЛОС САНЫ. Как ты можешь меня подвести? Ты лучшая в мире мама!

ВАСИЛИНА. Сана! Ты влюбилась?

ГОЛОС САНЫ. Нет, мама, я люблю! Это так просто.

На крыше проступает Хор девушек, среди них Сана. Музыка и пляска.

ВЕСНИН. Сана влюбилась?

ВАСИЛИНА. Больше, чем влюбилась. Она любит. (Уходит.)

Веснин стоит, как молнией ослепленный.

СТАС. Здесь миллион роз?

ЕЛЕНА. Почему белые?

ВАСИЛИНА. Это цвет подвенечного платья невесты. Рядиться в подвенечное платье я не стану, хотя могла бы сойти за молоденькую девушку, достаточно букета белых роз.

Василина, уходя с Никитиным, прощается со всеми.

ВАСИЛИНА (Елене). Какое утешение! У меня остается надежда, что, может быть, Сана будет счастливее с ним, несмотря на все ее ошибки и характер.

ЕЛЕНА. Да и Вова будет их сводить.

ВАСИЛИНА. Все будет лучше. Будет еще лучше. Будет лучше для всех!

             ХОР ДЕВУШЕК
      (поет, пляшет, проговаривая отдельные фразы)
Любовь вернется, как весна!
      Прекрасная страна
Взойдет в красе весенней,
Прольется лучезарной песней.

Веснин выходит на крышу, прислушиваясь с волнением к словам песни.

      И Правда на Земле,
Изнемогающей во зле,
      Восторжествует снова, -
      Закон всего живого!
      И это не мечта,
Спасет наш мир лишь красота,
     Что вносит меру в страсти,
     И счастье в нашей власти.
     Прекрасная страна!
Любовь вернется, как весна.

ВЕСНИН. Это сон! Я словно уношусь над Москвой в море огней и среди звезд. Бездна жизни и мироздания. Что это?

САНА (подбегая к нему). Моя песня на твои стихи, Дима!

ВЕСНИН. А где ты их взяла?

САНА. Разве не ты мне напел во сне? Или я сочинила?

ВЕСНИН. Стихи вроде мои, но в песне мне вынести их трудно.

САНА. Еще бы. Первая песня - как первая любовь! А вот новая песня.

         ХОР ДЕВУШЕК
В сиянии огней Москвы-реки
Из тьмы летим, как мотыльки.
Огни Москвы - чудесная подсветка... и т.д.

ВЕСНИН (протягивая руки). Роксана, ты здесь со мной или там?

САНА (бросаясь ему на шею). Я здесь и там, в твоей я песне!

Вспыхивают вечерние огни Москвы и светлые дали сельской местности, как при полете самолета.

                                                               2007 г. 

Дом в стиле модерн

Киносценарий

Санкт-Петербург - вид с мансарды высокого доходного дома в стиле модерн: поверх крыш золотые вертикали Адмиралтейства, Исаакия, Петропавловского собора, - со снижением точки обозрения возникает сеть рукавов Невы и Каменный остров с небольшим особняком в стиле модерн в саду, куда проникает наш взор.

В гостиной госпожа Ломова показывается; она явно что-то изображает или декламирует, прослышав голоса, - это входят новые владельцы, - она прячется, то есть исчезает в портрете, который висит тут же.

Полина и Потехин, новые владельцы, обходят дом, с объятиями и поцелуями.

ПОТЕХИН. Не сон ли это?

ПОЛИНА. Кажется, только сейчас у нас начался медовый месяц, который не очень-то удался из-за венчания в церкви, как в старину, и свадебного путешествия в Венецию...

ПОТЕХИН. Было слишком жарко и много впечатлений от картин, скульптур, зданий и их интерьеров, и мы, смеясь, от секса воздерживались...

ПОЛИНА. А любовь не требовала усилий, достаточно взгляда и родной речи, звучащей столь интимно на чужбине.

Бродят по комнатам и этажам, не включая света, в сумерках белой ночи, так интереснее, да поцелуям нет конца, как будто все внове.

ПОЛИНА.Что ты делаешь?

ПОТЕХИН. Хочу.

ПОЛИНА. Сейчас? Здесь?

ПОТЕХИН. Сейчас и здесь.

ПОЛИНА. Постой. Там кто-то прошел.

ПОТЕХИН. Кто? Сегодня мы одни. Завтра подъедут охранник, садовник и экономка, с которыми надо разобраться.

ПОЛИНА. Нет, поди посмотри.

Потехин выходит на лестницу, спускается в гостиную на втором этаже, где висит портрет Евгении Васильевны Ломовой кисти Ореста Смолина, первой хозяйки дома, супруги архитектора Игнатия Ломова. Шелк и тюль ее платья, элегантного и баснословно дорогого, излучающие свет, как драгоценные камни, не казались чем-то особо примечательными по сравнению с лицом молодой женщины, еще совсем юной, с тонкими чертами, слегка удлиненным и узким, с черными узлами волос на голове, с черными глазами, бездонными, полными каких-то особенных мыслей, - от них оставалось впечатление живых глаз, которых уже не забыть.

Белая ночь освещала гостиную. Евгения Васильевна следила глазами за ним, казалось, сейчас она поднимется с кресла.

ПОТЕХИН (невольно поклонившись). Добрый вечер!

Дама с портрета хранила молчание, но мысли ее, казалось, приняли иное направление, и она о чем-то задумалась.

ПОЛИНА. Кто здесь?

ПОТЕХИН. Никого. Это я поздоровался с госпожой Ломовой. Совершенно как живая.

ПОЛИНА. Кажется. При свете дня можно подумать, портрет не вполне закончен.

ПОТЕХИН. Идем скорее.

ПОЛИНА. Куда?

ПОТЕХИН. В спальню. Начинаем медовый месяц в старинном особняке, который принадлежит нам.

ПОЛИНА. Чудесно.

В сумерках белой ночи спальня - видна в отдалении, Полина и Вениамин поспешно раздеваются, то и дело бросаясь в объятия друг друга...

Интерьер дома в стиле модерн. Потехин, высокого роста, лет 40, с бородкой, и Станислав Назимов, Стас, плотный мужчина небольшого роста, обходят дом.

СТАС. А вы не боитесь? Коттедж на Каменном острове, не какой-то новодел с усеченной крышей, а старинный особняк в стиле модерн со сохранившимся интерьером и убранством, вплоть до канделябров с позолотой, найденных в тайнике, майолика и картины. Еще сад с оранжереей... Это целая усадьба!

ПОТЕХИН. Волков бояться, в лес не ходить.

СТАС. Ваша смелость всех изумляет и внушает всякие мысли.

ПОТЕХИН. Всякие мысли? Ну, ну, ясно.

СТАС. Я был бы рад сохранить свою должность при вас.

ПОТЕХИН. А я могу довериться вам?

СТАС. Думаю, да. (Рассмеявшись.) Если я служил верой и правдой уголовнику, который, правда, обратился, в церковь ходил, заменил электропроводку в храме, то, что же мне вам не служить? Вы милые люди.

ПОТЕХИН. Но внешность бывает обманчива.

СТАС. Я прямо скажу. Коли ваша внешность обманчива, тем более я должен остаться при вас.

ПОТЕХИН. Почему?

СТАС. Вы знаете, охраной дома занимался я, превратив его в неприступную крепость. Так что за шефом охотились прямо в городе, куда он выезжал редко.

ПОТЕХИН. И достали легко. Оставайтесь здесь, если нет причин уйти.

СТАС. Причин нет, но вы знаете? Место уединенное и тихое, а в тихом омуте черти водятся. Место явно заколдованное, с привидениями.

ПОТЕХИН. Что?

СТАС. Но, может быть, у вас они не объявятся?

ПОТЕХИН. Идем в оранжерею. Что за человек садовник?

СТАС. Профессор. Обнищала наука.

         (Выходят из дома.)

В столовую входят Полина и экономка Нина Игоревна.

НИНА ИГОРЕВНА. Ой! Не хочу я наговаривать. Не хочу вас пугать. (Машет короткими пухлыми руками.)

ПОЛИНА. Нина Игоревна! Ах, что такое?

НИНА ИГОРЕВНА. Вы сколько дней и ночей здесь провели?

ПОЛИНА. Ни одного дня и только одну ночь. Только, о, какая это была безумная ночь!

НИНА ИГОРЕВНА. Вот, вот! А что я говорю? Этот дом полон мертвецов, оживающих к ночи! Да и как быть иначе? Здесь был детский сад, а занявшись ремонтом, домом завладел уголовник, который разбогател на грабежах и убийствах, о чем узнала я по телевидению после его убийства, а то все думала, что наговаривают, голоса никогда не повысит, спокоен и приветлив со всеми, не старый еще, а совершенно лысый, его и звали Лысый.

ПОЛИНА. Дом полон мертвецов? Да, бросьте!

НИНА ИГОРЕВНА. Вот увидите!

ПОЛИНА. Да, полно, Нина Игоревна! Мертвецам костей не собрать, чтобы возвращаться в дома, где они некогда жили.

НИНА ИГОРЕВНА. Им костей не надо. Они нарисованы еще при жизни и с картины сходят, и бродят здесь.

ПОЛИНА. Привидения, что ли?

НИНА ИГОРЕВНА. Слыхала их голоса, а заглядывать в замочную скважину не стала, не имею охоты. С мертвецами нельзя водиться. Это же нечисть.

ПОЛИНА. Ну, вы и дальше не заглядываете в замочную скважину, и вам ничего не будет.

НИНА ИГОРЕВНА. Шутите.

Входят Потехин с Коробовым.

ПОТЕХИН. Нам пива.

КОРОБОВ. Мне звонил художник, который и занимался этими картинами, подчищал от пыли, а рисунки и акварели из папки заключил собственноручно в рамки... Он этим так увлекался, что дневал и ночевал на чердаке, пока шел ремонт, а затем и чердак, пробив окна на крышу, превратили в мансарду, по его проекту... Никто лучше Морева вам не расскажет о картинах и первых владельцах...

ПОЛИНА. И о привидениях?

ПОТЕХИН. Приведите его, хорошо?

Все расходятся, воцаряется ночь...

ГОЛОС ПОЛИНЫ (с веселым дыханием). Что происходит? Призраки бродят по дому и разговаривают? И это не сказка?

ГОЛОС ПОТЕХИНА. Разве вся наша жизнь не сказка?

ГОЛОС ПОЛИНЫ. Как у Лысого?

ГОЛОС ПОТЕХИНА. Ну, нет!

Интерьер дома в стиле модерн. В гостиную входят Морев, широкоплечий и ладный по шагу, в джинсах и полувере, еще молодой человек, и Потехин. Останавливаются у портрета госпожи Ломовой.

ПОТЕХИН. Что здесь происходит?

МОРЕВ(с легкой усмешкой). Изображение человека словно оживает и заговаривает... Возможно, оно сходит с холста, и тогда словно видишь его в яви, как в кино, в сумерках ночи, как игру теней, что принимают, видимо, испокон века за привидения.

ПОТЕХИН. Да, нечто похожее я видел... Но что это значит?

МОРЕВ. Возможно, всего лишь игра света...

ПОТЕХИН. Всего лишь мерещится? А голоса?

МОРЕВ. И голоса могут мерещиться, не правда ли? Нет, тут несомненно нечто иное. Картина - это особая, в цвете, светотень, воссоздающая лицо человека, его глаза, улыбку... У одних это просто изображение, у гениальных художников - магия света и жизни, как природа творит все живое. Когда эта магия присутствует в картине, она может излучать изображение в пространство, и мы воспринимаем портрет как живое воссоздание человека, который может, вероятно, явиться вновь в самой жизни.

ПОТЕХИН. И это происходит здесь?

Оглядываются вокруг - интерьер, как и фасад, в этом доме заключал не просто уют старины, но и живое дыхание давно ушедшей эпохи, будто время повернуло вспять.

МОРЕВ. Я наблюдал неоднократно. И другие видели нечто такое. Правда, я не придавал особого значения этим происшествиям, поскольку здесь я мог прикладываться к бутылкам с отборными винами сколько угодно. Значит, и другие тоже.

ПОТЕХИН (рассмеявшись). Я не каждый день пью, да и то мало.

МОРЕВ. Когда всего вдоволь, ничего особо уж не хочется?

ПОТЕХИН. Нет, запой у меня в работе. А с тех пор, как поселились здесь, и в любви.

МОРЕВ. Еще бы! Здесь же Эдем, сотворенный архитектором из всех прельстительных и таинственных мотивов модерна, что завораживает и пьянит, как наркотик. Или и любовь - как наркотик?

ПОТЕХИН. Конечно! И сильнейший!

МОРЕВ. В вашем случае, успех и богатство, воплощенные в этом доме.

ПОТЕХИН. Пожалуй. Поэтому возможны и у меня галлюцинации, хотите сказать?

МОРЕВ. А мадам?

ПОТЕХИН. Все эти происшествия меня не очень тревожат, скорее завлекают тайной. Так и жена моя. Она слышала голоса... И был случай, когда в столовой, вместо экономки, возник дворецкий. Она чуть в обморок не упала.

МОРЕВ. Ничего страшного, а страшно. Такова жизнь. Ничего страшного - до смерти, а смерти не минуешь.

ПОТЕХИН. Полина тоже хотела поговорить с вами. Но, знаете, меньше всего о привидениях, а о тех людях, чьи портреты были найдены в чулане. Точнее, о доме и стиле модерн вообще.

МОРЕВ. А вы?

ПОТЕХИН. Меня занимает лишь портрет госпожи Ломовой.

МОРЕВ. Портрет или она сама?

ПОТЕХИН. Она сама, разумеется. Но на портрете.

МОРЕВ. А на рисунках?

ПОТЕХИН. Это она?!

Морев направляется к лестнице, и они поднимаются на третий этаж.

МОРЕВ. Чулан на чердаке, пятый угол которого был замурован, сохранил массу мелких вещей и предметов от разграбления.

Теперь он представлял мансарду с окнами на крыше и напоминал музей. Бюро из карельской березы, кресла, диван перемежались со столами, на которых под стеклом красовались драгоценные украшения, а по стенам  висели небольшие картины - гравюры и рисунки карандашом, гуашью, темперой и акварелью, - среди которых выделялись работы Ореста Смолина, по всему, с натуры, а моделью служила одна и та же особа.

То сидела она, полуприкрывшись, обнаженная до бедер, в позе Венеры кого-то из старых мастеров, то лежала совершенно голая, в позе естественной и целомудренной, как на пляже, разве что без купальника, то стояла, высокая, стройная, в позе, чуть вольной, может быть, от того, что одна нога была отодвинута и приподнята, как если бы молодая женщина, скорее крупнотелая девушка, переступала на месте, полная жизни, даже с впечатлением тяжести ее крупных ног.

Лицо не было отчетливо прорисовано, но овал, выражение, глаза - все как будто указывало на то, что это та же самая женщина, еще совсем юная, скорее девушка, которая воссоздана в портрете госпожи Ломовой.

ПОТЕХИН. Это она? Но здесь не молодая женщина, скорее еще девушка.

МОРЕВ. И в полном цвету, какой женщине уже не быть, пусть она прекрасней, но иначе.

ПОТЕХИН. И лицо не прорисовано.

МОРЕВ. Нарочно. Это она. И не она. Создается удивительное впечатление, когда вольно или невольно наглядевшись на портрет дамы в роскошном платье в гостиной, входишь в мансарду, где, привлеченный обнаженной моделью, узнаешь в ней ту, но моложе, простодушней, с затаенной тенью смущения и стыда, что она из гордости не обнаруживает, как желание прельстить собою.

ПОТЕХИН. Нет, это не госпожа Ломова.

МОРЕВ. Тут возникает загадка. Над портретом госпожи Ломовой Смолин работал в 1909-1910 годах. Вскоре после ее приезда в Петербург и замужества. Тут целая история...

ПОТЕХИН. Прошу вас остаться на ужин. (Он повел художника вниз.) Тогда вы и поведаете нам обо всем. А пока не хотите ли выпить и закусить, по русскому обычаю?

МОРЕВ. Охотно.

В просторном вестибюле показался Назимов, который и составил компанию художнику, а Потехин, заговорив по мобильнику, ушел к себе в кабинет.

К дому подъехала иномарка. Назимов заторопился к выходу, с ним вышел в сад и Морев. Из машины вышла Полина.

СТАС. Павел Морев, художник.

ПОЛИНА (протягивая руку). Здравствуйте!

Полина в костюме светло-серого цвета, казалось, ничем непримечательном, как и ее лицо, но пиджак подчеркивал ее плечи с их хрупким и нежным изяществом столь неожиданно, что Морев рассмеялся.

ПОЛИНА. Что?

Взглянула дружелюбно, будто они не только что познакомились, а давно знают друг друга.

МОРЕВ. Это дизайн или у вас такие плечи?

Художник рассматривал ее с ног до головы, будто собирался писать ее портрет. Полина его так и поняла и с неуловимыми движениями, исполненными изящества, сняла пиджак - не то, чтобы показаться ему в кофте, а входя в дом и не теряя ни минуты переодеться. В дверях однако не преминула оглянуться, словно желая узнать, удостоверился ли он в том, что его занимает: это дизайн или у нее такие плечи? Взгляды их встретились: он явно любовался ею. Боже!

Назимов качает головой.

Столовая в вечерних сумерках. Полина зажигает свечи. Входят Потехин и Морев.

ПОТЕХИН. Кто у нас еще будет?

ПОЛИНА. Стас и садовник.

МОРЕВ. Садовник?

ПОЛИНА. Он доктор наук, он профессор, я знаю.

Полина повела плечом, что же делать, мол, если он у нас садовник.

МОРЕВ. Да, да, профессор, который нуждается в дополнительном заработке… После  долгой болезни жены и ее смерти, он остался один с тремя детьми школьного возраста, - и тут эта работа в оранжерее и саду явилась, конечно, благом для него. Ему здесь, когда нужно, помогают его дети.

Тут вошли Стас и садовник Коробов, худой, высокого роста, с тонкими чертами лица, с щетиной черной бородки и бакенбардов, в которых проступали седеющие иглы, а на голове же мягкие, каштанового цвета волосы, слегка вьющиеся; черные глаза, - смолоду был, верно, красавцем, но теперь он горбился, исхудал, постарел от испытаний, к которым был явно не готов, всем щедро наделенный природой.

МОРЕВ. Должен сказать, в начале XX века в свечах не видели никакой романтики, как в газовых фонарях, тускло освещавших улицы. Настоящей романтикой веяло и сияло от электричества. А также от трамваев, заменивших конку, от автомобилей и аэропланов.

КОРОБОВ. И уж, конечно, от синема.

МОРЕВ. Восприимчивость к явлениям природы, жизни и искусства была обострена до крайности, до болезненности и мистики; острое чувство красоты - до уродства и юродства. Все наивно, блистательно и таинственно до восторга и жути, что нашло воплощение в стиле модерн - и в архитектуре, - здесь вы совершенно в серцевине этого стиля, - и в живописи, и в театре...

КОРОБОВ. Хорошо сказано. В сердцевине стиля модерн!

Полина и Потехин, переглянувшись, тоже рассмеялись. Полина была в легком платье без рукавов, точно нарочно для художника, плечи как плечи, что он в них нашел. Или все-таки дизайн?

МОРЕВ. Евгения Васильевна родилась в богатой купеческой семье в Москве, училась в гимназии и приехала в столицу к тетушке графине, чтобы выезжать в свет... Но тут выяснилось, что графиня, обобранная и покинутая его сиятельством картежником и шулером, не имела доступа в высший свет, где Евгения хотела явиться в ослепительном блеске парижских нарядов. Однако у графини была ложа, и Евгения показалась в театре, где ее появление мало кто заметил, кроме одного молодого человека, которого она хорошо знала еще в Москве...

В гостиную в сиянии белой ночи входят Ломов и Евгения, они словно осваиваются в новом доме, в пантомиме проступает характер взаимоотношений между ними.

ПОЛИНА. Это был Ломов?

МОРЕВ (кивнув). У Ломова с Евгенией была предыстория: еще будучи учащимся Московского училища живописи, ваяния и зодчества и проживая в доме купца Колесникова, дальнего родственника, он был влюблен в Евгению и был вынужден, не без скандала, съехать и поселиться в гостинице. Еще первый его дом строился, он уже нашел заказ в столице, переживающей строительную лихорадку. Это был настоящий Клондайк для архитекторов, и Ломов с головой ушел в работу.

ПОТЕХИН. Как это похоже на наше время!

МОРЕВ. Архитектура как искусство вряд ли присутствует в современных зданиях. Стиль модерн в контурах зданий, весьма причудливых, в материалах, с использованием камня, в украшениях с мотивами флоры и фауны быстро оформился и требовал лишь неожиданных вариаций. Небольшие особняки и высокие доходные дома росли, как грибы, и самой изощренной конфигурации окон, балконов, верха с башенками и куполами, что отдавало готикой и барокко, с витражами и колоннами, только посвященными не богам и властителям, а человечеству, как выражались встарь, то есть общей массе людей. В этом ощущалась человечность, что находило выражение в физиономии дома и в его убранстве, так что дом становился как бы портретом архитектора или владельца.

КОРОБОВ. Да, в домах в стиле модерн нередко проступает физиономия живого создания!

МОРЕВ. Но вернемся к Ломову, который за несколько лет сделался весьма состоятельным человеком. Он уже подумывал о строительстве собственного дома, рисуя его для души, и в это-то время судьба снова свела его с Евгенией Васильевной. Казалось, она совсем не изменилась, стала лишь более полнокровной, чем старшеклассница-гимназистка, а он раздался в плечах, слегка располнел, череп и челюсти налились силой, на ровном поле щек румянец, что называется мужчина в самом соку. И Евгения, я думаю, не устояла на этот раз, не видя вокруг себя титулованных особ. Тетушке графине предстояло уломать брата выдать дочь за Ломова. Но решающим аргументом послужил этот дом, который начал строить архитектор для себя и чему весьма удивился Василий Иванович Колесников, оказывается, малый не промах!

Как только закончился ужин, Коробов поспешил восвояси, да и красноречие художника пошло на убыль, как только вышли в сад.

Сад. Опустилась или взошла восхитительная белая ночь...

ПОТЕХИН. Ваш рассказ основан на документах?

Морев лишь всплеснул руками.

ПОЛИНА (кутаясь в шаль). Такое впечатление, что вы это все о себе рассказывали.

МОРЕВ. Нет, скорее о вас. У меня, увы, другая история!

ПОЛИНА. Увы? Вы нас заинтриговали.

МОРЕВ. Меня же больше занимает история художника Ореста Смолина. Здесь прозвучала ее предыстория.

ПОЛИНА. О, как интересно! Тысяча и одна ночь.

ПОТЕХИН. Однако нам предстоит в субботу принимать гостей.

ПОЛИНА. Будет вечеринка в связи с новосельем. Приглашения разосланы. Мы знаем, вы не женаты. Приходите с подружкой.

МОРЕВ. Спасибо. Но будет много народу...

ПОЛИНА. Нет, в основном, бизнес-элита.

ПОТЕХИН. С нею хлопот не оберешься. Напрасная затея.

МОРЕВ. Вечеринка по-американски?

ПОЛИНА. Что-то в этом роде. Напитки и закуска, без всякого русского застолья. Себя показать и на других посмотреть.

ПОТЕХИН. Ярмарка тщеславия.

Потехин, потянувшись, поцеловал жену.

МОРЕВ. Таков свет!

Морев поднял было руку распрощаться, как вдруг его внимание привлекло зрелище на лужайке у беседки, реконструированной по сохранившимся рисункам.

Колонны из розового мрамора полукругом венчал купол, фриз которого был изукрашен античным орнаментом, - над беседкой свисали деревья, с просветами неба, и она имела вид сцены. Там бегали маленькие дети, обычные дети, в белых платьицах и матросках, однако очень похожие на херувимов и амуров.

Столики и кресла, на которых не всюду сидели, многие прохаживались, исчезая за деревьями; на виду у всех в кресле, вынесенном из гостиной, с особой формы спинкой, восседала еще довольно молодая женщина, с выражением лица и повадками то ли старушки, то ли больной, в атласном платье, в бриллиантах, - это была графиня Гликерия Ивановна Муравьева, тетушка Евгении Васильевны, которая была тут же, она не сидела за столиком, как ее муж господин Ломов, который один и ел, кажется, за всех и пил, она прохаживалась в роскошном платье и шляпке, а ее сопровождал тонкий, с нею одного роста, изящный, с нежным выражением лица молодой человек, которого все звали Серж, - это был граф Муравьев, но не муж Гликерии Ивановны, а племянник ее мужа.

ПОЛИНА. Ах, что же это?

ПОТЕХИН. Начинается.

МОРЕВ. Сидит в кресле в атласном платье графиня Муравьева.

ПОТЕХИН. А вот госпожа Ломова! Ну, в точь, как на портрете.

Послышалась речь, как в тишине летнего дня далеко слышно.

ЕВГЕНИЯ. Серж!

МОРЕВ. Серж, племянник графа.

Мужчина, одетый в сюртук особого покроя, брюки с галунами, подливал в бокалы гостей вино и отходил.

ПОЛИНА. Это дворецкий!

Экономка, которую звали Фаина Ивановна, полная, невысокого роста, весьма похожая на Нину Игоревну, следила за прислугой с тем, чтобы гости ни в чем не испытывали недостатка.

ФАИНА ИВАНОВНА. Кузьма, где Марианна?

КУЗЬМА. Фаина Ивановна, она не в моем подчинении.

ФАИНА ИВАНОВНА. И не в моем. Она горничная госпожи. Однако, когда гости, ей следовало бы нам помогать.

КУЗЬМА. Она и развлекает господ своими прелестями. Вчера из деревни, где всего набралась.

ФАИНА ИВАНОВНА. А тебе завидно.

КУЗЬМА. Конечно. Будь она поскромней, я бы на ней женился.

ФАИНА ИВАНОВНА. Разве ты ей не дядя?

КУЗЬМА. Не родной.

Показывается из беседки молодая девушка в темно-коричневом платье с белым передником, светлорусая, на голове веночек из фиалок.

ФАИНА ИВАНОВНА. Марианна! Мы работаем, а ты развлекаешься, как господа?

МАРИАННА. Приходил батюшка, принес лукошко, чтобы я собрала пожертвования у гостей. Я и обошла всех.

КУЗЬМА. А веночек к чему?

МАРИАННА. Так праздник! А с венком больше дают.

КУЗЬМА. Любишь покрасоваться.

МАРИАННА. Да и вы, Кузьма Петрович, умеете покрасоваться.

КУЗЬМА. Служба.

Объявились музыканты, и в беседке начались танцы для детей, впрочем, закружились и взрослые. Граф уговаривал Евгению Васильевну повальсировать, та отказывалась, зная, что супруг ее с трудом выносит его сиятельство.

МОРЕВ. Это пикник.

ПОТЕХИН. Среди ночи?

ПОЛИНА. Там сияет день. Фантастика.

МОРЕВ. Там сияет столь яркий свет...

ПОЛИНА. ... что, кажется, это Рай?

МОРЕВ. Там сияет столь яркий свет, что просвечивает кое-кого насквозь, скелет проступает, видите?

ПОТЕХИН. Это мертвецы? О, черт!

МОРЕВ. Пикник мертвецов. Ничего себе.

Морев посмотрел на Полину и Потехина, они-то живые?

ПОТЕХИН. Госпожа Ломова  была актрисой?

МОРЕВ. Нет. Но ведет себя, как актриса, не правда ли?

ПОТЕХИН. Что если мы к ним подойдем?

Потехин вышел на лужайку в сторону госпожи Ломовой, которая, прогуливаясь с графом, все время что-то декламировала.

Полина, не думая удерживать мужа, в испуге схватилась рукой за Морева и рассмеялась:

ПОЛИНА. Теперь видите, я не оттуда?

Морев коснулся ее плеча.

ПОЛИНА. Что вы делаете? Ах, да! Все хотите убедиться: это дизайн или такие плечи? 

МОРЕВ. Простите, ради Бога! Что-то детское заключено в ваших плечах и побуждает на детские поступки.

ПОЛИНА. Что-то детское?

МОРЕВ. Нет. Здесь вся нежность вашей души, о которой вы и не подозреваете.

ПОЛИНА. Вы Дон-Жуан?

МОРЕВ. Нет. Я художник.

ПОЛИНА (как будто с сожалением). А-а...

МОРЕВ. Как! Вы разочарованы?

ПОЛИНА. Не для себя, а за вас. Мне кажется, вы одиноки... Хотя это странно...

Вдруг Потехин споткнулся, упал и поднялся, точно вне себя, и тут видения исчезли, и воцарилась обыкновенная белая ночь.

Квартира в мансарде высокого доходного дома в стиле модерн. Входит Морев, в глубине мастерской уголок Летнего сада - то ли изображение, то ли реальность, Морев словно входит в нее и видит двух женщин: Бельская Ирина Михайловна и Юля о чем-то заспорили; Морев поклонился, Ирина Михайловна кивнула и отошла в сторону, а Юля подошла к художнику у мольберта.

МОРЕВ. Что-нибудь случилось?

ЮЛЯ. Что-нибудь? (Рассмеялась.) Детский вопрос.

МОРЕВ. Детские вопросы задают влюбленные.

ЮЛЯ. Мы влюблены?

Юля в брюках и кофточке молодежного фасона, но блещущих благородством, с ухоженным лицом, заключающим весь изыск и шарм ее облика, похоже, решила вывести его на чистую воду.

МОРЕВ. Мы? Я-то люблю вас.

ЮЛЯ. Как! Вы любите меня?

Юля кинулась ему на шею, заставив его отбросить кисть и обнять ее. Из глаз ее полились слезы - от счастья и от сознания, что оно невозможно, поздно, все вокруг переменилось, даже в Летнем саду пустынно и пусто.

МОРЕВ. Я люблю вас, но вы, кажется, выходите замуж. (Сладостно было ее обнимать и мучительно.)

ЮЛЯ. Это тебя не касается. Я люблю тебя и любила, знаешь, все эти удивительные годы.

Она первая поцеловала его, и у нее словно закружилась голова.

МОРЕВ. Как вдруг из Золушки превратилась в принцессу!

ЮЛЯ. Нет, удивительны эти годы, мне теперь представляется, твоим присутствием в моей жизни, я даже не совсем сознавала это, в редкие наши встречи ты одаривал меня счастьем, я не знала, что это любовь. Именно любовь из Золушки превратила меня в принцессу, как ты выразился. Это ты во мне видишь принцессу, поскольку ты мой принц.

МОРЕВ. А жених?!

ЮЛЯ. Он не принц.

МОРЕВ. Так, ты не выходишь за него замуж?

ЮЛЯ. Увы, выхожу.

Морев остановил ее за плечи, нежно-мягкие, отдающие лаской любви и счастья:

МОРЕВ. И чего же ты от меня хочешь?!

Она потерлась плечами об его руки, отзываясь на его “ты” с благодарностью.

ЮЛЯ. Ничего. Я люблю тебя и, мне кажется, всегда буду любить, как буду любить нашу юность, промелькнувшую столь бстро... Как сон, как утренний туман...

МОРЕВ. Это прощание?

ЮЛЯ. Да.

Она расстегнула третью пуговицу кофточки.

МОРЕВ. Что ты делаешь?

ЮЛЯ. Чего же ты испугался?  (Она схватила его руку и при-жала к груди.)  Я хочу, чтобы ты коснулся меня.

МОРЕВ. А потом что мне делать?

ЮЛЯ. Захочешь большего? Я твоя.

МОРЕВ. Я ничего не понимаю. Я хочу переговорить с Ириной Михайловной.

ЮЛЯ. Она в курсе. Я играю в открытую. Два-три свидания. Ты мне не откажешь. (Слезы струились из ее глаз.)

МОРЕВ. Боже! Что происходит?

ЮЛЯ. Вот письмо, которое я приготовила на случай, если не решусь заговорить. Там все. До встречи!

Слезы исчезли, глаза сияли, как не сияют все сокровища мира, ибо излучали всю прелесть жизни в сердцевине ее красоты.

Пока звучит письмо, озвученное голосом девушки, признание в любви и прощание, с какой-то мукой и невысказанной тайной, происходит любовная сцена, полная неги, веселья и слез, несколько эпизодов из двух-трех свиданий, с мелодией из мобильника, возвращающей влюбленных к действительности.

ГОЛОС  ЮЛИ. Мне бы переписать письмо Татьяны к Онегину, но, увы, я не столь наивна и чиста, какой была, кажется, вчера, - стремительные перемены вокруг, как бывают при катастрофах, а им нет числа, разлучают нас...

Изваяния Родена в мраморе из Эрмитажа оживают в нескольких эпизодах, в которых невозможно усмотреть порнографию и даже эротику в урезанных кадрах, а любовь и красота в живых картинах, перешедших в вечность.

ГОЛОС  ЮЛИ. Почему, почему мы упустили лучшие мгновенья нашей весны? Все наша несвобода! Или, наоборот, свобода? И, тем не менее, отчего же столько счастья в моих воспоминаниях о юности с твоим присутствием в ней? Я позвоню. Ты не откажешь мне. Два-три свидания и больше ничего!

Часть интерьера дома в стиле модерн и часть сада. Облака наплыли на солнце где-то над Финским заливом, воцарились в саду ранние сумерки, точно обещая темную ночь, вскоре просиявшую в небесах светлее дня. Гости разбрелись по саду и дому, который был открыт для обозрения.

Три солидных господина держатся вместе. Показывается молодой человек, стройный, худощавый, с правильными чертами лица, с красивыми глазами, настороженно-упорно следящими, казалось, за всем, что движется, как собака или кошка, при этом оставаясь вполне спокойным. Его многие узнают, но стараются не замечать, чему он усмехается с торжеством, свысока окидывая взором всех вокруг. Его сопровождают две женщины, одна довольно молодая, другая по-настоящему молодая, схожие, как мать и дочь. Прозвучало и его имя:

ГОСПОДИН-1. Это Деборский. Ермил Деборский.

ГОСПОДИН-2. Как! Это он?!

ГОСПОДИН-3. Он. А какой семейственный: приехал на вечеринку с женой и тещей.

ГОСПОДИН-1. Мафиози - народ семейственный. Это мы праздников без свободы не признаем.

ГОСПОДИН-3. А с кем ты?

ГОСПОДИН-1. С секретаршей. На работе у нас все чинно. Пусть работают. А здесь - посмотрим. И умница, и красавица... Вот она!

Показывается полнотелая дама, как говорится, кровь с молоком.

Павел Морев находился при картинах, как Владимир Коробов в оранжерее, чтобы при необходимости давать разъяснения гостям. Впрочем, картинами мало кто интересовался, и он то и дело спускался в сад к столикам, чтобы выпить и закусить. Рядом с ним остановилась дама и, высматривая что-то на столе, проговорила вполголоса:

БЕЛЬСКАЯ. Вот не ожидала увидеть вас здесь!

МОРЕВ. Ирина Михайловна!

БЕЛЬСКАЯ. Тсс! (Оглядывается.) Лучше вам не привлекать внимания некоторых.

МОРЕВ. Юля здесь?!

БЕЛЬСКАЯ. Здесь. Но не ищите ее и не заговаривайте с нею, прошу вас. Если она вам по-прежнему дорога.

МОРЕВ. Что это вы делаете с нами?

БЕЛЬСКАЯ. Так я и знала!  Никто не забыт и ничто не забыто.

И тут Морев увидел Юлю рядом с хозяйкой; обе поглядывали в их сторону, затем Юля подошла к матери.

ЮЛЯ. Здесь есть, говорят, картинная галерея.

Юля взглянула на Морева ласковым взглядом - привета и любви, прошло три года, она не изменилась, разве что больше блеска и шарма, эта чистота облика и стиля, модерн, тяготеющий к классике, подумал художник, это то, чем она жила, чем фотомодели зарабатывают деньги, нечто исчерпывающе модное, за которым, может быть, пустота.

МОРЕВ. Да, есть картинная галерея. Она в моем веденьи, как оранжерея - садовника. Вы туда заглядывали?

ЮЛЯ (прямо изливая на бедного художника пылающую нежность из глаз). Да, она превосходна!

МОРЕВ. Еще бы! Садовник-то не простой, а доктор наук, профессор.

БЕЛЬСКАЯ. В самом деле? Действительно, в нем что-то есть.

Ирина Михайловна оглянулась в сторону оранжереи, сияющей светом южного дня.

МОРЕВ. Прошу желающих на экскурсию.

Но за ним никто не последовал, кроме матери и дочери.

Потехин привечал Деборского, как и других гостей, но он раза два подходил к нему, словно ожидая особого отношения к себе, наконец, без обиняков заговорил о подельнике Лысого. Звали его Крот по фамилии его Кротов.

ДЕБОРСКИЙ. У меня был Крот. Ему бы все сидеть, да попал под амнистию. Вы знаете, он был правой рукой Лысого и претендует на часть его наследства, что присвоили, по его понятиям, вдова, - и до нее он грозится добраться, - и новый владелец этого дворца.

ПОТЕХИН. Крот? Я не знал и Лысого.

ДЕБОРСКИЙ. Я против вас ничего не имею.

ПОТЕХИН. Я тоже.

Ирина Михайловна, видя, что в мансарде никого, да и в коридоре, она как бы замешкалась там, а Юля кинулась на шею Мореву и стала его целовать, смеясь сквозь слезы. Морев знал, что они попали под видеонаблюдение, отпрянул от нее и направился к выходу; Юля вскрикнула и бросилась за ним, решив, что он ее знать не хочет, он схватил ее и укрылся с нею за дверью.

МОРЕВ. Тсс! Здесь все просматривается и прослушивается.

ЮЛЯ. Ты любишь меня?

МОРЕВ. Больше жизни.

ЮЛЯ. Боже! Я пропала.

МОРЕВ. Почему?

ЮЛЯ. Тем лучше. Найди место, где нас никто не увидит.

МОРЕВ. Сейчас?

ЮЛЯ. Сейчас. Другого случая может не быть.

МОРЕВ. Хорошо. Найди повод заглянуть в уборную под античность и спальню, интерьер которой разрисован на темы Эдема. Я буду в гостиной и буду знать, куда ты уходишь.

ЮЛЯ. В Эдем?!

В коридоре послышались голоса подвыпивших гостей, это было кстати.

Ирина Михайловна вышла с дочерью в сад, чтобы Деборский не терял их надолго из поля зрения, иначе забеспокоится, и тогда он становился непредсказуем. Она пыталась образумить дочь:

БЕЛЬСКАЯ. Нацеловалась - и будет! А секса тебе хватает.

ЮЛЯ. Я люблю его! Ты это прекрасно понимаешь. Однако заставляешь меня играть непостижимо странную роль. Это сон! Я хочу проснуться.

БЕЛЬСКАЯ. У тебя отличная роль светской дамы. А я лучшую пору жизни провела в психлечебнице, получая гроши. Вот это сон, который снится, как кошмар.

Деборский подошел к ним, Юля оставила его с тещей, а сама заговорила с хозяйкой, это отвечало их интересам, с переходом из криминальных сфер к бизнес-элите.

Как только Юля заикнулась о баснословной спальне, Полина взяла ее под руку, и они поднялись в Эдем, старинный и милый, не то, что современные, гостиничного типа, апартаменты нуворишей, где даже супружеские воздыхания отдают грехом.

ЮЛЯ. Эдем! Настоящий Эдем! Он прав.

ПОЛИНА. Он прав? Кто? Вы, наверное, имеете в виду художника?

ЮЛЯ. Да!

ПОЛИНА. Он вам понравился?

ЮЛЯ. Больше, чем понравился. Я люблю его и давно, со студенческих лет...

ПОЛИНА. Вы его любите?

ЮЛЯ. Мы не виделись вот уже три года, а словно вчера расстались. Это похоже на сон, как мы встретились здесь, в вашем восхитительном доме. (Слезы из глаз.)

Полина увела ее в свою уборную, воистину артистическую, разукрашенную под античность.

ПОЛИНА. А он что?

ЮЛЯ. И он любит меня по-прежнему, мне на горе и радость!

Полина растерялась; однако она сообразила, что это признание прозвучало здесь и сейчас недаром.

ПОЛИНА. Что я могу для вас сделать?

ЮЛЯ. Он где-то здесь.

ПОЛИНА. Хорошо.

Полина выглянула в переднюю, как из спальни дверь отворилась, и Юля исчезла.

ПОЛИНА. Ничего себе!

Дверь в спальню не закрыли плотно, вероятно, давая понять, что несчастные влюбленные ей доверяют и ничего, кроме объяснений, ну, объятий и поцелуев, не будет. И она осталась в уборной, как в полной тишине, не желая прислушиваться, она поняла, замирая от волнения, чуть ли не в шоке: там вершилось таинство любви и обладания, не менее волнующее и жуткое, чем таинство смерти.

Полина почувствовала головокружение и приступы рвоты, подошла к раковине и схватилась за нее, чтобы не упасть. Прельстительная, греховная, сладостная тишина, как ночь в пространствах Земли, заполнилась вдруг голосами из сада и дальних комнат. Это запустили фейерверк.

Полина направилась к выходу, с тревогой и надеждой раздумывая, что приступ тошноты, возможно, это симптом зарождения в ней новой жизни. Так ли?

Морев и Юля погрузились словно в омут и очнулись лишь от треска и вспышек петард.

ЮЛЯ. Чудесный сон! Но надо вернуться. Уходи скорей. Меня схватятся и станут искать.

МОРЕВ. Юля! Мне кажется, ты не в себе!

ЮЛЯ. Это от счастья! А бывает, от страданий. Это мучительно. Уходи. Мне сразу станет легче. Я боюсь за тебя. Уходи!

Юля буквально вытолкнула его в дверь из спальни, а сама вернулась в уборную, где никого не было. Приведя себя в порядок, она направилась к выходу, где показалась Полина, и они вместе вышли в сад, - фейерверк, вспыхнув последними огнями, померк.

ПОЛИНА. Ты расцвела, как маков цвет. Он так хорош? Прости! Я лишь предполагаю, что у вас там происходило, по волнению, которое нахлынуло на меня. Не думала, что у него с тобой дело так далеко зашло.

ЮЛЯ. Дальше некуда.

ПОЛИНА. Но вы крайне неосторожны.

ЮЛЯ. Нет, мы встретились здесь у вас совершенно случайно. Он горд. Он не станет искать со мною встреч, да и добра от этого не будет, он знает.

ПОЛИНА. Ты любишь его?

ЮЛЯ. Если я еще способна любить, то только его.

ПОЛИНА. Как это понимать? Так серьезно?

ЮЛЯ. Я думала, все прошло, как прошла юность наша. Да, жили мы в другой стране, которой нет.

К ним подошли Ирина Михайловна и Ермил Деборский.

БЕЛЬСКАЯ. Очаровательная вечеринка!

ДЕБОРСКИЙ. Отличная вечеринка!

Гости стали разъезжаться.

Назимов, проводив Ермила Деборского, с облегчением вздохнул:

СТАС. Уф! Пронесло, слава тебе, Господи!

ПОЛИНА. Что такое?

СТАС. Ермил - громила, каких свет не видывал. А спроса с него нет, он дебил.

ПОТЕХИН (уводя в сторону жену).. Кличка у него такая - Дебил.

СТАС. Без врача-психиатра он ни шагу.

ПОЛИНА (оглядываясь). Это его теща.

СТАС. Хрен редьки не слаще!

Потехин с женой у оранжереи, в которой горел яркий свет; пора ее закрыть и отпустить домой садовника. К ним вышел Коробов.

КОРОБОВ. Я сосну здесь немножко, а утром приведу в порядок сад и возьму отгул.

ПОТЕХИН. А где художник?

ПОЛИНА. Не знаю.

ПОТЕХИН. Стас видел его, знаешь, с кем?

ПОЛИНА. С кем?

ПОТЕХИН. С женой Деборского.

ПОЛИНА. И с тещей, вероятно.

ПОТЕХИН. О ней нет речи.

ПОЛИНА. Что он видел?

ПОТЕХИН. Морев уводил жену Деборского в сторону, зная о видеонаблюдении, а та тянулась к нему, добиваясь, ясно, чего. Стерва! А не подумаешь.

ПОЛИНА. О, нет! С этим видеонаблюдением явно перебор. Просто они знали друг друга до ее замужества, учились вместе. А в этом доме прошлое оживает, и воспоминание становится явью.

Они вошли в дом, продолжая обмениваться впечатлениями от гостей.

ПОТЕХИН. Этот Деборский в самом деле дебил.

ПОЛИНА. Как!

Оказавшись наедине, они невольно потянулись друг к другу.

ПОТЕХИН. Внешне, как все. Было одно дело, которое всплыло в связи с другим недавно. Еще юношей он убил двух мужчин, которых запутала его мать...

ПОЛИНА. Как! Ты хочешь сказать, это он?

ПОТЕХИН. Оставшись один, он попал под опеку врача-психиатра.

ПОЛИНА. Вениамин, пожалей меня. У меня ум за разум: эта милая женщина...

ПОТЕХИН. Среди ее пациентов попадались весьма состоятельные люди. Кто-то кому-то задолжал, как не помочь, если есть такая возможность, такая сила, как Дебил, совершенно неподсудная, с иммунитетом депутатов и президентов стран. Выбить долг - Дебил это зарубил у себя на носу, это его пунктик, здесь его гениальность, действует проще простого - и безошибочно, как лунатик ходит по крыше.

ПОЛИНА. Как! Вениамин! И с таким человеком ты ведешь дела?!

ПОТЕХИН. Нет, я веду дела с Бельским.

ПОЛИНА. Это муж Ирины Михайловны?

ПОТЕХИН. Да. Фирма у них солидная. Бельский в отъезде и прислал сопровождать жену и дочь на нашу вечеринку зятя. Я слыхал о Дебиле, но не знал всей его подноготной до сего дня, пока не затребовал всей информации. Ну, Бог с ним!

ПОЛИНА. С ним не Бог, а дьявол, если он таков.

ПОТЕХИН. Я сейчас.

Полина поднялась в спальню, где ничто не говорило о свидании влюбленных, столь сильно на нее подействовавшем, до тошноты. Может быть, здесь ничего не было, кроме нескончаемой истомы любви и нежности, что влюбленные ощущают в объятиях друг друга?

Потехин, проходя через гостиную, ощутил на себе знакомый взгляд и обернулся: на него смотрела госпожа Ломова, явно выдвигая профиль с поверхности холста, захлопала ресницами и полуоткрыла рот от удивления и смеха.

ПОТЕХИН. Добрый вечер!

ЕВГЕНИЯ (прищуривая глаза). Как! Уже вечер?

Гостиную заливал полуденный свет. Потехин невольно отступил в сумерки ночи.

Гостиную заливал полуденный свет. Евгения Васильевна шевельнулась в кресле с чувством неловкости. Орест Смолин стоял перед нею за мольбертом.

СМОЛИН. Что случилось?

ЕВГЕНИЯ. Знаете, мне показалось, что я в сию минуту пробудилась.

СМОЛИН. Так бывает, в тишине летнего дня в деревне, - а здесь у вас, как в деревне, - таинственной и беспредельной, когда вдруг душа, как на зов или звук, отзывается, встрепенувшись, как от сна или думы. Я просыпаюсь много раз на дню.

ЕВГЕНИЯ. С вами ясно. Уходя в работу с головой, вы часто забываете, где находитесь. А я куда ухожу? У меня и дел-то никаких нет.

СМОЛИН. Вы не производите впечатление праздного человека. Хозяйке такого дома приходится вертеться, и вы постоянно заняты.

ЕВГЕНИЯ. Визиты, прогулки, поездки по магазинам не ахти какое занятие.

СМОЛИН. Скучно?

ЕВГЕНИЯ. Нет, скуки я не знаю, но во всем этом нет ничего увлекательного, захватывающего, как в вашей работе.

СМОЛИН. В моей работе принимаете участие и вы. Вообще в душе вашей идет какая-то работа, поэтому за светскими обязанностями вы не скучаете.

ЕВГЕНИЯ. Откуда вы столько знаете обо мне?

СМОЛИН. Занимаясь вот уже полгода одним вашим платьем?

ЕВГЕНИЯ. Я немного училась живописи. Мне понятны ваши усилия.

СМОЛИН. Благодарю вас! Редко модели проявляют такое понимание усилий художника, как вы. Тем более досадно, что я никак не могу закончить этот портрет.

ЕВГЕНИЯ. Мы уезжали, сеансы надолго прерывались. Затем вы находили меня другой. И я вас не узнавала. И проходили дни и месяцы, пока мы не попадали в прежнюю колею.

Он остановился, испытывая досаду, что разговорился.

СМОЛИН. На сегодня, пожалуй, все.

ЕВГЕНИЯ. Теперь вы пробудились?

СМОЛИН. Да. (Мысль вслух вослед модели.) И вижу, вы прекраснее, ослепительнее, чем этот жалкий портрет!

Евгения ушла к себе переодеться, позвав горничную. Помогая госпоже одеться, девушка вдруг покатилась со смеху.

ЕВГЕНИЯ. Марианна! Чему ты смеешься?

МАРИАННА. Я думаю, вы удивитесь, как я. Этот художник, не закончив вашего портрета, просит меня попозировать ему...

ЕВГЕНИЯ. Ему нужна натура, я слышала об этом.

Евгения оделась в новое платье, с виду простое, как у курсисток.

МАРИАННА. Ему нужна я, в чем мать родила.

Марианна, широким шагом отходя от зеркалов, сделала движение руками, будто сбрасывает с себя одежду.

ЕВГЕНИЯ. Художникам это бывает нужно.

МАРИАННА. Но он же работает над вашим портретом и никак не может закончить. А зачем нужна ему еще я?

ЕВГЕНИЯ. Для других нужд. Ну, для другой какой картины.

МАРИАННА. Это разрешение?

ЕВГЕНИЯ. Если ты готова, пожалуйста.

МАРИАННА. Я не знаю, сумею ли? Это же не в платье сидеть в кресле, как вы.

ЕВГЕНИЯ. Что платье, когда он видит тебя насквозь.

МАРИАННА. Ничего не видит, кроме вашего платья, с которым возится уже полгода. И платья не видит.

ЕВГЕНИЯ. О чем ты?

МАРИАННА. Видит одну вас.

ЕВГЕНИЯ. Я и говорю: видит тебя насквозь.

МАРИАННА. А я-то вижу: он влюбился в вас по уши. Поэтому тянет с портретом, делая вид, что платье не дается. А на самом-то деле, это вы ему не даетесь.

Евгения направилась было к выходу и обернулась.

ЕВГЕНИЯ. Ты понимаешь, о чем говоришь? И с тебя он будет писать, с обнаженной, думая вовсе не о том, что тебя занимает.

МАРИАННА. Что меня занимает? Мне и так хорошо у вас.

ЕВГЕНИЯ. Это твой возраст и добрый нрав. Это и заметил в тебе Орест.

МАРИАННА. Он видел меня, когда я выходила из ванны.

ЕВГЕНИЯ. Как! Ты принимала ванну к его приходу нарочно?

МАРИАННА. Вы велели мне приготовить ванну для него. Это в ту пору, когда он здесь дневал и ночевал в ожидании сеанса, а вы все заняты были, и он писал всех ваших домочадцев. Я приготовила ему ванну, а он все не идет. Я взяла и окунулась. Слышу идет, я вскочила, он входит; я замерла, а он прищурился и так хорошо любуется, затем щелкнул пальцами, мол, иди, хорошего помаленьку. С тех пор у него засела мысль в голове писать с меня.

ЕВГЕНИЯ. Прекрасно! Ведешь себя, как субретка, откуда и набралась? Смотри же! Приедет мой отец, заметит что, отправит в деревню.

МАРИАННА. Что мне художник? Он в вас влюблен.

ЕВГЕНИЯ. Прекрати! Это не шутки. Молись, чтобы он влюбился, пока будет писать с тебя.

МАРИАННА. А вам не будет жалко?

ЕВГЕНИЯ. Чего?

МАРИАННА. Ну, не знаю.

ЕВГЕНИЯ. Иди, иди. Я сейчас выйду в сад.

Сад. Нередко после сеанса Евгения Васильевна выходила на прогулку по саду или просто проводить художника. С некоторых пор Ореста Смолина смущали эти прогулки, и он спешил раскланяться. Она протягивала руку для пожатия.

ЕВГЕНИЯ. До завтра.

СМОЛИН. А завтра сеанса не будет.

ЕВГЕНИЯ. Не будет? У вас свидание?

СМОЛИН. Нет, это у вас благотворительный концерт.

ЕВГЕНИЯ. А разве вы не можете придти на благотворительный концерт? Я приглашала всех, кого могла, смела пригласить, а вас нет? Там будет выступать Шаляпин.

СМОЛИН. Я боюсь вам надоесть, прежде чем окончу портрет.

ЕВГЕНИЯ. Если бы вы могли мне надоесть, давно бы надоели. Но вы мне интересны, как в первый день, когда я от робости и стеснения ни слова не вымолвила.

СМОЛИН. А глядели свысока, как, впрочем, и сейчас смотрите.

ЕВГЕНИЯ. Свысока - это маска. Она к вам не относится. Я на вас смотрю снизу вверх. Вы такой умный.

СМОЛИН. Умный? Я вам двух слов толком не сказал.

ЕВГЕНИЯ. Вы сказали мне больше двух тысяч слов. Я счет потеряла.

СМОЛИН. Как! Вы считали?

ЕВГЕНИЯ. Считала, чтобы в точности знать, довольны вы своей работой или нет. Или: довольны вы мною или нет. Это не всегда совпадало. Ну, в общем, ваше настроение я легко угадываю.

СМОЛИН. Сейчас у меня какое настроение?

ЕВГЕНИЯ. Вы светитесь от радости и готовы поцеловать мне руку.

СМОЛИН. Почему руку?

ЕВГЕНИЯ. Я ошиблась? Вы хотите меня поцеловать в губы?

СМОЛИН. Да. Вы же сами сказали, что вы смотрите на меня снизу вверх.

ЕВГЕНИЯ. Да.

СМОЛИН. Вы согласны?!

ЕВГЕНИЯ. Это же игра. Вы поймали меня на слове.

СМОЛИН. Нет, я поцелую вас всерьез - в наказание вам.

ЕВГЕНИЯ. Играть не умеете? Все всерьез.

Он потянулся к ней, и они поцеловались. В глазах ее искрился смех, а затем просияла нежность. Она переступила с одной ноги на другую, при этом оставаясь с ним на одной высоте. Она молча смотрела на него, словно не в силах отвести глаз, как зачарованная. Что-то детское.

СМОЛИН (уходя, мысли вслух). Боже! Она любит меня? Или это игра? Ну, конечно! И ты играй!

Сцена имеет продолжение во времени. Теперь они чаще прогуливались одни в саду.

ЕВГЕНИЯ. Я снова как будто проснулась.

Евгения огляделась вокруг: они остановились у ледника - небольшого холма с дверью в подземелье, где лед с реки не таял почти все лето. Здесь высились сосны.

СМОЛИН. Я знаю, что вам приснилось.

ЕВГЕНИЯ. Что?

СМОЛИН. Как мы с вами поцеловались.

ЕВГЕНИЯ. В самом деле?  Подъехал Игнатий. Маскарад назначен на субботу. Приходите. Мне в голову не пришло посылать вам пригласительный билет, разрисованный вами.

СМОЛИН. Среди ваших гостей, не зная никого, что мне делать?

ЕВГЕНИЯ. Приходите. Я буду в платье по вашему рисунку.

СМОЛИН. Коломбиной? А ваш муж Арлекином? Значит, быть мне несчастным Пьеро.

ЕВГЕНИЯ. Отчего же несчастным?

СМОЛИН. Он влюблен безнадежно в Коломбину.

ЕВГЕНИЯ. Прекрасно!

СМОЛИН. Ничего прекрасного в этом не вижу.

ЕВГЕНИЯ. Это же маскарад. Игра!

СМОЛИН. Это для вас игра. А для несчастного Пьеро - не до игры.

ЕВГЕНИЯ. Вы влюблены в меня?

СМОЛИН. Вы влюблены в меня?

ЕВГЕНИЯ. А Арлекин?

СМОЛИН. Варианты сюжета могут быть бесконечны.

ЕВГЕНИЯ. Все дело в том, что нам вздумается разыграть? Это мне нравится. Нет никакой необходимости, чтобы Коломбина, влюбленная в Пьеро, собралась выйти замуж за Арлекина. С какой стати?

СМОЛИН. Арлекин, вероятно, богат и имеет положение в обществе. А Пьеро - всего лишь поэт.

ЕВГЕНИЯ. Это же по пьесе Шницлера, сюжетом которой воспользовался Мейерхольд. Нет, мы разыграем все по-своему. Нет никакой необходимости в том, чтобы Пьеро и Коломбина покончили жизнь самоубийством.

СМОЛИН.. Мы забыли о графе! Ему пристало быть Арлекином.

ЕВГЕНИЯ. Нет, он просто один из друзей Пьеро.

СМОЛИН. Влюбленный тоже в Коломбину?

ЕВГЕНИЯ. Он влюблен, говорят, в вас, Орест.

СМОЛИН. Не думаю. Зачем бы это мне?

ЕВГЕНИЯ. Я рада это слышать.

Евгения одарила его взором, исполненным любви и ласки.

Смолин покачал головой.

ЕВГЕНИЯ. Простите! Вот уж не думала, что я столь любопытна. Вы можете сказать, как осваивается Марианна в новой роли? От нее не добиться толку. Смеется и все.

СМОЛИН. И стыдно, и забавно - вот и смеется. Всякая новая поза смешит ее до упаду.

ЕВГЕНИЯ. В самом деле забавно! ( В глазах молодой женщины мелькнуло нечто вроде зависти.) Вообще-то она не очень смешлива, скорее себе на уме и склонна к огорчениям.

Интерьер дома в стиле модерн в наши дни. Вечер.

Вениамин переоделся в легкую спортивную форму - пройтись по саду и даже сделать пробежку, чтобы снять томление духа и тела. И вдруг всплески воды послышались из ванной комнаты. Кто это? Вениамин быстро прошел к двери, полуприкрытой, как нарочно, и увидел молодую женщину, выходящую из ванны. Она его не заметила, поскольку смотрела на себя в зеркале, перед которым, ну, принимать разные позы, что ее весьма забавляло, это для нее была всего лишь легкая игра, а не соблазн и грех.

Что-то знакомое... И тут Вениамин узнал госпожу Ломову, по стати очень похожую на девушку с рисунков Ореста Смолина.

ПОТЕХИН. Это сон?

ЕВГЕНИЯ. Это вы мой сон!

Госпожа Ломова, устыдившись, прикрываясь руками, похожа на Афродиту, словно богиня любви и красоты приняла облик современной женщины.

ПОТЕХИН. Значит, мы оба видим один и тот же сон?

ЕВГЕНИЯ. Выходит, так.

Госпожа Ломова оделась в халат, завязала пояс и подняла руки поправить волосы, отливающие сиянием черного жемчуга.

ПОТЕХИН. Вы готовитесь ко сну?

ЕВГЕНИЯ. Во сне ко сну?! Чтобы, наконец, проснуться? А это мысль! 

Госпожа Ломова прошла к выходу. Потехин отступил и пропустил чудесную особу, затаивая дыхание от волнения.

ПОТЕХИН (мысли вслух). Сказка! Тысяча и одна ночь! Что же это будет?

Госпожа Ломова заглянула в спальню и прикрыла снова дверь.

ПОТЕХИН. Там кто-то есть?

ЕВГЕНИЯ. Там мой муж. Я не хочу спать. Он тяжел и неповоротлив и все, что он проделывает со мной, очень мало похоже на любовь.

ГОЛОС ЛОМОВА. Дорогая!

ЕВГЕНИЯ. Попалась пташка. Теперь не отстанет, пока не заснет.

ПОТЕХИН. Не уходите, ради Бога! Я не вынесу этого.

ЕВГЕНИЯ. И я не вынесу, если вы будете здесь торчать. Уходите-ка восвояси. Еще встретимся. Ведь я знаю, что мы живем в одном и том же доме, лишь с разницей во времени.

ПОТЕХИН. И правда!

ЕВГЕНИЯ. Вы счастливее нас. Мы - как пленники в нашем доме, в котором живут другие.

ГОЛОС ЛОМОВА. Дорогая!

ЕВГЕНИЯ. Сейчас, сейчас!

ПОТЕХИН. Я не вынесу этого!

ЕВГЕНИЯ. Ага! А каково мне? Бросаете на меня влюбленные взгляды, а сами весь пыл любви и страсти отдаете другой.

ПОТЕХИН. Она - жена.

ЕВГЕНИЯ. А там - мой муж. Кстати, где ваша жена?

ПОТЕХИН. Уехала в Москву.

ЕВГЕНИЯ. В Москву? В Москву! В Москву!

ГОЛОС ЛОМОВА. Дорогая!

ЕВГЕНИЯ. Иду!

ПОТЕХИН. Но вы ведь любите художника.

ЕВГЕНИЯ. Тсс! Кто вам сказал? Это совсем не то.

ПОТЕХИН. Это вы позировали ему обнаженной?

ЕВГЕНИЯ. Вовсе нет. Это он писал с Марианны, нашей горничной.

ПОТЕХИН. А думал о вас.

Из спальни пронесся храп.

ЕВГЕНИЯ. Заснул наконец. Теперь ночь моя принадлежит вам.

ПОТЕХИН. Сказка!

ЕВГЕНИЯ. Но не я. Вы погубите меня, если прикоснетесь ко мне.

ПОТЕХИН. Не сметь вас коснуться!

ЕВГЕНИЯ. В чем горе? Неужели вы не умеете любить без обладания, грубых ласк с соитием, что вы называете, как босяки... Нет, мне не выговорить этого слова.

ПОТЕХИН. Как выражаются босяки? Трахнуть?

Молодая женщина вздрогнула, точно он коснулся ее.

ЕВГЕНИЯ. Это же убийственно для любви, нежного цветка неги и отрады, как удар кнутом.

ПОТЕХИН. Да, вы правы! Я и люблю вас, как подросток.

ЕВГЕНИЯ. Прекрасно! Так любил меня художник.

ПОТЕХИН. Вы сказали: “Теперь ночь моя принадлежит вам”. Что я могу сделать для вас?

ЕВГЕНИЯ. Давным-давно, целый век, не была в театре.

ПОТЕХИН. Театры уже закрыты.

ЕВГЕНИЯ. Уже так поздно?

В саду сиял день, там люди, Евгения узнает свой мир, Ореста.

ПОТЕХИН. Что там?

ЕВГЕНИЯ. Кажется, подготовка к празднеству - будут представления живых картин, мелодекламация, маскарад...

ПОТЕХИН. Это как райский уголок! Мы можем туда выйти?

ЕВГЕНИЯ. Конечно. В день маскарада...

ПОТЕХИН. Как! Разве это возможно?

ЕВГЕНИЯ. А как мы с вами здесь встретились?

ПОТЕХИН. Вы мой удивительный сон!

Госпожа Ломова села к роялю. Зазвучала “Лунная соната” Бетховена. В саду теперь сияла белая ночь и ни души.

ЕВГЕНИЯ. Мы можем выйти на прогулку.

Музыка продолжала звучать. Госпожа Ломова, прогуливаясь с Потехиным в саду, предалась воспоминаниям. Она вбежала в беседку и обернулась: ее облик менялся, как на снимках, сделанных в разное время.

ЕВГЕНИЯ. Я еще училась в гимназии, когда ощутила те веяния, как веяния весны, что называли декаденством. Все было не так. Я радовалась подснежникам ранней весной, самым скромным цветам на лугу в середине лета, ценя эту радость и уже испытывая грусть, что миг этот пройдет, уже минул, безвозвратно канув в бездну времени. Когда этот возвышенный и тонкий строй чувств называли с возмущением декаденством, меня это не пугало. Я знала чистоту моих устремлений. Более правильное слово привилось позже: модерн. Я думаю, юность всегда проповедует модерн, что бы под ним ни понималось: пушкинская хандра, декаданс - это неприятие жизни, ее утвердившихся форм, поскольку мир обновлен, когда в жизнь вступает новое поколение, с порывами к свободе, к красоте, к любви. И мы, как чеховские герои, восклицали: “Здравствуй, новая жизнь!”

ПОТЕХИН. Мы вступали в жизнь с подобными же чувствами. Только это назвали диссиденством. А мы стремились к тому же, что и вы: к свободе, к красоте, к любви.

ЕВГЕНИЯ. Может быть, поэтому мы с вами здесь сошлись, как встарь и ныне? (Меняясь в облике, старея на глазах.)  То, в чем видели проявления декаданса, было на самом деле модерн с культом прекрасного в жизни, как в искусстве, как на сцене, в живописи, в архитектуре, в предметах интерьера, при этом с обостренным ощущением скоротечности дня, весны, двух-трех лет юности, с неизбежными утратами и смертью. И все это пронеслось, оглянуться не успели, быстрее, как несется поезд, скорее, чем мы ожидали. Увы! Увы!

ПОТЕХИН. Увы!

ЕВГЕНИЯ. Я покинула Россию еще до войны и революции, словно в предчувствии изгнания уже не находила себе места в отчизне своей, над которой полыхали грозы и серебряные зори, самые настоящие, пугающая и умиляющая красота природы!

Госпожа Ломова  взглянула в небеса, где сияли серебряные зори белой ночи и надвигалась гроза.

Потехин предложил вернуться в дом в испуге при мысли, как бы госпожа Ломова не превратилась и вовсе в ветхую старушку и не рассыпалась на его глазах.

К счастью, госпожа Ломова, едва вошли, оказалась в халате, во всей силе ее молодости, как на портрете.

ЕВГЕНИЯ. Меня клонит в сон.

Госпожа Ломова склонила голову на плечо Потехина, он заключил ее в объятия, но она исчезла, он стоял один в ванной комнате, в его руках шелковый халат, мягкий на ощупь, казалось, заключающий в себе все сладострастие Востока в тысячелетиях. Тот же самый - из сна? Ну да! Халатов у Полины много, он не всегда замечал, когда она меняла их, чтобы предстать перед ним в новом облике.

Ванная комната с остатками старинной майолики на стене. Полина, приняв ванну, надевает на себя халат, висевший тут же под рукой, и удивляется: он был явно уже в плечах и длиннее, да и шелк скорее старинный, чем современный. Она снимает его и осматривает: “Это не мой халат!” - брезгливо бросает его в сторону и проходит в гардеробную, босая и голая.

Вениамин, словно почувствовав неладное, тут как тут.

ПОТЕХИН. Ай, ай!

ПОЛИНА. Не подходи!

ПОТЕХИН. Что случилось?

ПОЛИНА. Это ты скажи, что случилось. Там чей халат?!

ПОТЕХИН. Разве не твой?

ПОЛИНА. Не мой! Так, чей он?

ПОТЕХИН. Он висел там, когда ты уехала.

ПОЛИНА. Вот это мой. Но, может быть, достала и не успела надеть? Идем скорее. Я страшно соскучилась по тебе.

ПОТЕХИН. И я.

Однако он не заторопился, тихая нежность, легкие прикосновения, - он сбросил одеяло, будто давно не видел ее голой.

ПОЛИНА. Что такое? Ты когда приступишь к делу?

ПОТЕХИН. Тебе это не нравится?

ПОЛИНА. Отчего же? Нравится. Но как-то стыдно.

ПОТЕХИН. Я влюблен в тебя.

ПОЛИНА. Боюсь, не в меня. (Прикрывшись.) О ком-то все думаешь.

ПОТЕХИН. Если кто-то мне нравится - и не только в жизни, но и в кино из актрис, чаще заморских, - наших красавиц не умеют показывать, - все это переходит на тебя.

Он снова раскрыл ее и ласкал, касаясь и обрисовывая ее груди, и стан, и туловище, живот, будто впервые ощутил в них пленительные формы женственности и любви.

ПОЛИНА. Перестань!

ПОТЕХИН Ты не любишь меня, если избегаешь моей ласки, в которой больше нежности и любви, чем в сексе, разнузданном, поспешном, с переменой позиций, будто это восточное единоборство.

ПОЛИНА. Ты устал. Так и скажи.

ПОТЕХИН. Это ты устала, если ничего не хочешь, кроме секса.

Полина вскочила на ноги и побежала в ванную комнату.

ПОЛИНА. Где этот халат? Я сюда бросила.

ПОТЕХИН. Мистика.

ПОЛИНА. Какая мистика? Это значит, в доме женщина. Я сейчас подниму тревогу. Пусть ее приведут ко мне!

ПОТЕХИН. В доме есть женщина. Это госпожа Ломова. Она сходит иногда с холста... А в ночь, когда ты уехала в Москву, она принимала ванну и вышла в халате, который остался здесь... Ты же не поверишь мне! А я еще многое мог бы рассказать. В спальне лежал ее муж и все звал: «Дорогая!» А мы вышли в сад на прогулку... Я думал, это сон.

ПОЛИНА. А халат откуда взялся? И куда исчез? Вениамин, неужели ты морочишь мне голову? А ведь я дознаюсь.

ПОТЕХИН. Я думал, это сон. Но налицо смещенье времени. Они там затевают маскарад. Значит, и нам надо устроить празднество. И мы можем встретиться в яви.

ПОЛИНА. Уф! Поверить невозможно, но чудеса имеют место?

Крупным планом лица Потехина и Морева - телефонный разговор.

ПОТЕХИН. Знаете, обстоятельства вынуждают меня быть с вами вполне откровенным. Да и с кем, если не с вами? Словом, я провел ночь с госпожой Ломовой, правда, не смея ее касаться. Все было предельно реально. Она разыграла целый спектакль. А звоню вот по какому поводу. Там затевают маскарад, который и мы можем увидеть, как она явилась передо мною в яви.

МОРЕВ, Значит, надо устроить вечер в стиле ретро?

ПОТЕХИН. В стиле ретро - это мысль! Вы не возьметесь за устройство такого вечера? Разумеется, за соответствующее вознаграждение.

МОРЕВ. Охотно. Только не за устройство вечера, а за костюмы.

ПОТЕХИН. А устройство кому поручить?

МОРЕВ. Я думаю, Коробову с его детьми. Их тоже надо одеть в стиле ретро, как и других участников, коих не должно быть много.

ПОТЕХИН. Отлично. Приезжайте в любое время и начинайте работать.

Поскольку вечер ожидался совершенно необычный, пригласили лишь самый узкий круг гостей, так сказать, посвященных в тайны дома с явлением оживающих мертвецов. Полина заказала костюмы по рисункам Морева и для садовника и его детей, Назимов, разумеется, тоже заказал себе костюм.

Крупным планом лица Полины и Юли - телефонный разговор.

ЮЛЯ. Говорят, у вас будет вечер в стиле ретро, с вызыванием духов, это так?

ПОЛИНА. Тайны мы не делаем, но вызыванием духов не станем заниматься. Вы хотите принять участие?

ЮЛЯ. Очень. Я уже нарисовала маскарадные костюмы себе, маме и Ермилу. Остается лишь заказать.

ПОЛИНА. Я понимаю, но опасаюсь за Морева. И за тебя. Ты ведь знаешь, кто твой муж. Как ты с ним ладишь?

ЮЛЯ (рассмеявшись). Я, признаться, боюсь его. Репутация его известна. Но Ермил со мной мил, не ради рифмы, со мной он прост и внимателен. Он любит меня. Да и я по природе вещей люблю его.

ПОЛИНА. По природе вещей?

ЮЛЯ. Когда мы поженились и поселились в большой квартире, купленной и разубранной к нашей свадьбе, мы словно обезумели, трахались дни и ночи до дурноты.

ПОЛИНА (покачав головой не без изумления). А сейчас?

ЮЛЯ. Он великолепен и неутомим. Как лев. И любит меня одну. Я благодарна ему.

ПОЛИНА. А художник?

ЮЛЯ. Что художник? Нет, тут и сравнивать нельзя. Разные миры. Лев живет по законам джунглей. А Морев - человек в полном смысле слова.

ПОЛИНА. Он знает, что ваш муж не пощадит его, едва что заметит?

ЮЛЯ. Ермил без команды ничего ему не сделает.

ПОЛИНА. Чьей команды?

ЮЛЯ. Мамы или моей. Я сказала больше, чем нужно. Впрочем, все знают, что он дебил.

ПОЛИНА. И вы, смеясь, говорите об этом?

ЮЛЯ. Что делать? Сдается мне, что наше время - время дебилов - от художников и писателей, вы знаете, что они пишут, до бизнесменов и президентов.

ПОЛИНА. Это ужасно. Но в чем-то, увы, вы правы.

ЮЛЯ (со слезами на глазах и в голосе). О вечере я узнала случайно, от портнихи.

ПОЛИНА. Значит, ваше явление на маскараде будет для него сюрпризом, как вы встретились у нас на вечеринке?

ЮЛЯ. Да! Это лучше всего.

ПОЛИНА. Нас ожидают еще не такие сюрпризы. Но чудеса - это ведь всего лишь покров тайны любви и смерти.

Дом в стиле модерн и сад погружены в вечерние сумерки; на лужайке у оранжереи столики с напитками и угощеньями - пикник на фоне южных растений.

Всем распоряжается Коробов, ему помогают его дети, будто они принимают гостей. Полина и Вениамин довольны - меньше для них забот, они будут всего лишь участниками маскарада, который обещал всевозможные приключения.

Коробов в светлом дачном костюме и в пенсне напоминал Чехова, словом, профессора его времени, а дети его - студент, гимназистка и гимназист - с веселостью подыгрывали ему.

МОРЕВ(в обличье Пьеро). Вот профессор и его семья! 

Юля явилась в маске и чудесном платье Коломбины, как с картины Константина Сомова. И она сразу атаковала Пьеро.

ЮЛЯ. Милый Пьеро!

МОРЕВ. О, Коломбина!

ЮЛЯ. Вижу, вижу, вы рады мне. А пригласить забыли.

МОРЕВ. Я здесь более случайный гость, чем вы, Коломбина.

Проносятся звуки флейты и рожков, и проступают деревья, а под сенью ветвей беседка, увитая вся вьюном с белыми колокольчиками.

На пьедестале высилось изваяние, вне всякого сомнения, Афродиты классической эпохи.

СТУДЕНТ. Это скульптура или обнаженная женщина?

ГИМНАЗИСТКА. Статую нельзя назвать беломраморной, она скорее розовая, как женское тело.

КОРОБОВ. В древности статуи окрашивали.

ГИМНАЗИСТ. Там стоит живая женщина. Прямо страх!

Морев и Юля, выбежав в сад, как только там объявились раженые, обратили внимание на Пьеро и Коломбину, одетых во всем под стать им.

МОРЕВ. Это художник Орест Смолин и госпожа Ломова.

ЮЛЯ (в бархатной полумаске). Как! Разве это не представление?.

МОРЕВ. Для нас похоже на представление, но это маскарад, который имел место еще в начале века.

ЮЛЯ. Разыгрываешь? (В беспокойстве.) Как это может быть?

Морев взял Юлю за руку, словно желая ее успокоить. Она отняла руку и оглянулась: где-то здесь в любой момент мог появиться ее муж.

ЮЛЯ. О привидениях я слышала, но это же... Нет, держись от меня поодаль, милый, пока не отыщешь для нас укромное место.

Между тем при первых звуках флейты сатиры погнались за нимфами, полуодетыми для приличия, - вскрики, восклицания, - полное впечатление вакханалии, что даже неловко наблюдать, да и не видать ничего толком.

За нимфой погнался Арлекин в костюме полувоенного образца, в треуголке.

ЛОМОВ (как Арлекин). О, нимфа! Постой!

МАРИАННА (как нимфа). Мне бежать достойней, чем падать навзничь в объятиях сатира, да тут же явится другой и третий. Как не надоест!

ЛОМОВ (как Арлекин). Я отбил тебя от разнузданных зверей, с копытцами, косматых. Ты моя!

МАРИАННА (как нимфа). Мне кажется, я всем им отдавалась без стыда.

ЛОМОВ (как Арлекин). То сон! Ты моя!

Арлекин обнимает нимфу, прижав ее к стволу дерева. Она хватается руками за сучья и подтягивается, вскрикивая от его поцелуев по всему ее телу - от плеч и грудей до живота, и, ускользая, отталкивает ногами.

Арлекин грохнулся наземь, нимфа спустилась и, вместо того, чтобы убежать, поставила ногу на грудь ему - в вольной позе, вся открытая его альчущему взору.

МАРИАННА. Признайте себя побежденным, сударь!

ЛОМОВ. Отдайся!

МАРИАННА. При всех меня можно лишь лицезреть. А отдамся я лишь милому.

ЛОМОВ. Кто твой милый?

МАРИАННА. Ясно, кто. Вот только Коломбина заигралась с ним. Вам игра, а нам слезы?

Нимфа убежала прочь, вскрикивая то ли от смеха, то ли от слез. Арлекин поднялся, загораясь ревностью и гневом. Перед ним, как вкопанный, встал дворецкий.

ЛОМОВ. Чего тебе?

КУЗЬМА. Публики набежало.

ЛОМОВ. Откуда?

КУЗЬМА. С улицы, видимо. Всем страх как любопытно, что здесь происходит. Есть и ряженые, вроде вас.

ЛОМОВ. Где хозяйка?

КУЗЬМА. Как мне знать? Все в масках.

ЛОМОВ. А меня как узнал?

КУЗЬМА. Как не узнать? Сам натягивал на вас треклятый мундир.

ЛОМОВ. А нимфу ты признал?

КУЗЬМА. А как же!

ЛОМОВ. Ты следил за нами, олух! Я знаю, ты неравнодушен к Марианне.

КУЗЬМА. А кто к ней равнодушен? Нимфа!

Евгению в ее прекрасном театральном платье и полумаске сопровождал Орест, с ними был Серж в женском платье и шляпке, что ему вполне шло и что весьма забавляло троицу, поскольку граф то и дело атаковал мужчин и вскоре у него объявились поклонники, удивленные, восторженные и даже нахальные.

ЕВГЕНИЯ (глядя сквозь прорези полумаски таинственно и нежно).. Серж действует на мужчин сильнее, чем мы, женщины.  А на вас?

СМОЛИН. Это эффект маски. Вы сейчас для меня самая восхитительная загадка и счастье.

ЕВГЕНИЯ. Но вы же знаете, что это я!

Она рассмеялась, касаясь кончиком свернутого веера его руки, при этом ее губы приоткрылись, словно готовились к поцелую.

СМОЛИН. Я вас знаю, кажется, как никто.

ЕВГЕНИЯ. Вы меня знаете? Тогда в чем загадка?

СМОЛИН. Самая восхитительная! В этом все дело.

ЕВГЕНИЯ. И это счастье для вас?

СМОЛИН. Да.

ЕВГЕНИЯ. Вы меня любите?

СМОЛИН. Ну, это совсем банально, как ваше замужество.

ЕВГЕНИЯ. Но мое замужество было отнюдь не банально, а исключительно.

СМОЛИН. Бедный студент превратился в маркиза от архитектуры и привел в свой дом маркизу наших дней?

ЕВГЕНИЯ. Сказка!

СМОЛИН. Буржуазная сказка, в основе которой деньги и расчет.

ЕВГЕНИЯ. Деньги и расчет не исключают любви.

СМОЛИН. Разжигают аппетит, хотите сказать?

ЕВГЕНИЯ. Аппетит?

СМОЛИН. Страсть к хорошим вещам, драгоценностям, к дикованному дому, что сходит за любовь почище, чем любовь...

ЕВГЕНИЯ. Ромео и Джульетты?

СМОЛИН. Нет, Макбета и леди Макбет.

Эта сцена в отдалении от беседки, где продолжались вакхические пляски, привлекла внимание Потехина, который искал случая встретиться с госпожой Ломовой, но та не замечала его среди зрителей, которые естественно соблюдали дистанцию, как перед сценой или картинами, живыми картинами.

ЕВГЕНИЯ. Я ожидала, что вы скажете: почище, чем любовь Ромео и Джульетты.

СМОЛИН. Такова моя любовь к вам. Вы в моих глазах по-прежнему юны, будто и не выходили замуж.

ЕВГЕНИЯ. Это вы юны душой по-прежнему. А я-то давно замужем.

СМОЛИН. Это видимость. Вы по-прежнему юны, какой росли в Москве, вернее, в подмосковном имении, как Марианна.

ЕВГЕНИЯ. Вы же не знали меня в ту пору.

СМОЛИН. Я вижу вас в ту пору сквозь нынешнюю скуку вашей жизни, ваш внутренний образ, что воплощает Марианна чисто телесно. Поэтому я рисую с нее, но вас - вне светской условности и скуки.

ЕВГЕНИЯ. Я непременно должна просмотреть ваши рисунки.

СМОЛИН. Вы с нею одного роста, тонки и стройны и на лицо похожи, как сестры. Только вы умны, изнежены роскошью, она же простодушна.

ЕВГЕНИЯ. Как сестры? Мы из одной деревни. Там девки все под стать Марианне, а мужики - под стать моему отцу. Там народ красивый, свободный, будто крепостного права не было и в помине.

СМОЛИН. Сказка!

ЕВГЕНИЯ. Ни фига! Так выражается Марианна. Не верите?

СМОЛИН. Нет, я вам верю. Вы правдивы в каждом слове и взгляде. Вас полюбить страшно.

ЕВГЕНИЯ. Страшно?

СМОЛИН. Не полюбить, узнав вас, невозможно.

ЕВГЕНИЯ (рассмеявшись). Боже! Это же вы разыгрываете Коломбину как Пьеро. А я развесила уши!

СМОЛИН. Если вы принимаете мои признания за игру, играйте и вы, Коломбина! Пока Арлекин носится, как сатир, за нимфой.

ЕВГЕНИЯ. Иногда я думаю, это затея Арлекина, чтобы девушка служила вам моделью, а ему - какая есть. Признайтесь, милый Пьеро, он бывает на ваших сеансах!

СМОЛИН. О, Коломбина! Я вам мил?

ЕВГЕНИЯ. Милый Пьеро! Я готова это повторить тысячу раз.

СМОЛИН. Пьеро вам милее, чем Арлекин?

ЕВГЕНИЯ. В тысячу раз.

СМОЛИН. Разыгрываете меня?

ЕВГЕНИЯ. Я вступаю в игру, как вы того хотели, мой милый Пьеро.

СМОЛИН. Прекрасно! Прекрасно! Что дальше? Кто автор этой пьесы, хотел бы я знать.

ЕВГЕНИЯ. Импровизация, милый Пьеро, - это самое увлекательное дело в любви.

СМОЛИН. На остров Афродиты!

ЕВГЕНИЯ. Но там Арлекин носится за нимфой.

СМОЛИН. Я знаю, где мы можем укрыться от всех. Только вы решитесь ли, Коломбина?

ЕВГЕНИЯ. Где, милый Пьеро?

СМОЛИН. В чулане на чердаке.

ЕВГЕНИЯ. Чудесно, милый Пьеро! Встретимся там через час.

СМОЛИН. Час! Это вечность.

ЕВГЕНИЯ. Через полчаса.

СМОЛИН. Это еще одна вечность.

ЕВГЕНИЯ. Через четверть часа, если успею добежать, прячась от всех.

СМОЛИН. Сейчас я туда и буду вас ждать три вечности. Придете?

ЕВГЕНИЯ. Приду непременно, милый Пьеро.

Евгения уходит, попадая в окружение других масок.

СМОЛИН. Обманет. Что ж. В чулане я повешусь. О, боги! Разыгрался. Как! Неужели вправду придет?! Свидание в чулане среди старых вещей. Это ж, как в детстве. Сказка!

Юля с началом вакханалии у изваяния Афродиты готова была присоединиться к ней. Она несколько раз пыталась скинуть с себя платье, Морев с трудом удержал ее, да только благодаря тому, что к ним подошла Полина.

Потехин, потеряв из виду госпожу Ломову, издали в Юле узнал ее и устремился к ней. Но тут показался Деборский, и Юля оставила Морева, чтобы не сводить его с мужем.

ПОТЕХИН. Это вы?

ЮЛЯ. Это я. Вот в чем я уверена вполне, так в том, что я - это я. А вы - это вы?

ПОТЕХИН. Несомненно я - это я.

ЮЛЯ. Не хотите ли принять участие в празднестве, сударь?

ПОТЕХИН. Хочу! С вами, да!

ЮЛЯ. Бежим!

ПОТЕХИН. Куда?

ЮЛЯ. Туда, где беснуются сатиры и нимфы!

ПОТЕХИН. На сцену? Нельзя. Лучше найти нам укромное место.

ЮЛЯ. Укромное место? Ха-ха-ха! Забавно!

Полина и Морев, заметив маневр Вениамина, столь естественный для маскарада, застыли, вперяя взоры сквозь прорези полумасок, - художник всплеснул руками, она повела плечами, на что он сразу отреагировал:

МОРЕВ. Как это у вас выходит?

ПОЛИНА. Вы все про дизайн?

МОРЕВ. Матушки-природы. Невыразимая прелесть!

ПОЛИНА. Что-то никто ее не замечал, кроме вас.

Полина отошла в сторону, он - за нею.

МОРЕВ. Да и я прежде не очень обращал внимание на женские плечи. Все больше на лицо и глаза, ну да и на туловище, в брюках как обнаженное. Но ничего выразительнее женских плеч теперь я не вижу у женщин, в них вся их слабость и нежность. А у вас это - как невыразимая прелесть.

ПОЛИНА. Можно подумать: вы влюблены в мои плечи?

МОРЕВ. Да. Но поскольку ваши плечи - это вы, если хотите, я влюблен в вас.

ПОЛИНА. Хочу ли я?

МОРЕВ. Ничего страшного. Я бываю влюблен и в глаза, и в нос, и, как Пушкин, в ножки.

ПОЛИНА. А у Юли во что вы влюблены? Не отвечайте, если не хотите. Я спросила в шутку, как в шутку вы мне твердите о моих плечах.

МОРЕВ. Если что мне нравится, то вовсе не в шутку. А у Юли - в ее щиколотки.

ПОЛИНА. Да, и я заметила, у Юли прелестные щиколотки.

МОРЕВ (рассмеявшись). Как выразились бы американцы, сексуальные!

ПОЛИНА. И про мои плечи вы так думаете?

МОРЕВ. Что я думаю, я сказал. А если уж нужно употребить это определение, это ваше лицо, обыкновенно серьезное, втайне сексуально, что, думаю, далеко не все замечают.

ПОЛИНА. И слава Богу!

Показались Деборский и Ирина Михайловна. Он потерял из виду Юлю и забеспокоился.

ДЕБОРСКИЙ (показывая). Это кто?

МОРЕВ. Я думаю, это госпожа Ломова и художник, который писал ее портрет.

ДЕБОРСКИЙ. Вот дают! Ну и маскарад. Надо к ним выйти!

МОРЕВ. Лучше не надо. Нельзя касаться их. Это действует на них разрушительно. Похоже на убийство.

ДЕБОРСКИЙ. Убийство? Это хорошо. Убийство - это необходимый результат. Решение всех проблем.

Деборский ринулся, как из зрительного зала на сцену, где шло представление,  вдруг все исказилось, как в картинах с нарушением и ломкой форм вещей и фигур, и исчезло. Деборский упал и поднялся сам не свой. Ирине Михайловне помогли увести его. Юли не видать, Морев отправился на поиски.

Полина инстинктивно поспешила в дом, погруженный в сумерки белой ночи, лишь кое-где горел свет... Послышались голоса с интонациями из прошлого.  Это были Евгения и Марианна.

МАРИАННА. А где Орест?

ЕВГЕНИЯ. Поди поищи его, знаешь где? В чулане.

МАРИАННА. Вы смеетесь надо мной.

ЕВГЕНИЯ. Скорее над Орестом. Скажу тебе по секрету: Коломбина назначила свидание Пьеро в чулане на чердаке. Но я-то не пойду.

МАРИАННА. Куда вам!

ЕВГЕНИЯ. А ты бы пошла?

МАРИАННА. Ну да.

ЕВГЕНИЯ. Сейчас.

МАРИАННА. Но он ведь ждет вас.

Шум и крики из сада заставили их выбежать из дома. Полина поднялась на третий этаж: что если там, вместо мансарды, все еще  чулан. И там Орест.

ПОЛИНА. Орест?

ГОЛОС СМОЛИНА (как эхо). О-ре-ст?

Дверь открылась, дверь мансарды, освещенной в окна светом белой ночи.

Полина все еще чувствовала присутствие Ореста, пока отзвук его голоса не пропал во времени.

Мансарда Ореста Смолина. Колокольчик. Орест открывает дверь, входят Марианна и госпожа Ломова.

СМОЛИН. Евгения Васильевна! Какими судьбами?

Евгения не отвечает, с любопытством осматриваясь вокруг.

Марианна прошла в комнату, где она обычно раздевалась, и присела в кресле. Орест даже не взглянул на нее, а бывал ведь всегда с нею приветлив, как с барышней.

На столе Евгения заметила листы, которые поразили ее.

ЕВГЕНИЯ. А эти рисунки с Марианны?

СМОЛИН. Да, как видите.

ЕВГЕНИЯ. Ах, что я вижу?! Это вы с меня писали? Когда? Где вы меня видели?

СМОЛИН. Это все я писал с Марианны. Вас я видел лишь такой, как в портрете, или сейчас.

ЕВГЕНИЯ. А лицо едва намечено. Почему?

СМОЛИН. Здесь главное - фигура, стать, поза. Это этюды с натуры, а не портрет или картина.

ЕВГЕНИЯ. И на лицо скорее здесь я, а не Марианна, признайтесь?

СМОЛИН. В чем я должен признаться? В том, что влюблен в вас? Это правда. Это не преступление.

ЕВГЕНИЯ. Зачем вам это понадобилось?

СМОЛИН. Что?

ЕВГЕНИЯ. Писать с Марианны.

СМОЛИН. Я говорил вам.

ЕВГЕНИЯ. Но почему я узнаю себя?

СМОЛИН. И о том я говорил вам. Я в Марианне угадываю вашу юность. Ваши слова доказывают, что я не ошибся. Напрасно вы сердитесь и устраиваете допрос.

ЕВГЕНИЯ. Я не сержусь на вас. Но все это очень странно. На ваш взгляд, мы с Марианной - близнецы или двойняшки.

СМОЛИН. Нет, вы совсем разные. Но типаж, чисто природный, один. Ничего в этом нет странного. Человеческих типов на чисто природном уровне не так уж много. Я знаю и другую причину, отчего вы в рисунках с Марианны узнаете себя.

ЕВГЕНИЯ. Другую причину?

СМОЛИН. Есть общие типы и у художников. Так у Тициана одного типа женщины, у Ренуара - другого. Видимо, вы - мой тип женщин, или я уже так свыкся с вашим обликом, что все женщины на вас похожи в моих глазах.

ЕВГЕНИЯ. Оказывается, вы умеете не только молчать, но и говорить.

Они совсем забыли о девушке. И тут Марианна, о которой забыли, весьма задетая, не зная, что делать? уйти? куда? - вдруг, не без вызова в движениях и переживаниях, разделась и явилась в мастерской, тотчас оттеснив госпожу Ломову на второй план. Орест рассмеялся и взялся за карандаш, показывая рукой, какую позу ей принять.

ЕВГЕНИЯ (приподнимаясь). Мне уйти?

МАРИАННА. Нет, вы нам не мешаете, не правда ли, Орест? Как я не мешала, когда он писал с вас.

ЕВГЕНИЯ. Есть же разница.

МАРИАННА. И весьма существенная.

Евгения опустилась в кресло у стола, на котором лежали листы с рисунками; Орест писал сидя на табурете, картон с бумагой на коленях; обнаженная девушка, казалось, вольным шагом вступала по земле, освещенной солнцем. Молодость и свобода - как вызов действительности с ее ужасами, там сцена, здесь реальность, как в театре. Живая картина, которая проступает тут же на листе. Что-то чудесное, чем живут художники, часто в нищете. Соприкосновение с вечностью.

Слышно, как захлопнулась с металлическим звоном дверь лифта, зазвенел колокольчик звонка; Орест, подняв указательный палец, мол, замрите, вышел в прихожую.

ГОЛОС СМОЛИНА. Игнатий Григорьевич!

Евгения поднялась и, показывая знаками, что ее здесь нет, скрылась в другой комнате. Орест заглянул в комнату и, пригласив войти Ломова, уселся продолжать работу, как ни в чем не бывало, но Марианна зарделась.

Ломов уселся за стол, где сидела его жена, и с веселым видом уставился на девушку.

ЛОМОВ. Хороша? Хороша! Ей-богу, хороша! Я удивляюсь на вас, Орест Алексеевич, как вы спокойно можете глазеть на ее прелести? Диана!

СМОЛИН. Вот правильно сказали. Диана.

ЛОМОВ. Она Диана, ну а вы-то мужчина или нет?

СМОЛИН. Здесь дамы, Игнатий Григорьевич.

ЛОМОВ. Дамы? Где это они?

СМОЛИН. Дианы разве вам мало?

ЛОМОВ. Ах, здесь Фаина Ивановна?

СМОЛИН. Нет.

ЛОМОВ. Приехала одна?

СМОЛИН. Нет.

ЛОМОВ. Ну, что вы заладили нет и нет.

СМОЛИН. Вы по какому делу?

ЛОМОВ. Хотел купить ряд ваших вещей. Вот этих.

СМОЛИН. Не продаются. Это же черновые наброски.

ЛОМОВ. Подарите.

СМОЛИН. Это пожалуйста.

МАРИАННА (делая знаки Ломову уйти). Ради Бога, не надо.

СМОЛИН. Я сейчас.

Орест поднялся и прошел в другую комнату. Ему не хотелось, чтобы Евгения Васильевна подумала, что Ломов бывает у него с тех пор, как он начал писать с Марианны. Пусть сам ей объяснит, зачем забрел сюда.

СМОЛИН. Зачем вы скрылись?

ЕВГЕНИЯ (стоя у окна). Какой прекрасный вид! А от высоты у меня голова кружится. Простите меня. Сама не знаю, зачем я к вам приехала.

СМОЛИН. Я думал, это свидание.

ЕВГЕНИЯ. А занялись Марианной. Нет, это не свидание. Я подвезла ее и из любопытства поднялась к вам.

СМОЛИН. Так и муж ваш из любопытства подъехал - второй раз. Он решил купить рисунки с Марианны.

ЕВГЕНИЯ. Он к ней неравнодушен, я знаю. А вы?

СМОЛИН. Я неравнодушен к вам.

ЕВГЕНИЯ. Вы их нарочно оставили одних?

СМОЛИН. Нет, чтобы выйти с вами к ним. Впрочем, Игнатий Григорьевич, вероятно, ушел.

В самом деле, как только художник удалился, Ломов двинулся на девушку, а та поспешно накинула на себя халат.

МАРИАННА. Тсс! Здесь мадам.

ЛОМОВ. Чем это вы занимаетесь, а?!

МАРИАННА. Тсс!

ЛОМОВ. Она знает, что я здесь?

МАРИАННА. Нет, кто-то пришел, она и спряталась.

ЛОМОВ. Хорошо, я ухожу во избежание сцен. Боже! Как я тебя хочу!

Ломов сорвал поцелуй с ее губ, она позволила, чтобы он поскорей убрался.

Ломов ретируется, однако в его сердце закрадывается подозрение: не уловка ли все это - портрет, работа над которой длится второй год, рисунки с обнаженной горничной, столь похожей по стати на его жену, - уловка для связи?!

Орест и Евгения вернулись: Ломова в самом деле нет.

МАРИАННА. Я не сказала, что вы здесь. Одна дама, вот и все. Наверное, на сегодня все.

Смущенный художник всплескивает руками, Марианна уходит одеться.

ЕВГЕНИЯ. Я потому к вам заглянула, что хотела попрощаться. В газетах пишут о болезни моего отца, может быть, всего лишь слухи... Уезжаю в Москву.

СМОЛИН. И я. Там открывается выставка...

Интерьер дома в стиле модерн в начале XX века. Марианна и Фаина Ивановна убирают со стола в столовой после чаепития.

МАРИАННА. Фаина Ивановна, что мне делать? Я бы уехала в деревню, да меня там не примут, ославят без всякой на то причины.

ФАИНА ИВАНОВНА. Я бы нашла тебе место.

МАРИАННА. У Ореста? Ни за что.

ФАИНА ИВАНОВНА. Напрасно не воспользовалась случаем. Упустила ты свою фортуну. Найду место...

МАРИАННА. Место... А здесь я жила, как дома.

ФАИНА ИВАНОВНА. Ну и оставайся, пока не гонят. Мы служим у господ. Мы не крепостные, но подневольные.

МАРИАННА. А как же мне быть с Игнатием Григорьевичем?

ФАИНА ИВАНОВНА. Он страдает. Он ищет у тебя утешения?

МАРИАННА. Да.

ФАИНА ИВАНОВНА. А тебе его жалко?

МАРИАННА. Не очень. Я знаю, чего он от меня хочет.

ФАИНА ИВАНОВНА. А ты как?

МАРИАННА. Еще чего! До сих пор пугала, что все скажу госпоже. А теперь он уверен, что она сошлась с художником и в том винит меня, будто я их свела.

ФАИНА ИВАНОВНА. Он возьмет тебя. Уж точно. Он упрямый.

МАРИАННА. Как же быть?

ФАИНА ИВАНОВНА. Так уступи хоть с пользой.

МАРИАННА. Как это?

ФАИНА ИВАНОВНА. Как субретка. Пусть снимет тебе квартиру и вообще обеспечит. Я бы с тобой поселилась и вела твое хозяйство.

МАРИАННА. С какой стати он это сделает?

ФАИНА ИВАНОВНА. Приспичит, сделает. Тебе надо не ломаться, как до сих пор, а наоборот, раззадорить его, и тогда он на все пойдет.

МАРИАННА. Напрасно я вас не послушалась с Орестом. А здесь-то все хуже.

ФАИНА ИВАНОВНА. Кто знает? Может статься, еще войдешь во вкус.

МАРИАННА. Что значит, во вкус?

ФАИНА ИВАНОВНА. Сделаешься настоящей субреткой, живущей в свое удовольствие за счет влюбленных господ. А однажды выйдешь за кого-нибудь из них замуж. И такое бывает.

Марианна уходит и бродит по дому, то и дело вытирая слезы. Между тем за окнами темнеет, поднимается ветер, дождь, молнии сверкают и проносится гром.

Входит Ломов, пьяный и весь мокрый. Марианна встречает его вместо дворецкого.

ЛОМОВ. Ты знаешь, какая штука? И Орест уехал в Москву...

МАРИАННА. Позвать дворецкого?

ЛОМОВ. Не надо. Не уходи.

МАРИАННА. Бедненький.

Игнатий развеселился, девушка позволяла ему больше, чем всегда, и сама целовала его.

ЛОМОВ. Прими ванну со мной. Я обещаюсь, не буду тебя домогаться, пока сама не захочешь.

МАРИАННА. Хорошо. Идемте. Готовить вам ванну - входит в мои обязанности. Но не более того

Входят в ванную комнату. Марианна пускает воду, выказывая нарочито соблазнительные позы.

ЛОМОВ. Божественно прекрасна! Диана! (Он обнимает ее.)

МАРИАННА. Диана? А сами думаете, небось, субретка?

ЛОМОВ. Ты знаешь, кто такая субретка?

МАРИАННА. Конечно. Как горничной мне с вами нельзя иметь дело, это же ясно. Просто глупо.

ЛОМОВ. Разумно. Хорошо, будь субреткой. Я сумею вознаградить тебя. (Он целует ее, она отвечает, смеясь.)

МАРИАННА. Щедро?

ЛОМОВ. Весьма щедро, если ты в самом деле невинна, как вела себя до сих пор.

МАРИАННА. Ага! Значит, в ход идет и моя невинность. Вознаграждение должно возрасти.

ЛОМОВ. Хорошо, Мари! Ты мила и пикантна. Поторговаться никогда не мешает. Но в переговорах принимает участие и некто третий.

МАРИАННА. Дьявол, что ли? Но не здесь же!

ЛОМОВ. Я приду к тебе.

МАРИАННА. На сегодня все, Игнатий Григорьевич! Примите ванну и ложитесь спать. Спокойной ночи!

Плутовка ушла. В самом деле, превращается на глазах в субретку. О, дщери Евы!

Но Игнатий Ломов не унялся и постучался к ней.

МАРИАННА. Кто там?

ЛОМОВ. Это я!

МАРИАННА. Уходите.

Он постучал громче, не смущаясь никого. Марианна, пристыженная, что так его раззадорила, впускает его, чтобы он не поднял шум на весь дом.

Зазвонил телефон. Трубку сняла Полина. Звонила Ирина Михайловна.

БЕЛЬСКАЯ. Вы знаете, вчера в ночь, - что за это была волшебная ночь, вы умеете устраивать вечеринки, - куда-то запропастилась моя дочь.

ПОЛИНА. Как запропастилась?

БЕЛЬСКАЯ. Поскольку она встретилась снова у вас с Моревым, я решила, что бес их попутал. С ними это бывало.

ПОЛИНА. Бывало?

БЕЛЬСКАЯ. Я сказала Ермилу, что Юленьке сделалось нехорошо, и она уехала домой. Куда там! Дома ее нет, на звонки не отвечает. Не отвечает и Морев. Я думала, она увезла его на дачу. Наплела что-то Ермилу и уложила его спать. А спать он любит, как дитя. Приехала на дачу, и там ее нет. Теперь у меня единственная надежда: она у вас.

ПОЛИНА. У нас?!

БЕЛЬСКАЯ. Укрылись где-то и забыли обо всем на свете.

ПОЛИНА. Ирина Михайловна, у нас невозможно спрятаться. Служба безопасности обнаружила бы.

БЕЛЬСКАЯ. Вы уверены?

ПОЛИНА. Абсолютно.

БЕЛЬСКАЯ. Коли так, я не знаю, что делать. Придется сказать Ермилу. Возможно, это похищение. У него врагов достаточно.

ПОЛИНА. Ирина Михайловна, что если Юля сама устроила это похищение? То есть захотела скрыться.

БЕЛЬСКАЯ. Она у меня разумная девочка. Я вам еще позвоню.

Полина, разговаривая по мобильнику, выходит в сад, где увидела худую, сутулую фигуру профессора, который был так хорош в его взаимоотношениях с детьми.

ПОЛИНА. Скажите, Владимир Семенович, вы знали Морева достаточно хорошо?

КОРОБОВ. Да, вроде да. Он любит цветы и рисовал много в оранжерее.

ПОЛИНА. Он мог уехать с Юлей за границу?

КОРОБОВ. Думаю, нет.

ПОЛИНА. Почему?

КОРОБОВ. По очень простой причине. У него нет денег.

ПОЛИНА. А у Юли есть.

КОРОБОВ. Но это и разлучило их. То, что разлучило, не может соединить.

ПОЛИНА. Но куда-то они уехали?

КОРОБОВ. Вы мне не поверите: они просто остались там.

ПОЛИНА. Где там?

КОРОБОВ. В том мире, который возникал здесь, в саду, ведь недаром.

ПОЛИНА. В самом деле? Но там, это значит умереть здесь?

КОРОБОВ. Умереть здесь не значит ли воскреснуть там? Этот вопрос нельзя считать решенным.

Зазвонил мобильник у Полины.

ПОЛИНА. Простите.

ГОЛОС  ПОТЕХИНА. Деборский заявил, что это мы их спрятали. Это мы им помогли бежать. Предлагает найти, пока не поздно.

ПОЛИНА. Стас уверяет, что в доме никого нет.

ГОЛОС  ПОТЕХИНА. Деборский твердит: Юленьке ничего не будет. Она неподсудна, как и он. А художник - труп. Найдите их! Иначе вы станете заложниками в собственном дворце.

ПОЛИНА. Боже!

ГОЛОС  ПОТЕХИНА. Хвастает. Он мне надоел.

Полина, заторопившись, прошла в дом.

Мансарда Ореста Смолина. Входят Марианна и Фаина Ивановна с вещами.

МАРИАННА. Зачем вы привезли меня сюда?

ФАИНА ИВАНОВНА. Хочешь уехать в деревню?

Фаина Ивановна спрятала вещи Марианны в дальний угол мастерской, чтобы не огорошить художника, а постепенно подготовить, небось, не выставит такую девушку из дома. Между тем они принялись наводить порядок в квартире, навели такой уют, что сразу стало ясно присутствие в ней женщины. Фаина Ивановна вышла за продуктами для приготовления праздничного ужина, когда пришел Орест. Он не мог узнать своего холостяцкого жилища. И тотчас почувствовал, что он не один.

СМОЛИН. Кто здесь?

В комнате рядом с кухней, предназначенной для прислуги, на кровати, полусидя, опустив голову на бок, спала Марианна. В это время в дверь позвонили, пришла Фаина Ивановна.

СМОЛИН.. Что случилось?

ФАИНА ИВАНОВНА. А ничего! Вам прислали то ли служанку, то ли натурщицу. А вы не рады?

СМОЛИН. Это же Марианна!

ФАИНА ИВАНОВНА. А кто же еще? А что она говорит?

СМОЛИН. Она спит.

ФАИНА ИВАНОВНА. Умаялась. Ну, я пойду. Закупила вам припасы. Разберетесь сами.

СМОЛИН. Сколько я вам должен?

ФАИНА ИВАНОВНА. Это на ее деньги. Евгения Васильевна собиралась написать письмо, да затруднилась. И махнула рукой. Я собрала ее вещи и привезла к вам. Не в деревню же ей уехать. Господа хорошие, а она виновата.

Фаина Ивановна ушла. В переднюю вышла Марианна, пунцовая со сна, как дети.

СМОЛИН. Хорошо, хорошо, Марианна, будьте, как дома! Я забежал на минуту. У нас будет время переговорить обо всем на досуге.

МАРИАННА. Не уходите! Ведь и мне придется уйти.

СМОЛИН. Куда?

МАРИАННА. Не знаю. На улицу.

СМОЛИН. Господи!

Входят в большую комнату, собственно мастерскую художника.

МАРИАННА. Воспользовавшись отсутствием жены, Игнатий взял меня.

СМОЛИН. Экий нахал!

МАРИАННА. Вы не знали?

СМОЛИН. Нет. Нахал! Недаром изображал сатира.

МАРИАННА. Впрочем, я не сопротивлялась. Стало быть, и я недаром изображала нимфу. Давно к этому шло. Вы же со своими рисунками  подкузьмили его.

СМОЛИН. Прости.

МАРИАННА. Чего уж там! Мне только жаль, что не вы были моим первым мужчиной.

СМОЛИН. Я?!

МАРИАННА. Конечно. А теперь, после Игнатия, у меня неизбежно будет и второй, а там третий... Быть мне субреткой.

СМОЛИН. А если я?

МАРИАННА. Я бы привязалась к вам всей душой и уже никому бы не досталась.

СМОЛИН. Боже!

МАРИАННА. Как говорит Фаина Ивановна, я упустила мою фортуну.

СМОЛИН. Меньше б слушалась. Добро. Будь здесь хозяйкой.

МАРИАННА. Хозяйкой? Как это?

СМОЛИН. Видишь ли, я уже так хорошо тебя знаю, что не могу предложить тебе быть служанкой и даже экономкой. Это нелепо.

МАРИАННА. Отчего же? Это как раз мне было бы понятно, как играть роль модели.

СМОЛИН. Представим дело так: два человека поселились в одной квартире и ведут одно хозяйство. Вот и будь ты такой же полноправной хозяйкой, как и я. Тем более что у тебя теперь денег даже больше, чем у меня.

МАРИАННА. Мне дали отступного? Покрыли грех муженька?!

СМОЛИН. Это в порядке вещей, но к тебе, Марианна, не относится.

МАРИАННА. Как это?

СМОЛИН. Евгения Васильевна говорит, что, хотя ты считалась ее горничной, она всегда относилась к тебе, как к младшей сестре.

МАРИАННА. Я и есть ее младшая сестра, только сводная.

СМОЛИН. Откуда ты это знаешь?

МАРИАННА. Шептались кумушки. И ко мне относились иначе, чем к прислуге. Я и была рада - свободе, какой не было и у Жени. Ей приходилось учиться, а я присутствовала на ее уроках и все схватывала на лету, и читать и писать научилась почти что сама. Когда это обнаружилось, думали отдать меня в гимназию, но я была из крестьянской семьи и должна была жить в деревне, не в гимназию в Москве ходить.

СМОЛИН (присматриваясь заново к девушке). Недаром я замечал в вас сходство, даже не внешнее, а в стати и повадках.

МАРИАННА. Как! В ваших глазах я в самом деле ее сестра?

СМОЛИН. Да.

МАРИАННА. Как это может быть? (Завертелась и чуть ли не запрыгала по мастерской.) Поверить не могу!

СМОЛИН. Чему ты так радуешься?

МАРИАННА. Уж конечно, не тому, что я ее сестра. Это я знала, кажется, всегда. А тому, что вы поверили!

СМОЛИН. Это так важно?

МАРИАННА. Еще бы! Даже отец мой родной смотрел на меня, как на девчонку из дворни. Сестра держала при себе, как горничную. А в ваших глазах я ничем не хуже ее.

СМОЛИН. Так оно и есть. Я потому стал писать с тебя, когда застрял с ее портретом, что ты воплощала то, что она утаивает в себе, жизненность во всей ее непосредственности и силе. В ней сквозь внешний лоск проступала некая ущербность, что культивируют декаденты ради свободы чувств и духа.

МАРИАННА. Боюсь, теперь и во мне проступит эта ущербность. Была, как цветок; сорванный, хоть в фарфоровой вазе, скоро увянет.

СМОЛИН. Останешься в моих рисунках, как живая, влекущая сердца живых. Приступим к работе!

МАРИАННА. Как! Я к вам нанялась в служанки, а не в натурщицы.

СМОЛИН. Мне не нужны ни служанка, ни натурщица. Мне нужна ты, Марианна. Я даже буду подписывать, с кого писал. С Марианны... Как твоя фамилия?

МАРИАННА. Фамилия? Колесникова.

СМОЛИН. Колесникова?

МАРИАННА. У нас полдеревни Колесниковы.

СМОЛИН. Хорошо. Тебе надо одеться...

МАРИАННА. Как! Раздеваться не надо?

СМОЛИН. Пока не надо. Где твои маскарадные платья?

МАРИАННА. В доме на Каменном острове остались.

СМОЛИН. Надо привезти. Напиши записку к сестре, пусть Фаина Ивановна привезет.

МАРИАННА. К сестре? (Взглядывая на Ореста с мучитель-ной улыбкой.)  Орест милый, этим не шутят.

СМОЛИН. Я и не шучу.

МАРИАННА. Она вам сказала?

СМОЛИН. Да. Отец ваш, будучи при смерти, признался.

МАРИАННА. Теперь он здоров, снова забудет.

Марианна заплакала и ушла в свою комнату.

СМОЛИН. Марианна!

МАРИАННА. Орест!

Марианна повернулась к нему, смеясь сквозь слезы. Он впервые обнял ее, а она, схватив его за голову, осыпала его лицо поцелуями.

СМОЛИН. Прекрасно, милая! Мне надо выйти из дома. Пиши записку. Я отдам ее посыльному.

МАРИАННА. Может, сам хочешь поехать на Каменный остров?

СМОЛИН. Может быть. Милый друг, я буду жить, как всегда, не обремененный ни службой, ни семьей, свободный художник.

МАРИАННА. Никто не покушается на вашу свободу, сударь. Вы свободны, свободна и я.

СМОЛИН. Разумеется.

Смеются.

Интерьер дома в стиле модерн. Морев и Юля нашли укрытие на башне за ширмой с изображениями в японском духе, не до конца раздвинутой, где находились кресла, как за кулисами, каковые при необходимости выносились и ставились в полукруг, как перед сценой, что и представлял из себя фонарь-башня. Нарядные шелковые жалюзи спускались до пола. Под ними-то они устроили себе пристанище. Юля была не в себе, но как? Как жаждущая любви и ласки юная особа, ничего более, и он не мог ей ни в чем отказать, взывать к разуму невозможно, ибо и сам упивался негой любви, впадая, быть может, как она, в безумие.

ЮЛЯ (просыпаясь). Мы где, милый?

МОРЕВ (просыпаясь). Не знаю.

Слышны голоса откуда-то с интонацией, как со сцены или с другого времени.

ЮЛЯ. Кто там?

МОРЕВ. Тсс!

Они заглянули в столовую: там Ломов обедал и разговаривал с дворецким.

ЮЛЯ. А что я говорила?

МОРЕВ. Мы здесь и там?

Слышно, как в ворота въехала карета.

ЛОМОВ. Кто там подъехал?

КУЗЬМА. Граф Муравьев и художник.

ЛОМОВ. А что они сделались неразлучны?

КУЗЬМА. Я думаю так: ни один не желает оставить другого наедине с Евгенией Васильевной. Соперники.

ЛОМОВ. Соперники? Да, граф не охотник до женщин. Ему приглянулся художник.

КУЗЬМА. Как это?

ЛОМОВ. Не твоего ума дело.

КУЗЬМА. Конечно, у господ все иначе. Им светских дам мало, им подавай прислугу, а то вовсе... Тьфу-ты.

ЛОМОВ. Не болтай лишнего. Госпожа встречает гостей?

КУЗЬМА. Да, вышла с зонтиком. Идет дождь.

ЛОМОВ. А солнце?

КУЗЬМА. И солнце светит. Все дни сливаются в один, а в какой - не поймешь.

ЛОМОВ. Мы видим то, что было, ты думаешь?

КУЗЬМА. А что же еще?

ЛОМОВ. Нам снится наша жизнь.

КУЗЬМА. Да, это похоже на сон.

ЛОМОВ. Что там видишь?

КУЗЬМА. Не там, уже здесь. Мы за ними идем, как тени.

ЛОМОВ. Мы тени, а они?

КУЗЬМА. Не знаю, они встретились здесь или там.

В гостиную вошли Евгения Васильевна, граф Муравьев и Орест Смолин.

СЕРЖ. Входите, входите. (Открывая дверь в спальню.) Ева приглашает нас в Эдем.

СМОЛИН. Если я Адам, вы дьявол, граф?

СЕРЖ. Выходит, так.

ЕВГЕНИЯ (смеется). Вы дьявол?

СЕРЖ. Дьявол - всего лишь наперсник Адама и его детей.

ЕВГЕНИЯ. Но какая радость или слава быть наперсником?

Евгения взглянула на Ореста ее глубоким взором, в котором ничего, кроме тайны соблазна и греха, кажется, не было.

СЕРЖ. Очень большая. Моя радость вдвое больше, чем ваша с Орестом. Вы бы никогда не решились на это свидание, если бы я не видел в том радости, излучая ее на вас вместе и в отдельности. Я влюблен в вас и моя любовь сводит вас. Здесь цветы, фрукты, шампанское. Вы ожидали нас.

ЕВГЕНИЯ. Мне было крайне любопытно, решится ли приехать Орест на свидание, в котором будет присутствовать третий.

Евгения подошла к художнику, глядя на него влекущей улыбкой.

СЕРЖ. Я не третий, я наперсник. Наперсник, сводя влюбленных, всегда присутствует, пусть за дверью.

СМОЛИН. Так встаньте за дверь.

Орест вспыхнул, весьма недовольный тем, что втянули его в какую-то двусмысленную игру, и кто? Гордая, независимая госпожа Ломова. Любви и восхищения ей мало.

СЕРЖ. Не сердитесь, милый друг. Я встану за дверью. Но нам надо обсудить нашу поездку в Италию.

СМОЛИН. Нашу поездку в Италию?

ЕВГЕНИЯ. Орест! (Взяла его за руку.) Не знаю, как, но именно он добился этого. Он сумел убедить меня, как важно для вас путешествие по Италии...

СМОЛИН. Он предвкушает одно: погрузить нас в омут разврата.

СЕРЖ. В омут любви!

ЕВГЕНИЯ. Какая разница? Я с тобой, милый Орест, готова на все.

СМОЛИН. А что его сиятельство?

ЕВГЕНИЯ. Он влюблен в нас, и в его любви мы освободимся от сковывающего нас стыда. Он всего лишь наперсник, весьма забавный, отнюдь не дьявол.

СМОЛИН. О, боги! Это ты меня уговариваешь?

Орест обнимает и целует госпожу Ломову, казалось, совсем забыв о графе, который, стоя тут же, посылает воздушные поцелуи.

СМОЛИН (отшатывается). Или это из какой-то пьесы?

СЕРЖ. Есть такая пьеса, как говорит Гамлет.

Граф отступает к двери, исчезает за нею, оставив ее полуоткрытой.

Ломов, повелев уйти дворецкому, - их никто не замечал, - ринулся на графа и, засветившись, исчез.

ГОЛОС ЮЛИ. Милый, мы умерли или еще живы?

ГОЛОС МОРЕВА. Увы!

ГОЛОС ЮЛИ. Увы?

ГОЛОС МОРЕВА. Мы вне жизни.

ГОЛОС ЮЛИ. Значит, и вне смерти. Это похоже на купанье в море. Давай не всплывать.

ГОЛОС МОРЕВА. Юля!

ЛОМОВ. Это же сон!  (Снова появляясь в яви в гостиной.)

Граф Муравьев прикрывает дверь в спальню.

ЛОМОВ. Что там?

СЕРЖ. Репетиция идет.

ЛОМОВ. Врешь, мерзавец!

СЕРЖ. Милостивый государь, вы с ума сошли!

Ломов влепил оплеуху его сиятельству. На странный звук пощечины из спальни вышли Орест и Евгения, явно смущенные.

СЕРЖ. Вы мне за это ответите.

Граф Муравьев выбежал вон из гостиной.

ЕВГЕНИЯ. Что с ним?

ЛОМОВ. А что с вами?

Ломов тоже вышел из гостиной.

ЕВГЕНИЯ. А что с нами? Мы просто репетировали. Разве нет?

Евгения рассмеялась, взглядывая на Ореста нежно-нежно.

Орест опустил глаза, раскланялся и хотел уйти. На лестнице его поджидал Ломов.

ЛОМОВ. Орест, я прошу вас об услуге - быть моим секундантом в дуэли с Муравьевым.

СМОЛИН. Дуэль? Что-то в Петербурге  участились дуэли, некоторые весьма смехотворные, некоторые со смертельными исходами, с явными нарушениями правил. И вы? Причины?

ЛОМОВ. Лучше о них не говорить. Кроме одной. Но о том пусть его сиятельство толкует.

Интерьер дома в стиле модерн в наши дни. Потехин обходит дом при свете дня, осторожно выглядывая из-за угла, как вдруг узнает девушку с рисунков Ореста Смолина. Она принимала разные позы, повернулась вокруг себя, радуясь свободе и легкости, как обычно ведут себя на пляже. И вдруг она взглянула прямо на него, это была Юля. Без шарма фотомодели и светской условности на лице, свобода и чувственная радость бытия!

ПОТЕХИН. Кто здесь бродит, как Ева в Эдеме?

ЮЛЯ. А вы Адам? (С усмешкой.) А похожи на банкира.

ПОТЕХИН. Я и есть банкир.

ЮЛЯ. Совратитель Евы?

ПОТЕХИН. Мы с вами знакомы.

ЮЛЯ. И да, и нет. Я, кажется, должна устыдиться своей наготы.

ПОТЕХИН. Вы пленительны именно в своей наготе!

ЮЛЯ. Но это сон.

ПОТЕХИН. Во сне все можно, не правда ли? Могу я принять ванну с вами?

Они за разговором входят в ванную комнату.

ЮЛЯ (продолжая принимать позы, как модель художника).. С какой стати мне с банкиром принимать ванну?

ПОТЕХИН. Хорошо. Я иначе представлюсь: я владелец этого дома, в котором вы обитаете...

ЮЛЯ. Как Ева в Эдеме? Хорошо. Это будет живая картина «Адам и Ева». Нам нужно яблоко.

ПОТЕХИН. Яблоко? Я сейчас.

Потехин выходит и, прикрыв дверь, звонит из мобильника.

ПОТЕХИН. Стас, я у ванной комнаты. Юля здесь. Одна. Она явно не в себе. Звони Бельской. Пусть одна приезжает за дочерью. Это условие, чтобы никто не пострадал.

ГОЛОС  СТАСА. А художник?

ПОТЕХИН. Его не видать. Если объявится, пусть уходит.

ГОЛОС  ЮЛИ. Адам! Адам! Где яблоко?

ПОТЕХИН. Черт! Черт!

Кабинет Потехина. Вениамин у себя за столом при свете настольной лампы. Полина в халате заглядывает к нему.

ПОЛИНА. Что нового?

ПОТЕХИН. Постой. Тут дела поважней. Я жду звонка из Лондона и Парижа. Спокойной ночи.

ПОЛИНА. Вряд ли я засну. Жду тебя.

Полина отправилась побродить по дому, где оживают тени, провоцируя их на приключения. В сумерках белой ночи промелькнула мужская фигура, одетая под Пьеро.

ПОЛИНА. Кто здесь? Орест? Морев?

ОРЕСТ-МОРЕВ. Кто меня зовет?

Мужская фигура вернулась, и теперь они оба стояли в свете белой ночи у окон, забранных белым шелком жалюзи, лишь смутно видя друг друга.

ПОЛИНА. Полина. Я здесь хозяйка. Я могу дотронуться до вас?

ОРЕСТ-МОРЕВ. Дотронуться?

ПОЛИНА. Чтобы убедиться, вы мне всего лишь привиделись, или вы вполне реальны.

ОРЕСТ-МОРЕВ. Нет, лучше до меня не дотрагиваться. Это опасно.

ПОЛИНА. В каком смысле? Вы боитесь соблазнить меня?

ОРЕСТ-МОРЕВ. А вы нет?

ПОЛИНА. Я думала, вы фантом, который исчезает, стоит мне коснуться вас.

ОРЕСТ-МОРЕВ. Я могу касаться вас, не исчезая.

ПОЛИНА. Как это?

ОРЕСТ-МОРЕВ. Как ангел.

ПОЛИНА. Попробуйте. Мне еще не приходилось иметь дело с ангелом.

ОРЕСТ-МОРЕВ. Но это же грех. Грех прелюбодеяния.

ПОЛИНА. Тем это и любопытно. Сюда. Я знаю, здесь единственное укромное место.

Они оказались в спальне. Полина раскрыла халат, расстегнула бюстгальтер и обнажила груди, соблазнительные для мужчин, возможно, как память младенческих наслаждений, когда утоление голода отдавало отрадой любви.

ОРЕСТ-МОРЕВ. И ангел не устоял бы перед вами.

Он коснулся руками ее, обрисовывая ее груди, небольшие, упругие, совсем еще девичьи.

ПОЛИНА. В самом деле, вы можете меня касаться. Чудесно!

ОРЕСТ-МОРЕВ. Ваш бюст - воплощение красоты и любви.

ПОЛИНА. Я уже почти богиня.

Полина сняла трусики, узкие, почти исчезающие, может быть, поэтому казались некой нарочитой уловкой, отдающей пошлостью.

ОРЕСТ-МОРЕВ. Вы богиня!

Она упала на край кровати. Он; раздеваясь, любовался ею, и взгляд его она ощущала по всему телу, вместе с дрожью волнения. Он прилег на нее сверху, и поцеловал в губы, затем, опершись на колени, в груди...

ПОЛИНА. Нет, это не видимость, а вполне реальная, восхительная ласка.

Она стала отвечать, то есть со своей стороны касаться его, и он не исчезал, сладостно нежный и милый, как ангел. Его страсть была воздушна и легка, как поцелуй ребенка, сказал бы поэт.

ПОЛИНА. Как это ты делаешь?

ОРЕСТ-МОРЕВ. Хорошо?

ПОЛИНА. Очень. Так нежно, так упоительно сладко. Потрясающая нежность. Нега страсти. Восторг.

ОРЕСТ-МОРЕВ. Это сон.

ПОЛИНА. Сон?

ОРЕСТ-МОРЕВ. Соитие, как и смерть, прекрасно лишь под покровом сна. Это Аполлон навевает нам сон. А ведь иначе восторжествует Дионис.

ПОЛИНА. Упоительный сон. (Засыпает.)

Спальня. Полина лежит в халате поперек кровати. Входит в сумерках белой ночи Потехин, опускается на кровать...

ПОЛИНА. Орест!

ПОТЕХИН (раскрывая полы халата). Орест? Что здесь было, черт возьми?

ПОЛИНА. Как! Мне всего лишь приснилось?

ПОТЕХИН. Полина, что приснилось?

ПОЛИНА. Тебе лучше не знать.

ПОТЕХИН (вскакивая на ноги). Здесь кто-то был?

ПОЛИНА (поднимаясь тоже). Орест.

ПОТЕХИН. Морев?

ПОЛИНА. Орест.

ПОТЕХИН. И ты, Полина?

ПОЛИНА. Что значит «и ты»?

ПОТЕХИН. Со Стасом мы обнаружили Юлю. Ирина Михайловна приезжала за нею.

ПОЛИНА. А Морев?

ПОТЕХИН. Его мы не нашли. Юля не отвечала на наши вопросы. Я решил, что она потерялась еще ночью одна, а Морев... Как! Он был здесь?

ПОЛИНА. Орест.

ПОТЕХИН. Где он?

ПОЛИНА. Кто?

ПОТЕХИН. Он должен уйти.

ПОЛИНА. На верную смерть?

ПОТЕХИН. Это его дело.

ПОЛИНА. Ты можешь его защитить.

ПОТЕХИН. Нет. Деборский не отстанет тогда и от нас. Он сойдется с Кротом, и тогда мы всего лишимся - и дома, и жизни. Ты этого хочешь?

ПОЛИНА. Нет! На гребне успеха и счастья - всего вдруг лишиться? Боже!

ПОТЕХИН. Это сегодня происходит сплошь и рядом. Если бы не Морев... Он должен уйти.

ПОЛИНА. В таком случае, и я уйду.

ПОТЕХИН. Что ты говоришь? Куда?!

ПОЛИНА. Из этого дома.

ПОТЕХИН. Ты готова оставить меня из-за Морева?!

ПОЛИНА. Нет. Из-за того, что ты готов отдать его в руки Деборского.

ПОТЕХИН. Я тут не при чем. Он не должен был оставаться здесь с его женой.

ПОЛИНА. Если она не в себе. Что было ему делать с нею? Это несчастье.

ПОТЕХИН. Тем более. Он просто должен был позвонить ее матери, чтобы та приехала за нею.

ПОЛИНА. Вероятно, Юля не хотела. Это как в психлечебницу ее поместили бы.

ПОТЕХИН. Это меня не касается. А он еще тут принимается за тебя. Да я сам готов его убить! Дерьмо!

ПОЛИНА. Это был Орест.

ПОТЕХИН. Морев.

ПОЛИНА. Это был сон. Или наваждение, как у тебя с госпожой Ломовой было.

ПОТЕХИН. Значит, столь ты развратна в душе, что лишь обнаруживает сон.

ПОЛИНА. Я развратна? А знаешь, если я развратна, то с тобой. Впрочем, как ты со мной. А с ним все иначе. Он любит. Он любит нежно, наслаждаясь женской красотой до самозабвения, как если бы писал. Вот это любовь! Я это поняла сразу, с первой встречи. Я не поверила себе и лишь посмеивалась, глядя на него и слушая его рассказы о первых владельцах дома, которых он и вызвал к жизни.

ПОТЕХИН. Он маг и волшебник.

ПОЛИНА. Он художник.

ПОТЕХИН. Постой! Ты хочешь сказать, что влюбилась в него с первого взгляда?

ПОЛИНА. Возможно.

ПОТЕХИН. Вот дерьмо.

ПОЛИНА. Кажется, и ты, Вениамин, влюблен.

ПОТЕХИН. В кого?

ПОЛИНА. В госпожу Ломову.

ПОТЕХИН. Это портрет. Это мираж.

ПОЛИНА. Но ты влюблен. Это главное. Вот и я влюблена. Во всем этом при нынешних нравах не было бы ничего такого, кроме отрады и счастья сверх, если бы не это осложнение с  Юлей и Деборским.

ПОТЕХИН. Теперь я вижу, это как рок. Слишком все хорошо складывалось.

ПОЛИНА. Но еще удивительнее могло быть! Я пойду приму ванну. (Уходит.)

Потехин идет по дому, разговаривая по телефону.

ПОТЕХИН. Стас, он должен быть здесь. Если ты с ним заодно, найди способ выйти сухим из воды.

Мансарда Ореста Смолина. Марианна прислушивается к грохоту лифта с тревогой. Входит Орест Смолин, серьезный и грустный.

МАРИАННА. Орест?

СМОЛИН.. Была дуэль. Стрелялись Ломов и граф Муравьев. Игнатий убит.

Марианна уходит к себе, чтобы Орест не видел ее в муках слез и досады, а там еще пуще расплакалась, решив, что теряет Ореста.

Орест вошел к ней; она приподнялась с кровати, на которую упала, он обнял ее.

СМОЛИН. Добрая душа.

МАРИАННА. А Женя? Ты ее видел? Как она?

СМОЛИН. В недоумении. Пожимает плечами. Сидит в кресле, принимая позу, как на портрете, глядя перед собой в одну точку.

Марианна невольно рассмеялась и снова залилась слезами.

СМОЛИН. Что ты плачешь?

МАРИАННА. Нет, нет, ничего, кроме досады, я не испытывала к нему последнее время, хотя сама виновата. Уж такая у меня судьба!

Орест понял: девушка оплакивала свою судьбу, - он снова ее обнял, но она, смахивая слезы с лица, отодвинулась от него.

СМОЛИН. Постой.

МАРИАННА. Что?

СМОЛИН. Я не думал о женитьбе, но теперь вижу, что с этим тянуть нечего.

МАРИАННА. Конечно!

Марианна упала на кровать, расплакавшись навзрыд, отбиваясь руками от его прикосновений.

СМОЛИН. Выслушай меня.

МАРИАННА. Что вы хотите еще сказать?!

Забила руками по кровати и по стене она, как в истерике.

СМОЛИН. Выходи за меня замуж, Мари.

МАРИАННА. Что?! Вы любите меня, не ее?!

Она мигом вскочила на ноги.

СМОЛИН.Теперь это ясно мне.

МАРИАННА. Теперь? Почему теперь?

Марианна устремилась из своей комнатки в другие комнаты и мастерскую.

СМОЛИН. Я потому затянул с портретом госпожи Ломовой, что остерегался вступать в ее игру вообще и со мной в особенности. Игра в ее характере и в духе нашего времени. Я недаром потянулся к натуре. В тебе была естественность природы, подлинность юности, чистота...

Орест раздумывал вслух, то и дело привлекая к себе Марианну и вновь отпуская, ибо она нуждалась в движении.

МАРИАННА. Я не была столь чистой, иначе не поддалась бы соблазну... сделаться субреткой.

СМОЛИН. И в этом ты была естественна. Юность идет на риск, как сказано у поэта: "И жить торопится, и чувствовать спешит". Ты и предстала передо мной во всей силе весны. Как было не полюбить тебя?

МАРИАННА. Сказать надо было.

СМОЛИН. Я говорил, твердил о том, как поэты стихами, линиями и красками твоей весны.

МАРИАННА. Уф! Я не думала, что столь трудно выслушивать объяснение... Это объяснение в любви... весне  или мне?

СМОЛИН. Да, Мари, я люблю вас от всего сердца, и оно принадлежит вам.

МАРИАННА. Что ж, я отдаю вам себя всю, вместе с моими веснами, какая есть.

Орест, вместо того чтобы обнять ее, потянулся к бумаге и карандашу. Марианна, рассмеявшись, снова заплакала, и тогда он бросил карандаш.

МАРИАННА. Сейчас, что ли? Нельзя ли подождать до ночи, если не до свадьбы?

СМОЛИН. Как хочешь.

МАРИАННА. Не хочу я мешать счастье с горем. Мне надо поехать к сестре.

СМОЛИН. Я отвезу тебя.

МАРИАННА. Нет, я же сказала, не хочу мешать счастье с горем. Я поеду к Жене и останусь у нее до похорон.

СМОЛИН. Ты не сердишься на нее?

МАРИАННА. За что? Ах, да, мне же отказали в доме. И поделом. Зачем же я туда поеду?

И тут загромыхал лифт, и пронесся звонок. Это подъехала Евгения Васильевна.

ЕВГЕНИЯ. Я на минуту. Хотела с тобой свидеться.

Сестры впервые расцеловались, у Марианны слезы, у Евгении лишь ярче заблестели глаза, совершенно необыкновенно выражая боль.

От Марианны Евгения потянулась к Оресту, он не обнял ее, что могло быть всего лишь выражением сочувствия, но и в этом ей отказали. Орест не отводил глаз от Марианны, и та, смахивая слезы, смеялась.

Евгения со вниманием поглядела на них, догадываясь, что здесь произошло, а те и не были в силах скрыть счастье, как влюбленные, которые только-только объяснились.

Евгения заторопилась. Марианна вышла проводить ее.

ЕВГЕНИЯ. Я приехала в город, чтобы увидеться с Сержем. Дала ему денег, чтоб он мог уехать за границу, чтобы избежать ареста и суда. И я уеду.

МАРИАННА. Послушай, он, кажется, из тех, кто предпочитает себе подобных. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

ЕВГЕНИЯ. Пускай. Он при этом далеко неравнодушен к женщинам. Он любит меня до безумия.

МАРИАННА. Он любит твои деньги.

ЕВГЕНИЯ. Пускай. У меня будет титул. Русская графиня в Париже - это весьма притягательная фигурка. А ты выходи замуж за Ореста, и вы можете поселиться на Каменном острове. Ты же моя сестра. Я всегда так относилась к тебе. Да и Ореста я люблю. Теперь буду любить как брата. Тоже хорошо.

И сестры залились слезами, обнимая друг друга.

Дом в стиле модерн в наши дни. Полина и Коробов у оранжереи. У машины Потехин с мобильником.

ПОЛИНА. Владимир Семенович, Юля могла вообразить, что осталась в начале века, но не Морев. Однако его нет. В доме и в саду все перерыли с собакой.

КОРОБОВ. По секрету... я вывез Морева, здесь его нет.

ПОЛИНА. Слава Богу! Но ему необходимо уехать и тайно. Иначе ему несдобровать. Да и вам. Будьте осторожнее.

ПОТЕХИН (по телефону). С художником я бы сам расчелся, если бы нашел. У меня его нет. С собакой обыскали всюду.

ГОЛОС ДЕБОРСКОГО. Я должен сам убедиться. Сейчас мне море по колено.

ПОТЕХИН. Сожалею. Такое прелестное создание...

ГОЛОС ДЕБОРСКОГО. С вашими маскарадами, с явлениями мертвецов вы окончательно свели ее с ума. Открывайте ворота. Иначе взорву.

ПОТЕХИН. Калитку открою. Войдешь один и без оружия. Войны между нами нет.

ГОЛОС ДЕБОРСКОГО. Добро!

ПОТЕХИН (убирая мобильник). Полина, в дом скорее. Пусть Стас достанет оружие. Юля покончила с собой. Дебил на все способен.

Едва открылась калитка, началась стрельба. Деборский шел с автоматом и крушил все вокруг. Потехин, отходя к двери, достал пистолет. Деборский буквально изрешетил его пулями. Стас, разбив окно, со второго этажа уложил Деборского и двух его охранников.

Показался Коробов с автоматом; из дома вышла Полина в состоянии шока, то есть ощущая себя в подвешенном положении, как фигурки людей на картинах Шагала, а где-то внизу и вдали вспыхивали сцены нынешнего дня, столь протяженного, как вся ее жизнь.

Мансарда в высоком шестиэтажном доме в стиле модерн. Входят Полина в том же светлосером костюме, в котором художник увидел ее впервые, и Морев.

ПОЛИНА. Как! Вся та жизнь Ломовых и Ореста Смолина с Марианной - это ваши фантазии?

МОРЕВ. А картины и рисунки Ореста? Или мои фантазии проступали перед вами в виде оживающих изображений?

ПОЛИНА. Да.

В глубине мастерской, как из дали времен, пока длится диалог, мелькают картины в духе Зинаиды Серебряковой: маленькие дети - мальчик, девочка и совсем маленькая девочка - сидят за большим столом, покрытом белой скатертью, обедают... Это в годы Первой мировой войны. На другой картине - та же самая маленькая девочка лет через десять, с тремя куклами, каштановые волосы, отдающие позолотой, тонкие губы, подбородок, большие черные глаза, на щеках румянец, как с мороза... И две картины: одна - «Балетная уборная. Снежинки», другая - «Девочки-сильфиды», - в одной из юных балерин можно узнать маленькую кроху из времен Первой мировой войны.

Трепетная, прекрасная юность вступает в жизнь вопреки всем тяготам суровых лет. Вероятно, это картины Ореста Смолина, а писал он, видимо, со своих детей, в девочках угадывается облик Марианны.

МОРЕВ. Что если и ваша жизнь в доме в стиле модерн на Каменном острове - всего лишь ваши и мои фантазии, которые сплелись в единый узел?

ПОЛИНА. В единый узел любви? С этим я согласна. Я словно проснулась от сна, в котором меня преследовали сладостные и ужасные дела и события. Сны Золушки о том, как она превратилась в принцессу.

МОРЕВ. В газетах пишут, будто особняк на Каменном острове приобретен с какими-то нарушениями. Что же будет?

ПОЛИНА. Будет судебное разбирательство. Но это, надеюсь, помимо меня, поскольку я еще не вступила в права наследства. И, слава Богу, меньше ненужных, напрасных хлопот.

МОРЕВ. Вы спокойны и даже смеетесь. Это хорошо

ПОЛИНА. Но у меня достаточно денег, чтобы предложить вам совершить поездку в Италию, столь необходимую для художника, как было исстари, один или со мной.

МОРЕВ. Нет, мне Италия не нужна, если ты хочешь быть со мной.

ПОЛИНА. Я хочу быть с тобой, но Италия - это же прекрасно!

МОРЕВ. Быть с тобой прекрасно. А прекрасное, как говорили древние, трудно.

ПОЛИНА. Ты думаешь, тебе будет трудно со мной?

МОРЕВ. О, нет! Но красота, счастье - все это, как взойти на вершину мира, трудно.

ПОЛИНА. Я - красота? Вы смеетесь надо мной. Я всегда ощущала себя Золушкой, и это чувство сохранилось во мне, вопреки внешнему успеху.

МОРЕВ. Правильно. Если Золушка и превращается в принцессу, она в душе остается Золушкой, ибо лишь страдающая душа прекрасна. Иначе она становится пустышкой, попрыгуньей, по Чехову.

ПОЛИНА. Я становлюсь, на ваш взгляд, такой?

МОРЕВ. Нет, нет. В вас есть достоинство, ум, красота...

ПОЛИНА. Опять красота! Я ведь почти дурнушка. Лишь хорошие вещи скрадывают мое уродство.

МОРЕВ. Теперь вы смеетесь над собой. Это правильно. Я говорю о красоте личности, а не лица.

ПОЛИНА. Как трудно с вами разговаривать. Вы все время меня куда-то подбрасываете. А я хожу по земле. Не хочу быть не лучше и не хуже, какая есть.

МОРЕВ. Лучше нельзя быть. Вы в зените возраста, карьеры, красоты.

ПОЛИНА. Опять!

МОРЕВ. И не только вы. Ныне много прекрасных женщин, не говорю о фотомоделях и актрисах, просто на улице, в метро бросаются в глаза. И почти все курят. Прекрасное - трудно.

ПОЛИНА. А нельзя нам просто объясниться в любви?

МОРЕВ. Мы это и делаем.

ПОЛИНА. Хорошо. Скажите, это были вы со мной тогда ночью? Это вас я приняла за Ореста?

МОРЕВ. А он выдавал себя за ангела?

ПОЛИНА. Значит, это были вы.

МОРЕВ. Нет, я бы не стал выдавать себя за ангела.

ПОЛИНА. А откуда в таком случае вы знаете, что он выдавал себя за ангела?

МОРЕВ. Из новелл эпохи Возрождения.

Вид из окна сверху - золотые вертикали Санкт-Петербурга в сиянии неба и вечности.

                                                                               2006          

КАБАРЕ "БРОДЯЧАЯ СОБАКА"

Киносценарий

Закатное небо над Петербургом 10-х годов XX века с его золотыми вертикалями шпиля колокольни церкви Петропавловской крепости с ангелом, Адмиралтейства - с парусником и купола Исаакиевского собора - с погружением в ночные сумерки улиц...

Из затемнения возникает эмблема кабаре, занимая весь экран: собака неясной породы с головой, повернутой к хвосту, с лапой на театральной маске; ниже надпись:

                                 ПОДВАЛЪ БРОДЯЧЕЙ

                                 С     О     Б     А     К     И

                                Михайловская площадь,5

Эмблема спадает или взмывает вверх, как занавес, и мы оказываемся в полуподвальном помещении с гостиной с камином, с буфетом и уборными, а центральное место занимает небольшой зал со сценой, с которой в исполнении Хора звучит «Собачий гимн». Хор состоит из девушек и юношей с особенной красотой, одетых чисто театрально, иногда в масках, под стать убранству кабаре, простому и вместе с тем изысканному, как диковинные цветы на стенах и потолке, или персонажи из сказок Гоцци, словно проступающих  со стен и из-за угла.

За пианино Цыбульский Николай Карлович, композитор и музыкант, в потертом фраке, слегка выпивший (его постоянно кто-нибудь угощает вином и даже обедом, поскольку гол как сокол), играет безвозмедно вальсы собственного сочинения и временами вдохновенно импровизирует.

                ХОР...
Во втором дворе подвал,
В нем - приют собачий.
Каждый, кто сюда попал, -
Просто пес бродячий.
Но в том гордость, но в том честь,
Чтобы в тот подвал залезть!
Гав!

В буфете за одним из столиков Борис Пронин, худощавый, очень подвижный, энтузиаст по темпераменту, артист Александринского театра на второстепенных ролях, чуть ли не статист, в большей мере помощник Мейерхольда во всех его начинаниях и неожиданный организатор артистического кабаре "Бродячая собака", его художественный руководитель и директор. К нему подсаживается Николай Петров, по прозванию Коля Петер, его помощник.

ПЕТРОВ (к буфетчику). Кузьмич, какое нынче меню?

КУЗЬМИЧ. Все то же. Выбор невелик.

ПЕТРОВ. Нет, что там написано?

КУЗЬМИЧ. Коля Петер, вы хотите, чтобы я прочел меню вслух? Извольте.

Берет в руки листок с эмблемой «Бродячей собаки» и эпиграфом из Козьмы Пруткова: «Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному» и читает:

В 6 часов у нас обед
И обед на славу.
Приходите на обед.
Гау! Гау! Гау!

Очень смешно. (Читает.) В «Бродячей собаке» ежедневно интимные обеды (5-9 часов вечера). А вот и меню на субботу 27 октября 1912 года.

ПЕТРОВ. Наконец-то дошли до главного.

КУЗЬМИЧ. Собачьи битки с картофелем - 40 копеек.

ПЕТРОВ. Из настоящей собатчины? Мы не каннибалы!

КУЗЬМИЧ. Из говядины, Коля Петер, из говядины.

ПЕТРОВ. Почему в таком случае собачьи битки?

КУЗЬМИЧ. По применению. Для собак. Для настоящих бродячих собак. А для тех, которые имеют дом и привычны к пище хозяев, холодный поросенок с хреном и сметаной. И то же за 40 копеек. Дешево. Разоримся. Холодная осетрина провансаль. Это 75 копеек. Беффштекс с гарниром - 75 копеек. Вам что подать?

ПЕТРОВ. Вина, братец. Ты так вкусно читаешь меню, что я уже сыт. Мадеры.

ПРОНИН. Что, Коля Петер, в кармане пусто?

             ХОР...
Лаем, воем псиный гимн
Нашему подвалу!
Морды кверху, к черту сплин,
Жизни до отвалу!
Лаем, воем псиный гимн,
К черту всякий сплин!
Гав!

Хор сбегает в зал, часть его усаживается здесь за столики, сливаясь с публикой, другая часть, прежде всего юноши, спешит в буфет, кто-то голоден, кому-то надо выпить...

Два немолодых актера.

СЕРАФИМ. Гимн у меня неизменно вызывает столь отчаянные патриотические чувства, что мне хочется тотчас выпить.

ГАВРИЛА. Серафим! В чем проблема, дружище? Идем в буфет. Я охотно составлю тебе компанию.

СЕРАФИМ. Мне не можешь ты, Гаврила, составить компанию.

ГАВРИЛА. Что я не той породы?

СЕРАФИМ. Не в породе суть, а в природе вещей, что отягощает как твой карман, так и мой. И там, и здесь пусто.

ГАВРИЛА. А разве мы не выступали вместе с Хором и не заработали на глоток вина?

СЕРАФИМ. Нет. Ведь мы здесь выступаем ежевечерне и даже еженощно не ради денег, а как черти играют в карты...

ГАВРИЛА. А как черти играют в карты?

СЕРАФИМ. Как сказано у Пушкина, чтоб только вечность проводить.

ГАВРИЛА. Это скучно. Я все-таки пес, а не черт. А бродячий пес всегда найдет себе пропитание и выпивку.

СЕРАФИМ. Хорошо. Я составлю тебе компанию.

Уходят.

Кабинет художественного руководителя и директора кабаре, похожий на мастерскую и артистическую уборную, с зеркалами и афишами.

Ольга Глебова, актриса, переодевшись, смотрится в зеркало, Сергей Судейкин, ее муж, художник, расхаживает; входит Пронин.

ПРОНИН. Ах, вы здесь! А я без стука.

ГЛЕБОВА. Это мы без стука, Борис Константинович. Что это вы прищурились?

СУДЕЙКИН. Жить в мансарде дома (показывает пальцем вверх) и творить миры в подвале...

ПРОНИН. Да, найти этот подвал было для меня счастьем!

ГЛЕБОВА. Да уж.

ПРОНИН. А ведь немало пришлось побегать по городу, Ольга Афанасьевна. Идея была простая - найти приют для бездомных актеров, приезжающих в столицу на гастроли или за фортуной

ГЛЕБОВА.  И фантазия разыгралась - до артистического кабаре! Из ничего - и вдруг!

ПРОНИН. Из винного погреба в считанные дни сотворить артистическое кабаре могли только художники, друзья мои!

СУДЕЙКИН. Да, мы с Сапуновым проявили страшный темперамент, но это ты в нас возбудил, вечно в полете пребывающий...

ПРОНИН. Ольга Афанасьевна, на вас туника.

ГЛЕБОВА (невольно показывается). Да.

ПРОНИН (глядя на нее с восхищением). Не в том чудо. Можно подумать, вы в ней родились.

СУДЕЙКИН. Да, как Афина-Паллада в шлеме, с полным боевым снаряжением, вышла из бедра Зевса.

ПРОНИН ( весь в движении). А вы не родились, а изваяны из мрамора Пигмалионом...

СУДЕЙКИН. Разрази меня гром, да! Сначала возникает рисунок задушевный, затем платье сшить можно, и возникает новый образ... (Показывает руками, колдуя вокруг жены.)

ПРОНИН. Галатея! Она рождается из мрамора с полным боевым снаряжением юной женственности... Это вам надо разыграть...

СУДЕЙКИН. Галатея перед тобой, если тебе угодно. Я художник, не актер.

ПРОНИН. Сережа, ты же будешь играть себя. В конце концов, ты можешь изъясняться лишь знаками. Кто нам интермедию напишет? (Оглядывается и уходит.)

СУДЕЙКИН. Во что это он нас впутывает?

ГЛЕБОВА. Мой Пигмалион, я твоя Галатея. Когда была жизнь, как в сказке или в мифе, отчего же ее не разыграть?

СУДЕЙКИН. Была жизнь. Что она стала для нас воспоминанием?

ГЛЕБОВА. Прекрасным сном, который нам снится. Я буду рада погрузиться в миф.

СУДЕЙКИН. А Сапунов взял и утонул. И меня точно коснулась смерть.

ГЛЕБОВА. Нас всех коснулась его смерть. Из нашего круга молодых и веселых первая смерть.

СУДЕЙКИН. Вина хочешь? Идем. Я выпью.

Два молодых человека из Хора в полупрозрачных блузах, вошедших в моду, может быть, благодаря Андрею Белому.

СЕРГЕЙ. Мы разыгрываем то, что с нами происходит. Наша жизнь - театр вседневный и всенощный!

ЕВГЕНИЙ. А что с нами происходит?

СЕРГЕЙ. Всякие чудеса. Я, к примеру, влюблен.

ЕВГЕНИЙ. Эка новость! Ты влюбился, я думаю, еще до того, как родился.

СЕРГЕЙ. Еще бы! Любовь взлелеяла мою жизнь. Я и появился на свет влюбленный по уши.

Показываются девушки в легких летних современных платьях.

ЕВГЕНИЙ. А в кого ты влюблен? В Лику? В Тату? Неужели в Лару?

СЕРГЕЙ. Это секрет.

ЕВГЕНИЙ. Для друзей секретов нет.

СЕРГЕЙ. Это секрет для меня самого.

ЕВГЕНИЙ. Значит, ты сам себе не друг.

СЕРГЕЙ.  А если ты мне друг, помог бы мне разгадать тайну моей любви.

ЕВГЕНИЙ. Легко.

СЕРГЕЙ (пугается). Неужели?!

ЕВГЕНИЙ. Пари?

Девушки подходят к ним.

ЛАРА. Пари?

В гостиную входит высокого роста гусар с юным лицом. Это Всеволод Гаврилович Князев, поэт, автор гимна "Бродячей собаки"... К гусару подходит мужчина, хромой и учтивый, с подведенными глазами в ореоле длинных ресниц, он не Пьеро и не Арлекин, а скорее сатир или фавн, прикинувшийся поэтом. Это Михаил Алексеевич Кузмин. Ему под сорок, но выглядит моложе своих лет.

КУЗМИН. Милый друг, рад тебя видеть. Ты меня спас от смертной скуки. Не терплю я женщин, ты знаешь, в особенности, красивых и развратных... А здесь-то иных и нет. Я понимаю древних греков. Не знаю, как с мальчиками, но красота юности - сама любовь и идеал ее.

КНЯЗЕВ. Это как любовь отца к сыну, в котором он видит свое рождение в красоте? Это я понимаю, Михаил Алексеевич, и меня трогает ваше отношение ко мне. Но, кажется, вокруг во всем этом видят что-то темное.

КУЗМИН. Эрос - это отнюдь не радость, это темное, откуда рождается свет и все живое. Тебя спрашивал хунд-рук. Не сказал зачем, но что-то затевает уж точно.

Хор носится по залам, не без споров и шуток, девушки обращают внимание на молодых поэтов, которые называют себя гиперборейцами...

ЛИКА. Кто такие?

СЕРГЕЙ. Слыхал, они называют себя гипербореями.

ТАТА. Это что за народ?

ЛАРА. О, это вечно юный народ! Живет далеко на севере. Ну, это для греков - далеко на севере. А для нас - где-то здесь поблизости, в пределах Северной Пальмиры. Вот этот народ объявился в «Бродячей собаке»...

ЕВГЕНИЙ. Ну, конечно, на собачьих упряжках примчались! Идем к ним.

Большая комната с камином и с круглым столом, над которым люстра с деревянным обручем; с них свисают белая женская перчатка и черная бархатная полумаска. Вдоль стен сплошные диваны. За столом тринадцать стульев. Молодые люди, в некоторых из них, кроме Гумилева, Мандельштама, Князева, мы узнаем Сергея Городецкого, Владимира Пяста, Михаила Лозинского, Алексея Толстого и др., и две дамы - Анна Ахматова и Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева. Все очень молоды, до удивления.

ЕВГЕНИЙ. Ба! Знакомые мордашки!

ЛАРА. Тсс! Если мы бродячие псы и псиши,  это поэты, народ гордый и вспыльчивый. Чуть что - бросают перчатку, дают пощечину, да столь звонкую, что даже голос Шаляпина пропал было под сводами Мариинского театра...

СЕРГЕЙ.  Это же Гумилев, конквистатор и путешественник.

ЛАРА. Он самый. Ему-то влепил пощечину Максимилиан Волошин, силач, счастливый его соперник...

ЕВГЕНИЙ. Старая история. На дуэли кто-то из них потерял калошу...

ЛАРА. Зато никто ни жизни, ни чести. Оба поэта проявили львиное бесстрашие.

ЕВГЕНИЙ. Гумилев теперь синдик Цеха поэтов. Они-то создали издательство «Гиперборей».

СЕРГЕЙ. Ах, вот откуда эти гипербореи! Надо свести с ними знакомство, тем более что среди них есть хорошенькие женщины.

ЕВГЕНИЙ. Хорошенькие женщины. Красавицы, каких свет не видывал. А смуглая - настоящая гречанка.

ЛАРА.  Анна Ахматова.

СЕРГЕЙ. Это она? О, боги!

ЕВГЕНИЙ. Ну, она совсем молода.

СЕРГЕЙ. Однако грустна и серьезна среди всеобщего веселья.

ЛАРА.  Любовь у нее смешана с мыслью о смерти.

ЕВГЕНИЙ. Тсс!

Гумилев за круглым столом ведет себя, как на заседании Цеха поэтов, важно и чинно, что вызывает смех и шутки его товарищей, но он невозмутим, также невозмутимо шепелявит и картавит, с крупным мясистым носом, с косым взглядом становясь иногда положительно уродлив...

ЛИКА. Крошка Цахес. Только фея вытянула его в росте и одарила, вместо чудесных волос, прекрасными руками...

ТАТА. И очаровательной улыбкой!

ЛАРА. В самом деле, стоит ему улыбнуться, он становится положительно хорош.

ЕВГЕНИЙ. И все же в нем есть что-то деланное. Автомат.

СЕРГЕЙ. Гумилев столь тонок и высок, что приходится ему держаться прямо, чтобы не сложиться попалам или колесом, поскольку он необыкновенно гибок, как лоза, как бамбук.

Гумилев так себя и ведет: взрослый человек с тайной детства.

ГУМИЛЕВ. «Для внимательного читателя ясно, что символизм закончил свой круг развития и теперь падает... На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли... или адамизм...»

МАНДЕЛЬШТАМ. Конечно, акмеизм. Нельзя предлагать два названия, если мы единомышленники. Что такое адамизм?

ОДИН ИЗ ПОЭТОВ. От Адама!

МАНДЕЛЬШТАМ. Обладать твердым, мужественным взглядом, быть ближе к природе - при чем тут Адам? Это от греков, как и понятие «акме» - цветенье, высший миг.

АХМАТОВА. Он прав.

ГУМИЛЕВ. «Мы не решились бы заставить атом поклоняться Богу, если бы это не было в его природе. Но, ощущая себя явлениями среди явлений, мы становимся причастны к мировому ритму...»

ДРУГОЙ ИЗ ПОЭТОВ. К мировому разуму?

ГУМИЛЕВ. «Наш долг, наша воля, наше счастье и наша трагедия - ежечасно угадывать то, чем будет следующий час для нас, для нашего дела, для всего мира и торопить его приближение...»

ТРЕТИЙ ИЗ ПОЭТОВ. Да, будем, как Лермонтов, как говорит Мережковский, поэтами сверхчеловечества.

ГУМИЛЕВ. «Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками - вот принцип акмеизма... Разумеется, познание Бога, прекрасная дама Теология остается на своем престоле, но ни низводить ее до степени литературы, ни литературу поднимать в ее алмазный холод акмеисты не хотят...»

МАНДЕЛЬШТАМ. Мы не последуем за Данте.

ГУМИЛЕВ. Мы последуем за Шекспиром.

В руках гиперборейцев тоненькая книжечка в коричневато-желтой обложке с черными буквами «Гиперборей».

               ХОР
Мы длинной вереницей
Пойдем за синей птицей...

ЕВГЕНИЙ. Нет, это из другой пьесы...

              ХОР
    (поет с представлением)
А мы порою росной
За голубою розой
В беспечных грезах сна
Взовьемся, как весна.
Нет, лучше мы проснемся
И в яви унесемся
Безустали лететь
И петь, и петь, и петь!
А будет вот как проще -
Мы приземлимся в роще.
Иль на зеленый луг
И встанем тотчас в круг,
И в легком, нежном трансе
Закружимся мы в танце.

Эмблема кабаре спадает и свивается, как занавес.

В гостиной собираются гости, Ольга Высотская и Алиса Творогова, актрисы Старинного театра, замечают появление Гумилева, который поднимает лицо на деревянный обод люстры, с которого свисают бархатная черная полумаска и длинная женская перчатка; они усаживаются за отдельный столик в зале с затемненной сценой...

АЛИСА. Гумилев. Он не заметил тебя.

ОЛЬГА. Заметил, поэтому и взглянул на мою перчатку, которую меня угораздило забросить на люстру в день, точнее в ночь открытия кабаре в прошлом году, а Евреинов - полумаску... Сапунов одобрил нашу шалость... Боже! Как можно утонуть в Финском заливе, даже если лодка перевернулась? С тех пор я всего боюсь.

АЛИСА. Я-то думаю, не смерть Сапунова, а новая встреча с Гумилевым в Териоках подействовала на тебя так.

ОЛЬГА. Как?

АЛИСА. Сама знаешь.

ОЛЬГА. Я знаю, он влюблен в меня и любит.

АЛИСА. Невероятно. Это скорее, как Дон Жуан в донну Анну, чтобы похвастать своей очередной победой.

ОЛЬГА. Поэт всегда Дон Жуан... В этом его прелесть и соблазн.

АЛИСА. Ты потеряла голову.

ОЛЬГА. Я давно ее потеряла.

АЛИСА. Что ты говоришь?

ОЛЬГА. Ах, что я сказала?

АЛИСА. Ну, на что ты можешь рассчитывать? Он женат. И на ком?

ОЛЬГА. Знаю, на ком. Я их чуть не разлучила.

АЛИСА. Чуть - не считается.

ОЛЬГА. В знак примирения они совершили поездку в Италию.

АЛИСА. Нет, скорее в ожидании рождения сына, что их сблизило, как бывает.

ОЛЬГА. Я знаю лучше, как бывает.

АЛИСА. Что ты хочешь сказать? Он бегал за тобой, пока жена собиралась рожать? Если так, у него нет сердца. Забудь. Он погубит тебя.

ОЛЬГА. Лучше погибнуть от любви, чем из-за ее отсутствия или утраты.

Подходит Гумилев, и Алиса со всевозможными телодвижениями уступает ему свое место.

ГУМИЛЕВ. Как поживает ваша мама?

ОЛЬГА. Вы нарочно спрашиваете о моей маме, чтобы напомнить мне, что вы ей не понравились? То есть не захотели понравиться.

ГУМИЛЕВ. Как же я мог понравиться вашей маме, Ольга Николаевна? Женатых мужчин мамы не жалуют. И это правильно.

ОЛЬГА. О том ли речь, Николай Степанович?

ГУМИЛЕВ. О чем?

ОЛЬГА. Я давно вас не видела. Соскучилась. А вы?

ГУМИЛЕВ. Как же! Как же! Вы и в стихах моих являетесь, и во сне, и в объятиях другой...

ОЛЬГА. Другой? Я вижу, вы-то не скучаете.

ГУМИЛЕВ. Не скучаю, некогда. В журнале «Аполлон» я первая скрипка, и поэт, и критик.

ОЛЬГА. А еще, говорят, вы там принимаете молодых поэтесс...

ГУМИЛЕВ. Да. И даже запираюсь, чтобы дать уроки стихосложения. Это мое любимое занятие. Мне бы читать лекции в университете, да недоучусь никак.

ОЛЬГА. Вы еще и учитесь?

ГУМИЛЕВ. Чему вы удивляетесь? Есть мужчины, которые поздно взрослеют.

ОЛЬГА. Быть взрослее, чем сегодня, вам нельзя.

ГУМИЛЕВ. В самом соку? И вы такая. По этому случаю надо выпить вина.

Уходят в буфет.

Входит тонкая, стройная и очень гибкая в движениях молодая женщина в узкой юбке (шик парижской моды) в сопровождении элегантно одетого господина (Николай Владимирович Недоброво, поэт и критик)..

Два молодых поэта.

ПЕРВЫЙ. Боже! Ахматова красавица, античная гречанка. И при этом очень неглупа, как я слышал, хорошо воспитана и приветлива.

ВТОРОЙ. И поет любовь, как Сафо.

На затемненной сцене идут таинственные приготовления к интермедии... Мелькают силуэты сатиров и нимф... Пронин проносится туда и сюда, отдавая последние указания телодвижениями и жестами и даже клавишами пианино...

Затемнение.

На сцене вспыхивает свет с видом моря и неба...На площадь над морем выходит Хор сатиров и нимф...

Рукоплескания и голоса.

ДАМА. Ах, что ж это будет?

ДРУГАЯ ДАМА. А  фавн похож на неутомимого художественного руководителя кабаре Бориса Пронина.

ПАЛЛАДА. Это же Хор, а он корифей.

               КОРИФЕЙ
Царь Кипра на заре, купаясь в море,
Увидел женщину себе на горе...
   (Нимфы подают голос, при этом пляшут.)
- Ах, что за диво - женщина?  - Она
Из моря выходила и одна,
Нагая, красотой своей блистая,
Как лебедей летящих в небе стая...
И также вдруг исчезла в синеве,
Прелестна и нежна, как вешний свет.

Выходит царь Пигмалион (Судейкин) в сопровождении раба (Коля Петер). Перед ними статуя, укрытая покрывалом.

- Царю явилась женщина для вида?
- Иль то была ужель сама Киприда?!
- Царь снова в руки молот и резец
Схватить во мраморе сей образец.
Лишился сна, он весь в трудах могучих,
Как Зевс разит бесформенные тучи,
И вот чиста, прозрачна, как мечта,
Явилась перед нами красота!

 В глубине сцены изваяние, столь прекрасное и пленительное, под легким покровом туники...

ПИГМАЛИОН (не верит своим глазам). Сияет свет теплом весны и жизни... Ужели это мое творение?  Или явилась сама богиня? Прекрасней и прелестней, чем мне привиделась на заре... Увы! Увы! В ней красота сияет без неги и дыхания, как смерть светла на грани мук и небытия, когда душа возносится, свободой упоена... Нет, красота не форма, а сиянье жизни, она жива! (Протягивает к статуе руки.)

РАБ. Это камень, царь. В камнях тоже есть душа, но не такая, как у человека. Поэтому она мертва, как камень, и жива, как изваяние . Не более того.

ПИГМАЛИОН. Поди прочь! Она затаила дыхание, как только ты вошел. Прочь! И пусть никто сюда не входит.

РАБ. И царицу не пускать? Весть о прекрасной статуе обнаженной женщины дошла и до ее ушей. До сих пор лишь мужчин изображали нагими, как они состязались на поле. Или мальчиков...

ПИГМАЛИОН. И впрямь! Я не знал, что женское тело, сотворенное для вынашивания дитя, может быть прекрасно без изъяна, нежна без похоти и лучезарна, как сама Киприда, если верить Гомеру. Мне кажется, я сплю. Мне кажется, я снова юн и влюблен, еще не ведая в кого, просто в девушек, смеющихся, глядя мне вслед, сына каменотеса. Одну из них звали Галатея. Ты будешь моей Галатеей, или я умру. О, боги! Афродита, богиня любви и красоты! Я, царь Кипра и ваятель, к тебе взываю... Вот красота в облике женском, а здесь любовь. Соедини нас по своей природе и сущности.

Паллада Олимповна Богданова-Бельская, одетая  в пеплос белоснежного цвета с пурпурными линиями и орнаментом, на что не обратили внимания, да, казалось, и не готовилась к тому, что ее призовут как Афродиту выйти на сцену, поднимается со словами: "Деваться некуда".

АФРОДИТА. Почему мне не сказали заранее, что мне надо держать речь, не знаю о чем? Где бумажка с текстом? На худой конец, где суфлер?

ПИГМАЛИОН. Богиня! Любовь и красота - две твои ипостаси, нераздельные в твоем облике и сиянии. Но у смертных и красота несовершенна и недолговечна, и любовь обманна и скоротечна, как юность и весна. И эта участь смертных ввергает меня в скорбь с детских лет, как я помню себя, и влечет меня красота, как залог бессмертия... Я уловил ее сияние и высек из мрамора... Она явлена! Но восторг перед созданием померк, как свет дня. Она безмолвно внемлет ночи и Космосу, не мне. Любовь моя безмерна. Впервые женская красота мне кажется высшим благом.

АФРОДИТА. Всякое восхищение красотой, в особенности женской, рождает во мне любовь, ведь я женщина, хотя и богиня.

ПИГМАЛИОН. Богиня! В этой статуе воплощение твоей красоты, заронившей в мою душу любовь; в ней твоя вечная сущность, проступающая, увы, всего на краткий миг в смертной женщине. Пробуди ее, чтобы любовь к женщине восторжествовала, во славу Афродиты.

АФРОДИТА. В самом деле! Любовь к мальчикам меня всегда возмущала, будто женщины не достойны любви и восхищения, кроме как рожать детей. Ты прав, Пигмалион! Обычно боги глухи к просьбам и мольбам смертных, поскольку и над нами довлеет Судьба. Твоя просьба не только не нарушает установившийся миропорядок, а устраняет нарушения. Столь совершенная в своей красоте, Галатея, пробудись к жизни!

ГАЛАТЕЯ  оживает, с признаками жизни, проступающими постепенно: в глазах, в бюсте с первыми вздохами, в движениях рук и ног.

ПИГМАЛИОН  замирает от восхищения и счастья.

КНЯЗЕВ (не помня себя). Что это? Девичья грация и нега любви. Ничего прекраснее нет на свете!

Вокруг смех.

КУЗМИН. Всеволод, это представление. Как наша Паллада не Афродита...

КНЯЗЕВ. Что такое? Вы разве не один из козлоногих? Сейчас будет празднество, с плясом козлоногих...

Разносятся звуки флейты и рожков...

«Пляс козлоногих» Ильи Саца, то есть пляска Ольги Глебовой в сопровождении сатиров и нимф...Всем смешно и весело, будто все пьяны и влюблены, с затемнением.

Крупным планом плакат с изображением таинственного лица в плаще и полумаске, афиша синема, - она спадает, открывая ночное небо над Петербургом.

По набережной Фонтанки несется на извозчике высокая фигура в плаще и в черной полумаске, словно с афиши сошедшая, она высится над редкими прохожими, пугая их, а далеко впереди проносится автомобиль: за рулем Неизвестный, рядом с ним Ольга Глебова-Судейкина.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Если не домой, куда же вы, сударыня? Или это тайна? Я умею хранить тайны хорошеньких женщин.

ГЛЕБОВА. Верю, ваше инкогнито. Но тайны в том нет, куда я еду. В «Бродячую собаку».

НЕИЗВЕСТНЫЙ. А! Читал в газетах. Артистическое кабаре в России! Надо же.

ГЛЕБОВА. Богема, ваше высочество.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Кто-то за нами гонится.

ГЛЕБОВА. Уж не дьявол ли сам?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Может статься, сударыня, вы и с ним водитесь?

ГЛЕБОВА. Как и с вами?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. В вашей красоте есть что-то потустороннее, что привлекает до озноба.

Автомобиль сворачивает на Итальянскую улицу и останавливается на Михайловской площади. Фигура в плаще на извозчике показывается вдали. Автомобиль поспешно отъезжает, дама уходит во двор дома.

Крупным планом эмблема кабаре, которая сворачивается, как занавес, и мы в передней, куда входит фигура в плаще и маске на голову выше других, снимает маску и плащ, это, оказывается, гусар с юным лицом, и это превращение вызывает улыбки у дам.

Хор девушек и юношей нечто затевает.

                  ХОР
      Театр новейший - это мы!
Из жизни, как на волю из тюрьмы,
         Выходим мы на сцену,
      Со злобы дня сдувая пену.
      На миг бессмертны, как Кощей,
      Мы ценим не уют вещей,
         А лишь уют свободы,
         Бессмертие природы!
      Отраду легких вдохновений
      И милых сердцу сновидений.
Театр - игра? Нет, жизнь для нас, друзья!
      И Елисейские поля.
      Элизиум теней и вечность,
      Всей жизни этой бесконечность.

Тем временем в зале со сценой появление Ольги Глебовой-Судейкиной с ее искрящимися пепельными волосами, цвета шампанского, и красотой неземной, в необыкновенном платье по рисункам ее мужа Сергея Судейкина, производит, как всегда, фурор... В платье сугубо театральном или маскарадном она выглядит как Коломбина, то есть как вполне современная особа по сравнению с Галатеей в прозрачной тунике из глубин тысячелетий.

Два молодых поэта.

ПЕРВЫЙ. Ольга Афанасьевна! Наряд ее, как всегда, чудесный.

ВТОРОЙ. А нынче кто она?

ПЕРВЫЙ. Да Коломбина!

Входит Всеволод Князев в мундире гусара унтер-офицера, что вполне сходит за костюм Пьеро, поскольку все замечают, что он влюблен ослепительно, и Коломбина поглядывает на него не без восхищения и смеха.

Два немолодых актера, как две дворняги.

СЕРАФИМ. А кто Пьеро?

ГАВРИЛА. Кто Арлекин?

Глядят друг на друга, будто пришло им на ум выступить как Пьеро и Арлекин.

СЕРАФИМ. Поскольку наша Коломбина успела выйти замуж, то Арлекин - художник Сергей Судейкин, разрисовавший эти стены и своды...

ГАВРИЛА. О чем ты? Коли судить по пьесе Шницлера в постановке Мейерхольда, Коломбина только собралась выйти замуж за Арлекина, а бедный Пьеро, несчастный поэт, решил уйти из жизни...

СЕРАФИМ. Ничего подобного! Вероятно, тебя не было в «Доме интермедий», когда ставили пьесу... Коломбина в подвенечном платье прямо со свадьбы приехала к Пьеро и предложила ему вместе выпить вина с ядом... Пьеро выпил, а Коломбина не решилась и убежала на свадьбу...

ГАВРИЛА. Милый чудак, или совершенный дурак!

ПАЛЛАДА (ныне вся в кружевах, энергично качает головой). Это же по пьесе и пантомима... Нет, нет, Ольга Афанасьевна в жизни не станет разыгрывать столь мрачную пантомиму, щедро одаренная красотой и талантами. Она умеет весело посмеяться над влюбленными в нее мужчинами, словно и сама влюблена, и эта игра делает их ее друзьями, но не более. Она умна, муж ее обожает и сам хоть куда, чего же ей нужно, кроме игры?

Два молодых поэта.

ПЕРВЫЙ. А говорят, она глупа.

ВТОРОЙ. Она глупа там, где ей хочется, чтоб ее достали без труда.

КУЗМИН (проходя мимо). При ее красоте, а у нее есть шарм, как говорят французы, ей приходится попадаться часто. Она не знает слова «нет».

ВТОРОЙ. Паллада, сойдя с Олимпа, на нашей грешной земле сделалась Афродитой Пандемос.

Два немолодых актера.

СЕРАФИМ. Там, где собираются бродячие псы, как же обойтись без сучки.

ГАВРИЛА. Не одна здесь она такая. Вертеп, где нам и без светских дам и шлюх весело.

За столиком Ольга Глебова и Анна Ахматова. Обе смотрят на Всеволода Князева, только что вошедшего...

ГЛЕБОВА. Он влюбился в меня или в Галатею, все равно я могу сыграть с ним любую роль, какую мне заблагорассудится, не правда ли?

АХМАТОВА. Или какую он предложит?

ГЛЕБОВА. Какую он предложит? Он молод и поэт, и друг он Кузмина, что означает это мне тоже хочется понять.

АХМАТОВА. О Психея! Твое любопытство погубит тебя.

ГЛЕБОВА. Нет, все это лишь игра, я Коломбина, он Пьеро, поэт влюбленный и гусар.

АХМАТОВА. Когда он Пьеро, он не гусар. Иначе все-таки это не совсем игра, а жизнь...

ГЛЕБОВА. Да, жизнь, какую мы ведем здесь в подвале Бродячей собаки...

АХМАТОВА (поднимаясь). Я не прощаюсь.

Глебова взглядывает на Князева, и тот подходит к ней. Крупным планом их лица, будто они одни.

КНЯЗЕВ. Вы что-то хотели мне сказать, сударыня?

ГЛЕБОВА. Я просто взглянула...

КНЯЗЕВ. Но в ваших глазах мелькнула... нежность.

ГЛЕБОВА. Нежность? И вы решили: это к вам?

КНЯЗЕВ. Это была вопросительная нежность.

ГЛЕБОВА. Ну, садитесь, чтобы мне не задирать голову, боюсь,  опрокинуться.

КНЯЗЕВ (делает движение подхватить ее). О, благодарю вас!

ГЛЕБОВА. Садитесь. За что вы меня благодарите?

КНЯЗЕВ. Усадили меня рядом с собою.

ГЛЕБОВА. И в чем тут радость?

КНЯЗЕВ. Я вижу вас одну, как будто мы здесь с вами совсем одни.

ГЛЕБОВА (оглянувшись). А Михаил Алексеевич? Он следит за вами, Всеволод. Он ревнует.

КНЯЗЕВ. Ах, вот вы о чем! Хотите посмеяться надо мной? Извольте.

ГЛЕБОВА. Посмеяться? Нет. Только надо условиться, чтобы потом не было недоразумений.

КНЯЗЕВ. Условиться? Хорошо. Я на все готов.

ГЛЕБОВА. Мне это не нравится. Не надо так серьезно.

КНЯЗЕВ. Игра - ваша стихия, не моя.

ГЛЕБОВА. А ваша стихия?

КНЯЗЕВ. Сказать: стихи - банально, а иначе как? Любовь.

ГЛЕБОВА (качает головой). Не надо так серьезно. Видите ли, я не стану вас слушать как Глебова-Судейкина, она дома осталась. Я здесь и сейчас Коломбина. Вы готовы сыграть роль Пьеро?

КНЯЗЕВ (страшно обрадовавшись). Худо-бедно готов.

ГЛЕБОВА. Отчего же «худо-бедно»?

КНЯЗЕВ. Увы! У Пьеро такая роль. Разве нет?

ГЛЕБОВА. Правда. Выходим на сцену.

КНЯЗЕВ. Нет, прошу вас, останемся здесь. А еще лучше: могу ли пригласить вас на интимный ужин?

ГЛЕБОВА. Но на ужин мне придется позвать мужа.

КНЯЗЕВ. К черту Арлекина! Я приглашаю вас на интимный ужин.

ГЛЕБОВА. И вы полагаете, я должна покориться?

КНЯЗЕВ. Вы сами настаивали на игре. Коломбина, будь она трижды замужем, имеет явную склонность к Пьеро. Поэтому на интимный ужин она просто не может не явиться.

ГЛЕБОВА. Это свидание?

КНЯЗЕВ. Всенепременно.

ГЛЕБОВА. Здесь это невозможно. Хорошо. Я подумаю, не пригласить ли мне вас на интимный завтрак. Но это надо заслужить.

КНЯЗЕВ. Я жизнь отдам.

ГЛЕБОВА. Отдать жизнь - значит умереть. Нет, на таких условиях я не согласна даже на игру.

КНЯЗЕВ. Это уже лучше.

ГЛЕБОВА. А по-моему, хуже.

Заспорив, они поднимаются; Хор вокруг Коломбины и Пьеро...

             ХОР
О, Коломбина! Коломбина!
Таинственна, как пантомима,
Очей веселых немота,
Телодвижений красота.

АХМАТОВА. Сергей Юрьевич, кажется, вам уготована роль Арлекина?

СУДЕЙКИН. Нет, Анна Андреевна, у Арлекина рожок.

АХМАТОВА. Рожок?

СУДЕЙКИН. Он разъезжает на автомобиле.

АХМАТОВА. Что вы хотите сказать?

Цыбульский импровизирует... Выходит, полька?

           ХОР...
О, нет ее прелестней!
А наш гусар - Пьеро,
Он, как гусиное перо,
Исходит старой песней.
Любовь, отвага, честь -
Как смерти славной весть.
Всего одно свиданье -
Как сладкое признанье.
В любви успех не грех,
Но как любить ей всех?

Пляска Хора вокруг Коломбины и Пьеро, с затемнением.

Меблированные комнаты. Николай Гумилев и Ольга Высотская медленно одеваются, то и дело оказываясь в объятиях друг друга.

ГУМИЛЕВ. Останемся до утра?

ОЛЬГА. Нет. Отоспаться мы можем и врозь. И не надо тебе лгать будет, где ты провел ночь.

ГУМИЛЕВ. Опоздав на последний поезд в Царское Село, я ночую, где придется, и оправдываться не нужно. Теперь мы снимаем небольшую квартиру недалеко от Университета. Но нынче я точно знаю, что Аня уехала к сыну в Царское Село.

ОЛЬГА (приласкавшись к нему). И вы полагаете, все хорошо?

ГУМИЛЕВ. Лучше не бывает. Я все больше привязываюсь к тебе. Давай поженимся?

ОЛЬГА. Испытываешь меня? Разве мы не условились безмолвно, что отдаться влюбленности вовсе не грех?

ГУМИЛЕВ. Да, конечно!

ОЛЬГА. Не означает ли это, что вы - ни ты, ни она - не держитесь за ваш брак?

ГУМИЛЕВ. Семья есть семья. Но мне нравится быть свободным. Мне необходимо быть свободным, я поэт.

ОЛЬГА. А она?

ГУМИЛЕВ. Она тоже очень независима по духу, по характеру. Поэтому нам нравится наша свобода.

ОЛЬГА. Она знает о нас?

ГУМИЛЕВ. От нее ничего нельзя скрыть. Она все угадывает, угадывает даже мысли. Она ясновидящая, она из жриц Аполлона.

ОЛЬГА. Не страшно?

ГУМИЛЕВ. Мне не бывает страшно. Точнее, когда мне страшно, тогда мне и хорошо. Опасность подстегивает меня, как льва. А ведом ли страх льву?

Ольга Николаевна снова на ногах.

ОЛЬГА. Если мы сейчас не выйдем отсюда, не выберемся до утра.

ГУМИЛЕВ. Хорошо, хорошо. Только давай еще раз.

ОЛЬГА. Но это же уже до утра.

ГУМИЛЕВ. Какое счастье!

ОЛЬГА. Это уже опасно. А вдруг я забеременею?

ГУМИЛЕВ. Вот я и боюсь.

ОЛЬГА. А зачем же ты заговорил о женитьбе?

ГУМИЛЕВ. Когда возникает привязанность, вместо скоротечной связи, хочется узаконить отношения.

ОЛЬГА. И ты готов развестись с Анной Андреевной ради меня?

ГУМИЛЕВ. Да, конечно.

ОЛЬГА. Она даст развод?

ГУМИЛЕВ. Конечно. И сама может выйти замуж. В том и ценность свободы.

ОЛЬГА. Но, женившись на мне, ты ведь заведешь новую любовницу?

ГУМИЛЕВ. Вполне возможно.

ОЛЬГА. И брак наш не будет долговечным?

ГУМИЛЕВ. Увы! Ничто не вечно под луной.

ОЛЬГА. Нет, лучше насладимся свободой и любовью, не думая о браке.

ГУМИЛЕВ. Хорошо.

Снова припадают друг к другу. Затемнение.

Возникает видение: песчаный берег моря, Гумилев и Ольга, одетые легко, по-летнему, босиком прогуливаются у воды.

ГУМИЛЕВ. Я рос гадким утенком, но всегда знал про себя, что однажды обернусь лебедем. Меня и тянуло куда-то вдаль. Меня притягивало недоступное, как тайна любви и счастья.

ОЛЬГА. Как Африка.

ГУМИЛЕВ. Да. Так в моей жизни появилась Аня Горенко. Мы росли в Царском Селе. Конечно, я видел ее и раньше.

ОЛЬГА. Чем же она была примечательна?

ГУМИЛЕВ. Внешне - еще ничем, как все гимназистки...

ОЛЬГА. Гадкие утята, еще не превратившиеся в лебедей.

ГУМИЛЕВ. Да. Но она запросто говорила по-французски и читала наизусть стихи на немецком. А мне языки, как, впрочем, и математика, не давались. Она владела словом, а я, поэт, нет. А! Каково? Кроме того, она не обращала на меня никакого внимания.

ОЛЬГА. Как на мальчика?

ГУМИЛЕВ. Нет, я был переростком в гимназии, высок ростом, но некрасив, как Лермонтов. Как Пушкин. Что делать? Однажды я объяснился в любви.

ОЛЬГА. Значит, вы успели влюбиться?

ГУМИЛЕВ. Не знаю. Но мне была нужна ее любовь. Ее признание.

ОЛЬГА. И что же?

ГУМИЛЕВ. Аня выслушала меня спокойно; когда я  поцеловал ее, она сказала: «Останемся друзьями».

ОЛЬГА. Очень мило. Сдается мне, и у меня было нечто подобное. Гимназистки не принимают всерьез своих сверстников, им подавай студентов и офицеров.

ГУМИЛЕВ. По эту пору Аня уехала на юг, в Феодосию, где лето проводила каждый год, а затем она с семьей, которую оставил отец, поселилась в Киеве. Аня уехала, даже не попрощавшись со мной. Меня не было в ее жизни. А ведь я уже выпустил книжку стихов «Путь конквистадоров».

ОЛЬГА. Вы писали ей?

ГУМИЛЕВ. Нет. Это была утаенная от всего света любовь. Поэтому я, наверное, ее сберег.

ОЛЬГА. Боже!

ГУМИЛЕВ. Но я, уехав учиться в Париж, а затем, совершая поездки в Африку, всегда заезжал в Киев, студент Сорбонны, поэт, путешественник, и однажды попросил ее выйти за меня замуж. В ее семье это не приняли всерьез, но Аня согласилась. Мы обвенчались в церкви под Киевом и уехали в Париж, а по возвращении поселились у моей матери в Царском Селе. В Париже она познакомилась с одним итальянцем, нищим художником, и всю зиму переписывалась с ним. Весною уезжала в Париж.

ОЛЬГА. А почему ты мне рассказываешь? Ты по-прежнему ее любишь, а она тебя нет?

ГУМИЛЕВ. Я не изменился к ней, а вот она полюбила меня по-настоящему, знаешь, когда? Когда вышла ее книжка стихов «Вечер». В самом деле, без моего одобрения вряд ли она решилась.

ОЛЬГА. Ну да.

ГУМИЛЕВ. Что?

ОЛЬГА. Кажется, сейчас расплачусь.

ГУМИЛЕВ. Только не это! Там что-то случилось.

ОЛЬГА. Боже! Нашли тело Сапунова.

ГУМИЛЕВ. Я однажды купался в Африке...

ОЛЬГА. И чуть не утонули?

ГУМИЛЕВ. Нет. Потерял нательный крест, подарок матери, и с тех пор предчувствие несчастья не оставляет меня... Даже в Италии мысль о смерти преследовала меня и ныне вот влюблен в вас, а томит тоска...

Водная ширь, синяя от неба в вышине и на дне лагуны, простирается далеко в сиянии полуденного зноя.

Квартира Судейкиных. Кабинет Глебовой, на стеллажах куклы и статуэтки. Глебова и Ахматова. Обе расхаживают, рассматривая куклы и статуэтки на руках, в движениях пластика, будто это танец.

ГЛЕБОВА. Как Коломбина я могу совершать самые безумные поступки.

АХМАТОВА. Например?

ГЛЕБОВА. Например, назначить свидание Пьеро в день свадьбы с Арлекином... Она же прибегала к нему...

АХМАТОВА. Свадьба была.

ГЛЕБОВА. И давно... А это игра. Играй и ты. Ты уж слишком серьезна.

АХМАТОВА. Но я же не актриса, и любовь для меня не игра, а мука...

ГЛЕБОВА. Мука, из которой выходят стихи, как жемчужины.

АХМАТОВА. Ну, это как ты лепишь статуэтки...

ГЛЕБОВА. Что же это у вас? Гумилев - Дон Жуан, а ты донна Анна? Как же ты умудрилась выйти за него замуж?

АХМАТОВА. Чтобы спасти его и себя.

ГЛЕБОВА. Как!

АХМАТОВА. Он думал о смерти.

ГЛЕБОВА. Он так был влюблен?!

АХМАТОВА. Без памяти... Но это было наше общее настроение. Разве ты не думала о смерти?

ГЛЕБОВА. Правда! Я увлекалась лепкой и сценой, но ничего путного не получалось... Со мной занимались как с хорошенькой барышней, с которой приятно повозиться. Я это чувствовала и становилась неловкой, как кукла. А чьей-то игрушкой мне не хотелось быть. Мне казалось, лучше умереть. В это-то время меня заметил один художник. Он писал с меня, придумывая театральные костюмы; он создал мой образ и влюбился в меня безумно.

АХМАТОВА. Пигмалион и Галатея.

ГЛЕБОВА. Да, это наша история. С тех пор Сережа пишет с меня, вызывая к жизни образы моих героинь...

АХМАТОВА. Ваша история, угаданная Всеволодом. Это ведь он сочинил интермедию, разыгранную вами.

ГЛЕБОВА. Это все наш неугомонный Пронин, хунд-директор. Увидел меня в тунике и загорелся.

АХМАТОВА. Но интермедию написал Всеволод. И сам влюбился.

ГЛЕБОВА. Это Пронин заразил его своей фантазией.

АХМАТОВА. Да, удивительная фантазия - в мифе узнать вашу историю.

ГЛЕБОВА. Не такова ли и ваша история?

АХМАТОВА. Моя с Колей? Увы, нет!

ГЛЕБОВА. Нет?

АХМАТОВА. Когда он признался мне в любви, - с его произношением это звучало уморительно, - я не отозвалась. Потом мы несколько лет не виделись. По окончании гимназии в Царском Селе он уехал в Париж, учился в Сорбонне года два, затем увлекся путешествиями в Африку. И вот куда бы он ни поехал и откуда бы ни возвращался в Петербург, он неизменно заезжал в Киев, чтобы хотя бы мельком увидеться со мной. В семье моей его не воспринимали всерьез, и я, чтобы встретиться с ним, уходила из дома. Вероятно, это и его постоянство нас свели. Когда он предложил мне выйти за него замуж, я уже не могла сказать, как некогда: останемся друзьями. Да выйти замуж за Колю означало вернуться в Царское Село, где я выросла, да еще с поездкой в Париж в свадебное путешествие.

ГЛЕБОВА. Ради подобных приключений стоило выйти замуж.

АХМАТОВА. Но и любовь была, что греха таить. Была любовь к стихам, что нас окончательно сблизило. Но тут меня ожидали разочарования. Во-первых, он не принимал всерьез женских стихов. Моему вкусу он доверял, но моими стихами не интересовался. Я затаилась. А во-вторых, далеко не красавец, фат, Гумилев имел успех у женщин и этим пользовался ради самоутверждения. Как же мне быть?

ГЛЕБОВА. Ты думала о смерти?

АХМАТОВА. Уже нет. Любовь обернулась мукой, столь сосредоточенной и пленительной, что я запела... про себя. То писала стихи, как все, заведомо слабые, даже Коля, влюбленный в меня без памяти, не решался их хвалить, а тут запела. Обрывки моих песен и составляют мои стихи. Когда Коля был в Африке, Сергей Маковский опубликовал мои стихи в «Аполлоне». Коля тоже одобрил и даже возгордился мной.

ГЛЕБОВА. Но это ему не мешает донжуанствовать.

АХМАТОВА. Что делать, если любовь во всех ее проявлениях и есть предмет поэзии! Он не слышит моих обид и тревог, кроме как в стихах.

ГЛЕБОВА. Мир не видит твоих слез, а только жемчужины.

АХМАТОВА. Такова участь женщин. И поэтов.

ГЛЕБОВА. Мы не станем обсуждать сплетни, но мне передали, со слов Высотской, не женщина, а мужчина, что...

АХМАТОВА. О Высотской я давно знаю.

ГЛЕБОВА. О том, что он предложил ей выйти за него замуж?

АХМАТОВА. Нет. Но вряд ли это так.

ГЛЕБОВА. Я огорчила тебя?

АХМАТОВА. Напротив. Ты помогла пережить мне мои предчувствия и сняла боль. Мне уже ничего не страшно.

ГЛЕБОВА. Меня находят какой-то особенной. Но, по-моему, это ты по-настоящему особенная, без всяких выкрутас и выходок.

АХМАТОВА. Да, мы с тобой двойники. Как две куклы, очень похожие и разные, одна романтическая, другая классическая.

ГЛЕБОВА. Мы здесь засиделись. Идем к гостям.

В небольшом зале с роялем Судейкин, Кузмин, Князев...

Кузмин у рояля, он поет один из своих романсов - «Если завтра будет солнце, мы во Фьезоле поедем...»

Закатное небо над Финским заливом. С колокольни у Тучкова моста несется звон. У высокого окна за столом, заваленном книгами и бумагами, Гумилев что-то пишет с усердием настоящего школяра.

Входит Ахматова. Гумилев вздрагивает, хмурится и вскакивает на ноги с веселой улыбкой.

ГУМИЛЕВ. Ты не уехала?

АХМАТОВА. Надо поговорить, Коля.

ГУМИЛЕВ. Аня, ты лучше увиделась бы с сыном и поговорила с ним, к его радости.

АХМАТОВА. Он теряет не мать, а отца.

ГУМИЛЕВ. Ах, вот о чем! Мои любовные истории его не касаются. И тебя тоже. И ты влюблялась и любила, о чем пропеть в стихах ты не постыдилась.

АХМАТОВА. Как и ты, Коля. Не о том речь.

ГУМИЛЕВ. Нет, я любил одну тебя.

АХМАТОВА. А та особа, ради которой ты стрелялся с Волошиным?

ГУМИЛЕВ. Это он стрелялся из-за нее, а я лишь обрадовался случаю...

АХМАТОВА. Быть убитым на дуэли. Это не мужество, а глупость. И тебя постоянно тянет на глупости, как мальчика, который вне себя.

ГУМИЛЕВ. Аня, не надо мне доказывать, что я такой-сякой. От этого я не стану иным, если не хуже. Я же не позволяю себе говорить тебе ничего плохого. Будь такой, какая ты есть. И позволь мне быть таким, каков я есть. Я не хочу быть хуже или лучше других, я хочу быть таким, каким меня создал Бог. В этом мое предназначенье.

АХМАТОВА. А я вижу, Коля, ты свое предназначенье, быть может, высокое, свел к тому, чтобы разыгрывать из себя Дон Жуана.

ГУМИЛЕВ. Никого я не разыгрываю. Я играю себя, каков ныне. Я главный синдик Цеха поэтов. Мы создали издательство «Гиперборей». Мы выпускаем журнал «Гиперборей». И это в то время, когда я возглавил литературный отдел журнала «Аполлон».

АХМАТОВА. Ты еще, Коля, студент Университета.

ГУМИЛЕВ. Да.

АХМАТОВА. И муж. И отец.

ГУМИЛЕВ. Да.

АХМАТОВА. И Дон Жуан.

ГУМИЛЕВ. Это же превосходно!

АХМАТОВА. Я теряю о тебе представление. Ты существуешь в яви или нет. Или ты вовсе еще не мужчина, а подросток, который еще весь пребывает в фантазиях. Для него мир - одни романтические цветы и жемчуга.

ГУМИЛЕВ. Я поэт. Кстати, и ты поэт, Аня. Не надо играть тебе роль жены. Она к тебе не пристала.

АХМАТОВА. И даже матери. Ты прав.

ГУМИЛЕВ. Просто мы еще молоды, чего же лучше. Слава Богу, моя мама заботится о нас и у нее есть еще кое-какой капитал. Лучших дней у нас не будет. Но ты невесела, как пленница, хотя ты свободна и вольна жить, как хочешь.

АХМАТОВА. Я свободная пленница? Это правда. Но я такой росла и в своей семье. То пленницей смертной доли человека, то пленницей муз и Феба, то пленницей любви...

ГУМИЛЕВ. Здесь твое призвание, Аня, и счастье, и мука.

АХМАТОВА. Я знаю.

ГУМИЛЕВ. Да, нет измен. Это игра, которой все упиваются в «Бродячей собаке». Тебе там не нравится, я знаю, но это свет без аристократических и буржуазных условностей; высший свет и богема всегда сливались у театральных подмостков.

АХМАТОВА. Почему же? Мне в «Бродячей собаке» нравится бывать, как в театре за кулисами. Только и там я ощущаю себя пленницей своих и чужих желаний. И смертной доли человека, как на сцене бытия.

ГУМИЛЕВ. Это я понимаю. Ты поэт.

АХМАТОВА. Но ты-то ведешь себя иначе.

ГУМИЛЕВ. Как?

АХМАТОВА. Ненасытным Дон Жуаном.

ГУМИЛЕВ. Опять!

АХМАТОВА. Это ты опять. Хочешь оставить? Так и скажи. Надоело мне быть кукушкой на часах.

ГУМИЛЕВ. Я еще успею на поезд. А ты оставайся кукушкой на часах.

Гумилев поспешно выходит из комнаты, Ахматова бросается за ним; вскоре хлопает входная дверь; Ахматова возвращается со свечой.

        АХМАТОВА
Проводила друга до передней.
Постояла в золотой пыли.
С колоколенки соседней
Звуки важные текли.
Брошена! Придуманное слово -
Разве я цветок или письмо?

Вдруг являются ряженые - это гипербореи (Осип Мандельштам, Кузьмина-Караваева с мужем, Лозинский...)  Среди ряженых и Гумилев...

АХМАТОВА. Кто такие? А, узнаю... Гипербореи!

ГОЛУБАЯ МАСКА. В праздники нелепо сидеть в вашей студенческой конуре.

АХМАТОВА. Это похищение?

ГУМИЛЕВ В МАСКЕ. Мы уедем туда, где исстари обитали гипербореи.

АХМАТОВА. В Царское Село?

ГОЛУБАЯ МАСКА. Может статься, дальше «Бродячей собаки» не доедем.

МАНДЕЛЬШТАМ В МАСКЕ. Вперед!

АХМАТОВА. Постойте! А почему вы не спрашиваете, где Гумилев?

МАНДЕЛЬШТАМ В МАСКЕ. Это похищение Сафо, в котором участвует, уж конечно, и Алкей!

Уходят, и возникают виды вечернего Петербурга в рождественские дни.

Крупным планом эмблема кабаре «Бродячая собака», спадающая, как занавес. Один из новогодних вечеров с елкой и ряжеными, с чтением стихов поэтами... На сцене мы узнаем то Сергея Городецкого, то Алексея Толстого, то Осипа Мандельштама, между тем Хор девушек и юношей составляет публику на просцениуме.

СЕРГЕЙ.  Вчера здесь была разыграна мистерия Михаила Кузмина в постановке Николая Евреинова...

ЕВГЕНИЙ. Это серьезно.

СЕРГЕЙ. «Вертеп кукольный».

ЛИКА. Это еще серьзнее, хотя куклы - народ несерьезный, неживой.

ЛАРА. «Вертеп кукольный» - это на сцене. Младенец Христос и все такое. А в зале была «Тайная вечеря».

Два немолодых актера заглядывают в зал и переглядываются.

СЕРАФИМ. Мы сидели, разумею, апостолы, за длинным столом при свечах, и чудо, тут явились ангелы с серебряными крыльями и с горящими свечами в руках...

ГАВРИЛА. И пели ангелы серебряными голосками... Апостолы возрыдали. Я был прямо счастлив.

СЕРАФИМ. Детишки из приюта... Я думаю, все это на грани ереси... Даже веру горазды превратить в театр для потехи публики...

ГАВРИЛА. А что сейчас?

СЕРАФИМ. Свой вертеп представили поэты. Читают стихи. Важный народ, а играют словами, как дети. Лучше пойдем выпьем. Поэзия без вина меня не пьянит. Возраст не тот.

ГАВРИЛА. А может быть, поэты не те. (Декламирует.) «Я послал тебе черную розу в бокале // Золотого, как небо, аи...». Вот это фокус! Падаешь замертво.

СЕРАФИМ. Эй! Не падай, ты еще не пьян.

ГАВРИЛА. Я пьян от Блока. «Я послал тебе черную розу в бокале // Золотого, как небо, аи...».

Уходят.

Князев выбегает из зала, за ним выходит Ольга Глебова.