/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Зарубежная фантастика (изд-во Мир)

Бандагал сборник

Примо Леви

В новом сборнике научно-фантастических рассказов итальянских писателей помимо произведений известных советскому читателю фантастов Ринонаполи, Альдани и Сандрелли публикуются рассказы Музы, Туроне, Мильеруоло, Педериали и др. В сборнике помещены рассказы, авторы которых не только стараются предугадать будущее, но наряду с этим обнажают острые противоречия современного капиталистического мира. Большое место занимают также юмористические рассказы. Е. Парнов. Вольные комментарии к «Божественной комедии» Примо Леви. В дар от фирмы Серджо Туроне. Рекламная кампания Серджо Туроне. Украденная душа Серджо Туроне. Необычный ангел Лино Альдани. Тридцать семь градусов по Цельсию Лино Альдани. Рыбы-коты для Венеры Джильда Муза. Макс Джильда Муза. Влюбленные в науку Эмио Донаджо. Королева Марса Эмио Донаджо. Чудище и джаз Эмио Донаджо. По соображениям безопасности Мауро Антонио Мильеруоло. Оптическая ловушка Джузеппе Педериали. Избавление Марко Дилиберто. ...и Баттиста был рожден Уго Малагути, Луиджи Коцци. Стрельба по живой мишени Густаво Гаспарини. Замкнутый круг Анна Ринонаполи. Друг Анна Ринонаполи. Бандагал Сандро Сандрелли. Прототип

Бандагал

Сборник научно-фантастических рассказов

ВОЛЬНЫЕ КОММЕНТАРИИ К «БОЖЕСТВЕННОЙ КОМЕДИИ»

Так я сошел, покинув круг начальный,
Вниз во второй; он менее, чем тот,
Но больших мук в нем слышен стон печальный.
Здесь ждет Минос, оскалив страшный рот,
Допрос и суд свершает у порога
И взмахами хвоста на муку шлет.

 Это начальные строфы пятой песни «Ада». Кончается же песнь, как известно, тем, что Данте теряет сознание от сочувствия к людям и собственного бессилия. Гениальный флорентинец встретил души тех несчастных, кого обрекла на вечные муки грешная земная любовь. Прославленные сладострастники и великие блудницы предстали перед ним в туманной стонущей мгле. Там же витали и несчастные любовники Паоло и Франческа. И, право, Данте не очень старался уверить нас в том, что бог справедлив к обитателям ада.

Таким образом, ревизия основ миропорядка наметилась достаточно давно, свыше четырех столетий назад. И это не удивительно. Чтобы оставаться последовательным, Ренессансу необходимо было внести гуманность даже в ад.

Благое начало было положено. С тех пор ад эволюционировал. Чтобы убедиться в этом, нам достаточно взглянуть на вечных узников подземной тюрьмы синьора Сатаны глазами другого итальянца — нашего современника. Но прежде, благосклонный читатель, заключим добровольный договор. Нисхождение в ад — дело нешуточное, и всякие недомолвки и недоразумения здесь просто неуместны. Итак, о чем предстоит нам договориться? Прежде всего прошу поверить мне на слово, что этот сборник итальянской фантастики представляет собой дальнейшую разработку первой части «Божественной комедии», или, говоря иными словами, рассказы, которые вы собираетесь прочитать, повествуют о разных кругах и рвах ада. Разумеется, далее я постараюсь аргументировать это утверждение.

Вот, собственно, первый и основной пункт нашего договора. Если он приемлем для вас, то я могу лишь вслед за автором «Мастера и Маргариты» сказать: «За мной, читатель»…

Впрочем, нет, не за мной, моя очередь наступит несколько позднее. А сейчас нашим проводником, нашим Вергилием, будет синьор Фауст, ибо в ад мы войдем через жерло «Рекламной кампании» (Серджо Туроне, «Рекламная кампания»).

О великий двадцатый век! Мы входим в комфортабельный лифт без кнопочного пульта, двери бесшумно смыкаются, и кабина, все, очевидно, знают и без нас, начинает опускаться. Стремительно, но без всяких вредных физиологических эффектов. Когда двери раскроются, мы будем уже в аду.

Запах магнолий и разогретых на солнце пиний. Песчаные пляжи и красные скалы в лазурной воде. Яхты и морские велосипеды. Пестрые тенты и загорелые девушки в ярких бикини. Наверное, есть также фешенебельные рестораны, прохладные бары, где подают «джин энд тоник» со льдом, казино…

И это ад?

А за что, собственно, скажите, терзать эти великолепные… души, что толпятся у входа в дамский солярий, или, скажем, вот эту носатую душу с такой земной, такой саркастической улыбкой на тонких и длинных губах?

— Бонжур, мосье Вольтер!

Да, это он, он самый. И заметьте: местная администрация своим умом дошла до истины, что такого человека просто не за что обрекать на вечные муки. Что он сделал плохого в своей жизни, кроме того, что писал книги? Но книги до сих пор печатаются и расходятся, значит, они не так уж плохи, а если мосье Вольтер и позволял себе нечто вроде атеизма, то, простите, почему ад должен видеть в том смертный грех? Логично, не правда ли? Даже если допустить, что синьор Сатана не сам дошел до столь просвещенного образа мыслей, а лишь снял тот урожай, который принесло сочувствие Данте, то и здесь мы должны констатировать большой прогресс. Во времена войн гибеллинов и гвельфов только для древнегреческих мудрецов ад допускал известные послабления. Не виноваты же эти достойные люди, что родились и померли до рождества Христова, а потому и не исповедовали истинного бога! Ад времен Серджо Туроне продвинулся еще дальше. И если небеса в своем закоснелом консерватизме все еще обрекали на вечные муки не только убийц и предателей, но и философов, поэтов, кинорежиссеров и даже пылких любовников, то ад смотрел на все это гораздо шире. Он научился терпимости, привык к снисходительности. Отсюда и коренная перестройка, реконструкция ландшафта, смена, так сказать, интерьера. И не удивляйтесь поэтому, читатель, что четвертый ров второго круга больше похож на Капри или Биарриц, чем на… ад.

Итак, остается признать, что все эти перемены к лучшему не так уж неожиданны. Скорее, напротив, они логичны и закономерны. А если так, то вполне понятно и стремление местной администрации к хорошей рекламе. Здесь-то мы и подходим к основной пружине фабулы рассказа «Рекламная кампания».

Аду понадобился специалист по рекламе, чтобы общественное мнение могло расстаться наконец с вековыми предрассудками по поводу этого великолепного социального, скажем так, института.

Как мы узнаем далее из другого рассказа Туроне «Необычный ангел», сходные проблемы стоят и перед райской канцелярией. В царстве абсолюта тоже обеспокоены резким снижением собственной популярности. Еще бы! Чего стоит конкуренция с адом? А тут еще эта затея с рекламой…

Впрочем, почему бы специалисту своего дела и не послужить на благо аду? Разве не рекламировали консервированное молоко, от которого в первый же день умерло 75 младенцев (это в рассказе), и средство для обезболивания родов, сделавшее несчастными тысячи семей (это, к сожалению, происходит на наших глазах)? Разве в той же Италии не раскрылась скандальная афера с маргарином, в котором не было ни грана животного масла? Или взять недавний скандал неподалеку от Италии — в Греции, где отлично наладили сбыт вина, целиком сработанного из химикалий?

Поэтому адский юрисконсульт синьор Фауст отправляется в краткосрочную командировку наверх. Просто ему нужен специалист; конечно, если учитывать специфику работы, он не должен быть ни слишком набожным, ни чересчур симпатичным.

Естественно, что за хорошее (чек на $ 1 000 000) вознаграждение Джон Турризи берет это дело на себя. По-своему он порядочный человек. Лучше делать рекламу для ада, чем для мафии. «Мафия — это правосудие на дому»… Нет, это слишком дурно пахнет, лучше работать на фирму «Сатана, Вельзевул энд К°». Тем более что Джон берется за это не ради денег! Он даже не предъявит чек к оплате. Ведь щедрый синьор Фауст вручил ему еще и вечную путевку на пребывание… в аду. Да, именно там, где мы были: пинии, солярий, виллы на берегу залива, казино.

С чего же начинает свою деятельность король рекламы?

Кажется, он подает жалобу на мафию, которая уже дала предупредительную автоматную очередь по фасаду здания его фирмы… Что он делает?! Неужели не знает, что мафия (и в рассказе, и в жизни) не любит шутить? Очевидно, знает… Да, он знает, на что идет. Подав жалобу, он садится на скамейку в парке и с тихой улыбкой ждет, когда наконец жакан из люпары разворотит ему затылок. Человек, которого ожидает четвертый ров второго круга, спешит досрочно покинуть ад на поверхности Земли!

Правда, он, кажется, нарушает условия сделки и чуточку обманывает синьора Фауста, но чек-то оказывается непредъявленным, да и ад давным-давно стал человечным и снисходительным.

Вот мы и расстались с нашим первым проводником. С вашего согласия теперь эту роль я возьму на себя. Хочу лишь обратить внимание на то, что если герой «Рекламной кампании» предпочитает адские, теперь мы можем так говорить, кущи безумному миру, в котором живет, мир этот для него хуже ада. В остальных рассказах сборника и пойдет речь как раз об этом самом мире.

Был грозен срыв, откуда надо было
Спускаться вниз, и зрелище являл,
Которое любого бы смутило.

Так начинается двенадцатая песнь, так начинается спуск в седьмой круг, где Данте встретил разбойников и убийц.

Вряд ли можно было удивить средневекового горожанина каким-нибудь новшеством по части умерщвления своих ближних. Яд нередко оказывался самым решающим аргументом в династических спорах, на площадях сжигали еретиков, в подземных тюрьмах пускали в дело арсеналы костедробильных орудий, а уж о войнах и говорить нечего.

Тут разбой и убийство исстари считались богоугодным делом. В этом смысле новое время отличается от минувших эпох лишь более широкими масштабами истребления.

И все же даже кошмарная фантазия Данте не сумела спуститься в такие иррациональные бездны, где таились до срока ростки явления, которое нашему веку суждено было назвать индустрией смерти. Что мрачная география ада с его поясами и рвами по сравнению с дорогой от подъездного пути к газовой камере? И что классическая надпись «Оставь надежду всяк сюда входящий» рядом с лозунгами у лагерных ворот: «Труд освобождает» и «Каждому свое»?

Герра Моргентойфеля («Украденная душа» Серджо Туроне) одолевают кошмары. Этот здоровый и благополучный пекарь из нейтральной и сытой страны никого еще не убил. А если он и восприимчив слегка к злокачественному вирусу расизма, то разве обязательно должны сбыться его ужасные сны, в которых он предстает перед судом как убийца сотен тысяч людей? Что? Он убивал по приказу? Но ведь так говорят все убийцы! Все, кто ходил когда-то в черной форме, кто носил на околышке серебряный череп, у кого на петлице были нашиты две рунические буквы «С». И те, кто надевал судейские мантии, так говорят. И те, кто всегда ходил в штатских костюмах и убивал только на бумаге, так говорят. А химики из «ИГ-Фарбениндустри», наполнявшие жестянки сиреневыми кристаллами «Циклона-Б», и теплотехники из фирмы «Топф и сыновья», сложившие печи для крематориев, так те вообще говорят, что никого не убивали, а просто исполняли приказ.

Неужели все так плохо обстоит с герром Моргентойфелем? Неужели в соответствующих обстоятельствах он тоже способен… Но зачем ждать этих обстоятельств? Не лучше ли, как это делает Серджо Туроне, воссоздать их в микроскопических масштабах? Вы спросите, зачем? А затем, чтобы знать, какие процессы незримо для мира протекают в подсознании (пока еще в подсознании!) моргентойфелей. Кстати о фамилиях. Они не случайны. Моргентойфель и Гольдентойфель! Вряд ли в маленьком рассказе возможно такое совпадение. По-немецки «тойфель» — это черт, дьявол. Пусть этот черт сегодня занимается хлебопечением, но если вдруг какой-нибудь новый фюрер преподнесет ему черный мундир… Так пусть потенциальный людоед проявит себя заурядным убийцей. Конечно, это не выход из положения. Но что же делать, если буржуазная социология и буржуазная фемида ищут корни зла не в расистском комплексе, который созревает в подсознании «благонамеренных» граждан, а скажем, в преступных наклонностях иностранных, рабочих.

Понимаете теперь, почему наше путешествие подобно прогулке, описанной в первой части «Божественной комедии»? Впрочем, это можно доказать и на других примерах. Пока же, уверенный в полном праве своем, я повторяю первые строфы третьей песни:

Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.

За мной, читатель! Пусть тот же лифт переместит нас в город безумцев. Он накален ненавистью. И ненависть эта наложила неповторимый отпечаток на всю его жизнь. Социальное лицо человека определяется там числом пробоин в черном яблочке мишени, вес в обществе зависит от количества повешенных негров. Город готовится к убийству федерального президента. Готовятся полиция и детективы, охрана и судебные власти. Имя будущего убийцы, имя этого потенциального героя нации у всех на устах. Только сам президент ничего не знает, только его супруга думает о туалете, в котором появится на приеме у губернатора штата. Но приема не будет. До секунды рассчитан путь торжественного кортежа. Каждому полицейскому в деталях известна вся операция и его роль в ней. У перекрестка, где должна остановиться президентская машина, уже установлены камеры цветного телевидения, а одна из них нацелена на то самое окно шестого этажа, откуда будут сделаны три выстрела. Только три! Все расписано как по нотам. Известно, какой полицейский арестует убийцу и где это произойдет, подготовлен и человек, которому надлежит совершить на этого убийцу покушение…

Но что это? Памфлет на недавние события в Далласе, ужаснувшие, без преувеличения, весь мир? Или очередная версия этих событий? Но зачем тогда гротескная сцена, в которой полиция торжественно вручает будущему убийце винтовку с оптическим прицелом? Зачем несколько преувеличенная картина города, настолько забитого автомобилями, что заполненные стоянки сделались неотъемлемой принадлежностью улиц, по которым ходят только пешком? И почему, наконец, этот рассказ считается фантастическим, когда ничего фантастического в нем нет? Это же почти документальная реальность, отраженная в кривоватом и слегка увеличивающем зеркале!

Все эти вопросы я оставляю без ответа или, вернее, на все даю один-единственный ответ: мы в аду. Ад всегда был отражением действительности. Посмотрите, к примеру, кого поселил в седьмом круге Данте. Говорят ли нам хоть что-нибудь такие имена, как Гвидо Гверро, Теггьячо Альдобранди или Растикуччи? Для Данте же поместить в пекло их было куда важнее, чем даже Брута или Кассия. Каждый писатель имеет полное право отправить в ад тех своих современников, которые, по его мнению, этого достойны. Запомните эту заповедь, благосклонный читатель, она, быть может, еще пригодится на нашем печальном пути. Пока же покинем тот круг и тот пояс, где по воле Уго Малагути и Луиджи Коцци готовятся к убийству под кодовым названием «Стрельба по живой мишени». Легко и просто было Данте сортировать грехи по поясам да по кругам, словно речь идет о театре, где каждому месту своя цена в зависимости от расстояния до сцены. Это было данью философским воззрениям времени, когда количество и качество не рассматривались в их диалектической взаимосвязи.

Там же, куда уносит нас лифт, все поставлено с ног на голову, словно ад перестал уже быть, как только что говорилось, зеркалом кривым и слегка увеличивающим, а превратился в чудовищный рефлектор, переворачивающий изображение по законам линейной оптики…

И не говорите мне, что вам это непривычно! Возьмите «451° по Фаренгейту» Бредбери. Чем занимаются пожарные в этом аду? Жгут книги, а вовсе не тушат пожары, как это водится с древнейших времен. Жгут, а не гасят! Все, таким образом, поставлено вверх ногами. Символом такого обращения привычных координат стало число — 451 градус по Фаренгейту, температура, при которой воспламеняется бумага.

А вот другое число — тридцать семь градусов по Цельсию. Это, как известно, верхний предел нормальной температуры человеческого тела. В привычном, разумеется, нормальном мире. В адском же рефлекторе это число становится символом насилия. На сей раз оно олицетворяет новую, чудовищную форму порабощения — эскулапократию.

Человечество знало власть избранных, наделенных голубой кровью патрициев — аристократию, знало власть народа — демократию, тиранию солдафонов — марсократию, гнет денежного мешка — плутократию, правление жрецов — теократию и правление грязных политических проходимцев — порнократию. На счету истории также великое множество всевозможных эклектических сочетаний этих исходных форм, разного рода диктатур и олигархий. Но власти эскулапов — врачей она еще не знала.

Посмотрим, как протекает это в аду. Конечно, Лино Альдани всерьез уверен, что его ВМО — Всеобщее медицинское объединение — может стать бичом человечества:

…Три круга, меньше тех, что ты видал.
Во всех толпятся проклятые тени;
Чтобы потом лишь посмотреть на них,
Узнай их грех и образ их мучений.

(Песнь одиннадцатая)

Надеюсь, вы уже поняли, что ничего подобного не будет там, куда все глубже вниз уносит нас лифт?

Обычный город. У людей есть работа и дом, привязанности и развлечения, отдых, досуг и политические права.

Чем же озабочены здешние люди, отчего они так нахмурены, словно боятся все время что-то забыть, упустить что-то важное? Ощупывают то и дело свои карманы, испуганно озираясь, хлопают себя по животу. Пассажиры задыхаются в автобусе от жары, но не смеют опустить стекло. Странный все-таки народ. Чего они боятся? Сколько мы с вами ни ходили, даже полицейского не встретили.

Оказывается, все, что запрещали нам в детстве бдительные матери, стократ запретно в этой стране. Нельзя гулять вечером в саду (психрометр показывает повышенную влажность), нельзя поваляться на травке, выпить на ночь чашку крепкого кофе, выкурить лишнюю сигарету, опрокинуть еще одну рюмочку коньяку. Нельзя, нельзя…

Нет, благосклонный читатель, это совсем не смешно. Суть в том, что обязательства гражданина перед ВМО сугубо добровольны и в любой момент могут быть аннулированы. Да, суть в том, что система здравоохранения в своем стремлении соблюсти законы дошла до абсурда. Один из героев рассказа говорит, что методы, к которым прибегает ВМО, безусловно, незаконны, но они довольно логичны. Логичны с точки зрения иерархии, стремящейся к процветанию и самосохранению. Но ведь это естественное стремление любой иерархии! И в этом все дело. Альдани показывает, что в условиях капиталистического общества любая получившая власть иерархия стремится уйти из-под контроля и упрочить свое положение всеми доступными ей методами. Если же эти методы незаконны, иерархия просто пересмотрит закон. При этом безразлично, под какими знаменами иерархия пришла к власти. Пусть даже это будут белые знамена с красным крестом и полумесяцем… Отсюда печальный, но вполне оправданный вывод: лучше полагаться на корыстный интерес, чем на профессиональную честность. Все дело в том, что в условиях купли-продажи не может быть профессиональной честности. Иерархия придает ей конкретный прагматический смысл. Для нее честность — это комплекс мероприятий, которые не только не вредят иерархии, но, напротив, укрепляют ее. Все остальное для ВМО имеет смысл, прямо противоположный понятию честности.

Кто же виноват, что целая страна бесшумно и невидимо, без смены правительства, без захвата радиостанций и аэродромов погрузилась в ад? На этот вопрос ясно и прямо отвечает профессор, отторгнутый как инородное тело Объединением: «Наша жажда наживы все испортила».

По-видимому, проблема эта сложнее, чем кажется профессору. Безусловно, жажда наживы толкает социальную систему к своего рода идеальному состоянию: «брать максимум, давать минимум и законсервироваться в таком статусе по возможности навсегда». И ВМО не исключение. Оно действительно берет все, что может, и дает тот точно отмеренный минимум, который обеспечивает ее же внутреннее воспроизводство. Таким образом, профессор в целом правильно охарактеризовал иерархию. Он только не упомянул об одной очень важной детали, обеспечивающей стабильность системы: одними санитарными агентами и высокими штрафами при этом не обойтись! По логике событий ВМО должно обзавестись собственной полицией и перерасти в фашистскую диктатуру. Эта логика не раскрыта до конца в рассказе Альдани, но мы-то знаем, как неизбежно в условиях монополистического капитала иерархии превращаются в диктатуры.

Итак, в том круге ада, где вместо традиционных котлов со смолой и серой стоят стерилизационные автоклавы ВМО, для индивидуума оставлена лазейка. Он может разорвать связывающие его с Объединением узы и даже поиздеваться потом над агентом, подсовывающим ему пилюлю с цветным реактивом на алкоголь. Причем все это делается в соответствии с законом, интересы государства и общества не затрагиваются.

Так и поступает наш маленький бунтарь Нико. Он устал бояться, ему осточертели все эти пилюли и градусники, все эти унизительные проверки набрюшника. Он хочет выкуривать пачку сигарет в день, пить на свежем воздухе из простого стеклянного стакана и обниматься со своей милой на травке. И разве его нельзя понять? Он не желает отдавать все свои деньги ВМО, он находит, что за охрану его собственного здоровья с него слишком много дерут. Не лучше ли послать все это к черту, а на высвободившиеся деньги купить шикарную машину? Не беда, что теперь ни один врач не придет к нему на помощь и ни один аптекарь не продаст ему даже аспирина. Он парень здоровый…

Но надо же такое невезение: какая-то дурацкая ржавая проволока… Он умирает, наш маленький бунтарь, от случайной царапинки. Ему просто не повезло — столбнячная интоксикация…

А если еще кто-нибудь последует примеру Нико и при этом не оцарапает шею? Что тогда? Что будет, если этот смельчак выедет на своей машине на городскую площадь и станет кричать во все горло, как хорошо он зажил после того, как вышел из-под опеки ВМО? Рассказ кончается у постели больного Нико. Но мы знаем, как ответило корпоративное государство кавалера Бенито Муссолини на первые же попытки агитировать против фашизма. Агитаторам закачивали в горло касторку.

Таким образом, иерархия рано или поздно должна перерасти в открытую фашистскую диктатуру. А для фашизма уже нет недозволенных средств. И здесь нет особой разницы между тайной полицией, Всеобщим медицинским объединением и, скажем, налоговой инспекцией.

Вы слышите грохот канонады, лязг и скрежет металла? Вы видите ослепительные вспышки выстрелов и зарево пожарищ? Нет, это не «адская кухня» и даже не война. Это всего лишь налоговый агент, опрокидывающий все заслоны на пути к кошельку налогоплательщика. Конечно, можно было бы и не искать какого-то особого подтекста в юмореске Мауро Антонио Мильеруоло «Оптическая ловушка». Но, право, разве весь грохот и дым исходят не из того круга и пояса, где позвякивает стекло градусников и клистирных трубок?

Мы подошли к окраине обвала,
Где груда скал под нашею пятой
Еще страшней пучину открывала.

(Песнь одиннадцатая)

Наш лифт спустился в подземелье, которое уже слегка напоминает традиционный ад. Здесь в железобетонном бункере почти безвылазно сидит человек, который забыл, как пахнет нагретая солнцем трава и как обтекают лицо и грудь тугие теплые струи ветра. Он сидит в этом глубоком бункере уже много лет, выполняя одну и ту же простейшую операцию. Перед ним экран сложного оптического устройства, на котором вспыхивают и накладываются друг на друга два красных диска. Но бывает изредка, что диски при наложении немного не совпадают, тогда человек нажимает кнопку…

Что же после этого происходит? Взлетают с подземных баз баллистические ракеты с Н-боеголовками, чтобы лечь на курс и поразить через какие-то минуты неведомого врага? Или, быть может, раскрываются секретные ангары и катапультируют в небо истребителей-перехватчиков? Не исключено, наверное, что нажатие кнопки приводит в действие противоракетную систему целого континента.

Но человек, нажимающий кнопку, не знает, к каким последствиям приведет операция. Он может лишь догадываться о них, поскольку находится в бункере «по соображениям безопасности». Очевидно, по тем же самым «соображениям» он больше ничего не знает ни о себе, ни о своей работе. Есть устав, и он гласит: «Важные стратегические задачи следует доверять лишь людям с низким коэффициентом умственного развития. Ни в коем случае (подчеркнуто жирной чертой) нельзя доверять их специалистам». В конце рассказа «По соображениям безопасности» автор его, Эмио Донаджо, продемонстрирует нам, чем именно вызвана данная статья устава.

Но нас сейчас интересует не это. К счастью, мы в аду. Ведь только там можно увидеть безлюдную планету и зарывшиеся в землю города, ощетинившиеся друг против друга стартовыми установками ракет. Впрочем, и на нашей реальной Земле ходят люди, мечтающие об атомном адском огне. И это не только недобитые гитлеровские вояки, сменившие зеленый китель рейхсвера на респектабельные мундиры «европейского командования», но и разного рода ультра, цинично разглагольствующие о «новом» порядке, созданном на пепелище современной цивилизации.

Дабы явить, что взору было ново,
Скажу, что нам, огромной пеленой,
Открылась степь, где нет ростка живого.

Это терцина из четырнадцатой песни, повествующей о третьем поясе седьмого круга, где когда-то текли адские реки. Теперь там стоят современные города: стекло, асфальт, бетон. Но почему пусты освещенные улицы? Почему многоэтажные билдинги немы и мертвы, подобно каменным надгробьям? Город больше не объединяет людей. Он уподобился кладбищу, где в разобщенных склепах сидят еще живые мертвецы. Цивилизацию погубил «дар фирмы». Но прежде чем обратиться к этому рассказу Примо Леви, нам придется совершить небольшой экскурс в фантастику.

«Фантомология» — так называется глава шестая философской книги Станислава Лема «Сумма технологии». В ней говорится: «Проблема, которую мы будем рассматривать, заключается в следующем: как создать действительность, которая для разумных существ, живущих в ней, ничем не отличалась бы от нормальной действительности, но подчинялась бы другим законам?»

В рассказе Примо Леви сделан первый шаг к решению этой проблемы, хотя вообще-то первенство в раскрытии негативных аспектов фантоматики принадлежит Лино Альдани, создавшему запоминающийся рассказ «Онирофильм».

Но не будем сравнивать «Онирофильм» Альдани с «Тереком» Леви по степени их приближения к фантоматическому идеалу. Нас гораздо больше интересуют моральные стороны фантоматики. А они, на мой взгляд, затронуты в рассказе «В дар от фирмы» достаточно широко.

Мы уже привыкли к таким картинам суперкибернетического ада, как экраны с «родственниками» на всех стенах («451° по Фаренгейту»). Мы видели и худшее, когда мир чужих видений и чувств полностью закабалял человека, прикованного к фантомату, как каторжник к ядру. Мы знаем, наконец, как озабочена прогрессивная общественность Запада тем, что телевидение, с экранов которого хлещут потоки насилия и секса, вытесняет из жизни обывателя книги, театр, живопись. Телевидению далеко до фантоматики, оно не наладило еще обратной связи со зрителем, но уже успело обокрасть его душу и мозг.

Что же сказать тогда о той псевдореальности, даже в принципе неотличимой от действительной жизни, которую прокручивают грешникам адские фантоматы? Да разве можно вырваться из их объятий? Вместо серой обыденности, вместо стандартной квартиры, заурядной биографии и сварливой жены фантомат предлагает им сплошное яркое приключение. Здесь острые ощущения боксеров, футболистов, кинозвезд, космонавтов, гангстеров, здесь бразильская сельва, Сахара, Северный полюс, здесь богатство чувств и оттенков, доступное только великим художникам, здесь, наконец, полное раскрытие тайных садистских инстинктов и подавляемых комплексов. Можно провести интимный вечер с кинозвездой, можно даже сделаться этой кинозвездой (программа для синьор) в тот весьма пикантный момент, когда в ее артистическую уборную приходит любовник. Все доступно, все можно. Даже собственное тело становится лишним. И не мудрено, если взамен можно получить другое, лучшее, если можно глянуть в зеркало и увидеть себя мужественным красавцем по последним стандартам моды. Но суть не только во внешности. Все ощущения этого красавца, все пять его чувств и все отправления его организма становятся вашими. Любите его любовью и убивайте — его ненавистью, а если он в своей богатой приключениями жизни порой голодает или мучается от жажды, то и это не беда! Программа составлена так, что герой непременно спасется, и вы испытаете всю сладость долгожданного глотка воды. А не угодно ли побывать в шкуре художника? Разумеется, в момент воплощения на полотне гигантского замысла, в момент, когда маэстро подставляет шею под лавровый венок… Заманчиво, не правда ли?

Все это знакомо читателям фантастики. Может быть, Леви лишь более четко, чем другие, сформулировал некоторые весьма важные мысли. Вот, в частности, что говорит герой его рассказа: «Какое это наслаждение — чувствовать, что жестоко страдает и мучается именно тот, кого вы хотите помучить».

Это страшные слова. В них не только квинтэссенция грядущих опасностей фантоматики. В них — обвинение кинофильмам и телепрограммам, которые обрушивают на людей потоки насилия и ненависти, ибо каждый зритель мысленно перевоплощается в героев на экране.

Мы идем по залитому люминесцентным светом асфальту городов преисподней. В каждой ячейке его застекленных каменных ульев сидит душа, соединенная с фантоматом добровольными узами собственной духовной нищеты. Более страшной участи не мог бы вообразить и сам Данте. Но обыватель у галлюцинаторной машины чувствует себя вполне счастливым. Он так и умрет (впрочем, какая может быть смерть в аду?) непробужденный, посреди какой-нибудь ленты. И что такое собственная смерть для человека, который тысячу раз умирал чужой смертью? Что для него смерть, когда он давно утратил свою личность, растворил ее в ярких, выдуманных режиссером судьбах?

И есть ли силы у таких, скажем, людей, как Джиджи Милези (рассказ Анны Ринонаполи «Друг»), противостоять сладкому обману? Пусть выступающий в роли католического ангела-хранителя робот — не фантомат. Но он ласково нашептывает бедняге Джиджи сны наяву. В жестокой и безнадежной прозе жизни брезжит хоть какой-то огонек, уводит в туманную даль, где, наверное, хорошо и люди (как хочется верить!) добры и мудры. Старый снисходительный к грехам патер обещает какой-нибудь калабрийской батрачке не только рай в небесах, но и возмещение в здешней жизни… Те же примерно сказки и, конечно, за солидное вознаграждение рассказывает робот нашему Джиджи. Эх, Джиджи! Тебе бы не робота, а фантомат, тогда бы ты сразу получил все, о чем и не мечтал даже, ибо не знал, что такое возможно. Притом никаких разочарований! Ты ищешь Милену, свою суженую, зачарованную деву, которую посулил тебе робот. Ищи, ищи! Вот она, твоя Милена, сидит за соседним столиком и уплетает пиццу. Пойди же, разбуди спящую принцессу!

Почему же рушится мир для тебя, Джиджи, когда принцесса оказывается обыкновенной проституткой?

Мы уходим все дальше в серый туман седьмого круга. Позади осталась стонущая тень Джиджи. Ну, чем так ужасна его судьба? Это же заурядный случай! Почему же он оставил на душе столь тягостное ощущение? Быть может, потому, что это просто жизнь, а не фантоматический сон?

В том-то, и сила фантастики, что, подобно лупе, собирает она отблески реальных событий, и, собранные в единый фокус, они прожигают сердце.

Превосходный рассказ Джузеппе Педериали «Избавление» очень близок к классической новелле Роберта Крэйна «Пурпурные поля». Одинаковая проблематика, единое решение, но совершенно различные обертона. И если неожиданная развязка Крэйна подобна громовым аккордам траурного марша в конце лирической, чуть тревожной фантазии, то весь строй «Избавления» выдержан в переливах одной и той же тягостной мелодии; поэтому и развязка здесь воспринимается действительно как избавление.

Вот он, жизненный ад, где только со смертью кончается неизбывный кошмар. Они уходят, уходят, эти старики, а мы только провожаем их взглядом…

Разве не на памяти нашего поколения события тех тридцатых годов, когда монополистический капитал посадил в кресло канцлера Гитлера? Разве не было тогда развернуто широкое умерщвление больных, неполноценных и просто слабых людей? Первые шаги «нового порядка» были направлены к стихийному удовлетворению бездушной капиталистической машины. Ведь при характерном для капитализма отчуждении имеют смысл только такие понятия, как прибавочная стоимость и воспроизводство людей, которые ее должны давать. Все остальное — ненужная роскошь, дань устарелой морали. Фашизм это понял с обнаженной четкостью, доступной лишь примитивному, не «загруженному» культурой сознанию. И сделал свои выводы. И можно не сомневаться, каковы были бы его дальнейшие шаги, если бы не кончился «тысячелетний рейх» на тринадцатом году своего смрадного существования.

И все-таки что бы могло последовать за эвтоназией «неполноценных»? У Джузеппе Педериали отчужденное государство устраняет всех, кто не в состоянии выполнять научную или физическую работу либо «поставлять» новорожденных. «Система» в «Пурпурных полях» Крэйна выбрасывает даже тех, кто еще способен «поставлять». И если в сегодняшнем мире, где живет Крэйн, сорокалетний здоровый человек уже встречает затруднения при поступлении на работу, то что будет, если…

Так собираются лучи в беспощадном фокусе линзы. Они жгут нам сердце, слепят глаза, и мы не можем больше смотреть в спины уходящих навсегда стариков. Старики получили призывные повестки, они уходят в медицинские институты, уходят навсегда.

Какое чудовищное отчуждение, какие зловещие метаморфозы буржуазных институтов! Армия рассылает повестки о «призыве», врачи, точно речь идет об искусственном осеменении животных, устраивают «проверки» и, взяв на себя сразу роли судей и палачей, устраняют лишние рты. Это конкретное воплощение того иррационального ужаса, который мерещился еще Кафке. И это обвинение, предъявленное капиталистическому способу производства, самой основе его, его базису.

Захлопнулась белая дверь института за Перио Валенти. Но не скудеет скорбная череда уходящих…
Там вздохи, плач и исступленный крик
Во тьме беззвездной были так велики,
Что поначалу я в слезах поник.
Обрывки всех наречий, ропот дикий,
Слова, в которых боль, и гнев, и страх,
Плесканье рук, и жалобы, и всклики…

(Песнь третья)

Что пред этим космические катастрофы или терзания человека, рожденного в колбе по рецепту нашего современника Даниело Петруччи? Я задаю этот вопрос, мысленно сравнивая глубину воздействия произведений, затрагивающих наиболее острые общественные проблемы, с традиционной фантастикой. Где найти место в модернизированном аду для рассказов Джильды Музы, новеллы Лино Альдани «Рыбы-коты для Венеры» или юморески Эмио Донаджо «Королева Марса»?

Конечно, при желании можно было бы отыскать подходящий круг и пояс для тех, кто вынашивает зловещие планы искусственной генетической штамповки идеальных солдат («Макс»). Дело уже не в том, что в рассказах Джильды Музы слабо затронута социальная проблематика. Очевидно, просто существует определенный уровень художественного воплощения. Тематика рассказов Джильды Музы локальна и круг ее писательских интересов лежит в традиционной области чистой научной фантастики. Все это и позволяет нам не распространять на них первоначальную, пусть несколько субъективную, может быть, даже узкую схему.

Точно так же, отдавая дань мастерству авторов новелл «Рыбы-коты для Венеры» и «Королева Марса», мы вынуждены, однако, отнести эти милые миниатюры к традиционной юмористической фантастике, построенной, по сути дела, на парадоксальном анекдоте. И право же, благосклонный читатель, если вы следите за современной фантастикой, то легко согласитесь с такой оценкой.

Зато большой рассказ или, если угодно, небольшая повесть Анны Ринонаполи «Бандагал» требует нашего пристального внимания. Без нее картина фантастического ада, в котором, как уже говорилось, лишь незначительно гипертрофированы негативные тенденции современного капитализма, была бы неполной.

…Здесь не один тиран,
Который жаждал золота и крови…

(Песнь двенадцатая)

Не выходя из седьмого круга, пройдем в первый пояс. Там во времена Данте пребывали насильники над ближним и над его достоянием (тираны, убийцы, разбойники). Там осталась тень Моргентойфеля.

Очевидно, сюда же можно было бы поместить всех расистов и колонизаторов. О них как раз и идет речь в «Бандагале». Планета Нес — отличнейшая модель, иначе ее не назовешь, для исследования современных проблем колониализма. Пусть не смущают вас, читатель, галактические комбинезоны колонистов и зеленые волосы туземцев. Это не затеняет наших земных проблем, тем более что Анна Ринонаполи и не собиралась их затенять, напротив, она хотела особенно четко выявить их на фоне этакой звездной всеобщности. И дело не в том, что итальянская писательница намеревалась приписать земные недуги другим планетам. Нет, она создала повесть «Бандагал» в твердой уверенности, что ее Нес поможет далекому от политики читателю яснее понять окружающее.

О чем говорят одетые в серебристые галактические комбинезоны люди? Ну конечно, о наживе, женщинах, выпивке, заработке, мебели, антикварных предметах и прочем. И это понятно. Литературные герои должны не только произносить монологи и выполнять возложенные на них автором обязанности, но и просто жить.

Но прислушаемся… Жизненное пространство. Слаборазвитые. Циливизаторская миссия. Туземцы. Они не моются. От них воняет. Интеграция и т. д.

Это из лексикона расизма — позорной язвы двадцатого века. Это лексикон людей в комбинезонах. Что такое эта слаборазвитая планета Нес? Южно-Африканская республика? Родезия? Кто такие эти галактические «цивилизаторы»? Плантаторы из Алабамы? О ком идет речь, когда говорят о туземцах? Об африканцах? Или об итальянских рабочих, когда о них говорят моргентойфели?

Вряд ли правильно ставить вопросы именно так. «Бандагал» никого не имеет в виду конкретно и вместе с тем говорит обо всех. Недаром в роли колонизаторских фирм в «Бандагале» выступают финансовые объединения под недвусмысленными названиями: «Новая Америка», «Новая Италия», «Новая Англия». Эти могучие монополии, носящие имена недавних колониальных держав, стремятся объединиться в гигантский межпланетный картель. Право, в наш век «общих рынков» и «зон свободной торговли» это только естественно. Не могут ввести нас в заблуждение такие неологизмы, как киллергал (галактический убийца), астроганг (звездный гангстер), киберганг (кибернетический гангстер) и т. п. Легко расшифровывается и название повести: бандагал — это всего-навсего галактический бандит.

Отбросьте определения «зведный» и «галактический» — вы тут же очутитесь на Земле. Как тут не вспомнить слова Лема, сказавшего, что он пишет о современниках и для современников, только наряжает все в галактические одежды.

Встают в раскаленной реке первого пояса тени Торболи, Патрене, Бессона и легионы теней — их прототипов. Нет нужды подробно истолковывать антирасистский и антиколониальный дух повести. Это и так сразу бросается в глаза. Несколько неясен образ главного героя ее — коротышки кибербухгалтера Торторелли. Очевидно, он-то и есть бандагал. Именно его писательница хотела сделать основным носителем зла. Для этого и были использованы традиционные приемы, разработанные еще Гофманом. Действительно, временами Торторелли предстает перед нами как своего рода Крошка Цахес, порой мы даже готовы согласиться с Торболи или Патрене, которые в испуге спрашивают себя: «Кто он? А может, и впрямь дьявол?» Но почему-то на фоне всех этих торболи, патрене, бессонов коротышка-бандагал, цели которого остаются непроясненными, вызывает у нас чуть ли не симпатию. Очевидно, это происходит вопреки авторской воле. Но нашу, читатель, реакцию вполне можно объяснить. Мы слишком хорошо знаем отвратительное лицо расизма, чтобы его могли затмить не совсем ясные «галактические» злодеяния.

И, право, авторская неудача оборачивается неожиданным выигрышем. На фоне неудавшегося образа бандагала особенно неприглядными кажутся фигуры этих «цивилизаторов», «культуртрегеров», захлебывающихся в кипящих водах адской реки.

И здесь мы вышли вновь узреть светила.

Так заканчивает первую часть «Божественной комедии» великий флорентинец. Покинем и мы подземные селения и, минуя промежуточную станцию «Чистилище», устремимся в эфирные выси. Нам не остается ничего другого, поскольку действие некоторых рассказов протекает в раю, причем в совершенно прямом, а не иносказательном смысле. И не наша вина, что эта заключительная часть путешествия менее интересна. Ведь и у Данте ад получился куда более впечатляющим, чем несколько бесцветный и пресный рай. И что можно сказать о рае, из которого разбегаются ангелы («Необычный ангел»), причем они бегут не куда-нибудь, а на грешную землю? Поэтому, может быть, откажемся от этой сомнительной экспедиции? Ничего интересного нас в ней не ожидает. Вот, к примеру, юмореска Сандро Сандрелли «Прототип». В ней дается несколько отличное от ветхозаветного объяснение происхождения человека. Предположив существование в незапамятные времена протоцивилизации, мыслящие члены которой функционировали не на белковом уровне, Сандрелли рассматривает праотца нашего Адама в качестве первого образца автодинамоаминокислотных машин. Оригинально, не правда ли? Из-за этого не стоит стремиться в рай. Итак, будем считать наше путешествие законченным. И вовремя!

В дантовом аду третий пояс седьмого круга отведен специально для насильников над божеством (богохульников). Но, к счастью, и в раю, и в аду, как мы видим, установились сравнительно либеральные режимы. Иначе не миновать некоторым авторам этого сборника, а вместе с ними и вашему проводнику, благосклонный читатель, геенны огненной.

Но в наш век и ад уже не столь страшен, и в раю царит не единая (цитирую последнюю строфу «Божественной комедии») «любовь, что движет солнца и светила».

Светила и солнце движутся по законам небесной механики. Человеческое же общество движет труд, и, чтобы он везде стал свободным и радостным, люди должны знать, чем грозит закабалившая его ночь.

Сборник научно-фантастических произведений прогрессивных итальянских писателей — вклад в это общее и большое дело.

Еремей Парнов

Примо Леви

В ДАР ОТ ФИРМЫ

Я отправился на ярмарку без всякой на то надобности и без особого любопытства, побуждаемый лишь иррациональным чувством долга, которое присуще каждому миланцу. Не будь этого, общего для всех миланцев чувства, ярмарка превратилась бы в событие заурядное, иначе говоря, ее павильоны по большей части пустовали бы.

Увидев у стенда фирмы «НАТКА» Симпсона, я очень удивился. Он встретил меня ослепительной улыбкой.

— Признайтесь, вы не ожидали, что увидите за перегородкой меня, а не красивую девушку-гида или же неопытного технического консультанта? В самом деле, в мои обязанности не входит отвечать на дурацкие вопросы случайных посетителей (разумеется, я не имею в виду вас) и пытаться определить тайных конкурентов, что, впрочем, не так уж трудно — они-то задают совсем не глупые вопросы. Понимаете, я пришел по своей воле и сам не знаю, что меня заставило; хотя нет — я пришел сюда из благодарности. И в этом, право же, нет ничего постыдного.

— Из благодарности? К кому именно?

— К фирме, к кому же еще? Вчера у меня был знаменательный день.

— Вас повысили в должности?

— Нет, я и так занимал весьма солидный пост. Представьте себе, я ухожу на пенсию. Давайте заглянем в бар, я угощу вас настоящим шотландским виски.

В баре Симпсон рассказал, что по закону на пенсию ему положено уйти лишь через два года. Но он подал заявление неделю назад, и как раз вчера пришла соответствующая телеграмма из дирекции.

— Разумеется, я еще в состоянии работать, — добавил он. — Но сейчас меня интересуют совершенно иные проблемы, и я хочу располагать собою все двадцать четыре часа в сутки. В Форт-Киддивани это отлично поняли. Впрочем, им даже выгодно заполучить меня в компаньоны. Особенно после того, как удалась моя затея с муравьямимонтажниками, на прецизионных операциях.

— Поздравляю вас, Симпсон, я и не знал, что вашу идею уже осуществили.

— Да, да, я продал им патент — фунт обученных муравьев в месяц, по скромной цене три доллара. Поэтому «НАТКА» не стала жадничать — полное выходное пособие, самая высокая пенсия, восемь тысяч долларов премии и, кроме того, очень ценный подарок. Его-то я и хочу вам показать. Поверьте мне, это совершенно уникальная вещь.

Мы вернулись к стенду и удобно расположились в креслах.

— Вас мое решение может удивить, — возобновил свой рассказ Симпсон. — Но мне надоели «оригинальные идеи» этих господ из Форта. В прошлом году они решили выпустить серию измерительных приборов, призванных заменить обычные тесты и личную беседу с кандидатом при приеме на работу. Мне было поручено рекламировать и продавать эти приборы в Италии. Суть изобретения в следующем: кандидат попадает в туннель (как машина на механическую мойку), и когда он выбирается оттуда, на него готова перфокарта с оценками в баллах, степенью пригодности к данной работе, словом, КИ.

— Простите, как вы сказали?

— Ах да! КИ — это коэффициент интеллектуальности. На основе полученных данных определяют, какую вам можно предложить должность и заработную плату. В свое время я увлекался подобными «играми», но теперь не получаю ни малейшего удовольствия, скорее даже испытываю известную неловкость. Ну, а как вам понравится вот это?

Симпсон снял с витрины черный металлический предмет, который я вначале принял за теодолит.

— Это ОВО-СКЭН — зонд для особо важных особ. Он предназначен для отбора руководящих кадров. Его применяют (разумеется, тайком) во время предварительной «дружеской беседы». Простите, одну секунду…

С этими словами Симпсон навел на меня объектив и нажал кнопку.

— Говорите, пожалуйста. Что именно — неважно, только говорите… Так, а теперь пройдитесь по залу. Благодарю вас. Посмотрим. Угу, ваш коэффициент — 28, не обижайтесь, но вы не ОВО. Вот это меня и бесит — столь низкий коэффициент у такого человека, как вы! Собственно, я и хотел показать вам, что прибор ни к черту не годится. К тому же он прокалиброван по американским стандартам. И вообще меня мало интересует его устройство. Я знаю лишь, что коэффициент пригодности определяется в зависимости от покроя костюма, размера сигары, состояния зубов, умения держаться и манеры разговаривать. Возможно, мне не следовало проделывать с вами подобного нелепого эксперимента. Однако в оправдание себе и в утешение вам могу лишь сказать, что я сам с трудом набираю коэффициент 25. И то только в том случае, когда гладко выбрит. Словом, весьма глупое изобретение. Но если в Италии дела с продажей ОВО пойдут плохо, миланский филиал «НАТКИ» понесет убытки; если же этих «механических судей» начнут раскупать, то при одной мысли о руководящих деятелях промышленности с коэффициентом 100 меня мороз по коже подирает. Теперь вы, надеюсь, поняли, почему я решил уйти на пенсию раньше срока?

Он понизил голос и с таинственным видом хлопнул меня по коленке.

— Когда кончится ярмарка, загляните ко мне. Я вам покажу подарок фирмы. Тогда вы сами убедитесь, что я отнюдь не поторопился с пенсией. Штучка эта называется «Тотал рекорд», сокращенно «Торек». А если у вас есть «Торек» и скромный набор пленок, то стоит ли дальше портить себе кровь с клиентами?

Симпсон извинился, что принимает меня в служебном кабинете, а не дома.

— Здесь нам будет не так удобно, зато спокойнее, — сказал он. — Нет ничего неприятнее, чем телефонные звонки в момент прослушивания, а сюда после работы никто не звонит. И потом, должен вам признаться, моя жена недолюбливает «Торек».

Он подробно, «со знанием дела объяснил мне действие «Торека», чуда новейшей техники, оставаясь при этом совершенно невозмутимым, что, по-моему, объяснялось его профессией многоопытного продавца чудес. Из рассказа Симпсона я понял, что «Торек» — универсальное звукозаписывающее устройство. Принцип его действия основан на непосредственной связи между нервными центрами человека и электрической цепью, что стало возможным лишь после изобретения «Андрака». Благодаря «Андраку» можно, к примеру, работать на телетайпе или водить машину посредством одних только нервных импульсов, не прилагая физических усилий. Иными словами, достаточно желания, и механизм подчинится вашей воле. Нужно только предварительно подвергнуться весьма несложному хирургическому вмешательству. В самом же «Тореке» использован соответствующий рецепторный механизм, который вызывает реакции головного мозга без посредничества органов чувств.

В отличие от «Андрака» пользование «Тореком» не требует никакой хирургической операции. Передача ощущений, записанных на пленку, происходит непосредственно через электроды, вживленные в кожу. Слушателю, вернее «улавливателю звуков», нужно лишь надеть шлем. И тогда, пока пленка движется, он будет получать непрерывную серию зрительных, слуховых, осязательных, вкусовых и болевых ощущений. Кроме того, он будет испытывать так называемые подсознательные чувства, которые обычно всплывают из глубин памяти во время сна. Одним словох, «Торек» улавливает все «послания», которые мозг, или, как говорил Аристотель, «терпеливый интеллект», в состоянии принять. Передача происходит не через сенсорные органы слушателя — они отключаются, — а непосредственно через нервные окончания с помощью кода, который «НАТКА» держит в секрете. В результате слушатель — он же зритель — сопереживает события, записанные на пленку, он чувствует, что сам участвует в них, что это он вызвал их к жизни. Подобные ощущения не имеют ничего общего ни с галлюцинациями, ни со сновидениями, ибо все записанное на пленку невозможо отличить от подлинных событий. После того как кончится пленка, у вас остаются обычные воспоминания, но во время видеопрослушивания естественная память подавляется искусственными «воспоминаниями» самой пленки. Поэтому вы не помните ничего из предыдущих прослушиваний, и у вас не наступает утомления или пресыщения. Прослушивание любой пленки можно повторять бесконечно, и всякий раз вы сталкиваетесь с новыми, совершенно непредвиденными случайностями.

— У кого есть «Торек», тот сам себе бог и царь, — заключил Симпсон. — Что бы вы ни пожелали испытать, достаточно выбрать соответствующую пленку. Хотите побывать на Антильских островах? Подняться на вершину Монблана? А может, у вас появилось желание облететь за час Землю, испытав состояние невесомости? Достаточно запереться в комнате, надеть шлем, а уж об остальном позаботится «Торек».

Я молчал, а Симпсон с любопытством наблюдал за мной сквозь толстые стекла очков.

— Похоже, вы удивлены, — заметил он.

— Просто мне кажется, что этот «Торек» — опасная штука. Ни один из приборов вашей фирмы, более того, вообще ни один прибор в мире не угрожает нашим привычкам и укладу жизни в такой степени, как «Торек». Любая инициатива, вся человеческая деятельность практически становится ненужной, бессмысленной. Это означает последний шаг к полнейшей инертности. После того как мы купили телевизор, мой сын часами не отходит от экрана, словно ослепленный автомобильными фарами заяц. Сам я сбегаю из дому, но для этого мне нужно заставить себя подняться и уйти. А у кого достанет силы воли отказаться от «Торека»? Он представляется мне куда опаснее любого наркотика. Кто захочет работать? Кто станет заботиться о семье?

— Но ведь «Торек» еще не поступил в продажу, — возразил Симпсон. — Я же вам сказал, что получил его в подарок по случаю ухода на пенсию, пока это единственный в мире экземпляр. Ну а если уж быть абсолютно точным, то это даже не подарок — официально прибор принадлежит фирме, а я получил его в бессрочное пользование как премию и одновременно с целью опытной проверки. Так что…

— Во всяком случае, — прервал я Симпсона, — раз «Торек» изобрели и сконструировали, значит, фирма намерена его продавать.

— Все очень просто. Владельцы «НАТКИ» неизменно преследуют две цели — заработать побольше денег и приобрести еще большую популярность, что в конечном счете означает новые доходы. Разумеется, фирма хотела бы начать серийное производство «Торека», но у ее владельцев достаточно здравого смысла, чтобы понять простейшую истину — конгресс не разрешит бесконтрольного распространения этого прибора. Поэтому сразу нее после того, как был создан прототип, они первым делом позаботились запатентовать буквально каждую деталь «Торека». Кроме того, они добиваются официального разрешения бесплатно распределять «Торек» по всем санаториям и среди всех инвалидов и неизлечимо больных. Более трго, они пытаются провести закон, по которому «Торек» будет вручаться каждому, кто уходит на пенсию.

— Значит, вы, Симпсон, являетесь как бы прототипом пенсионеров будущего?

— Да, и должен признаться, что сама идея мне по душе. Я получил «Торек» всего две недели назад и уже провел с ним несколько незабываемых вечеров. Конечно, нужны воля и рассудительность, чтобы не сидеть наедине с «Тореком» целыми днями, — тут вы правы. Незрелому юнцу я бы «Торек» не доверил, но в моем возрасте это неопасно… А какое я получил наслаждение! Хотите попробовать? Я дал обязательство не продавать его и не одалживать, но вы человек надежный и, разумеется, сохраните все в тайне. Кстати, меня просили проверить возможности «Торека» в качестве вспомогательного учебного пособия для изучения географии и естественных наук, и меня крайне интересует ваше мнение.

— Садитесь, — сказал Симпсон. — Пожалуй, лучше задернуть шторы. Нет, нет, спиной к свету. Вот так. Отлично. У меня всего тридцать пленок, но еще семьдесят уже находятся в генуэзской таможне, так что скоро будет полный ассортимент.

— А кто выпускает пленки? Каким путем?

— Предполагается создавать специальные пленки, но пока запись осуществляют обычным путем. Отдел распространения фирмы предлагает записать свои впечатления всем, кто по характеру работы пережил любопытные приключения, к примеру летчикам, альпинистам, аквалангистам. Если данное лицо принимает предложение, фирма заключает с ним контракт. Гонорар немалый — от двух до пяти тысяч долларов за каждую запись. Для регистрации впечатлений, как вы уже знаете, достаточно надеть шлем. Все, что альпинист или, скажем, летчик испытывает, автоматически передается на студию записи, а потом пленку размножают в нужном количестве.

— Да, но если субъект знает, что каждое его ощущение фиксируется, это тоже попадает на пленку. Таким образом, вы будете «сопереживать» не полет какого-то космонавта, а полет космонавта, который знает, что на голове у него шлем аппарата «Торек» и что каждое его ощущение улавливается.

— Это верно, — подтвердил Симпсон. — В большинстве пленок, которые я прослушал, ощущение внутренней скованности субъекта прослеживается весьма четко, но некоторые люди путем упорных тренировок научились подавлять это ощущение на время записи. Впрочем, чувство неловкости при прослушивании быстро проходит. Что же касается шлема, то он вообще не мешает.

Я попытался изложить Симпсону свои сомнения морального порядка, но он прервал меня.

— Ходите начнем с записи футбольного матча? В Штатах футбол не очень популярен, но я, с тех пор как поселился в Италии, стал яростным болельщиком «Милана». Я лично уговорил Расмуссена записать свои ощущения в ходе встречи и свел его с представителями фирмы. Он заполучил три миллиона лир, а «НАТКА» — редкостную пленку. Потрясающий, скажу вам, игрок! Такого полусреднего не часто увидишь.

— Да, но я ничего не понимаю в футболе. Я не только сам не играл, но и не видел ни одного матча, даже по телевизору.

— Это не имеет значения, — Симпсон решительно отмел мои робкие возражения и включил контакт.

Солнце изрядно припекало, в воздухе носились мириады пылинок, я совершенно явственно ощущал запах сухой земли. Майка прилипла к потному телу, правое колено немного побаливало. Я рывком догнал мяч и, заметив, что левый край открылся, дал ему точный пас. Мой партнер хитроумным финтом обвел защитника, и мы оба устремились к воротам. Вратарь бросился навстречу левому крайнему, тот передал мяч мне, и я с ходу сильно пробил в верхний угол. Зрители вскочили с мест и дико заревели «го-ол!», я почувствовал, как кровь прилила к лицу и радостно заколотилось сердце. На этом все кончилось, и я снова очутился в кресле.

— Ну как? Пленка короткая, но зато какие ощущения! Разве вы почувствовали, что это запись? Когда прорываешься на вратарскую площадку, тут уж не до раздумий.

— В самом деле, это было весьма любопытно. Так необычно и радостно чувствовать, что твое тело вдруг стало молодым, ловким, сильным! Да и забивать гол очень приятно. В этот момент думаешь только о том, как бы поточнее пробить по воротам. А дикий рев болельщиков! И все-таки, когда я… то бишь Расмуссен, ждал паса, в голове вдруг мелькнула совершенно посторонняя мысль — сегодня, в 9 вечера на виа Сан Бабила меня будет ждать высокая темноволосая девушка по имени Клаудия. Ощущение было мимолетным, но очень четким. Скажите, Симпсон, когда вы слушаете пленку, вас тоже посещают посторонние мысли?

— Да, конечно. Но это только усиливает ощущение реальности происходящего. Ведь никто не может в мгновение ока стереть все предыдущие воспоминания, их нет разве что у новорожденного. Я слыхал, только по этой причине некоторые отказывались подписать соглашение с фирмой — не хотели, чтобы «Торек» записал и их тайные воспоминания. Ну как, у вас не появилось желания попробовать еще раз?

Я попросил Симпсона показать мне названия других пленок. Он согласился. Названия были весьма краткими и невыразительными.

— Лучше, если вы выберете сами. Мне эти названия ничего не говорят.

— Пожалуй, вы правы. К тому же им нельзя доверять, как, впрочем, и названиям книг и фильмов. Пока у меня не так уж много пленок. Но уже готов полный каталог, в котором систематизированы все мыслимые ощущения и переживания. Вот он.

В каталоге было около девятисот названий, систематизированных по семи различным группам, согласно новейшей тематической классификации Деви. В первую группу входили пленки на тему «Искусство и природа». Я запомнил названия некоторых из них: «Закат в Венеции», «Средиземноморье в стихах Квазимодо», «Циклон Магдалена», «День среди рыбаков», «Курс на Северный полюс», «Чикаго, каким его видит Ален Гинсберг», «Мы, аквалангисты».

Симпсон заметил, что, скажем, «Закат в Венеции» описан не каким-нибудь невежественным туристом, а известным поэтом, человеком высокой культуры и острого ума. У всех пленок этой группы была белая этикетка.

Вторая тематическая группа пленок с розовой этикеткой имела общее название «Власть». Они были рассортированы по целому ряду подгрупп: «Насилие», «Война», «Спорт», «Богатство».

— Разумеется, такое деление весьма условно, — пояснил Симпсон. — Я, к примеру, на пленку «Гол Расмуссена», которую вы только что прослушали, наклеил бы белую, а не розовую этикетку. И вообще пленки с розовой этикеткой меня мало интересуют. Но говорят, в Америке существует черный рынок, и там исключительным спросом, особенно среди молодежи, пользуются именно плеяки с розовой этикеткой. Недобросовестные механики из украденных частей собирают «Торек» и затем тайно продают его на рынке. Разумеется, они негодяи, но, пожалуй, многим юнцам полезно прослушать пленку с записью, скажем, дикой драки в кафе. Это навсегда отобьет у них охоту к такого рода развлечениям.

— А не произойдет ли обратного? — возразил я. — Не случится ли с ними того же, что и с леопардами, которые, однажды вкусив человеческой крови, уже не могут без нее обойтись?

Симпсон внимательно посмотрел на меня.

— Э, вы типичный итальянский интеллигент. Я вас изучил за много лет — добропорядочная буржуазная семья, денег в достатке, любящая, но властолюбивая мамочка, религиозное воспитание, никакой военной службы, никаких спортивных увлечений, разве что теннис. Долгое и нудное ухаживание за несколькими женщинами, женитьба, спокойное местечко — и так всю жизнь. Не правда ли?

— Гм, что касается меня, не совсем…

— Разумеется, я могу ошибиться в частностях, но суть именно такова, не отпирайтесь. Вы избегаете борьбы, особенно кулачной драки, а желания доказать свое превосходство у вас хоть отбавляй. В сущности, именно поэтому вы признали Муссолини своим главой. Вам нужен был сильный человек, борец, и Муссолини, пока мог, разыгрывал из себя храбреца и непреклонного Повелителя. Но мы уклонились в сторону. Хотите сами испытать, что это значит — кулачный бой? Тогда надевайте шлем, а потом поделитесь своими впечатлениями.

Я сидел, а они, окружив меня кольцом, ехидно ухмылялись. Все трое были в полосатых свитерах. Один из них (его звали Берни) злобно ругал меня на жаргоне, и я, как ни странно, отлично его понимал. Он называл меня «недоумком», «подвальной крысой» и методично, с изощренным садизмом всячески оскорблял мое самолюбие. Он ненавидел меня, потому что я был «даго». Я не отвечал на его насмешки и с деланным равнодушием попивал вино. В глубине души я испытывал ярость и страх, хотя понимал, что это всего лишь сценический трюк. Но оскорбления были неподдельными, и они больно ранили меня. К тому же сама ситуация была не новой, хотя ранее мне никогда не приходилось попадать в такую переделку. Сын итальянских эмигрантов, мускулистый и крепкий девятнадцатилетний парень, я был настоящий даго. Я глубоко этого стыдился и одновременно был этим бесконечно горд. Мои преследователи были моими давними врагами и соседями по дому. Белокурые англосаксы, они скрытно ненавидели меня, но долго не решались сказать об этом прямо. Контракт с фирмой «НАТКА» позволил им наконец безнаказанно и нагло оскорблять меня. Я знал, что и они и я подписали контракт, но это ничуть не ослабляло нашей взаимной ненависти. Больше того, само сознание, что я согласился за деньги драться с ними, лишь усиливало мою злобу и ярость. Когда Берни, передразнивая мой неаполитанский диалект, промяукал: «Маммина миа! Мадоннина санта!» и послал мне шутливый поцелуй, коснувшись губ кончиками пальцев, я схватил стакан с вином и швырнул его в лицо обидчику. Я увидел, что его гадкая рожа залилась кровью, и это доставило мне жестокую радость. В тот же миг я опрокинул стол и, прикрываясь им как щитом, попытался пробиться к выходу. Но тут Эндрюс ударил меня сбоку, под ребро, я уронил стол и бросился на Эндрюса. Мой удар пришелся точно в челюсть. Но пока я расправлялся со вторым врагом, Берни пришел в себя. Он и Том загнали меня в угол и принялись награждать ударами в живот и грудь. Я задыхался, перед глазами плыли черные круги. И все же, когда Берни прохрипел: «Проси пощады, ублюдок», — я шагнул вперед, притворился, будто падаю, а сам, наклонив голову, словно бык, ринулся на Тома. Я сбил его на землю, споткнулся о распростертое тело и свалился на него. Я попытался вскочить, но в тот же миг меня настиг апперкот в подбородок, который буквально поднял меня в воздух. Я потерял сознание и пришел в себя, лишь когда кто-то вылил мне на голову холодной воды. Затем все исчезло.

— Спасибо, хватит, — сказал я Симпсону, потирая подбородок, который почему-то побаливал. — Вы правы, Симпсон, у меня наверняка не появится желания драться ни всерьез, ни с помощью «Торека».

— Знаете, я прокрутил эту ленту всего один раз, и у меня пропала всякая охота прослушать ее вновь. Но я думаю, что подлинный итальянец испытывал бы определенное удовлетворение, хотя бы от мысли, что он один дрался против троих. По-моему, эту пленку «НАТКА» записала именно для итальянских эмигрантов. Фирма, как вы знаете, стремится всемерно расширить рынок сбыта.

— А я думаю, что «НАТКА» записала эту пленку для белокурых англосаксов и для расистов всех мастей и пород. Подумайте сами, какое это наслаждение чувствовать, что жестоко страдает и мучается именно тот, кого вы хотите помучить! Впрочем, не будем об этом говорить. Скажите лучше, что представляют собой пленки с зеленой этикеткой? Что означает «Encounters»?

Симпсон улыбнулся.

— Это эвфемизм чистой воды. Знаете, и у нас, в Америке, цензура шутить не любит. По идее это — «встречи» со знаменитостями, короткие беседы простых людей с сильными мира сего. Но это, так сказать, «камуфляж». На всех других пленках записаны совсем иные «встречи» — с Синой Разинко, Индже Баум, Коррадой Колли. Вы, конечно, видели этих красоток на страницах журналов.

И тут я почувствовал, что краснею. Эта проклятая способность краснеть преследует меня с детства. Достаточно мне подумать «сейчас я покраснею», как щеки мои начинают багроветь. Мне становится ужасно стыдно, и я краснею еще больше. На этот раз меня вогнало в краску упоминание о Корраде Колли, известной манекенщице, принимавшей участие в скандальной оргии в доме графа Ревелли. Я и не подозревал, что испытываю к новоявленной гетере нездоровое любопытство. Симпсон вопросительно смотрел на меня, не зная, смеяться ему или сделать вид, будто он ничего не замечает. Но мое смятение было слишком уж явным, и наконец он решился спросить:

— Вам нездоровится? Может, здесь слишком душно?

— Нет, нет, — задыхаясь, ответил я. — Со мной такое частенько случается.

— Неужели вас так взволновало упоминание о Корраде Колли? Может, вы тоже были там? — спросил он, понизив голос.

— Что вы?! Как вам такое могло прийти в голову? — запротестовал я, краснея еще больше.

Симпсон растерянно молчал. Он притворялся, будто смотрит в окно, а сам тайком бросал на меня любопытные взгляды. Наконец он не выдержал:

— Послушайте, мы знаем друг друга два десятка лет. Вы пришли сюда, чтобы на себе испытать действие «Торека», не правда ли? Так вот, эта пленка у меня есть. Кстати, я ни разу ее не прослушивал и даже не вынимал из кассеты. Что вам мешает ее прослушать? Поверьте мне на слово, тут нет ни малейшего греха. Ну, не бойтесь же, надевайте шлем.

Я сидел на табуретке в артистической уборной и ждал кого-то. Раздался стук в дверь, и я сказал: «Войдите». Голос был не «мой», и в этом не было ничего особенного. Но он принадлежал женщине, и это уже было странно. Когда мужчина вошел, я повернулся к зеркалу, чтобы пригладить волосы… В зеркале отразилось лицо Коррады Колли, ее светлые, как у кошки, глаза, ее продолговатое розовое лицо, густая черная коса — символ фальшивой невинности. Но облик Коррады Колли принял я, а не кто-либо другой… Мужчина подошел ближе… Я бешено рванул шлем.

— Что вы делаете? — донесся до меня издалека слабый голос Симпсона. — Что случилось? Подождите, подождите, да вы так шнур порвете!

Потом все вокруг окуталось тьмой, наступила тишина. Симпсон отключил ток. Я был вне себя от ярости.

— Как вы смели?! Что за идиотские шутки! С меня довольно, я ухожу.

Симпсон недоумевающе поглядел на меня, потом схватил пленку, прочел ее название и побелел как полотно.

— Поверьте, я никогда не посмел бы подшутить над вами. Произошла ошибка, глупейшая, непростительная ошибка. Посмотрите сами, я был убежден, что на этикетке написано «Вечер с Коррадой Колли», а на самом деле«Коррада Колли, вечер с…» Это пленка для синьор. Я ни разу ее не прослушивал и потому допустил столь досадную оплошность.

Мы в смятении глядели друг на друга. И хотя я попрежнему испытывал сильнейшее смущение, мне вспомнилось, что «Торек» предназначен и для воспитательных целей, и с трудом удержался от смеха.

Но Симпсон смотрел на меня с таким отчаянием и мольбой во взоре, что я просто не мог дольше сердиться на него.

— Ну, хватит об этом. Лучше скажите, что за чудеса скрыты в пленках с серой этикеткой?

— Так вы больше на меня не сердитесь? Благодарю вас, обещаю в дальнейшем быть более внимательным. А это — серия «Эпик».

— «Эпик»? Случайно не освоение Дальнего Запада, разные там военные эпизоды? Все эти «забавные» штучки, которые так нравятся вам, американцам?

Симпсон поистине с христианским смирением сделал вид, будто не заметил иронии в моих словах.

— Нет, эпические подвиги здесь ни при чем. Тут записано все, что связано с так называемым «эффектом Эпикура». Как вы, очевидно, знаете, речь идет о том, что с прекращением состояния страдания наступает… Впрочем, не буду заранее раскрывать секрета. Дайте мне возможность реабилитироваться. Ручаюсь, что на сей раз вы можете не опасаться неприятного сюрприза. К тому же эту пленку «Жажда» я сам не раз прослушивал. Разрешите, я помогу вам надеть шлем.

Жара была просто невыносимая. Кругом высились коричневые скалы, внизу расстилалась унылая песчаная равнина. Я испытывал сильнейшую жажду, но чувства усталости и отчаяния не было. Я знал, что это всего лишь видеозапись, что сзади едет джип фирмы «НАТКА», что я подписал контракт, обязавшись не пить трое суток. Мне было известно также, что я безработный из Солт-Лэйк-Сити и что скоро я смогу выпить хоть целое ведро воды. Мне было ведено идти в определенном направлении, и я повиновался. Жажда была столь нестерпимой, что пересохло не только в горле и во рту, казалось, высохли глаза, а в мозгу то зажигались, то гасли большие желтые звезды. Я прошагал еще минут пять, то и дело спотыкаясь о камни, как вдруг увидел, песчаную площадку, обнесенную полуразрушенной каменной стеной. В центре площадки был колодец с веревкой и деревянным ведром. Я опустил ведро вниз и когда вытащил его, то меня ослепило сверкание воды. Я хорошо знал, что это не ключевая вода, что колодец вырыли только вчера, а воду привезла автоцистерна, стоявшая неподалеку в тени бурой скалы. Но жажда была реальной и мучительной, и я пил, пил жадно, словно теленок, зарывшись лицом в прозрачную воду, и никак не мог оторваться. Время от времени я останавливался, чтобы передохнуть, испытывая самое большое и простое из наслаждений, доступных живущим. И это наслаждение называлось утолением жажды. Однако длилось оно недолго. Я не выпил и литра, а вода больше не доставляла мне никакой радости. Внезапно видение желтой пустыни растаяло, и я очутился в пироге, плывущей по бурному безбрежному морю. И на этот раз я испытывал жажду и знал, что скоро появится вода, прозрачная и необычайно вкусная. Но откуда — мне было неясно: кругом были лишь море да безоблачное небо. Но вот метрах в пятидесяти от пироги всплыла миниатюрная подводная лодка с надписью на борту «НАТКА-11», и сцена вновь закончилась чудесным утолением жажды. Впоследствии я побывал в тюрьме, в товарном вагоне, на больничной койке, и неизменно недолгое чувство жажды сменялось радостным ощущением вкуса ледяной воды на губах, причем избавление всякий раз выглядело неестественно простым и одновременно надуманным.

— Схема несколько однообразная, да и режиссура слабовата, но основная цель, безусловно, достигается, — сказал я Симпсону. — Действительно, в конце испытываешь чувство ни с чем не сравнимого облегчения.

— Это знает каждый, но без «Торека» немыслимо было бы за какие-нибудь двадцать минут столько раз испытать чувство огромной радости. А кроме того, субъект не подвергается ни малейшей опасности, он избавлен от долгих и жестоких мучений, неизбежных при настоящей, неподдельной жажде. И заметьте, во всех пленках «Эпик» чередуются кратковременное неприятное ощущение и столь же непродолжительное, но очень сильное чувство избавления от опасности. Помимо этой пленки, есть пленки, зафиксировавшие чувство голода и по крайней мере десять видов физических и моральных страданий.

— Эти пленки меня удивляют, — сказал я. — Бесспорно, из других можно извлечь кое-что полезное и приятное, ведь получают же зрители удовольствие от концерта или от победы любимой футбольной команды. Но какое удовольствие можно извлечь из этих искусственных, «обезболенных» чудес? По-моему, их могут оценить разве что чудаки-одиночки, предпочитающие консервы свежему мясу. И потом, эти бездушные игры аморальны.

— Возможно, вы правы, — помолчав, сказал Симпсон. — Интересно, однако, как вы на это посмотрите, когда вам будет лет семьдесят или восемьдесят? И должны ли думать так же, как вы, паралитики, люди, прикованные к постели, все те, кто живет, чтобы умереть?

Последовала короткая, но томительная пауза, и Симпсон поспешил показать мне пленки «супер-я» с голубой этикеткой (спасение утопающих, самопожертвование, тайны творчества знаменитых художников, поэтов, музыкантов), а затем пленки с желтой этикеткой, на которых запечатлены религиозные высказывания людей самых различных вероисповеданий. Он не без гордости упомянул, что немало миссионеров уже заказали такие пленки, чтобы новообращенные заранее узнали, какие духовные радости их ожидают.

Потом Симпсон подвел меня к ящику, где хранились пленки с черной этикеткой. Он объяснил, что здесь собраны различные пленки, условно объединенные под названием «Особый эффект». По большей части речь идет об экспериментальных записях, призванных запечатлеть многое из того, что станет возможным в недалеком будущем.

Несколько пленок — синтетические, то есть не записанные с натуры, но смонтированные путем наложения образа на образ, точно так же как создается синтетическая музыка и мультипликационные фильмы. Благодаря этой особой технике монтажа были воссозданы неведомые доселе ощущения. Симпсон рассказал, что в одной из лабораторий фирмы «НАТКА» группа техников работает над записью трагической смерти Сократа, какой ее увидел Федон[1].

Некоторые пленки с черной этикеткой предназначены исключительно для научных целей. К примеру, в них зафиксированы эксперименты с новорожденными, гениями, неврастениками, психопатами, идиотами, даже с животными.

— С животными? — удивился я.

— Да, эксперименты над высшими животными с нервной системой, мало отличающейся от нашей. Есть записи о собаках («Grow a tail!» — «Отрастите и вы хвост!» — с энтузиазмом призывает каталог), о котах, обезьянах, лошадях. У меня пленок с черной этикеткой всего одна. Советую вам прослушать ее, чтобы приятно закончить вечер.

(Ледники искрились под слепящим солнцем, на небе — ни облачка. Я медленно парил, расправив крылья (или руки?) над узкой горной долиной. Она возвышалась над уровнем моря по крайней мере на две тысячи метров, но я отчетливо видел каждый камень, каждую травинку и даже рябь, которая пробегала по кристально чистой воде горного ручья. Мои глаза приобрели необычайную остроту: одним взглядом я охватывал почти всю долину и сторожившие ее скалы. Между тем внизу я различал лишь черную тень. Я слышал шелест ветра и далекий голос реки, чувствовал, как упруго бьет о крылья воздух, но одновременно испытывал какоето оцепенение. Я, отчаянно напрягал мозг, пытаясь вспомнить, что мне нужно сделать. Я точно знал, куда, в какое место должен потом вернуться (на черневшую вдали скалу у зубчатого края ледника, там было мое гнездо, моя самка, мои птенцы), но что именно мне предстояло сделать — ускользало из памяти. Я развернулся против ветра, спустился пониже над продолговатым гребнем и быстро полетел в направлении с юга на запад. Теперь моя огромная тень неслась впереди меня, рассекая стебли травы и комья земли. Сурок-часовой успел трижды свистнуть, прежде чем я его увидел. В то же мгновение я заметил, что прямо подо мной колеблются колосья дикого овса — заяц, все еще не снявший своей зимней шубки, отчаянными прыжками помчался к норе. Я сложил крылья и спикировал прямо на зверька. Он был уже в метре от спасительной норы, когда я расправил крылья, чтобы уменьшить скорость падения, и выпустил когти. Я на лету схватил свою жертву и снова рывком взмыл ввысь. Теперь я точно знал, что должен был сделать, чувство напряжения исчезло, и я плавно полетел к своему гнезду.

Было уже за полночь, когда я стал прощаться с гостеприимным хозяином. Я поблагодарил его за любезный прием и особенно за последнюю пленку, которая доставила мне истинное удовольствие. Симпсон еще раз попросил извинить его за досадную оплошность.

— Конечно, нужно быть предельно внимательным, малейшая неосторожность может привести к самым неожиданным последствиям. Позволю себе рассказать на прощание, что случилось с Крисом Вебстером, инженером фирмы «НАТКА», когда он записывал на первую типовую пленку прыжок с парашютом. Вебстер захотел проверить запись и вдруг, к своему величайшему изумлению, очутился на земле, а рядом валялся нераскрывшийся парашют. Внезапно купол парашюта надулся, взметнулся ввысь, словно снизу подул сильный ветер, и Вебстер почувствовал, что его неудержимо уносит в поднебесье. Минуты две он летел довольно спокойно, а потом стропы резко дернулись, и парашют ринулся вверх с поистине головокружительной быстротой. У Вебстера захватило дыхание, и в то же мгновение парашют захлопнулся, словно зонтик, перекувырнулся несколько раз, сморщился и прилип к плечам. Крис Вебстер несся точно ракета, но все же заметил, что навстречу ему летит самолет с раскрытой дверцей. Крис нырнул в кабину и потом долго еще не мог прийти в себя от страха. Разумеется, вы уже догадались — он вставил в «Торек» пленку не с той стороны.

Прощаясь, Симпсон взял с меня обещание, что я снова приду к нему в ноябре, когда у него будет полный набор пленок.

Бедный Симпсон! Боюсь, что для него все кончено. После многих лет верной и непорочной службы последнее изобретение «НАТКИ» его доконало. А ведь «Торек» должен был обеспечить ему спокойную и приятную старость.

Симпсон сражался с «Тореком» как титан, но битва была проиграна с самого начала. Он пожертвовал ради «Торека» всем: своими пчелами, работой, сном, книгами. Но, увы, «Торек» не вызывает чувства пресыщения. Каждую пленку можно прокручивать бессчетное число раз, и неизменно ваша память отключается и выплывает чужая, записанная на пленку. Поэтому Симпсон не испытывает скуки, но, безбрежная как море, она захлестывает беднягу, едва кончается пленка. И тогда ему ничего другого не остается, как поставить новую. С двух часов в день он перешел на пять, затем на десять, восемнадцать. Без «Торека» он погибнет, но и с «Тореком» он пропал, окончательно погиб. За шесть месяцев он постарел лет на двадцать и стал похож на тень.

В редкие дни, когда он в мире с самим собой, Симпсон сравнивает себя с царем Соломоном, у которого было шестьсот жен и безмерное богатство, но который превыше всего ценил мудрость. Однако свою мудрость Соломон обрел, пройдя через страдания, прожив долгую жизнь, полную грехов и праведных дел. А мудрость Симпсона — плод сложного электронного устройства и видеомагнитофона с восмью дорожками. Симпсон это знает, и ему бывает нестерпимо стыдно. И чтобы избавиться от этого горького чувства, он снова включает «Торек». Бедняга сознает, что неумолимо приближается к смерти, но и это его не страшит. Ведь он уже испытал ее шесть раз в шести различных вариантах, записанных на шести пленках с черной этикеткой.

Серджо Туроне

РЕКЛАМНАЯ КАМПАНИЯ

Вместе с ключом от номера портье вручил ему конверт.

— Вам письмо, — сказал он.

Фауст вскрыл конверт, заранее зная, о чем идет речь: очередная просьба поторопиться. Он небрежно сунул письмо в карман и прошел в свой номер. Неужели они не понимают, что серьезно работать можно лишь в спокойной обстановке? Он и сам знает, что время не ждет, но некоторые задания нельзя выполнить в короткий срок. Действуешь впустую месяц-другой, а потом, когда начинаешь думать, что уже все потеряно, вдруг приходит успех. И, остается только пожинать плоды тщательной подготовки.

В первый момент, поднимаясь по лестнице, Фауст решил было послать отчет, который хотя бы на время успокоил начальство. Но он тут же отказался от своего намерения — на сегодня он мог составить отчет лишь в самых общих выражениях, что взволновало бы начальство еще сильнее. Он пересек коридор, обитый розовым бархатом, и вошел в номер.

Было еще довольно рано, и спать ему не хотелось. Он сел за письменный стол и открыл регистрационную тетрадь. Да, положение не из приятных. Из двенадцати первоначальных кандидатов, отобранных со всей тщательностью в рекламных агентствах Нью-Йорка, осталось всего три. Первые девять зондажей дали поистине катастрофические результаты. Пять человек были забракованы из-за явной непригодности еще до того, как он смог перейти к сути дела. Четверо других в конце беседы реагировали на его предложение самым отрицательным образом. Один из них, когда они сидели за столиком, начал кричать на весь ресторан и обозвал его, Фауста, шутом. Второй пригрозил вызвать полицию, а третий вообще упал в обморок. Что, если встреча с тремя последними кандидатами даст такие же результаты? Тогда придется ехать в другой город и начинать все сначала. Но его заверили, что в сфере рекламы ни один город не в состоянии конкурировать с Нью-Йорком. Если уж он здесь не сумеет найти подходящего кандидата, то насколько труднее будет это сделать, скажем, в Чикаго, Париже или Лондоне!

«Впрочем, глупо сдаваться заранее», — подумал он и решил, что самое лучшее сейчас — лечь спать. Фауст знал, что выспаться как следует ему не удастся. Он не привык к ночному шуму гигантского города. С улицы сквозь щели в жалюзи проникал свет автомобильных фар. Лучи света вычерчивали на потолке причудливые узоры, отчего Фаусту было как-то не по себе. К тому же завтрашний день обещал быть весьма трудным — ему предстояла встреча с тремя последними кандидатами.

Наконец он заснул и проспал тяжелым беспокойным сном до тех пор, пока не зазвонил телефон. Фауст поспешно оделся и спустился в бар. Попивая кофе, он перелистывал записную книжку.

Итак, первая встреча в 9.30 в помещении «Моррис компани» с господином Юджином Моррисом младшим. В свое время Юджин Моррис унаследовал от отца скромное рекламное агентство, а теперь оно стало по значимости третьим в Соединенных Штатах.

Зал ожиданий был довольно стандартным: на стенах — рекламные плакаты и медали фирм. Немного погодя курьер провел Фауста в служебный кабинет шефа. Моррис, худой, лысый, был одет врсьма скромно для президента столь крупного и влиятельного рекламного агентства.

Однако Фауст с радостью отметил, что ему несвойственна механическая, заученная вежливость, присущая большинству американских бизнесменов. Он улыбался дружелюбно и открыто.

Фауст начал разговор, как обычно: вынул заранее заполненный чек на миллион долларов и положил его на стол перед Юджином Моррисом.

— К сожалению, в данный момент я лишен возможности сообщить вам название фирмы, интересы которой я представляю. Поэтому прошу вас принять этот аванс как доказательство нашей абсолютной платежеспособности, — сказал он. — А теперь, господин Моррис, позвольте задать вам несколько вопросов.

В ответ Моррис улыбнулся обаятельной улыбкой.

— К вашим услугам.

— Ваше агентство специализируется на рекламе какой-либо особой продукции или же вы рекламируете самые различные товары?

— Любые товары.

— А не согласились бы вы разрекламировать нечто такое, что публика отвергает из давних, укоренившихся предубеждений?

— С удовольствием, — ответил Моррис. — Сложные случаи — наша гордость. Вы помните историю с порошковым молоком Бебелуйа?

Фауст, понятно, не помнил, но сказал, что да, конечно, такое забыть нельзя.

— Это молоко, — продолжал Моррис, — вызвало смерть семидесяти пяти младенцев. Разразился грандиознейший скандал. И тогда фирма обратилась к нам. Мы выждали год, а потом развернули по всей стране мощную рекламную кампанию. «Бебелуйа гигантом сделает меня». Вы, разумеется, не забыли плакат, на котором изображен младенец, держащий на руках мать?

Фауст кивнул головой.

— Так вот, теперь молока Бебелуйа продают больше, чем до скандала.

— Все это так, — сказал Фауст, — но продукт, который мы хотим разрекламировать, осужден общественным мнением в силу древних предрассудков. Собственно, это даже не продукт…

— Никакой предрассудок не устоит перед техникой оккультного убеждения.

— Тем более, — заметил Фауст, — что в нашем случае речь идет о рекламе вещи объективно вполне приемлемой.

— Это не имеет значения. Я, знаете ли, закоренелый скептик.

— Простите, как вы сказали?

Моррис удивленно взглянул на него.

— Закоренелый скептик.

— В таком случае извините за беспокойство, но мы вынуждены отказаться от ваших услуг.

Моррис развел руками и возвратил чек.

О, круг смыкается — осталось всего двое.

Фауст вызвал такси и дал шоферу адрес фирмы «Фултон энд Фултон». Оставалось больше часа до встречи с Макдональдом — генеральным директором фирмы, но Фауст уже знал по опыту, что в Нью-Йорке чем раньше выедешь, тем лучше. Больше всего его поражали светофоры; он испытывал восторг и одновременно растерянность при мысли, что миллионы людей с совершенно различными вкусами, желаниями, характерами одинаково покорно подчиняются ритму красного и зеленого цвета.

Резиденция фирмы «Фултон энд Фултон» — высоченный небоскреб из стекла и мрамора — мало чем отличалась от служебных зданий аналогичного типа. В ней царил тот же дух деловитости и оптимизма.

Вначале разговор с господином Макдональдом складывался вполне благоприятно. Старый шотландец не выразил удивления даже тогда, когда Фауст упомянул о том, что, если они придут к соглашению, фирме «Фултон энд Фултон» предстоит развернуть рекламную кампанию во всем мире. Правда, ему с трудом удавалось скрыть свое любопытство, но Фауст не торопился раскрыть все карты. Прежде чем сделать конкретное предложение, он хотел установить с генеральным директором дружеский контакт.

Было обеденное время, и Фауст пригласил его в лучший ресторан города. К их столику тут же подошел метрдотель и протянул им меню. Ресторан славился изысканными кушаньями, но Макдональд заказал вареную рыбу в белом соусе.

— Как вижу, в еде вы очень скромны, — заметил Фауст.

— Отнюдь нет. Но сегодня пятница. А я очень религиозен.

Обед протекал вяло. Фауст не знал, как ему сказать Макдональду, что разговор потерял для него всякий интерес. В конце концов он принял решение быть откровенным. «Религиозность не входит в число достоинств, которые требуются от наших будущих сотрудников».

На морщинистом лице старого шотландца отразилось явное разочарование, и Фаусту это было неприятно. Оба они испытывали неловкость и, не сговариваясь, поспешили встать из-за стола.

Оставался всего один. Фаусту захотелось немедленно в последний раз испытать судьбу, и он решил отправиться в «Турризи энд Ломбарде компани», не дожидаясь условленного часа встречи.

Внешне небоскреб рекламного агентства выглядел весьма стандартно, но стойло Фаусту войти внутрь, как он убедился, что атмосфера здесь иная. Несколько носильщиков перетаскивали письменный стол, другие были заняты разборкой большого книжного шкафа. В коридоре шумела и волновалась группа служащих. Фауст подошел к ним.

— Где я могу видеть господина Джона Турризи? — спросил он.

— Сегодня вам едва ли удастся с ним поговорить, — с иронией ответил один из служащих.

— Господина Ломбарде тоже нет?

— Есть-то они оба… — промычал другой.

— Вон они. Тот, что помоложе — Турризи, — сказала пожилая женщина.

Из комнаты в глубине коридора вышли двое мужчин и направились к выходу. Яростно жестикулируя, они о чемто спорили. Фауст догнал их почти у самого выхода. Один из владельцев фирмы что-то доказывал, а другой слушал его с легкой усмешкой. Подойдя поближе, Фауст стал невольным свидетелем спора — Джо Ломбарде говорил так громко, что его невозможно было не услышать.

— Ерунда, дорогой мой, говорю тебе, ерунда! В нашем деле нельзя быть слишком щепетильным. Контракт был выгодным или невыгодным?

— Я не желаю иметь дело с мафией, — отвечал Джон Турризи.

— Послушайте-ка этого ангелочка! К нам обращается вторая по влиянию после католической церкви организация, просит нас развернуть мощную рекламную кампанию с целью упрочить ее репутацию, а мистер Турризи, видите ли, брезгует. Между тем еще вчера ты в принципе не возражал. Разве не ты мгновенно придумал гениальную рекламу: «Мафия — это правосудие на дому»? А что случилось за ночь?

— Просто я передумал.

— Но ты же отлично знаешь, — продолжал Джо Ломбарде, — что значит поссориться с мафией. Она и дня не стала ждать. Налоговые инспекторы уже пожаловали к нам в гости.

Они вышли из здания и остановились на тротуаре, не прекращая спора. Фауст не знал, как поступить. При сложившейся ситуации, вероятно, бессмысленно даже приставать к Турризи с вопросами.

В этот момент на противоположной стороне улицы показался человек с автоматом.

— Первое предупреждение, Турризи, — крикнул он и дал очередь по зданию фирмы.

В нескольких метрах от них стоял полицейский. Фауст в испуге подскочил к нему.

— Вы что, не видели?

Полицейский неторопливо повернул голову и отчеканил:

— Нет, не видел.

Фауст посмотрел на двух компаньонов. Джон Турризи улыбнулся ему печально и чуть насмешливо.

— Ты плохо кончишь, милейший, с твоими благородными помыслами! — воскликнул Джо Ломбарде. — Абсолютный кретин!

И он в ярости удалился.

Фауст подошел к Джону Турризи.

— Религиозные сомнения?

— Нет, просто моральные принципы!

— Я не прочь выпить. Не составите ли мне компанию? Заодно поговорим об одном деле, которое может вас заинтересовать.

Они гуляли и беседовали о всякой всячине до самого вечера. Лишь когда они уселись на высоченных табуретках в фешенебельном баре, Фауст заговорил конкретно о своем предложении.

— По-моему, мистер Турризи, вы — самый подходящий человек для того, чтобы организовать одну рекламную кампанию. Но прежде чем перейти к сути дела, должен вас предупредить, что это может вызвать неприятные последствия. Некоторое время назад мы хотели поручить это дело одному крупному рекламному агентству, но вынуждены были отказаться — иначе оно потеряло бы всех своих клиентов.

Джон меланхолически улыбнулся.

— Мне почти нечего терять.

— Вы готовы выехать сегодня же? — с живостью спросил Фауст.

Он ждал, что его собеседник, как и все другие, поинтересуется: «Куда, зачем?»

Но тот в ответ лишь молча кивнул головой.

Тем лучше — на месте будет куда легче убедить Турризи принять его предложение. Фауст подумал, что на сей раз он, пожалуй, не ошибся в выборе.

— Идемте, — сказал он своему новому знакомому.

Он подвел Джона Турризи к лифту, открыл дверцу, и они вошли в кабину. Фауст не нажал никакой кнопки, но лифт стал медленно опускаться вниз. Только теперь Джон Турризи выказал некоторое удивление, однако и тут не задал ни единого вопроса. Лифт набирал скорость. Минуту спустя он неожиданно плавно остановился. Фауст открыл дверцу.

— Прошу вас, — с улыбкой сказал он.

Они вышли на залитый солнцем пляж. На песке загорало несколько купальщиков, другие плавали в спокойном бирюзовом море. Кругом царила удивительная тишина, воздух был чист и прозрачен.

— Ни разу не бывал в этих местах, — сказал Джон Турризи.

— Это четвертый ров второго круга, — объяснил Фауст. Но, сообразив, что Турризи не понял, добавил: — Мы с вами в аду.

— Я представлял его себе совсем иначе, — бросил Джон.

— Охотно верю. Но не думайте, что весь ад таков. Некоторые рвы сохранили свои традиционные признаки. Идемте, я вам покажу.

Он взял Турризи за руку и повел вдоль берега по горячему песку. Они подошли к высокой скале.

— Здесь должен быть вход в третий круг, — объяснил он.

За второй скалой они увидели извилистую дорожку; сюда не проникали лучи солнца, и дальше они двигались уже в полутьме. Скала заканчивалась сводом, который вел в пещеру. Они спустились вниз, и тут их взорам предстала ужасающая картина: языки адского пламени, каменные зубцы, вопли грешников, сатанинский хохот дьяволов. Мимо них с озабоченным видом прошествовал молодой дьявол. Он крикнул Фаусту:

— Жизнь прекрасна, когда есть стоящее дело, не правда ли, милейший?

— Э, да тебе и на отдыхе неплохо живется, любезнейший, — в тон ему ответил Фауст.

— Если вы сумеете хоть несколько секунд вытерпеть эту проклятую жару, — обратился он к Турризи, — то давайте выйдем через лестницу F. Я хотел бы показать вам первый ров четвертого круга.

Они поднялись по лестнице и вскоре очутились на травянистом склоне. Здесь не слышно было адского шума, а воздух был таким же живительным и ароматным, как в горах. Они миновали холм, и пред ними возникла горная цепь, освещенная ярким солнцем. Несколько человек, сидя в траве или в тени пиний, мирно беседовали. Вдали паслось стадо, и слышался мелодичный перезвон колокольцев.

— Тех, кто предпочитает озера, — пояснил Фауст, — мы разместили в пятом рве седьмого круга. Там к их услугам парусники, водные лыжи, пневматические шлюпка. Во всех обновленных рвах вы найдете разнообразнейшие виды развлечений: спектакли, балеты, танцы, можете заказать в библиотеке любую книгу. Мы изрядно потрудились, но поверьте, это было необходимо.

Они сели в густую траву. Джон сунул в рот стебелек мака.

— Очевидно, вас интересует, зачем мы все здесь перестроили? Попробую вкратце объяснить, — сказал Фауст. — Когда по целому ряду причин загробный мир разделился на рай и ад, владыки обоих царств постановили, что наверх попадут праведники, а вниз — грешники. Не так ли?

Джон Турризи кивнул.

— Несколько веков, — продолжал Фауст, — все шло как нельзя лучше. Но затем начались споры о критериях оценки. По мнению владык рая, праведниками следовало считать тех, кто соблюдал определенные установления, а все же остальные относились к грешникам. Часто к нам в ад посылали людей, которых мы объективно считали хорошими и потому не знали, куда поместить. Не стану вам описывать всех недоразумений, приведу лишь один пример: многих грешников беспрестанно перебрасывали из одного рва в другой, а ответственный за данный ров не хотел их принимать. Все наши попытки заявить протест успеха не имели — владыки рая продолжали руководствоваться критериями, принятыми раз и навсегда.

В этот момент старик, прогуливавшийся по тропинке с книгой в руках, приветливо поздоровался с Фаустом. Тот привстал и любезно ответил:

— Добрый день, господин Вольтер.

Затем шепнул Джону Турризи:

— Вот он, скажем, был великим человеком, абсолютно честным и неподкупным. Но, кажется, он нарушил какие-то догматы… и его прислали к нам, в ад. Не могли же мы поместить его в ров пыток.

Турризи начал кое-что понимать.

— Конечно, для закоренелых грешников, — продолжал Фауст, — мы ничего не в состоянии сделать. Это не в нашей власти, но честным, порядочным людям, которые часто попадают к нам, мы можем кое-чем помочь. Лет двести назад мы начали пересматривать положение отдельных грешников и произвели соответствующий отбор. Одновременно мы приступили к грандиозным строительным работам. Многочисленные пещеры были разрушены, а на их месте были возведены шале и оборудованы чудесные пляжи.

— И вы хотите их разрекламировать? — сказал Джон Турризи.

— Совершенно верно, нас огорчает, что на Земле еще не знают об этих новшествах. Поэтому мы и обратились к вам.

Джон на секунду задумался.

— Это будет нелегким делом.

Фауст решил еще сильнее его заинтересовать.

— Вы получите соответствующее вознаграждение: миллион долларов сразу, не считая оплаты текущих расходов, а после смерти — вечный отдых на одном из наших курортов.

Он вынул из кармана заполненный чек и испытующе посмотрел на Джона Турризи. Потом ловко сунул ему чек в боковой карман пиджака.

— Итак, вы согласны?

— Да, но, поверьте, не ради денег.

Фауст в порыве радости обнял его. Затем проводил Джона к тому же лифту.

И Джон снова очутился в баре. У него было такое чувство, словно он только что очнулся от солнечного удара. Но чек в боковом кармане неопровержимо свидетельствовал о том, что случившееся не было сном7 «Прежде всего необходимо собраться с мыслями, разработать план действии».

Он вышел из бара и направился в свое агентство. Привычный шум на улицах производил на него сейчас угнетающее впечатление. И этим людям, лихорадочно спешащим куда-то, он должен рекламировать ад, такой далекий для них и абстрактный?! Им овладело уныние. По силам ли ему такая задача?

Он в задумчивости подошел к зданию агентства и, подняв глаза, увидел на фасаде следы автоматной очереди. Ему показалось невероятным, что с того момента прошел всего день. Быть может, идея возникла у него, когда он смотрел на выбоины в мраморе, оставленные пулями. Как бы то ни было, он решил действовать без промедления. Впоследствии власти ада заподозрили неладное, но им так и не удалось собрать реальных доказательств.

Джон отправился в полицейское управление, где написал официальное донесение на неизвестных лиц, совершивших днем ранее вооруженное нападение на здание рекламного агентства «Турризи энд Ломбарде компани». Не забыл он сообщить и о своих подозрениях относительно мафии.

Выйдя из полицейского управления, он сел в сквере на скамейку. Выстрел на люпары[2] не заставил себя долго ждать. Сраженный пулей в сердце, Джон еще успел подумать, что скоро он окунется в бирюзовое море и уплывет вдаль. А потом будет сидеть на горячем песке, любуясь прекрасным до невероятности пляжем.

Серджо Туроне. УКРАДЕННАЯ ДУША

Внезапно врач задал ему странный вопрос: «Вы дорожите своей душой?» До этого визит протекал как обычно, и Зигфрид Моргентойфель ясно дал понять, что весьма сомневается в успехе. Долгие месяцы бесплодных хождений по врачебным кабинетам основательно подорвали его веру в медицину. Впрочем, к этому врачу он попал на прием впервые. Обратиться к нему Моргентойфелю посоветовал знакомый психолог. Но он почему-то сказал, что никому не следует называть имени этого врача. И теперь Зигфрид Моргентойфель подумал, что, видимо, предприимчивый медик, стремясь сильнее подействовать на пациента, умышленно окружил себя ореолом таинственности. Очевидно, и этот, казалось бы, неожиданный вопрос был отрепетирован заранее.

— Разумеется, я дорожу своей душой, хотя и не слишком, — ответил он.

Врач улыбнулся.

— Надеюсь, вы не приняли меня за Мефистофеля? Речь идет о научном открытии. Правда, аппарат еще проходит экспериментальную проверку, и его применение в лечебных целях пока запрещено законом. У меня могут быть неприятности. К тому же аппарат чрезвычайно дорогой.

— Что-до цены, — сухо ответил Зигфрид Моргентойфель, — то, как вам уже известно, это беспокоит меня меньше всего.

Врач выдержал эффектную паузу и затем продолжал:

— Аппарат называется Экстрактор дельта, изобретен он совсем недавно и предназначен для извлечения души без какого бы то ни было ущерба для пациента. Но, повторяю, он еще не прошел окончательные испытания.

— Значит, чтобы избавиться от кошмаров, я должен пожертвовать своей душой?

— Совершенно справедливо, ведь больна именно ваша душа.

Зигфрид Моргентойфель растерянно потер глаза и сказал, что подумает. Он никогда не был особенно ревностным католиком, но мысль о том, что придется навсегда лишиться души, привела его в смятение.

Вообще-то рассказывать эту историю нелегко, ибо, в сущности, это две истории, в какой-то момент слившиеся в одну. Если прибегнуть к математическому сравнению, то это равносильно тому, что две параллельные прямые пересекаются в некой точке А. Нелепость, абсурд? Да, но и сама эта история абсурдна.

Итак, наступил момент, когда параллельные прямые вот-вот должны были пересечься. Два главных действующих лица, незнакомых друг с другом, едут в одном купе первого класса. У. окошка сидит Зигфрид Моргентойфель, шестидесятичетырехлетний владелец пекарни в Цюрихе. Напротив устроился Винченцо Лагана, двадцативосьмилетний калабриец из селения Корильяно. Сиденья обиты желтым бархатом. У Моргентойфеля на коленях лежит газета, но он не читает. Он дремлет, прислонившись головой к спинке сиденья, его одутловатое лицо нервно подергивается. Винченцо Лагана не спит, он смотрит в окно на поля и деревья. Время от времени он начинает разглядывать свои руки. Одет он с претенциозной элегантностью, свойственной богатым южанам.

Конечно, путешествовать в вагоне первого класса — это вам не шутка. Винченцо Лагане нравится чувствовать себя важным синьором. Он с удовлетворением потянулся.

В купе первого класса сиденья удобные, мягкие, не то что в тот раз. Да, в тот раз… А ведь прошло каких-нибудь десять дней.

Тот вагон заполнили молодые калабрийцы, одетые так же плохо, как и он сам. Сиденья были жесткие, деревянные. Стоило на минуту отлучиться в коридор или даже в уборную, как по возвращении тебя обдавало запахом дешевого сыра, вина и пота. Во сне ты прислонялся головой к плечу соседа, а он к тебе.

Скорый прибыл на пограничную станцию Кьяссо. Слабый толчок при торможении разорвал непрочную нить сна Зигфрида Моргентойфеля. Он выпрямился и кончиком указательного пальца быстро снял желтую пленку в уголках глаз. Началась проверка паспортов. Таможенный чиновник вежливо обратился сначала к пожилому господину, затем к молодому человеку. Протягивая зеленую книжицу, Винченцо сумел притвориться уверенным и равнодушным. Чиновник небрежно перелистал листы и возвратил паспорт, даже не поставив печати.

Маневровый паровоз оттащил состав на несколько сот метров, и Винченцо вновь увидел бетонную ленту вокзала, где их выгрузили десятью днями раньше, чтобы отправить назад. Некоторые громко протестовали и ругались, рискуя угодить в тюрьму. А Винченцо сразу понял, что спорить бесполезно. Путь закрыт — Швейцарии больше не нужны итальянские эмигранты.

Каким мучительным было возвращение в переполненном вагоне! Милан. А что дальше? Одни поехали на юг, в родные места, другие, у кого не было денег, но было много надежд, остались в Милане. Остался и Винченцо Лагана. Прежде всего, решил он, надо хорошенько обдумать положение. Он пересек привокзальную площадь и зашел в большой ярко освещенный бар. Возле стойки пять-шесть человек спорили о футболе. Один из них обругал защитников команды «Турин». Лагана хотел было сказать несколько теплых слов этому болвану, но потом решил не вмешиваться — хватит с него своих неприятностей. В углу стоял музыкальный ящик. Сесть за столик — значит непременно заказать что-либо. Так не лучше ли послушать песню? Он подошел к ящику со сверкающими клавишами, выбрал песню Челентано и сунул в прорезь монету. Нажал на клавиши и тут же негромко выругался. Ну и кретин! Нажал В-15, а надо было В-14. Теперь слушай бог весть кого. С ума можно сойти, это же сказка — он по ошибке выбрал детскую пластинку. Счастье еще, что другие клиенты продолжали громко спорить о футбольном чемпионате, не то бы они посмеялись над ним от души. Но раз уж он потратил пятьдесят лир, стоит послушать сказочку. В ней рассказывалось о коте в сапогах, который помог разбогатеть своему хозяину, жалкому бедняку, нарядив его в шикарное платье. Король принял бедняка за настоящего принца и отдал ему в жены свою дочь-принцессу. Говорящий кот — ерунда какая-то. Один из болельщиков сказал, что игроки туринского «Ювентуса» — живые мертвецы. В другое время горячая калабрийская кровь Винченцо вскипела бы и не миновать бы ссоры. Ведь южане болеют не столько за Турин, сколько против Милана, города богачей, которые имеют все, чего нет у них, нищих калабрийцев. Но сейчас Винченцо лишь окинул этого глупца презрительным взглядом, его мысли были заняты котом, который помог хозяину стать богатым, нарядив его в богатые одежды.

А ведь это неплохая идея. Швейцария не хочет итальянских эмигрантов. Ну что ж, значит, нужно пересечь границу под видом богатого синьора. И Винченцо решил рискнуть всеми своими сбережениями, довольно-таки скудными, но достаточными, чтобы купить отличный костюм и билет в вагон первого класса.

Приобрести костюм оказалось делом совсем не легким, потому что продавец магазина заподозрил неладное: обычно клиент в рваной одежде не покупает костюм за сорок тысяч лир. Винченцо пришлось вначале показать ему деньги. Помимо костюма, он купил рубашку и платок в верхний кармашек пиджака, галстук, носки, ботинки. Когда он вышел из магазина, одетый с иголочки, его остановили двое полицейских и потребовали документы. Продавец тут же позвонил в полицию — он твердо знал, что, когда оборванец вдруг одевается как синьор, это означает, что он совершил одно ограбление и теперь готовит другое. Полицейские тщательно обыскали Винченцо, но и это не особенно повлияло на его хорошее настроение. Спасло его рекомендательное письмо приходского священника бывшему односельчанину, который теперь жил и работал в Цюрихе. Больше того, встреча с полицейскими оказалась даже полезной, она позволила Винченцо усовершенствовать свой план. Один из полицейских, схватив его за руку, презрительно посмотрел на грязные ногти и мозолистую ладонь. Кот в сапогах никогда бы не допустил подобной оплошности. С такими ногтями самый роскошный костюм не поможет ему пересечь границу. Маникюрша изрядно потрудилась, но когда Винченцо вышел из парикмахерской, его пальцы нельзя было узнать.

И вот теперь скорый, миновав границу, мчится вдоль Луганского озера. Мерное покачивание вагона таит в себе опасность — оно навевает сон и одновременно не дает заснуть. Когда поезд въехал в туннель и стук колес сменился грохотом, проснулся и Зигфрид Моргентойфель. Он посмотрел на часы и попытался снова забыться сном. Но это ему не удалось. Тогда он взял лежавшую на коленях газету и стал рассеянно просматривать первую страницу. Читать не хотелось. С минуту он разглядывал своего соседа по купе. Наверняка итальянец. Одет довольно безвкусно, но если бы все итальянцы были такими же аккуратными и презентабельными, не существовало бы и его проблемы.

А его проблема — итальянские эмигранты, которых он принял на работу в пекарню. Тогда-то и начались ночные кошмары, нервное истощение и бесконечные визиты к врачам. Первое время он испытывал лишь смутное чувство неприязни. Ему было противно смотреть на этих черных волосатых оборванцев. Его раздражала их манера тараторить на своем тарабарском наречии, и эта их привычка вечно собираться в круг. Не говоря уж о варварском обычае носить в кармане нож.

Он всячески пытался избавиться от этой напасти, но его неприязнь к итальянцам все усиливалась.

В газетах писали, что наплыв итальянских эмигрантов с юга грозит нарушить этническую структуру Швейцарии, и это очень беспокоило Зигфрида Моргентойфеля. Его мучили угрызения совести — ведь он один из тех, кто невольно помогает создавать подобную диспропорцию.

У них и слуха-то нет. А еще говорят, что все итальянцы музыкальны от природы. Сплошное вранье — когда они поют хором, то это похоже на рев пьяных ослов. И все-таки хуже всех Риччапулли, иссиня-черный, словно бедуин, грязный, вульгарный, охочий до женщин, к тому же наглец, каких мало.

Всех их уволить? Легко сказать. А кто будет работать в пекарне? С некоторых пор швейцарцы предпочитают не заниматься тяжелым физическим трудом. Нет, он не мог их уводить. Они это прекрасно знали. А он, Моргентойфель, знал, что они это знают, и оттого ненавидел их еще сильнее.

Однажды ему приснилось, что Риччапулли ущипнул за бок белокурую работницу, и тогда он хорошенько отлупил нахального итальянца. Утром он проснулся в превосходном настроении — его лишь разочаровало, что это был сон.

Потом, быть может от переутомления, а возможно, от чрезмерного нервного напряжения, его сны стали все более беспокойными и тревожными. К Риччапулли прибавились другие итальянцы, и теперь он не только избивал их, но и бросал живыми в печь и со сладострастием глядел, как в огне они, наконец, из черных становились черно-красными. Впрочем, эти ночи еще нельзя было назвать кошмарными. Больше того, они были своего рода отдушиной, выхлопным клапаном, благодаря которому находили выход (и при том безболезненный) переполнявшие Моргентойфеля чувства.

Но внезапно канва сновидений изменилась. Случилось это однажды вечером, когда на ужин он поел жареного перца с рисом. Едва он заснул, как очутился в зале суда. На нем был серо-зеленый арестантский костюм. Судья, толстый, безликий человек в штатском, не говорил, а кричал: «Вы обвиняетесь в умерщвлении тысячи итальянцев. Что вы можете сказать в свое оправдание?» Присутствовавшие в зале негодовали. Кто-то крикнул: «Убийца!» Судья повторил вопрос, стукнув деревянным молотком по столику: «Что вы можете сказать в свое оправдание?» Его адвокат, сухой, морщинистый старик, подошел к нему и, брызгая слюной, прохрипел: «Скажите, что вы действовали согласно приказу вышестоящих властей». Судья громовым голосом рявкнул: «Отвечайте же!» «Я выполнял приказание». Жирный судья покрутил в воздухе молотком и вновь с яростью стукнул им по столу. «Ах, приказ! Все убийцы так говорят».

Зигфрид Моргентойфель подскочил в постели, словно его ударили электрическим током. Какое-то время он тешил себя надеждой, что виною всему жареный перец, но, увы, он ошибался. На четвертую ночь сон повторился и уже больше не оставлял его, всегда один и тот же, безмерно страшный. Менялось лишь число убитых — с каждым разом оно все возрастало: две тысячи, пять, двадцать тысяч. И в конце неизменно: «Все убийцы так говорят».

За несколько месяцев Зигфрид Моргентойфель катастрофически похудел. Врачи выписывали ему какие-то дурацкие лекарства, советовали отдохнуть, ничего лучшего придумать не могли. Теперь приближение ночи приводило Зигфрида Моргентойфеля в содрогание. Он пробовал обращаться к другим врачам — никакого эффекта. Лишь доктор Гольдентойфель, единственный из всех, предложил нечто конкретное: Экстрактор дельта. Но слишком уж подозрительный тип, этот Гольдентойфель. И потом, где гарантия, что он сможет жить без души, не испытывая неприятных ощущений?

С каждым новым сном росло число убитых итальянцев: сорок тысяч, пятьдесят, сто тысяч. Кошмары стали преследовать Моргентойфеля и днем. Если взгляд его случайно падал на молоток, он тут же вспоминал деревянный молоток грозного судьи. Однажды он буквально опозорился на официальном приеме в муниципалитете — в момент, когда произносились тосты, он заметил, что пожилой асессор похож на сухого, морщинистого адвоката. Ему стало нехорошо, пришлось уйти с приема.

Не помогали ни специальный курс лечения, ни рентгенотерапия, ни таблетки. Искушение вновь сходить на прием к Гольдентойфелю было очень велико, но он решительно отверг саму мысль об этом. Как-то в газете ему бросилась в глаза заметка о знаменитом шведском специалисте по психоанализу, творившем чудеса в лечении невроза. Он отправился в Стокгольм. Лекарство, которое ему прописал шведский профессор, принесло, облегчение всего на одну ночь. Затем снова начались кошмары. Теперь число убитых достигло пятисот тысяч. Оставался один выход — Экстрактор дельта. Когда искушение доводит вас почти до исступления, всегда находится уловка, чтобы сдаться, притворяясь, будто вы сопротивляетесь. Уловка эта изящно именуется компромиссом. Механизм предельно прост — он ничем не отличается от автомата с прорезью, только вместо жетона вводится словечко «если»: я твердо решил отказаться, поищу-ка другие возможности; лишь в том случае, если и эти попытки окажутся безрезультатными, я отвечу «да». Но это будет «да» с весьма серьезной оговоркой, ибо оно обусловлено целым рядом «если».

Он снова отправился к Гольдентойфелю. В этот раз кабинет врача не произвел на него такого мрачного впечатления, как прежде. И все-таки ему подействовала на нервы, самодовольная улыбка Гольдентойфеля, встретившего его словами: «Я знал, что вы решитесь».

— Я еще ничего окончательно не решил, — сказал Зигфрид Моргентойфель. — Вначале я хотел бы кое-что уточнить.

— Всегда к вашим услугам, — врач почтительно склонил голову.

— Я хочу хорошенько отдохнуть, месяца два, не меньше. Быть может, длительный отдых поможет мне избавиться от кошмаров.

— Превосходная идея.

— Если уж и отдых не принесет мне облегчения, я прибегну к Экстрактору дельта. Однако я намерен сам выбрать место и время. Могу ли я купить аппарат и затем, в случае нужды, сам, без вашей помощи, воспользоваться им?

— Прошу вас, вот инструкция, аппарат очень прост и удобен в обращении.

И врач вынул Экстрактор из белого пластмассового футляра.

— Одну минуту, — остановил его Зигфрид Моргентойфель. — Мне требуется еще одна гарантия. Видите ли, у меня нет ни малейшего желания остаться без души. Позволяет ли ваш аппарат обменять мою душу на душу другого человека?

— Конечно, конечно, — заверил его Гольдентойфель.

И тут же убедительно посоветовал никому не показывать Экстрактор, ибо это может вызвать серьезные осложнения.

Наконец он назвал цену. Цифра была совершенно фантастическая, но больной вручил требуемую сумму без малейших возражений.

От врача он ушел в превосходном настроении. Так или иначе, но его мучения прекратятся. Местом отдыха он выбрал Италию. И не случайно — путешествие по этой стране позволит ему познакомиться с итальянцами из высшего общества, и тогда он, возможно, сумеет преодолеть отвращение к итальянским рабочим из пекарни.

Он посетил Капри, Таормину, Гаргано и другие знаменитые курорты, где отдыхают и развлекаются приличные, состоятельные люди. Правда, на улицах встречались и нищие, но здесь они были живописной деталью пейзажа, элементом фольклора. Тут все помогало забыть о горестях и бедах. Однако исчезнут ли кошмарные сновидения? Первое время ему снилось все то же убийство итальянских эмигрантов, но постепенно сны становились более расплывчатыми, туманными. Однажды ночью безликий судья предстал пред ним в купальном костюме, вместо молотка он держал в руке резиновую надувную утку. А затем ему и вовсе перестали сниться рабочие-итальянцы; два месяца полного спокойствия. И теперь Зигфрид Моргентойфель, довольный, умиротворенный, возвращался в скором поезде в родной Цюрих. В багажной сетке в чемодане из крокодиловой кожи покоился Экстрактор дельта. Он так и не вынул его из футляра. Выброшенные на ветер деньги, и всетаки это лучше, чем ночные кошмары.

До прибытия в город оставалось еще несколько часов. Зеленый, однообразный пейзаж навевал сон. Солнце зашло, и стук колес стал более размеренным. Контролер бесшумно открыл дверь. С минуту он подождал, не проснутся ли оба пассажира, но те не просыпались. «Эти хорошо одетые господа не из тех, кто ездит зайцем», — подумал контролер и, решив не будить их, осторожно закрыл дверь.

Зигфрид Моргентойфель проснулся внезапно, негромко вскрикнув от испуга. Но Винченцо Лагана спал так крепко, что ничего не услышал. Старый предприниматель закрыл лицо руками. Кошмарное видение, снова кошмарное видение! И на этот раз отчетливое до ужаса.

Среди свидетелей обвинения Моргентойфель сразу же узнал Риччапулли. Он сидел рядом с белокурой работницей-швейцаркой, и та тоже крикнула ему: «Убийца!». Нет, от этого кошмара никуда не спрячешься. Мирные сны на отдыхе были всего лишь кратковременной иллюзией. Зигфрид Моргентойфель мгновенно взмок, словно только что пробежал стометровку. Задыхаясь, он поднял голову и с завистью посмотрел на своего попутчика, спавшего сном праведника.

Решение пришло тут же, и с этой минуты он действовал автоматически. Он встал, дотянулся до чемодана, открыл замок и ощупью отыскал среди вещей пластмассовый футляр. Вынув Экстрактор дельта, он снял колпачок и ослабил винт. Он столько раз читал инструкцию, что теперь делал все механически. Два шнура заканчивались маленькими присосками. Один из них Моргентойфель закрепил на запястье своей левой руки, другой — на запястье правой руки Винченцо Лаганы. Затем опустил рычаг и нажал белую кнопку. Он не ощутил ничего, кроме легкого покалывания. В инструкции было сказано, что в короткие минуты извлечения души у него возникнет такое же чувство усталости, какое обычно испытывает донор. Зигфрид Моргентойфель терпеливо ждал, когда загорится зеленый глазок — знак того, что взаимный обмен душами закончен.

В его затуманенном мозгу вяло шевелилась мысль: «Интересно, что я почувствую в этот миг?» Но что это? Молодой человек проснулся, вскочил и сунул руку в карман. Молниеносный взмах руки, блеск лезвия, и Зигфрид Моргентойфель вдруг увидел на груди кровь, свою собственную кровь. А затем пустота, холод смерти — душа Моргентойфеля и нож Винченцо Лаганы совершили убийство.

Полиция, разумеется, верила лишь документам. Молодой человек по имени Винченцо Лагана, уроженец селения Корильяно, был арестован.

Наутро швейцарские газеты сообщили, что трагический эпизод — новое доказательство роста преступности, вызванной наплывом итальянских эмигрантов. Некоторые ультраправые организации предложили ввести смертную казнь, но для одних иностранцев.

Убийца знал, что он не Винченцо Лагана, а Зигфрид Моргентойфель, но и не подумал заявить об этом. Отчасти потому, что не сомневался — ему все равно не поверят, отчасти же потому, что был даже рад, что это убийство вновь привлекло внимание общественности к тяжким последствиям все возрастающей эмиграции итальянцев. Этих варваров, принесших ему столько бед.

Серджо Туроне

НЕОБЫЧНЫЙ АНГЕЛ

Больше всего его печалило отношение коллег. Они словно воздвигли перед ним стену. Стену, сложенную из уважения и одновременно антипатии. Добрый день, добрый вечер, да еще несколько дежурных фраз, без которых невозможно работать в одной и той же канцелярии. А их взгляды недвусмысленно говорили: «Нам наплевать, что в прошлом ты занимал важные посты, здесь все равны».

Но ангел Епифаний ничего другого и не желал. А вот коллеги, угнетаемые комплексом неполноценности, упрямо относились к нему совсем иначе, чем друг к другу. Первое время Епифаний попытался завязать со всеми дружеские отношения, но вскоре убедился в тщете своих усилий. И за ним прочно утвердилась слава гордеца. Он делал вид, будто это его не трогает, но втайне очень переживал. Дабы не ухудшить окончательно своего положения и желая убедить коллег, что он вовсе не карьерист и не собирается коголибо обскакать, Епифаний преднамеренно не проявлял служебного рвения. Впрочем, если тебя в наказание перевели из ангела-хранителя в ангела-кладовщика, о карьере даже думать смешно. В результате коллеги пришли к выводу, что ангел Епифаний увиливает от работы. Но он предпочитал слыть бездельником, чем гнусным карьеристом. Поэтому он был неприятно удивлен, когда вице-архангел, ревизор складов, подошел к нему и громко сказал:

— У меня есть для тебя одно деликатное поручение.

Вице-архангел обратился именно к нему, Епифанию, по той простой причине, что ему нравилось приказывать тому, кто совсем недавно был одним из самых уважаемых ангелов-хранителей. Однако коллеги наверняка решат, что он ловко плел интриги в надежде раньше срока добиться повышения по службе. О господи, как нелегко жить в раю!

— Епифаний, тебе надо проверить все книги, имеющиеся на складах, и отобрать произведения писателей-юмористов, — объявил вице-архангел.

— Юмористов? Но я не думаю, что…

— Коль скоро на складах их не окажется, тебе придется поискать в других местах, если понадобится, даже на Земле.

На Земле. Его коллеги хранили абсолютное молчание, но при слове «Земля» они вскинули глаза и обменялись многозначительными взглядами.

Епифаний легко угадал их мысли. Они, бедняги, работали на складах с самого начала вечности, и путешествие на какую-нибудь планету было их тайной мечтой. Было бы просто чудом, если бы одному из них выпала столь великая удача! И вот, когда вдруг представилась такая возможность, на Землю посылают именно, его, ангела Епифания. А ведь он и так провел на ней тысячи лет и, конечно, не жаждал вернуться туда в роли старьевщика.

Но, увы, выбора не было. Епифаний не питал на этот счет никаких иллюзий — он прекрасно знал, что на райском складе юмористических книг быть не могло. Смеху, порождаемому столкновением двух противостоящих реальностей, вход в рай был закрыт. Смех — явление, присущее только человечеству, и он является типичным доказательством несовершенства человеческой натуры. В раю, этом царстве абсолюта, не может произойти столкновения двух противостоящих реальностей, ибо в нем господствует единственная и безраздельная истина. Это так же просто и неопровержимо, как дважды два — четыре. Поэтому в раю днем с огнем не сыскать книги писателя-юмориста. Но приказы свыше не обсуждаются, сколь бы нелепыми они ни были.

Епифаний спустился на нижнее облако и стал рыться в пыльных шкафах, пребывая в отвратительном настроении. Ведь этим вечером ему не удастся предстать Хосефе во сне. А эти вечерние «свидания» стали для него единственной усладой. Листая каталог на букву А, он вспомнил каштановые волосы и черные глаза Хосефы. Эта тоненькая девушка из Барселоны была последним живым существом, порученным его заботам, когда он еще служил ангелом-хранителем. Как и тысячи других мужчин и женщин, она пользовалась его покровительством с самого дня рождения. Девочкой она, помнится, не блистала красотой — все ее лицо было усыпано веснушками. Но лет в шестнадцать Хосефа внезапно расцвела. Епифаний до сих пор не забыл, какой страх и растерянность охватили его в тот день, когда он понял, что влюбился в девушку. Влюбился до безумия. Такого не случалось с незапамятных времен. Ни один ангел-хранитель не влюблялся в девушку. Любовь для ангелов — страшное зло, отступление от незыблемых канонов; ведь они бесполы и неподвластны чувству любви. Между тем — одному богу известно, как это могло произойти, — Епифаний, уважаемый ангел-хранитель, влюбился в Хосефу. Но влюбленный ангел-хранитель — это бессмыслица, неопровержимое доказательство явного нарушения установлений. Епифаний понимал это. И он понял также, что его долг — попросить себе замену.

Однако правила крайне суровы, они не позволяют заменять ангела-хранителя. Епифанию пришлось повторить свою просьбу. Его поведение было истолковано как непослушание, тем более что он не сумел объяснить причины своего — необычного прошения. Да, но что, собственно, он мог объяснить? Что спустя тысячелетия он внезапно испытал чувство любви, почувствовал себя отнюдь не бесполым существом? В подобных вещах нелегко признаться даже самому себе.

Епифаний поставил на место том каталога на букву А и снял с полки другой — на букву Б, подняв целое облако пыли. Бессмысленная работа была ему не по душе. Она не требовала сосредоточенности, и Епифаний беспрестанно отвлекался.

Ему припомнился неприятный эпизод, когда его дело разбирал третейский суд архангелов. Ему было сообщено, что, если он не разъяснит причин, побудивших его отказаться от миссии ангела-хранителя сеньориты Хосефы Альварец, его ждет изгнание из рая. Однако он упрямо стоял на своем. Он готов был на любые муки, лишь бы не оказаться в неестественном и двусмысленном положении. Учитывая прежние заслуги Епифания, его оставили в раю, но перевели на самую низкую ангельскую должность.

Епифаний отложил и второй том каталога; разумеется, он не нашел ни одного названия юмористического произведения. Он невольно задал себе вопрос, зачем начальству понадобились такого рода книги, но тут же усилием воли подавил любопытство. Отныне он всего лишь жалкая пешка и должен вести себя соответственно. Он стал поспешно перелистывать следующие тома.

Когда он добрался до буквы Т, то обнаружил, что потратил меньше времени, чем было положено. Значит, если он закончит работу намного раньше срока, то, возможно, успеет явиться Хосефе во сне. Эти встречи стали для него единственной целью жизни. Лишь они вознаграждали его за полнейшую изоляцию, в которой он очутился.

Ангел Епифаний захлопнул последний том. Обычно, прежде чем явиться девушке во сне, он приводил себя в порядок — причесывал волосы и надевал самые лучшие крылья. На сей раз ему не хватило времени. Увы, он предстанет перед Хосефой в своем старом наряде, да еще запорешенном пылью. На миг он сосредоточился, произнес магическую формулу — и очутился в комнате девушки. Хосефа и во сне сохраняла грацию и гармоничность, ее темные волосы разметались по подушке.

С той минуты как он отказался от своих обязанностей, Хосефа была поручена заботам другого ангела-хранителя, но Епифаний знал, что бояться ему нечего. Согласно установлениям, ангелы-хранители должны были проверять сны своих подопечных. Однако, по старой традиции, никто этого не делал. Имеет же право и ангел-хранитель отдохнуть хоть в ночные часы!

Наследующее утро Епифаний явился в канцелярию вице-архангела, старшего ревизора, чтобы доложить ему о безрезультатности своих поисков. Само собой разумеется, вице-архангел велел ему отправиться на Землю.

— Ты должен купить двадцать восемь миллионов юмористических произведений известных авторов.

Ангел Епифаний еще не научился молча подчиняться любым приказаниям. Невероятная цифра заставила его подскочить.

— Двадцать восемь миллионов? — повторил он, решив, что не расслышал слов вице-архангела. Чтобы купить такое фантастическое количество книг, ему придется пробыть на Земле не меньше двух недель. Значит, целых пятнадцать дней он не сможет видеться с Хосефой. Ведь пока ангел выполняет официальную миссию, никакое тайное заклинание не поможет ему явиться кому-либо во сне.

— Двадцать восемь миллионов, — подтвердил вице-архангел.

Задай ему подобный вопрос любой другой ангел-кладовщик, он бы не преминул добавить: «Постарайся с первого раза понять, что тебе говорят». Но к ангелу Епифанию он испытывал чувство некоторого почтения. И вообще появление в его отделе бывшего ангела-хранителя придало больший вес подвластному ему учреждению. Поэтому он даже доверительно поведал Епифанию:

— Книги — лишь составная часть обширной программы новшеств. Я не должен был тебе этого говорить, но похоже, что высшие власти хотят предоставить блаженным право на смех.

— Смех в раю? Это we противоречит понятию абсолюта! — не удержался Епифаний.

И в тот же миг сообразил, что допустил оплошность. Вице-архангел не любил углубляться в философские дебри; он нахмурился и сухо сказал:

— Не нам обсуждать приказы вышестоящей власти, — и дал понять, что разговор окончен.

Э, нет, слишком просто в любом случае прикрываться приказом. Епифаний решил разузнать все до конца. Он отправился в центральное управление и попросил аудиенции у старшего серафима. Собственно, ему нечего было терять — в худшем случае серафим откажется его принять, и тогда он обратится к кому-либо другому. В какие-нибудь несколько минут он превратился в прежнего энергичного ангела-хранителя.

Неужели власти отважились на столь ответственный шаг? Ему лично было совершенно все равно, позволят ли блаженным смеяться или нет. Но он хочет знать, с какой целью все это делается.

Старший серафим, разумеется, был занят. Его принял помощник старшего серафима, очень деловой и любезный чиновник. Он ничуть не удивился, что Епифанию известно, для чего потребовалось закупить романы писателей-юмористов.

— Видите ли, — сразу же приступил он к объяснениям, — последние опросы показали, что популярность рая среди людей резко упала. Более того, даже блаженные не ценят в полной мере своего счастья. Будем говорить откровенно — им в раю скучновато. Прежде для их полного блаженства достаточно было звуков арф, но теперь нужно придумать нечто совсем иное. Конкуренция очень сильна, и если мы хотим победить, необходимо шагать в ногу со временем, воздействовать прежде всего на фантазию. Мы начнем с раздачи юмористических книг и организуем большие представления, словом, постараемся всячески скрасить блаженным пребывание в раю.

— Все это не вызывает сомнений, — ответил Епифаний, — но мне кажется, что недостаточно просто раздать юмористические книги. Одно это не пробудит у блаженных способности смеяться. К тому же вам прекрасно известно, что смех противоречит понятию, абсолюта. А на этом принципе основано…

— Конечно, — прервал его помощник серафима, — мы это учитывали. Нам ли не знать, что в царстве небесном господствует абсолют? Но почему бы не влить в души блаженных малую дозу относительности, ну, скажем, два процента. Мы сохраним девяносто восемь процентов абсолюта, и одновременно блаженные обретут способность к смеху. Мои доводы убедили вас?

— Простите, — возразил неугомонный Епифаний, — но абсолют — это абсолют, не так ли?

— Э, перестаньте, — вежливо упрекнул его чиновник. — Нельзя так жонглировать словами. — И, внезапно протянув ему руку, ледяным тоном произнес: — Счастливого пути.

Епифаний вышел от помощника серафима, негодуя на самого себя. С какой стати ему вздумалось лезть не в свое дело? Откровенно говоря, его мало беспокоили будущее рая или незыблемость понятия абсолюта. Его действиями руководила любовь к логике. Он ненавидел любые приблизительные выводы и решения. Как можно совместить абсолют с относительностью? Впрочем, им виднее.

«Но теперь и вправду жди чудес», — не удержался от злорадной мысли бывший ангел-хранитель.

На следующий день он отправился на Землю, полный самых радужных надежд. За ночь он до мельчайших подробностей обдумал хитроумный план. Все свои дела он выполнит за неделю, а вторую неделю проведет в Барселоне, родном городе Хосефы. Важных чиновников рая он убедит, что Испания, и особенно Барселона, стала главным центром книжной торговли. А пока что он одну за другой облетал столицы крупных государств. Издатели и книготорговцы из кожи лезли вон, стараясь его ублаготворить. Ведь он заказывал совершенно невероятное количество книг.

У Епифания зародилось даже подозрение, не вступил ли кто из чиновников небесной канцелярии в сговор с издателями, задумав изрядно нажиться на операции «Юмор». Однако конкретных доказательств у него не было, и он предпочел не доискиваться правды.

И вот, наконец, он в Барселоне. Неделя, проведенная в этом городе, принесла ему и радости и муки.

Ангелам категорически запрещено принимать человеческое обличье, за исключением тех случаев, когда это диктуется целями их секретной миссии. Поэтому Епифаний мог наблюдать за Хосефой, лишь оставаясь невидимым. Девушка посещала лекции в университете, и ее всегда окружали однокашники. Для Епифания это было причиной невероятных мучений. Почти все студенты были, как видно, бунтарями; время от времени они собирались на митинги и выкрикивали какие-то непонятные лозунги. Каждый раз полиция немедля пускала в ход дубинки и разгоняла демонстрантов. Новый ангел-хранитель Хосефы был явный глупец и бездельник — он преспокойно позволял ей быть в самой гуще схваток с полицией. А ведь девушке вполне могли дубинкой проломить голову.

Как-то Епифаний с чердака наблюдал за сходкой студентов. Он не столько следил за их речами (а они все говорили о политике), сколько не спускал глаз с обожаемой Хосефы. Она тоже произнесла взволнованную речь, и ей дружно аплодировали. Когда она вернулась на свое место, к ней подошел худой, темнокожий студент. Епифаний придвинулся поближе.

— Бесполезно настаивать, — говорила Хосефа, — ты мне нравишься, но я в тебя не влюблена.

— Ты влюбилась в другого?

— Может быть, и так.

Больше она ничего не сказала, но и это «может быть» звучало для ангела приятнее райской музыки.

Он вернулся в рай преисполненный самых нелепых грез.

За удачную покупку книг он удостоился всеобщих похвал. Старший серафим поблагодарил его за хорошую работу.

Все книги были занесены ангелами-кладовщиками в каталог, а затем центральное управление приказало раздать блаженным творения знаменитых юмористов Марка Твена, Джерома К. Джерома, Вудхауза и других.

Как и следовало ожидать, никто из них не смеялся — ведь в раю царила атмосфера абсолюта. Но все было предусмотрено заранее. Напротив центрального управления была смонтирована установка для распространения духа относительности. Так как установка была весьма сложной и даже единственной в своем роде, приводить распылитель в действие могли исключительно старший серафим и служащие его канцелярии.

Была организована простая, но весьма впечатляющая церемония. Святой Петр потянул за шнур, и мгновенно упало белое покрывало, которым был задрапирован огромный фонтан. Вдоль фонтана стояли двадцать блаженных с книгами писателей-юмористов в руках. Все они были погружены в чтение. И тут в действие вступил распылитель относительности. Вначале ровным счетом ничего не произошло. Потом на лице блаженного, который читал «Гаргантюа и Пантагрюэля», дрогнул мускул и судорожно колыхнулся живот. Другой блаженный, державший в руках томик Альфонса Доде, издал странный гортанный звук — так некогда смеялся человек, еще не научившийся смеяться. Спустя несколько секунд вся группа подопытных чтецов уже буквально задыхалась от смеха. Первым рухнул низенький блаженный, который читал Стерна. Внезапно он утратил ореол и белую тунику, принял вид и форму человека и с оглушительным хохотом полетел к Земле. За ним устремились второй и третий блаженные. Облака-подпорки стали расползаться. Всех присутствующих охватила паника. Кто-то понял, что происходит, и у него достало присутствия духа крикнуть:

— Отключите распылитель!

И тут ангела Епифания осенило. Прежде чем техники канцелярии старшего серафима догадались выключить распылитель, Епифаний бросился под струю относительности. Его обдало фонтаном брызг. Он почувствовал, что обретает весомость и форму человека, и стремительно полетел к Земле.

«Только бы упасть неподалеку от Барселоны», — подумал он. Мимо проплывали облака. Он камнем падал вниз и был счастлив.

Лино Альдани

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ ГРАДУСОВ ПО ЦЕЛЬСИЮ

Как обычно, первым, кого встретил Нико, выйдя из дома, был агент ВМО. Худой, морщинистый, он был одет в амарантовый комбинезон и накидку, ниспадавшую на плечи и собиравшуюся в складки, словно закрытый шелковый зонтик. Этот тип, по имени Эспозито, с тоненькими усиками и пучком волос возле уха, отвечал за весь район и лез буквально в каждую дыру, как, впрочем, и все другие агенты ВМО.

Нико остановился шагах в десяти от него и аккуратно застегнул пальто. Он чувствовал себя превосходно: на голубом небе ни облачка, в меру тепло, — самое время для прогулок малышей в городском парке. И все же, увидев Эспозито, Нико машинально поднял воротник пальто.

— Добрый день, — поздоровался Эспозито.

Нино в ответ помахал рукой и хотел было улизнуть, но бдительный агент ВМО схватил его за рукав.

— Набрюшник надели?

— Конечно, конечно.

— А теплую майку?

— Тоже.

— Отлично, — невозмутимо сказал представитель ВМО. — Советую вам, синьор Берти, остерегайтесь холодов. Апрель — месяц коварный. А главное, не снимайте пальто, иначе не миновать штрафа.

— Не беспокойтесь, уважаемый синьор агент, все правила будут соблюдены.

Он поспешно отошел, чуть не угодив под стремительную голубую машину. Нико проводил ее завистливым взглядом. Слева по сверкающей полосе из стеклопластика мчались левакары, большие и маленькие, новые и уже устаревшие. Но даже самые маленькие и вышедшие из моды были прекрасны и комфортабельны. Желтый, красный, опять желтый; краски такие яркие, что даже в глазах рябит. Нико снова тяжко вздохнул. Медленными, словно заученными шагами он одолел пятьдесят метров, отделявших его от остановки, и прошел под навес, где человек тридцать-сорок нетерпеливо ожидали элибуса. Крупный, пожилой мужчина попытался преградить ему дорогу, но Нико, старательно работая локтями, все же пробился к самому краю навеса. Когда подошел элибус, Нико оттолкнул стоявшую чуть впереди женщину и первым вскочил на подножку. Рядом кто-то выругался.

— Такое возможно только у нас, в Италии, — возмутилась полногрудая синьора.

— Наглец! — поддержал ее старик в роговых очках. — Если вы так торопитесь, взяли бы такси-левакар.

Кто-то больно толкнул Нико в бок — это паренек лет шестнадцати, пытаясь пролезть вперед, задел его фибровой папкой. Автоматическая дверь элибуса захлопнулась, и в ней застрял чей-то зонтик. Сосед Нико негромко рассмеялся. Элибус тронулся, оставив на остановке более двух десятков человек, грозно воздевавших ввысь руки.

Нико с трудом протиснулся мимо толстухи, в отместку толкнул в спину мальчишку с папкой и наконец пробрался в середину вагона, где народу было поменьше. Держась правой рукой за поручни, он, как и каждое утро, принялся разглядывать рекламные объявления, которыми были оклеены все стены элибуса. Собственно, он давно выучил их наизусть: «Я сплю на пневматических подушках Лишемин», «Покупайте уцененные левакары «джулия-гамма». «Нет ничего лучше пневматических подушек Лиреппи»… И снова левакары, левакары различных марок и типов — «демергес», «дорф», «троечин». Целая галерея, от которой невозможно отвести глаз.

Ты решил остаться червяком на всю жизнь?

Нет.

Тогда что же ты медлишь с покупкой «троечина»?

«Троечин»!

70000 лир в месяц без залога «троечин»!

Левакар, который летит и побеждает!

«Троечин»!

«Троечин»!

«Троечин»!

А чуть пониже:

Друг, проснись.

Если ты любишь нестись как вихрь,

Купи левакар «джулия-гамма» — 280 километров в час.

Машина, одобренная ВМО.

Опять ВМО — Всеобщее медицинское объединение! От него никуда не спрячешься. Его контролеры и агенты настигнут тебя повсюду. И заставят платить штраф.

Нико повернулся, но и на противоположной стороне элибуса огромными красочными буквами было выведено:

Гражданин, ты уверен, что твоя совесть чиста?

Послушай совета ВМО: проверь, захватил ли ты тюбик аспирина.

Эти свиньи и в рекламе чувствуют себя как боги. Нико невольно пощупал, лежит ли в кармане аспирин.

Не говорите, что забыли термометр в кармане другого пиджака.

Это жалкое объяснение.

У кого при контроле не окажется термометра, тот не избежит штрафа в триста восемьдесят лир.

Нико приложил руку к груди — термометр на месте, в нагрудном кармане, вместе с карандашом и расческой.

Помогите нам обслужить вас еще лучше.

Помните: поливитамины два раза в день.

Нико фыркнул. Он поискал стеклорегулятор, но тут на его плечо легла чья-то рука.

— Что вы хотите сделать? — вежливо, но твердо спросил человек, стоявший рядом.

— Открыть окно, — ответил Нико. — В элибусе адская жара.

Незнакомец посмотрел ему прямо в глаза, потом покачал головой.

— Окно открывать не положено.

Нико усмехнулся.

— Вот это здорово! Я задыхаюсь и не могу, видите ли, открыть окно. Вам-то какое дело до всего этого, черт побери?

— Довольно, хватит, — сурово сказал незнакомец. Он вынул из кармана билет и потряс им перед носом у Нико.

— Я контролер первого класса ВМО. Довожу до вашего сведения, что, согласно статье пятой соглашения между Всеобщим медицинским объединением и компанией городского транспорта, окна элибусов остаются закрытыми до 31 мая. А сейчас апрель. Вы член Объединения, не так ли?

— Да, — упавшим голосом ответил Нико.

— Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

— Но… при чем тут мои документы?

— Повторяю, предъявите документы. Удостоверение личности, санитарную карту и трудовое соглашение.

— Это неслыханно! Только из-за того, что я хотел открыть окно…

— Водитель! — крикнул контролер. — Остановите, пожалуйста, машину. Я должен сойти и произвести проверку.

Водитель затормозил, и они спрыгнули на мостовую. Автоматическая дверь мгновенно захлопнулась, и элибус умчался под насмешливые возгласы пассажиров.

— Следуйте за мной.

— Но я опоздаю на службу, до начала работы осталось десять минут.

Контролер ВМО втолкнул Нико в пустынный двор.

— У меня все в порядке, — сказал Нико, протягивая ему документы. — Вот термометр, вот тюбик аспирина, вот таблетки от кашля, а это витамин С, витамин В-12, антисептическое средство, лейкопластырь, тальк, пакет антибиотиков. Все на месте. Вы не имеете права меня штрафовать.

Агент ВМО проверил все тщательнейшим образом.

— А набрюшник? — спросил он, буравя Нико глазами.

— Послушайте, я опаздываю. Мое министерство на площади Фламини. Если я не попаду в следующий элибус, мне не поспеть вовремя.

— Набрюшник? — повторил контролер.

— О господи! Я надел и набрюшник, и плотную майку, и шерстяные носки.

Нико расстегнул пальто и пиджак, поднял пуловер и рубашку.

— Смотрите, уважаемый синьор. Вот майка и набрюшник.

Контролер вынул блокнот и принялся что-то записывать.

— Вас полезно держать под особым наблюдением, — сказал он.

— За что? Я никаких правил не нарушил.

— В данный момент. Однако ваша попытка открыть окно элибуса — явный симптом опасных тенденций. Я сообщу о вас в Главную контрольную комиссию. Идите.

Нико бросил на него злобный взгляд, сунул в карман термометр, тюбики с лекарствами и документы и помчался на остановку элибуса. Под навесом уже толпились люди. Нико сделал резкий рывок и вихрем ворвался в толпу ожидающих. Невероятным усилием ему удалось схватиться за ручку двери и втиснуться в отходящий элибус.

Чуть отдышавшись, он отер ладонью пот со лба и посмотрел через окно на дорогу. А по ней неслись сверкающие левакары: красный, желтый, голубой, белый, снова желтый, красный, голубой. Нико на миг зажмурил глаза, а когда вновь их открыл, то сразу же уставился в потолок. Но и тут его настигла красочная реклама «троечина»:

Черви ползут, а человек, который себя уважает, мчится со скоростью 200 километров в час на «троечине», левакаре наших дней.

О господи, от «троечина» нигде нет спасения! Он повернулся вправо, но здесь его, словно удар кулаком в лицо, ослепила огромная, во всю стенку, розовая афиша:

Гражданин, при первых симптомах простуды — аспихинин!

Человек предупрежденный — наполовину спасенный.

Сто лир штрафа с нарушителя.

Нико проработал, не отрываясь, полных два часа. В десять вошел рассыльный и положил на стол еще одну стопку бумаг. В десять тридцать Нико вызвал к себе на доклад начальник отдела. В одиннадцать он принял витаминную таблетку и выпил чашку кофе.

В пять минут двенадцатого зазвонил телефон.

— Никола Берти слушает, — сказал он, поспешно сняв трубку. Он надеялся, что звонит Дорис, но, увы, ошибся. Незнакомый мужской голос официально произнес:

— С вами говорит Д'Андреа из Главной контрольной комиссии.

— Слушаю вас, — пробормотал Никола.

— Сегодня в семь вечера вам надлежит явиться в Центральную амбулаторию на виа Гамберо.

— В амбулаторию?.. А зачем?

— Анализ крови и рентген легких.

— Но я…

— С целью проверки содержания алкоголя и никотина в крови. Желаю вам плодотворной работы, синьор Берти.

Только этого ему не хватало! Этот паршивый контролер ВМО хочет любой ценой сделать карьеру. Угораздило его сесть в тот же элибус!

Нико извлек из кармана начатую пачку сигарет и выложил их на стол. Осталось всего шесть штук. Он собрался закурить, но в последний момент передумал — этих шести сигарет должно хватить до конца рабочего дня.

— Черт побери!

Коллега Джобби, за столом напротив, на миг оторвался от бумаг и поднял голову.

— Что случилось, Нико?

Нико пожал плечами. Бесполезно объяснять что-либо этому Джобби — он тих и покорен, как овца. Да и вообще Джобби не курит, и ему не понять, что десяток сигарет в день — сущий пустяк для энергичного двадцатипятилетнего мужчины. Конечно, он мог выкурить и больше — достаточно ввести в автомат Две, три, пять монет, и тот выбросит столько же пачек. Но потом при проверке содержания никотина в крови преступление откроется. Стоит чуть превысить допустимую норму, и сразу же на тебя обрушится штраф в сорок, а то и в пятьдесят тысяч лир.

Порывшись в памяти, Нико прикинул: да, за последнюю неделю он выкуривал куда больше, чем десять сигарет в день. Но он намеревался уравнять счет на следующей неделе. Этот подонок, контролер ВМО, все испортил. Рентген легких назначен на семь вечера. Пожалуй, рентгенологов не обманешь. Хотя, если выпить литра два молока и больше не курить, может, как-нибудь и обойдется. Он собрал сигареты и сунул их в ящик письменного стола. Затем закрыл ящик на ключ и позвал Джобби.

— На, держи. Вернешь мне ключ за пять минут до ухода. А если я попрошу его раньше, можешь послать меня ко всем чертям.

Желание покурить становилось совершенно нестерпимым. Чтобы хоть как-то отвлечься, Нико сунул в рот огрызок карандаша и вновь склонился над бумагами. Автор песен «Распад души» и «Глаза цвета редиски» жаловался, что в нескольких журналах помещены глупые пародии на его оригинальные произведения. Жалоба, посланная одновременно и в профсоюз песенников, призывала власти энергичнее защищать интересы автора.

Нико тут же вспомнил текст одной из этих песен: «Моя любовь, стынет кровь в сердце моем, когда мы не вдвоем».

До самого полудня Нико в поте лица трудился над бумагами, отыскивая пародии на вторую песню, в которой тоже воспевалась «безумная любовь, взбудораженная кровь, увядшие цветы, я и Ты».

Все же ему пришлось прерваться, когда в дверь просунулась голова Ортензи, агента ВМО, курирующего Министерство песни.

— Все в порядке? — спросил Ортензи.

— В полном порядке, — хором ответили Джобби и Нико.

— Пилюли приняли?

Обе головы согласно кивнули.

— Температура?

— Тридцать шесть и восемь, — ответил Джобби.

— Тридцать шесть и семь, — солгал Нико.

В это утро он так и не вынул термометра из кармана. Но, к счастью, Ортензи торопился и явно не собирался устраивать тщательную проверку.

Дорис все не звонила, и это волновало Нико куда больше, чем вызов в амбулаторию. Первым его побуждением было позвонить нотариусу Алоизи, в конторе которого работала: Дорис. Но он так и не снял трубку — нотариус этот — порядочная скотина, он не терпит, когда его подчиненные в рабочее время беседуют по телефону по личным делам.

Наконец подошел час дня, и зазвонил звонок на обеденный перерыв. Нико сунул бумаги в письменный стол и бегом спустился вниз, в огромную столовую министерства. В столовой еще почти никого не было — лишь двум служащим удалось опередить его. Но очень скоро к автоматам-распределителям нельзя будет пробиться. К Нико подошел Джобби.

— Ты что берешь?

— Молоко и компот-ассорти.

— Ты что, спятил? Я возьму бифштекс с жареным картофелем.

— Не мучай меня, Джобби. ВМО и так отравило мне все существование. Подумай только, сегодня вечером я должен пройти медицинскую проверку на содержание никотина в крови.

— Скверные дела, Берти.

— Да, представляешь, а я как назло в последние дни дымил, как турок. Теперь жди штрафа. И все этот гнусный тип из ВМО, на которого я утром. наткнулся в элибусе. Я не допустил никаких нарушений, но он все равно донес на меня в Главную контрольную комиссию. Ну, попадись он мне еще раз, придушу, как цыпленка.

Они устроились в углу, спиной к объявлению, напоминавшему всем членам ВМО старинное изречение медиков салернской школы:

Стул хороший по утрам жизнь продлит надолго вам.

С год назад Нико, собрав множество подписей, обратился с официальным прошением о том, чтобы этот плакат сняли со стены, но получил от начальства отказ.

Молоко пахло карболкой, и все же Нико, давясь, проглотил три стакана и закусил компотом-ассорти. Потом с завистью уставился на Джобби: бифштекс, похоже, был из натурального мяса, а от жареного картофеля исходил соблазнительнейший аромат. Нико резко отодвинул стул.

— Дай мне газету, Джобби, я поднимусь наверх.

Он захватил с собой бутылку молока и, ниэко опустив голову, вышел из столовой.

Дорис нервно прохаживалась по коридорам почты. Время от времени она подходила к большому столу в холле и, окинув рассеянным взглядом счета и телефонные бланки, впивалась глазами в большие электрочасы. Обычно Нико не опаздывал. В девять Дорис не на шутку забеспокоилась. Дробно стуча каблуками, она покружилась у входных дверей, то и дело поглядывая на стрелки электрочасов. «Наверно, не придет. Наверно, с ним что-то случилось, и он не придет. Подожду еще минут пять и уйду». Взгляд ее упал на окошко с надписью: «Заказные письма». Дорис принялась писать на стекле: «Да, нет, да, нет. Придет, не придет, придет, не придет». Нет, он не придет, с ним чтото стряслось. И в тот же миг появился Нико. Он был бледен, глаза возбужденно блестели, а галстук, как всегда, съехал набок.

— Что случилось, Нико?

Он ничего не ответил. Взял ее под руку и повел к выходу.

В этот час виа дель Корсо была похожа на растревоженный муравейник; толпы народу у витрин и перекрестков, сплошные заторы; по четырем эстакадам еле ползли певакары.

— Позвони домой. Скажи, что сегодня ты поужинаешь со мной, — сказал Нико, останавливаясь у дверей бара.

— Но мы же договорились! Что-нибудь случилось, Нико?

— Позвони и не задавай лишних вопросов. Я зверски проголодался. Съедим пиццу, выпьем по бутылке пива и прямиком на Вилла Боргезе.

Дорис вошла в телефонную будку и тут же позвонила родным.

— Но потом ты мне все объяснишь, — сказала она, беря его под руку.

— Конечно, конечно.

Они свернули на виа Фраттина, и Нико увлек Дорис в небольшой бар, помог ей взобраться на высоченную табуретку в глубине пустого, очень узкого зала.

Они ели молча. Нико уминал пиццу с такой жадностью, словно голодал целую неделю. А Дорис легонько постукивала вилкой по тарелке. Она грустно, с материнской нежностью смотрела на Нико, следя за тем, как ритмично двигаются его челюсти и пульсирует жилка на виске. Ребенок, самый настоящий ребенок. А иногда он казался ей какимто особым существом, не подвластным общепринятым правилам. Она не проронила ни слова, пока Нико не кончил есть. Насытившись, Нико отодвинул тарелку, вытер губы бумажной салфеткой, скатал ее в шарик и бросил в тарелку. Затем стал рыться в карманах в поисках сигарет.

— Я был на виа дель Гамберо.

— С чего вдруг?

— Понимаешь, на виа дель Гамберо, в Центральной амбулатории. Прошел проверку на никотин.

Дорис открыла сумочку и принялась сосредоточенно рыться в ней, чтобы Нико не заметил, как дрожат у нее руки. А он продолжал рассказывать о своих злоключениях, проклиная на чем свет стоит всех агентов ВМО.

— Что же теперь будет, Нико?

— Результаты анализов выяснятся послезавтра. Ноты не волнуйся, ничего плохого не произойдет. Сегодня я напился молока до тошноты и выкурил всего четыре сигареты!

По знаменитой лестнице на площади Испании грязным каскадом стекало молоко. Над крышами в переплетении телевизионных антенн покачивалась луна.

— Не волнуйся, — повторял Нико, — ничего плохого не произойдет. Я их оставил в дураках. — Он не выпускал ее руки и осторожно вел Дорис по извилистой лестнице.

Они остановились у самой балюстрады. Над ними была крыша из пальм и высоченных пиний. Рядом о чем-то своем лопотал фонтан. Внизу, с террас Пинчо, Рим загадочно подмигивал двум влюбленным.

Нико целовал Дорис руки, пальцы, плечо. Дорис осторожно отстранялась в страхе, что кто-нибудь их увидит.

— Послушай, — сказал Нико и крепко обнял ее. — Послушай…

— Нико, перестань. Идем сядем на скамейку.

Но Нико еще сильнее прижимал ее к груди. В нескольких шагах от них остановился левакар. Водитель свернул со стеклопластиковой полосы на усыпанную гравием дорожку. Свет фар ослепил обоих.

— Кретин, нашел где обниматься!

Дорис схватила Нико за рукав.

— Идем, там внизу есть свободная скамейка.

Нико неохотно подчинился. Он шел мрачный, злой, сжимая кулаки.

— Перестань, Нико. Сядь и расскажи мне о чем-нибудь интересном.

— Сейчас пойду и разнесу к чертям его дурацкий левакар.

Дорис закрыла ему рот рукой.

— Здесь так хорошо, Нико, не правда ли?

— Да… Когда я, наконец, куплю левакар, устрою им хорошенькое представление. Положу в выхлопную трубу баллончики с вонючим газом и промчусь по главным улицам Рима. А тому, кто осмелится протестовать, сверну шею.

Он набрал пригоршню камешков и стал по одному кидать их в фонтан. Постепенно ярость улеглась, уступив место меланхолической покорности судьбе. Разговор перешел на их извечную тему: «Тебе какой цвет левакара нравится? Мне — серый, бежевый тоже неплохо, но только не черный, черный слишком мрачен. Я отложил шестьдесят тысяч, годик придется обождать. Если б не эти ежемесячные взносы, я бы хоть завтра мог его купить. ВМО схватило меня за горло и не отпускает. Кончится тем, что я выйду из этого всеобщего объединения жуликов». «Перестань, Нико». «Они же прохвосты, как ты этого не понимаешь, Дорис?» «А ты не понимаешь, что без ВМО не обойтись». «Ну да, да, только без левакара тоже не обойтись».

И снова: «Красный цвет тоже неплох… За лето я сумею отложить еще шестьдесят тысяч, будь проклято это ВМО». «Прошу тебя, Нико, не начинай все сначала». «Но ты сама подумай, сколько денег я дарю каждый месяц отим свиньям, черт бы их побрал». «Перестань чертыхаться». «Все было бы так просто…» «Ты уверен? А если ты выйдешь из ВМО, а потом заболеешь?» «Кто, я? Да я здоров как бык, у меня ни разу в жизни температура не поднималась. Они украли у меня не один миллион лир, эти прохвосты. А я как болван все плачу и плачу налоги».

Так они спорили, долго и упорно. Потом Дорис взглянула на часы и со вздохом сказала:

— Уже поздно, мне пора домой.

— Домой, в такую ночь?

Он обнял ее за плечи, и Дорис прильнула к нему. Она закрыла глаза и режно погладила Нико по волосам. Шум шагов заставил ее вздрогнуть. К ним подошел агент ВМО — на груди его фосфоресцировала бляха с двумя сплетенными змейками посредине.

— Что вам не нравится? — срывающимся голосом спросил Нико. — Разве правилами запрещено целоваться в парках?

Агент ВМО зажег электрический фонарик, посмотрел на часы и отцепил с фуражки водомер.

— Уже поздно, молодые люди. А главное, сегодня очень сыро. Лучше вам пойти в кафе.

— А мне, любезнейший, нравится здесь, а не в кафе.

— Напрасно вы так волнуетесь, молодой человек! Я дал вам добрый совет… — Он снова взглянул на водомер. — Через полчаса опустится туман. Разумнее вам прогуляться. Если влажность увеличится и мой коллега обнаружит вас здесь, не миновать крупных неприятностей.

— Но здесь под каждым кустом, прячется влюбленная парочка! Какого же дьявола вы привязались именно ко мне? С меня хватит. Если уж вам так приспичило надоедать людям, попробуйте для разнообразия побеседовать, скажем, с владельцем вон того левакара.

Агент ВМО направил луч своего фонарика в указанном направлении.

— Синьор остался в левакаре, — флегматично объяснил он. — Капот закрыт, стекла подняты. Так что не вижу никаких нарушений.

Нико стиснул зубы, а Дорис потянула его за рукав, отчего он рассвирепел еще сильнее. Но горло сжало узлом, и он не мог произнести ни слова.

— Я вас предупредил, — сказал агент. — Этого требует мой служебный долг. Будьте здоровы и счастливы.

Лишь через полчаса Нико немного успокоился.

— Ну и денек, все мне выходит боком, — пожаловался он.

Они медленно спустились на пьяцца дель Пополо. Дорис жила далеко, в районе Транстевере, но, хотя движущиеся тротуары еще работали, Нико непременно хотел идти пешком.

— Чао, — попрощался он у закрытых ворот ее дома.

Поцеловал ее в щеку и грустно улыбнулся.

— Увидимся завтра.

Было уже очень поздно. Нико ускорил шаги, купил газету в киоске на мосту Гарибальди и помчался за последним элибус-экспрессом.

Всю дорогу он смотрел вниз, нервно теребя пальцами газету. Он устал от бесконечных преследований агентов ВМО. Они не давали ему покоя ни на службе, ни дома, ни на отдыхе, ни в пути. Доколе же это будет продолжаться? Он не Джобби, который покорно позволяет издеваться над собой.

Дома он налил рюмку коньяку, поставил, ее на ночной столик, неторопливо разделся, закурил сигарету и лег в постель. Выпил коньяку и стал просматривать газету. «Хорошо бы очутиться вдруг на пустынном острове. Я и Дорис, и никого вокруг».

— Эй, там, на пятом этаже! — прервал его мысли мужской голос, доносившийся со двора.

Это был Эспозито, агент ВМО по его дому.

— Синьор Берти, закройте окно.

— Чтоб ты сдох! — про себя сказал Нико. И снова отпил коньяку.

— У вас открыто окно, синьор Берти!

— Чтоб ты сдох! — повторил Нико и жадно затянулся. «Лучше не отвечать. Завтра утром скажу этому Эспозито, что меня не было дома, а свет я, уходя, забыл потушить».

Эспозито позвал его еще раз пять, затем угомонился. Прикончив всю пачку сигарет, Нико, наконец, потушил свет.

— Мой дорогой друг, вы слишком чувствительны, — сказал профессор Крешенцо. — Впрочем, как и все молодые люди. Однако не волнуйтесь, молодость — это болезнь, которая быстро проходит. В один прекрасный день вы убедитесь, что окончательно выздоровели.

Он поправил шахматную доску и, вынув фигуры, стал бережно их расставлять.

— Значит, нет никакой надежды, что когда-нибудь все изменится? Нелепая, бездушная система, а мы…

— Простите, — прервал Крешенцо. — Вы пришли играть со мной в шахматы или же беседовать о социальных проблемах?

— Я… Я пришел, чтобы спросить у вас совета.

— Совета? — Профессор поднял голову и внимательно поглядел на Нико. Затем снял очки, подышал на стекла и принялся протирать их фланелевой тряпкой. — Совета? Гм… Какого рода?

— Я… я… хотел бы выйти из ВМО.

Крешенцо никак не отреагировал на его слова. Он еще раз протер очки и закурил сигарету.

— Не ждите, что я похвалю вас, любезнейший. Вы хорошенько подумали, прежде чем пришли к такому решению?

— Э, с мыслью об этом я ношусь уже давно.

— Вот и продолжайте носиться с нею, мой дорогой друг.

Нико улыбнулся.

— А вы сами, профессор, когда вышли из ВМО?

— Вышел? Я никогда не записывался в члены сего достославного объединения. В 74 году, когда медицинское обслуживание приняло ныне существующие формы, я учинил своей совести наистрожайший экзамен и решил: нет, это не для меня. Не потому, что мне было жаль денег — первое время ежемесячный взнос был сравнительно невысок. Но я ни разу в жизни не уступал шантажу. Для меня это было вопросом принципа. И представьте себе, я ошибся.

— Значит, впоследствии вы раскаялись в принятом решении?

Профессор встал, открыл дверцу бара, вынул бутылку виски и два стаканчика и поставил их на столик рядом с доской.

— Выслушайте меня внимательно, милый Нико, — сказал он, разливая виски по стаканчикам. — Я всю жизнь выкуривал по сорок сигарет в день, пил сколько душе угодно, никогда не соблюдал диеты и не делал витаминных уколов. Я знать не знаю, что такое таблетки, мази, антибиотики, которые вы принуждены повсюду таскать с собой. И, разумеется, я сэкономил уйму денег. Этот дом, книги, ковры, картины… Мог бы я купить все это, если б мне пришлось каждый месяц платить взносы в кассу ВМО? Однако это не значит, что я не мучился. Мой юный друг, вы не знаете, что такое внезапно проснуться ночью от кошмарных сновидений. Каждый миг, каждая минута радости были отравлены страхом, липким, неотвязным страхом. Уже много лет я засыпаю с мыслью, что, случись мне заболеть, ни один врач не придет мне на помощь и я подохну в муках, как бездомная собака.

Нико хотел было задать ему вопрос, но профессор его опередил.

— Вы хотите знать, почему я впоследствии не подал заявления с просьбой о приеме? Все объясняется очень просто — для этого мне нужно было бы уплатить взносы за все прошедшее время плюс огромный штраф. А таких денег у меня не было. Подумайте, хорошенько подумайте, друг мой. Не принимайте поспешных решений. Учтите, что потом вам придется полагаться исключительно на собственное благоразумие и удачу. Особенно на удачу.

— Зато я буду свободен, — возразил Нико. — Я смогу, наконец, купить левакар и другие нужные мне вещи. И потом… потом никто уже не заставит меня проходить эти дурацкие проверки. Ни один ублюдок из ВМО не посмеет требовать, чтобы я показал ему, надел ли я набрюшник.

— Пустяки, мой друг, сущие пустяки. Ну как, начнем партию?

Нико отодвинул в сторону доску.

— Я должен выговориться, излить душу. Я больше не могу. Не понимаю, как правительство согласилось поддерживать ВМО, как этот спрут сумел всех сдавить своими щупальцами, навязать свои идиотские правила?! И никто не решился сказать: хватит, прекратите ваш шутовской карнавал, представление окончено. Ведь и пятьдесят лет назад, при старой системе здравоохранения, врач, хоть и не был миллионером, жил совсем неплохо. Стоило кому-либо заболеть, как вызывали врача и платили за визит соответствующую сумму. А теперь все иначе, теперь нужно платить заранее, когда вы здоровы, утешаясь тем, что во время болезни не придется платить ни лиры. Это же абсурд, возможный только в наш сумасшедший век.

— Нет, друг мой. Это не абсурд. Подобная система практиковалась пять тысяч лет назад.

— Пять тысяч?..

— Дорогой Нико, я окончил исторический факультет, и потому можете мне поверить на слово. Так вот, пятьдесят веков назад крестьяне Маньчжурии разуверились в познаниях своих лекарей. И, кстати, не зря. Во все времена медики стремились извлечь как можно больше выгоды из болезней своих пациентов. Чем дольше длится болезнь, тем больше доход врача. Это столь очевидно, что не требует доказательств. Так вот, одному крестьянину надоело, что его без конца водят за нос. И он сказал врачу, который его пользовал: «Я заплачу тебе, когда выздоровлю, и буду платить все время, пока останусь здоровым. Но если я снова заболею, ты не получишь от меня ни одной серебряной монеты и ни одной горсти риса». Врач согласился, и уже на следующий день крестьянин выздоровел. А мы лишь пять тысяч лет спустя поняли, что надежнее полагаться на корыстный интерес, чем на профессиональную честность. Нико побледнел.

— Значит… значит, вы одобряете ВМО и готовы защищать систему?

— Да, но я осуждаю методы, которые отразились на системе. Наша жажда наживы все испортила. А это следовало бы предвидеть, нужно было с самого начала положить конец бесконтрольному хозяйничанью врачебной конгрегации, установить соответствующие тарифные ставки. Главное же, этим эскулапам нельзя было давать право вмешиваться в личную жизнь граждан. Недалекие и неумелые законодатели этого не поняли. Впрочем, кое-кто наверняка догадался, но взятки сделали свое дело. Представьте себе, поначалу все шло как нельзя лучше. Стоило человеку кашлянуть, и он уже мчался на прием к врачу. А медики всех — психопатов, хронических больных, симулянтов — встречали самым любезным образом. Тогда многие вообще перестали беречься. Все равно, рассуждали они, стоит мне заболеть, врач в два счета поставит меня на ноги. Не удивительно, что доктора зарабатывали бешеные деньги. И постепенно из лечебного учреждения ВМО превратилось в ассоциацию по предупреждению болезней. Теперь врачи работают куда меньше, а их доходы стали куда больше.

— Это же бесстыдный грабеж!

— Мой юный друг, жаловаться бесполезно. Надо считаться с неумолимой действительностью, как говорил один знаменитый историк шестнадцатого века. Методы, к которым прибегает ВМО, безусловно, незаконны, но они довольно логичны. Словом, раз уж вы согласились, так сказать, на опеку сего благородного заведения, йе следует удивляться, если оно делает все возможное, чтобы температура вашего тела не превышала тридцати семи градусов по Цельсию.

— Допустим. Почему же в таком случае правительство не принимает никаких мер?

— Ах, правительство! — буркнул профессор Крешенцо. — Насколько мне известно, наше правительство всегда верой и правдой служило власть имущим. А сейчас богатство и, значит, власть — в руках ВМО, автомобильных и магнитофонных королей.

— Ради бога, не упоминайте при мне о песнях. Я и так целый день только и делаю, что слушаю идиотские песни и разбираю споры законодателей музыкальных вкусов.

Но профессор уже не в силах был остановиться.

— Конгрегация медиков теперь столь могущественна, что подчинила себе даже священников. Давным-давно идет борьба между целителями тела и целителями души. Но теперь чаша весов явно склоняется в пользу первых. Мир обуян жаждой наслаждений, и у него нет больше времени слушать церковные проповеди. Тело восторжествовало над душой. ВМО держит в своих руках ключи от рая земного и небесного.

— Я не совсем понимаю вас, профессор.

— Э, я пошутил, милый Нико. Но ходят слухи, что тридцать пять процентов акций Объединенной автомобильной компании принадлежат ВМО. Современный человек озабочен своим здоровьем, и для него нет ничего дороже левакара. И здоровье, и машина зависят от ВМО. Разумеется, пока никто не запрещает нам искать забвения в канцонеттах, этом музыкальном опиуме, который нам вдобавок продают втридорога. Но говорят, что ВМО протянуло свои щупальца и к фирмам грампластинок.

Профессор Крешенцо хрипло расхохотался, отчего Нико невольно вздрогнул.

— Эс-ку-ла-по-кра-тия. Звучит совсем неплохо. — И Крешенцо снова громко засмеялся.

Субботнее утро. Как красив в эти часы Рим, сплошь в куполах и шпилях. Небо бледно-голубое, с колоколен каскадом обрушиваются вниз крикливые ласточки. Воздух. напоен запахом пиний и мяты. На Лунготевере ни души.

Дорис медленно идет по пустынной улице Древнего Города, Конторы больше не существует, а все служащие исчезли, растворились Словно призраки, исчезли и вещи — пишущая машинка, гербовая бумага, печати, пресс-папье. Сам нотариус умер. Умер до понедельника. Целых два дня ей не придется терпеть его скрипучий голос, его взрывы ярости, непереносимую скуку.

Нико ждет ее у входа в метро, но она вышла из дому очень рано и теперь идет неторопливо, даже медленно; на минуту задерживается у цветочного киоска, переходит дорогу и останавливается на мосту. Внизу бурлит и пенится Тибр, из-под аркады вылетает мотоскутер, в лучах солнца сидящий у руля человек кажется сделанным из латуни. Платаны вдоль берега поблескивают зеленой листвой, а их белые стволы, словно животные после спячки, расправляют складки коры. Дорис приятно на ходу провести ладонью по сучкам и наростам, почувствовать, что, кроме цемента, стали и пластика, существуют деревья с их таинственной, неподвластной воле человека жизнью.

Внезапно она ощутила, что весна, вступила в свои права. И тогда она сначала ускорила шаги, а потом побежала навстречу Нико.

Он все еще бледен, лицо осунулось, под глазами темные круги, но во взгляде светятся ласка и веселье.

Нико берет ее под руку и увлекает за собой, в сторону, противоположную остановке метро.

— Что случилось, Нико? Прогулка к Замкам отменяется?

Нико останавливается возле бара-киоска.

— Давай выпьем по чашечке кофе.

Не спеша наливая кофе, он насвистывает танцевальный мотив, пальцы ритмично постукивают по сахарнице, взгляд скользит по фиолетовой неоновой трубке вдоль стены.

— Так мы поедем к Замкам?

— Конечно. Допьем кофе — и в путь.

У тротуара стоит новехонький красный левакар.

— Вот на нем бы поехать, — со вздохом говорит Нико. — А то трясись полчаса в битком набитом вагоне метро.

Дорис укоризненно качает головой.

— Прошу тебя, Нико, не начинай все сначала.

Они выходят из бара. Нико останавливается возле машины, не спеша обходит ее, любовно поглаживает рукой капот.

— Красивая, правда?

— Очень. Но поторопись. Иначе нам придется стоять всю дорогу.

— Она тебе и в самом деле нравится?

Он вытаскивает из кармана связку ключей и подносит ее к самому носу Дорис.

— А ведь машина-то моя.

Дорис громко смеется.

— Сумасшедший. Тебе бы только шутить!

Но когда Нико вставляет ключ и открывает дверцу, Дорис бледнеет.

— О боже, что это значит?

— Садись.

— Нет, сначала объясни.

— Садись же, садись, потом все расскажу.

Дорис не знает, что ей делать, она с испугом смотрит на кожаные сиденья, на никелированный переключатель скоростей. А Нико уже включил зажигание, на пульте управления зажглись красные и зеленые огоньки. «Нет, все это розыгрыш, сейчас Нико выйдет и скажет, что он пошутил и к тому же весьма глупо, попросит у нее прощения».

— Ну, чего ты ждешь?

Дрожа от страха, Дорис пробралась на переднее сиденье. Нико захлопнул дверцу.

— Красавица, верно? Новенькая, только что с конвейера. Смотри, вот радиоприемник, это ручка обогревателя, сетка для журналов, миниатюрный холодильник. А вот тут свободное место для проигрывателя. Как только накоплю немного денег, поставлю и его.

— Но значит… Значит, это и в самом деле твоя машина?

— А ты думала — моего дедушки?!

Нико включает первую скорость, и машина срывается с места, чуть резковато, как и у всех начинающих водителей. Сквозь стекла кабины дорога кажется огромной сценой, пешеходы, похожие на забавных марионеток, быстро перебирают руками и ногами.

— Нико, объясни же, что произошло?

Левакар мчится в ряду других машин. Нико крепко сжимает руль, беспокойно оглядывается по сторонам, резко тормозит на перекрестках. На поворотах машину сильно заносит.

— Нико!

— Молчи.

Левакар маленький, даже крошечный, но Нико держит руль гордо, словно штурвал могучего парусника. Наконец они выбираются за городскую черту, теперь дома встречаются все реже, им навстречу все чаще попадаются мастерские и заводики, отделенные друг от друга серыми пыльными лужайками, напоминающими старые, дырявые ковры.

Дорога широкая, в четыре полосы. Левакар несется по ней стремительно, с легким комариным жужжанием. Нико вынимает сигарету, закуривает.

— Прибыл вчера, в полдень, — говорит он.

— Кто прибыл?

— Результат анализов.

Дорис радостно прищелкнула пальцами.

— Теперь все понятно. Ты оставил их в дураках? А на отложенные деньги купил машину… Но их все равно не хватило бы даже на первый взнос. Кто же дал тебе недостающие деньги?

— Никто. Хватило моих. Рассрочка на два года. Ежемесячный взнос сорок тысяч лир.

— Ты с ума сошел! Уж сколько раз мы считали, прикидывали, и неизменно выходило, что таких денег тебе из бюджета не выкроить.

— Прежде, но не теперь. Слушай меня внимательно, Дорис. Они меня накрыли, поняла? Анализ дал положительный результат. А они только этого и ждали. Эти кровопийцы потребовали, чтобы я в месячный срок внес штраф. Мне предстояло отдать все мои сбережения. При одной мысли об этом…

— Что ты сделал, несчастный?

— Я написал заявление о выходе из ВМО; по всем правилам, на гербовой бумаге, и отправил его заказным письмом с оплаченным ответом. Отныне я свободен и волен делать все, что захочу!

Они проспорили целое утро, стоя у перил Виллы Альдобрандини, под белым палящим солнцем. Повсюду, на деревьях и перильцах, красовались навязчивые объявления:

Избегайте длительных прогулок, не стойте подолгу под деревьями.

Сырость — общественный враг Номер Один.

— Скажи, — настаивал Нико, показывая на объявления. — Может нормальный человек без конца сносить все это? У меня лопнуло терпение.

Они спорили уже часа два, и Дорис почувствовала, что больше не в силах возражать, доказывать, что он поступил крайне глупо и неосмотрительно.

Горизонт заволокла блекло-голубая дымка, скрывшая море, стену гор и оставшийся где-то далеко позади город. В дубовой роще слышались птичьи трели, неустанное воркованье, шепот листьев… Дорис промолчала. Она обняла Нико и положила голову ему на плечо. Ей больше не хотелось спорить, разбираться, кто прав, кто виноват. Греться бы вот так в лучах солнца и медленно, бездумно спускаться вниз по узкой тропинке в туфовой скале, ступая по вязкой черной земле. Когда они снова сели в машину, ей вдруг без всякой причины захотелось плакать. Сомнения, страхи улетели прочь, рассыпались как непрочный карточный домик, осталась лишь легкая щемящая боль.

— А радио работает?

— Что за вопрос! Здесь все новое, только что с завода.

Нико повернул рычажок, и кабину залила волна звуков. Дорис откинулась на сиденье, закрыла глаза и незаметно задремала, убаюканная мелодичной музыкой, равномерным гудением мотора, легкими толчками на поворотах. Казалось, Нико ведет машину в полной синхронности с невидимым оркестром. Дорис приоткрыла веки — Нико хитро ей подмигнул. Она попыталась ответить ему тем же, но губы расплылись в глупой, детской улыбке. Нико расемеялея.

— Неплохо жмет, а? — сказал он, взглянув на показатель скорости. — А ведь это только обкатка. Подожди, через месяц я всех буду обставлять.

Минут через пять они подъехали к пригородному поселку. На дверях бара висела кукла. Покачивая головой, она протягивала огромную руку к огненной надписи:

Крон!

Тонизирующий напиток без тонизирующих веществ.

— А я закажу двойной черный кофе. И пусть все агенты ВМО лопнут от злости.

Потом Нико зашел в лавку, пропахшую специями и перцем, купил свежий крестьянский хлеб, пакетик маслин, кусок жареной телятины и банку маринованных огурцов.

— Поехали. Я хочу поесть в беседке, где нет этих идиотских плакатов.

Левакар снова помчался по асфальтовой ленте и свернул на дорогу, ведущую в Гроттаферрату. Навстречу бежали виллы, зеленые, пастельные, цвета охры. Машина миновала селение и понеслась по направлению к аббатству дельи Ортодосси. Наконец Нико затормозил у домика с облупившимися стенами и маленькими окнами. На окнах — решетки из побуревшегр железа, металлическая ручка приоткрытой двери проржавела и еле держалась на столь же ржавых гвоздях.

В прихожей никого не было. В погребе сплошными рядами стояли фьяски, дамиджана[3], валялись воронки, пластмассовые трубки.

Нико громко позвал хозяина. С лестницы, ведущей вниз, кто-то откликнулся невнятным хриплым голосом. Нико залюбовался подвешенными на черных крюках к потолку «косами» чеснока и гирляндами красного перца, обвивавшего стены.

— Потрясающе! — воскликнул Нико. — Нет, ты только посмотри на этот старый в разводьях стол! Тебе не хочется его погладить, а, Дорис?

Неся на плечах бочонок, появился хозяин. Втроем они вынесли столик в увитую лозой беседку.

Нико раскупорил бутыль. Потом стал нюхать стол.

— Он пахнет вином. Вернее, винной бочкой. Дорис, понюхай, сама убедишься, какой у него приятный запах.

Чтобы доставить ему удовольствие, Дорис понюхала стол и объявила, что он действительно пахнет вином и бочонком.

— Многие до сих пор считают крестьян глупцами и невеждами. Между тем только они и живут как люди, знают, что едят и что пьют, — разглагольствовал Нико, уминая куски жареной телятины. — А мы, горожане, живем среди шума и вони. Как в тюрьме. Ты не замечала, что все мы живем в огромной тюрьме?

Дорис покорно молчала, давая ему выговориться. Она по опыту знала, что достаточно не возражать, и его полемический задор вскоре угаснет сам по себе. Так оно и случилось.

— Послушай, Дорис, что будем делать дальше? Хочешь, поедем к озеру или за ягодами? Хотя нет, лучше всего отправиться в Тусколо. Там замечательный лес. И к тому же это совсем близко.

Он уговаривал Дорис выпить еще стаканчик. Дорис отнекивалась, со смехом отодвигала стакан. Она не привыкла к вину, у нее и так кружилась голова.

Издали хозяин делал им какие-то знаки. Но Дорис слегка опьянела и поняла, какая ум грозит опасность, лишь в тот момент, когда инспектор ВМО вырос у Нико за плечами.

— К нам пожаловали гости, — процедила она сквозь зубы.

Нико допил вино, вытер рот тыльной стороной руки и неторопливо повернул голову — амарантовый комбинезон, фуражка с термометром, водомером и реактивами. С виду весьма ретивый чинуша.

— Прошу прощения. — Инспектор ВМО был предельно вежлив. — Чистая формальность, синьоры. Этот левакар?..

— Мой.

— Совершенно новый, не так ли?

— Да, только вчера куплен.

— Очевидно, вы и водительские права получили совсем недавно?

— Ваша правда. И пока что вожу машину очень плохо.

— Отлично. Искренность — весьма похвальное качество, но-нарушение, и крайне серьезное, налицо. Вам, как новичку, следовало бы придерживаться строжайшей самодисциплины. — Инспектор показал на стакан и бутыль с вином. — Вы представляете несомненную опасность для пешеходов даже в нормальном состоянии. Возбуждающие напитки вам абсолютно противопоказаны. Вам и вашей девушке.

Он порылся в карманах, вытащил пластиковый тюбик, отвинтил крышку и вынул круглую белую таблетку величиной с горошину.

— Прошу вас, — он протянул таблетку Дорис. — Подержите-ка ее немного во рту.

— Минуточку. Левакар вожу я. Девушка здесь ни при чем. — Нико зло прищурил глаза. — К вашему сведению, она вообще не пьет. И могла бы хоть сейчас пройти контроль на содержание алкоголя в крови. Но я не вижу причин, по которым она должна мусолить во рту вашу таблетку. Забирайте ваши реактивы, уважаемый, и отчаливайте.

Инспектор ВМО побагровел, но тут же взял себя в руки и ледяным тоном произнес:

— Допустим, синьорина и в самом деле не нарушила правил. Но вы? Вы-то совершенно пьяны, и это легко доказать. Прошу вас.

Он положил таблетку рядом со стаканом Нико. Тот усмехнулся.

— Вы непременно, хотите, чтобы я пососал эту гадость? Не смею отказать хорошему человеку.

Он подмигнул Дорис, положил таблетку в рот и закурил сигарету. Затем налил себе полный стакан вина.

На сей раз инспектор побледнел от гнева и уставился на хронометр, делая отчаянные попытки сдержаться.

— Ваше время истекло. Покажите.

Нико выплюнул таблетку на пол. Она стала цвета спелой вишни.

— Что и требовалось доказать! — с торжеством воскликнул инспектор ВМО. — Придется заплатить штраф, синьор.

Нико покачал головой.

— Вы ошиблись, милейший. Мне наплевать на ваши проверки. Я не член ВМО.

Лицо инспектора стало землисто-серым.

— Это неслыханно! Почему же вы сразу не сказали?

Нико пожал плечами.

— Я только вчера подал заявление.

Он вынул из кармана документы и положил их на стол.

— Можете проверить, если желаете.

Низко опустив голову, инспектор ВМО поспешно удалился.

Дорис засмеялась, но когда Нико показал уходящему инспектору кукиш, вспыхнула:

— Перестань, это уже лишнее.

Но ей было слишком хорошо, она не могла долго сердиться.

— Налей-ка мне еще, Нико. Ведь сегодня необычный день.

Голос у нее был с хрипотцой, как у актрис, играющих роль алкоголичек.

В сердце Нико на миг закралось сомнение, не разыгрывала ли Дорис комедию, изображая из себя скромную, непорочную девушку. Наливая вино, он внимательно следил за выражением ее лица. Но тут же устыдился нелепых подозрений.

Они встали и направились к машине. К своей машине.

Левакар бешено мчался вперед, пролетая мимо зеленых галерей, изумрудных холмов и лугов, нежившихся под солнцем. Несколько крутых поворотов — и дорога неожиданно уперлась в площадку, обнесенную загородкой. В глубине, под тенью каштанов, стояли еще три левакара.

Кругом царства тишины… и руин. Они тянулись ввысь из густой травы словно грозный указующий перст. Долина сбегала вниз в беспорядочном чередовании виноградников и оливковых рощиц.

Нико стал быстро взбираться вверх по узкой крутой тропинке. Дорис, держа в руке транзистор, с трудом поспевала за ним.

Вот он остановился у края обрыва, и его фигура четко вырисовывалась на фоне голубоватых гор.

Дорис закричала. Не от страха, просто, чтобы доказать самой себе, что она полна жизни и что ее, тоненькую и маленькую, все же не придавили красота и величие пейзажа. Она включила транзистор на полную мощность. Но здесь, в поднебесье, музыка звучала смешно и нелепо.

Чуть поодаль темнели руины римского театра. Дорис и Нико принялись танцевать на выщербленных, поросших мхом ступеньках. Нико крепко, до боли прижимал ее к себе. Из транзистора тонкой струйкой текла сладкая до приторности музыка лада. Певец нежным голоском напевал о любви и муках влюбленного. А ее переполняло безмерное счастье, ощущение подлинной свободы и полноты жизни.

— К дьяволу эти идиотские сентиментальные песенки! Дорис, иди сюда.

Голос Нико звучал необычно глухо.

Он увлек ее вверх по белой тропке, что вилась меж седых от древности перевитых плющом камней. Тропинка исчезала, терялась в туннеле сплетенных веток и снова появлялась под сводом сверкающих листьев.

Дорис лежала рядом с ним на ложе из веток бузины.

— Послушай…

Он без конца повторял это «послушай», все крепче сжимая ее в своих объятиях. И даже не заметил, как оцарапал шею о ржавую колючую проволоку, предательски торчавшую из земли.

В первой песне поется о красочных рассветах, во второй — о ночи, пахнущей туманом и тенью, в третьей — самой банальной — о несчастной любви…

И так изо дня в день. Проклятое радио с раннего утра начинает бомбардировать вас песенками, рекламными объявлениями, снова песенками. Покупайте кондиционирующие установки, приобретайте холодильники, современный человек немыслим без электрокухни, и опять сентиментальные канцонетты, объявления ВМО: запрещается то, не рекомендуется это.

Дорис с досадой выключает радиоприемник. Кончив причесываться, она застывает перед зеркалом и начинает тщательно подводить ресницы и брови.

Звонит телефон. Незнакомый голос говорит в трубку, что Нико заболел.

Дорис весело смеется в ответ.

— Послушайте. Я спешу на службу. Вы, синьор, выбрали неподходящее время для шуток.

Но незнакомец отвечает, что он отнюдь не шутит. Дорис задумчиво вешает трубку.

— Кто это звонил? — спрашивает мать, высовываясь из-за двери.

— Да Нико. Вечно со своими глупыми шутками.

Стоя у конфорки, она выпивает чашку кофе с молоком. «Нет, не может быть. Вчера вечером, когда мы расстались, он чувствовал себя превосходно. Позвоню ему днем в министерство и скажу, что улетаю в Америку. Пусть немного поволнуется».

Но потом, на улице, ее вновь охватили сомнения. Она задумчиво смотрела, как на остановке нетерпеливые пассажиры проталкивались к переполненному элибусу, и не двигалась с места. Постояла немного, затем решительно зашагала к дому, где жил Нико. На пятый этаж она влетела бегом и яростно позвонила два, три, четыре раза. «Кретин, самодовольный болван, ты мне за все заплатишь!»

В дверях появился пожилой человек в пижаме.

— Проходите, — еле слышно сказал он. — Меня зовут Крешенцо. Я сосед Нико по лестничной площадке. Это я звонил вам.

Дорис побледнела.

— Что с ним? Ему плохо?

Профессор Крешенцо сокрушенно развел руками.

— Тошнота, головокружение, а потом начались рвота, судороги. Я дал ему успокаивающие таблетки, сейчас он спит.

Но нет, Нико не спит. Из коридора донесся протяжный стон.

Дорис бросилась в спальню: Нико, согнувшись, сидит на постели и держится за живот. Его глаза умоляют о помощи, лоб потный, лицо искажено гримасой боли. Он валится на кровать и начинает корчиться, отчаянно просит: «Воды, воды». И снова раздается долгий, душераздирающий стон.

Дорис не в силах вымолвить ни слова, у нее подкашиваются ноги, и, чтобы не упасть, она прислоняется к шкафу.

— Нужно что-то предпринять. Вызвать врача из амбул… — выдавливает онa из себя и замолкает на полуслове.

Это невозможно. Нико вышел из ВМО в пятницу. Извещение об этом наверняка уже поступило в районную амбулаторию. Бесполезно звонить, все равно никто не придет. И подавать заявление о повторном приеме в члены ВМО бессмысленно. Не говоря уже об огромном штрафе, пона-. добится по крайней мере два-три дня, прежде чем будут выполнены все формальности. Да еще день-два, пока соответствующие документы не поступят в амбулаторию. А без официального подтверждения врач из ВМО и пальцем не пошевелит.

Крешенцо нерешительно потер подбородок.

— Есть у меня знакомый врач. Но не знаю, согласится ли он приехать. Он живет километрах в тридцати от Рима, занимается земледелием, с тех пор как его лишили докторского диплома. Только за то, что он оказал помощь больному, не состоящему в этом проклятом ВМО. Попробую ему позвонить.

В глазах Дорис блеснул луч надежды. Профессор Крешенцо, с трудом волоча ноги, направился к телефону, стоявшему в коридоре.

Дорис подошла к постели, взяла руку Нико в свою и тихо заплакала.

Нико смотрел на нее и не узнавал.

— Меня грызут собаки, тысячи собак грызут мой жи…

Он перекинулся на другую сторону, свесился вниз, и из горла у него хлынула желтая пенная вода.

— Врача нет дома. Жена сказала, что он отправился поудить и вернется лишь к полудню. Я попросил ее послать кого-нибудь за ним на озеро. Через час позвоню еще раз, — сказал вошедший в комнату Крешенцо.

— Через час? Но ему очень плохо! Его снова вырвало.

— Знаете что: спуститесь-ка вы пока в аптеку. У вас ведь есть книжечка ВМО, не так ли? Мои таблетки тут не помогут. Скажите, что у вас люмбаго, боли в пояснице, впрочем, лучше — невралгия, затронут тройничный нерв. Можете стонать, плакать, кричать, лишь бы вам дали сильнодействующее успокоительное средство.

Дорис заколебалась. Она переводила взгляд с профессора Крешенцо на Нико, который отчаянно корчился в постели.

— Мне нельзя, — пояснил Крешенцо. — Я не член ВМО, мне не дадут и аспирина.

Дорис бегом спустилась по лестнице и помчалась к аптеке. Но попробуй перейти улицу, когда по ней сплошным потоком мчатся левакары! А подземный переход, как назло, далеко. Сколько лишнего времени придется потерять? Она ощутила острую боль в спине и в боку. Неужели и в самом деле началась невралгия? Нет, сейчас все пройдет. Надо только взять себя в руки и не глупить. Все будет хорошо. Солнце, казалось, прожигающее навес крытого рынка, напомнило ей о недавней прогулке, о зеленом куполе леса. Ничего, ничего, все обойдется.

Обычно сильнодействующие таблетки не выдают без рецепта. Но когда Дорис попросила лекарство, аптекарь в белом халате лишь взглянул на ее перекошенное лицо и молча выбил чек.

В полдень пришла ее мать. Ее негодованию не было предела. Она беспрестанно качала головой в знак осуждения, фыркала и то и дело повторяла:

— Я же тебе говорила, дочка, он совершенно безрассудный человек. А ты еще хотела связать с ним свою судьбу!

— Перестань, мама, перестань. Нико — фанфарон и задира, но он чудесный парень. Просто случилось несчастье, и он тут не виноват.

Крешенцо метался из одной комнаты в другую. Он попробовал еще раз позвонить своему другу. Никто не ответил.

«Цветы распускаются в мае, цветы распускаются в мае», — когда-то, в детстве, эта веселая песенка очень ей нравилась. Дорис не может понять, почему этот незатейливый припев припомнился ей именно сейчас.

Мать стоит у спинки кровати и, вытянув шею, словно гусыня, наблюдает за Нико. Время от времени она сокрушенно разводит руками и говорит с наигранным участием:

— Он задыхается. Ему нечем дышать. Разве вы не видите, что он задыхается?

А Крешенцо ни секунды не стоит спокойно на месте: он то прищелкивает пальцами, то лезет в карман за сигаретами и тут же прячет их назад, сообразив, что дым может повредить Нико.

В половине третьего мать берет Дорис за руку и уводит ее из комнаты.

— Идем домой. Поешь, отдохнешь с часок, потом вернешься.

Дорис решительно выдергивает руку и возвращается в спальню.

Лицо Нико искажено гримасой боли, челюсти крепко сжаты, из уголка рта стекает желтоватая слюна. Он молчит и не отвечает на вопросы. Дорис расплакалась, умоляла его: «Ну, скажи что-нибудь», но он в ответ лишь тихонько стонал.

Крешенцо снова бросился к телефону. Подошла жена врача и сказала, что на озере мужа не нашли, а домой он еще не вернулся.

Крешенцо смотрит на Дорис виноватыми глазами.

— Позвоню попозже. Пойду заварю чай.

Крешенцо тоже устал, он с трудом удерживается, чтобы не закурить. Мать Дорис, эта свиная туша, облаченная в цветастое атласное платье, стоит в дверях и неодобрительно хрюкает. Она не намерена терпеть, чтобы ее дочка превратилась в сиделку, и в который раз уговаривает ее уйти. Дорис не отвечает. В ушах по-прежнему назойливо звучат слова: «Цветы распускаются в мае». А перед глазами кружатся в танце девочки в беленьких платьицах. Счастливые, бездумные дни детства, бегущие быстро и гладко, словно застежка молнии… А сейчас время тянется медленно, тоскливо, как в полусне.

Она осталась одна. Мать ушла, Крешенцо тоже куда-то исчез. В полутемной комнате тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на столике да слабыми, на одной ноте, стонами Нико.

Дорис держит руку Нико в своей. Рука горячая, липкая. Нет, Нико не только глупец, но и бунтарь. Он способен на самые благородные порывы, но одновременно упрям и эгоистичен. И ему дико, катастрофически не повезло. Выйти из ВМО и буквально через несколько дней заболеть, причем не простудой или гриппом, а какой-то странной и опасной болезнью! Неужели ему ничем нельзя помочь?..

Она наклоняется к самому уху и тихонько зовет:

«Нико, Нико, ты меня слышишь?»

А Нико ощущает лишь прикосновение холодной руки ко лбу. Он совершенно обессилел и уже не в состоянии собрать воедино разбегающиеся мысли. На стене тени то сплетаются в клубок, то разбегаются в разные стороны. Нет, это не тени, а животные, цветы, птицы, снежные кристаллики. Внезапно от стены отделяется человек с широким костлявым лицом и словно призрак склоняется над постелью. Он в белоснежном халате. Это врач. Из кармана у него виден термометр, а в правой руке он держит шприц, оттопырив указательный палец, чтобы удобнее было колоть.

Мгновенная вспышка света, и видение исчезает. Но тут же к постели подступает уже множество людей в белых халатах. Они выползают из темных углов и. по одному подходят к Нико. Каждый прикладывает к его груди стетоскоп, ощупывает, вынимает спасительный шприц, с адским смехом прячет его за спину и исчезает.

И вот уже комната наполняется термометрами, огромными, пузатыми, с длиннющими столбиками ртути. Хруст стекла, белые пятна в глазах. Кто-то зажег свет. Это Дорис, рядом с нею профессор Крешенцо и какой-то незнакомец.

— Пришел доктор, он быстро поставит тебя на ноги.

Доктор? Нико хочет пошевелить рукой, сказать что-то, но горло перехватило тугим узлом, и он не в силах выдавить из себя ни звука. Лишь молча, недоверчиво глядит на незнакомца.

Дорис тоже во все глаза смотрит на вновь прибывшего. Плотный, с красным, обветренным лицом, он совсем не похож на врача. Седые, коротко подстриженные волосы и мясистое лицо в морщинах придают ему скорее, вид торговца или земледельца. А может, так кажется потому, что он одет во фланелевую рубашку, серый плотный пиджак и холщовые брюки. В руке он держит плетеную корзину для рыбы. Незнакомец кладет корзину на столик, открывает крышку и вынимает медицинскую сумку.

А, так это врач, исключенный из ВМО за то, что он помог незарегистрированному в амбулатории больному. Врач протягивает Дорис свою крупную мозолистую руку и гулким, уверенным голосом называет себя. Разумеется, имя и фамилия — вымышленные, ведь он сейчас рискует угодить в тюрьму.

Врач наклоняется над больным, ощупывает его лоб, поднимает веки, вывертывает нижнюю губу, обнажает белые десны.

— А это что такое? — спрашивает он, проводя пальцем по царапине на шее.

— Он оцарапался о колючую проволоку. В прошлую субботу за городом, — смущенно лепечет Дорис.

Врач задумчиво почесал щеку. Затем снова принялся осматривать Нико, не торопясь, самым тщательным образом. Дорис не понимает, почему врач то и дело потирает переносицу. Когда он вынул из сумки шприц и приготовился сделать укол, она не выдержала и тронула его за плечо.

— Скажите, что с ним?

Врач пожал плечами.

— Не знаю. Похоже на столбняк. Но я вполне мог ошибиться. Отнюдь не исключено, что это обычное заражение. Тогда этот укол ему поможет. К сожалению, у меня почти не осталось лекарств. Если это банальное заражение, то все обойдется. Но если это все же… Словом, противостолбнячной сыворотки у меня нет. И потом, вводить ее теперь все равно слишком поздно.

— Значит?..

— Не надо заранее бояться самого худшего. Сейчас сделаем ему укол, и часа через три-четыре температура должна упасть.

Дорис отвернулась и подошла к окну. Она стояла и невидящим взором глядела во двор, где на веревках висело белье.

Врач вынимает иглу и кладет шприц в сумку.

— Это все, что я мог сделать, — говорит он, обращаясь в пространство.

Протягивает Дорис свою огромную, мускулистую руку и, потоптавшись, решительно направляется к выходу. Крешенцо провожает его до дверей.

— Доктор, мне вы можете сказать, — шепчет он. — Есть хоть какая-нибудь надежда?

В ответ — еле заметный отрицательный жест.

Но Дорис ничего не заметила. Она вновь садится у изголовья постели и с надеждой ждет. Ждет, когда Нико станет лучше.

Лино Альдани

РЫБЫ-КОТЫ ДЛЯ ВЕНЕРЫ

Сэм Эллингтон мерно покачивался в своем уютном кресле-качалке на веранде в тени густых олеандров. Солнце клонилось к закату, в воздухе кружились комары и прочая мошкара, все звуки словно бы стали приглушенными.

Сэм устал за день. И его брат, Арчи Эллингтон, тоже устал. Они до самого вечера охотились за дичью, одолевали вброд ручьи и болота. Им пришлось часами брести по сильно пересеченной местности, где на каждом шагу их подстерегала опасность. Теперь они сидели в углу веранды, наслаждаясь блаженным теплом, которое разливается по телу после тяжелой работы. Сэм развалился в удобном кресле-качалке, а Арчи сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стене.

В глубине виллы жены готовили ужин; через неплотно прикрытую дверь отчетливо доносились их досадливые возгласы — нетрудно было догадаться, чтр обе женщины не слишком-то опытные кулинары. Мальчишки играли в саду. Время от времени из-за куста высовывался пластмассовый револьвер, щелчок — и струя воды долетала до самой веранды. Как обычно, мальчишки играли во вторжение инопланетян. Сэм и Арчи слишком устали, чтобы прикрикнуть на ребят и заставить их прекратить эту глупую игру.

Сразу за садом начиналась дорога, по которой теперь все чаще проносились машины, нагруженные всевозможными рыболовными снастями. И не удивительно, ведь эти места были подлинным раем не только для охотников, но и для рыболовов.

— Слизняки! — презрительно фыркнул Арчи.

— Улитки! — поддержал его Сэм.

— Сони! — с еще большим презрением откликнулся Арчи.

Вошедшая в пословицу вражда охотника к рыболову получала сейчас новое доказательство в виде самых изощренных ругательств, которыми Арчи и Сэм награждали любителей ловить рыбу.

— Они все до одного впали в детство, — не унимался Арчи. — Когда эти кретины держат в руке удочку, луна может свалиться с неба, а они ничего не заметят.

— Это верно! — подтвердил Сэм, хлопнув себя по шее, чтобы избавиться от назойливого комара. — На прошлой неделе мне попался в «Панче» один фантастический рассказец Томаса Уотта. Занятный. Представляешь, корабль с Венеры приземляется на берегу реки Хавтер. Экипаж ракетоплана выходит наружу, и командир начинает приставать с вопросами к одному из этих чокнутых, которые в состоянии беседовать с тобой лишь о наживке «Сильвер» и искусственном червячке «Питер Росс». Так вот, командир экипажа подходит к нему и говорит: «Добрый вечер, я прилетел с Венеры». Уотт пишет, что жители Венеры очень похожи на нас, только глаза у них расположены не горизонтально, а вертикально, и притом на лбу. Что бы ты сделал на месте того рыбака? Помчался бы прочь, словно безумный, либо застыл на месте от изумления и ужаса! Ну а рыбак? Он взглянул на корабль, окинул равнодушным взглядом членов экипажа и преспокойно принялся насаживать на крючок свою дурацкую искусственную муху. Потом, не поднимая глаз, сказал: «Подождите немного, я занят». Понимаешь, так и сказал.

— Ну, это уж слишком, — возразил Арчи и встал. — Трудно поверить…

— А я тебе говорю, так оно и было. Жаль, что Елена сожгла журнал, а то бы…

— Ты меня неверно понял, Сэм. Просто я хотел сказать, что Уотт несколько преувеличивает. Увидев, к примеру, марсиан, даже рыболов обратился бы в бегство.

— Ты глубоко ошибаешься. Удрали бы все, кроме рыболова. Он же глуп, глупее даже тех рыб, которых так старательно ловит! Когда он сжимает в руке удилище, то ничего не видит и не слышит вокруг. И кроме того, рыбаки вообще не умеют бегать. Они же настоящие квашни.

Спор возобновился после ужина. Уложив детей спать, женщины завели разговор о вязании и способах приготовления пудинга, а Сэм и Арчи удрали на веранду.

— На сколько спорим, что, если завтра мы переоденемся марсианами, рыбаки этого даже не заметят? — спросил Сэм.

Арчи засомневался. Как всякий заядлый охотник, он не питал никакого уважения к любителям рыбной ловли. Но всему есть предел. Невозможно представить, чтобы человек, пусть даже рыболов, продолжал невозмутимо заниматься своим делом, внезапно увидев перед собой инопланетян.

— Идем, я хочу показать тебе кое-что, — сказал Сэм.

Они миновали сад и подошли к домику сторожа Эрнста.

Под навесом рядом с садовыми ножницами, лейками и сеялками валялся всевозможный хлам.

— О господи! — простонал Арчи при виде всей этой ржавой рухляди. — Зачем ему металлолом?

— Кто его знает. Должно быть, в нем пробудился инстинкт антиквара.

Сэм взобрался на кучу хлама и принялся копаться в ней.

— Вот! — воскликнул он и бросил Арчи водолазный шлем. — Тут должен быть еще один.

— Что ты собираешься делать?

— Сейчас поймешь, — ответил Сэм. — Завтра утром мы наденем зеленый комбинезон, высокие резиновые сапоги, шлемы, нацепим на себя игрушечные пистолеты наших сыновей, и нас сам черт не отличит от марсиан! А потом отправимся на реку — подшутить над этими глупцами-рыболовами.

— По-моему, эта шутка может скверно кончиться.

— Ну что ты! — не унимался Сэм. — Они едва взглянут на нас и вновь уставятся на поплавок.

Если вечером комары весьма назойливы, то на рассвете они просто невыносимы. Тот, кто с самого утра отправляется в лес или на болото либо бродит по берегу реки, совершенно беззащитен перед несметными полчищами этих вечно голодных и прожорливых насекомых.

Арчи и Сэм шли по тропинке, ведущей к реке. На обоих были длинные, до бедер, сапоги, зеленые комбинезоны с застежкой-молнией на груди. Сэм нес на спине два пустых водолазных баллона, а Арчи, не найдя ничего более подходящего, водрузил на плечи опрыскиватель, которым Эрнст, одновременно и сторож и садовник, опрыскивал виноградные лозы. За поясом у обоих болтались пластмассовые пистолеты, украденные у детей.

— Давай наденем шлемы, — предложил Арчи, убедившись, что пощады от комаров не дождешься.

Старый шлем оказался неимоверно тяжелым. У него недоставало винтового крепления, а потому он покоился прямо на плечах и к тому же страшно давил на затылок.

Наконец они добрались до проезжей дороги и прошли по ней метров сто. Внезапно из-за поворота вынырнул велосипедист в крестьянской одежде, с вилами за плечами. Он спокойно катил навстречу Арчи и Сэму, но, едва заметив их, бросил велосипед и вилы и с воплем помчался прочь. Братья не сдержали довольной ухмылки. Затем настала очередь автомобилиста. Не доезжая метров пятидесяти, он резко затормозил, дал задний ход и, свернув на боковую тропу, на бешеной скорости скрылся вдали.

— Ого! — воскликнул Арчи. — Кажется, наш фокус с переодеванием возымел эффект.

Они вновь сошли с дороги и начали не спеша спускаться к реке.

— Остановись, Арчи, — сказал Сэм, едва они углубились в прибрежный кустарник. — Река совсем близко. — Он снял шлем и положил его на землю рядом, с пистолетами. — Я схожу на разведку, а ты подожди здесь.

Минут через десять он вернулся.

— Там, в заводи двое этих психов уже удят.

Братья снова надели шлемы, нацепили пистолеты и пошли дальше.

— Говорить буду я, — сказал Сэм. — А ты молча стой рядом и постарайся не смеяться.

Они пересекли небольшую поляну, а затем Сэм повел брата вниз к реке по крутой тропке, еле заметной среди густой травы и кустарника. Берег реки сплошь порос канадским тополем, робинией, плакучей ивой; подернутая ряской вода лениво лизала их корни.

Первый рыбак сидел на большом гнилом бревне, наполовину утонувшем в грязи. Его напарник выбрал место чуть повыше, на расстоянии метров двадцати. Пахло илом и сыростью.

— Привет вам, люди Земли! — громко сказал Сэм, выставляя напоказ пластмассовый пистолет. — Мы прибыли к вам с Марса.

Рыболов даже не пошевелился.

— Тс-с-с! — прошептал он, по-гусиному вытягивая шею. Казалось, глаза его, словно магнит, притягивали к себе пробковый поплавок, который как раз в этот миг тихонько дернулся.

— Эй, вы что, не слышали?! Мы прилетели с планеты Марс! — не сдавался Сэм.

Рыболов повернул голову и, прищурившись, взглянул на них. Затем встал и подтянул удилище.

— Подождите немного, — равнодушно произнес он. Потом нагнулся, открыл коробку с червями и стал копаться в ней. Наконец он отобрал жирного червяка и ловко насадил его на крючок, после чего плавным движением руки снова забросил удочку в воду.

— Так, значит, вы прилетели… А, вспомнил, с Марса.

Разговаривая, он не сводил глаз с поплавка.

— Эй, Винни, — крикнул он другу. — Они прилетели с Марса.

В ответ тот лишь что-то недовольно промычал.

— Теперь убедился? Точь-в-точь как в рассказе, — шепнул Сэм брату.

— Меня зовут Сандерс, — сказал незнакомец. — Из-за вас я упустил вот такую рыбину. Тут всегда богатый улов. Но рыбы, они очень пугливы. Малейший шум, и уж их поминай как звали.

— Нам пришлось долгие годы слушать ваши радиопередачи, чтобы выучить ваш язык, — Сэм не знал, что бы еще такое сказать.

— А, радиопередачи… понятно… Когда же вы прилетели?

— Вчера после полудня. Наше летающее блюдце здесь неподалеку, на поляне.

— А-а!

В то же мгновение поплавок нырнул. Человек по имени Сандерс молниеносно подсек удилище. На приманку клюнула здоровенная рыба-кот, которая теперь отчаянно билась в траве. Рыболов осторожно снял ее с крючка, поднял крышку ведра с водой и бросил туда добычу.

— Послушайте, — сказал он, отыскивая в коробке нового червяка для наживки. — Мне сейчас но до разговоров. В это время рыба клюет лучше всего. Приходите часа через два, тогда потолкуем.

Настаивать было совершенно бесполезно. Арчи воочию убедился, что в удивительных историях о рыболовах нет ни капли преувеличения — даже появление марсиан не в силах отвлечь их от любимого занятия. Братьям ничего другого не оставалось, как только вернуться домой.

Человек по имени Сандерс сложил удочку и собрал рыболовные снасти. Его примеру последовал и другой рыбак.

Когда они заглянули в ведра с водой, где плавали пойманные рыбы, на их лицах отразилось удовлетворение.

— Что им от тебя было нужно? — спросил Винни.

— Да ничего. Ты же знаешь этих землян. Им бы только шутки шутить. Одного не пойму — почему, когда им нужно устроить карнавал, они не в состоянии придумать чего-либо пооригинальнее, чем марсиане и летающие блюдца?!

— Напрасно ты удивляешься, Сандерс. Откуда им знать, что Марс необитаем?

— Согласен. Но меня раздражает это полнейшее отсутствие воображения.

Они молча направились к лесу. На полпути Винни спросил:

— Как ты думаешь, эти рыбы-коты смогут акклиматизироваться в наших озерах?

— Разумеется, — ответил Сандерс. — Сначала придется пустить их в более холодные северные озера, а уж затем — в южные. Конечно, им придется туго. Рыбы Венеры не выносят чужаков. Но ручаюсь тебе, у нас эти рыбы-коты приживутся.

Они подошли к поляне. Сандерс вынул из кармана странный на вид предмет серебристого цвета, нажал рычажок, и, словно по мановению волшебной палочки, на поляне появилось летающее блюдце.

— Этот кретин утверждал, что они приземлились именно здесь, — сказал Сандерс, поднимаясь по трапу.

Едва он захлопнул дверцу, как летающее блюдце точно растворилось в небе. Гудение двигателя в момент взлета едва ли было чуть сильнее гудения бесчисленных комариных стай, круживших над лесом; не удивительно, что никто из людей ничего не услышал. Впрочем, если бы даже летающее блюдце и можно было различить, кто бы его увидел? На этом участке реки не было никого, кроме рыболовов, а те, известное дело, когда удят, не видят ничего, кроме подрагивающего на воде поплавка.

Джильда Муза

МАКС

Сердце бешено колотится, в висках стучит, капли пота стекают со лба, на какой-то миг повисая на бровях, волосы спутаны. Он бежит, вернее, рывками несется от куста к кусту, бросок — и он застывает в кустах, потом снова отчаянный бег по траве, мимо дорожки, усыпанной галькой. Будь на нем мягкие мокасины, он ступал бы по-кошачьи бесшумно. А он бежит в сандалиях, перехваченных спереди ремешком, и малейший треск сухого сучка заставляет его застывать в неподвижности. Еще вчера ночью он мирно гулял по лугам. Но было ли то явью? Сердце колотится о. ребра, пот струей катится по спине, тонкая майка прилипла к телу. Коттеджи утопают в тени гигантских олеандров. В зыбком свете луны, словно в глубине сцены, виднеется бело-голубой фасад. Луну заволакивают облака, но его самого куда сильнее опутал клубок сомнений: бежать… но куда? Спасибо тебе, Роланд, что ты меня предупредил. А, впрочем, за что же, собственно, благодарить? За торопливые слова: «Беги, Макс, беги, тебя решили убить»? При этом он дрожал, словно плющ, обвивающий стены, и всем телом прижимался к двери, как бы опасаясь, что ее внезапно могут распахнуть и тогда все увидят, что он, Роланд, встретился с ним в час ночи.

Макс задыхается, в горле жжет, все сильнее подступает тошнота, бежать дальше нет сил. Он останавливается у большого круглого миртового куста и хватается за шею: прожилки на ней пульсируют так сильно, будто сердце стучит здесь, прямо под кожей, а не в грудной клетке. Если бы не страх и неимоверная усталость, он готов был взвыть, уподобясь смертельно раненному зверю, в бок которому вонзилась стрела. А ведь всего полчаса назад он блаженно спал на своей узкой кровати, накрывшись простыней. Ему снился чудесный сон: будто он за несколько тысяч италир купил старинную библиотеку на холме и теперь любуется ею. А за окном шелестели листья платана, и в комнату проникали звуки музыки, баюкая его сон словно плавное скольжение качелей.

Шум в висках немного стих. Макс выглянул из-за миртового куста, пытаясь определить, куда бежать дальше — длинная дорожка справа минут за двадцать приведет его к ограде, но хруст гальки будет отчетливо слышен в ночной тишине, даже если идти босиком; слева же, почти сразу за тропинкой, начинается густой лес. Правда, чтобы добраться до заграждения, ему придется переплыть через озеро, а это займет не меньше часа. И все же осторожности ради он предпочел именно этот вариант — так безопаснее. Он вновь приподнялся, но в тот же миг в ближайшем коттедже зажегся свет; его отделяли от коттеджа каких-нибудь десять метров.

Макс молниеносно спрятался за куст, а затем пополз в густую траву под надежной защитой тени от мирта. Он ползет, словно хромая собака: в правой руке зажаты сандалии, и он не может опираться о землю обеими руками. Нет, его даже с собакой нельзя сравнить. Если собака никого не кусает, не портит ковры, не пачкает на полу и не ворует оставленное в кастрюле мясо, то ее никто не станет убивать только за то, что она собака. Это же нелепо. А его хотят убить лишь за то, что он существует и одним этим мешает кое-кому обделывать свои делишки. Трусы, подлые, низкие трусы!

Распахнулось окно, и в проеме возник чей-то силуэт. Maкс различает даже, как поблескивают стекла очков. А, это Деана, главный врач Генетического центра. Ему не спится, он смотрит в небо, на подернутую облаками луну. Он повернулся, потер лоб. Сутулый, с одутловатым морщинистым лицом, он кажется еще старше в косом свете луны, прочертившем глубокие темные полосы у глаз и над подбородком. Понятно, почему ему не спится: должны же у него сохраниться остатки совести — ведь это не шутка убить человека или, на худой конец, принять решение о его смерти. Под старость остаются хотя бы угрызения совести, видно, они-то и мучают сейчас Деану, раз он не в состоянии безмятежно спать после того, как полчаса назад вынес смертный приговор. Он никак не отходит от этого проклятого окна. Из-за этого он, Макс, не может подняться. Стоит ему выйти на тропинку, как этот убийца Деана заметит и узнает его. А если даже не узнает, то сразу заподозрит, что кто-то пытается бежать, а этим «кто-то» может быть только Макс. И тогда Деана поднимет тревогу, сторожа бросятся в погоню, ловушка захлопнется и ему, Максу, придет конец.

Сзади послышались шаги, скрип гальки, мужские голоса. Если они увидят, что он прячется за кустом, то, само собой разумеется, спросят, что случилось. Возможно, они тоже входят в совет семи, который решил умертвить его (четырьмя голосами против трех). Тогда они сразу поймут, что он знает и решил спастись бегством. И в довершение всех бед Деана не отходит от окна — в лунном свете его серое лицо кажется маской покойника.

Макс поднимает голову, темное облако на миг обволакивает коттедж, силуэт Деаны, миртовый куст, дорожку. Шаги приближаются, вот они уже совсем рядом.

— Черт побери, какая темень! Почему они не зажигают фонари?

— В районе коттеджей свет выключают ровно в полночь. Вероятно, из романтических побуждений.

«А, это Реверси и Пинкотти, ассистенты кафедры биохимии».

— Либо из соображений экономии, дорогой Пинкотти. Здесь, как видно, экономят на всем, даже на времени.

Шаги постепенно удаляются, хруст гальки становится слабее.

Впрочем, Реверси и Пинкотти прибыли в центр всего две недели назад, они не входят в совет семи.

Облако ширится, растет, за несколько секунд он сможет перебежать через дорогу и спрятаться за первым же кустом. Только бы Деана отошел от окна. Но он словно прилип к нему. А сейчас он, кажется, поднял руку и поднес ее ко лбу. Макс с трудом различает силуэт Деаны, а ведь он отчаянно напрягает зрение. Так неужели Деана, который даже не подозревает, что он прячется рядом, в кустах, может увидеть его? Ждать дольше немыслимо — облако может исчезнуть так же внезапно, как надвинулось, и вновь нестерпимо ярко засверкает луна. И тогда ему не удастся перейти на другую сторону, хотя дорожка неширокая, всего каких-нибудь метра четыре. Долго еще этот Деана будет торчать у окна, точно часовой?

Раньше Деана казался ему строгим и решительным, но в глубине души добрым и великодушным. А этот великодушный человек осудил его на смерть, даже не посчитав нужным допросить. Как плохо он, Макс, знает людей! От скольких иллюзий ему еще предстоит избавиться?..

Рядом протяжно застонала птица. Хоть бы все птицы в ночном лесу вдруг застонали и закаркали, заглушив шум его шагов по предательской гальке!

Настал момент действовать.

Макс приподымается на локтях и, по-прежнему сжимая в руке сандалии, встает во весь рост. У края тропинки он останавливается и в последний раз окидывает бдительным оком коттедж — его фасад и окна утопают во тьме. Макс с величайшей осторожностью ступает босыми ногами по гальке; под порывами ветра шелестит листва робиний и орешника; теперь его защищает одйо только облако, секунда-другая — и густой лес надежно укроет его и поведет за собой до самого озера.

Когда до спасительных кустов оставался всего метр, дорогу внезапно залило слепяще-ярким светом. Макс инстинктивно прыгнул через канавку и спрятался в диком орешнике. Тихо. Деана не окликнул его, скорее всего он йообще ничего не заметил. Снова застучало в висках и бешено заколотилось сердце, но еще яростнее, еще настойчивее бьется одна мысль: бежать, скорее, скорее, если он хочет остаться в живых.

Да, но у него есть преимущество: пока никто не знает о побеге, никто его не преследует. Макс немного успокаивается. За несколько часов он почти наверняка сумеет выбраться за ограду и скрыться либо в одном из ближайших селений, либо в городе. Если в Генетическом центре. все спят, то его преимущество во времени перед потенциальными преследователями будет весьма существенным. А раньше чем эти негодяи сообразят, что он удрал, какой-нибудь ранний турист или шофер грузовика уже подвезет его до города.

Приободрившись, Макс не спеша двинулся к озеру по мокрой от росы траве. Потом сел на камень и надел сандалии. Узкие тропинки змеятся в густом кустарнике, и он боится, как бы не сбиться с пути. Когда он вышел на опушку леса и увидел озеро, по воде вдруг пробежали белые полосы — ну и луна сегодня! Нет, то не луна, а лучи прожектора! Они безжалостно вонзаются в воду, словно кинжалы в тело жертвы, скрещиваются, разрубают тьму, а луна, эта продажная тварь, спотыкаясь, бежит им на помощь. Значит, Деана что-то заподозрил и принял меры! Быть может; на берегу кто-нибудь притаился в кустах, возле прожекторов? Иначе зачем их вдруг зажгли ночью? Макс осторожно, стараясь слиться с кустарником, повернул назад. Каждый шаг — это победа, раз его не прерывают голоса, чужие шаги, выстрелы. Они, видимо, подозревают, что он решил бежать, однако еще не обнаружили его исчезновения. Впрочем, они знают, что кратчайший путь к заграждению лежит через озеро, и поэтому предосторожности ради решили осветить его прожекторами. Но он перехитрит их — пересечет лес, держась левой стороны, и выйдет на левый берег, где сразу же за холмом начинается заграждение. Вряд ли они поставили охрану вдоль всей ограды. Разве что… Нет, нет, они не могли вызвать из города наряд полиции. Им пришлось бы сообщить причину, а на это они не пойдут.

Макс чувствует себя сейчас гораздо спокойнее и увереннее. Он углубляется в чащу; ветер шелестит в листве, заглушая звук его шагов, густые кроны деревьев надежно укрывают его от преследователей. Время от времени вдали голубоватой полоской блеснет озеро и снова исчезает.

Теперь он уверен, что его никто не отыщет. Он ощупывает рукой слегка раздувшийся задний карман. Хорошо, что он прихватил это с собой…

«Тебя хотят уничтожить, убить… Беги, Макс, беги. Возьми пистолет, защищайся, если тебя обнаружат».

Но он откроет огонь лишь в крайнем случае. Когда кончится этот лес?! А может, лучше, чтобы он вообще не кончался?

— Кто идет? — раздается из темноты.

Макс бросается в сторону, спотыкается о камень и падает, оцарапав щеку о колючий куст. Шаги приближаются. Макс вскакивает, хочет бежать, но его настигает голос:

— Чего ты испугался, Макс?

Макс попятился назад, сунул руку в задний карман.

— Пропусти меня, не то…

— Что с тобой, Макс? Это же я, Антонио, ты разве меня не узнаешь?

— Не приближайся!

— Хорошо, хорошо. Но чего ты боишься?

«Значит, Антонио ничего не знает. Вероятно, он отправился в ночной обход, прежде чем его успели предупредить».

Антонио ни о чем не подозревает, он совершает обычный ночной обход. Странно, что он, Макс, не признал его по характерной мохнатой шапке. Сколько раз прежде, когда он поздним вечером выходил погулять, они усаживались с Антонио на камень, сторож раскуривал свою пенковую трубку, и начиналась неторопливая беседа. Ему двадцать лет, а Антонио — пятьдесят. Сколько интересного рассказал ему Антонио, особенно о травах и растениях. И если он, Макс, научился различать цикорий, вербену, цикуту, вьюнок, лютик, то это только благодаря Антонио. А теперь он чуть было не…

— Видишь ли, Антонио, мне стало нехорошо, я испугался…

— Если тебе плохо, почему же ты не остался дома?

— Мне захотелось подышать свежим воздухом, а потом я сбился с пути, но теперь, прошу тебя, уйди, я хочу побыть один.

— Что же тебя могло испугать, Макс? Раньше ты ничего не боялся.

— У меня закружилась голова. Но все прошло. Отойди в сторону, дай мне пройти.

— Пройти? Куда ты собрался, Макс? Ведь тебе худо…

— Было. А теперь я чувствую себя отлично. И не смотри на меня так.

Поддайся он приступу безумного страха, и Антонио валялся бы сейчас в траве мертвым. Он не должен думать, что все уже знают, что все против него, Макса. Он, которому никогда в жизни не приходилось защищаться, отныне должен защищать ото всех свою жизнь.

А вдруг Антонио знает и лишь притворяется? Что, если он хочет задержать его разговорами, пока не подоспеют остальные?

Макс подскочил к Антонио, схватил его за плечи и стал яростно трясти.

— Признавайся. Мне все известно.

Сторож задрожал от страха.

— Что ты, Макс? В чем признаваться?

— Я пристрелю тебя как собаку, если ты не скажешь всю правду.

— Да ты рехнулся, Макс! За что ты хочешь меня убить? Что я тебе такого сделал?

— Скажи мне, только не лги, в котором часу ты вышел из дому?

— В одиннадцать…

— Тебе кто-нибудь звонил?

— Никто…

— Как я могу проверить, что ты вышел из дому в одиннадцать часов?

— У меня в кармане расписание дежурств. Я каждый раз пробиваю время ухода и возвращения.

Электрочасы не лгут: 22 часа 59 минут. В это время совет семи еще заседал в конференц-зале. Антонио действительно ничего не знает.

— Прости меня, Антонио. Прощай.

— Макс, но почему вдруг…

— Поклянись, что ты никому не скажешь, что видел меня.

— Клянусь. Но объясни, почему…

— Моя жизнь в опасности. Больше я ничего не могу тебе сказать, да и не знаю. Если ты будешь молчать, мне, скорее всего, удастся спастись. А если ты проговоришься, меня ждет смерть.

— Ты любишь шутить, Макс. Придумал себе приключения, какие-то опасности. А все потому, что ты слишком много читаешь. Вечно сидишь за книгами. Я всегда говорил, это до добра не доведет, ты…

Но Макс уже скрылся в кустах. Антонио его не предаст, он добрый верный друг. Однако разве доброта не переходит порой в недомыслие, а верность — в чрезмерную доверчивость? Если Антонио решил, что он сошел с ума, то, чего доброго, ему может взбрести в голову предупредить докторов и самого Деану, что надо спасти бедного мальчика. Нет, скорее всего Антонио сохранит тайну, очевидно, он все понял, а может, даже все уже знал и просто притворялся. С какой целью? Да чтобы он, Макс, мог спастись бегством.

Бежать, вырваться из этой невидимой паутины, избавиться от давящего страха и надежд, мгновенно сменяющихся подозрениями. Теперь он знает, что значит вздрагивать при каждом шорохе, при шелесте листвы, при малейшем неосторожном шаге.

Бесполезно ломать себе голову, знает Антонио или нет, выдаст он его или промолчит, опасность исходит от других, и прежде всего от сторожей большой ограды. Конечно, лучше бы этой крайне нежелательной встречи не было, но если она все-таки произойдет, он сумеет постоять за себя.

Он снова нащупал пистолет в заднем кармане. Эта маленькая плоская штуковина порождает в нем чувство горькой уверенности в своей способности защищать собственную жизнь даже ценой чужой жизни. А ведь Деана, да, да, именно Деана, воспитывал его в духе благородства и справедливости, в духе доброжелательности к другим. Но разве сам Деана не показал себя неблагородным и несправедливым? Поэтому он, Макс, имеет полное право не щадить своих преследователей. Подставлять другую щеку, когда тебя бьют, не только глупо, но порой и бесчеловечно. Если тебе нанесли оскорбление, то повториться это не должно. Впрочем, разве сейчас можно говорить об оскорблении? Разве покушение на его жизнь можно сравнивать с обидой, сколь бы тяжкой она ни была?

Нет, он имеет моральное право и просто на защиту — бегство и на крайнюю меру — убийство во имя самоспасения.

Над его головой колышутся ветви, от резких порывов ветра срываются и падают наземь листья, и на востоке уже занимается заря. В гнездах зашевелились птицы, где-то вдали запел петух.

Макс шагает в постепенно редеющей тьме, и с каждым шагом растет надежда, что на рассвете он доберется до подножия холма, где как-то во время прогулки он обнаружил небольшую пещеру и замаскировал вход в нее ветками. Там его ждут книга и начатая пачка печенья. Там он отсидится до наступления ночи, а потом одолеет холм, заграждение с колючей проволокой и вырвется на свободу, наконец-то вырвется на свободу…

Двойная спираль, каждое кольцо в цепи — двойная спираль, черная и белая, а цепи, словно жала змей, тянутся от огромного сосуда. А может, это вовсе и не спирали, а две змеи, одна черная, другая белая. Нет, то не змеи, а цепи, образующие два завитка. Оба они уходят куда-то в бесконечность от прозрачного сосуда, в котором бурлит похожая на желатин жидкость. В сосуде, а может над ним, клубится темно-серое облачко, и от него протянулась двойная цепь, черная и белая, словно дорога, уходящая вдаль, и невозможно даже вообразить, где она кончается. Прозрачный сосуд, и от него спиралью змеятся дороги-цепи.

Двойное кольцо, и на него нанизывается еще черное и белое, и еще. Десятки, сотни цепей сбегают вниз, тянутся вверх, влево, вправо, насколько хватает глаз. И между каждой цепью — пустое пространство, крохотное и одновременно необъятное. Разве пространство может быть крохотным и в то же время необъятным? Но он же отчетливо видит и каждое кольцо в отдельности, и всю необъятную махину цепей, берущих свое начало в сосуде, вечном источнике жизни. Ничто не создается, ничто не уничтожается. Но если ничего не создано, то зачем же уничтожать его, Макса? А если ничто не уничтожается, то к чему было его создавать? Что, если он вообще не был создан и, следовательно, не поддается уничтожению? И если все-таки создан, то кем и для чего?

Нуклеиновая кислота, хромосомы, рибонуклеиновая кислота, биосинтетин, гены, метаболические реакции, цепи… кровь, нервы, костяк, мускулы, ногти, волосы, цепи, которые генетически умножаются, новые цепи, параллельные первым, смыкаются с вертикальными цепями, образуя бесконечную решётку, черную и белую, черную и белую… Непонятно, как они могут быть параллельными и одновременно исходить из одной и той же точки, из сосуда жизни? Он протягивает указательный палец к этой решетке, хочет проверить ее прочность, палец вонзается в сплетение колец. И сразу же цепи сомкнулись вокруг костяшек пальцев, запястья, локтя, обвились вокруг спины. Вот они уже обхватили его руки, ноги, сжимают тело все сильнее, все неумолимее.

Но кто-то в белом халате подходит к сосуду и обеими руками начинает вычерпывать из него желатинообразную массу. Цепи лопаются с адским треском, разрывая ладонь, руки, ноги, все его тело. Он, Макс, больше не существует, но почему-то отчетливо сознает это. Деана, да, да, это Деана безумными глазами глядит в небо, ищет луну, но и она исчезла, растворилась во тьме. Ничего, кроме безбрежной тишины и тьмы, — если только тьма еще существует, черная точка в пространстве, готовая в любой миг взорваться пистолетным выстрелом…

Где-то совсем рядом грохнул выстрел. Макс вскочил и ошалело уставился в темноту. Значит, он жив, жив. А цепи, а жидкость в сосуде? Новый выстрел… Ружейный. Его нашли и хотят запугать. Но зачем им было стрелять? Они преспокойно могли убить его во сне, беспомощного, неспособного сопротивляться.

Впрочем, разве Деана уже не умертвил его, вычерпав из сосуда жидкость и разрушив цепи жизни? Умертвил его во сне, точнее в сновидениях, если верно, что раньше он видел сны, а теперь проснулся. А может, наоборот — прежде он бодрствовал, а теперь грезит наяву? Он вконец запутался.

— Посмотри-ка, он рядом.

Незнакомый голос звучит спокойно, уверенно, словно преследователь окончательно убедился, что добыча у него в руках.

Так, значит, все кончено, его нашли.

Выйти и сдаться? Покорно, без всякой борьбы? Сколько их? Пистолет — жалкая игрушка в сравнении с их оружием. А может, лучше вступить в переговоры? Но захотят ли они его выслушать?

— Возьмем ее живьем?

«Почему «ее», а не «его»?»

Голоса звучат совсем близко от его замаскированной ветками пещеры.

— Какая маленькая нора!

— Она выбежит вон отсюда!

Это же голоса трех сыновей химика Бальдинелли! Они пщут не его, а лисицу, за которой безуспешно охотятся каждое утро. Вероятно, они обнаружили поблизости ее нору. Что, если они начнут рыскать вокруг и увидят пещеру? Надо затаиться и терпеливо ждать — густой кустарник у входа в пещеру надежно укроет его. В пещере темно, снаружи проникает лишь бледная полоска света. Мальчишки, наверно, притаились сейчас у норы.

— Ее нужно выкурить. У тебя есть спички?

— Да, но где взять бумагу?

— Наломай побольше веток.

— Они мокрые.

— Тише вы, лису спугнете.

— Ей все равно не удрать. Ведь мы стережем вход.

Один из мальчишек подобрался к самой пещере, ломает сухие ветки. Затрещали брошенные в костер ветки и сучья. Если сейчас выстрелить, решат, что это стрелял охотник. Но сумеет ли он застрелить всех троих? Кто-нибудь из ребят наверняка убежит и поднимет тревогу. А главное, на его совести будут три жизни. Вот до чего довел его Деана! Впрочем, сам-то господин профессор, верно, уничтожил не трех человек. А может, он, Макс, его первая жертва?

Тень у входа в пещеру заколыхалась. Слышно было, как мальчуган обломал, ветку у самого входа.

— Марио, хватит, огонь и так разгорелся на славу.

Тень удалилась, в пещеру вновь ворвалась полоска света.

— Приготовьте сеть, ей придется вылезти, не захочет же она сгореть живьем.

— Вон она, держите, набросьте сеть!

И сразу же горестный крик:

— Удрала!

Макс отер пот со лба, обессиленный, прижался к стене. И он тоже лиса, которую ищут, хотят выкурить из убежища. Нет, он даже не лиса, хитрая и ловкая, а пугливый заяц, которого неотступно преследуют и хотят подстрелить.

Дождавшись, когда все вокруг стихло, Макс приник глазом к расщелине. По всей вероятности, сейчас часов шесть-семь вечера, до наступления ночи ждать осталось не так уж долго.

Прекрасный зеленый холм, ты стал местом ловушек и опасностей, холм, мирно опочивший на равнине, ты грозишь мне смертью из засады. Каждая травинка, каждый цветок кажутся сейчас глазами врага, выслеживающего меня во тьме…

Почему так громко стучит сердце? Уймись, глупое, не бойся. Они ищут тебя у заграждения, у бесконечно длинной ограды. И эта бесконечность спасет тебя — встреча со смертью не состоится. Прекрасный холм, ужасный холм, прощай!

Преодолеть ограду оказалось не таким уж сложным делом. Полная и чистая июльская луна покорно светила ему, пока он карабкался наверх и, до крови обдирая ладони, спускался вниз. Ей он посвятит свое лучшее стихотворение, потом, когда минует опасность. Он уже давно пишет стихи, но никто об этом и не подозревает, да он и сам порой стыдится своих ребяческих восторгов. Кто в наше время читает стихи? Поэзия умерла, высохла в плетеных пыльных переплетах, в рассохшихся книжных шкафах. Никто не прикасается к пожелтевшим страницам, разве что отдельные чудаки, вроде него, Макса. Кому в наше время нужны послания человеческой любви? Да и заслужили ли земляне его любовь? Скорее, ненависть. Все до одного? Или только те семеро, вернее, четверо убийц, что осудили его на смерть? Четверо из семи. Значит, и на Земле еще есть люди, достойные этого высокого имени.

Поднятый вверх указательный палец, и шофер Государственного центра снабжения молоком и молочными продуктами резко притормозил свою гигантскую турбомашину.

— Куда?

— В Милан.

— Садись.

На вид ему лет тридцать, лоб прорезала глубокая морщина, щеки запали, под живыми черными глазами темные круги. Время от времени он зевает во весь рот, протяжно, со смаком.

— Спать хочется?

— Зверски.

— А меня мучит голод.

— Голод?

— Да, чертовски хочу есть. С утра во рту маковой росинки не было.

Не грех солгать, да и можно ли назвать едой пачку витаминного печенья?

— На, возьми, Мариза каждое утро накладывает в корзину столько всего, словно я собираюсь на Луну. Восемь бутербродов — ни больше, ни меньше. И бесполезно спорить. «Лучше взять лишнее, чем недобрать», — говорит она. Ешь.

Макс жует бутерброд медленно, неторопливо, но если бы не эти дурацкие правила приличия, он бы проглотил его в один присест. До чего вкусен свежий мягкий хлеб! Он изысканным жестом стряхивает с брюк крошки, но вот съеден третий бутерброд, четвертый…

— Пожалуй, хватит, не то тебе ничего не останется.

— За меня не волнуйся. Мне до того спать хочется, что кусок в горло не лезет. Я всю ночь глаз не сомкнул. Дочка ревела до самого утра. А потом только задремал, задребезжал будильник. Даже побриться не успел.

— Э, я тоже. Понимаешь, прибыла телеграмма из Милана — бабушка заболела. Пришлось сразу же отправляться в дорогу.

— Почему же ты не поехал поездом?

— В моем селении первый поезд останавливается только в шесть. Вот я и предпочел воспользоваться автостопом.

— А-а-а-а-а-а…

На этот раз зевок был особенно продолжительным и сладким — если уж поспать нельзя, то хоть позевать вволю.

— Как тебя зовут? Меня — Джанни.

— А меня Макс.

— Иностранец?

— Нет, итальянец.

— Почему же тебя назвали Максом?

— Э, кто знает. Впрочем, имя как имя, не хуже других.

— Так вот, я Джанни Торризи. А ты?

— Макс.

— Это я уже понял. А фамилия?

— Фамилия… Зачем тебе, собственно, это знать?

— Да так, к слову пришлось. Но если не хочешь, не говори. Надеюсь, ты не выблюдок?

Макс не знает, что такое «выблюдок», но догадывается.

— Моя фамилия — Деана. Макс Деана, — выпаливает он первое, что пришло ему на ум. Хотя нет, он не случайно вспомнил именно этого человека, самого близкого и самого ненавистного.

— Деана… Деана… Знакомая фамилия. Может, я ее в газете встречал?

— В Италии полно Деан. У меня самого восемь братьев, у моего отца, Витторио Деана, — двенадцать. Так что,«видишь, сколько у меня дядьев, а у каждого из них в среднем пять сыновей. И это только в нашем селении.

— Где оно?

— Там, за холмами… Ото, какой шикарный элиспидер! Когда кончу учиться, непременно куплю себе такой же.

— Послушай, ты машину водить умеешь?

— Приходилось.

— Тогда подмени меня. Мне бы соснуть хоть полчасика. Иначе не выдержу. А-а-а-а-а-а…

— Говорят, что это рискованно.

— С чего вдруг?

— У меня с собой нет прав.

— Велика важность. Главное, водить машину можешь? Восемнадцать тебе уже исполнилось?

— Конечно.

— Так в чем же дело? Пойми, если я опоздаю, придется платить штраф. А я больше не могу, глаза слипаются. Всего-то минут на пятнадцать.

Он притормозил, они поменялись местами. Макс нажал кнопку, и машина вновь помчалась по автостраде. Через спущенное окошко в кабину залетает прохладный утренний ветерок и приятно обвевает лицо. Как это чудесно, вести по глассасфальту турбомобиль, везущий в Милан молоко и молочные продукты! Скорости переключаются автоматически, огромные шины способны выдержать невероятные нагрузки. Да, этим мастодонтом управлять легче, чем малолитражкой, которой Деана иногда позволял ему пользоваться. Опять Деана! Пора бы уже выкинуть его из головы. Его, Макса, ждет пятнадцатимиллионный город, в котором он непременно найдет себе работу по вкусу.

Мимо проплывают деревья, кусты, небоскребы, машина беспрекословно повинуется воле автомата, ему остается лишь следить за сигнальной лампой… Высоченные колокольни возносятся прямо к небу, и в воздухе плывет металлический перезвон, поют колокола, записанные на пленку. А ведь много веков назад звонари и в самом деле звонили в большущие бронзовые колокола: дин-дон, диндон, звуки растут, ширятся, нагоняют турбомобиль, кажется, будто сотни молоточков стучат по рельсам… Почему так гудят рельсы?.. И сразу за этой мыслью — пустота, тьма…

— Никак не придет в себя?

Макс слышит это, открывает глаза: он лежит на траве. Над ним склонились трое дорожных полицейских, один из них хлопает его по щекам.

— Наконец-то ты очухался, милок.

— Где я?

— Государственная дорога 10 027, участок икс 15. Ты выехал на обочину, и машина опрокинулась.

— А Джанни?

— Второй шофер? В больнице. Перелом костей черепа.

— Перелом?! О боже…

— Не поминай бога, а предъяви-ка лучше документы.

— Документы? Они в кабине.

— Оставь его в покое, не видишь разве, что он ничего не соображает. Здорово ударился, парень? Дай-ка я посмотрю. Э, даже царапины нету. Тебе повезло, милейший, вылетел через дверцу и растянулся на траве. Даже поспал немного.

— Где Джанни?

— Тебе же сказали — в больнице.

Турбомобиль лежит на боку у края дороги, похожий на уснувшего динозавра. Лишь теперь Макс понял, что произошла серьезная авария. И зачем только он согласился подменить Джанни?! Ведь он ни разу в жизни не водил грузовиков. Видимо, он и в самом деле задремал, убаюканный мерным звоном колоколов и шуршанием шпн, успокоенный необычайной легкостью управления. А по его вине бедняга Джанни оказался в больнице.

— Куда его отвезли?

— В боль-ни-цу.

— Да, но куда именно?

— В Милан.

— Мне надо его повидать. И немедленно.

— Не торопись, дорогой, не торопись. В кабине мы нашли удостоверение личности на имя Джанни Торризи, родившегося в 2032 году в Атом-Ро. Джанни — это ты или тот, другой?

— Другой.

— Кто из вас шофер?

— Джанни.

— А твои документы где?

— Они лежали вместе, не понимаю…

Полицейские снова принимаются рыться в найденных бумагах. Макс сидит на траве и смотрит, как луч солнца золотит каплю росы на верхушке стебля и та сверкает и переливается, словно прозрачный хрусталик.

— Тут больше ничего нет. Поищи у себя в карманах.

Капля медленно стекает вниз по стеблю…

— Эй, ты что, оглох?

Один из полицейских бесцеремонно залез к нему в карманы.

— О, да у тебя пистолет! Где разрешение на ношение оружия?

Макс не отвечает — он не знает, кто он, как себя назвать, как объяснить отсутствие документов.

— Зачем тебе понадобился пистолет? Откуда ты? Отвечай, нечего разыгрывать из себя простачка. Тут дело нечисто, Бернардо, похоже, он удрал из тюрьмы. Пиши донесение.

Бернардо вынул записную книжку и ручку.

— Диктуй.

«Сегодня, дня 28 июля 2063 года, в 6.31 на государственной дороге 10 027, участок икс 15, нижеподписавшимися агентами дорожной полиции Лучани Марио, Антини Бернардо, Берточчи Карло был обнаружен перевернутый турбомобиль Центра снабжения молоком и молочными продуктами, номерной знак ЛОМВ 30 900 321. Был обнаружен также некий Торризи Джанни, 31 года, что подтверждается документами… Перелом черепной коробки… Отправлен в больницу на машине скорой помощи… Найден некий юноша без документов… отказывается назвать себя… имел при себе пистолет, прилагаемый ниже… документов не имеет… Вызывает подозрения… Решено передать его в руки Центрального полицейского управления Милана, в отдел подозрительных лиц.

Акт составлен по всем правилам.

Лучани Марио, Антини Бернардо, Берточчи Карло».

Какой смысл молчать? Почему откровенно не рассказать обо всем? Иначе они подумают, что он преступник или убийца, бежавший из тюрьмы. Его обвинят во всех преступлениях, действительных и мнимых. Но разве это его вина, а не тех, кто осудил его на смерть, заставил бежать?

Поверят ли ему? Кто поверит, что в Генетическом центре… Как доказать, что он действительно существует? То, что он, Макс, сидит сейчас перед ними, для полиции ничего не значит. Ей нужны его имя и фамилия, данные об отце с матерью, место рождения, особые приметы. Но он не может представить этих сведений. В мэрии он не зарегистрирован, его лицо, лоб, нос, глаза не запечатлены ни на одной фотографии в каком-либо документе. Он, Макс, не существует.

Глядя на толстую, носорожью физиономию полицейского комиссара с густыми, черными бровями, которые то опускаются, то черной стрелой взлетают вверх, Макс. особенно остро чувствует всю нелепость своего положения.

Единственное место, где его происхождение не вызывало никаких сомнений, где с первого же дня его называли просто Максом и не задавали ему никаких вопросов, пришлось покинуть. Там ему дали жизнь, и там же его хотели убить.

Он расскажет все, разоблачит этих фарисеев.

— Но, дорогой юноша, вы рассказали такие вещи, что при всем желании… Специальные установки для воспроизводства жизни?! Механизм, занимающий три помещения? «Генетический» сосуд?.. Знаете, Макс, простите, что я не называю вас по фамилии, но вы утверждаете, что у вас нет фамилии, такое встречается лишь в научно-фантастических рассказах… А потом вы оказываетесь в турбомобиле, подменяете шофера Джанни Торризи, которого, по вашим же словам, вы до этого не знали, и… машина терпит аварию. В кармане у вас находят пистолет и не находят никаких документов. Согласитесь, все это выглядит довольно странно, а ваши объяснения, увы, неправдоподобны. Скажите, с какой целью главный врач Генетического центра решил вас убить?

Этого Макс не знает. И даже не догадывается.

— Знаете что, давайте вместе съездим туда и на месте во всем разберемся. Согласны?

— С вами я охотно поеду.

Полицейский комиссар говорит неторопливо, по-отечески дружелюбно, его лицо и жирное туловище носорога резко контрастируют с плавными жестами и спокойными словами. Видно, он не верит его, Макса, объяснениям, а быть может, просто хочет до конца разобраться в запутанном деле. Он нажимает кнопку, и сразу же загорается зеленая лампочка видеотелефона.

— Двадцать один дробь шесть. И еще сто десять тысяч двадцать, и немедленно.

Что бы это могло означать?

Вошедшие в комнату четверо полицейских с перебитыми и расплющенными носами на угрюмых, заросших волосами лицах молниеносно накинули на него мешок с прорезью для глаз и в два счета скрутили ему руки и ноги.

Полицейские отвели его в боковую комнату. Здесь светло и прохладно. Слева столик, стул, кровать, в стену вмонтирован видеофон. Совсем не похоже на камеру. Двое полицейских уложили его, спеленутого точно младенца, на кровать и ушли.

Макс с удовольствием слушает забавные песенки. Он ничуть не тревожится за свою судьбу — все уладится.

— Вам принесли поесть, дружок? А выспались вы хорошо? Вижу, вы побрились. Увы, я был к вам несправедлив. Вы говорили правду. Сейчас же прикажу снять эту гимнастерку. (Макс саркастически усмехнулся: смирительную рубашку он называет гимнастеркой!) Вы улыбаетесь? Да, да, все выяснилось, все в порядке, мы отвезем вас в надежное место.

Полицейский комиссар Гарроне сама любезность, но левая бровь у него лихорадочно дергается.

— Что же вы выяснили, синьор комиссар?

— Все, абсолютно все… Не беспокойтесь. Сейчас мы вас освободим. Но прежде мне хотелось бы побеседовать с вами. Поверьте, никакая опасность вам больше не грозит.

— Я и не беспокоюсь. Но вы арестовали виновных? Они будут наказаны?

— Конечно, конечно. У нас в руках веские доказательства.

— Не могу ли я поговорить с главным врачом центра?

— Зачем?

— Видите ли, я хотел бы узнать, что побудило…

— О, я конфисковал архив, и теперь мы знаем буквально все о вашем рождении и жизни в Генетическом центре. Мы отвезем вас в надежное место… А тем временем все окончательно утрясется.

— Что, собственно, должно утрястись? Мне надо подыскать себе работу в Милане. Я разбираюсь в генетике, биологии, астрофизике и… и очень неплохо знаю литературу, особенно классическую. И даже пишу стихи…

Макс радостно улыбается. Впервые в жизни он преодолел робость и стеснение и признался в своем увлечении поэзией. Грузный, неуклюжий полицейский комиссар весьма ему симпатичен, он даже попросил у него, Макса, прощение.

— Да, да, я все знаю.

— Как, и даже то, что я сочиняю стихи?

— Ну, разумеется, друг мой. Полицейский комиссар Гарроне проводит расследование с точностью часового механизма. За какие-нибудь сутки я выяснил, почему вас хотели уничтожить.

— В чем же была причина?

— Причина, — причина… Вы слишком много хотите знать, друг мой. Послушайте, как только вас освободят… я сам…

— Простите, но имею я право знать, почему меня хотели убить?

— …отвезу вас в тихое, спокойное место. Но, друг мой, вы тоже натворили дел: пистолет, вождение турбомобиля без прав, дорожная авария…

— Знаю, я поступал глупо. Но, поверьте, тут не только моя вина. Я очень тревожусь за Джанни, я хотел бы возместить все убытки.

— Я звонил в больницу. Торризи вне опасности. Как только у вас появится такая возможность, вы оплатите убытки.

— Для этого мне надо побыстрее найти работу.

— Такие благородные намерения делают вам честь. Несколько дней вы пробудете в одном очень приятном месте, а потом…

— Мне бы хотелось знать, что это за место.

— Могу назвать вам адрес. Но разве вы знаете все улицы Милана и его окрестностей? Итак, виа дей Космографи, 5. Вам это что-нибудь говорит? Там живут мои друзья. Чудесный дом с небольшим парком — вы сможете там гулять, читать, писать, изучать биологию. В доме богатая фильмотека и даже несколько шкафов со старинными книгами и произведениями классиков.

— Ваши друзья тоже любят классиков?

— Мои друзья? О да, очень… Кроме моих друзей, вы найдете там много других симпатичных людей. Ручаюсь, вы останетесь довольны.

— Благодарю вас, синьор комиссар, но что будет потом?

— Потом, потом… Немного терпения, друг мой. У меня тысячи других дел — надо составить отчет, проверить подлинность документов, подготовить окончательные выводы…

— Конечно. Один отчет о преступлении врачей Генетического центра займет немало времени.

— О преступлении врачей?.. А, ну да.

Полицейский комиссар Гарроне сосредоточенно почесал затылок.

— Скажите, а кто вам рассказал вашу историю, вернее, историю вашего рождения в лабораторных условиях?

— Деана. Мне тогда было всего пять-шесть лет. Он часто рассказывал об удивительных возможностях живой материи. Нередко он брал меня в лабораторию и позволял стоять рядомсмотреть, как он работает. В сущности, это даже не лаборатория, а огромный единый механизм, занимающий три помещения, связанных подземными коридорами…

— Я осмотрел все три помещения, но…

— Нужны годы, чтобы понять, что собой представляет этот механизм. Мне на это понадобилось целых десять лет. И все же до сих пор я по-настоящему не разобрался во всех тонкостях процесса. Необходимо учитывать, что отдельные клетки имеют весьма сложную структуру, они отличаются друг от друга в зависимости от выполняемых функций. Каждая клетка живет своей напряженной жизнью. Конечно, я не в состоянии научно объяснить все, что происходит в клетках: взаимодействие аминокислот, витаминов, белков, влияние мутаций, хотя, по сути дела, это довольно просто, а вот…

Полицейский комиссар Гарроне поднял руку в знак того, что ему все понятно. А между тем он ничего не понял, ведь так сразу всего не объяснишь.

— В самом механизме генерации смонтированы коллекторы, автоклавы, денсиметры, ионизаторы…

— По-вашему, этого достаточно, чтобы создать человека… человека, наделенного душой?

— Вот уже два тысячелетия люди ведут исследования в этой области. Человечество издавна мечтало создать искусственного человека. Древние кудесники придумали гомункулуса… Разумеется, все это было очень далеко от совершенства. Но ученые экспериментировали, искали, спорили… Главная заслуга Генетического центра в том, что ему удалось отыскать последнее звено в длинной цени исследований о тайнах живой материн, Я — первый человек, созданный искусственным путем. Безусловно, во мне множество недостатков, я не блещу красотой, но я человек!

— Э, насчет красоты вы, мой друг, можете быть совершенно спокойны. У вас приятное лицо, живые карие глаза, да и ростом вас бог не обидел. Вы очень похожи на моего племянника.

— Благодарю вас, я не очень-то пекусь о своей красоте. По-моему, главное быть просто человеком.

— Но вы уверены, что появились на свет с помощью… гм… «генетического сосуда»?

— Конечно. Мне рассказывал Деана. И потом я прочел множество специальных книг. В этом нет ничего особенного…

— Так, так… Значит, вы много читаете… А сны вам снятся?

— О да, и очень часто! Летом и зимой, в жару и в холод, ночью и днем.

— И днем?!

— Да, стоит мне прилечь на часок-другой после обеда.

— Вот оно что…

— Знаете, прошлой ночью, когда я прятался в пещере, мне приснился удивительный сон. Мне пригрезилось слияние материи. Но затем появился Деана и все уничтожил, взорвал. Это было ужасно, но мне наяву грозила смертельная опасность. Обычно же мне снятся прекрасные сны, к примеру — только слияние материи. А вчера я слышал во сне изумительную молекулярную, музыку.

— Отлично, отлично. Итак, вам часто снится слияние материи?..

Полицейский комиссар Гарроне откашлялся, затем достал носовой платок, высморкался, после чего аккуратно сложил платок.

— Гм, гм… А что вам говорили другие ученые, ну, например, биохимики?

— Они тоже говорили о бесконечных возможностях живой материи.

— Послушайте, а если бы кто-нибудь из них сказал вам, что все это ваша фантазия, что на самом деле вы плоть от плоти и кровь от крови сын одного из них… Вы бы ему поверили?

— Сын одного из них?..

— Ну, скажем, сын Деаны, рожденный женщиной, как и все остальные люди.

— Я бы сказал, что это ложь.

— А если бы тот человек настаивал?

— Но, синьор комиссар, это же немыслимо, абсолютно немыслимо!

— А вам не кажется, что еще немыслимее считать себя «сыном», как вы выражаетесь, генетического сосуда?

— Так ведь я много лет назад узнал об этом! Как же я могу теперь поверить в какую-то нелепую басню?!

— И все-таки попробуйте на миг вообразить, что вы сын Деаны.

Макс на минуту задумался, а потом громко рассмеялся.

— Я еще в своем уме, синьор комиссар. Будь я сыном Деаны, зачем бы ему понадобилось обманывать меня? Старик прекрасно мог рассказать мне всю правду.

— Жизнь сложна и запутана, друг мой. Но я попытаюсь вам объяснить. Вы — незаконный сын Деаны. Не пугайтесь…

— Незаконный сын Деаны? Этого не может быть. Зачем же тогда он…

— Видите ли… Деана боялся гнева жены, от которой у него не было детей. И тогда он придумал историю о том, что вы-порождение живой материи. Очень хитроумную историю. Жена поверила ему, коллеги Деаны в частных разговорах с вами, Макс, поддерживали эту версию. Однако, заметьте, они не опубликовали ни одной научной работы об опытах с живой материей и тем более о вашем… гм… происхождении. Согласитесь, что это весьма убедительное доказательство… Вы сын Деапы и его ассистентки, которая умерла десять лет назад от инфекционного гепатита. Я сам видел медицинское свидетельство.

— Не могу поверить вашему рассказу, синьор комиссар… По допустим, вы правы. Тогда почему же Деана… мой предполагаемый отец хотел меня убить?

— Убить? Тут явное недоразумение. Ваш друг, Роланд, который предупредил вас, неверно понял слова Деаны. Я допросил и Роланда. Поймите, Деана хотел устранить вас, ну, если так можно выразиться, как продукт лабораторных опытов. Собственно, он хотел вернуть вам имя, фамилию, возвратить вас обществу. Он стремился возвратить вас к жизни, потому что вы, дорогой Макс, пока что официально не существуете — вы даже не зарегистрированы в мэрии…

— Значит, Роланд напутал… Верно, он признался, что стоял за дверью и подслушивал не со злым умыслом, а чтобы узнать правду. Он сразу заподозрил неладное — не каждый же раз семь врачей собираются ночью в главном зале. Он мог и не расслышать…

— Видите, произошла ошибка. Деана думал, как вам помочь, а вы, Макс, вообразили, что вас хотят убить. Но теперь Деана сможет публично признать вас своим сыном — ведь его жена, бедняжка, умерла год назад. Вы обретете семью, узаконите свое положение и сможете, если захотите, остаться в Генетическом центре и жить вместе с отцом.

— С моим отцом? Как это странно звучит… Все эти дни с момента бегства я ненавидел Деану всеми фибрами души. И вдруг оказывается, что он мой отец… А что он вам говорил обо мне?

— О вас?… Что вы замечательный юноша, умный, серьезный, не по годам развитый. Что вы сильно отличаетесь от ваших сверстников, большой фантазер и мечтатель и, не обижайтесь, со странностями. Нет, нет, это вовсе не значит, что вы сумасшедший, просто у вас необычные вкусы. Вы, например, увлекаетесь старинными печатными книгами, которыми люди пользовались сотни лет назад. И еще он сказал, что вы тайком пишете… стихи.

— Как он узнал об этом?

— Он тайно следил за вами. Он не смел открыться вам, но чувствовал себя ответственным за вашу судьбу. Отца не может не тревожить будущее сына. Насколько мне известно, Деана не раз предупреждал вас, что вы слишком много читаете и пишете.

— Правда. И я в душе посылал его ко всем чертям. Потому что для меня читать и писать стихи — огромная радость!

— Ты прав, сынок, совершенно прав, только не надо так волноваться.

— А что еще он говорил? Послушайте, когда с меня снимут эту смирительную рубашку?

— Смирительную рубашку? Да это же обычная гимнастерка… Все-таки ты был без документов, а это всегда вызывает подозрение. Во всяком случае, я прикажу ее снять. Так вот, больше Деана мне ничего особенного но сказал. Ты не обижаешься, что я тебя называю на ты? Ведь по годам я гожусь тебе в отцы. Разумеется, Деана был немного растерян, когда говорил о тебе. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь целых двадцать лет он, человек с незапятнанной репутацией, не слишком-то краснгю вел себя в отношении жены и сына. Да и с законом он тоже был не в ладу.

— Не в ладу?

— А как же: ведь налицо грубое нарушение гражданского кодекса — в мэрии-то твое рождение не зарегистрировано. Впрочем, ничего страшного — уплатит штраф. Других преступлений он не совершал, а что касается этого случая, то здесь имеются смягчающие вину обстоятельства… Теперь, когда синьора Деана умерла, он оформит документы, и ты получишь все права его законного сына и наследника. Причем в самый короткий срок. У профессора больное сердце, и он боится, что не успеет… Ну, ты сам понимаешь.

— Все это невероятно, чудовищно! Больше того — подло. Называть меня продуктом лабораторных исследований, уверять, что я единственный в мире совершенный человек! А теперь вы говорите, что я ничем не отличаюсь от миллиардов других людей на Земле.

— Значит, ты сам считал себя чем-то иным?

— Да, и в то же время чувствовал, видел, что похож на остальных людей. Раньше я страдал от того, что у меня нет матери, а теперь мучаюсь от сознания, что я ничем не отличаюсь от других людей, и сейчас даже больше, чем прежде.

— Перестань терзаться, дружок, хватит тебе ломать голову над всеми этими проблемами. Поверь мне, это пустое занятие. Главное, что скоро ты получишь все документы… Как только Деана выполнит все формальности.

— Ах да, документы! Это очень важно — получить документы?

— Важно? Совершенно необходимо, друг мой. Особенно для тебя.

— Знаете, синьор комиссар… я не верю ни одному вашему слову. Никакой он не сын Деаны, и хватит водить меня за нос.

«Нет, он положительно ненормальный. Профессор Деана говорил правду. Вот к чему приводит чтение печатных книг».

Милан, виа дей Космографи, 5,

7 августа 2063 года

Милейший профессор!

Полицейский комиссар Гарроне рассказал мне кое-что любопытное о моем появлении на свет. Не знаю, должен ли я ему верить? Я вообще ничего не знаю. В этой запутанной истории лишь одно не подлежит сомнению — вот уже неделю меня держат в сумасшедшем доме на виа дей Космографи, 5, Милан Зюйд-Вест, и виноваты в этом Вы. Я пишу Вам с тем, чтобы Вы еще раз поняли, какой Вы негодяй. Вы виноваты в том, что произвели меня на свет, а потом задумали убить, по какой причине — до сих пор не знаю. Никто меня не разубедит, что в ту ночь Роланд ошибся. Наконец, по Вашей вине меня заключили в дом для умалишенных. Ведь Вы-то знали, что я совершенно нормальный человек. Если я и в самом деле Ваш сын, то Вы — преступный отец, жестокий и бессовестный убийца. Если же я «продукт лабораторных исследований», то Вы — лжеученый, жалкий отступник. В любом случае Вы подлец, и я не желаю признавать Вас ни своим отцом, ни «создателем». Я с детства привык к мысли, что у меня нет ни отца, ни матери, одиночество было моим нормальным состоянием. Знайте же, что здесь, в сумасшедшем доме, я читаю все, что хочу, и пишу стихи, стихи, стихи.

С глубоким презрением и ненавистью

Макс.

Генетический центр, 10 августа 2063 года

Дорогой Макс, я понимаю твои чувства, твое состояние. Но если бы ты знал, как я страдал н страдаю, возможно, твое отношение ко мне не было бы таким суровым! Я надеюсь, что постепенно сумею объяснить тебе всю безнадежность моего положения. Разумеется, если только ты этого захочешь. Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

15 августа 2063 года

Профессор, я не верю ни единому Вашему слову. Нет и не может быть безнадежного положения. Лицемер!

Макс.

Генетический центр,

17 августа 2063 года

Дорогой Макс, сам подумай, что лучше: сохранить одного или спасти сто тысяч? Если б тебя заставили выбирать между спасением жизни одного человека и смертью ста тысяч, что бы ты выбрал? Поверь мне, именно смерть одного этого человека могла спасти жизнь сотне тысяч, а быть может, и миллиону человеческих существ. Как бы ты поступил на моем месте? Ответь мне пока лишь на этот вопрос.

Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Я бы выбрал смерть одного.

Виа дей Космографи, 5,

18 августа 2063 года

Макс.

Генетический центр,

19 августа 2063 года

Именно это я и намеревался сделать.

Обнимаю тебя.

Не понял!

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

20 августа 2063 года

Макс.

Генетический центр,

21 августа 2063 года

Постарайся понять то, о чем я не могу сказать тебе в письме, хотя и полностью доверяю человеку, который вручает тебе корреспонденцию.

С любовью.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

22 августа 2063 года

Не понимаю, жалкий фигляр!

Макс.

Генетический центр,

23 августа 2063 года

Дорогой Макс, считай правдой все, о чем я тебе рассказал много лет назад. Теперь ты понял? Добавь к этому шпионаж и известие о внезапной инспекции. И наконец, вспомни, что там, наверху, нуждаются в пушечном мясе. Мне пришлось бы, вернее, меня заставили бы сто, тысячу, двести тысяч раз повторить чудо, которое я сотворил с тобой, и тем самым послать этих людей на бойню… Теперь ты меня понял?

Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Р. S. Сожги это письмо.

Виа дей Крсмозрафи, 5,

23 августа 2063 года…

Значит, правда, что я не Ваш…

Значит, правда, что я…

Устранить меня, чтобы не убивать тысячи других после меня?.. Так ведь? Но это опасная игра, профессор, и к тому же я не знаю, чему и кому верить!

Макс.

Генетический центр,

24 августа 2063 года

Дорогой Макс!

Истина всегда одна. Все, о чем я тебе рассказывал еще в детстве, — правда. Но ты вправе доверять лишь голосу сердца. Тебе нравится писать стихи? Пиши и пока больше ни о чем не думай.

Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

26 августа 2063 года

Но почему меня заточили в этот ужасный дом? Отвечайте откровенно, без уверток.

Макс.

Генетический центр,

28 августа 2063 года

Дорогой Макс!

Как только ты прочтешь это письмо, сожги его. Непременно сожги, оно слишком опасно. Чувствую, что обязан объяснить тебе все. Сейчас, после тяжелого сердечного приступа, мне стало полегче, и я в состоянии подробно рассказать тебе обо всех событиях.

Так вот, сын мой, я решил уничтожить тебя, когда получил телеграмму от старого друга, чиновника министерства внутренних дел. Он предупредил меня о готовящейся инспекции и рекомендовал быть во всеоружии. Если решение необходимо принять внезапно, без долгих и глубоких раздумий, оно редко бывает наилучшим. И в данном случае это правило подтвердилось.

Тремя днями раньше я получил телеграмму из министерства внутренних дел (а ты сам знаешь, что министерство внутренних дел и военное министерство — это в сущности одно и то же). От меня требовали подробных объяснений об опытах с живой материей, которые привели к созданию в лабораторных условиях образчика по кличке Макс. Я был страшно напуган — ведь никто из нас не публиковал об этом ни одной статьи и вряд ли кто-либо из ученых Центра мог нечаянно выболтать тайну. Однако факт оставался фактом. Разумеется, я ответил, что никакого образчика по имени Макс нами создано не было. Одновременно я попытался выяснить, кто из моих сотрудников мог предать наше общее дело, но тщетно. Очевидно, кто-то соблазнился крупной суммой денег и донес об опытах властям. Но кто именно, мне неизвестно по сей день. Для военного министерства полученные сведения показались манной небесной. Отныне, полагали военные, любые войны можно вести с помощью людей, созданных в специальных лабораториях. К тому же в представлении этих вояк ты и тебе подобные — не люди, а «образчики», послушные роботы, и с ними можно не церемониться.

Я наивно полагал, что мое письмо, письмо авторитетного научного руководителя, убедит министерство в ложности доноса. Телеграмма друга прибыла в одиннадцать вечера. Я настолько расстроился, что потерял всякую способность мыслить здраво. Правда, я тут же собрал ученый совет, но в глубине души уже принял решение. Вспыхнули горячие споры, в конце концов четверо из семи пришли к выводу, что следует устранить живое свидетельство наших поисков. Передо мной была жестокая альтернатива: либо пожертвовать тобой, Макс, чтобы спасти миллионы, либо спасти тебя и обречь на гибель миллионы. Я выбрал первое. Знаю, я ошибался, но тогда у меня просто не было времени, чтобы все хорошенько обдумать. Впрочем, вспомни, и ты написал мне в письме:

«Я бы выбрал смерть одного». Нам пришлось сжечь все документы, фотографии, графики опытов, записи, отчеты о результатах научных конференций. Да, я собирался умертвить тебя. Нам необходимо было доказать министерской комиссии, что не существует никакого лабораторного «образчика», именуемого Максом. Но, как я узнал впоследствии, Роланд уже предупредил тебя.

Твой побег лишь усугубил мои опасения, но именно тогда я начал понимать, какую ужасную ошибку совершил.

Через два дня прибыла комиссия, два инспектора и прелат: государство — чтобы потребовать новые миллионы жизней, церковь — чтобы доказать нелепость самой мысли о возможности создания в лабораторных условиях мыслящего существа, Homo-sapiens, а если все-таки окажется, что такой искусственный человек создан, — оклеветать нас, восстановить против нас верующих и общественное мнение. И те и другие вполне заслужили место в сумасшедшем доме. Но, увы, много лет назад — мне тогда было всего тридцать — уже произошло настоящее сражение между нами, учеными, и властями и церковью. И тогда нам пришлось предать святое святых — наш труд. Нам сократили ассигнования, чинили всяческие препятствия, угрожали суровыми карами. Но мы все-таки продолжали работы во имя науки, в глубочайшей тайне, сталкиваясь с неимоверными трудностями. Ценою огромных жертв мы добились успеха.

И вот теперь государство и церковь вновь перешли в наступление. Тогда я решил, что раз они хотят использовать достижения науки в самых низменных целях, я обязан бороться. Мне была ненавистна сама мысль о том, что созданные нами люди будут перемолоты в гигантской мясорубке войны. А поскольку церковь утверждала, что искусственный человек лишен божественного начала и, следовательно, является порождением зла, я предпочел принять на себя старинный грех прелюбодеяния и признался, что ты якобы мой незаконный сын. Конечно, я поступил аморально, даже подло, но другого выхода у меня не было.

Комиссар Гарроне обрисовал мне тебя как юношу странного и крайне импульсивного. Он рассказал, что ты, не задумываясь, согласился вести огромный турбомобиль и что при обыске у тебя нашли пистолет. Именно они, полицейский комиссар и члены комиссии, сами того не желая, подсказали мне способ дальнейших действий. Нередко истина куда невероятнее, чем ложь. Я признался, что ты мой незаконный сын, и эта версия показалась им весьма правдоподобной. Я дал понять, что ты фантазер и мечтатель, больше того — невропат, и это произвело на всех сильнейшее впечатление, особенно на комиссара Гарроне. Он закивал головой и пробормотал, что теперь ему все ясно. Когда же я упомянул о том, что ты пишешь стихи, ни у кого не осталось ни малейших сомнений — они утвердились во мнении, что ты ненормальный. А тут еще твой внезапный побег, авария на автостраде, пистолет в кармане.

Открою тебе правду: сам я безмерно радовался, что ты много читаешь и пишешь стихи. И когда ты мысленно посылал меня ко всем чертям за мои советы читать поменьше и не переутомляться, я был счастлив. Мир уже давно погрузился в бездонную трясину практицизма и бесконечных научных исследований и окончательно забыл о красоте поэзии и искусства вообще. Я потратил тридцать лет на изучение генов, рождающих в человеке чувство прекрасного, и в конце концов выделил их. Я назвал эту группу генов «материя КС». Отсюда и твое имя — Макс. Ты — настоящий поэт, так думаю не только я, но и все мои коллеги, и ты еще создашь прекрасные творения о космогонии и космографии, новую поэму «О природе вещей». И тогда наши сухие математические формулы наполнятся поэтическим содержанием. У тебя, Макс, огромное преимущество, ты полностью лишен всех предрассудков, давящего груза привычек и обычаев, нелепых предубеждений, комплекса неполноценности. Тебе совершенно чужды атавистический слепой страх и подозрительность. Ты — новый и свободный человек, способный полностью выразить самого себя, инстинктивно, спонтанно. И хотя ты лишен опыта предшествующих поколений и тебе неведомо чувство опасности — не это главное. Опыт приходит с годами, а ума и пытливости тебе не занимать. Кстати, твой побег подтверждает, что механизм самозащиты сработал безотказно.

В конце концов члены комиссии — инспекторы, слегка шокированные моим признанием, остались недовольны результатами проверки. Что же до прелата, то он хоть и был очень шокирован, но все же остался весьма доволен неожиданной развязкой и великодушно простил мне мои прегрешения. Ну а полицейский комиссар Гарроне, тот вообще был на седьмом небе — ведь он уже в разговоре с тобой понял, что ты немного не в себе и нуждаешься в длительном лечении. Однако согласись, дорогой Макс, что лучше сойти за ненормального, чем вообще кануть в небытие. Главное, что ты существуешь. Но помни — ты безумен. Тебе придется разыгрывать сумасшедшего до тех пор, пока власти не успокоятся и не забудут о своих подозрениях. Уверен, что ждать осталось недолго. Коллеги всячески меня поддерживают.

Когда настанет час твоего «выздоровления», ты будешь знать, что делать. Скоро тебя освободят, и тогда ты станешь моим законным сыном, сыном человека, которому природа отказала в радости отцовства, но который сумел побороть природу, открыв ее сокровенные тайны. Ты будешь именоваться во всех документах Максом Деаной и смело пойдешь по жизни, закончишь учебу, найдешь себе работу по душе. И, что радует меня больше всего, в тебе будет гореть давно потухший в других огонь, огонь поэзии.

Обнимаю тебя.

Твой любящий отец.

Р. S. Все материалы о твоем появлении на свет хранятся в надежном месте, которое я тебе впоследствии назову. Боюсь, что мне так и не удастся их опубликовать. И все же я не теряю надежды. Еще не настало время рассказать людям о нашем великом открытии. Но если в будущем исчезнут войны и власти перестанут принуждать ученых к моральной измене, к отречению от своих взглядов и идеалов, а церковь — обвинять их в нечестивости и цинизме, тогда можно будет обнародовать результаты наших многолетних исследований, и они станут достоянием всего человечества. Тогда ученые смогут беспрепятственно трудиться во имя лучшего будущего, и ты войдешь в историю как первый Homo artificialis, ничем не отличающийся от Homo naturalis, ты, Макс Деана, мой сын.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

30 августа 2063 года

Дорогой отец, крепко обнимаю тебя.

Твой любящий сын Макс.

Джильда Муза

ВЛЮБЛЕННЫЕ В НАУКУ

Сгорбившись на высоченном сиденье, Куатил наблюдал планету Три в сверхмощную линзу телескопа, который почти мгновенно увеличивает изображение в десять тысяч раз. Хотя Три вдвое больше его родного Куата, их очертания очень схожи, и обе планеты окружены сверкающим ореолом.

Новейший прибор, который он, старший астроном обсерватории, после долгих лет ожидания получил от техников Главного предприятия Конфедерации, позволит ему наконец впервые рассмотреть этой ночью мельчайшие подробности рельефа.

Да, но сколько требований и докладных записок отправил он правительству, прежде чем ему прислали этот телескоп. И если б не энергичная поддержка инспектора Маффа и Совета инженеров, ему так и не удалось бы добиться своего. Совет инженеров сам адресовал правительству настойчивые и по-своему трогательные письма, не забывая пересылать ему, Куатилу, копию каждого из них.

С самой верхней ступеньки площадки Куатил отдает приказания своему помощнику Фрасту и с гордостью дирижера, повелевающего слаженным и послушным оркестром, отмечает, что линза постепенно все точнее и ярче фокусирует светящиеся полосы и сужает поле обзора.

Центральным объектом своих наблюдений на планете Три он избрал условную тригонометрическую точку и с помощью регистрирующего устройства занес ее в самую верхнюю строчку девственно чистой пока таблицы.

Объект наблюдения приближается, быстро и резко увеличивается в размерах, и в телескоп открывается такое зрелище, что, несмотря на самообладание и выдержку, приобретенные за долгие 120 куатолет жизни, он, Куатил, не в силах сдержать радостного подрагивания антенн.

— Арбакс труб, — взволнованно передал он Фрасту.

— Арбакс труб, — восторженно повторил помощник и, как всякий молодой исследователь космоса, тут же дал полную волю воображению: — Три мандалукар? — робко спросил он, покачивая гибкими антеннами.

Нет, этого он, Куатил, пока не может утверждать.

— Три нир мандалукар.

Во всяком случае, понадобится еще немало наблюдений, прежде чем он сможет дать окончательный ответ. Но в телескоп самые мелкие объекты видны столь отчетливо, что он, подобно терпеливому и настойчивому детективу, сможет метр за метром обследовать всю планету Три. И тогда станет ясно, принимают ли там его сигналы и есть ли какая-нибудь надежда, что они будут поняты и расшифрованы.

Молодости свойственно торопиться, а Фраст — молод, ему всего 68 куатолет. Мудрость и терпение приходят с годами, и он, Куатил, в свои 120 куатолет понимает и прощает Фрасту его нетерпение и горячность.

Конечно, ему самому очень хотелось бы радостно крикнуть: «Фраст, три мандалукар!» Это означало бы, что вековые поиски и твердая вера предков не пропали даром, что не напрасно инженеры и астрономы упорно и храбро боролись против козней телерадиотехников.

Не отрывая взгляда от линзы, Куатил слегка покачал вторым отростком правого щупальца.

Фраст быстро взобрался по лестнице на верхнюю площадку наблюдения и пристроился рядом с учителем. Выхваченный из ночной тьмы, в линзе телескопа сверкал и переливался тысячами красок шар планеты Три. Его поверхность, изборожденную бесчисленными трещинами, пересекали возвышенности и впадины. Руб, нуэр, вчрос, джел, ультраджел, ац светлый, ац темный — в эти и в десятки других удивительных и совершенно неведомых Куату цветов была окрашена вся поверхность планеты. В мощные линзы можно было даже различить змеящиеся полоски, которые вели из темной зоны нуэр и вирос в более светлую зону спектра. И многоопытный учитель и восторженный ученик, сидя рядом, одинаково немели от изумления. Но Куатил очень скоро взял себя в руки. Он тщательно записал в таблице косморегистратора астрофизические данные наблюдений. Затем, шлепая по ступенькам своими ластовидными ногами, быстро спустился на главную площадку, подбежал к астрографу, сделал три снимка и сразу же вернулся на свое место у мощного телескопа. Он не имеет права терять даром ни секунды, ведь его ждет эта загадочная планета. Захваченный энтузиазмом и рвением учителя, Фраст перепрыгивая сразу через четыре ступеньки, сбежал вниз и приготовился выполнять любые приказания. Между делом он отрегулировал линзы и в свою очередь сделал несколько снимков.

Так они проработали почти всю ночь. Лишь когда планета Три, завершая период обращения, превратилась в беловатую полоску, постепенно тающую во тьме, уставшие Куатил и Фраст закрыли и опечатали приборы, после чего спустились в комнату отдыха при обсерватории. Они молча, без всякого аппетита пожевали свои фрассы и отправились в кабины вздремнуть часок-другой. Им даже в голову не пришло съездить домой.

Пластинка видеовибратора дважды качнулась. Сигнальная антенна, мгновенно уловившая импульс, заставила Куатила проснуться. Он потянулся щупальцами к ночному столику, нажал квопку, и сразу же на экране видеовпбратора появилось треугольное лицо инспектора Маффа. Он поинтересовался результатами наблюдений.

Услышав ответ Куатила, инспектор сердито сверкнул глазами.

— Мурас те вир! — воскликнул он.

— Дорогой инспектор, в таком деле торопливость только вредна, невозможно прийти к окончательным выводам на основании одной лишь ночи наблюдений.

У инспектора Маффа нервно задергались веки, яростно взметнулись антенны. Совет телерадиотехников требует точного ответа, и он, Мафф, хочет наконец услышать от Куатила что-либо определенное. Члены Совета решительно возражают против дальнейших огромных ассигнований. Они утверждают, что астрономические наблюдения ничего не дают и только вредят народным интересам.

Куатилу известно о недружелюбном отношении к нему Совета телерадиотехников, хотя он и не пробовал докопаться до подспудных причин этой враждебности. Но, с другой стороны, инженеры, которые несравненно талантливее техников и бескорыстно преданы науке, на его, Куатила, стороне. Они всегда поддерживали астрономов. К тому же не следует забывать, что строительство все более совершенных каналов идет на пользу и сельскому хозяйству.

Инспектор Мафф согласен с его доводами, однако, он вынужден лавировать между Советом астрономов и Советом инженеров, с одной стороны, и Советом тедерадиотехников — с другой. Он должен отчитываться перед всеми тремя советами о принятых решениях и об ассигнованиях на те или иные межпланетные исследования. Законы должны свято соблюдаться каждым, никому не дозволено бросать деньги на ветер или, как весьма ядовито утверждают телерадиотехники, зарывать их в пески пустыни Грабск. А они не просто утверждают это, но и печатают в своих специализированных журналах соответствующие статьи, дескать, инженеры и астрономы тратят огромные суммы впустую. Так не лучше ли употребить их на телерадиоисследования, которые действительно помогут разрешить загадку планеты Три?

«И здесь царят зависть, интриги, соперничество, личная неприязнь», — с грустью думает Куатил. Но он, разумеется, не говорит этого инспектору. Он лишь передает по видеовибратору, что нужно проявить еще немного терпения и веры.

На этот раз инспектор Мафф не возражает. Однако ровно через тридцать куатодней состоится научная конференция на высшем уровне, и Куатилу, как главному астроному, поручается выступить на ней с отчетом о результатах наблюдений.

Совет инженеров делегировал на конференцию Дзарна, консультанта по строительству интеркуатских каналов, профессора высшей школы города Миран, острого полемиста и блестящего оратора. Интересы телерадиотехников защищал превосходный специалист с юга страны Леорп, а Совет астрономов, как и следовало ожидать, представлял Куатил.

Второго числа куатомесяца вемиит трое высокоуважаемых делегатов прибыли в здание Инспекции. Они сели в один и тот же лифт, поднялись на сто двадцатый этаж и в два часа тридцать шесть минут торжественно вошли в зал, обставленный в стиле ультрамодерн: столик без ножек, поддерживаемый совершенно незаметными нитями, синтетические ковры, удобные кресла-качалки.

Инспектор Мафф, желая разрядить напряженную обстановку, подозвал секретаршу и велел ей принести вино и закуску.

Секретарша, молодая, стройная девушка в тонком платье нежно-розового цвета, поставила на стол тартинки и поджаренные друпе из арпекса. Затем грациозно наклонила антенны и с улыбкой вышла из зала.

Куатил привел с собой Фраста, но инспектор Мафф не разрешил ему присутствовать на заседании. Молодой ученый остался сидеть у закрытой двери, настроив антенны таким образом, чтобы уловить хоть слово. И когда миловидная секретарша, покачивая бедрами, проплыла мимо, он даже не поднял глаз.

Испектор Мафф предоставил слово Леорпу. Леорп был краток. Он сказал, что телерадиотехники справедливо требуют дополнительных ассигнований. Глупо продолжать эту комедию с каналами и наблюдениями в телескоп — ни один из обитателей планеты Три ровным счетом ничего не поймет. Следует обратиться к передаче логических сигналов, например сигналов математического типа. Но для этого нужны более мощные телерадиоустройства. Достаточно передать в эфир цифровые сигналы — один, два, три, — сделать короткую паузу и затем продолжить: четыре, пять, шесть. Обитатели планеты Три наверняка поймут язык цифр и в ответ передадут, скажем, следующие цифры: семь, восемь, девять. Это единственно возможный способ связи. Пора, наконец, распрощаться с нелепой меч той о том, что они когда-нибудь поймут куатианский алфавит. А значит, необходимо выделить нужные суммы на постройку целой системы искусственных спутников, которые образуют как бы радиомост от планеты Куат к планете Три. Лишь таким путем можно установить, есть ли на планете Три разумные существа и какова степень их цивилизации.

Дзарн и Куатил возмущенно потрясают щупальцами.

У них имеются весьма серьезные и обоснованные возражения. Едва Леорп кончил и сложил антенны на голове, как поднялся Дзарн. Можно не сомневаться, что у жителей планеты Три нет радиопередающих устройств, и поэтому они не в состоянии ни принять радиосигналы, ни ответить на них. А в мощный телескоп можно по крайней мере разглядеть огромные буквы куатианского алфавита, если их выложить в виде гигантских каналов строго геометрической формы, пересекающих всю планету. Геометрия универсальна: треугольник всегда остается треугольником, а круг — кругом, каждая фигура соответствует определенной букве алфавита, понятного, очевидно, всей галактике. Поэтому во имя интересов науки необходимо срочно прорыть новые каналы, расширить наиболее важные из них и засыпать старые, утратившие практическую ценность. Все это облегчит трианцам расшифровку наших посланий. В один прекрасный день астроном Куатил увидит в телескоп на поверхности планеты Три круги и треугольники — визуальный ответ на визуальный сигнал, и тогда простейший алфавит Куата станет надежным средством; общения с жителями загадочной планеты. Для этого понадобятся лишь мощные телескопы.

Защите телескопа посвятил свое выступление и Куатил. Ведь с помощью первого мощного телескопа, доказывал он, ему уже удалось различить цвета и запечатлеть всю гамму красок на планете Три.

Огромные полосы ац темный и ац светлый в цветовом спектре планеты неопровержимо свидетельствуют о наличии на ней воды. Более того, змеящиеся полоски — это не что иное, как реки. А раз на планете Три есть вода, и даже в изобилии, то он надеется, что там есть разумные существа, которые сумеют понять элементарный язык геометрии. Но если даже они не поймут его сейчас, то пройдут годы, быть может сотни куатолет, и кому-то из трианцев все же удастся расшифровать их послания. Главное — не терять веры в успех и упорно продолжать наблюдения. Астрономия и инженерное дело — вот те две области науки и техники, которые нуждаются в неограниченной финансовой поддержке. Со своей стороны он просил бы инспектора Маффа ходатайствовать перед правительством о незамедлительной постройке еще более мощного телескопа. При воем своем уважении к телерадпотехнике он, Куатил, не может не указать на рискованность предложенных Леорпом методов исследования космоса.

После минутного молчания Мафф объявляет о своем решении. Под влиянием выступления Куатила и из личной симпатии к главному астроному ой твердо берет сторону инженеров и астрономов.

Поскольку воду, собирающуюся в каналах, используют для орошения полей и тем самым каналы служат не только интересам науки, но н сельскому, хозяйству, он намерен в дальнейшем увеличить ассигнования на инженерные работы, а также на создание новых мощных телескопов. Разрешения на строительство искусственных спутников связи в ближайшее время дано не будет.

Поросшие редким пушком щеки Леорпа мгновенно посинели. Антенны взметнулись вверх и молниеносно передали: Совет телерадиотехников требует средств на постройку спутников связи, и притом немедленно. Но ему, Леорпу, надоело тратить драгоценный фосфор мозга на то, чтобы убеждать трех глупцов. Он знает иной, более верный способ добиться своего. С этими словами Леорп сунул щупальца под платье, выхватил бластер и с такой силой грохнул им о стол, что пирамида бутылок развалилась и рухнула на ковер.

Дзарн, Мафф и Куатил подскочили в своих креслах-качалках. Дзарн бросился на Леорпа и схватил его за щупальца. Куатил, воспользовавшись этим, завладел бластером. Он выбежал в коридор, и верный Фраст — хотя он так ничего толком и не разобрал из криков Леорпа — но отчаянному дрожанию антенн па треугольной голове своего учителя скорее угадал, чем попял, что им грозит опасность. Он поймал на лету брошенный Куатилом пистолет и ринулся к лифту.

Куатил поспешно вернулся в конференц-зал и увидел, что Леорп и Дзарн, сплетясь в клубок антенн, щупалец и отростков, валяются на полу и продолжают отчаянную борьбу.

Леорпу удалось вывернуться, и он сверху обрушился на врага, придавив его тяжестью своего тела. Инспектор Мафф, бледный, дрожащий от ужаса, растерянно глядел на них. Но когда он увидел, что Леорп вот-вот задушит своего противника, он подбежал к окну и нажал крохотную кнопку сигнала тревоги.

Через мгновение дверь распахнулась, и в зал ворвались четыре агента полиции. Они дружно набросились на Леорпа, прижали его к полу и надели платиновые наручники.

Дзарн, освободившийся от железных тисков Леорпа, тяжело поднялся и, вытирая кровь с лица, презрительно поглядел на обезвреженного врага.

Вошел пятый агент с позолоченными ромбами на форменной фуражке, следом за ним в зал проскользнул Фраст; с его побагровевшего, измученного лица обильно струился пот. Старший агент объявил, что Леорп обвиняется в незаконном хранении оружия и в угрозах прибегнуть к насилию. Суд над преступником состоится в кратчайшие сроки.

— Ах вот как! Меня хотят судить! — яростно потрясая антеннами, восклицает Леорп. Ну нет, он не согласен сидеть на скамье подсудимых в блистательном одиночестве. Кое-кто зарабатывает тридцать процентов (да, да, тридцать!) на строительстве и разрушении каналов на всей территории планеты Куат. Тайные агенты есть не только у правительства, и он берется представить совершенно неопровержимые доказательства. Какие именно? Пожалуйста. Инженера Дзарна меньше всего интересует наука и нужды общества. Плевать ему на космические исследования и сельское хозяйство. И на планету Три тоже. Его волнует одно: как бы не упустить свои тридцать процентов.

По знаку щупалец инспектора Маффа двое агентов бросаются к Дзарну и также заковывают его в наручники. Он обвиняется в незаконном присвоении общественных денег.

Ах так! Ну что ж, и Дзарн может рассказать кое-что любопытное. А знает ли инспектор Мафф, что брат Леорпа — владелец множества предприятий, выпускающих теле- и радиоприборы? А его тесть — президент и фактический хозяин единственного на Куате завода по производству искусственных спутников. У него, Дзарна, тоже есть веские доказательства, и он их представит суду… Конечно, никто ни о чем не подозревал — брат и тесть Леорпа выступали под вымышленными именами, а сам Леори, разумеется, остерегался говорить кому-либо о своем родстве с этими двумя почтенными господами. Что же касается планеты Три и ее обитателей, то на это всем начхать. Всем до одндго.

— О, о, — жалобно простонал Куатил. Он, правда, подозревал, что Леорп — проходимец, но ведь и Дзарн оказался мошенником. Только теперь он понАл, почему Дзарн набивался ему в друзья и распинался в своей любви к астрономии. Он притворялся влюбленным в пауку, а сам зарабатывал свои тридцать процентов на каждом построенном и разрушенном канале.

Ну, а инспектор Мафф? Что же он, собственно, инспектировал?

Но предки, почему они так рьяно вели космические исследования? Что ими двигало? Этот свой тревожный вопрос Куатилу все же удалось передать.

— Они тоже получали свои тридцать процентов, — ответил Леорп.

— Нет, и у них был брат или тесть, кровно заинтересованный в деле, — отпарировал Дзарн. — Кто действовал энергичнее, тот и заработал больше других. Но так или иначе свою выгоду имел каждый. Недаром же на холмах, как грибы после дождя, вырастают красивые виллы.

— Ox, ox, — тяжко вздыхает Куатил, вспомнив о своей комнатенке с маленькой кухней. А он-то ночами корпел над книгами и думал, что и других «сжигает священный огонь познания», как любил повторять Дзарн.

Инспектор Мафф наконец тоже кое-что понял; Дзарн — не ученый, а Леорп — не техник. И тот и другой — мошенники, к тому же Леорп еще и гангстер. Ну, а остальные? Может, — и Куатил зарабатывает на телескопах? Как это ему раньше не пришло в голову? Придется проследить и за главным астрономом; тут понадобятся самые опытные агенты.

А Куатил сидел в углу рядом с Фрастом, и его антенны печально склонились к полу. Но его благородному, изборожденному морщинами лицу тихо катились слезы, но он их не замечал.

Он думал о своем телескопе, о сверкании красок на планете Три, которым они вместе с Фрастом любовались долгими ночами. Он знает, что, как бы ни были корыстны другие служители науки, он и его юный ученик честно работали во имя одной только истины. Целый куатомесяц он наблюдал вблизи жизнь планеты Три. И пришел к твердому убеждению, что там нет разумных существ.

Три — это бесконечные леса, пустыни, озера, реки и моря. Быть может, где-то и бродят примитивные животные, большие мохнатые звери на плоских лапах, не способны даже понять, что существуют.

Heг, Три нир мандалукар.

И напрасно он снова шлет в телескоп очередное послание с Куат, четвертой планеты солнечной системы. Планета Три не отвечает.

Эмио Донаджо

КОРОЛЕВА МАРСА

Все единодушно решили: избранником будет Он. Когда встал вопрос о выборе Кандидата, ни у кого не возникло ни малейших сомнений — женихом может быть только он, Малиардо Белло.

Малиардо Белло, а для близких друзей просто Малло, был этим весьма огорчен. Он сидел в кресле, которое нежно облегало его тело. Перед его глазами цвета фиалки проплывала пленка с записью четырех тысяч любовных посланий, специально отобранных из десятков тысяч прибывших с утренней почтой.

Многих женщин, отправивших их вечером, уже не было в живых. Покончили жизнь самоубийством. У них оставалось весьма мало надежд увидеть его раньше чем через двадцать лет. А тогда вообще зачем жить?

Малиардо Белло повелительно махнул рукой. С потолка в его раскрытые губы благоухающей струйкой полился сок. Он утолил жажду чудесным напитком, а затем вызвал робота-церемониймейстера.

— Расскажи обо мне, — капризно приказал он.

— О, ты прекрасен, — прошептал робот. — Из шести миллиардов четырехсот пятидесяти тысяч мужчин ты признан единственным, кто достоин представлять во времени и в пространстве образец человеческого рода.

— Правильно, — удовлетворенно подтвердил Малиардо Белло.

— Ежедневно из-за тебя стреляются две тысячи женщин, — продолжал робот-церемониймейстер. — Шесть миллионов восемьсот пятьдесят тысяч убивают своих мужей только за то, что они не похожи на тебя. Столько же женщин страдает и мучается в ожидании встречи с тобой.

— А еще… — в упоении начал Малиардо Белло.

— А еще ты — Кандидат, — явно невпопад ответил робот-церемониймейстер и с позором был изгнан.

Образец человеческого рода погрузился в мрачные раздумья. Он никак не мог успокоиться. Подумать только, что именно с ним сыграли столь скверную шутку! С ним, красивейшим мужчиной на Земле! Он, которому поклонялись все земные женщины, должен жениться.

А все эти проклятые марсиане!

«Земля перенаселена. Надо обживать другие планеты. И только марсиане могут нам помочь. Мы их никогда не видели. Но какое это имеет значение? Они говорят на одном с нами языке, выражают одинаковые с нами мысли — значит, они наверняка человеческие существа».

Так говорили советники и неизменно добавляли: «Они хотят жениха для своей несравненной королевы, и только ты, Малиардо, достоин им быть».

Появление Камилло Кане, которого сопровождал личный телохранитель, наполнило радостью сердце Малиардо Белло. Огромный дог встал на задние лапы. Он никогда не разлучался с хозяином, и теперь ему предстояло отправиться с ним и с марсианской королевой в свадебное путешествие на летающем блюдце. Жизнь Камилло Кане отнюдь не была усыпана розами. Женщины завидовали ему и ненавидели лютой ненавистью. Пять его предшественников были подло отравлены, и только после этого власти догадались приставить к нему личного телохранителя, который в бронеавтомобиле сопровождал его во время прогулок.

Малиардо Белло печально погладил верного друга. Пес радостно залаял. До торжественной церемонии оставалось всего несколько часов. И они пролетели невероятно быстро.

Миллионы женщин рыдали у экранов своих видеофонов. Они остались одни — мужья отправились в селектобары, чтобы на радостях выпить.

В ожидании прямой передачи с космодрома передавали запрещенную песенку: «Малиардо, ты красив, красивее всех, кто был, есть, и будет». Власти разрешили исполнить ее в виде исключения по случаю небывалого события. Когда несколько лет назад пленки с ее записью стали свободно продаваться, начались повальные самоубийства, которые в свою очередь вдохновили предприимчивых композиторов на создание похоронных маршей.

Итак, миллионы женщин ждали, сжимая в руках флаконы с цианистым калием. Они твердо решили покончить счеты с жизнью, как только дверца летающего блюдца захлопнется за их идолом.

Красивейший мужчина Земли, пардон, Единственный Мужчина, ступил на пурпурный ковер. Охрана с трудом сдерживала огромную толпу. Малиардо Белло, в платиновом шлеме, гордо стоял посреди ковра. Чуть позади, виляя хвостом, стоял Камилло Кане.

Летающее блюдце прибыло точно по расписанию, в 14.55 (4007 циклов по марсианскому времени). Зазвучала изумительная музыка, всех вдруг коснулось опьяняющее дуновение. Ничего не скажешь, умеют эти марсиане пустить пыль в глаза. Открылась дверца, и на землю опустилась фосфоресцирующая лестница.

Заранее было оговорено, что жених и невеста встретятся одни, без сопровождающих. Решено было также обойтись без всяких формальностей. Непринужденное свидание двух влюбленных куда лучше будет символизировать историческую встречу жителей Земли и марсиан, чем официальная церемония.

И вот появилась королева Марса.

— Какая прелесть! — с лучезарной улыбкой воскликнула она и, подпрыгивая, словно шаловливая девчонка, помчалась к Нему.

— Любовь моя, — прошептала она, обнимая Камилло Кане.

В этот ужасный миг ужасного дня единственными, кто сохранил хладнокровие и трезвость суждений, были научные эксперты. Они, не сговариваясь, пришли к выводу о близком родстве Сари, королевы Марса, с нашими пуделями.

Эмио Донаджо

ЧУДИЩЕ И ДЖАЗ

Чудище смотрело, нет, смотрели на них. Чудище приготовилось заговорить. Или замычать. А может, и завыть. В словаре землян не было подходящего слова. Да и для описания собственно чудища очень трудно было подыскать нужные слова. Попробуйте, рассказать о том, чего вы никогда прежде не видели и не можете ни с чем сравнить.

К примеру, если у человека шесть ртов, восемь голов и восемнадцать носов и если все шесть ртов одновременно бормочут что-то о шести разных вещах, как вы скажете: «он говорит» или же «они говорят»? Подобный вопрос был вполне уместен и для чудища, которое стояло перед делегацией землян. Чудище впилось в них всеми своими десятью глазами и громко дышало сразу восемнадцатью носами, если только конические отверстия можно назвать носами. Поэтому точнее будет сказать, что чудище «смотрели» на них. И было совершенно очевидно, что ни чудище, ни делегация землян не знали, что же теперь делать.

— Угораздило же обитателей космоса послать к нам такое страшилище! — воскликнул сенатор.

— Аркк, аркк, — прохрипел президент. Нет, он не пытался заговорить на языке чудища — просто он прочищал горло и одновременно своим покашливанием выражал неодобрение неучтивому замечанию сенатора.

— Не мешало бы… — начал самый предприимчивый член делегации, но тут же запнулся.

Чудище, прищурив глаза, пристально глядело на делегацию землян. Время от времени из его ртов вылетали струйки желтой жидкости, очень похожей на мед. Чудище брызгало медом не со злости, а от смущения, но люди этого не знали и были весьма этим недовольны и даже обескуражены.

— Разрешите? — осведомился генерал, у которого была мания по любому поводу пускать в ход ракеты с атомным боезарядом.

— Не разрешаю, — сказал президент.

Генерал принялся мысленно обдумывать текст заявления об отставке. Но его отвлек муравей, который бесстрашно полз по левой ноге бравого вояки, почесать ногу генерал не решался.

И тут чудище зашевелило ртами и стало издавать звуки. Точнее было бы сказать, что они, чудища, начали играть. Звук напоминал звучание лучших стереофонических магнитофонов, но без малейшего искажения.

— Это же «Рапсодия в стиле блюз»! — воскликнул президент, который неплохо разбирался в джазовой музыке.

— Кола Портера, — по-военному четко отрапортовал генерал.

— Джорджа Гершвина, — пробормотал кто-то из делегатов.

— Я бы предложил… — начал было генерал, но осекся под суровым взглядом президента. В утешение генерал представил себе, как ракета с атомным боезарядом попадает в муравья, упорно взбиравшегося вверх по его левой ноге.

Чудище прекратило извергать мед и стало посылать электрические разряды. Теперь оно явно чувствовало себя увереннее, убежденное, что лед тронулся. В затруднительном положении оказались люди, которые принялись беспорядочно размахивать руками и спорить. Чудище восприняло это как доброе предзнаменование — анализ мозговой оболочки Землян подтвердил его впечатление.

После короткой паузы чудище вновь заиграло.

— Неаполитанская песенка «О ты, окно, откройся». Ну и репертуар у него, черт побери! — возмутился сенатор.

— Согласен, что туба-бас в финале могла ввести вас в заблуждение. Но на этот раз я не ошибся — это Кол Портер, — возразил генерал.

— Газлини, — коротко бросил президент.

Никто из членов делегации не решился ему возразить. Все промолчали, даже когда стало ясно, что чудище просто настраивало инструменты, а играть начало только теперь.

— «Сент-Луис блюз» — подсказал делегат, стоявший в глубине зала, тот самый, что назвал прежде имя Джорджа Гершвина.

Президент кивнул и сказал, что уважаемый член делегации, по-видимому, знаток джазовой музыки. Генерал, окончательно изнемогший, нанес муравью сильнейший удар своей жилистой ладонью. Треск удара совпал с началом менуэта, прерываемого свистками и аплодисментами, которые чудище очень искусно воссоздавало через левые рты.

— Менуэт в исполнении Калифорниано, — сказал сенатор и впервые пожалел, что посвятил жизнь изучению творчества Моцарта.

— Нет, Дейва Брубека, — сказал президент, который был моложе сенатора, имел красивую жену и живо интересовался музыкальной жизнью страны. — Потрясающий пианист, — добавил он.

— Совершенно верно, — подтвердил всезнающий делегат.

Президент самодовольно улыбнулся, но в тот же миг улыбка застыла у него на лице.

— Позволю себе, однако, заметить, — продолжал знаток музыки, — что я не разделяю вашего восторга. У Дейва Брубека отличная школа, но ему не хватает задушевности и умения импровизировать.

— Тем не менее его концерты проходят с неизменным успехом, — возразил президент.

— Несведущие люди, профаны, — парировал знаток. — Не будь в его оркестре саксофониста Поля Десмонда, все бы вскоре убедились, что Брубек мало чего стоит.

— Неповиновение, оскорбление власти, заговор в присутствии врага, — начал перечислять генерал. Чудище призвало его к порядку, обдав струей меда.

Президент молчал. Знаток тоже. Он вдруг уразумел, что из любви к объективности упустил верную возможность стать профессором кафедры джаза столичного университета.

— А вы, пожалуй… — начал было президент. Но его прервал сенатор.

— Почему бы не показать ему числа?

— Вон! — закричал президент, который, будучи истинным демократом, не терпел вмешательства сенаторов.

— Не пойду, — храбро заявил сенатор, теснимый к выходу бравым генералом. — Я предлагаю числа не зря…

— Неповиновение, оскорбление власти, заговор, — громогласно перечислил генерал.

— …обычные числа, — фальцетом крикнул сенатор, пятясь к дверям.

— Что вы имеете в виду? — с умным видом осведомился президент.

— Набор чисел, — объяснил сенатор и рысцой подбежал к президенту. — Самых простых.

И, вспомнив недавний телефильм, добавил:

— Числа универсальны. Покажем ему таблицу умножения, и это послужит базой для конструктивного диалога.

Быстро принесли электронные счеты с клавишамистоит набрать определенную комбинацию цифр, и сразу же на световом табло зажигается соответствующее число лампочек.

— Дважды два — четыре, — не без гордости сказал президент.

Мгновенно зажглись четыре лампочки и, помигав некоторое время, погасли.

— Дважды три — шесть.

И снова зажглрсь соответствующее число лампочек. Семь, помноженное на семь, вызвало настоящий переполох. Члены делегации были сравнительно молоды и о теории Эйнштейна сохранили самые смутные воспоминания. Главного же математика решили не вызывать — в зале и так было полно народу.

— Семью семь…

— Пятьдесят, — негромко сказал президент.

— Шестьдесят четыре, — выпалил генерал, не узнавший президентского голоса.

— Сорок девять, — сказал знаток музыки.

Президент, поверив ему на слово, осторожно нажал клавиши и набрал именно эту цифру. На табло зажглось сорок восемь лампочек — одна лампочка перегорела.

Чудище вновь стало извергать мед. Генерал, взяв в руки перегоревшую лампу, обнаружил, что она иностранного производства.

— Саботаж! — завопил он.

Чудище подумало, что земляне — весьма странные типы. Правда, ему впервые довелось встретиться с пришельцами из других миров, но как бы то ни было, играть так, громко и визгливо по меньшей мере невежливо. С этой мыслью чудище задремало.

Земляне решили перейти в контратаку. Генерал понял это как высочайший приказ немедленно применить ракеты. Ему пришлось срочно отменить свое распоряжение, и он самолично отправился домой за пленками Луиса Армстронга, любимого музыканта своего старшего сына.

Наконец чудище проснулось и с надеждой подумало, что второй день контактов с землянами окажется более успешным. После пленок Армстронга, не возымевших желанного эффекта, сенатор сыграл концерт Моцарта. Он играл вдохновенно, тем самым как бы беря реванш у наглого генерала. Однако чудище прервало его очередной струей.

— Тут нужен Чико Гамильтон, — объявил президент с таким видом, словно он произнес историческую фразу, которая будет передаваться из поколения в поколение.

Музыка зазвучала сразу на восьми дорожках, и чудище даже не решилось прибегнуть л своему испытанному средству. Затем наступило томительное молчание. И вдруг чудище заговорило:

— Мистер Джексон…

Все вздрогнули, а президент шагнул вперед.

«…sought to allay the brotherhood's fear of binding arbitration. When it is voluntary, he said, such procedures are substitutes…"[4]

— Похоже на тележурнал, — сказал знаток музыки из глубины зала.

— Этот монстр — ловкий политик, — уверенно заявил сенатор.

«…the National League's 5:3 victory over the American League. It was a cheaprun, typical of the ball game this crisp sunny day, which Mays sent winging home in the fifth inning, for the Dodgers' Davis had…"[5]

— Нет, это чудище — спортсмен, к тому же явный провокатор, — прорычал генерал, который болел за Американскую Лигу.

— Похоже на тележурнал, — монотонно повторил тот же знаток из глубины зала.

«…painting, sculpture, tapestries and objects d'art from public and private collection have been added to those already…"[6]

— Паршивый интеллектуал! — взвизгнул сенатор, но его тут же принудили к молчанию.

— Похоже… — снова начал знаток музыки.

— На тележурнал, — хором подхватили делегаты.

И так продолжалось до самого вечера. Три музыкальных отрывка с одной стороны, длинные бессвязные речи — с другой.

— Переговоры зашли в туник, — резюмировал президент.

На ночь чудище удалилось в свой ракетоплан. И тогда кто-то предложил на прощание сыграть чудищу что-нибудь веселое, раз ему так нравится музыка.

— Лучше всего какую-нибудь зажигательную джазовую вещичку, — сказал президент.

Кто мог знать, что это испортит все дело?!

— Ритмы Телониуса Монка даже мертвеца заставят пуститься в пляс, — важно сказал знаток музыки.

Однако чудище было, очевидно, иного мнения. Оно принялось яростно брызгать медом и поспешно удалилось. Через несколько минут корабль стремительно взмыл ввысь, оставив землян в полнейшей растерянности. После небольшого замешательства от группы делегатов отделился знаток музыки. Он подошел к президенту и громко сказал:

— По-моему, дело обстояло так. Пришелец из космоса, стремясь изучить язык землян, слушал наши телевизионные и радиопередачи. Но он слегка напутал: музыку принял за разговор, а разговор — за музыку. Когда же…

Не успел он закончить, как президент схватил в пригоршню мед и запустил им в неосмотрительного делегата.

— Наглец! — воскликнул он. — Глупости! Вон отсюда!

Он сокрушенно развел руками и покачал головой. Впрочем, от типа, которому не нравится Дейв Брубек, можно ожидать чего угодно.

Между тем в кабине ракетоплана чудище, лежа в кресле, яростно мычало. Дело в том, что обычно чудище не пользовалось вульгарными средствами общения этих нелепых землян. Оно не разговаривало, не играло на музыкальных инструментах, не пело, а мычало.

«Я потратил четыре световых года, чтобы понять их дурацкий язык! Прослушал сотни телевизионных передач и спустился на Землю лишь после того, как окончательно убедился, что досконально изучил все тонкости их языка. А каков результат?! Черт знает что! Я заговорил, а они ответили сначала музыкой. Потом я заиграл, а они принялись говорить. Невежественные болваны, не способные отличить даже разговор от музыки! Ни за какие блага в мире не стану больше вступать с ними в контакт. Никогда!.. А впрочем, чего можно ждать от доморощенных музыкантов, выдающих себя за правительственную делегацию?»

Эмио Донаджо

ПО СООБРАЖЕНИЯМ БЕЗОПАСНОСТИ

Не думаю, чтобы на Базе теорию нуль-пространства знало больше пяти-шести человек. Я принадлежу к их числу. Сегодня началась моя работа на Базе, расположенной в районе, где я родился и вырос. Теперь я техник. И, судя по всему, играю немаловажную роль в системе противоракетной обороны страны. Начальство считает меня первоклассным специалистом, хотя из-за постоянного напряжения я кое-что и позабыл. Но, разумеется, самые незначительные подробности. Ну, скажем, когда началась «холодная война». Одно я знаю точно: мир разделен на два блока. Наш блок построил свои мощные базы, а вражеский — свои. Каждый из нас, техников Базы, имеет свое особое задание, смысл и значение которого нам неизвестны. Неизвестны по соображениям безопасности.

Мы живем поистине в счастливое время. Каждый человек рождается с предопределенной заранее судьбой. Так что у него нет никаких забот. Свои детские годы он проводит в подземном городе вблизи Базы и только раз в год поднимается на поверхность, чтобы посмотреть на деревья, поля, небо. Первый раз эта прогулка кажется ему чудесной, но потом начинает изрядно надоедать.

В наш век непостижимого технического прогресса почти никому не приходится учиться. Новорожденному младенцу вводятся в мозг профессиональные навыки и самые общие сведения об окружающем мире. Ну, например, вам предназначено выращивать картофель, а вашему соседу — чинить провода. И вы уже не в силах что-либо изменить, Впрочем, никто этого и не хочет.

А я вот учился. Целые дни проводил в «камере интеллекта». Я хотел изменить свою судьбу и жаждал знаний. «Согласно теории нуль-пространства, можно…» бесконечное число раз повторял робот-инструктор.

Учиться мне было тяжко. Я мучительно напрягал ум, стараясь не упустить ни слова из объяснений. Ведь изначально мне было предойределено оставаться земледельцем класса Б. Мои сверстники весело играли на цементном полу подземного туннеля, а я каждое утро с трепетом ждал появления робота-инструктора.

— Земледелец класса Б, желаете ли вы продолжить учебу?

— Да, — отвечал я с дрожью в голосе.

— Вы уверены, что желание это не каприз и не прихоть?

— Да, — не задумываясь отвечал я.

— Тогда сегодня вы снова подниметесь на поверхность.

И я поднимался. Вначале лифт бесконечно долго тащил меня наверх. А затем начинался подъем по цементным ступенькам длиннющей лестницы. Почти всегда наши вылазки совершались ночью. Дул холодный, порывистый ветер, и я с замиранием сердца ступал по грязной и мягкой земле. Кругом царила пугающая тишина. От лесов и необработанных долей исходил отвратительный гнилостный запах. Я с трудом передвигался по мокрой траве. Постепенно меня охватывал непреодолимый страх, мне казалось, что враг нападет именно сейчас, сию минуту.

Нет, мне трудно объяснить, как это ужасно — каждый день подниматься на поверхность. А главное, оставаться одному в поле, когда тебя от Базы отделяет не менее ста метров. Даже робот отсиживался в укрытии и все инструкции передавал с помощью миниатюрного телевизора. Да это и понятно: разумно ли подвергать сильнейшему риску робота только потому, что какому-то земледельцу класса Б вздумалось стать техником!

И вот теперь я вошел, наконец, в число шести человек на Базе, знающих теорию нуль-пространства…

Мне выдали белый комбинезон с красным диском на рукаве. Отныне я техник низшей ступени. Младший техник отвел меня в операторскую. Там стоит удобное кресло, а перед ним смонтирован экран. На экране виден красный диск. Вернее, два диска, причем один с абсолютной точностью накладывается на другой. Рядом с креслом — кнопочный пульт управления. Моя задача — наблюдать за красными дисками.

— Как только верхний диск слегка отойдет в сторону, немедленно нажимайте кнопку, и диск вернется в прежнее положение, — сказал младший техник.

Он не объяснил, что именно вызывает смещение диска и что происходит, когда я нажимаю кнопку.

По соображениям безопасности.

Год 3065. В течение дня мне лишь два-три раза приходится нажимать кнопку. У меня уйма свободного времени. На Базе со мной никто не разговаривает, так как я занимаю самую низшую должность. Вчера я впервые задал себе вопрос: стоило ли ради этого столько страдать и мучиться? Но потом устыдился собственных мыслей.

Год 3071. Я уже не стыжусь своих сомнений. Стоит мне посмотреть на красный диск, и я вспоминаю обо всех радостях жизни, от которых отказался ради учебы! У меня даже нет семьи.

Год 3075. Ненавижу красный диск. Конечно, кто знает, может, простым нажатием кнопки я уничтожаю вражеские полчища? Если б это и в самом деле было так, моя жизнь не казалась бы мне бессмысленной и пустой.

Вчера я вновь подал рапорт младшему технику. Он, как всегда, был со мной крайне любезен:

— Вы — один из шести техников Базы, которые знают теорию…

— Совершенно верно, — прервал я его, — но я бы хотел понять…

— Невозможно, — ответил он. — Ни один техник не знает, с какой целью он выполняет ту или иную операцию. По соображениям безопасности.

— И все-таки позволю себе не согласиться… Мне хотелось бы знать…

— Я поговорю с начальством, — сказал младший техник.

Год 3079. Все так же нажимаю на кнопку. Средняя статистическая смещений диска остается прежней. Мой запрос от младшего техника перешел к старшему технику, а от него — технику высшего класса.

Меня повысили в должности, теперь я техник категории ИТ.

— Вы — один из шести техников Базы, которые… — и так без конца.

А как только я задаю вопрос в лоб, в ход пускаются соображения безопасности.

Год 3085. Час назад, расхаживая по коридору, я наткнулся на массивную бронированную дверь, ведущую в зал, смежный с моей операторской.

Как и каждый техник, я никогда не расстаюсь с личным оружием — электропистолетом замедленного огня. Он выдан нам на случай нападения врага непосредственно на Базу.

Я нажал курок, и замок молниеносно расплавился. Преодолев страх, я вошел в зал. Вдоль стены тянутся какие-то движущиеся ленты. Одна из них ведет в мою операторскую. Я не поверил своим глазам: по ленте медленно ползут десятки консервных банок. Красные диски смещаются лишь в тех случаях, когда вдоль экрана проплывает испорченная консервная банка. Как только я нажимаю кнопку, испорченная банка падает на другую ленту.

Выдержка из устава Базы:

«Важные стратегические задачи следует доверять людям с низким коэффициентом умственных способностей. Ни в коем случае (подчеркнуто жирной чертой) нельзя доверять их специалистам».

По соображениям безопасности.

Мауро Антонио Мильеруоло

ОПТИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА

Протонные ракеты грохотали не меньше часа.

Все-таки меня обнаружили. Я подобрался как можно ближе, мастерски имитируя походку людей (это их характерное «раз-два, раз-два» в такт, с легким покачиванием корпуса), и надеялся без помех достичь хотя бы проволочных заграждений. Но эти мерзкие людишки в нарушение всех законов организовали посты обнаружения у государственной дороги далеко за пределами их владений. Как всегда, они открыли огонь без предупреждения. Однако меня не так-то легко застать врасплох. Недаром же я наделен сверхчувствительным слухом и мгновенной реакцией на малейшее колебание, неизбежное для любого прицельного механизма. Ничего, если мои подозрения подтвердятся, они еще раскаются в своих гнусных действиях! А временное преимущество этим жалким человечкам не поможет.

Конечно, их привело в панику мое черное одеяние, своего рода униформа для нас, налоговых агентов. Все мы носим эту форму в силу традиций, восходящих буквальной доисторическим временам. Право же, чем скорее ее отменят, тем безопаснее будет наша нелегкая работа.

Так вот, они обнаружили меня, едва я слез с робртомобиля. По движению воздуха я понял, что множество электронных устройств пришло в боевую готовность. И это заставило меня, не теряя времени даром, искать надежного убежища. Я нашел его в старом кратере, который образовался после мощного варыва. Мгновение спустя все вокруг сотрясалось от разрывов. Обстрел продолжался десять минут. Потом людям все же пришлось сделать короткую передышку. Я на радостях поздравил себя с удачно проведенным контрманевром. Стремительно нырнув в жерло кратера, я практически ускользнул от наблюдения — теперь их разведывательные приборы бессильны. Чтобы попасть в меня, им понадобилось бы несколько часов подряд вести заградительный огонь. Но пока не существует протонного оружия, способного беспрерывно вести огонь больше двадцати минут. Мне следует лишь набраться терпения и молить бога, чтобы в меня не угодил случайный снаряд. Ну, а когда они вынуждены будут прибегнуть к резервным батареям, я смогу стремительным рывком броситься в атаку.

Люди оставили меня в покое всего на восемьдесят секунд. В этот весьма короткий промежуток времени я тщательно обдумал дальнейший план действий. Воспользовавшись затишьем, я осторожно высунулся и осмотрел поле боя — от проволочных заграждений меня отделяло метров триста. Не успел я снова плюхнуться на дно кратера, как тишину прорезал свист снаряда.

Возможно, кое у кого возникает вопрос: почему я не рассчитался по заслугам с этими гнусными налогоплательщиками? Все объясняется очень просто.

Мы, налоговые агенты, или сокращенно «НА», согласно правилам об охране жизни налогоплательщиков, имеем в своем распоряжении единственное оружие — мощную бризантную бомбу, но лишь одну, и применять ее разрешено только в критический момент. А такой момент пока не наступил.

Я подождал еще минут десять и наконец решился. Если они все же засекут меня радаром, тем хуже. Разумеется, для них: ведь прежде чем они попадут в цель, раскаленные стволы орудий вообще расплавятся. В ста метрах от меня после разрыва снаряда образовалась длинная траншея. Туда-то по остывающей лаве я и бросился, когда ввысь взметнулось новое облако дыма и пыли. Наконец я почувствовал себя в полной безопасности: вероятность повторного попадания снаряда в одно и то же место минимальна. А радиоактивные осадки мне вообще не страшны, я к ним абсолютно невосприимчив. Нет, я очень удачно выбрал момент для нового броска. В самом деле, своим тончайшим слухом я почти тут же уловил изменение в интенсивности вибраций. Несколько перегревшихся батарей прекратили огонь.

Значит, можно продвинуться еще дальше. Стоило очередному снаряду разорваться почти рядом, как я выскакивал из своего убежища и в тучах пыли устремлялся вперед под беспорядочным огнем противника. До проволочных заграждений оставалось не больше тридцати метров, когда стрельба внезапно стихла.

Я понял, что радары вновь засекли меня. Послышался отвратительный вой ракеты земля-воздух. Я подбежал к заграждению и за какой-то миг до взрыва успел броситься на землю. Меня совершенно засыпало, и все-таки я вздохнул с облегчением — они не решились применить атомную боеголовку: боялись повредить первую линию обороны, что открыло бы путь другому налоговому агенту, засевшему в засаде. (Обычно мы действуем вдвоем.) Но успокаиваться рано: налогоплательщики, когда их прижмешь к стене, способны на самые подлые уловки. Не опасаясь нового обстрела, я поднялся во весь рост, ведь моя лучшая защита — близость к проволочному заграждению. Мне предстояло выполнить наиболее сложную часть задания; меня ждали теперь не слепые залпы, а ловушки, коварные, смертоносные ловушки.

Посредством сенсорных органов я уловил, что через проволочное заграждение пропущен ток в две тысячи вольт — достаточно одного прикосновения, и я запылаю, словно факел. У меня нет иного выхода, кроме как перепрыгнуть через проволоку. Пять метров — это великовато даже для меня, а тут еще нужно приземлиться в определенном месте, где нет ни мин, ни магнитных полей. Прыгнул я удачно и очутился на вражеской территории. Теперь самое трудное — отыскать нужный дом…Только налоговый агент знает, насквлько это сложно. Даже самый глупый налогоплательщик понимает, что весьма полезно построить в своей оборонительной зоне по крайней мере два-три фальшивых дома и заминировать к ним подступы — неплохо, когда неосмотрительный агент стремительно взлетает в воздух. Я уж не говорю о том, что в одном из таких домов вас может принять мнимый родственник налогоплательщика. В этом случае платежная квитанция теряет всякую силу, и беднягу агента ждут насмешки коллег и неприятности по службе. Да, в этих домах с нами, агентами фиска, борются с помощью дьявольских уловок, но не гнушаются и самого примитивного обмана. Мне, к счастью, всегда удавалось выйти из всех передряг целым и невредимым.

Помнится, однажды меня послали еще раз вручить счет, который мой коллега по ошибке дал подписать мнимому налогоплательщику. Многим из самых крупных должников благодаря всевозможным ухищрениям удается избежать уплаты налога по истечении срока давности. Но государство не желает терпеть убытки. И в тех редких случаях, когда удается взыскать налог, оно отыгрывается за все свои поражения сразу: оно взыскивает с проигравшего схватку такую сумму, что дух захватывает. К примеру, сейчас мне приказано вручить счет на общую сумму восемнадцать миллионов кредиток.

«Наносить удары не часто, но зато прямо в солнечное сплетение» — таково золотое правило налогового управления. В микроприбор я обнаружил два дома на склоне холма. Присмотрелся… Ну, конечно же — фальшивые. Выглядят они как настоящие, но меня не обманешь — нет характерных признаков присутствия человека.

А что еще подстерегает меня за холмом? Пришлось волей-неволей взбираться на его вершину. Само собой разумеется, я хорошенько смотрел, куда ступить. Эти хитрецы-налогоплательщики установили всюду, где можно, минные поля, мощные электроразрядники…

О черт!.. Еще миг, и я бы, как последний дурак, угодил в медвежью ловушку. Отскочив в сторону, я подумал: «Неужели они отважатся на фронтальную атаку? Иной раз в отчаянии они идут и на это».

Стоп, дальше пути нет. Впереди — отлично замаскированная автоматическая батарея. Если меня засекут ее радарные установки, я, как говорится, здорово погорю. Чуть поодаль я заметил распростертое тело менее осторожного налогового агента. Даже не тело, а его разорванные части. О боже, какая ужасная картина!

Я бросился назад что было сил.

Очутившись вне зоны прицельного огня, я остановился, чтобы собраться с мыслями. И пришел к выводу, что настало время выложить сразу все карты на стол. В такой игре иногда полезно притвориться безумным.

И вот совершенно неожиданно для врага я выскочил на открытое место. Мне понадобилось всего три секунды, чтобы одолеть холм, и все же я рисковал очень многим. За холмом стоял дом, вероятно, настоящий — каждый кирпич в нем говорил о присутствии человека. И это, понятно, могло быть хитроумным трюком. Но я полагался на свои сенсибилизаторы и решил идти на штурм.

Я огляделся и вскоре обнаружил вражескую установку — она может преградить мне дорогу. Самое время применить бризантную бомбу. И пока брошенная мною бомба вычерчивала замысловатую траекторию, я молниеносно сообразил, каким путем следует бежать. Точно в миг взрыва я бросился в атаку. Двадцать метров яростного бега… бросок на землю; первое, с чем знакомят любого налогового агента, это элементарные правила штурма укрепленной полосы. Прежде чем совершить последний рывок, я вытащил из портфеля счет. Теперь я бежал зигзагами, осыпаемый градом снарядов. Право же, я мчался со скоростью не меньше семидесяти километров в час. При такой скорости остановиться с разбега невозможно. Я был уже в пяти метрах от двери, постучав в которую сразу становился неуязвимым. (Таков строжайший закон.) И в то же мгновение понял, что угодил в ловуйгку. Все было продумано до мельчайших подробностей. Моя рука, протянувшаяся к звонку, пробила пластиковую и цементную стенку. Нет, дом был крепкий, а я отнюдь не обладал гигантской силой. Просто настоящая стена была на метр дальше ложной, а это-то я и не уловил.

Но меня уже ничто не могло удержать, и я со всего размаху налетел… на тонкую проволоку. Разумеется, я споткнулся и упал. И тут же двое клещей сжали меня в тиски.

Последнее, что я услышал, был треск моей разрываемой клещами оболочки.

Хозяин дома вытер пот, обильно стекавший со лба.

— Да, тяжко нам с тобой пришлось, дорогая. Если б не ложная стена, этот проклятый агент прорвался бы прямо сюда.

Молодая, красивая женщина безуспешно пыталась унять нервную дрожь.

— Он чуть было нас не перехитрил, — сказала она.

— Они их делают все, лучше и лучше, этих чертовых роботов. Подумать только, к самому дому подобрался!

— Спасибо за комплимент, — крикнул я из-за двери.

Как жаль, что я не видел, какие у них были в тот момент лица! Потом-то они сумеют взять себя в руки.

Я уверенно постучал костяшками пальцев в дверь. Затем освободился от остатков металлической обшивки большого полуавтоматического робота, который сослужил мне хорошую службу, и с иронией спросил: «Ну-с, долго мне ждать?» Поглядев с высоты своих тридцати сантиметров на целые и невредимые миниатюрные транзисторы и стальные клапаны, я удовлетворенно хмыкнул.

Мои мнемонические центры излучали волны радости.

Я победил налогоплательщиков, снова их победил!

Джузеппе

Педериали ИЗБАВЛЕНИЕ

ВСТРЕЧА С МАЙОРОМ. ЗАЛ ОЖИДАНИЯ. ОСКАР. РАЗГОВОР С МАЙОРОМ

Дежурный администратор сидел в стеклянной кабине, которая занимала большую часть, вестибюля. Свободным оставался лишь небольшой коридор, уставленный вазами с агавами. Сидя за письменным столом, администратор заполнял очередную стопку бланков.

Перио Валенти растерянно поискал взглядом окошко, дверцу или хотя бы прорезь, которая позволила бы ему обратиться непосредственно к дежурному. Ему показалось, что одна из стенок раздвижная. Он осторожно потрогал ее, но тут же отдернул руку, испугавшись, что заметит дежурный администратор: Наконец он решился постучать, робко и тихо, чтобы не потревожить занятого работой чиновника. А тот, не поднимая головы, нажал кнопку на письменном столе.

— Что вам угодно?

Усиленный цитофоном металлический голос заставил Перио вздрогнуть.

— Я хотел бы поговорить с вами.

— Говорите, я вас отлично слышу.

Перио вынул из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, развернул его и прочел: «Отдел координации».

— Я хотел бы побеседовать с начальником отдела.

— Седьмой этаж, коридор три.

Слабый щелчок, и цитофон умолк, прежде чем Перио успел сказать «спасибо».

Лифт мгновенно доставил Перио Валенти на седьмой этаж, и он без особого труда отыскал коридор три. Собственно, это был даже не коридор, а длинный, узкий зал. На противоположной стороне улицы через большие стеклянные двери виднелся массивный Дворец правосудия, по ступенькам которого, словно муравьи, сновали люди. А здесь, в коридоре, у каждой двери стоял часовой. Перио подошел к одному из них:

— Скажите, пожалуйста, где здесь отдел координации?

Часовой кивком головы указал на человека в глубине зала. Перио догадался, что это дежурный.

— Скажите, как мне найти отдел координации?

— Комната двадцать восемь.

Перио пошел вдоль коридора, разглядывая таблички на дверях. Наконец он подошел к двери, где стоял часовой, отославший его к дежурному. Это и была комната двадцать восемь.

— Вам назначена встреча?

— Да.

— Имя?

— По правде говоря, не знаю. Мне сказали, чтобы я явился к девяти утра.

— Я спрашиваю ваше имя.

— Перио Валенти.

— Подождите здесь.

Часовой ушел, а Перио остался стоять у дверей, держа в руках листок. Минут через десять часовой вернулся.

— Майор сейчас занят. Когда он освободится, вас вызовут. А пока посидите вместе с остальными.

Перио поблагодарил и сел в одно из свободных кресел.

В холле, кроме еще одного администратора, восседавшего за письменным столом, заваленным бланками, сидело еще двое мужчин и одна женщина примерно того же возраста, что и сам Перио. На вид им можно было дать лет шестьдесят.

Все трое уставились на Перио, и он не знал, как себя вести. В замешательстве он заерзал в кресле, потом заложил ногу за ногу, протер очки носовым платком, расстегнул пиджак, положил руки на колени. Внезапно один из трех, лысый, жирный человечек, подошел к нему, наклонился и прошептал на ухо:

— Вам тоже прислали вызов?

— Да.

— Надеетесь получить освобождение?

Перио подумал, что в подобных случаях нельзя доверять никому, тем более незнакомым людям. Но эти трое, очевидно, находятся в таком же положении, как и он.

— Да, а вы?

— И я, — ответил лысый человечек и поспешно возвратился на свое место. Оттуда он знаком показал Перио, чтобы тот подсел поближе.

Перио поглядел на администратора, занятого своим делом, и осторожно, стараясь не производить ни малейшего шума, придвинулся к трем остальным.

Первой заговорила женщина.

— Так, по-вашему, есть надежда получить освобождение?

— Я уже в третье управление обращаюсь и пока не добился ничего, кроме туманных обещаний. Воюсь, мне ничего и не удастся добиться, ведь день явки неумолимо приближается, — сказал лысый человечек.

— Какого числа вам предложили явиться? — спросил Перио.

— Шестнадцатого июля, а вам?

— Шестнадцатого сентября.

— Я слышал, — вступил в разговор красивый седовласый старик, — что получить освобождение по протекции совершенно немыслимо. Ни у кого нет на это достаточной власти. Однако есть способ избежать явки на сборный пункт. Для этого надо доказать, что преклонный возраст не мешает нам оставаться физически крепкими и сильными.

— Но как это доказать? — поинтересовалась женщина.

— Надо думать, что применяются соответствующие испытания физической силы и особые тесты. Но точно я не знаю. Вполне возможно, что все это сплошная выдумка.

Перио очень рассчитывал на заступничество начальника отдела координации и теперь пытался убедить остальных, и прежде всего самого себя, что дело обстоит не так уж скверно.

— Вероятно, отделам, где вы уже побывали, не дано права решать столь важный вопрос.

— Ерунда. По собственному опыту не советую вам обольщаться радужными иллюзиями.

— Однако вызов получили не все.

— Верно, но скоро и они его получат. Если только речь не идет о специалистах особо высокой квалификации. Вы где работаете?

— Я? Нигде, я на пенсии.

У жирного, лысого человечка от изумления брови взметнулись вверх.

— Как, вы пенсионер и рассчитываете получить освобождение? Немыслимо! Мы хорошо ли, плохо ли, но выполняем свою работу, и то у нас нет почти никаких надежд. Что же тогда говорить о вас?!

У Перио кровь прилила к лицу, и он испытал огромное желание схватить этого толстого борова за глотку. Но в последний миг он сдержался — очевидно, у его собеседников нервы на пределе, и разумнее простить им невольную жестокость.

Зазвонил телефон на письменном столе дежурного администратора.

— Хорошо, синьор. Сию минуту передам. Синьор Валенти, майор ждет вас.

Перио вскочил. Он не ожидал, что его примут раньше других, и эта маленькая привилегия наполнила его сердце эгоистичной радостью.

В кабинете майора возле двери стоял небольшой столик с пишущей машинкой, на которой что-то старательно печатал пожилой человек в форме сержанта. Белизну голых стен нарушали темные шторы и серая дверь, а единственными звуками, нарушавшими тишину, были стук машинки и жужжание кондиционера.

— Садитесь. Сигарету, сигару? — предложил майор.

— Спасибо, я не курю.

Перио сел на овальный стул и стал ждать, когда майор обратится к нему.

На вид майору можно было дать лет тридцать, а то и меньше — его немного старили густые усы. Он сидел за полукруглым письменным столом и перелистывал какие-то бумаги.

— Стол такой формы кажется неудобным, а между тем это совсем не так, — сказал он, заметив любопытный взгляд Перио. — Понимаете, я могу без особых усилий и не утомляя глаз просматривать одновременно несколько документов. — Он взял несколько бланков и разложил их по столу. — Весьма рационально, не правда ли?

— Да, очень удобно, — подтвердил Перио.

Он сидел как на горячих углях, и эта болтовня не только не успокаивала его, а лишь сильнее нервировала.

Майор зажег сигару.

— Надеюсь, что это не помешает?

— Нет, нет, что вы.

— К тому же кондиционер поглощает все запахи. Отличная вещь, доложу я вам.

Перио испугался, как бы майор не начал распространиться о преимуществах новейшей установки, но тот подозвал адъютанта.

— Сходи к Оскару и возьми у него личное дело синьора. Простите, ваша фамилия?

— Валенти, Перио Валенти.

Адъютант, лихо щелкнув каблуками, повернулся и вышел.

— Сколько еще человек ждет приема? — спросил майор.

— Всего трое.

— Ну, это уже не так страшно. У меня сегодня ужасно болит голова и нет никакой охоты разговаривать с кем-либо.

— Если хотите, я могу прийти в следующий раз.

— Нет, мы с вами решим вопрос буквально в два счета. — Майор притушил в пепельнице недокуренную сигару. — Видите ли, исход вашего дела зависит от того, что скажет Оскар. Разумеется, я занимаю весьма ответственный пост, но и мои права не безграничны.

— Быть может, все решают политики, — сказал Перио.

Он слишком поздно сообразил, что затронул щекотливую тему. Глаза майора гневно блеснули, но он мгновенно овладел собой и спокойно ответил:

— Отнюдь нет. Если б вы обратились к депутату или даже к министру, то не получили бы не только конкретной помощи, но и полезного совета. А мы, военные, такой совет можем вам дать. — Он ткнул указательным пальцем Перио в грудь. — Больше того, многие из них, разумеется те, кто достиг соответствующего возраста, тоже получили вызов. — Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь произведенным эффектом.

Перио был слишком занят мыслями о своем будущем, чтобы еще беспокоиться о судьбе высокопоставленных политических деятелей. Но желая подыграть майору, он широко раскрыл глаза и изобразил на своем лице величайшее изумление.

Майор был явно доволен.

— Теперь вы поняли, как на самом деле обстоят дела? Не огорчайтесь заранее, — покровительственным тоном продолжал он. — Я сделаю все, что в моих силах. Мне передали письмо от моего близкого друга. Вы, верно, знаете, что мы вместе учились в школе?

— Да, он мне рассказывал.

— Отличный был товарищ. Помнится, у него были нелады с математикой.

Перио с нетерпением ожидал возвращения сержанта с его личным делом.

— Вы все должны рассматривать явку на сборный пункт как свой долг, а не как жертву. Ну, скажем, как воинскую обязанность. Каждый из нас обязан чем-то поступиться во имя интересов общества. — Майор говорил так, словно повторял хорошо выученный урок. — Решение было принято после долгих раздумий и колебаний. У нас не было другого выхода. Разве что атомная война, но вы и сами знаете, к каким разрушениям и бедам она бы повела. Вы следите за ходом моих мыслей?

— Да, конечно, — ответил Перио. — Но я…

Майор стукнул кулаком по столу, правда, без особой ярости:

— Ах, «я»! В этом-то вся загвоздка! Все, кто приходит ко мне, в каждую фразу умудряются вставить это расчудесное «я»: я человек семейный, я много и честно работал, я уверен, что не заслужил… Но здесь, дорогие мои, речь идет не о семье и не о чьих-то личных заслугах, а о судьбе всего человечества, понимаете, человечества!

Майор с удовлетворением заметил, что Перио совершенно растерялся.

— Даю вам слово, — с улыбкой продолжал он, — что если бы лично я получил вызов, то немедленно явился бы на сборный пункт. И даже не пытался бы получить освобождение.

Поди знай, подумал Перио.

— Я слышал, будто действие закона хотят распространить на более молодых мужчин и женщин, — вслух произнес он.

Это было неправдой, и Перио тут же пожалел, что вздумал попугать майора. Тот на миг помрачнел, но быстро сообразил, что уж ему-то сообщили бы об этом, и на губах его снова заиграла улыбка.

— Маловероятно. Во всяком случае, коснись это меня, я бы не колебался ни минуты.

Наконец вернулся сержант и протянул майору розовую папку.

— Посмотрим, посмотрим, что говорит Оскар. Так, Валенти Пьеро.

— Перио, тут, верно, ошибка.

— Ах да, Перио. Это я неверно прочел. Возраст — шестьдесят три, года, профессия — преподаватель по классу виолончели в консерватории. В настоящее время — на пенсии. Увы, ничем не могу вам помочь. О, вы не служили в армии, как же так?

— Малокровие.

— Верно, здесь указано. Знаете, Оскар фиксирует все, до малейших подробностей. Он просто чудо. Попробуйте спросить меня о любом мало-мальски важном событии вашей жизни. Задавайте вопрос, не стесняйтесь.

Перио не хотелось ни задавать вопросов, ни отвечать, но он боялся обидеть майора.

— В каком году умерла моя жена?

— Ну что вы, это слишком просто. Спросите о чем-нибудь менее значительном.

Перио подумал с минуту.

— Какую среднюю оценку мне вывели по всем экзаменам в лицее?

— Так, возраст, профессия, годы учебы. Восемь и тридцать семь сотых балла. Верно?

— Совершенно верно, — подтвердил Перио. — Скажите, есть все-таки хоть какая-нибудь надежда?

Сержант снова принялся стучать на машинке. Майор сокрушенно развел руками.

— Как по-вашему, существуют объективные причины, позволяющие отменить вызов?

Перио почувствовал, что глаза его наполняются слезами. Но он заметил, что майор досадливо поморщился, и сумел перебороть отчаяние.

— Вы, синьор Валенти, должны пенять только на самого себя. В том смысле, — пояснил майор, — что ваши биографические данные, к сожалению, лишают нас возможности помочь вам.

Перио, словно утопающий за соломинку, ухватился за последний обломок надежды.

— Не могу ли я поговорить с господином Оскаром?

Адъютант, который, казалось, был поглощен работой, засмеялся вместе с майором.

— Оскар не господин.

— С профессором Оскаром, — поправился Перио, решив, что он допустил оплошность.

— Оскар не профессор, а также не полковник и не генерал. Оскар — электронно-вычислительное устройство.

Майор протянул через письменный стол руку своему собеседнику.

— Не огорчайтесь, друг мой.

Перио слабо пожал его руку, встал и направился к выходу.

— Не сюда. Да, вот что…

Перио повернулся к майору, который снова закурил сигару.

— Слушаю вас…

Майор глубоко затянулся и выпустил струйку дыма.

— Попробуйте обратиться к адвокату Барленги. Он весьма опытный и ловкий человек. Это будет стоить немалых денег, но в вашем положении выбирать не приходится. — И он протянул Перио визитную карточку адвоката.

— Спасибо, я непременно к. нему схожу.

— И еще один совет — назначьте встречу с ним в первоклассном ресторане. Адвокат — большой гурман, после вкусного ужина он станет куда сговорчивее. Желаю удачи.

Перио еще раз поблагодарил майора и вышел, осторожно затворив за собой дверь.

УЖИН С АДВОКАТОМ. ЕГИПЕТСКАЯ ЦАРИЦА В САРКОФАГЕ. ВЫХОД НАЙДЕН

Каким образом рестораны не закрылись после того, как правительство ввело карточную систему на продукты питания, оставалось для Перио загадкой. Цена обеда в ресторане превышала годовой заработок рабочего. Перио посмотрел на часы. До встречи оставалось еще полчаса, и он решил прогуляться по улице.

В витрине ювелирного магазина были выставлены золотые часы с тремя циферблатами, которые показывали время в Риме, Нью-Йорке и Токио. Следующий магазин был продуктовым, и на его витрине красовалась огромная таблица с указанием цен и количества продуктов, отпускаемых по недавно установленным нормам. Перио пошел дальше и остановился у выпуклой стеклянной витрины универсального магазина. Здесь все было перевернуто вверх дном; лишь несколько раздетых манекенов, беспорядочно расставленных на застеленном бумагой полу, растерянно глядели в пространство. Лампочки в витрине не горели, манекены освещались светом уличных фонарей. В первом ряду призывно улыбалась очень худенькая блондинка. Чуть поодаль стояла перезрелая полногрудая особа, да губах которой застыла стандартная улыбка. Правая сторона была «мужской»: мужественный представитель сильного пола приветливо улыбался всем своим загорелым морщинистым лицом, которое резко контрастировало с гладким отлакированным телом. Глаза у всех трех манекенов были безжизненные и тусклые.

У Перио эти белые бесполые фигуры вызывали чувство отвращения. Он вернулся к ресторану. Навстречу ему шел невысокий полный человек с пышной шевелюрой. Незнакомец остановился в шаге от него.

— Вы Перио Валенти?

— Да. А вы адвокат Барленги?

— Вы не ошиблись. Ну что ж, войдем?

Адвокат говорил отрывисто и громко.

— Прошу прощения. Но, видите ли, я пришел раньше и, чтобы убить время, решил пройтись по улице.

— Не стоит извиняться, дорогой Валенти, я и сам немного запоздал. Вы заказали столик?

— Нет, я думал, что в ресторане будет мало народу. Знаете, карточная система…

Повелительным жестом подозвав официанта, адвокат снисходительно усмехнулся.

— Друг мой, рестораны никогда еще не были так переполнены, как сейчас. Есть свободный столик? — обратился он к официанту.

Они сели в глубине зала возле окна-витрины, выходившего прямо на улицу.

— Сейчас множество людей не скупится на расходы, — продолжал адвокат. — Я имею в виду тех, кто получил вызов. У них нет других забот, кроме как провести последние два-три месяца в бурном веселье.

Перио осмотрелся — все столы были заняты, и у каждого суетился официант в белом фраке. Адвокат Барленги развернул салфетку и заправил ее за ворот рубашки, предварительно ослабив галстук.

— Девяносто процентов сидящих здесь — вызванные на сборный пункт. Для ресторанов, кино, варьете наступили золотые времена. Иной раз я даже завидую вызванным.

Он взял меню.

— Сами будете заказывать?

— Нет, нет, выбирайте вы по своему вкусу, — ответил Перио. У него пропал аппетит, больше того — к горлу подступила тошнота. Он налил в бокал минеральной воды и залпом осушил его.

— Превосходно! — воскликнул темпераментный адвокат. — Знаете, что сегодня в меню? Египетская царица в саркофаге.

Перио неопределенно кивнул головой.

— Вы любите цариц? — спросил адвокат и, не дожидаясь ответа, продолжал: — А на первое я бы взял лапшу в масле.

— Очень хорошо, — сказал Перио.

— Официант, две порции лапши в масле, но чтобы она (тут Барленги прищелкнул пальцами) таяла во рту.

— Не беспокойтесь, синьор, увидите, она вам понравится, — сказал официант. Он изящно поклонился и отправился выполнять заказ.

— Ну, а теперь поговорим о более серьезных вещах.

— Не лучше ли будет обсудить наше дело за чашкой кофе?

— Нет, я привык обсуждать дела за едой. Это повышает аппетит. Надеюсь, вы не возражаете?

— Нет, конечно, конечно.

Адвокат Барленги пытался соорудить прочный домик из трех зубочисток.

— Надо думать, ответ Оскара был для вас неблагоприятным?

— Абсолютно неблагоприятным; так по крайней мере сказал майор.

— Да, положеньице не из легких, — со вздохом сказал адвокат. — Если б в вашем личном деле была хоть малейшая зацепка, я бы изыскал предлог, чтобы отсрочить вызов года на два. А там мы бы еще посмотрели. Представляете себе, совсем недавно я выиграл, казалось бы, совсем безнадежное дело. В документах моего клиента было сказано, что он посещал лекции одного известного орнитолога. Так вот, я выдал за орнитолога самого клиента. А ведь он не в состоянии отличить орла от вороны.

Адвокат захохотал так громко, что непрочный домик из зубочисток тут же рухнул.

— Что бы вы мне посоветовали? — спросил Перио, когда официант принес лапшу в масле.

— Разберем все по порядку, — ответил адвокат, вонзая вилку в тонкую белую лапшу. — М-м-м… Пальчики оближешь. Очевидно, вам, дорогой друг, известно о спорах, возникших при обсуждении закона? Увы, теперь правительства почти всех стран пришли к соглашению, и нам, адвокатам, становится все труднее прибегать к юридическим уловкам. Остается, правда, испытание. — Лапша на тарелке Барленги исчезла буквально в мгновение ока. — С законом, друг мой, шутки плохи. Однако и в последнем законе есть уязвимое место. Видпта ли, разрабатывали его политики, а трактуют и применяют военные. Ну, как известно, они ладят между собой, как кошка с собакой. Мы этим пользуемся и нередко добиваемся благоприятных результатов. Но в деле непременно должна быть какая-нибудь зацепка. Вам тоже заказать супругу фараона в саркофаге?

— Что-то нет аппетита.

— Ничего, появится, как только вы отведаете фараоншу. Знаете, мне довелось быть членом комиссии по выработке проекта закона. Любопытно, что закон утвердили единогласно. Иного выхода, увы, не было. Население планеты росло столь стремительно, что не помогла и принудительная эмиграция в труднодоступные районы Латинской Америки. А индекс рождаемости должен оставаться постоянным — иначе не хватит рабочих рук для всемирных оросительных работ.

Официант принес глиняный горшочек.

— Превосходный обычай — открывать египетскую царицу прямо за столиком, — заметил адвокат. — Такое впечатление, словно присутствуешь при вскрытии подлинного древнего саркофага. И разве не любопытно посмотреть, как обнажают супругу фараона? — Он громко расхохотался над собственной овтротой.

Официант осторожно вынул из глинянего горшочка что-то завернутое в промасленную бумагу. Барленги продолжил свою мысль:

— Тогда-то и было решено устранять всех, кто уже не в состоянии выполнять научную или физическую работу, либо «поставлять» новорожденных.

Официант вонзил нож в грудь «супруги фараона» и разрезал ее на две половины.

— И вот полгода назад начали вызывать всех, кому исполнилось шестьдесят.

Перио съел кусочек. Нежное мясо буквально таяло во рту. Он отпил из рюмки ликера.

— Синьор адвокат, вы говорили, что в любом законе можно отыскать уязвимый пункт. Скажите, а в моем случае, учитывая отрицательный ответ непогрешимого Оскара, остается какая-нибудь надежда? Только откровенно, без недомолвок.

Адвокат Барленги положил обглоданную кость на тарелку и провел ладонью по густым, растрепавшимся волосам.

— Мне бы не хотелось вас чрезмерно обнадеживать. Профессиональный долг повелевает нам говорить клиентам только правду. Вам не остается ничего другого, кроме испытания.

— Я уже слышал об этом, но что вы сами думаете по поводу этого таинственного испытания? — Перио рискнул задать еще вопрос, пользуясь тем, что адвокат на какойто момент отвлекся от еды.

— Все зависит от вас. Я могу вам помочь в оформлении соответствующих документов и в быстром выполнении всех бюрократических формальностей. Скажите, — он наклонился к самому лицу Перио, придерживая правой рукой салфетку, — вы в последнее время были близки с женщиной?

Перио заколебался.

— Надеюсь, меня вы не станете стесняться? — настаивал адвокат.

— Да, с месяц назад.

— И каков был результат?

— Обычный.

— Чудесно!

Адвокат снова откинулся на спинку стула.

— Синьор Валенти, вы спасены. Видите ли, испытание состоит в том, чтобы доказать вашу способность производить потомство, будущую рабочую силу, которая призвана спасти человечество.

Он залпом осушил бокал вина.

— Вам повезло, необычайно повезло. Закажем еще одну?

— Супругу фараона?

— О нет. Бутылку ликера.

— Да, да, конечно.

— Ручаюсь, все пройдет как нельзя лучше. Вам надо лишь подготовиться надлежащим образом. Я имею в виду физическую подготовку. О документах и прочем я сам позабочусь. Знаете, вам нужно почаще бывать в ресторанах и заказывать мясные блюда. Ваше здоровье.

ИСПЫТАНИЕ

Парк провинциальной больницы, после того как его наряду с другими общественными парками превратили в огород, совершенно изменил свой облик. Издалека он показался Перио таким же зеленым и тенистым, как и прежде. У входа росли плакучая ива и дуб, но едва он миновал ворота, как ему сразу бросилось в глаза, что на месте красивых клумб и живописных кустов раскинулись грядки с цветной капустой, белые мясистые головки которой чуть покачивались на ветру. Дальше, возле хирургического корпуса, зелень была гуще, вероятно, там посеяли овес. Лишь у лестницы по-прежнему стояли две пальмы в кадках.

— Вам предварительно следует пройти медицинский осмотр, — сказал дежурный врач. — Поднимитесь на второй этаж.

В кабинете на втором этаже Перио осмотрели с ног до головы, взяли кровь на анализ, а затем вновь послали на первый этаж.

— Что теперь?

— Подождите результатов.

Вскоре принесли анализы — никаких болезней у него не обнаружили.

— Следуйте за мной, синьор.

Медицинская сестра первой вошла в лифт. Они поднялись на последний этаж, пересекли длинный коридор с множеством дверей и наконец добрались до маленького безлюдного зала ожиданий. Медсестра села за столик и попросила Перио сесть рядом. Она отодвинула на край стола стопку журналов и вынула из кармана блокнот.

— Простите, ваши документы.

Перио протянул ей удостоверение личности.

— Долго еще придется ждать?

— Не могу знать, синьор.

Он попытался завоевать расположение женщины, одарив ее любезной улыбкой. Однако улыбка получилась вымученной, похожей скорее на гримасу.

— Как все это делается? Словом… — он замялся, подбирая слова. — Что я должен делать и чем это кончалось у других?

— К сожалению, синьор, мне ничего, об этом не известно. В мою обязанность входит проверка документов. Вам надо подождать здесь вызова.

Она встала и ушла, ни разу не обернувшись.

Перио стал прохаживаться по залу, посмотрел в окно на огород, который отсюда, с высоты, казался зеленым парком, снова сел за столик и принялся перелистывать журналы. Тут можно было найти все наиболее распространенные журналы Европы и несколько вчерашних газет. Почти в каждом журнале были опубликованы яркие цветные фотографии грандиозных ирригационных работ и статьи знаменитых ученых, полные самых оптимистических прогнозов. Ни одна из газет не писала о вызове стариков. Лишь в последнем номере французского еженедельника вскользь упоминалось о том, что новые мероприятия в мировом масштабе следует считать временными. Но, возможно, речь шла о принудительной эмиграции в Латинскую Америку, о введении рационов на продовольствие либо о каких-нибудь других аналогичных постановлениях.

Перио заглянул в юмористический журнал, но карикатуры показались ему удивительно глупыми. Он вновь поднялся и приник ухом к закрытой двери на противоположной от входа стороне. Оттуда не доносилось ни звука, и Перио отважился заглянуть в замочную скважину, но не увидел ничего, кроме бокса со стеклянными полками, в котором обычно хранят медикаменты и ^шприцы. Затем он проверил часы — ровно четыре. Он завел часы и стал прохаживаться взад и вперед. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Сам не понимая почему, он поспешно сел за столик и притворился, будто читает журнал.

— Добрый день.

— Добрый день, синьора.

Перио встал.

— Пройдите, пожалуйста.

Мужчина и женщина в белых халатах провели его в соседнюю комнату.

— Садитесь. У вас есть результаты анализов и медицинская карта?

— Вот…

— Отлично. Распишитесь здесь внизу. Это заявление о том, что вы принимаете на себя полную ответственность за все последствия, которые могут возникнуть при испытания, в случае…

— Но ведь если что-либо случится, потом я…

Врач не дал ему договорить.

— Нас интересует непосредственно само испытание.

Перио неразборчиво расписался внизу и снова положил руки на колени.

— Стоящая рядом со мной синьора — медицинская сестра данного отделения. Она высококвалифицированный работник и поможет вам наилучшим образом. Можете полностью ей довериться.

Женщина, до сих пор не проронившая ни слова, обратилась к Перио.

— Прошу вас, следуйте за мной.

Они прошли в смежную комнату, и сестра опустила портьеру, оставив дверь открытой. Стены комнаты были облицованы белым кафелем, посредине стояла кровать, очень похожая на больничную койку, с той лишь разницей, что была чуть ниже и шире. У входа возвышалась вешалка, полузакрытая ширмой, а в глубине можно было различить душ и ванную, занавешенные прозрачным пластиком.

— Разденьтесь и примите душ.

Перио скрылся за занавеской и стал медленно раздеваться. У него дрожали руки, и он подумал, что надо бы установить дружеский контакт с этой женщиной.

А она проверяла, достаточно ли теплая вода в душе.

— Сколько женщин в вашем отделении? — спросил он громко, пытаясь заглушить шум воды.

— Восемнадцать медицинских сестер и две ассистентки, — ответила женщина, расстелив на кровати полотенца.

Перио сглотнул слюну.

— И все такие же симпатичные?

— В общем да, это одно из непременных условий для работы в отделении.

Темноволосая, довольно крупная, она и в самом деле была привлекательной.

— Душ готов?

— Да.

Перио быстро забрался в ванну под теплую струю. Он хорошенько намылился, затем крепко протер руки и грудь мочалкой и подождал, когда стекут последние капли воды, после чего выглянул из-за занавески — посмотреть, где лежит полотенце. Чтобы взять его, нужно было пройти мимо медицинской сестры. Но она уже скрылась за ширмой. Перио взял махровое полотенце, старательно растер тело и обмотал полотенце вокруг бедер. Затем сел на край кровати и застыл в ожидании.

Женщина помылась необычайно быстро; она подошла к кровати, обтерлась полотенцем и вынула из шкафчика баночку с мазью. Потом легла рядом с Перио.

В комнате сильно пахло йодом и камфорой, но Перио только сейчас ощутил этот запах.

— Здесь очень душно, не правда ли? — произнес он.

— Если хотите, можно включить вентилятор.

— Ничего, потерплю. Нельзя ли опустить шторы?

Женщина встала и пошла к окну. Перио проследил за ней взглядом и отметил про себя, что босая она кажется совсем маленькой.

Он тоже лег в постель.

— Как вас зовут?

— Такие вопросы правилами не разрешены, синьор.

— Можно мне с вами поговорить?

— Конечно. В вашем распоряжении целый час.

Перио не знал, что ей сказать. Он принялся латжать женщину, пытаясь сосредоточиться на одной-единственной мысли. Но мысли в голове роились, путались: майор, адвокат, вызов, освобождение, фотографии в журналах на столике зала ожиданий. И этот невыносимый запах йода, камфоры и карболки! Белые, сверкающие плитки, кровать из поролона с белым покрывалом — все чистое, стерильное. Если все прошло хорошо с вдовой, которая вовсе не была столь привлекательна, как эта женщина, то теперь все должно кончиться наилучшим образом, тем более что на карту поставлена его жизнь. Нет, чушь, ничего не поставлено на карту. Он в гостинице с любимой женщиной. С любимой и желанной. О, этот запах карболки!

— Простите, нельзя ли включить вентилятор?

Медицинская сестра снова поднялась и, просунув голову в дверь, передала врачу пожелание Перио. Через несколько минут комнату заполнило мерное жужжание вентилятора. Постепенно в спальне стало не так душно. Когда женщина вновь легла рядом с ним, он попытался восстановить утерянную нить мыслей. Но теперь они текли в обратном порядке: медицинская сестра, адвокат, майор, вдова и наконец дом, его дом за несколько дней до вызова. Его мысли сосредоточились на стоявшем в гостиной клавесине, верном друге, разделявшем его одиночество с тех пор, как он перестал преподавать в консерватории. Хоть бы у него был сын, а так и клавесин попадет в лавку перекупщика.

Резко, заглушив шум вентилятора, щелкнул термостат.

— Я могу уйти? — спросил Перио.

Медицинская сестра взглянула на часы:

— У вас есть еще двадцать пять минут.

— Неважно, благодарю вас.

КЛАВЕСИН. ПОДАРКИ. ИНСТИТУТ

Клавесин был музыкой, другом, частью его самого. Перио не раз задавался вопросом, почему с появлением рояля этот инструмент постепенно канул в безвестность. Ведь рояль — это не усовершенствованный клавесин, а абсолютно иной инструмент. Он, Перио, не раз говорил об этом в консерватории своим ученикам в перерывах между занятиями. По клавишам пианино ударяют, клавиши клавесина тихонько перебирают. Пианист извлекает из своего инструмента сильные, четкие звуки, которые лишь под натренированными пальцами большого артиста приобретают экспрессию. А струны клавесина, даже если их трогает неопытная рука, издают нежные, тонкие звуки, словно пришедшие из далекого прошлого. Эту музыку древних времен Перио больше всего ценил в клавесине. Особенно когда играешь сонаты сеттеченто[7].

Иногда Перио садился за любимый инструмент и начинал играть без нот, по внезапному наитию. И тогда в комнате звучал негромкий диалог между ним и клавесином, в голосе которого Перио узнавал то шелест дождя, то легкие порывы ветра.

— Дядя, ты мне подаришь клавесин? Я ведь тоже обожаю музыку.

Подарить, одолжить, дать — ни один из близких и дальних родственников, которые рыскали сейчас по комнатам, не употреблял глагола «оставить». Между тем он оставлял обычное завещание, разве что не официальное, на гербовой бумаге, а устное, не скрепленное подписью нотариуса. Земли у него не было, квартиру он снимал, все его богатство составляла далеко не новая мебель.

— Хочешь, я приготовлю тебе чай с молоком, дядя?

Перио поблагодарил племянницу и устало опустился в кресло. Больше нечего было дарить, одалживать или давать, и родственники наконец оставили его в покое.

Перио с удивлением отметил про себя, что после ужасных дней ожидания и лихорадочных попыток избежать вызова он испытывает полное душевное спокойствие. С час назад он даже пошутил, что скоро ему отрубят голову, хотя отлично знал, что теперь прибегают к новейшим, совершенно безболезненным методам.

Его голову вместе с отрубленными головами других стариков выставят на обозрение любознательных туристов, п они, разинув рты, будут слушать объяснения гида.

— Я не нашла в холодильнике ни молока, ни лимона.

Племянница смотрела на него грустными, полными слез глазами, и это привело Перио в замешательство. Он боялся, что родственники, поделив имущество, сочтут необходимым разыграть перед ним сцены жалости.

— Я выйду на минуту. Если меня будут искать, скажи, что я скоро вернусь.

— Хорошо, дядя.

Перио окинул прощальным взглядом гостиную, провел рукой по клавесину и вышел.

К институту он приехал, когда на город уже опустились первые вечерние тени. Как ни странно, вокруг ничего не изменилось — у входа в метро по обыкновению толпился народ, и люди грубо толкали друг друга. Никто не обращал внимания на Перио, все безостановочно шагали по тротуару, сосредоточенно переставляя ноги.

Дверь открыла молоденькая блондинка в очках. Она вежливо улыбнулась ему и предложила сесть в кресло. Перио заметил, что в середине верхнего ряда у нее блестит золотой зуб.

«А жаль, — подумал он, — ведь это нарушает симметрию красивого рта».

Марко Дилиберто

…И БАТТИСТА БЫЛ РОЖДЕН

Гулкий металлический голос объявил:

— Корабль входит в субпространство. Пассажиров просят ознакомиться с тестом 43F/44.

Мужчина средних лет вынул из конверта лист зеленой бумаги и с живейшим интересом стал читать. Все остальные пассажиры последовали его примеру, за исключением сидевшего рядом пожилого лысого человека.

— А вы что же медлите? — полюбопытствовал мужчина средних лет.

— Ах да, верно! — с улыбкой ответил пожилой господин. — Если вам не трудно, почитайте, пожалуйста, вслух. А я послушаю.

«Переход в субпространство, — принялся громко читать мужчина средних лет, — вызывает у некоторых людей недомогание, по своим симптомам очень напоминающее морскую болезнь. Субъекты, подверженные этой болезни, могут избежать неприятных ощущений, проглотив таблетку К-3, которая выдается бесплатно нашей авиакомпанией. Для проверки предрасположения (или невосприимчивости) к данной болезни вас просят выполнить следующий тест:

1. Начертить прямую линию.

2. Начертить зигзагообразную линию.

3. Указать, на каком этаже вы предпочитаете жить.

На выполнение задания отводится две минуты. Конверт просим опустить в отверстие на спинке сиденья. Заранее благодарим вас и просим не забывать: Авиакомпания Девятой Галактики — гарантия быстроты и комфорта!»

Мужчина средних лет вынул ручку и провел на листе бумаги сначала прямую линию, затем зигзагообразную, после чего внизу написал «сто пятидесятый этаж».

— Разрешите взглянуть? — вежливо спросил пожилой мужчина.

Он пробежал глазами лист бумаги.

— Рад за вас! Вам таблетка не понадобится.

— Да? В самом деле? А откуда вы знаете? — изумился его сосед.

— Очень просто. Предрасположение к субпространственной болезни вызывается легким нарушением нормальной деятельности вестибулярного аппарата.

— Простите, но при чем здесь прямая линия?

— Чем слабее у вас выражено чувство физического равновесия, тем менее четкой и прямой будет проведенная вами линия. Электронный мозг, проверяющий тест, фиксирует малейшие отклонения и даже положение прямой относительно самого листа бумаги.

— А зигзагообразная линия?

— Тут главное степень нажима пера и равнозначность углов. Чем сильнее пассажир нажимает на перо, тем больше его потребность опереться на что-либо. Надеюсь, вы улавливаете мою мысль?

— О да! — с восторгом воскликнул мужчина средних лет. — А чем выше я хочу жить, тем меньше мой страх перед пустотой и тем совершеннее чувство равновесия…

— Все очень просто, не так ли?

— Но откуда вы все это знаете? И почему вы не заполнили тест? У вас могут быть неприятности.

— Видите ли, — смешавшись, ответил пожилой мужчина, — собственно, этот тест составил я.

— О боже! — воскликнул мужчина средних лет.

— Позвольте представиться: Контер, профессор Правительственного центра прикладной психологии.

— О боже! — только и смог повторить его сосед.

— Что вас так удивляет?

— Но ведь никто, ни один человек еще не видел живого профессора из Центра прикладной психологии! — пробормотал мужчина средних лет.

— Так уж и никто? — улыбнулся Контер. — Вы-то уж наверняка видите его перед собой, не правда ли?

— Я… я бесконечно счастлив. Я… я всем расскажу, какая мне выпала честь. Мне казалось, что все вы путешествуете в особых кораблях… Нет, это поразительно… Когда моя жена узнает… Меня зовут Джозеф Мюллер, я земледелец.

— Рад познакомиться, — сказал Контер, протягивая ему руку.

Джозеф Мюллер от удовольствия покраснел до корней волос.

Корабль слегка тряхнуло.

— Мы вошли в субпространство, — объявил металлический голос.

— Итак, вы земледелец? — с интересом переспросил профессор Контер.

— Да, ваше превосходительство…

— Я лечу по личным делам. Так что давайте беседовать запросто, без всяких там званий и титулов, согласны? — доверительным тоном спросил знаменитый психолог.

— Конечно, ваше прево… то есть господин профессор, — пролепетал Мюллер.

— Вам приятен труд земледельца?

— Прежде я обрабатывал свое поле и худо-бедно на жизнь зарабатывал. Знаете, выращивал свеклу. Все Мюллеры испокон веков выращивали свеклу. Потом мне пришлось заполнить профессиональный тест R9 дробь… дробь…

— Дробь 104.

— Совершенно верно, дробь 104… и у меня обнаружилась склонность к переселению и колонизации на другой планете. Удивительно, правда? Мне выделили участок в тридцать га, подумайте, целых тридцать га… Вот повезло, а? Я жду не дождусь, когда мы прилетим.

В его голосе звучал неподдельный энтузиазм.

— Поздравляю вас, — сказал профессор Контер.

— Я тут ни при чем. Это все тесты! — с жаром воскликнул Джозеф Мюллер. — Скажи мне кто-нибудь раньше, что я со своей семьей полечу на четвертую планету системы Сириуса, я бы этого человека принял за полоумного.

— Вам нравятся тесты?

— Э, откровенно говоря, я в них чаще всего ни бельмеса не понимаю. Я не раз думал… Простите, можно задать вам один нескромный вопрос?

— Хоть сотню, — любезно ответил профессор.

— Скажите, почему эти тесты такие запутанные?

— Чтобы у экзаменуемого не возникало желания солгать.

— Согласен, но, скажем, если б я вместо «сто пятидесятого этажа» написал «первый этаж»?

— В каждом тесте, — пояснил профессор Контер, — имеется несколько скрытых ключевых вопросов и ряд контрольных, единственная цель которых — проверить искренность ответов экзаменуемого. Понятно? Некоторые контрольные вопросы составлены так, чтобы «натолкнуть» экзаменуемого на ложный ответ. Напиши вы «первый этаж», электронный мозг, проверив ваши подсознательные эмоции, классифицировал бы ваш ответ на третий вопрос как «противоречивый».

— А разве не может очень хитрый и ловкий человек солгать, отвечая и на ключевые вопросы? — не сдавался Мюллер.

— Обычно в этом никто не заинтересован. Но вообще-то лживые ответы в принципе не исключены. Однако, мой друг, вам, видимо, и самому известно, что степень сложности теста находится в прямой зависимости от того, на какую должность вы претендуете. Ну, например, физик, желающий специализироваться на изучении нейтрино, должен ответить на две тысячи вопросов, из которых двадцать процентов контрольные. Если субъект отвечает искренне, электронный мозг выдает соответствующую оценку его профессиональной годности. Но стоит ему хоть раз сфальшивить, как электронный мозг сразу же это обнаружит. Сошлюсь на аналогичный пример: самый ловкий подделыватель почерка не способен ввести в заблуждение опытного графолога. Разумеется, мы придаем особое значение подсознательным ощущениям, а их, уж поверьте мне на слово, не так-то легко утаить.

— Теперь понятно! — воскликнул Джозеф Мюллер.

— Я знаю человека, которому при поступлении в университет удалось дать ложные ответы на весь тест двенадцатой степени трудности. Он влюбился в студентку физического факультета и хотел попасть на один с ней факультет, хотя имел ярко выраженную склонность к изучению логики и психологии. Впрочем…

— А как же это обнаружилось? — в сильнейшем волнении прервал его Мюллер.

— Очень просто. Согласно тесту, субъект обладал абсолютными способностями к физике. Между тем на первом же экзамене он не добрал до высшей оценки два балла.

— Что вы говорите! Надо думать, его как следует наказали.

— Гм, — смущенно кашлянул профессор. — Меня женили на предмете моей любви и зачислили в Высшую академию прикладной психологии, откуда я и попал в Правительственный центр.

— Так это были вы?! — в полной растерянности проговорил Джозеф Мюллер.

— Собственной персоной, — поклонился профессор Контер. — Конечно, можно придумать тест, который выявил бы истинные наклонности человека, но попробуйте-ка создать тест, обнаруживающий наклонность к сочинению тестов!

— Это все равно что история про яйцо и курицу! — воскликнул Мюллер.

— Примерно. Создатели тестов должны обладать… ну, как бы это получше выразиться, идеальным логическим мышлением и заметной склонностью к… мистификации.

— Невероятно! — воскликнул Джозеф Мюллер.

— Поэтому-то мы и выбираем сотрудников из числа опытнейших фальсификаторов.

— Но ведь вы управляете всей Галактикой?

— Нет, человечеством управляют тесты, — с непоколебимой убежденностью возразил психолог.

— Неделю назад, — задумчиво проговорил Мюллер, — моей жене на новом рыбном рынке предложили понюхать десять партий рыбы…

— Тест 82 КН.

— …и определить, какие из них скверно пахнут. Она ответила, что ей не нравится запах рыб начиная с шестой и кончая десятой партией.

— Запах, — пояснил профессор Контер, — объясняется наличием крошечных частиц, которые попадают на чувствительные клетки носа. Так вот, рыбы с пятой по десятую партию были несвежими, и от них исходил соответствующий запах. Вход на новый рынок разрешен только тем, кто находит нормальным запах у рыб не далее седьмой партии.

— Чудеса! — воскликнул Мюллер. — А моя жена считала, что это уж слишком! «Вот увидишь, — сказала она, — скоро нас заставят заполнять тест на право дышать». «Глупая, — ответил я. — Что ученые ни делают, все на благо общества». Правильно я сказал, профессор?

— Безусловно. Тем не менее находятся люди, которые думают так же, как ваша жена.

— Но это же нелепо! — в смятении воскликнул Мюллер.

— Совершенно с вами согласен, друг мой, — подтвердил профессор Контер.

— Скажите, профессор, это правда, что с помощью тестов полностью ликвидирована преступность?

— Ну, полностью — это чересчур громко сказано, но про убийства и покушения на чужую собственность давно забыли.

— А вы не можете объяснить, как вам удалось это сделать?

— С того момента, как новорожденный впервые прильнет губами к материнской груди, малейшее его движение запечатлевается на пленке. Это позволяет нам вовремя заметить возможные отклонения от нормы. В шесть лет все привычки и наклонности ребенка уже известны. — Если тесты зафиксировали минимально допустимую степень доброжелательности к ближнему, исключающую всякую вероятность преступления, человека можно принять в свободное общество.

— А в противном случае?

— У нас есть особые школы, — мягко ответил профессор Контер.

— И все же вам не удается предупредить все преступления.

— Собственно, мы к этому и не стремимся. Преступления стали редкостью, а для углубления наших психологических познаний каждый преступник необычайно ценен. Впрочем, на тысячу преступников приходится не более 0,003 процента рецидивистов. В специальной школе субъект вскоре убеждается, что неразумно повторять уже совершенное однажды преступление.

— Но если человек все же вновь нарушит закон?

— У нас есть особые институты, — мягко ответил профессор Контер.

— Приготовиться к посадке, — предупредил металлический голос. — Корабль прибывает на Мобвиль, четвертую планету Сириуса. После посадки земледельцев просят пройти в Здание профессиональных тестов, туристов — в Здание временных тестов. Постоянные жители планеты должны пройти в Зал контрольных тестов. Желаем вам, уважаемые дамы и господа, счастливого пребывания и отдыха на Мобвиле. Благодарим за внимание.

— Могу я попросить вас о большом одолжении? — вполголоса обратился профессор Контер к своему соседу.

— Буду счастлив! — с жаром ответил тот.

— Мы с вами незнакомы. Я — Томас Смит, земледелец.

— Да, но… — Джозеф Мюллер изумленно вытаращил глаза.

— Я полагаюсь на вас. Запомните: Томас Смит, земледелец. Выращиваю артишоки.

Контер и Мюллер вместе вошли в Здание профессиональных тестов. Молоденькая секретарша по одному вызывала вновь прибывших в Зал определения профессиональной пригодности земледельцев. Большинство из них выходило оттуда через пять-десять минут, и почти у каждого на лице была написана сильнейшая растерянность.

— Черт знает что! — в ярости воскликнул мужчина лет шестидесяти. — Я всю жизнь сажал картофель, а мне говорят, что я должен выращивать хлопок… Хлопок! — с презрением повторил он. — Да я не променяю одну картофелину на тонну хлопка.

— Господин Джозеф Мюллер, — медоточивым голосом позвала секретарша.

Мюллер предъявил документы, и его впустили в зал. Томас Смит подошел к столу и угодливым голосом спросил:

— Простите, барышня, вы не знаете, прибыл ли уже мой друг Рене Бомон? Мы вместе учились в аграрной школе и…

— Рене Бомон? — повторила секретарша, перелистывая регистрационную книгу. — Нет, Бомон пока не прибыл.

На лице Смита отразилось такое отчаяние, что секретарша поспешила его утешить.

— Не огорчайтесь. Он наверняка прилетит со следующим кораблем.

— Видите ли, мы с Бомоном проверяем на практике новый метод выращивания хлопка.

— Хлопка? — удивилась секретарша. — Но мы и такие знаем, куда деваться от хлопкоробов. Перед вами прибыла группа из двухсот земледельцев, и девяносто семь процентов из них оказались хлопкоробами. Да и сегодня…

— О, надеюсь, что хоть кто-нибудь из оставшихся умеет выращивать артишоки? — с улыбкой произнес Томас Смит. — Моя жена обожает артишоки!

— Весьма сожалею, — окинув его быстрым взглядом, сказала секретарша, — но для выращивания артишоков не подошел ни один человек.

— Да что вы говорите! А может, в тест закралась какая-нибудь ошибка?

— Прошу вас немедленно вернуться на место, — ледяным тоном произнесла секретарша. — И учтите, господин… господин…

— Смит, Томас Смит.

— Господин Смит, у нас, на Мобвиле, не любят доморощенных остряков.

— Прошу прощения, барышня, — покорно сказал Томас Смит.

Джозеф Мюллер вышел из Зала в полнейшей растерянности.

— Ну как, все в порядке? — спросил профессор Контер.

— Моим врагам бы такой порядок! — выпалил Мюллер. — Я всю жизнь сажал свеклу. Если я что-нибудь и ненавижу, так это…

— Значит, вам не разрешили выращивать свеклу.

— Какую к дьяволу свеклу! Хлопок! — закричал Мюллер. — Будь он проклят, этот поганый хлопок! Кому он нужен, черт возьми?!

— Растение из семейства мальвовых, — мягко сказал психолог, — с лопастными листьями, желтыми лепестками и плодом в виде коробочки.

— В виде чего?..

— В виде коробочки, с семенами, покрытыми длинными волосками, именуемыми «волокном». Хлопок идет на выработку тканей, а также…

— Но я терпеть не могу длинные волоски! Я всю жизнь выращиваю свеклу. А до меня ее выращивали мой дед и прадед.

— Да, но в тестах не бывает ошибок, — с улыбкой сказал мнимый Томас Смит.

— Может, и так, — пробормотал Мюллер. — Но что это за тесты, если…

— Ну, это, разумеется, завуалированные тесты.

— Да в них сам черт ногу сломит! Мне задали несколько таких вопросов… Э, я дал клятву молчать. Но как можно решить, будто я пригоден к выращиванию хлопка, только на основании… Молчу, молчу. Будь он трижды проклят, этот хлопок.

— Томас Смит, ваша очередь, — холодно сказала секретарша.

— Подождите меня здесь, господин Мюллер, — торопливо сказал профессор Контер, — и мы пошлем к дьяволу весь хлопок Девятой Галактики!

Пятеро судей сидели на широкой, слегка выгнутой скамье, а экзаменуемый стоял перед ними.

— Томас Смит, земледелец, — окинув психолога подозрительным взглядом, сказал председатель суда. — По правде говоря, не очень-то вы похожи на земледельца.

— Он скорее смахивает на агента бюро похоронных принадлежностей, — буркнул второй судья, и все четверо громко расхохотались.

— Замолчите! — крикнул председатель суда. — Итак, Томас, поскольку ты последний из всех, клятву можешь не давать. Приступим к делу. Чем бы ты хотел заниматься?

— Выращивать артишоки, — с надеждой сказал Томас Смит.

— Ах, вот как, мистер хочет разводить артишоки! — воскликнул один из судей.

— Молчать! — рявкнул председатель суда. — Чтобы проверить, можешь ли ты разводить артишоки, Томас, мы зададим тебе несколько очень легких вопросов. Не удивляйся, если вопросы покажутся тебе совершенно не связанными с артишоками. Как ты, несомненно, знаешь, в тестах ошибок не бывает.

— Тесты никогда не лгут! — с энтузиазмом воскликнул второй судья.

— Молчать! — гаркнул председатель. — Итак, Томас, как ты сам отлично знаешь, тесты для того и предназначены, чтобы определить пригодность человека…

— …к выращиванию артишоков! — отозвался второй судья.

— Билл! Попробуй еще раз прервать меня, и я пересчитаю все зубы в твоем паршивом…

— Стоит ли сердиться из-за такого пустяка, — миролюбиво ответил судья Билл.

— Так вот, Томас. Надеюсь, ты все понял? А теперь слушай меня внимательно:

Бартуме родился раньше,
Бофан родился прежде,
И Баттиста был рожден.
Кто из них старший?

Тут председатель суда не удержался и фыркнул. А четверо судей залились неудержимым смехом.

— Молчать! — приказал председатель. — Ну так как, Томас?

— А какой это язык? — с любопытством спросил Томас.

— Модифицированный галактический.

— Э, тогда все ясно. Самый старший из братьев — Баттиста.

Судьи переглянулись в сильнейшем изумлении.

— Что он такое плетет? — рявкнул второй судья.

— Почему Баттиста? — полюбопытствовал председатель суда.

— Так это же элементарно, — ответил Томас. — В первых двух случаях вы употребили прошедшее время, а в третьем — давно прошедшее, означающее предшествующее действие. Значит, Баттиста родился раньше двух других своих братьев.

— Билл! — в сильнейшем гневе воскликнул председатель суда. — Ты предложил эту идиотскую загадку?

— Чтоб он подавился, этот Томас! — пролаял Билл. — Е