/ / Language: Русский / Genre:dramaturgy, / Series: Библиотека всемирной литературы. Серия первая

Театр французского классицизма

Пьер Корнель

Настоящий том содержит лучшие и наиболее характерные произведения двух французских драматургов — Пьера Корнеля (1606–1683) и Жана Расина (1639–1699) — которые являются наиболее влиятельными представителями классицизма в театре XVІІ века.

ПЬЕР КОРНЕЛЬ, ЖАН РАСИН

ТЕАТР ФРАНЦУЗСКОГО КЛАССИЦИЗМА

ТЕАТР КОРНЕЛЯ И РАСИНА[1]

Перевод Н. Хуцишвили

Знакомя советских читателей с избранными пьесами Корнеля и Расина, мы отнюдь не считаем эти произведения «литературными памятниками», чуждыми интересам наших дней.

Было время, когда произведения этих двух великих писателей истолковывались как выражение определенных вкусов, связанных с обществом старинной французской аристократии, превыше всего ставившей изящество и благородство — качества, которые, претворяясь в стиль, представляются нам крайне искусственными и не имеющими истинной ценности. Однако подлинные достоинства этих пьес заключались совсем в ином, и мы в этом сейчас твердо убеждены. Вот с этой новой точки зрения нам и надлежит рассмотреть театр Корнеля и Расина.

Начнем с того, что французская трагедия XVII века — это трагедия героического действия. Приемлем мы это или нет — но это так. Она строжайшим образом изгоняет всякую лирику и всякого рода философские рассуждения. Герои трагедии — это люди, которые, вольно или невольно, вовлечены в действие. Им предстоит решить проблему героического действия, они принимают решение и осуществляют его. Родриго должен сделать выбор между честью и любовью, Андромаха между верностью памяти Гектора и жизнью своего ребенка.

Это театр более человечный, в строгом смысле слова, и более земной, чем всякая другая форма драматического искусства. Быть может, именно по этой причине многие выдающиеся люди хотя и восхищаются им, но принимают с некоторыми оговорками. Им больше нравится наблюдать трагического героя в борьбе с неодолимыми силами, — будь то воля богов, как в греческой трагедии, или Рок, или порабощающая власть наследственности, как в «Привидениях» Ибсена, или столкновение огромных человеческих масс, устремленных в будущее, с силами прошлого. Здесь иное: герои Корнеля и Расина борются со своими собственными страстями.

Этот тип трагедии, чисто земной и человечный, стал французской классической трагедией, и Корнель первый запечатлел его характерные черты. Его герои вызывают восхищение своим подлинным величием, своей энергией, неотделимой от простой человечности. Долгое время мы их плохо понимали. Мы видели в корнелевских героях воплощение холодной и твердой воли, всецело направленной на выполнение того, что они считали своим долгом. Такое понимание, несомненно, было ошибочным. Герои Корнеля — люди, наделенные страстями. Для Родриго в «Сиде» честь дорога не меньше, чем Химена; у молодого Горация любовь к родине — это не просто сознание долга, но высокая страсть.

В этом свете мы и должны рассматривать трагедии Корнеля. И тогда перед нами раскроется жизнь во всей ее чудесной и трагической напряженности. Величественные фигуры корнелевских персонажей не менее человечны, чем толпы иных героев. Они человечны даже в большей мере, ибо, жестоко страдая, преодолевают свои сомнения, колебания, муки с мужеством возвышенных натур.

Как можно разделять мнение о том, что герой Корнеля цельная, но холодная натура, когда мы читаем сцену, где Родриго и Химена встречаются первый раз после смерти графа? Этот мучительный крик сердца — страстный спор героического самоотречения и любви, внезапно прорывающаяся нежность, с трудом одержанная победа — все это свидетельства такой высокой человечности, что сцена потрясает душу. И то же в «Полиевкте». Паулина осмеливается признаться тому, кого она когда-то любила, что ее рассудок — иными словами, долг супружеской верности — не заглушил в ней прежней любви и что ее сердце по-прежнему волнуют те же чувства и она подавляет их ценой жестоких усилий.

Столь частая ошибка в понимании характера корнелевского героя объясняется, быть может, тем, что наиболее ярким воплощением этого героя считался образ молодого Горация. Однако достаточно без всякой предвзятой мысли прочесть сцену, где он объясняется с Куриацием (II, 3), и мы увидим, что этот образ нисколько не соответствует представлению Корнеля о героическом характере. Образ Горация построен на преувеличении. Корнель подавил в нем всякое человеческое чувство. Он более не человек, он — «варвар», и Куриаций произносит это слово. Куриаций же остается человеком. Он не менее мужествен, в нем не меньше решимости исполнить свой долг. Но он страдает и не стыдится своих страданий, думая о предстоящей борьбе с людьми, которые связаны с ним самыми дорогими узами.

Почему случилось так, что в трагедиях, исполненных самой высокой человечности, критики видят лишь отвлеченные построения ума? Почему говорят о «диалектике корнелевского героя»? Истина бесконечно более проста и прекрасна. Чтобы судить о шедеврах искусства и литературы, мы всегда должны помнить о том, что они суть наивысшее выражение определенного исторического момента, момента жизни того общества, в недрах которого они создавались, и что произведения эти велики лишь в той мере, в какой они смогли выразить глубинные силы своего общества и своего времени. Греческая трагедия — это греческий полис с его кровавыми мифами и потребностью в искуплении. Шекспир — это елизаветинская Англия. И если «Война и мир» Толстого — шедевр непреходящей ценности, обращенный ко всему человечеству, это прежде всего потому, что великий писатель сумел гениально выразить душу России в трагический момент ее истории.

Причины того же порядка составляют ценность и трагедий Корнеля. Ибо достаточно изучить Францию времен Ришелье, чтобы понять, что герои Корнеля ни в коей мере не являются выражением свободного вымысла художника, но что они воплощают собой некий человеческий идеал, к которому стремились приблизиться лучшие его современники.

Чувство чести, воодушевляющее молодого Родриго, — это своего рода культ, исповедуемый в те времена французской аристократией, культ нелепый из-за своих крайностей, которые абсолютизм пытался пресечь. Но как раз в ту эпоху, когда Корнель создавал свои шедевры, культ чести получил особенно широкое распространение, и, какая бы кара ни грозила нарушителям указа о запрещении поединков, молодые аристократы предпочитали смерть или изгнание неотмщенному позору. Создавая «Горация», Корнель отнюдь не измышлял темы принесения в жертву самых естественных человеческих чувств — любви, дружбы, священных семейных уз — во имя грозных требований Государства. Существовала целая доктрина, навязанная неумолимым Ришелье, доктрина бесчеловечная, в угоду которой молодому Де Ту отрубили голову, хотя все его преступление состояло в том, что он не выдал своего друга. И было вполне естественно, что Корнель раскрыл в своей трагедии все стороны и последствия этой доктрины.

Одна из трагедий Корнеля, включенных в настоящий том, представляет для современного читателя трудность особого рода. «Полиевкт», так же как «Сид» и «Гораций», — это трагедия героизма, но на этот раз героизма религиозного. Чтобы доказать свою беззаветную преданность христианской вере, Полиевкт решает низвергнуть языческих идолов, отлично зная, что за это он будет немедленно предан мучительным пыткам и казни. Нельзя не содрогнуться перед этой решимостью героя. Подчиняется он не закону своей церкви. Более того, он действует вопреки этому закону: церковные власти запрещали христианам совершать во имя веры столь безрассудные и бесполезные поступки, ибо их единственным результатом было усиление преследований. Однако Полиевкт такой поступок совершает.

Всякая трудность в понимании этой трагедии исчезает, как только мы поставим ее в связь с общим религиозным направлением эпохи. Полиевкт, образ которого нам представляется столь странным, в действительности — христианский герой, каким его понимали в католической Европе со времен борьбы с протестантством. Он не намерен повиноваться закону, обязательному для толпы верующих. Он занят лишь мыслями о личной славе, которую стремится завоевать героическими подвигами. Чтобы понять это, надо вспомнить картины, какие мы видим в церквах барокко во Франции и в Италии, изображающие святого, который в сопровождении ангелов с триумфом возносится на небеса, где его встречает Христос. Так что и эта трагедия Корнеля является отражением своего времени, его устремлений и нравственных идеалов.

Когда трагедию Корнеля так тесно связывают с современным ей обществом, может показаться, что ее лишают тем самым значения мирового шедевра и что ей уже нечего сказать нам сегодня. Но мы должны строго различать два рода литературных произведений: те, которые воспроизводят лишь внешние и случайные черты социальной жизни, и те, которые, напротив того, обращаются к самым глубоким проблемам своей эпохи. Ибо эти проблемы являются постоянными и общими для всех людей. И для эпохи Корнеля, и во все времена было и будет истинным, что человек в какие-то определенные, решающие моменты своей жизни должен сделать выбор не только между добром и злом, но и между вступающими в противоречие требованиями дружбы, любви, родины, человечности. Величие Корнеля в том, что он передал весь трагизм этого выбора и в то же время раскрыл гуманистическое значение проблем, с исключительной силой встававших тогда в сознании французов.

Творение глубоко гуманистическое, трагедия Корнеля является в то же время прекрасным произведением искусства; поэтому изучение ее художественных особенностей представляет для нас значительный интерес. Наши познания и суждения в этом вопросе за последние полстолетия сильно изменились. До этого времени полагали, что французский классицизм достиг своего расцвета только после 1660 года, в эпоху правления Людовика XIV, и что доктрина классицизма ждала Буало, чтобы быть четко сформулированной. Корнель считался еще предтечей классицизма, с неизбежными нарушениями правил и поисками путей. Мы знаем сейчас, что такое толкование корнелевской трагедии проистекало из ряда ошибок.

Классическая концепция трагедии возникла не во времена Буало, после 1660 года; она сформировалась между 1625 и 1630 годами и постепенно завоевала признание публики между 1630 и 1640. К этой последней дате она победила полностью и окончательно. Написанные именно в 1640–1642 годах великие трагедии Корнеля «Гораций», «Цинна» и «Полиевкт» — это трагедии строго классической формы, столь же совершенные, как и те, что Расин подарит театру двадцать пять — тридцать лет спустя.

В наши дни уже известно, что французская классическая трагедия родилась не из преклонения перед поэтикой Аристотеля. Она возникла как реакция против совсем недавней для того времени формы драматического искусства — трагикомедии. Последняя видела главный интерес пьесы в богатстве интриги, в нагромождении непредвиденных случайностей, в разнообразии и силе театральных эффектов. Она допускала на сцене дуэли, убийства, насилия, похищения. Она считала, что драматический интерес должен преобладать над всеми правилами, больше того, что он сам является единственным правилом. Она без всякого смущения растягивала время действия на долгие годы и переносила зрителя за сотни лье, в самые различные страны.

В пору дебютов молодого Корнеля доктрина трагикомедии способствовала созданию произведений интересных, забавных, живых. Но она слишком очевидно приводила к легковесности, ей недоставало взыскательности и строгости. Как протест против этих недостатков, а не во имя подчинения Аристотелю, и возникла доктрина классицизма.

Эта доктрина видела в трагедии творение величественное и благородное, проникнутое высокими нравственными идеями и, как тогда говорили, «интересами Государства», — иными словами, самыми важными вопросами политической жизни. Сюжеты же «романические», взятые из литературы чистого вымысла, совершенно устранялись. Доктрина классицизма требовала, чтобы сюжеты заимствовались из истории, и предпочтительно из истории древнего мира. «Гораций», «Цинна», «Полиевкт» подчиняются этому главному закону. В основе трагедии «Гораций», представляющей собой эпизод из Римской истории, лежит главенствующий «интерес Государства»; требование патриотического долга вступает в столкновение с интересами семьи, дружбы и любви. «Государственный интерес» определяет также и сюжет «Цинны», ибо там встает вопрос о том, дозволено ли убийство тирана и, в отношении Августа, всегда ли суровость предпочтительнее, чем просвещенное милосердие. В «Полиевкте» вопрос «государственного интереса» не ставится. В основе трагедии лежит моральная проблема, проблема принесения в жертву всех земных интересов по имя некоей возвышенной идеи, которая в эпоху Корнеля именовалась Богом.

С другой стороны, классическая трагедия начиная с 1630 года провозгласила строгое единство. Она требовала единого действия, которое развивалось бы в чисто психологическом плане, действия цельного, без второстепенных эпизодов, без неожиданных событий, обусловленных случайностью. Но и это действие замыкалось в очень узкие рамки. Решение, которое герой должен был принять, не стояло перед ним месяцы или годы, дабы он мог, постепенно осуществляя свое намерение, предусмотреть все его последствия. Он должен был решиться мгновенно и в тот же день это решение выполнить. Требовалось даже, чтобы действие происходило не только в одном и том же городе и одном и том же доме, но и в одной и той же зале. Рассмотрим с этой точки зрения композицию трагедий «Гораций» или «Полиевкт». Одно и то же место, одно и то же действие, которое начинается с утра и завершается полностью в течение дня. Единый сюжет, помимо которого ничего не существует: Гораций, внимающий призыву родины, Полиевкт перед лицом мученической смерти.

Вот в каком духе должны мы понимать правило трех единств, в котором долгое время видели сущность доктрины классицизма и в котором историки не сумели разглядеть ничего, кроме своего рода литературной ортодоксии. В то время, как трагикомедия искала напряженности действия в расщеплении сюжета, авторы трагедии с самого начала провозгласили принцип прямо противоположный: действие тем напряженнее, чем оно сосредоточеннее. Тит Ливий говорит о трех Горациях и трех Куриациях. Корнель не может не упомянуть об этом, но он выводит на сцену только одного Горация и одного Куриация. Действие должно было естественно перенестись из дома Горациев на поле боя, где лицом к лицу сходятся две армии. Корнель остерегается уступить этому искушению, ибо он знает, что в результате рассеялось бы наше внимание. В «Горации», так же как и в «Цинне» и в «Полиевкте», драма развертывается в течение нескольких часов, и именно за эти несколько часов должна решиться судьба героев. Драматическое напряжение доходит здесь до своей кульминации.

Наконец классическая трагедия, с первых же своих шагов, то есть с 1630 года, строго запрещала использовать на сцене какие бы то ни было «физические действия», которые могли бы вызвать волнение зрителя. Трагикомедия, напротив того, злоупотребляла этими средствами, и пьесы изобиловали трупами, ударами шпаги, пленниками, закованными в тяжелые цепи. Трагедия с самого начала презрела подобные эффекты. Она знала, что искусство — это не просто подражание внешней реальности, но прекрасное и волнующее выражение мыслей и чувств. Корнель очень строго придерживался этих принципов. Мы не видим молодого Горация на поле боя. Мы не видим Полиевкта, низвергающего языческих богов.

Когда мы смотрим «Сида» или внимательно читаем этот первый шедевр Корнеля, мы не можем не видеть, что он несет на себе следы иных забот. Сюжет взят не из древней истории, он заимствован из испанской литературы и, следовательно, «романичен». Тема любви двух юных существ и фамильной вражды, которая безжалостно разлучает их, — это тема, проходящая через всю «романическую литературу» нового времени, — романы, испанские драмы, французские трагикомедии.

Единства в этой пьесе со всей точностью не соблюдаются. Длительность действия не ограничена рамками одного дня. Оно длится день, ночь и следующее утро. События происходят не в одном зале, но в трех разных местах: это дворец короля, дом Химены и улица. Наконец пощечина, данная графом старому дону Дьего и вынуждающая последнего схватиться за шпагу, запрещена правилом «благопристойности», потому что оба эти действия — суть внешние проявления чувств.

Вначале мы испытываем удивление. Но если бы мы обратили внимание на заголовок пьесы в первых изданиях, наше удивление рассеялось бы. «Сид» — не трагедия. Это — трагикомедия, что вполне естественно, так как пьеса была написана в 1636 году и ставилась в первой половине января 1637 года, когда трагедия еще не вытеснила со сцены трагикомедию.

Вышесказанное делает совершенно понятной концепцию «Сида». Трагикомедия искала сюжеты в литературе «романической» и современной. Вот почему Корнель заимствовал свой сюжет из незадолго до того появившейся испанской пьесы Гильена де Кастро. Трагикомедия не придерживалась строго правил «благопристойности». Жест графа, дающего на сцене пощечину дону Дьего, был бы невозможен в трагедии. Но в трагикомедии он был совершенно естествен.

Что же касается «трех единств», то в «Сиде» они имеют значение, о котором историки литературы долгое время не подозревали. Они говорили, что в «Сиде» правила трех единств соблюдаются непоследовательно и неточно. Истина заключается в другом. Когда трагикомедия желала подчиняться правилам, она истолковывала их так, как это было ей нужно и как это делали в итальянских пасторалях, в частности, в «Аминте» Торквато Тассо. Единство времени не ограничивало его длительность одним днем, между восходом и заходом солнца, оно расширяло пределы времени до двадцати четырех часов, которыми автор имел право свободно располагать. Точно так же и единство места не замыкалось одной только залой. Действие происходило в разных местах одного и того же города. Если иметь в виду такое толкование трагикомедией правил трех единств, мы поймем, что в «Сиде» Корнель отнюдь не грешил против этих правил, а применял их так, как это тогда разрешалось, потому что его пьеса была не трагедией, а трагикомедией.

Современному читателю эти соображения могут показаться лишенными интереса; в заботе о точном соблюдении правил он увидит чуждый нам формализм. На подобное мнение можно дать двоякий ответ.

Когда мы читаем произведения писателей прошлого, то для того, чтобы лучше понять их и оценить, нам нужно постигнуть образ мышления той эпохи, сродниться с ним и, так сказать, проникнуться той концепцией, из которой исходил автор. Ибо современники Корнеля были убеждены, что литературное произведение не может быть произвольным выражением фантазии художника, что художнику не пристало следовать собственным прихотям, что существуют определенные «жанры», иначе говоря — рамки и формы, которые имеют свои правила, и что писатель обязан неукоснительно следовать им, если не хочет, чтобы литература впала в хаос. И это не пустой формализм. Это дух точности и дисциплины.

С другой стороны, Корнель и его современники сознавали, что правила классической доктрины их стесняют. Но вместе с тем они были убеждены, что эти ограничения благотворны. Они знали, например, что единство места и закон «благопристойности» запрещают всякого рода сценические эффекты, которые имели бы у публики успех. Им приходилось заменять неистовые патетические сцены рассказом вестника, создавать роли наперсников и слуг, в которых они отлично видели характеры, лишенные драматизма. Мы знаем, что писателям это было известно, потому что они не раз сами об этом говорили. Но все они, и в первую очередь Корнель, чувствовали, что принудительные ограничения, вводимые поэтикой классицизма, благотворны для развития таланта и возвышают их над обыденностью. Ограничимся одним примером. Корнель, который не мог показать зрителю бой между Горациями и Куриациями, создал другую, гораздо более сильную драматическую сцену. Старый Гораций и женщины, оставшиеся дома, бурно переживают события поединка и заставляют нас их сопереживать. Мы проходим через те же чувства. Вместо грубого зрелища перед нами высоко патетическая сцена и, следовательно, произведение подлинно прекрасное.

Наряду с этими тремя наиболее прославленными трагедиями Корнеля в настоящий том включены две наиболее известные его комедии: «Иллюзия» и «Лжец».

У нас создалось бы поистине неполное представление о блистательном гении Корнеля, если бы мы познакомились только с его трагедиями. Одна из наиболее удивительных особенностей Корнеля — это, пронесенное через всю его жизнь, стремление творить во всех жанрах. Впервые Корнель дебютировал в театре комедией «Мелита» и через пятнадцать лет вновь подарил публике несколько комедий.

Его первыми пьесами были «комедии нравов», где он выводил на сцену современные типы молодых людей и девиц. Там можно было увидеть забавные ситуации, тонко очерченные характеры, мягкий комизм, который вызывал улыбку. «Иллюзия» не является в строгом смысле комедией этого рода; создается впечатление, что Корнель просто хотел доказать ею виртуозность и изобретательность своего таланта.

В первом действии отец обращается к волшебнику, желая узнать судьбу пропавшего сына. Тот развертывает перед ним картины жизни, прожитой его сыном, и эти сцены составляют содержание второго, третьего и четвертого действий; действие же пятое, благодаря новой транспонировке, содержит события не пережитые, а сыгранные героем на сцене, когда он стал актером.

В наше время пьесе «Иллюзия» придают значение гораздо большее, чем в прошлые годы. Ибо наши современники любят подобную игру отражений, переходы из одного плана в другой, сочетания реального и воображаемого. Им нравится это потому, что они, даже сами, пожалуй, того не подозревая, возвращаются порой к эстетике барокко. «Иллюзия» и есть пьеса барокко. Именно в этом смысле она нас ныне и интересует.

Комедия «Лжец» отвечает другим намерениям автора. Корнель написал ее в 1642 году, когда комедии, подражающие испанским, снискали себе на парижской сцене шумный успех. «Лжец» — это переделка пьесы Аларкона «Verdad sospechosa»,[2] впрочем, переделка весьма свободная. Действие пьесы развертывается в Париже, в Тюильри и на Королевской площади. Тысяча подробностей напоминает нам, что мы во Франции. Но интересно наблюдать, чем становится испанская комедия, перенесенная во Францию эпохи расцвета классицизма.

Больше всего поражает то обстоятельство, что Корнель сохранил, насколько это было в его силах, очарование испанского театра того времени. Он умножает неожиданности, счастливые встречи, веселые эпизоды. Его «Лжец» весь построен на недоразумениях. Мы присутствуем при свидании ночью под окном красавицы. Персонажи пьесы напоминают героев испанской комедии. Мы видим молодых кабальеро, остроумных девушек, снисходительного старика отца, пронырливого слугу. Мы еще очень далеки от мольеровской комедии.

Об этой стороне пьесы «Лжец» следует помнить, если мы хотим почувствовать ее оригинальность. Но еще более важно обратить внимание на необычайное мастерство диалога. Именно это качество и делает «Лжеца» шедевром. Комедия очаровывает нас сверканием образов, непрерывно бьющим фонтаном остроумных и веселых фраз. Язык комедии исключительно богат. Более свободный, чем в своих трагедиях, Корнель показал себя в этой пьесе художником огромного дарования.

Когда, изучив главные трагедии Корнеля, мы приступаем к чтению лучших произведений Расина, мы прежде всего видим, что и те и другие подчиняются неким общим принципам. Их сюжеты заимствованы из истории. Они выводят на сцену королей и принцесс. Трагическое действие развертывается со строгой последовательностью в пределах одного места и одного дня. Тон неизменно благородный. Драматургическое построение весьма сходно.

Но очень скоро мы замечаем, что характеры Расина напоминают характеры Корнеля не вполне, что вызываемый ими интерес не один и тот же и что чувство трагического совершенно иное. Под видом внешнего подобия нам предлагаются две совершенно различные концепции трагедии.

Между эпохой, когда Корнель ставил свои шедевры, и эпохой трагедий Расина общественные настроения во Франции изменились в такой мере, что сейчас это даже трудно себе представить. Франция Корнеля — это Франция Ришелье, энергичная, суровая, воодушевленная идеей величия Государства. Далее следует Регентство Анны Австрийской и вскоре — Фронда. Монархия восстанавливает свою власть. Но французы не забыли ужасающих бедствий той смутной поры. Заботу о судьбах государства они предоставляют теперь королевской власти. Это их больше не интересует. И уже не существует того, что называлось во Франции духом гражданственности.

Отсюда сразу же проистекает вывод, объясняющий трагедии Расина. В них уже не найти великих «интересов Государства», с каковыми мы встречались в трагедиях Корнеля. Теперь французов привлекает волнующая картина страстей, борьба любви и ревности, душевные переживания.

Их не только не интересуют уже события политической жизни, они не верят больше в героизм. Слишком много перевидали они так называемых героев Фронды; они убедились теперь, что героические позы обманчивы, что за ними скрываются мелкие интересы, эгоистический расчет. После Фронды герой Корнеля не соответствовал больше представлению о великом человеке.

Параллельно этой эволюции политических взглядов происходят глубокие перемены и в области нравственной философии. Эпоха Корнеля верила в абсолютное могущество свободной воли. Она верила, что человек всегда волен в выборе того, что ему представляется наиболее великодушным, наиболее бескорыстным, наиболее героическим, и что он принимает решение, руководствуясь глубоким и естественным побуждением души. Сама любовь подчиняется этому великому закону. Это не страсть, но свободный выбор и героический порыв. Если Родриго любит Химену, то потому, что он видит в ней воплощение не только всего самого прекрасного, но и всего самого благородного и великодушного в жизни.

Новая философия, вдохновляемая Декартом или Гассенди, больше не верит свободе. Она полагает, что человеком владеет великая сила, которая называется «само-любие», иными словами любовь к себе (amor proprius), и которую мы бы теперь назвали «жаждой жизни». Нам никуда от этого не уйти, и когда нам кажется, что мы совершаем бескорыстный поступок, на самом деле нами неизменно владеет та же «жажда жизни», будь то стремление к власти или желание славы. Даже любовь — не что иное, как стремление обладать.

Мы всецело во власти этой силы, мы преисполнены страстей. Мы не вольны любить или не любить, мы часто любим тех (и знаем это), кто нашей любви недостоин. Эти взгляды возмутили бы зрителей, аплодировавших «Сиду» и «Горацию». Но они казались бесспорными поколению Расина.

Одновременно и само понимание трагедии коренным образом изменилось. Никто не стремился более возбуждать у зрителя чувства восторга и восхищения. Трагедия должна была волновать картиной страстей, поработивших и терзающих душу, видом несчастных, которые не в силах подавить в себе чувства, коих они стыдятся, или не могут сделать выбор между двумя противоборствующими страстями и уступают в конце концов силам, которых не могут победить. Не различие в построении сюжета составляет истинную разницу между Корнелем и Расином, но их представление о трагическом герое, о природе человека вообще.

Эта истина блистательно проявилась в первом же шедевре Расина, в «Андромахе». Рассмотрим поочередно персонажей этой трагедии — и обнаружим, что они являются прямой противоположностью героям Корнеля. Пирр, преследующий Андромаху своей любовью, находит естественным предложить ей своего рода сделку, он хочет принудить Андромаху к насильственному браку, грозя в противном случае выдать ее сына грекам. Чувство Гермионы так исступленно, что она спрашивает себя самое — любит ли она или ненавидит; слова эти показались бы пустой риторикой у Корнеля, но здесь они приобретают вполне определенный смысл, если вспомнить, что для Расина и всего его поколения любовь — это жажда обладания, и она готова перейти в ненависть, как только наталкивается на отказ. Сама Андромаха — пассивная жертва двух противоречивых сил, которые разрывают ей сердце. Она — безутешная вдова Гектора и мать Астианакса. Она должна сделать выбор, и она не в силах на этот выбор решиться. В этом трагизм ее роли.

С этой точки зрения следует рассматривать и «Британника». Создавая эту трагедию, Расин, несомненно, желал дать отпор своим врагам, которые после «Андромахи» обвиняли его в том, что он не способен, в отличие от Корнеля, разрабатывать высокие сюжеты. Вот потому-то он и сталкивает Нерона и Агриппину. Но приглядимся к ним ближе. Расина интересует в Нероне не император и владыка мира, а человек, и портрет его поражает неслыханной смелостью. Его страсть, мы не осмеливаемся сказать — любовь, к Юнии отмечена чертами, позволяющими говорить о садизме. Он охвачен внезапным яростным влечением потому, что видит, как глубокой ночью, при свете факелов, ее ведут солдаты — всю в слезах, с разметавшимися по плечам волосами. Этот владыка мира в действительности — молодой развратник; он борется против власти своей матери, он хочет от нее избавиться и избавляется наконец ценою преступлений. Чудовищная картина, которая предвосхищает самые смелые представления нашего времени о глубоких корнях порока!

Подобным же образом и Агриппина отличается от всех цариц, которых выводил в своих трагедиях Корнель. Несмотря на кажущееся величие, в ней нет уже сознания своего могущества. Это всего лишь старая женщина, она чувствует, что сын ускользает из-под ее власти, сын, в котором она видела свое второе «я», ради которого она совершала преступления, ибо он — ее плоть и кровь, и жизни их нерасторжимы.

Когда Расин писал «Андромаху» и «Британника», он верил в тиранию страстей и открыл их источник в нас самих. Когда он ставил «Федру», он имел в виду тиранию совсем другого рода, тиранию Судьбы, богов. Если Федра таит в своем сердце любовь, которая, как она знает, преступна, это — воля богов. Она принадлежит к проклятому роду и не может сделать ничего, чтобы избежать своей судьбы.

В таком изображении человеческих страстей и заключался решительный шаг, приведший к обновлению французской трагедии.

Трагедия Корнеля явилась величественным утверждением воли и энергии человека, и сущность ее выражалась в свободном героическом действии. Расин же, создавая «Федру», воскресил античную идею Рока. Он изображал жизнь, раздавленную сверхъестественными силами, жертву одновременно пассивную и сознающую всю бесполезность борьбы против жестокой воли богов, всю невозможность предотвратить свою гибель.

Было бы неверно и несправедливо истолковывать этот возврат к греческой трагедии как искусственную попытку поэта-гуманиста подняться к истокам истории и воскресить мертвую литературу. Во французской литературе, в XIX веке особенно, существовали авторы, главным образом поэты, которые увлекались такого рода игрой. Но театр Расина вдохновляли более высокие стремления.

Греческий язык и литературу в ту пору знали исключительно хорошо. Греческих трагиков читали просто с листа. Греческие лирики были известны в той же мере, что и римские элегические поэты. Но восхищались не только красотой стиха. В произведениях древних находили образ человека, в котором узнавали самих себя. Это не был человек, руководимый доводами рассудка и свободно выбирающий предмет своей любви. Нет, там была порабощающая власть страсти, беспомощность сердца, то подлинно трагическое, что новейшие писатели так плохо понимали, а Расин нашел у древних, после того как обрел его в собственной душе. Греческая мифология помогла ему осмыслить концепцию жизни, которую он извлек из своего жизненного опыта и опыта своих современников.

Он понял ее тем лучше, что был воспитанником Пор Рояля. Доктрина янсенизма чудесным образом соответствовала идее трагического в понимании древних. Между богословским учением о Благодати и Предопределении и античной идеей Рока существовало глубокое сходство. Боги желали гибели Федры — мысль, которая вначале способна поразить нас. Но разве бог Ветхого завета не говорил людям: «Я — тот, кто губит и кто спасает»? Проклятие, которое тяготеет над родом Миноса и Пасифаи, — не то же ли самое, что отягчает род человеческий со времен первого грехопадения? Догма оскорбительная для разума, из которой современный католицизм пытался выхолостить ее сущность, тогда как янсенизм на ней настаивал и доводил до крайних пределов. Это — догма, исповедуемая человечеством с древнейших времен, догма древних иудеев, догма греков эпохи Эсхила и Софокла. Янсенист Расин развивает тезис, в справедливость которого он глубоко верит, когда делает нас свидетелем жалоб, смятения души и гибели Федры, караемой за преступление, в котором она неповинна, и когда вынуждает ее совершить преступление, внушающее ей ужас.

Итак, Расин воскрешает в своих трагедиях, и в первую очередь в «Федре», чувство трагического. Но мы должны остерегаться превратного истолкования этого чувства. Случается так, что актеры, стремясь передать все неистовство страсти, смятение, отчаяние, тщетность всех усилий, позволяют себе неистовую жестикуляцию и дикие завывания. Федра, в исполнении некоторых трагических актрис, становится истеричкой, которая катается по земле перед Ипполитом и явно не владеет собой.

Невозможно грубее извратить смысл трагического у Расина. Заставляя судьбу вмешиваться в ход событий и показывая крушение человеческих жизней, раздавленных грозными таинственными силами, кои их окружают, Расин сообщает своему произведению то самое величие, которое восхищало нас в греческой трагедии. Федра не просто влюбленная женщина, это символ человеческого протеста против рабской зависимости от своей судьбы. Благородство патетики, отличающее греческую трагедию, присуще также трагедии Расина, и именно в этом свете мы и должны прочесть ее или дать ей сценическое воплощение.

Помимо указанных трагедий Расина, настоящий том содержит также его единственную комедию «Сутяги», произведение прелестное, которое остается забавным и по сей день. Только не нужно искать в нем серьезных намерений автора, ибо их там нет.

Говорилось, что Расин написал «Сутяг» как злую карикатуру на судейское сословие — прокуроров, адвокатов — словом, всех тех, кого звали тогда «судейскими крючками». Высказывались предположения, что писатель имел против них личную обиду, и это была своего рода месть.

Или же стремились найти в этой, такой веселой пьесе горечь, сухость души, холодную и молчаливую злобу, словно Расин был неспособен смеяться и смешить других.

Поведение французской публики на спектакле еще и сейчас доказывает, что зрители, напротив того, чрезвычайно чувствительны к комизму этой пьесы. «Сутяги» вызывают бурное веселье, и это вполне заслуженно.

Почему, впрочем, не поверить тому, что говорит о своей пьесе сам Расин? Создавая ее, он взял за образец комедию Аристофана «Осы». Ему захотелось посмотреть, как примут современные французы это подражание греческой комедии. Как и многие парижане, Расин часто посещал Дворец Правосудия, слушал защитительные речи адвокатов, наблюдал выступления судей. Он бывал там со своими друзьями. Они вместе смеялись над смешными нелепостями, свидетелями которых они являлись. Друзья и уговорили Расина написать пьесу. Они сами принимали в ней деятельное участие, собирая материал, напоминая поэту забавные подробности и смешные словечки.

Расин превосходно понимал характер своей комедии. Он знал, что она не отвечает вкусам непримиримых доктринеров, которые хотели бы, чтобы всякая комедия строго следовала примеру Теренция, чтобы она создавала «характеры», иначе говоря, общечеловеческие типы и давала бы урок морали. Расин пренебрег этими требованиями — и прекрасно сделал. «Сутяги» — чудо веселости, остроумия, выдумки. Они лишены всякого рода педантизма. Вот почему пьеса жива и в наши дни.

Цель настоящего тома, содержащего лучшие и наиболее характерные произведения Корнеля и Расина, не только познакомить читателя с несколькими шедеврами прошлого. Если верно то, что классическая трагедия тесно связана с французским обществом XVII века, иными словами, с обществом, резко отличающимся от нашего, — верно также и то, что шедевры Корнеля и Расина входят в сокровищницу мировой культуры, являясь достоянием всего человечества, всех народов и всех веков. Мы, разумеется, не считаем, как это ошибочно делали некоторые критики, что классическая трагедия представляла собой окончательный, совершенный, раз и навсегда данный тип трагедии, образец для подражания последующих эпох. Мы не придаем большого значения теории трех единств. Еще меньше мы думаем о том, что на сцене обязательно должны действовать только цари и герои. Но ведь сущность трагедии была не в этом: она заключалась в истинности страстей, в правдивом изображении героической, терзаемой муками души, в создании образов, в которых мы можем найти переживания, свойственные всем людям, но данные в наивысшем их проявлении. В трагедиях классицизма мы восхищаемся также эстетикой, которая запрещает приемы, рассчитанные на легкий успех, отвергает излишние эффекты и требует от художника сосредоточенности и строгости. Она дает нам урок, который трудно переоценить, урок, который сохраняет свое значение и в наши дни, как это было и в прошлом для всех, кто верил, что художественное произведение значительно лишь в той мере, в какой оно выражает все лучшее, что носит в себе человек.

АНТУАН АДАН

ПЬЕР КОРНЕЛЬ

ИЛЛЮЗИЯ

Комедия

Перевод М. Кудинова

К МАДЕМУАЗЕЛЬ М. Ф. Д. Р.[3]

Мадемуазель!

Перед вами уродливое создание, которое я осмеливаюсь вам посвятить.

Действие первое — только пролог, три последующих — несовершенная комедия, последнее — трагедия; и все это, вместе взятое, составляет комедию. Пусть сколько угодно называют подобное изобретение причудливым и экстравагантным, — оно, во всяком случае, ново, а прелесть новизны для нас, французов, обладает отнюдь не малой степенью достоинства. Успех комедии не заставил меня краснеть за театр, и смею сказать, что постановка этой прихотливой пиесы вас нисколько не разочаровала, поскольку вы повелели мне обратиться к вам с посвящением, когда пиеса будет напечатана. Я в отчаянье от того, что преподношу ее вам в таком ужасном виде: она стала почти неузнаваемой; количество ошибок, которые типограф прибавил к моим собственным, преобразило пиесу или, лучше сказать, полностью ее изменило. И все это из-за того, что я не был в Париже,[4] когда печаталась пиеса: дела заставили меня уехать и полностью отдать корректуру на милость типографа. Умоляю вас не читать пиесу до тех пор, пока вы не возьмете на себя труд исправить то, что вы найдете отмеченным в конце этого послания. Я не привожу всех вкравшихся ошибок: их количество так велико, что это устрашило бы читателя, я выбрал только те из них, которые в значительной степени искажают смысл и о которых нелегко будет догадаться. Что до других ошибок, имеющих отношение только к рифме, к орфографии или к пунктуации, то я полагал, что рассудительный читатель их заметит без особого труда, и поэтому нет надобности обременять ими первую страницу. Все это научит меня в будущем не рисковать и больше не печатать пиес во время своего отсутствия.

Будьте же так добры и не отнеситесь с презрением к этой пиесе, как бы она ни была искалечена. Тем самым вы еще более обяжете меня оставаться всю мою жизнь,

мадемуазель,

вашим самым верным и пылким слугою.

Корнель

РАЗБОР

Я скажу об этой пиесе немногое: это экстравагантная любовная история, в которой столько неправильностей, что не стоит труда ее разбирать, хотя новизна подобного каприза принесла ей успех, вполне достаточный для того, чтобы я не сожалел о потраченном на нее времени. Действие первое всего лишь пролог; три последующих составляют пиесу, которую я не знаю как назвать: исход ее трагичен. Адраст убит, а Клиндор подвергается смертельной опасности; но стиль и персонажи полностью принадлежат комедии. Есть среди них даже такой, который существует только в воображении и чей оригинал нельзя встретить среди людей: он специально придуман, чтобы вызывать смех. Это некий вояка, который вполне последовательно проявляет свой хвастливый характер, позволяя тем самым мне думать, что мало найдется подобных ему, столь удачно справившихся со своей ролью, на каком бы языке она ни была написана.

Действие здесь не завершено, поскольку в конце четвертого акта не известно, что станет с главными персонажами, и они скорее бегут от опасности, чем побеждают ее. Единство места выдержано в достаточной мере, но время не укладывается в один день. Действие пятое — трагедия, однако слишком короткая, чтобы обладать истинным величием, которого требует Аристотель. Это я и пытался объяснить. Клиндор и Изабелла, став актерами, о чем еще неизвестно, представляют на сцене историю, имеющую отношение к их собственной и как бы являющуюся ее продолжением. Кое-кто приписал подобное совпадение отсутствию изобретательности, но это только художественный прием — чтобы с помощью мнимой смерти лучше ввести в заблуждение отца Клиндора, который видит происходящее, и чтобы сделать переход от горя к радости более удивительным и приятным.

Все это, вместе взятое, составляет комедию, действие которой длится столько же, сколько и само представление; но вряд ли сама пиеса может служить образцом. Капризы подобного рода удаются только один раз; и если оригинал был прекрасным, то копия никогда ничего не стоит. Стиль, видимо, вполне соответствует предмету, кроме случая с Лизой, в шестом явлении действия третьего, когда она кажется несколько выше своего положения служанки. Следующие два стиха из Горация[5] послужат ей оправданием, так же как и отцу Лжеца, когда он гневается на своего сына в действии пятом:

Interdum tamen et vocem comoedia tollit,
Iratusque Chremes tumido delitigat ore.[6]

Я не стану больше распространяться по поводу этой поэмы: как бы она ни была неправильна, в ней есть определенные достоинства, поскольку она преодолела разрушительное действие времени и появляется еще на сценах нашего театра, хотя прошло уже больше тридцати лет[7] с тех пор, как она увидела свет; за столь длительный срок многое оказалось погребенным под слоем праха, несмотря на то, что имело, казалось бы, больше права, чем она, претендовать на такое долгое и удачное существование.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Алькандр, волшебник.

Придаман, отец Клиндора.

Дорант, друг Придамана.

Матамор, офицер-гасконец, влюбленный в Изабеллу.

Клиндор, слуга Матамора и возлюбленный Изабеллы.

Адраст, дворянин, влюбленный в Изабеллу.

Жеронт, отец Изабеллы.

Изабелла, дочь Жеронта.

Лиза, служанка Изабеллы.

Тюремщик из Бордо.

Паж Матамора.

Клиндор, представляющий Теажена, английского аристократа.

Изабелла, представляющая Ипполиту, жену Теажена.

Лиза, представляющая Кларину, служанку Ипполиты.

Эраст, оруженосец Флорилама.

Слуги Адраста.

Слуги Флорилама.

Действие происходит в Турени,[8] в местности неподалеку от грота волшебника.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Придаман, Дорант.

Дорант

Волшебник, чьим словам подвластен мир огромный,
Предпочитает жить в пещере этой темной.
Здесь ночь всегда царит. Лишь бледные лучи
Светил мерцающих, что кружатся в ночи,
В жилище это проникают на мгновенье,
Куда слетаются таинственные тени.
Но сила волшебства, храня чудесный грот,
Карает каждого, кто близко подойдет.
Стена незримая возносится в ущелье;
Она из воздуха, но если б захотели
Вы сквозь нее пройти, смерть вас настигла б вмиг.
Преграду потому волшебник здесь воздвиг,
Что дорожит своим покоем он и может
Жестоко покарать тех, кто его тревожит.
Вы нетерпением охвачены, но вам
Придется подождать, пока не выйдет сам
Он из пещеры на прогулку. Все приметы
Мне говорят о том, что близко время это.

Придаман

Хоть не надеюсь я, что он мою беду
Сумеет одолеть, я этой встречи жду.
Любимый сын мой дал мне повод для мученья:
Покинул он меня, дурного обращенья
Не выдержал, и вот я целых десять лет
Ищу его везде — и не напал на след.
Решив, что он забрал свободы слишком много,
Стал обращаться с ним я чересчур уж строго,
Наказывал его, корил и обижал,
Пока от строгости моей он не сбежал.
И как я был неправ, тогда я понял только,
Когда, его побег оплакивая горько,
Остался я один. Страдая день и ночь,
Я горю своему ничем не мог помочь.
Я сына стал искать и, странствуя по свету,
Увидел Рейн и Тибр, не раз менял карету
И был единственной заботой поглощен —
Найти убежище его; однако он
Исчез с лица земли. В отчаянье и горе,
И не надеясь от людей услышать вскоре
Совета мудрого, я, выбившись из сил,
У духа адского совета попросил.
Со знаменитыми встречаясь колдунами,
Что были, как Алькандр, превозносимый вами,
Могущества полны, я все-таки не смог
Ответа получить, никто мне не помог,
Никто мне не сказал, куда идти мне надо,
Чтоб сына отыскать… Молчали силы ада.

Дорант

Алькандра сравнивать вам с ними ни к чему:
Все тайны волшебства известны лишь ему.
Не стану говорить, что по его веленью
И будет гром греметь, и быть землетрясенью;
Что вихрей тысячи он может вдруг поднять
И на своих врагов их бросить, словно рать;
Что только силой слов, таинственно могучей,
Сдвигает горы он, рассеивает тучи,
Второе солнце зажигает в небесах,—
Вы не нуждаетесь в подобных чудесах.
Достаточно для вас, что мысли он читает,
Что знает прошлое и будущее знает,
Что во вселенной нет секретов для него:
Все судьбы видит он, не скрыто ничего.
Я так же, как и вы, не мог поверить в это,
Но встретились мы с ним — и что когда-то где-то
Я в жизни испытал, он все мне рассказал —
В кого я был влюблен, что думал, что скрывал.

Придаман

Узнал не мало я.

Дорант

А сказано не много.

Придаман

Но после ваших слов в душе моей тревога
Не уменьшается, и думать я готов,
Что все мои труды не принесут плодов.

Дорант

С тех пор как, навсегда уехав из Бретани,
Я поселился здесь, где сельские дворяне
Жизнь мирную ведут и где вступил я в брак,—
Так вот, с тех самых пор волшебник наш и маг
Не обманул ничьих надежд и ожиданий:
Кто б ни пришел к нему, согбенный от страданий,
Уходит от него с утешенной душой.
И было бы весьма ошибкою большой
Вам с ним не встретиться. Моих рекомендаций
Вполне достаточно: он будет рад стараться.

Придаман

Увы, не верю я в счастливый поворот.

Дорант

Надейтесь… Вот и он! Смотрите, к нам идет.
Какая важность на лице его застыла,
Как проницательны глаза, какая сила
В его движениях, хотя теченье лет
Оставило на нем свой беспощадный след.
Столетний старец он, почти лишенный плоти,
Но как легко идет! Вглядитесь — и поймете,
Что тайной мощью этот старец наделен.
Он чудеса творит, и сам стал чудом он.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Алькандр, Придаман, Дорант.

Дорант

О дух познания, чья сила и уменье
Нам дали созерцать чудесные явленья,
Любой поступок наш и помысел любой
Ты знаешь: тайны все открыты пред тобой.
Но если власть твоя с ее волшебной силой
Ко мне благоволит, ее бы попросил я
Отцу несчастному страданья облегчить.
Я дружбой связан с ним и потому просить
Решился за него; мы жили по соседству,
Он пестовал меня, мое лелеял детство,
И сын его родной — ровесник мой, и с ним
Был неразлучен я, так мной он был любим.

Алькандр

(Доранту)

Не надо продолжать, я знаю, в чем причина
Прихода вашего.

(Придаману.)

Старик, ты ищешь сына.
Не потому ли ты утратил свой покой,
Что твой любимый сын поссорился с тобой?
Что обращался с ним ты без причины строго,
Чем оттолкнул его от своего порога?
И что, раскаиваясь в строгости своей,
В напрасных поисках провел ты много дней?

Придаман

Оракул наших дней, перед тобой напрасно
Мне боль мою таить: ты знаешь все прекрасно
И видишь, как я был несправедливо строг.
Причину бед моих легко открыть ты мог.
Да, был мой грех велик, но велико мученье,
Которым я плачу за это прегрешенье;
Так положи предел беде моей! Верни
Опору старости, чьи быстротечны дни.
Какие стены от меня его укрыли?
Где он приют обрел? Мне придала бы крылья
Надежда, что его я встречу наконец.
Будь он за сто морей, найдет его отец.

Алькандр

Утешьтесь! Волшебства чудесное зерцало
Вам не откажет в том, в чем небо отказало;
Вы в нем увидите, что сын ваш полон сил
И полон мужества; Дорант за вас просил,
И, ради дружбы с ним, я покажу вам вскоре,
Что тот, кто дорог вам, живет, не зная горя.
В искусстве новички, чей вид весьма суров,
С их заклинаньями из непонятных слов,
С их фимиамами, что притупляют чувства,
Лишь могут принижать высокое искусство.
Вся их фальшивая таинственность в речах
Нужна им для того, чтобы внушить вам страх.
С волшебной палочкой мы так шутить не станем.

(Он взмахивает своей волшебной палочкой, и поднимается занавес, за которым развешаны самые красивые одежды актеров.)

Вы можете судить по этим одеяньям,
Чего ваш сын достиг: по-царски он одет.
Поднялся высоко, сомненья в этом нет.

Придаман

Утешили меня… Но он по положенью
Наряды пышные и эти украшенья
Носить не должен бы. Хоть за него я рад,
Все ж не по чину выбирает он наряд.

Алькандр

Как видите, судьба ему явила милость:
У сына вашего все в жизни изменилось;
И ныне вряд ли будет кто-нибудь роптать,
Когда в нарядах тех захочет он блистать.

Придаман

Вы возвращаете мне радость и надежду,
Но я заметил там и женскую одежду.
Быть может, он женат?

Алькандр

Вам о любви его
И приключениях расскажет волшебство;
И если смелы вы, то в иллюзорном виде
Я покажу вам то, что слышал он и видел,
Что в жизни испытал. И перед вами тут
Воскреснет прошлое и существа пройдут,
Не отличимые от созданных из плоти.

Придаман

Мне в сердце заглянув, вы без труда поймете,
Что эти образы меня не устрашат:
Того, кого ищу, я видеть буду рад.

Алькандр

(Доранту)

Вам, к сожалению, придется удалиться:
То, что произойдет, пусть в тайне сохранится.

Придаман

Тайн от Доранта нет, мы старые друзья.

Дорант

С его решениями спорить нам нельзя.
Я жду вас у себя.

Алькандр

Поговорить свободно
Вы дома сможете, коль будет вам угодно.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Алькандр, Придаман.

Алькандр

Не сразу сын ваш стал тем, кто теперь он есть,
Не все его дела вам оказали б честь.
Но было б тяжело вам видеть в ваши годы,
Какие перенес он беды и невзгоды.
Взяв деньги перед тем, как из дому уйти,
Он в первые же дни истратил их в пути,
И, чтоб добраться до Парижа, он в дороге
Молитвы продавал калекам и убогим,
Был предсказателем, и так с большим трудом
Парижа он достиг. Там жил, как все, — умом.
Публичным был писцом, потом поднялся выше,
Став у нотариуса клерком, но не вышел
Служака из него: он от бумаг устал;
И вот с ученой обезьяною он стал
Бродить по ярмаркам. Потом слагал куплеты
Для уличных певцов, которые за это
Ему платили мзду. И он, трудясь, как мул,
И выработав стиль, на большее рискнул —
Писать романы стал, не выходя из дома,
И песни для Готье, и байки для Гийома.[9]
А после снадобьем от яда торговал.
И столько раз потом профессию менял,
Что никогда Бускон, Гусман и Ласарильо[10]
С ним не сравняются, что б там ни говорили…
Зато Доранту есть о чем поговорить.

Придаман

Как за его уход мне вас благодарить!

Алькандр

Я вам не показал еще мое искусство,
И краток мой рассказ: щажу я ваши чувства.
Так вот, потом ваш сын, утратив прежний пыл,
Судьбой капризною в Бордо заброшен был
И находился там в неважном положенье,
Покуда не попал однажды в услуженье
К вояке местному, который был влюблен.
И так его дела повел удачно он,
Что деньги храбреца влюбленного попали
В карман его слуги; к тому же вскоре стали
Они соперниками: очень уж мила,
Как догадались вы, красавица была.
Все, что он пережил, вы знать должны по праву.
Потом я покажу вам блеск его и славу
И покажу, каким предался он трудам.

Придаман

За утешение я благодарен вам.

Алькандр

По свету странствуя, сообразил он скоро,
Что можно не всегда под именем Клиндора
Являться на люди, и начал называть
Себя он ля Монтань. Вам это надо знать.
А также помните: хоть медлю я с показом
Теней, которые имеют речь и разум,
Сомненье ни к чему, гоните прочь его:
Тут заурядное бессильно волшебство;
И в этот грот войдя, вы убедитесь лично,
Что волшебство мое от всех других отлично.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Алькандр, Придаман.

Алькандр

Любое зрелище вас не должно пугать.
А главное, мой грот нельзя вам покидать,
Иначе мертвым вас близ грота обнаружат.
Смотрите: вот ваш сын и тот, кому он служит.

Придаман

Летит к нему душа, забыв про волшебство.

Алькандр

Велите ей молчать и слушайте его.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Матамор, Клиндор.

Клиндор

О чем задумались вы, сударь? Разве можно,
Такие подвиги свершив, мечте тревожной
Дать овладеть собой? Не утомили вас
Победы, почести и славы трубный глас?

Матамор

Ты прав, задумчив я: все не могу решиться,
Кого еще должна сразить моя десница,—
Великий есть Могол, и есть персидский шах…

Клиндор

О сударь, пусть живут. Повергнув их во прах,
Чего достигли б вы? Нет вашей славы выше!
И армии у вас нет тоже, как я слышал.

Матамор

Нет армии? О трус! Зачем же мне она?
Иль недостаточно рука моя сильна?
Или при имени моем не рухнут стены?
Не побегут полки, как было неизменно?
Так знай же, негодяй: я храбростью своей,
Как только появлюсь, смирю любых царей;
Три Парки прилетят[11] по моему приказу,
И царство целое они разрушат сразу;
Гром — артиллерия моя, а взмах руки
Сметает крепости, редуты и полки;
А стоит дунуть мне — взлетит все остальное.
И ты об армии смел толковать со мною?
Нет! Недостоин ты с героем рядом быть!
Да мог бы взглядом я одним тебя убить!
Но думаю сейчас я об одной девице,
И не убью тебя: я перестал сердиться.
Божок со стрелами, смирявший всех богов,
Смиряет и меня, он смерть изгнать готов
Из страшных глаз моих, что всё вокруг сжигают,
Разносят, режут, бьют, крушат, уничтожают.
Но прилетел божок, что сводит всех с ума,
И я сама любовь и красота сама.

Клиндор

Переменились вмиг! О да, вам все подвластно:
Ужасны были вы и стали вдруг прекрасны,
И бьюсь я об заклад — нет женщины такой,
Что устояла бы пред вашей красотой.

Матамор

Я говорил тебе и повторяю снова:
Все будет, как хочу, скажи я только слово;
Могу очаровать и устрашить могу,
Дать счастье женщине и страх внушить врагу.
В те дни, когда мой вид все время был прекрасен,
От женской пылкости я просто стал несчастен:
Едва мне стоило переступить порог,
Их сотни замертво валились тут же с ног.
Ко мне принцессы на свидание ходили,
И жены королей любви моей молили,
А эфиопская царица при луне
Стенала горестно, мечтая обо мне.
Одна султанша даже разум потеряла,
Потом другая из сераля убежала,
Султан турецкий был ужасно раздражен.

Клиндор

Не жалко мне его, имел он много жен.

Матамор

Вредило это все моим военным планам
И мир завоевать мешало постоянно,
К тому же под конец я от любви устал;
И я гонца судьбы к Юпитеру послал,
Велев ему сказать, чтоб страсти, слезы, драмы
Он от меня отвел: мне надоели дамы;
В противном случае поднимется мой гнев,
Захватит небеса и, громом завладев,
Сместит Юпитера и Марсу во владенье
Гром этот передаст. Великое смятенье
Объяло небеса, и я с минуты той,
Когда угодно мне, блистаю красотой.

Клиндор

Иначе сколько бы записок вам носил я!

Матамор

Их в руки не бери: избавился насилу!
Но если… Понял ты? Что говорит она?

Клиндор

Что вы храбрее всех и что поражена
Тем, как прекрасны вы и как во гневе грозны,
И если впрямь у вас намеренья серьезны,
То участь ждет ее богини.

Матамор

В те года,
О коих раньше говорил я, мне всегда
С богинями везло. Довольно странный случай
Припомнил я сейчас: весь мир был взбаламучен,
Сошла природа вдруг с извечного пути,
И всё лишь потому, что не смогло взойти
На небе солнце, лучезарное светило.
Оно не двигалось, оно не находило
Аврору… Что же с ней? В лесах Цефала[12] — нет,
Искали во дворце Мемнона, но одет
Во мрак его дворец, и продолжалось это
До середины дня… Весь мир сидел без света.

Клиндор

И где ж она была, владычица зари?

Матамор

Где? В комнате моей! Но что ни говори,
Зря время провела и плакала напрасно:
Я был неумолим к речам и клятвам страстным.
Она любовь мне предлагала, но в ответ
Я отдал ей приказ вернуть природе свет.

Клиндор

Мне, сударь, помнится, что дело было летом.
Я в Мексике служил, когда узнал об этом.
И также слышал я, что Персия на вас
За божество свое сердилась.

Матамор

Я в тот раз
Не наказал ее за дерзость: вел сраженья
Я в Трансильвании,[13] куда просить прощенья
Послы персидские пришли, мой зная нрав.
И что же? Я простил, дары у них приняв.

Клиндор

Как украшает снисходительность героя!

Матамор

Ты мне в лицо взгляни — оно прекрасней втрое
От добродетелей, что в нем отражены.
Да! Полчища врагов мной были сражены,
И земли их пусты, и в доме ветер бродит.
Но что виной тому? Что их в могилу сводит?
Их гордость! Кто со мной почтителен и мил,
Того не трону я, пускай живет, как жил.
В Европе короли воспитаны, как надо,
И я им говорю: пасите мирно стадо,
Не ждите от меня ущерба и беды.
Но в Африке цари тщеславны и горды,
И я их покарал за дерзость и гордыню,
Разрушил царства их, всё превратил в пустыню;
Раскинулись пески, конца и края нет,
Все вымерло: мой гнев там свой оставил след.

Клиндор

Смотрите, кто идет. Вперед, к иным победам!

Матамор

О черт! Соперник мой идет за нею следом.

Клиндор

Куда же вы?

Матамор

Уйду. Он к битвам не привык,
К тому ж изрядный фат и дерзок на язык,
И в ослеплении своем он, может статься,
Забудет, кто пред ним, и будет задираться.

Клиндор

Тем самым путь найдет он к гибели своей.

Матамор

Когда красивый я, то становлюсь слабей.

Клиндор

Оставьте красоту и будьте вновь ужасны.

Матамор

Не представляешь ты, как это все опасно:
Наполовину стать я страшным не могу,
Обоим смерть грозит — и даме и врагу.
Дождусь, когда они окажутся не вместе.

Клиндор

Благоразумны вы, скажу без всякой лести.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Адраст, Изабелла.

Адраст

Увы, с моей бедой не справлюсь я никак:
Вздыхаю, мучаюсь, а с места — ни на шаг;
И клятвы пылкие произношу напрасно —
Вы мне не верите, что я люблю вас страстно.

Изабелла

Упрек несправедлив, хоть речь полна огня:
Я, сударь, верю вам, что любите меня.
Взгляд нежный, томный вздох — да разве это мало?
Но если б и тогда я вам не доверяла,
То положилась бы на вашу честь вполне
И верила б тому, что вы сказали мне.
Так отплатите мне доверьем за доверье,
Глазам не верите — словам, по крайней мере,
Поверьте: от души об этом вас молю.
Ну сколько повторять, что вас я не люблю!

Адраст

А справедливость где? За верность и усердье
Вот чем способно отплатить жестокосердье!
Но что плохого я сказал вам, чтобы вновь
Вы на презренье обрекли мою любовь?

Изабелла

Мы с вами пользуемся разными словами:
Что розой звали вы, я назову шипами.
По вашему, любовь и верность, а по мне —
Навязчивость и казнь на медленном огне.
Вы полагаете, что знаками вниманья
Мне оказали честь, а я как наказанье
Воспринимаю их. От вас я не таю
Мое презрение и ненависть мою.

Адраст

Платить презрением за чувство столь святое!
Но пламя зажжено не вашей красотою,
А волею небес; и это их приказ,
Чтоб с первых дней моих я видел только вас:
Я с вашим образом на белый свет родился,
Еще не зная вас, к вам всей душой стремился,
И, встретив, наконец, покорно отдаю
То, что принадлежит одной вам, — жизнь мою.
Нет! Повеления небес я не нарушу.

Изабелла

Не тот вам идеал они вложили в душу.
Но никому нельзя нарушить их приказ:
Вы любите меня — я ненавижу вас.
Да! Ненависти вам отмерено немало.
Или за тайный грех вас небо покарало?
Ведь хуже муки нет, чем страстно полюбить
Того, кто ненавистью будет вам платить.

Адраст

И о страданиях моих великих зная,
Вы не сочувствуете им?

Изабелла

Нет, я не злая,
И мне вас, право, жаль, хотя и не пойму,
Зачем страдать вам постоянно? Ни к чему
Не может привести такое постоянство.
Сомнительная честь тут проявлять упрямство.

Адраст

Отец ваш за меня, и он применит власть,
Чтоб защитить мою отвергнутую страсть.

Изабелла

Вступив на этот путь, вы убедитесь скоро,
Что не уйдете от презренья и позора.

Адраст

Надеюсь, день еще не подойдет к концу,
Как покоритесь вы безропотно отцу.

Изабелла

А я надеюсь, что сегодня, как и прежде,
Вы скажете опять «прощай» своей надежде.

Адраст

Для снисхождения наступит ли черед?

Изабелла

Чего вы медлите? Ведь вас отец мой ждет.

Адраст

В душе вы каетесь, что так со мной суровы,
Но отказаться добровольно не готовы
От этой холодности: ждете, чтобы вас
К тому принудили. Ну что же! Пробил час.
Я все испробую.

Изабелла

Негодны ваши средства.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Матамор, Изабелла, Клиндор.

Матамор

Как увидал меня, так обратился в бегство.
Моим присутствием он явно был смущен.

Изабелла

От вас бежали короли, не только он.
Об этом слышать мне нередко приходилось,
И вашим подвигам я, как и все, дивилась.

Матамор

Вы правду слышали, и, чтобы доказать,
Насколько я могуч, прошу вас указать
Любое царство мне, империю любую:
Я их для вас, мадам, немедля завоюю.

Изабелла

Вы можете легко мне царство подарить,
Но я у вас в душе хотела бы царить,
Чтоб ваши помыслы, желания и страсти
Моими подданными стали.

Матамор

Это, к счастью,
Уже произошло, и вы царите там.
А в доказательство секрет открою вам:
Я не пойду в поход, мне надоели войны,
И могут короли отныне спать спокойно.
Я только двум иль трем приказ мой передам,—
Служить мне и носить мои записки к вам.

Изабелла

Но блеск подобных слуг привлек бы к нам вниманье
И зависть вызвал бы, разбив очарованье
Взаимных наших чувств, привыкших к тишине.
Поэтому Клиндор подходит нам вполне.

Матамор

Характер ваш с моим во многом совпадает:
Вас так же, как меня, величье утомляет.
Со скипетром любым, захваченным в бою,
Я тут же расстаюсь: обратно отдаю.
А если бы к моим ногам принцессы пали,
То тверже камня я и холоднее стали.

Изабелла

Вот в этом не могу не усумниться я:
Отвергнуть всех принцесс и предпочесть меня?
Как ни приятно мне, поверить я не смею.

Матамор

(показывая на Клиндора)

Пожалуй, ля Монтань все объяснит скорее.
Когда, прибыв в Китай, сошел я с корабля,
Ты помнишь, ля Монтань, две дочки короля
В меня влюбились и друг к другу ревновали?
Об этом при дворе немало толковали.

Клиндор

Но вы отвергли их, и умерли они.
Об этом я узнал в Египте, где в те дни
Стоял великий стон, и залит был слезами
Каир, что трепетал от страха перед вами.
Убили десять великанов вы тогда,
Сожгли пятьсот домов, врываясь в города,
Пятнадцать замков превратили вдруг в руины
И, на Дамаск напав, сумели в миг единый
Разбить там армию в сто тысяч человек.

Матамор

Ты помнишь все места и каждый мой набег.
А я их позабыл.

Клиндор

Я просто в изумленье:
Какие подвиги вы предали забвенью!

Матамор

Но стольких королей разбил я в пух и прах,
Что помнить не могу о всяких пустяках.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Матамор, Изабелла, Клиндор, паж.

Паж

К вам, сударь, прибыл…

Матамор

Кто?

Паж

Гонец со свитой целой.

Матамор

А кем он послан к нам?

Паж

Исландской королевой.

Матамор

Нигде покоя нет. О небо, видишь ты,
К чему меня привел избыток красоты?
Избавь от королев, и буду я спокоен.

Клиндор

(Изабелле)

Все это из-за вас: влюблен великий воин.

Изабелла

Он убедил меня.

Клиндор

О, это перст судьбы!

Матамор

Напрасно будет расточать она мольбы:
Пусть не надеется и пусть себя не мучит,
Свой смертный приговор в письме она получит.
Пойду ей напишу. Вернусь к вам через час.
С моим наперсником я оставляю вас;
Поговорите с ним, и убедитесь сами,
Над кем одержана была победа вами.

Изабелла

Но чем скорее вы вернетесь, тем верней
Докажете любовь возлюбленной своей.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Клиндор, Изабелла.

Клиндор

Судите же теперь, каков наш храбрый воин:
Весь разговор с пажом нарочно был подстроен,
Паж должен объявлять чуть ли не каждый час,
Что прибыл к нам гонец, что ждет посланник нас.

Изабелла

Безумец наш в игре не соблюдает правил,
Но он ушел и нас наедине оставил.

Клиндор

Подобные слова внушают смелость мне:
О многом вам сказать хочу наедине.

Изабелла

И что вы скажете?

Клиндор

Скажу, что Изабелла
Моими мыслями и сердцем завладела,
Что жизнь мою отдать…

Изабелла

Все это знаю я
И верю вам. К чему вам повторяться зря?
Не я ли только что от царства отказалась,
Гоню поклонников и вам в любви призналась?
Когда любовь слаба и страсть не родилась,
То завереньями хотят упрочить связь;
У нас совсем не то, нам пылких клятв не надо,
И потому слова мы ценим меньше взгляда.

Клиндор

О, кто поверил бы, что мой несчастный рок,
Преследуя меня, любви моей помог!
Я изгнан из дому, с отцом суровым в ссоре,
Без денег, без друзей, один в нужде и горе,
Обязан потакать капризам чудака,
И, несмотря на то, что жизнь моя горька,
Ничто в моей судьбе, с которой нет мне сладу,
Не отвратило вас, не вызвало досаду;
И хоть соперник мой и знатен и богат,
С презреньем на него бросаете вы взгляд.

Изабелла

Так выбор нам велит. Когда любовь не ложна,
Того, кто ей не мил, любить нам невозможно,
Все домогательства тогда обречены.
А та, что смотрит на богатство и чины,
Не любит никого и называть не вправе
Высоким именем корысть или тщеславье.
Я знаю, думает иначе мой отец,
И будет он мешать союзу двух сердец.
Но велика любовь, что мною овладела,
И принуждению иметь с ней трудно дело.
Есть у отца права, есть чувства у меня,
Свой выбор сделал он, но сделала и я.

Клиндор

Как мало заслужил я слушать эти речи!

Изабелла

Сюда идет Адраст, я не хочу с ним встречи.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Адраст, Клиндор.

Адраст

Везет вам! А во мне от горя все дрожит:
Моя возлюбленная от меня бежит;
Как ни приятно ваше общество ей было,
Увидела меня и скрыться поспешила.

Клиндор

Не видела она, как приближались вы.
Покорный ваш слуга наскучил ей, увы!

Адраст

Вы ей наскучили? О, это очень мило!
При вашем-то уме чтоб скуку наводила
Беседа с вами? Чушь! О чем же рассказать
Вы ей изволили?

Клиндор

Не трудно угадать:
О том, как войны вел, выигрывал сраженья
И покорял сердца в своем воображенье
Хозяин мой.

Адраст

Смешно тут было б ревновать.
Но если прихоти безумца выполнять
Придется вам еще, то я прошу по чести:
О выходках его в другом толкуйте месте.

Клиндор

Чем может повредить такой соперник вам?
Убийством и войной пленить пытаясь дам,
Он душит, режет, бьет не дрогнувшей рукою.

Адраст

Не так уж вы просты, чтоб быть его слугою,
И не без умысла пошли служить к нему,
А почему пошли, никак я не пойму.
Но с той поры, как здесь вы стали появляться,
Меня день ото дня всё больше сторонятся
И видеть не хотят. Мне кажется подчас,
Что планы дерзкие таите вы от нас:
Какой-то ловкий ход задуман, видно, вами.
Но пусть ваш фанфарон другой расскажет даме
О подвигах своих. Или, еще верней,
Пусть посылает он слугу другого к ней.
Нет! С волею отца она должна считаться!
А он избрал меня, и тут уж колебаться
Мне не приходится — все средства хороши.
Вы не хотите погубить своей души?
Тогда должны скорей уехать вы отсюда.
Послушайтесь меня, иначе будет худо.

Клиндор

Вы думаете, я могу вам повредить?

Адраст

Все! Кончен разговор. О чем нам говорить?
Должны убраться вы!

Клиндор

Но в вашем положенье
Вас не роняет ли такое раздраженье?
Хотя не знатен я, но в этом сердце есть,
По милости небес, и мужество и честь:
Коль должен я кому, поверьте, рассчитаюсь…

Адраст

Вы угрожаете?

Клиндор

Нет-нет! Я удаляюсь.
Не много чести вам вступать со мною в спор.
Да и не место здесь вести нам разговор.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Адраст, Лиза.

Адраст

О, этот дерзкий хлыщ еще и недоволен.

Лиза

Вы просто вне себя, у вас рассудок болен.

Адраст

Что?

Лиза

Ревность — как болезнь, которой нет конца.
Чем виноват слуга, что служит у глупца?

Адраст

Кто я — известно мне, я знаю Изабеллу;
Слуга не повредит задуманному делу;
То прихоть и каприз — вести беседы с ним,
Но в данном случае каприз недопустим.

Лиза

Вот и признались в том, что отрицать хотели.

Адраст

Пусть подозрения мои и в самом деле
Нелепы и смешны, но, свой покой храня,
Его прогнал я прочь: так лучше для меня.
Кому он нужен здесь?

Лиза

Когда бы я посмела,
То так сказала б вам: вздыхает Изабелла
О нем и день и ночь.

Адраст

О чем толкуешь ты?

Лиза

О том, что лишь к нему летят ее мечты,
О том, что влюблены они друг в друга страстно.

Адраст

Но можно ли взирать на это безучастно?
Неблагодарная! Посмела предпочесть
Меня бездомному бродяге! Где же честь?

Лиза

Бродяга говорит, что знатного он рода
И будто бы богат…

Адраст

Свою он душу продал.

Лиза

Отцовской строгости не выдержав, свой дом
Покинул тайно он, скитался, а потом,
Однажды в трудном оказавшись положенье,
Пошел к безумному вояке в услуженье;
И, став поверенным его сердечных дел,
Он так приемами соблазна овладел,
Так очарована была им Изабелла,
Что, вашу страсть презрев, она к вам охладела.
К ее отцу пойти вам надо поскорей,
Чтоб, власть употребив, вернул он разум ей.

Адраст

Иду к нему сейчас. Я жду вознагражденья
За долгое мое и верное служенье,
Которому пора уже плоды нам дать.
Ты не могла бы мне услугу оказать?

Лиза

Любую. Для меня нет, сударь, выше чести…

Адраст

Устрой тогда, чтоб я сумел застать их вместе.

Лиза

Сегодня вечером удобно вам?

Адраст

Вполне.
Но только не забудь, что обещала мне.

(Дает ей бриллиант.)

А вот тебе аванс за верность и усердье.

Лиза

Когда с ним встретитесь, отбросьте милосердье.

Адраст

Спокойна можешь быть: получит он сполна
И ровно столько, сколько выдержит спина.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Лиза.

Лиза

Гордец мной пренебрег и должен быть наказан.
Он думал, цель близка, но путь ему заказан.
Девицей знатною он хочет быть любим.
Я для него плоха, мне, дескать, рядом с ним
И делать нечего: я недостойна ласки.
Но только пусть другим рассказывает сказки.
Служанка я. А он? Слуга. Хорош собой?
Хорош. Но разве я обижена судьбой?
Богат и знатен он? Как тут не рассмеяться:
Здесь неизвестен он и может называться,
Кем только вздумает. Но интересно знать,
Как будет этот принц под палками плясать.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Алькандр, Придаман.

Алькандр

Разволновались вы.

Придаман

Она его погубит.

Алькандр

Нет, Лиза все-таки Клиндора очень любит.

Придаман

Но он отверг ее, и к мести повод есть.

Алькандр

Все сделает любовь, чтоб отступила месть.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Жеронт, Изабелла.

Жеронт

Не надо слезы лить, кляня девичью долю:
И слезы и слова мою не сломят волю.
Хотя любой беде я сострадать готов,
Рассудка доводы сильнее ваших слов.
Я знаю лучше вас, как поступать вам надо.
Адраст мне нравится, не потому ль преграды
Вы ставите ему? Не потому ли в нем
Достоинств не нашли? Но в мнении моем
Стоит он высоко: умен, богат и знатен.
Иль внешний вид его вам чем-то неприятен?
Или характер плох?

Изабелла

Достоинств и не счесть.
Я знаю хорошо: он оказал мне честь.
Но если б вы могли мне оказать вниманье
И выслушать меня, то я бы в оправданье
Одно сказала б вам: все беды оттого,
Что я его ценю, но не люблю его.
Нередко небеса внушают нам такое,
Что все бунтует в нас, лишает нас покоя,
Не позволяя покориться и принять
Навязанное нам. Но можно ли пенять
На небеса за то, когда по их веленью
Две связаны души, когда ни на мгновенье
Они не в силах друг о друге позабыть?
Коль этой связи нет, любви не может быть.
Кто ополчится на законы Провиденья,
Напрасно будет ждать от неба снисхожденья:
Несчастья на него обрушатся, и он
От них уже ничем не будет защищен.

Жеронт

О дерзкая! Вы так решили оправдаться?
Я, значит, должен с философией считаться?
Ни ваши знания, ни к рассужденьям страсть
Не могут отменить родительскую власть.
Вам ненависть внушил мой выбор; но кому же
Вы сердце отдали? Хотите в роли мужа
Увидеть нашего вояку? В добрый час.
Весь мир он покорил, а заодно и вас.
Пусть этот фанфарон со мною породнится.

Изабелла

Нельзя так с дочерью жестоко обходиться!

Жеронт

Что заставляет вас не слушаться меня?

Изабелла

За будущее страх и молодость моя.
А то, что вы могли назвать счастливым браком,
Мне адом кажется, погибелью и мраком.

Жеронт

Насколько лучше вас Адраст: он будет рад
Все сделать, чтоб попасть в такой чудесный ад.
Меня вы поняли? Иль снова спорить станем?

Изабелла

Моей покорности другое испытанье
Могли б устроить вы.

Жеронт

Испытывать вас? Вздор!
Я вам приказываю. Кончен разговор.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Жеронт.

Жеронт

Вот молодежь пошла! С упрямым постоянством
Веленья разума зовет она тиранством;
И даже самые священные права
Бессильны перед ней: все это, мол, слова.
А дочки каковы? Отцам противореча,
Им не хотят ни в чем идти они навстречу
И, следуя в любви лишь прихотям своим,
Отвергнут всякого, кого укажут им.
Но ты, о дочь моя, не думай, что покорно
Я уступлю тебе, упрямой, глупой, вздорной.
Я усмирю твой бунт… Смотрите, снова он!
Однако надоел мне этот фанфарон.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Жеронт, Матамор, Клиндор.

Матамор

Ну разве жалости я недостоин все же?
Великий визирь вновь нас просьбами тревожит,
Татарский государь на помощь нас зовет,
А Индия послов к нам ежедневно шлет.
Выходит, должен я на части разорваться?

Клиндор

Без вашей помощи придется им сражаться:
Едва окажете услугу одному,
Другие ревностью начнут пылать к нему.

Матамор

Ты прав, они меня интересуют мало.
А ревность возбуждать одной любви пристало…
Ах, сударь, я прошу прощения у вас
За то, что ваш приход заметил лишь сейчас.
Но на лице у вас лежат заботы тени.
Скажите, кто ваш враг, — убью в одно мгновенье.

Жеронт

По божьей милости нет у меня врагов.

Матамор

По милости моей их всех зарыли в ров.

Жеронт

Я до сих пор не знал про эту вашу милость.

Матамор

Едва симпатия моя к вам проявилась,
Как обуял их страх и померли они.

Жеронт

Я вот что вам скажу: приятно в наши дни
Увидеть эту длань столь мирной и спокойной.
А между тем вокруг не утихают войны.
Как? Чтобы звание героя заслужить,
Баклуши надо бить и беззаботно жить?
Здесь стали говорить, что будто не по праву
Себе военную вы приписали славу.

Матамор

Жить в мире, черт возьми? Я сам себя кляну.
Но как уехать мне, коль я теперь в плену?
Меня прекрасная пленила Изабелла,
Обезоружила и сердцем завладела.

Жеронт

Ну, если это так, плен не опасен ваш.
Спокойно можете садиться в экипаж:
Ее вам не видать… Так уезжайте смело.

Матамор

Ну что вы! Я хочу, чтобы она надела
Корону на себя…

Жеронт

Довольно! Только раз
Способен рассмешить нелепый ваш рассказ:
Невыносим он, многократно повторенный.
Другим раздаривайте царства и короны.
А здесь появитесь, то встрече быть иной…

Матамор

Да он сошел с ума! Так говорить со мной!
Несчастный! Сам султан с отрядами своими
Трепещет и бежит, мое услышав имя.
Да раздавить тебя могу я в миг один!

Жеронт

Есть слуги у меня, и я их господин.
Они ни воевать, ни хвастать не умеют,
Но верно служат мне и кулаки имеют.

Матамор

(Клиндору)

Скажи ему, кто я! Что совершил, скажи!

Жеронт

Могли бы обойтись без хвастовства и лжи.
Прощайте. Мне пора. Хоть не враги мы с вами.
Нрав у меня горяч, а слуги с кулаками.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Матамор, Клиндор.

Матамор

О, уважение к возлюбленной моей!
Тобою скован я, и ты меня сильней.
Будь сто соперников, а не родитель девы,
Они бы не ушли от праведного гнева.
Пособник дьявола, сын ада, злобный дух,
Старик чудовищный, чья речь терзает слух!
Кого ты гнал сейчас? Кому грозил расправой?
Подумать страшно: мне, увенчанному славой.

Клиндор

Покуда нет его, легко проникнуть в дом.

Матамор

Зачем?

Клиндор

Увидев дочь, отца мы проведем.

Матамор

Какой-нибудь слуга там надерзить мне может.

Клиндор

Любого наглеца ваш грозный меч уложит.

Матамор

Но искры сыплются, когда разит мой меч,
Они в один момент способны дом поджечь,
А пламя все пожрет: и балки, и распорки,
Пороги, плинтусы, полы, дверные створки,
Перегородки, перекладины, коньки,
Стропила, рейки, перемычки, потолки,
Засовы, плиты, подоконники, гардины,
Цемент, подсвечники, стекло, горшки, картины,
Подвалы, лестницы, прихожие, ковры,
Матрасы, комнаты, чуланы и дворы…
Сам посуди: разгром! И в доме Изабеллы!
Боюсь, чтобы она ко мне не охладела.
Поговори с ней ты: я, видишь, не могу.
А надерзит слуга — сам покарай слугу.

Клиндор

Но это риск…

Матамор

Прощай. Дверь открывает кто-то.
Внушать лакеям страх теперь твоя забота.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Клиндор, Лиза.

Клиндор

(один)

Чтоб испугать его, достаточно листка,
Мелькнувшей тени, дуновенья ветерка;
Всегда настороже, всегда готов дать тягу:
Страх перед взбучкою бросает в дрожь беднягу.
А… Лиза, вот и ты! Открыла дверь — и вдруг
Вселила в сердце благородное испуг:
Смотри, как убежал великий наш воитель,
Гроза всех королей, всех женщин покоритель.

Лиза

Должно быть, этот страх ему внушил мой вид;
Есть лица, что влекут, мое лицо — страшит.

Клиндор

Страшит одних глупцов, а умных привлекает.
Как мало лиц таких в людской толпе мелькает!
Как много есть причин, чтобы тебя любить!
С тобою никого я не могу сравнить.
Умна, насмешлива, покладистого нрава,
Прелестно сложена, и я не знаю, право,
Чьи губы так свежи, чей взгляд волнует так.
Кто тут не влюбится? Слепец или дурак!

Лиза

Так вы находите, что я похорошела?
Взгляните: Лиза я, отнюдь не Изабелла.

Клиндор

Что делать, если два предмета у любви:
Ее приданое и прелести твои?

Лиза

Придется выбирать — иначе не бывает.
Ее приданое вас больше привлекает.

Клиндор

Хотя преследую я эту цель, но ты
С не меньшей силою влечешь мои мечты.
У брака и любви различные стремленья:
Брак ищет выгоды, любовь — расположенья.
Так что же делать нам? Я беден, ты бедна.
Две бедности сложить? Две больше, чем одна.
И сколько б радости любовь ни обещала,
Она двум беднякам ее отмерит мало.
Вот и приходится богатство мне искать.
Но грустью тайною охвачен я опять,
С тобою встретившись, и снова вздох невольный
Не в силах подавить: обидно мне и больно,
Что страсть моя должна рассудку уступить.
О как бы я любил, когда бы мог любить
Того, кого хочу, кто мил мне в самом деле.

Лиза

Как были б вы умны, когда б молчать умели!
Благоразумие с любовью пополам
Могли б вы приберечь для благородных дам.
Вот счастье выпало! Поклонник мой боится,
Что будет худо мне, и потому стремится
В брак выгодный вступить, и говорит мне вслед:
«Зачем тебе нести груз наших общих бед?»
Вовек мне не забыть участливость такую.
Но вам пора идти, зря с вами я толкую.

Клиндор

Насколько же с тобой счастливей был бы я!

Лиза

Вас в комнате своей хозяйка ждет моя.

Клиндор

Меня ты гонишь?

Лиза

Нет! Но вас влечет дорога,
Где будет радости отмерено вам много.

Клиндор

Ты и отталкивая можешь покорять.

Лиза

Зачем вам время драгоценное терять?
Идите же!

Клиндор

Но знай, что если я с другою…

Лиза

То это потому, что вы моей судьбою
Обеспокоены. Я верно поняла?

Клиндор

Ты издеваешься, и все же так мила,
Что, говоря с тобой, влюбляюсь я сильнее.
Поэтому уйти мне надо поскорее.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Лиза.

Лиза

Меня красивою теперь находит он
И притворяется, что по уши влюблен,
А сам играет мной, нужна ему другая;
И, чувством искренним моим пренебрегая,
Клянется мне в любви и тут же говорит:
Нельзя нам вместе быть, рассудок не велит.
Ну что же! Поступай со мной неблагородно,
И в жены выбирай себе кого угодно,
И дай рассудку победить свою любовь,—
Знай: ни одну из нас не проведешь ты вновь.
Подобный брак не заслужила Изабелла,
И я с таким, как ты, иметь не буду дела,
Но прежде над тобой поиздеваюсь всласть.
А чтобы удалось вернее в цель попасть,
Обиду утаю, ее не обнаружат;
Кто свой скрывает гнев, тот лучше мести служит;
Я буду ласковой: надежен и хорош
Такой прием, и ты… в ловушку попадешь.
Но можно ли считать тебя столь виноватым
За то, что хочешь ты стать, наконец, богатым
И что, любя меня, пошел на этот шаг?
О господи, в наш век все поступают так!
Не лучше ли забыть свое негодованье?
Зачем вредить тому, кто, вопреки желанью,
Решил со мной порвать? И так наказан он,
И все же дорог мне, и должен быть прощен…
Мутится разум мой. Как? Даровать пощаду
Тому, кто жизнь мою вдруг уподобил аду?
О справедливый гнев, ни на единый миг
Не потухай во мне, будь страшен и велик!
Пусть полюбил меня — он мной пренебрегает,
Пусть я его люблю — меня он оскорбляет;
Молчи, любовь, молчи! Пришла пора карать,
И ты мне не должна, не смеешь мне мешать:
Надеждой призрачной мои ты множишь муки.
О ненависть, приди и развяжи мне руки,
И в сердце поселись, и мщение готовь;
Любовь обманутая — больше не любовь.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Матамор.

Матамор

Спасайся! Вот они! Нет ни души. В чем дело?
Смелей вперед! Постой, дрожь сотрясает тело.
Я слышу их. Беги! То ветер прошумел.
О сумрак, спрячь меня, и я останусь цел.
Мою владычицу здесь подожду я все же.
Лакеи чертовы, вот что меня тревожит.
Ну, как тут не дрожать? Риск очень уж велик:
Появятся они — и мертв я в тот же миг.
Нет, лучше умереть, чем слугам дать сраженье.
Марать о них свой меч? Какое униженье!
Во имя доблести не буду рисковать.
Но, в крайнем случае, меня им не догнать.
Дойдет до этого — самим же будет хуже:
Ведь мне не только меч — и ноги верно служат.
О боже, вот они! Что делать? Мне конец!
Я не могу бежать: в ногах моих свинец.
Пропал… Нет, не пропал… Как тут не удивиться?
Да это ж мой слуга и с ним моя царица!
Теперь послушаем, как он толкует с ней
О доблести моей и о любви моей.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Клиндор, Изабелла, Матамор (спрятавшись, подслушивает их разговор).

Изабелла

Отец неумолим. Как быть? Да видит небо,
Он никогда еще таким суровым не был:
Вам с вашим воином пощады он не даст.
А в довершение, стал ревновать Адраст.
Нетрудно в комнате моей застать нас было,
И потому сюда я выйти вас просила;
Здесь безопаснее: коль преградят вам путь,
В другую сторону вы сможете свернуть.

Клиндор

Не слишком много ли уделено вниманья
Тому, чтобы продлить мое существованье?

Изабелла

Не много! Если бы оно прервалось вдруг,
Все потеряло б смысл, была бы тьма вокруг,
Оно дороже мне всего, что есть на свете,
Благодаря ему мне в небе солнце светит.
И пусть родитель мой с Адрастом заодно,
Владеть моей душой вам одному дано.
Меня преследуют? Сулят мне муки ада?
Коль это из-за вас — и этому я рада,
Мои страдания благословляю я,
Так велика любовь и преданность моя.

Клиндор

Я счастлив и смущен, ликую и страдаю:
Ведь только жизнь мою взамен я предлагаю;
Нет больше ничего у вашего раба.
Но если все-таки позволит мне судьба
Увидеть край родной, увидеть дом мой отчий,
Тогда и сами вы увидите воочью,
Что не был выбор ваш таким уже плохим
И что сравнение с соперником моим
Не так уж мне вредит… Одно меня тревожит:
Он с помощью отца добиться цели может.

Изабелла

Не бойтесь ничего: что б ни предпринял он
И как бы ни был мой родитель убежден
В своем всесилии — я приняла решенье,
И нет в моей душе ни страха, ни сомненья.
Их планы призрачны, беспомощна игра…

Матамор

Как это вытерпеть? Вмешаться мне пора.

Изабелла

Подслушивают нас!

Клиндор

Но кто? Храбрейший в мире!
Не бойтесь, я сейчас его утихомирю.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Матамор, Клиндор.

Матамор

Предатель!

Клиндор

Тише вы! Лакеи…

Матамор

Что?

Клиндор

Как раз,
Ваш голос услыхав, набросятся на нас.

Матамор

(тянет его в угол сцены)

Иди сюда. Так вот, преступник и повеса,
Как ты отстаиваешь наши интересы?

Клиндор

Старался я как мог, чтобы счастливым стать.

Матамор

Какую смерть тебе за это загадать?
Убить ли кулаком? (Страшнее нет удара.)
Или загнать живым вовнутрь земного шара?
Иль разрубить мечом на тысячу кусков?
Иль в облака швырнуть? Нет, выше облаков!
Итак, на выбор смерть. Что скажешь мне на это?
И не задерживай меня, я жду ответа.

Клиндор

Есть выбор и у вас.

Матамор

А что мне выбирать?

Клиндор

Хотите битым быть или стремглав удрать?

Матамор

Угрозы? Черт возьми! Какая дерзость все же!
Пал на колени он? Взмолился? Не похоже.
А поднял шум какой! Я это не люблю.
Знай: утопить тебя я морю повелю.

Клиндор

Так много жидкости не надо человеку.
Нет, море далеко, и я вас брошу в реку.

Матамор

Потише говори, услышат…

Клиндор

Шутки прочь.
Десятерых сразить пришлось мне в эту ночь.
Рассердите меня — число я увеличу.

Матамор

О дьявол! Хочет плут принять мое обличье.
Да! Глядя на меня, героем можно стать.
Будь он почтителен, его б я мог признать.
Послушай: я не злой, и было бы обидно
Мир храбреца лишить. Но как тебе не стыдно?
Проси прощения! Лишь я достоин той,
Чей вид тебя смутил своею красотой.
Знай: доброты во мне не меньше, чем отваги.

Клиндор

Тогда не лучше ли скрестить немедля шпаги?
Посмотрим, кто из нас сильней в нее влюблен.

Матамор

Твоим характером я просто восхищен.
Бери ее скорей, со мной хитрить не надо;
За службу верную вот лучшая награда.
Нет щедрости моей предела!

Клиндор

Этот дар
Мой ослепляет взор, как молнии удар.
О повелитель королей, о щедрый воин,
Великой милости я ныне удостоен.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Изабелла, Матамор, Клиндор.

Изабелла

Без боя обошлось! Вам ссориться нельзя.
Приятно видеть мне, что вы теперь друзья.

Матамор

Мадам, придется отказаться вам от чести
Моей женою стать: полученные вести
Мое решение переменили вдруг.
Но не расстраивайтесь: вы из этих рук
Получите того, кто воевал прекрасно.

Изабелла

Раз вам угодно так, конечно, я согласна.

Клиндор

Об этом никому не надо говорить.

Матамор

Я обещаю вам молчание хранить
И покровительство вам обещаю тоже,
Куда б вы ни пришли, оно везде поможет:
При имени моем дрожат в любом краю.

Изабелла

Тому, кто дорог вам, я сердце отдаю.

Клиндор

И нечто большее пусть будет в результате…

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Жеронт, Адраст, Матамор, Клиндор, Изабелла, Лиза, слуги.

Адраст

За речи дерзкие умрешь ты! О, проклятье,
Пощады нет тебе!

Матамор

Захвачен я врасплох.
Скорее в эту дверь. Какой переполох!

(Вслед за Изабеллой и Лизой он скрывается в доме Изабеллы.)

Клиндор

А… с этой шайкою почувствовал ты силу!
Постой. Не скроешься. Готовь себе могилу.

Жеронт

О боже! Ранен он. Врача сюда скорей!
А вы преступника хватайте. О злодей!

Клиндор

Мне не хватает сил. Их много. Плохо дело.
Я в бездну падаю. Прощайте, Изабелла.

Жеронт

Адраста в дом теперь внесите, а ему
Свяжите руки понадежней — и в тюрьму.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Алькандр, Придаман.

Придаман

Увы! Погиб мой сын.

Алькандр

Как сильно вы дрожите!

Придаман

Волшебник, в помощи ему не откажите.

Алькандр

Терпение, мой друг, и до счастливых дней
Сумеет он дожить без помощи моей.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Изабелла.

Изабелла

Час приближается. Как время торопливо!
Свершится завтра приговор несправедливый,
Восторжествует тираническая власть,
И месть, презрев закон, свою разверзнет пасть.
Так, над возлюбленным моим чиня расправу,
Хотят неправедно страны возвысить славу,
Честь мертвому воздать, умерить гнев отца
И причинить мне боль, которой нет конца.
Увы! Кругом враги. Чудовищная сила,
Обрушившись на невиновного, сразила
Того, кто беден был, но полон был огня
И чья вина лишь в том, что он любил меня.
Клиндор, твоя любовь не ведала сомненья,
Ты совершенством был, а это преступленье;
Но тщетно думают смирить мой гордый нрав:
Расстанусь с жизнью я, Клиндора потеряв.
Я гибели твоей причина и готова
С тобою разделить твой приговор суровый.
Когда ж обоих нас земной поглотит прах,
Две любящих души сольются в небесах.
Тогда увидишь ты, жестокий мой родитель,
Что небеса для нас — счастливая обитель;
И если смерть моя внушит тебе печаль,
Мне, дочери твоей, тебя не будет жаль.
И над раскаяньем твоим и над слезами
Смеяться буду я… А если слезы сами
Не потекут из глаз, то будет призрак мой,
Являясь по ночам, твой нарушать покой.
Во мраке за тобой всегда следить он будет,
На муки совести твой скорбный дух осудит,
Рассудок погрузит в смятение и страх,
И будет смерть моя стоять в твоих глазах.
Так, дни свои влача в отчаянье и горе,
Начнешь покойнице завидовать ты вскоре.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Изабелла, Лиза.

Лиза

Что здесь вы делаете в этот поздний час?
Клянусь, что ваш отец тревожится за вас.

Изабелла

Когда надежды нет, то нечего бояться.
Здесь горю моему хочу я предаваться:
Клиндора видела я здесь в последний раз,
Во тьме мерещится мне блеск влюбленных глаз
И голос слышится, что был мне всех дороже;
Он говорит со мной, мои страданья множа.

Лиза

Зачем же горести свои усугублять?

Изабелла

А что по-твоему должна я предпринять?

Лиза

Из двух возлюбленных, что верно вам служили,
Один вот-вот умрет, другой уже в могиле.
Не тратьте время зря, оплакивая их,
Найдите третьего, что стоит их двоих.

Изабелла

Как смеешь, дерзкая, мне говорить такое!

Лиза

Что толку слезы лить, страдать, не знать покоя?
Так можно подурнеть. И этот скорбный вид
Смерть от возлюбленного разве отвратит?
Победой новою себя прославьте снова.
Есть некто, чья душа для рабства уж готова.
Прекрасный человек…

Изабелла

Исчезни с глаз моих.

Лиза

Поверьте, он один заменит вам двоих.

Изабелла

Для горя моего тебя недоставало!

Лиза

А разве хорошо, чтоб радость я скрывала?

Изабелла

Откуда же она в столь неурочный час?

Лиза

Есть повод у меня. Узнаете сейчас.

Изабелла

Нет! Лучше помолчи.

Лиза

А если это дело
И вас касается?

Изабелла

Молчи, раз я велела.

Лиза

Не много пользы здесь от ваших горьких слез,
А мой веселый нрав спасение принес
Клиндору вашему.

Изабелла

Спасенье?

Лиза

Не иначе.
Вот как я вас люблю, хоть с вами и не плачу.

Изабелла

Он выйдет из тюрьмы? О, правды торжество!

Лиза

Я дело начала, вам довершить его.

Изабелла

Ах, Лиза!

Лиза

С ним бежать вы были бы согласны?

Изабелла

Бежать? С тем, без кого была бы жизнь ужасна?
Да если б от оков его ты не спасла,
Я в преисподнюю тогда б за ним пошла!
Не спрашивай меня, согласна ль я на бегство.

Лиза

Чтоб выйти из тюрьмы, другого нету средства.
И кое-что смогла я сделать, но сейчас
Его спасение зависит лишь от вас.
В тюрьме привратник есть, и он имеет брата.
А брат в меня влюблен. Я разве виновата,
Что, на меня взглянув, теряют свой покой?
Короче говоря, бедняга сам не свой.

Изабелла

И не сказала мне?

Лиза

Стыдилась я немало
Знакомства этого и потому молчала.
Клиндор четыре дня, как заключен в тюрьму,
И я к поклоннику смешному моему
Уже не отношусь все эти дни, как прежде,
И повод расцвести даю его надежде.
Кто в первый раз влюблен и верит, что любим,
Готов на многое, все можно делать с ним.
Мой кавалер в таком сегодня положенье,
Что выполнит любой приказ без возраженья.
Однако я ему потачки не даю:
Коль хочешь быть со мной, работу брось свою.
Хоть он из-за меня на все пойти согласен,
Но тут колеблется, ведь этот шаг опасен:
Владеет с братом он единственным добром —
Ключами от тюрьмы. А как им жить потом?
Я говорю ему: решись, себя не мучай,
Теперь представился тебе счастливый случай;
Разбогатеешь ты, не будешь горя знать
И сможешь, наконец, меня своей назвать.
Бретонский дворянин в твоей тюрьме томится,
Под именем чужим он должен был таиться;
Спаси его — и мы в краю его родном,
Отправившись за ним, на славу заживем.
Мой кавалер смущен — но я не отступаю,
Он о любви твердит — я слушать не желаю,
Прощенья просит он, предчувствуя беду,—
Неумолима я и в гневе прочь иду.

Изабелла

Что ж дальше?

Лиза

Я назад вернулась. Он в печали.
Я наседаю — он… колеблется вначале.
Тогда я говорю: «Нельзя нам больше ждать,
Твой брат в отсутствии, о чем тут толковать?»
Он отвечает мне: «Путь длинный до Бретани,
Без денег пропадем, а их у ля Монтаня
В помине даже нет».

Изабелла

И ты ему тотчас
Не предложила все, что только есть у нас?
Одежду, кольца, жемчуга…

Лиза

Не только это
Ему сказала я… Открыла по секрету,
Что любит вас Клиндор, что вами он любим
И что хотите вы последовать за ним.
Расцвел поклонник мой, и тут-то я узнала,
Что тайной ревностью душа его пылала;
И колебался потому он до сих пор,
Что думал, будто мой возлюбленный — Клиндор.
Но, уяснив теперь, в каком вы положенье,
Переменился он, отпали возраженья,
Все сделать обещал и вам велел шепнуть,
Чтоб в полночь были вы готовы.

Изабелла

Значит, в путь?
Ты жизнь вернула мне и счастье.

Лиза

И к тому же
Я нежеланного приобретаю мужа:
Себя я в жертву принесла.

Изабелла

Я отплачу…

Лиза

Нет, благодарности я вашей не хочу.
Идите складывать багаж и прихватите
С собою деньги старика. Вот посмотрите,
Что у меня в руке: ключи его! Я вмиг
Сумела их стащить, едва заснул старик.

Изабелла

Пойдем, поможешь мне.

Лиза

На этот раз придется
Все сделать вам самой.

Изабелла

Что? В страхе сердце бьется?

Лиза

Нет! Можем разбудить мы вашего отца.

Изабелла

Постой: как разбудить?

Лиза

Болтая без конца.

Изабелла

Опять смеешься ты!

Лиза

Чтоб нам достигнуть цели,
Должна я встретить здесь того, кто главный в деле.
Покуда не дождусь — отсюда ни на шаг:
Сейчас быть узнанным ему нельзя никак.
Тут не до смеха мне.

Изабелла

Тогда до скорой встречи,
И стань хозяйкою сама на этот вечер.

Лиза

Ну что ж…

Изабелла

Будь на чеку.

Лиза

Добычи вам большой.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Лиза.

Лиза

Клиндор, твоей судьбой, и жизнью, и душой
Распоряжаюсь я: мной ввергнут ты в оковы,
И будешь мной спасен от участи суровой.
Хотела помешать я счастью твоему,
Свободу отняла, но жизнь не отниму.
И вот, в твоей судьбе опять приняв участье,
Я жизнь тебе дарю, а вместе с ней и счастье.
Любовь потухшая вновь в сердце ожила,
Внушая мне, что месть чрезмерною была.
Обиды прежние я позабыть готова
И на признательность твою надеюсь снова.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Матамор, Изабелла, Лиза.

Изабелла

Как! Сударь, это вы? В чем дело?

Матамор

В прошлый раз…

Изабелла

Что в доме делали вы в этот поздний час?

Лиза

Вот наваждение! Откуда же он взялся?

Изабелла

Я шла по лестнице, а он по ней спускался.

Матамор

Хотя я в прошлый раз к вам чувства изменил,
Но покровительство свое не отменил.

Изабелла

Что дальше?

Матамор

И когда вдруг вспыхнула здесь ссора,
Вы в дом вошли, а я, с вас не спуская взора,
За вами поспешил, чтоб в случае чего…

Изабелла

Как благородны побуждения его!
Но дальше было что?

Матамор

Как часовой на страже,
Стоял я наверху.

Изабелла

А мы не знали даже!
Все время были там?

Матамор

Все время был.

Лиза

Итак,
Теперь все ясно: страх загнал вас на чердак.

Матамор

Страх?

Лиза

Вы дрожите так, что мне неловко стало.

Матамор

Дрожу не я, а он: резвее Буцефала[14]
Был страх, и потому он стал моим конем;
Его бросает в дрожь, когда скачу на нем.

Лиза

Ваш выбор скакуна мне показался странным.

Матамор

Он к новым подвигам и непокорным странам
Домчит меня скорей.

Изабелла

Но как четыре дня
Прожить на чердаке смогли вы?

Матамор

У меня
Есть выдержка.

Лиза

А чем питались вы?

Матамор

Нектаром
С амброзией.

Лиза

И как?

Матамор

Не нужно их и даром.

Изабелла

И потому сюда держать решили путь…

Матамор

Чтоб вам возлюбленного вашего вернуть,
Разбить его тюрьму, порвать его оковы
И дать возможность вам его увидеть снова.

Лиза

Согнал вас голод вниз. Осталось лишь признать,
Что вы хотите есть, а не тюрьму ломать.

Матамор

То и другое я хочу. О, силы ада,
Душа моя совсем амброзии не рада:
Я болен от нее. Хотя на вкус она
Весьма изысканна, однако лишена
Того, что придает нам сытость: только боги
Способны ею жить, а я чуть было ноги
Не протянул…

Лиза

А как спаслись вы?

Матамор

По ночам
Спускался с чердака, на кухню шел и там
Остатками еды питался, словно нищий:
Я их чередовал с божественною пищей.

Изабелла

Вы нас обкрадывали!

Матамор

Упрекать меня
За то, что я страдал, вас от невзгод храня?
Да в гневе я могу испепелить на месте…

Изабелла

Ну, Лиза, слуг зови!

Матамор

Уйдем-ка честь по чести.
Я не дурак их ждать.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Изабелла, Лиза.

Лиза

Смотрите: убежал!

Изабелла

Страх — быстроног, седок сам это утверждал.

Лиза

Однако сделать вы успели очень мало.

Изабелла

Да, эта встреча с ним все планы поломала.

Лиза

Так повернулись бы тотчас к нему спиной!

Изабелла

Но он узнал меня, заговорил со мной.
Одна и в темноте, боялась я, что будет
Он приставать ко мне и в доме всех разбудит,
И чтобы от него отделаться верней,
Спустилась с ним сюда и с помощью твоей
Мне быстро удалось уладить это дело.
Как видишь, перед ним совсем я не робела.

Лиза

Все верно, но пришлось нам время потерять.

Изабелла

Ну, что же, я его сумею наверстать.

Лиза

Смотрите, кто идет! Немного задержитесь:
И в ловкости его вы сами убедитесь.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Изабелла, Лиза, тюремщик.

Изабелла

Так, значит, пробил час поспорить нам с судьбой?
Ответь же: смерть иль жизнь принес ты мне с собой?
Мой друг, в твоих руках моей надежды нити!

Тюремщик

Все хорошо идет, и страх свой прочь гоните.
Готовы лошади, и вы готовьтесь в путь.
Да! Скоро сможете свободно вы вздохнуть.

Изабелла

Я, как на бога, на тебя смотреть готова.
Чем отплатить тебе? Скажи мне только слово…

Тюремщик

Могу награду взять я лишь из этих рук.

Изабелла

Ах, Лиза, сделай все, чтоб счастлив был наш друг!

Лиза

Отвергнуть нелегко достоинства такие.
Но как откроем мы ворота городские?

Тюремщик

Карета есть у нас, за городом она,
И знаю место я, где рухнула стена:
Нетрудно перелезть через руины эти.

Изабелла

Как на иголках я. Скорее бы в карете
Отсюда укатить!

Тюремщик

Идем, пока темно.

Изабелла

Поднимемся наверх: там дело есть одно.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Клиндор (в тюрьме).

Клиндор

О, как прекрасны вы, мои воспоминанья!
Пусть вскоре сменят вас предсмертные страданья,—
Покуда не пробьет последний страшный час,
Всем существом моим я буду слушать вас.
Так будьте мне верны, меня не покидайте
И в горестной судьбе мне утешенье дайте.
Когда же смерть свои знамена развернет
И взвалит на меня весь груз моих невзгод,
Напомните душе, смятением объятой,
Как незаслуженно я счастлив был когда-то
И что не должен я роптать на свой удел!
Был слишком дерзок я и многого хотел.
Но то, чего хотел, мне было недоступно,
И потому была мечта моя преступна.
Так, полюбив, я преступленье совершил
И справедливо смерть за это заслужил.
Но пусть моя душа покинет вскоре тело,
Я счастлив: из-за вас умру я, Изабелла.
Кто б ни нанес удар, прекрасна смерть моя:
Во имя ваших глаз погибнуть должен я.
Увы! Напрасно я пытаюсь без боязни
Вообразить позор неотвратимой казни.
Как горько сознавать, что не смогу я вновь
Смотреть в глаза, чей взор зажег во мне любовь!
Перед врагом моим лежу я распростертый,
Он побежден живой, но побеждает мертвый;
Что силою не смог, то званием достиг:
Он пал — и сто убийц ко мне явились вмиг;
Из крови пролитой его они восстали,
В их сердце страха нет, рука их тверже стали,
Их месть присвоила закона грозный вид
И безнаказанно убийство совершит.
Я завтра заплачу за храбрость головою,
Преступником в цепях предстану пред толпою;
Всем так не терпится честь края поддержать,
Что приговор нельзя сомненью подвергать,
И гибель верная грозит мне отовсюду.
Я смерти избежал — убит за это буду,
Жизнь защитил свою — и жизнью заплачу,
Из рук врага попал я в руки палачу.
И содрогаюсь я: страшны мне эти руки,
Отдохновенья час исполнен горькой муки,
Сон от меня бежит, и в тишине ночной
Орудье казни возникает предо мной.
Я вижу палача, я слышу, как читают
Ужасный приговор… Вот двери открывают…
Выводят из тюрьмы… Оковами звеня,
С трудом иду… Толпа глазеет на меня…
Иду туда, где смерть ждет жертвоприношенья…
Мутится разум мой, и нету мне спасенья.
На помощь кто придет? Никто!.. Всему конец…
Страх смерти так велик, что я уже мертвец.
Лишь, Изабелла, ты мне возвращаешь силы:
Когда передо мной встает твой образ милый,
Все эти ужасы, смятение и страх
Теряют остроту и тают на глазах.
Так помни обо мне! Судьба была сурова,
Но в памяти твоей жизнь обрету я снова.
Как? Открывают дверь? Так поздно в первый раз.
Друг, что ты делаешь здесь в неурочный час?

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Клиндор, тюремщик.

Тюремщик

(в то время, как Изабелла и Лиза появляются в другой части сцены)

Из состраданья к вам суд изменил решенье.
Он наконец-то проявил к вам снисхожденье.

Клиндор

О боже, правда ли?

Тюремщик

Умрете ночью вы.

Клиндор

Не все ль равно, когда лишусь я головы?

Тюремщик

Вы милости суда отвергли слишком скоро:
Публичной казни избежите вы позора.

Клиндор

Господ моей судьбы как мне благодарить?
Казнят — и доброту желают проявить.

Тюремщик

Пред милостью такой смирили б вы свой норов.

Клиндор

Друг, выполняй приказ без лишних разговоров.

Тюремщик

Вас у ворот тюрьмы ждет стражников отряд:
Посмóтрите на них — и прояснится взгляд.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Клиндор, Изабелла, Лиза, тюремщик.

Изабелла

(обращается к Лизе в то время, как тюремщик выводит Клиндора из тюрьмы)

Сейчас мы встретимся.

Лиза

Глаза у вас сияют.

Изабелла

Вернулась к жизни я, все страхи исчезают.
С Клиндором связана навек судьба моя.
И если б умер он, погибла бы и я.

Тюремщик

(Клиндору)

Удастся ли уйти вам от подобной стражи?

Клиндор

Так это вы, мадам? Не верится мне даже!

(Тюремщику.)

Обманщик добрый мой, слова твои не вздор:
Я в эту ночь умру… от счастья.

Изабелла

О Клиндор!

Тюремщик

Оставим нежности, нам надо торопиться.
С возлюбленными мы успеем объясниться.

Клиндор

Как? Значит, с Лизою любовь его свела?

Изабелла

И знайте: их любовь свободу вам дала.

Тюремщик

Как много времени теряем мы напрасно!
Нас могут захватить. Поверьте, здесь опасно.

Изабелла

Тогда скорей бежим. Но оба вы должны
Нам с Лизой обещать, что будете скромны,
Покуда с нами в брак не вступите.

Клиндор

Ну что же!
Я в этом вам клянусь.

Тюремщик

Могу поклясться тоже.

Изабелла

Теперь и жизнью мне не страшно рисковать.

Тюремщик

Должны немедленно отсюда мы бежать.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Алькандр, Придаман.

Алькандр

В погоню бросились за ними — не догнали.
Всё позади теперь: опасности, печали.

Придаман

Свободно я вздохнул.

Алькандр

И не прошло двух лет —
Добились почестей высоких… Нужды нет
Мне вам рассказывать о всяких испытаньях,
Что пережить им довелось, об их скитаньях,
О том, каким путем высоко вознеслись;
Вы главное смогли увидеть: как спаслись
Они от гибели, кто принял в них участье.
Теперь я покажу их на вершине счастья.
И так как о иных делах пойдет рассказ,
Я новым призракам явиться дам приказ:
Те, что прошли сейчас пред вашими глазами
И чью историю вы наблюдали сами,
Не предназначены для столь высоких дел;
Любить они могли — блистать не их удел.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Алькандр, Придаман.

Придаман

Как величава и прекрасна Изабелла!

Алькандр

И Лиза рядом с ней: она не захотела
Покинуть госпожу… Но заклинаю вас:
Отсюда ни на шаг, иначе вы тотчас
Погибнете. Итак, мое предупрежденье,
Надеюсь, ясно вам?

Придаман

Без всякого сомненья.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Изабелла, представляющая Ипполиту; Лиза, представляющая Кларину.

Лиза

Когда же, наконец, домой вас уведу?
Или хотите ночь вы провести в саду?

Изабелла

Что привело сюда, утаивать не стану:
Мое молчание лишь бередит мне рану.
Знай: герцог Флорилам…

Лиза

Но ведь его здесь нет.

Изабелла

И в этом-то как раз причина наших бед.
Мы с ним соседствуем, он к нам любовь питает
И в свой огромный сад охотно нас пускает.
Но с герцогинею Розиной мой супруг
В его отсутствие, как я узнала вдруг,
Здесь стали назначать свидания друг другу.
Пришла пора сказать коварному супругу,
Что я не потерплю предательства его.

Лиза

Не лучше ль сделать вид, что ровно ничего
Вам не известно об измене? Разве можно
Исправить ревностью мужчину? Осторожно
Тут надо действовать: мужской изменчив нрав.
Раз мы зависимы, всегда мужчина прав.

Изабелла

Скрывать, что знают все? Таить, что негодую?
Мол, называй женой, а сам люби другую?
Но можно ль честным быть и верности обет
Бесчестно нарушать? Что скажешь ты в ответ?

Лиза

Так было в старину, теперь другое время;
Мужчин не тяготит супружеское бремя:
Особые права даны им в наши дни,
И где теряем мы, там с прибылью они.
Брак не в обузу им, а совесть не преграда.
Коль хочешь быть в чести, иметь любовниц надо.

Изабелла

И слышать не хочу я про такую честь!
Так, значит, им почет, когда измен не счесть?
А если человек измену ненавидит?
О, пусть тогда вокруг он лишь презренье видит,
Пусть всеми осужден, мне дорог он и мил,
Когда такой ценой бесчестье заслужил.
Пусть за любовь к жене отвергнут он толпою,
Его отверженность считаю я святою.

Лиза

Должно быть, это он, открылась тихо дверь.

Изабелла

Уйдем.

Лиза

Увидел нас. Нам не уйти теперь.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Клиндор, представляющий Теажена; Изабелла, представляющая Ипполиту; Лиза, представляющая Кларину.

Клиндор

Вы, убегаете? Постойте, герцогиня!
Или раздумала уже моя богиня
Позволить мне излить любовь мою в словах?
Приблизьтесь, час настал. И пусть исчезнет страх:
Уехал Флорилам, моя жена в постели.

Изабелла

А если нет?

Клиндор

Судьба! Казалось, был у цели.

Изабелла

Изменник, я не сплю, и даже мрак ночной
Не помешает мне позор увидеть твой.
Пришла уверенность на смену подозренью:
Все слышала сама, и места нет сомненью.
На речи нежные твой ум настроен был,
И вот, придя сюда, ты тайну мне открыл;
Так ловко действовал, как ни один влюбленный:
Во всем признался сам жене своей законной.
Но кто поклялся мне любить меня всегда?
И где твоя любовь? Так вспомни, что, когда
Я с благосклонностью словам твоим внимала,
Не равны были мы, нас пропасть разделяла,
Но я отвергла всех соперников твоих,
И ты, простой солдат, был выделен средь них.
Отец меня любил, и дом был полной чашей —
Я нищету твою назвать решила нашей,
И в дерзком замысле я помогла тебе,
Соединясь с тобой наперекор судьбе.
Но сколько всяких бед досталось мне в наследство!
Какие тяготы таило наше бегство!
Что выстрадала я, покуда не был ты
Судьбой исторгнут вдруг из мрака нищеты!
Но если счастье так тебя переменило,
Верни меня к отцу: здесь сердцу все немило.
Любя тебя, я шла тернистою тропой
Не из тщеславия, а чтобы ты был мой.

Клиндор

Меня не упрекай за то, что ты со мною
Бежала из дому: любовь тому виною,
Она заставила тебя за мной идти,
Искала счастья ты и только так найти
Могла его тогда… И пусть я значил мало,
Но бегство из дому тебя со мной сравняло.
Да, был богатства блеск! Но мне какой в нем прок?
Он за тобой никак последовать не мог.
Был только меч моим единственным владеньем,
Одна твоя любовь служила утешеньем,
Она возвысила меня в чужих краях,
Он риску подвергал в бесчисленных боях.
Теперь на дом отца взирай печальным взглядом,
Скорби, что герцоги стоят с тобою рядом;
Вернись в свой край родной — тебя богатство ждет,
Хотя не встретишь там такой, как здесь, почет.
На что ты жаловаться можешь, в самом деле?
В чем был тебе отказ? Когда-нибудь посмели
Глаза мои смотреть с презреньем на тебя?
Нет, право, женский ум постичь не в силах я.
Пусть муж боготворит, пусть из любви к супруге
Готов он оказать любые ей услуги,
Пусть окружит ее вниманьем, пусть всегда
На просьбу всякую он отвечает: «Да»,—
Но если в верности дал повод для сомненья,
Все позабыто вмиг, нет хуже преступленья:
Да это ж воровство, предательство, подлог!
Отца зарезал он и дом его поджег!
И казнью страшною, постигшей Энкелада,[15]
Без промедления казнить злодея надо.

Изабелла

Уже сказала я: не славою твоей
Ты смог меня прельстить. Что знала я о ней,
Когда отцовский дом с тобою покидала?
Но если для тебя теперь я значу мало,
То помни хоть о том, кому обязан всем;
Один лишь Флорилам, когда ты был ничем,
Помог тебе в нужде: солдат, бродяга-воин
Благодаря ему был чином удостоен.
Так счастье начало сопутствовать тебе;
И вскоре сам король решил в твоей судьбе
Принять участие по слову Флорилама,
Чья дружба на тебя работала упрямо.
Теперь могуществом ты бóльшим наделен,
Чем покровитель твой, хоть рангом выше он.
Как благодарностью тут не платить! И что же?
Ты вздумал осквернить супружеское ложе
Того, с чьей помощью сбылись твои мечты!
Свое предательство как оправдаешь ты?
Он одарил тебя — ты кражу совершаешь,
Тебя возвысил он — его ты унижаешь,
К высоким почестям тебе открыл он путь —
Его доверие ты смеешь обмануть.

Клиндор

Душа моя (так звать тебя всегда я буду,
Покуда не умру и все слова забуду),
Поверь, что и судьба, и перед смертью страх
Не так сильны, как ты с упреком на устах.
Зови меня лжецом, кори меня изменой,
Но не кляни любовь и пламень наш священный:
Они еще хранят присущую им власть,
И если бы могла моя слепая страсть
Исчезнуть навсегда при самом зарожденье,
Была бы их вина в ее исчезновенье.
Но тщетно долг велит сопротивляться ей:
Сама познала ты, что нет ее сильней,
Когда отцовский дом и край свой покидала,
Чтоб с бедностью моей в пути искать привала.
Сегодня тот же бог, бог страсти правит мной;
И, обделив тебя, я отдаю другой
Вздох тайный, нежный взгляд, я весь в огне… И все же
Из сердца вытеснить тебя никто не сможет.
Любовь, с которою соседствует порок,
Сама разрушится, ее недолог срок;
А та любовь, что нас навек соединила,
Возвышенна, чиста, и никакая сила
Ее не победит: покуда мы живем,
Становится она лишь крепче с каждым днем.
Прости же мне мой грех, прости мне речи эти:
Бог страсти — злой тиран, и он за все в ответе.
Но не пройдет и дня — погаснет жар в крови,
Ничем не повредив супружеской любви.

Изабелла

О, как желание любви непобедимо!
Дать обмануть себя, поверить, что любима,
Хочу я всей душой: ведь дорог мне и мил
Тот, кто неверен был и боль мне причинил.
Прости, о мой супруг, что сдержанности мало
В минуты первые в речах я проявляла:
Когда пришла беда, нельзя спокойной быть,
И сдержан только тот, кто перестал любить.
Прошли года, и я теперь не так красива,
Ко мне ты охладел, и это справедливо;
И все же верю я, что твой минутный пыл
Для наших брачных уз не столь опасен был.
Подумай о другом: великое несчастье
Тебе сулит предмет твоей минутной страсти.
Скрывай желания, таи мечты свои:
У сильных мира нет секретов в их любви,
За власть имущими, как тень, шагает свита,
У свиты сотни глаз, от них ничто не скрыто,
А люди таковы, что каждый только ждет,
Чтоб сплетней заслужить внимание господ.
И вот окольными путями или прямо
Слух о твоих делах дойдет до Флорилама.
Кто знает (эта мысль страшит всего сильней),
Как далеко зайдет он в ярости своей?
О, если жаждешь ты любовных похождений,
Ищи их, бог с тобой! Но ради наслаждений
Хоть жизнью не рискуй, чтоб холодно могла
Смотреть я на твои поступки и дела.

Клиндор

Я говорил тебе и снова повторяю:
Так страсть моя сильна, что жизнь я презираю,
А сердце ранено настолько глубоко,
Что страх в нем возбудить, поверь мне, нелегко.
Я страстью ослеплен и, чтоб достигнуть цели,
Готов на риск любой… Коль страсти одолели,
Дано им бушевать, пока не минет срок.
Но в скором времени иссякнет их поток.

Изабелла

Что ж! Если смерти миг таит очарованье,
Не дорожи собой, забудь мои страданья;
Но разве Флорилам свою насытит месть,
Карая лишь тебя за попранную честь?
И кто тогда служить защитою мне станет?
В могиле будешь ты, и мой черед настанет
Гнев герцога навлечь: он отомстит вдвойне,
Пришельца покарав и мстя его жене.
Но я не буду ждать коварного удара,
Когда, вслед за тобой, меня постигнет кара
Или когда решат, мольбы мои презрев,
Честь у меня отнять, чтоб свой насытить гнев.
На гибель и позор меня ты обрекаешь,
Я умереть хочу, коль жить ты не желаешь.
То тело, что сама тебе я отдала,
Не станет жертвою насилия и зла.
Нет! Муж любовницы не насладится местью,
Не будет радоваться моему бесчестью.
Прощай навек. Умру, пока ты не убит,
И смерть моя от клятв тебя освободит.

Клиндор

О нет, не умирай! Твоих достоинств сила
Чудесным образом меня преобразила.
Узнать, что сделал я, — и продолжать любить!
Желать загробной тьмы — но честь свою хранить!
Величье мужества, любви твоей величье
Предстали предо мной в их истинном обличье,
И пред тобой готов я на колени пасть.
Я снова чист душой, где низменная страсть
Не может властвовать: цепь разорвав на части,
Освобождается душа моя от страсти,
Был беззащитен я, когда пришла беда.
Не вспоминай о ней.

Изабелла

Не вспомню никогда.

Клиндор

Пусть все красавицы, чей блеск поэты славят,
Составят заговор и мне войну объявят,—
Бессильны чары их и стрелы взоров их.
Ты — божество мое, ты — свет очей моих.

Лиза

Мадам, сюда идут.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Клиндор, представляющий Теажена; Изабелла, представляющая Ипполиту; Лиза, представляющая Кларину; Эраст; слуги Флорилама.

Эраст

(нанося Клиндору удар кинжалом)

Вот плата за измену!
Любовнице своей теперь ты знаешь цену.

Придаман

(Алькандру)

Спасите же его, о мудрый человек!

Эраст

Пусть все предатели кончают так свой век!

Изабелла

Что сделал ты, палач!

Эраст

То, что примером будет
В веках служить всем тем, кто, как и он, забудет
О благодарности, кто вздумает опять
На честь высокую коварно посягать.
Да! Герцог отомщен и герцогиня тоже.
Отомщены и вы. Однако не похоже,
Чтоб вас утешило деянье наших рук,
Хоть трижды виноват неверный ваш супруг.
Лишили жизни мы того, кто был бесчестен,
И потому, мадам, ваш ропот неуместен.
Прощайте.

Изабелла

Вами он убит не до конца:
Нет, он во мне живет. Добейте ж мертвеца!
Меня прикончите и завершите дело.
О бедный мой супруг, я слушать не хотела
То, что предчувствие подсказывало мне:
Кинжал тебя пронзил, и по моей вине.
Я отстранить его могла, но так случилось,
Что зримым стало зло, когда оно свершилось.
А надо было… Нет! К чему теперь слова.
Дышать мне нечем… Мрак… Кружится голова…
Убита горем я. Мой друг, до скорой встречи
На небесах…

Лиза

Она лишилась дара речи.
Мадам… О господи, ее-то в чем вина?
Врача, скорей врача, ведь при смерти она!

Занавес опускается, и сад с трупами Клиндора и Изабеллы исчезает; волшебник и отец Клиндора выходят из грота.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Алькандр, Придаман.

Алькандр

Вот так со смертными судьба порой играет:
То вознесет их вверх, то в пропасть низвергает.
И так устроен мир, что в счастье иногда
Уже заключена великая беда.

Придаман

Слова подобные приносят утешенье,
Когда ничтожные нам выпали лишенья.
Но с ужасом узрев смерть сына моего,
Надежду потеряв, не зная, для чего
Теперь на свете жить, — я был бы проклят вами,
Когда б утешился подобными словами.
В скитаньях, в нищете погибнуть он не мог,—
Погублен счастьем был. О, беспощадный рок!
Какие горькие мне выпали мученья!
Но, жалуясь на боль, мы ищем облегченья,
А мне зачем оно? Хочу я умереть,
Чтоб сына моего на небесах узреть.

Алькандр

Вполне оправданно отчаянье такое.
Вас отговаривать — занятие пустое,
Коль вы задумали уйти за сыном вслед.
Но как? Убить себя? Позвольте дать совет —
Пусть горе вас убьет, что и случится вскоре:
Вид похорон его удвоит ваше горе.

Занавес поднимается, и все актеры вместе с привратником выходят на сцену. Отсчитав деньги за столом, каждый из них берет свою часть.[16]

Придаман

Что вижу я? Расчет идет у мертвецов!

Алькандр

Причем никто из них не тратит лишних слов.

Придаман

Никак не ожидал подобного сюрприза!
Клиндор, его жена, его убийца, Лиза —
Все здесь присутствуют, и споров нет у них.
Но что свело их вновь — и мертвых и живых?

Алькандр

Свело их только то, что все они актеры.
Прочитан монолог — и кончились раздоры.
Убийцей был один и жертвою другой,
Но правит вымысел смертельной их враждой;
Стихи ведут на бой, слова кричат о боли,
Когда же сыграны разученные роли,
Враги перестают хитрить и убивать
И делят выручку, друзьями став опять.
Ваш сын и те, кто с ним участье принял в деле,
Погоню сбить с пути с большим трудом сумели;
Однако от нужды еще трудней уйти —
Театр им помог прибежище найти.

Придаман

Увы, мой сын — актер!

Алькандр

В искусстве трудном сцены
Четыре беглеца узрели клад бесценный.
Что после бегства их произошло потом?
Любовь к чужой жене, душевный перелом,
Смерть неожиданная — это всё играли
Они для публики в битком набитом зале.
Конец печален был… зато не первый год
В Париже восхищен игрою их народ.
Они не бедствуют, и роскошь одеянья
(На что вначале обратили вы вниманье),
Клиндору вашему сопутствует… Но он
На сцене только был в ту роскошь облечен.

Придаман

Хотя притворною смерть сына оказалась,
Для радости моей все ж места не осталось.
Так вот те почести и славы торжество,
Которыми судьба венчает путь его!

Алькандр

Вы не должны роптать. Театр в наше время
Достиг таких высот, что обожаем всеми.
С презреньем на него смотрели в ваши дни,
Теперь же слышатся лишь похвалы одни.
Париж им покорен, в глуши о нем мечтают,
Все образованные люди почитают,
Народу в радость он, утеха для господ,
Всем удовольствие и ото всех почет.
А те, чья мудрость глубока и постоянна
И кто заботится о благе всех так рьяно,
Находят в зрелище, достойном мудрецов,
Отдохновение от тягостных трудов.
И даже сам Король, великий наш властитель,
Гроза враждебных царств, сражений повелитель,
Порой одаривал вниманием своим
Театр французский — он и королями чтим.
Парнас там в наши дни сверкает чудесами,
И лучшие умы туда приносят сами
Трудов своих плоды, в которых отражен
Их созреванью помогавший Аполлон.
Но если деньгами удачу надо мерить —
Театр их дает; и можете поверить,
Что сын ваш не бедняк: имеет он сейчас
Гораздо больше благ, чем мог иметь у вас.
Пора вам общее отвергнуть заблужденье:
Клиндор находится в завидном положенье.

Придаман

Теперь понятно мне, не должен я роптать:
Его занятие с моим нельзя равнять.
Меня расстроило, что сын попал на сцену:
Театр я судил, ему не зная цену,
И осуждал его, не ведая о том,
Как много блеска в нем, какая польза в нем.
Однако ваша речь своей достигла цели,
Мое неведенье рассеять вы сумели.
Сын верный путь избрал.

Алькандр

Легко проверить вам.

Придаман

Поэтому себе я отдыха не дам
И завтра же — в Париж. Но как, скажите сами,
Мне вас благодарить? Не выразить словами
Мою признательность.

Алькандр

Я должен вам сказать,
Что радость для меня — услугу оказать.
Счастливым вижу вас, и в том моя награда.

Придаман

Вам, о великий маг, других наград не надо.
Но знайте, что всегда, во всякий день и час,
За вашу доброту я буду помнить вас.

СИД

Трагедия в пяти действиях

Перевод М. Лозинского

ЕЕ СВЕТЛОСТИ ГЕРЦОГИНЕ Д’ЭГИЙОН[17]

Примите, ваша светлость, живое изображение героя, коего вы без труда распознаете по обилию лавров, его венчающих. Жизнь его — нескончаемая цепь побед. Сама смерть оказалась бессильной против его славы. Мертвое тело героя, несомое воинством, продолжало наводить страх и выигрывать сражения. И нынче, спустя шесть столетий, имя его с новым блеском засверкало во Франции. Испанский герой встретил здесь прием слишком радушный, дабы сожалеть о приезде на чужбину, равно как и о том, что ему пришлось заговорить на чужом языке. Успех превзошел все самые честолюбивые мои ожидания и поначалу даже смутил меня. Но вскоре смущение исчезло, едва я заметил благосклонное внимание ваше к моему герою. Тогда-то я и отважился возложить на него все те надежды, которые ныне сбылись, и я рассудил, что после похвал, коими вы почтили его, всеобщее одобрение стало неизбежностью. Да и как могло случиться иначе, ваша светлость? Как можно сомневаться в достоинствах чего-либо, что имело счастье вам понравиться? Суждение ваше — вернейшее определение истинной цены, и поскольку вы неизменно выказываете одобрение лишь подлинным красотам, то мнимые никогда не смогут ввести вас в заблуждение. Притом ваше великодушие не ограничивается бесплодными похвалами произведениям, кои пришлись вам по душе: оно с великой пользой распространяется на их создателей, употребляя для их пользы то большое влияние, которое доставлено вам вашим положением и вашими добродетелями. Я сам испытал столь благоприятные последствия такового великодушия, что не могу об этом умолчать и не принести вам глубочайшую благодарность от своего имени и от имени Сида. Эта благодарность особенно близка моему сердцу, ибо мне решительно невозможно обнародовать свою благодарность вам, не упомянув одновременно о вашем уважении к моему труду. Итак, ваша светлость, если я и желаю некоторого долголетия этому счастливому детищу моего пера, то отнюдь не для того, чтобы оставить свое имя потомству, но с единственной целью навечно запечатлеть свою благодарность вам и заставить тех, кто родится в будущие века, прочитать это мое публичное заявление.

Всепокорнейший, всеподданнейший и всеобязаннейший слуга вашей светлости,

Корнель

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ[18]

Выдержка

из сочинения Марианы «Historia de España», кн. IV, гл. I:

«Avia pocos días antes hecho campo con D. Gómez, conde de Gormaz. Vencióle, у dióle la muerte. Lo que resultó de este caso, fue que casó con doña Ximena, hija у heredera del mismo conde. Ella misma requirió al rey que se le diesse por marido (ya estaba muy prendada de sus partes), ó le castigasse conforme a las leyes, por la muerte que dió a su padre. Hizóse el casamiento, que a todos estaba a cuento, con el qual por el gran dote de su esposa, que se allegó al estado que él tenia de su padre, se aumentó en poder у riquezas».[19]

Вот что история подсказала дону Гильену де Кастро,[20] который еще до меня переложил знаменитое это событие для театра. Те, кто разумеет испанский язык, заметят два обстоятельства: первое — Химена не в силах не признать и не любить великие достоинства Родриго (estaba prendada de sus partes), хотя он и был убийцей ее отца. Она сама отправляется к королю с предложением благородного выбора: либо пусть дает его в мужья, либо пусть накажет, согласно законам. Второе — брак всем пришелся по душе (a todos estaba a cuento). Две хроники о Сиде добавляют, что бракосочетание совершил архиепископ Севильи в присутствии короля и всего двора. Но я ограничился текстом историка, ибо обе хроники припахивают романом, и достоверность их ничуть не больше достоверности тех стихотворных хроник, которые были сложены у нас вокруг Карла Великого и Роланда.[21] Того, что я извлек из рассказа Марианы, с лихвой хватает для характеристики Химены и ее замужества во времена, в кои она жила в таком блеске, что короли Арагона и Наварры посчитали за честь жениться на ее дочерях. Кое-кто в наше время не пожелал оценить ее столь высоко; умалчивая о том, что говорилось о Химене театральной, сошлюсь на французского сочинителя истории Испании.[22] В своей книге он не удержался от того, чтобы не отметить, будто она чересчур легко и быстро утешилась после смерти отца, и пожелал приписать легкомыслию то, что современники и свидетели приписывали душевному величию и редкому мужеству. Два испанских романса, которые я приведу в этом предуведомлении, говорят еще больше в ее пользу. Эти маленькие поэмки являются как бы оригинальными «вырезками» из старинных преданий. Я счел бы себя неблагодарным к памяти героини, если б, познакомив с ней французов и с ее помощью снискав некоторую известность, не попытался бы защитить ее от позорящих нападок, которые обрушились на нее потому только, что она прошла через мои руки. Итак, я привожу вам эти сочинения, оправдывающие ее репутацию, каковою она пользовалась у современников, и при этом отнюдь не преследую цели оправдать тот французский язык, коим я заставил ее говорить. За меня это сделало время. Переводы пиесы, сделанные на языки тех народов, которые интересуются сегодня театром, то есть на итальянский, фламандский и английский, — пожалуй, самая красноречивая защита против любой произносимой сегодня хулы. Прибавлю к этому всего какую-нибудь дюжину испанских стихотворных строк, созданных словно нарочно для того, чтобы защитить Химену. Они взяты из того самого автора, моего предшественника дона Гильена де Кастро, который в другой комедии, названной им «Engañarse engañando», вкладывает в уста принцессе Беарнской такие слова:

A mirar
Bien el mondo que el tener
Apetitos que vencer,
Y ocasiones que dexar.
Examinan el valor
En la muger, yo dixera
Lo que siento, porque fuera
Luzimiento de mi honor.
Pero malicias fundadas
En honras mal entendidas
De tentaciones vencidas
Llamen culpas declaradas:
Y assi, la que el dessear
Con el resistir apunta,
Vence dos vezes, si junta
Con el resistir el callar.[23]

He так ли поступает Химена в присутствии короля и инфанты в моей пиесе? Я говорю: «в присутствии короля и инфанты» — ибо, оставаясь одна, или с наперсницей, или с возлюбленным, она ведет себя иначе. Ее повадки, «неравно одинаковые» — пользуясь словами нашего Аристотеля, — меняющиеся в зависимости от места, времени, собеседников и обстоятельств, сохраняют в то же время общий свой принцип.

Кроме того, я чувствую себя обязанным освободить публику от двух заблуждений, распространившихся в связи с этой трагедией и, как кажется, укоренившихся благодаря моему молчанию. Первое заблуждение состоит в том, что я будто бы согласен с судьями в части достоинств пиесы. Я бы и поныне хранил молчание, когда б этот ложный слух не достиг господина де Бальзака[24] в его глуши, или, говоря его же словами, «пустыне», и когда бы в скором времени я не узрел этому следов в восхитительном послании,[25] каковое он направил по поводу трагедии и каковое является жемчужиной, ничуть не менее ослепительной, чем две последние драгоценности,[26] подаренные им читателю. Теперь, когда благодаря этому несравненному посланию моему имени суждено жить в веках, — ибо все, что выходит из-под пера господина де Бальзака, касается всего потомства, — мне было бы стыдно жить с подобным пятном, подвергаясь постоянным попрекам за мнимое согласие с судьями. Случай поистине беспримерный: из всех тех, кто, подобно мне, подвергался нападкам, никому, сколько знаю, не приходило в голову соглашаться с хулителями; а если они, как, впрочем, и я, не препятствовали желающим выносить любые суждения, то это отнюдь не означало молчаливого согласия. Не говорю уж о том, что в обстановке, сложившейся тогда вокруг «Сида», не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы разглядеть то, чему мы стали свидетелями нынче. Лишь только совершеннейшие глупцы не могли уразуметь того, что все вопросы подобного свойства, не затрагивающие государства и религии, могли решаться с помощью правил человеческой рассудительности и правил театральных и что можно было без особых угрызений повернуть смысл доброго Аристотеля в сторону политики. Я не знаю, судили ли «Сида» согласно собственному разумению или нет. Не хочу касаться и того, хорошо или плохо его судили. Хочу лишь сказать, что все вынесенные приговоры никогда не получали моего согласия и что, быть может, я даже без тяжких мучений оправдал бы эти суждения, когда б меня не заставляла молчать та самая причина, которая заставляла судей говорить. В своей «Поэтике» Аристотель выразился не столь уж определенно, чтобы мы не могли поступать подобно философам, тянувшим его всяк в свою сторону для подкрепления собственных мыслей; беда в том, что область эта совершенно незнакома для большинства, и потому даже самые ярые приверженцы «Сида» поверили его хулителям на слово в той части, где последние утверждали, будто-де не имеет значения, написан ли «Сид» по правилам Аристотеля или нет, ибо Аристотель сочинил их для своего времени и для Греции, а не для нашего и не для французов.

Это второе заблуждение, укоренившееся благодаря моему молчанию, столь же оскорбительно для Аристотеля, сколь и для меня. Этот великий человек толковал о поэтике с таким знанием и таким умом, что предписания, им составленные, равно годятся для всех времен и для всех народов. Будучи далеким от того, чтобы забавляться всякими условностями и другими украшающими мелочами, могущими быть многоразличными в зависимости от обстоятельств, он был неукоснительно точен в рассмотрении движения души, природа которой остается неизменной: он показал, какие страсти трагедия должна возбуждать в душе зрителей; он определил условия, необходимые как вводимым персонажам, так и изображаемым событиям, чтобы вызвать эти страсти. Аристотель завещал нам средства, безотказно действовавшие повсюду с сотворения мира и которые будут действовать вековечно, покуда не переведутся театры и актеры. Составляя свои предписания, Аристотель тем не менее учитывал, что места действия и времена могут меняться, и потому даже количество актов он не стал уточнять. Много позже это сделал за него Гораций.

Наверняка я первый осудил бы «Сида», когда б он погрешал против великих и основополагающих заветов нашего философа. Будучи далеким от нескромности, я тем не менее решаюсь заметить, что счастливое мое сочинение получило прочный успех единственно из-за присутствия в нем двух «царственных» (да простится мне этот эпитет!) условий, которые великий учитель полагал необходимыми для всякой совершенной трагедии и которые столь редко сочетаются в одном произведении. Именно это обстоятельство позволило одному из ученых комментаторов божественного трактата[27] утверждать, будто античность видела подобное сочетание лишь в одном «Царе Эдипе». Первое условие заключается в том, что страдающий и преследуемый не должен быть ни всецело злым, ни всецело добродетельным, но должен быть скорее добродетельным, чем злым, должен быть существом, которое благодаря человеческой слабости (отнюдь не преступной) попадает в беду, коей не заслуживает; другое условие заключается в том, что преследование и угроза исходят вовсе не от врага и не человека безразличного, но от человека, который любит гонимого и этим гонимым любим. Вот, если говорить начистоту, подлинная и единственная причина успеха «Сида», в котором нельзя не разглядеть наличия сказанных двух условий, если, конечно, не поддаваться самоослеплению ради злопыхательства. На этом я кончаю, выполнив данное мною слово. А теперь, когда я рассказал коротко о Сиде театральном, я приведу в защиту Химены исторической те два романса, которые я обещал вначале.

ROMANCE PRIMERO

Delante el rey de León
Doña Ximena una tarde
Se pone a pedir justicia
Por la muerte de su padre.
Para contra el Cid la pide,
Don Rodrigo de Bivar,
Que huérfana la dexó,
Niña, у de muy роса edad.
Si tengo razón, о non,
Bien, rey, lo alcanzas у sabes,
Que los negocios de honra
No pueden disimularse.
Cada día que amanece
Veo al lobo de mi sangre
Caballero en un caballo
Por darme mayor pesare.
Mandale, buen rey, puedes
Que no me ronde mi calle,
Que no se venga en mugeres
El hombre que mucho vale.
Si mi padre afrentó al suyo,
Bien he vengado a su padre,
Que si honras pagaron muertes,
Para su disculpa basten.
Encomendada me tienes,
No consientas que me agravien,
Que el que a mi se fiziere,
A tu corona se faze.
Calledes, doña Ximena,
Que me dades pena grande,
Que yo daré buen remedio
Para todos vuestros males.
Al Cid no le he de ofender,
Que es hombre que mucho vale
Y me defiende mis reynos,
Y quiero que me los guarde.
Pero yo faré un partido
Con el, que no os este male,
De tomalle la palabra
Para que con vos se case.
Contenta quedó Ximena,
Con la merced que le faze,
Que quien huérfana la fizó
Aquesse mismo la ampare.

РОМАНС ПЕРВЫЙ

В поздний час пред королем,
Что Леоном управляет,
Донья юная — Химена
К справедливости взывает.
Говорит она о Сиде,
Ибо он своей рукою
Поразил отца Химены,
Сделал донью сиротою.
«Пусть права я или нет,
Но тебе, король, известно,
Что любое дело чести
Порешить нельзя бесчестно.
Ежедневно, на рассвете,
Тот, кто крови был виною,
Множит скорбь мою, гарцуя
На коне передо мною.
Прикажи, король мой добрый,
Чтоб забыл ко мне дорогу.
И, желая мстить мужчине,
Чтобы женщину не трогал.
Если был моим отцом
Оскорблен родитель Сида,
Смерть была достойной платой
За великую обиду.
Ты всегда, король, мне верил —
Знай, в одном теперь мы схожи:
Кто нанес мне оскорбленье,
Оскорбил корону тоже».
«Успокойтесь, о Химена,
Слушать вас мне, право, больно!
Я найду такое средство,
Чтоб остались вы довольны.
Сида мне нельзя обидеть,
Многих он похвал достоин
И, храня мои владенья,
Верно служит мне как воин.
Чтобы он не докучал вам.
Надо с ним договориться:
Пусть он даст мне обещанье
Поскорей на вас жениться».
Этой милостью Химена
Тут утешилась без спора:
Кто лишил ее опоры,
Станет сам ее опорой.

(Исп. — Перевод М. Кудинова)

ROMANCE SEGUNDO

A Ximena у a Rodrigo
Prendió el rey palabra, у mano,
De juntarlos para en uno
En presencia de Layn Calvo.
Las enemistades viejas
Con amor se conformaron,
Que donde preside el amor
Se olvidan muchos agravios.
…………
Leegaron juntos los novios,
Y al dar la mano, у abraco,
El Cid mirando a la novia,
Le dixó todo turbado:
Maté a tu padre, Ximena,
Pero no a desaguisado,
Matéle de hombre a hombre,
Para vengar cierto agravio.
Mate hombre, у hombre doy,
Aqui estoy a tu mandado,
Y en lugar del muerto padre
Cobraste un marido honrado,
A todos pareció bien,
Su discreción alabaron,
Y assi se hizieron las bodas
De Rodrigo el Castellano.

РОМАНС ВТОРОЙ

Тут с Химены и Родриго
Взял король немедля слово,
Что они соединиться
Во единое готовы.
Их вражда любовью стала,
Ибо каждому известно:
Где главенствует любовь,
Там обидам нету места.
………………….
Вместе прибыли они,
И, невесту обнимая,
Говорил ей Сид, волнуясь
И волненья не скрывая:
«Твоего отца, Химена,
Я убил, но не таился:
С ним я за мою обиду
Как мужчина расплатился.
Мужа славного убил я
И взамен вручаю мужа,
Вместо мертвого отца
Он тебе отныне служит».
Все Родриго одобряли,
И за скромность все хвалили.
Так женился на Химене
Дон Родриго из Кастильи.

(Исп. — Перевод М. Кудинова)

РАЗБОР[28]

Это сочинение обладает столькими достоинствами с точки зрения фабулы и содержит столько счастливых мыслей, что большинство зрителей и читателей не пожелало увидеть в нем недостатков, поддавшись удовольствию лицезреть его на театре. Несмотря на то, что из всех моих «правильных» сочинений, писанных для сцены, «Сид» самое вольное, оно по-прежнему остается наиболее совершенным в глазах тех, кто не придает особого значения жесткости правил. В течение пятидесяти лет,[29] что «Сид» не сходит с подмостков, ни время, ни причуды вкуса не сумели приглушить его успех. Он отвечает двум важнейшим условиям, которые Аристотель полагал непременной принадлежностью всякой истинно совершенной трагедии и которые в совокупности встречаются крайне редко, будь то у древних или новых авторов. В нашей трагедии условия эти сплетены прочнее и искуснее, нежели в образцах, упоминаемых греческим философом. В самом деле, здесь действует влюбленная, которую чувство долга побуждает добиваться смерти возлюбленного, чьей гибели она в то же время боится более всего на свете. Страсти ее куда сильнее и разноречивее, нежели те, что способны обуревать мужа и жену, мать и сына, брата и сестру. Высокая добродетель в сочетании с естественностью страсти, которую она укрощает, не приглушая ее, и которой она, напротив, оставляет всю присущую ей силу, дабы славнее было торжество над ней, — все это куда трогательнее, возвышеннее и приятнее, чем та посредственная доброта, способная на слабость и даже на преступление, из которой наши древние были вынуждены лепить совершенные характеры королей и принцев, коих они брали в свои герои. Подвиги и злодеяния героев, изуродовав остатки добродетели, им отпущенной, долженствовали, по мысли авторов, потрафить вкусам и устремлениям зрителя, усилить его ужас перед правителями и монархией.

Родриго следует долгу, ни на йоту не поступясь страстью. Так же действует Химена. Страдание, причиняемое ей стремлением отомстить любимому, не колеблет ее намерения. Если же присутствие возлюбленного и заставляет ее порой оступаться, то падения эти всегда минутные, она тотчас же оправляется от них. Химена не только сознает свою ошибку — о ней она даже предупреждает нас, — но и мигом исправляет то, что лицезрение любимого непроизвольно вырывает у нее. Вовсе не следует попрекать ее за свидание с возлюбленным после того, как он убил ее отца, Химена признает, что злословие будет единственной ей наградой. Пусть порыв страсти и заставил ее однажды признаться Родриго в том, что она обожает и преследует его, и пусть все об этом знают, но никак не надо это принимать за решимость. В присутствии короля она отлично скрывает свою любовь. Если у нее и вырывается ободряющее напутствие Родриго, идущему сразиться с доном Санчо:

Будь победителем и завоюй меня,—