/ / Language: Русский / Genre:det_espionage,prose_military,

Президенты без государств

Павел Горбунов

«Президенты без государств» Павла Горбунова — приключенческий роман из времен Великой Отечественной войны. В остросюжетной форме показаны попытки фашистского командования возродить басмачество, использовать среднеазиатских националистов в борьбе против Советского Союза.

ТАЙНИК ПОД ПАРИЖЕМ

3 июня 1940 года немцы опять бомбили Париж. Улицы быстро опустели. Замер пульс жизни только что бурлящего города. После отбоя постепенно, словно нехотя, стали открываться лавки, магазины, рестораны. Война наложила отпечаток на все, в том числе и на людей. Парижане ходили молчаливые, помрачневшие. Из транспортных потоков исчезли автобусы, такси. Многие машины были реквизированы для переброски французских войск на фронт. В умах французов прочно обосновалась мысль о неизбежной катастрофе.

После бомбежки Мустафа Чокаев одним из первых вышел из метро. Который день мысль об архивах не давала ему покоя. Участившиеся налеты со всей очевидностью указывали на то, что оккупация не за горами. А он долгие годы был издателем журналов «Эки Туркестан» и «Джана Туркестан»[1], и гестапо не простило бы ему связей с англосаксами. Сейчас главное — спасти архивы. Сидя на узкой скамейке в подземном вестибюле станции метро, слушая разрывы немецких фугасок, Чокаев вдруг понял, что дальше тянуть невозможно. В липкой от пота белой сорочке и светлых брюках, без конца вытирая платком широкое лицо и побагровевшую шею, он прошел несколько кварталов в поисках транспорта. Только на площади Бастилии Мустафа наткнулся на изрешеченный осколками бомб грузовик. Весь перемазанный мазутом, шофер копался в моторе. Два подростка, лет шестнадцати и четырнадцати, очищали кабину от осколков разбитого стекла.

— Здорово покалечило машину, — посочувствовал Чокаев. Копавшийся в моторе человек приподнял голову.

— Может, подвезете?

— Бензин кончается. Ума не приложу как ехать дальше. Мы ведь чудом добрались до Парижа. До самой границы все бензоколонки закрыты. Пришлось выпрашивать горючее у водителей.

— С бензином я помогу. У меня тут недалеко есть знакомый хозяин бензоколонки.

Бельгиец тряпкой вытер руки. Потом закрыл капот и приказал сыновьям лезть в кузов.

После заправки поехали к Чокаеву. Машина остановилась у большого многоквартирного дома. Чокаев направился к подъезду, позвав сыновей водителя. Чокаев готовился к эвакуации. Его жена уже три дня, как жила на загородной вилле. Большая квартира поражала обилием книг, хрусталя и фотографий. В основном это были фотографии его жены Марии Яковлевны в разных ролях. Комнаты были сплошь заставлены книжными стеллажами. У стены — ящики, обтянутые клеенкой, с домашним архивом и редчайшими экземплярами книг разных времен и народов, начиная с поэзии Древнего Востока, произведений античного мира, эпохи Возрождения и кончая шедеврами начала двадцатого века.

Пока молодые бельгийцы перетаскивали в грузовик ящики с архивами и другие вещи, Мустафа осторожно снимал со стен портреты Марии Яковлевны.

Неожиданно нахлынул поток воспоминаний.

Андижан, осень 1912 года…

Андижанскому уездному начальнику полковнику Бражникову Василию Федоровичу пришли две депеши в закрытых пакетах. Он аккуратно вскрыл перочинным ножом сперва тот, который был пообъемистее. Бумага касалась подготовки к празднованию трехсотлетия дома Романовых. Бражников вскрыл вторую депешу.

В ней сообщалось о том, что германскому подданному, представителю фирмы «К. Кюхлер и компания» из Франкфурта-на-Майне Артуру фон Кюхлеру-младшему разрешается шестимесячная поездка в туркестанский край для закупки из лесов Андижанского уезда ореховых наплывов.

«Недавно был Эльснер… Сегодня Кюхлер. Что за наваждение? Какое-то нашествие немцев. Ну что ж, милости просим».

А три дня спустя в его кабинет вошел прибывший из Ташкента полковник Белоусов, начальник контрразведки.

— A-а, государево око и уши! — сказал Бражников вместо приветствия. — Раз полковник Белоусов здесь, значит, задули опасные ветры!

— Дуют, да еще как дуют, и все из гнилого угла. А где он нынче, вы знаете не хуже меня…

— Значит, немцы? — сказал Бражников. — То-то я гляжу, в них проснулась удивительная тяга к Туркестану. Особенно в последнее время. А недавно меня посетил основатель фирмы «Гергарт и Гей», саксонский, знаете ли, сановник. И ко всему прочему полковник запаса германской армии из Лейпцига, некий Макс Эльснер с женой. Вы в курсе?

— Еще бы. Ревизовал свои владения…

— Оказывается, у него их столько в наших краях, что пальцев на руках не хватит пересчитать. Его фирма имеет отделения в Бухаре, Коканде, Ашхабаде, Мерве, Намангане, Самарканде, Чарджоу… Не Туркестан, а Саксония, прости господи.

— Это еще не все, — сказал Белоусов, — его отделения есть в Баку, Одессе, Риге, Петербурге, Москве, Оренбурге, и, кажется, в Омске. Да если бы только Эльснер! А сколько отделений «Зингера»! Один Сивере чего стоит… Все пороховые заводы державы в руках Эльснера. — От досады полковник сломал мундштук длинной белой папиросы, которую собирался было закурить.

— Мы на грани войны, а порох у Сиверса?

— Парадоксально, но факт. Выходит, милостивый государь Василий Федорович, активность немцев отмечается не только в Туркестане. Странно, очень странно ведет себя граф Пурталес[2]. Я уже не говорю о фон Лютисе[3]. Что же касается Туркестана, то немцы вкладывают сейчас в него большие средства. Видимо, хотят попрочней обосноваться, зацепиться за эту землю.

— Но то же самое делают и британцы, разве не так?

— Да, пожалуй, только англичанам свойственна осторожность и сдержанность. Немцы напористее. Намереваются парализовать промышленность и торговлю.

— Выходит, война все-таки неизбежна?

— По нашим сведениям, в Берлине проводятся постоянные секретные заседания Комиссии Государственной Обороны рейхстага. Разработан общий план организации шпионажа и засылки агентуры в наш глубокий тыл. Не исключено, что торговые фирмы принимают к себе на службу агентов германского военного министерства. Вот почему происходит такой наплыв немцев в Россию. Кстати, чтобы фирмы не боялись возможных убытков, германским казначейством им обещано денежное возмещение понесенных расходов.

— В Петербурге что-нибудь предпринимают?

— Да, конечно, — коротко ответил Белоусов. Он мог бы много рассказывать Бражникову о немцах, но о действиях своего ведомства предпочитал не распространяться. Бражников это понял.

— Одним словом…

— Одним словом, — перебил его Белоусов, — немцы замышляют быстрый захват нашей промышленности и торговли. В Туркестане они ищут опору в среде мусульманского духовенства. Через мулл пытаются воздействовать на сознание туземцев… Да, не будет единства между туземным населением и русскими — не будет и прочного тыла.

Есть подозрение, что фирма «Кюхлер и компания», представитель которой прибыл в Андижан, не исключение. Вот почему меня будет интересовать Артур фон Кюхлер-младший…

В доме начальника уезда собрались гости. Все ждали Василия Федоровича, который обычно задерживался по служебным делам. И сейчас он, в сопровождении своего друга полковника Белоусова, ехал домой со значительным опозданием.

— Знакомо ли вам имя — Хаким Юсупов? — осведомился Белоусов у Бражникова, когда они сели в коляску.

— Караван-сарай держит здесь один Юсупов…

— Да, да, тот самый.

— Он что, имеет какое-нибудь отношение к нашему разговору?

— Может быть. Все может быть.

Через несколько минут коляска остановилась около большого особняка с двором и ухоженным садом.

Варвара Николаевна вышла встречать мужа.

— Наконец-то, приехали! Василий Федорович! Заморили своего Друга. Выходите.

— Позвольте мне позвонить по телефону?

— Ради бога, звоните сколько угодно…

Когда Белоусов скрылся за портьерой, Василий Федорович спросил жену:

— Как себя чувствует Мария?

— Легкий обморок после перегрева на солнце. Она не одна.

— Не одна? Вот как…

— Василий Федорович, голубчик, прошу тебя, не суди ее так строго.

— Не судить? Всего два дня как живет в Андижане, а уже второй поклонник в моем доме.

— Ну, полноте, полноте. Нельзя актрисе, да еще столичного театра, без поклонников.

— Нечего сказать, наградил тебя бог кузиной. Кто же он?

— Господин Чокаев, адвокат. Инородец, но изысканно вежлив.

Звонкий смех донесся из залы. Бражников с улыбкой кивнул, ни к кому конкретно не обращаясь.

— В этом — вся Мария…

Василий Федорович и Белоусов прошли в гостиную. Среди приглашенных Бражникову был незнаком только один человек, элегантно одетый, со следами оспы на скуластом лице, видимо, это и был адвокат Чокаев. Все остальные гости были завсегдатаями его дома.

Василий Федорович первым делом извинился за то, что задержался, и так как все гости отчаянно проголодались, с добродушной улыбкой, широким жестом русского хлебосола пригласил в столовую:

— Пожалуйте, господа, к столу!

Гости направились в столовую, где на столе тесно стояли графины с вином, омары, сардины, икра, блюда с ветчиной и холодной телятиной.

Задержавшись в гостиной, Белоусов, кивнул в сторону Чокаева, спросил у Василия Федоровича:

— Что вы о нем думаете?

— Проныра. Адвокатура — это служба частным интересам, а не служба обществу. Видимо, это и наложило отпечаток на его манеру держаться.

— Имейте в виду, господин Чокаев — частый гость Турции.

— Тс-с! Нас слушают. Идемте.

За столом Чокаев бойко рассказывал о своих студенческих приключениях во время учебы на юридическом факультете Петербургского университета.

Когда Василий Федорович и полковник подошли к столу, Чокаев, не спуская глаз с Белоусова, наклонился и шепотом что-то сказал своей соседке. Мария улыбнулась.

Василий Федорович почувствовал неловкость и поспешил предложить тост в честь столичной родственницы.

— Милый мой Василий Федорович! Благодарю! — сказала Мария Яковлевна, поднимая бокал.

— За восходящую звезду! — поддержал Чокаев Бражникова.

Обед затянулся. Было весело. После десерта все пошли в гостиную.

— Господа, попросим нашу гостью Марию Яковлевну спеть, — сказал Белоусов, улыбаясь.

— Просим! Просим! — воскликнул Чокаев.

Мария Яковлевна, ни на кого не глядя, важно проследовала к роялю. В такие минуты куда только девалось ее легкомыслие, беспечное выражение лица сменялось глубокой сосредоточенностью, всегда смеющиеся, большие серые глаза делались отрешенно-задумчивыми. Наступил магический миг перевоплощения актрисы.

Она спела арию Фрики из «Валькирии». Последовала короткая пауза…

— Браво! Браво! — раздались аплодисменты взволнованных слушателей.

После пения Мария Яковлевна захотела остаться одна. Она прошла в сад. Чокаев тут же последовал за ней.

— Мария, почему вы отвергаете мое предложение?

— Ах, Чокаев, Чокаев! Я ведь не раз уже говорила, что я христианка. А ваш бог — Магомет. Мы не можем даже обвенчаться.

— Это не причина. Скажите мне только одно слово…

Мария перебила:

— Вы помните, как у Бальзака: «Я не мог бы любить женщину, которую актер целует на глазах зрителей. Если бы я полюбил подобную женщину, она должна была бы бросить театр, и я очистил бы ее своей любовью». Так вот, Чокаев, театр я никогда не оставлю.

— Театр! Театр! Я полюбил вас… Понимаете, вас! Причем такую, какая вы есть. Полюбил актрису, которая не собирается уходить со сцены…

Мария молчала.

— Может, вам необходимо подумать?.. Вы можете мне сейчас не отвечать. Я буду ждать вашего письма. Только обещайте, что напишете?

— Пойдемте, Чокаев, в дом, а то нас, наверно, потеряли.

…Чокаев долго еще стоял посреди комнаты с портретом молодой Марии. Из задумчивости его вывел голос бельгийца:

— Мсье, что еще надо выносить?

— Больше ничего, — оглядывая пустые стены, тихо произнес Чокаев, — Этот портрет я возьму сам.

Мустафа еще раз прошелся по комнатам, осмотрел шкафы и запер их на ключ. Потом, убедившись, что ничего важного он не забыл, захлопнул за собой дверь и поспешил к машине.

Миновав предместья Парижа, они попали в поток беженцев. Люди ехали на велосипедах, подводах, груженых домашним скарбом, шли пешком с узлами, сумками и корзинами. Женщины с детьми двигались в общей массе по дороге и обочинам. Время от времени в воздухе появлялись немецкие самолеты. Тогда редкие зенитки открывали суматошную стрельбу. Чокаев с тревогой поглядывал то на толпу, то на небо…

Ехали молча, наконец, миновали развилку на 60-м километре.

— За этим леском моя усадьба, — сказал Чокаев.

Бельгиец в ответ только кивнул.

Машина остановилась у калитки. Ребята начали переносить ящики в небольшой уютный холл.

— Говорят, немцы сильно бомбили Париж? Много убитых? — встретила их встревоженная Мария Яковлевна.

— Сегодня — как никогда. Кошмар!

— Ну, слава богу, с тобой ничего не случилось!

Чокаев чувствовал, что суетится. Чтобы успокоиться, он еще раз пересчитал ящики, их было шесть. Почти кубической формы, они напоминали ему кости для игры в нарды. Мустафа перевел дух, потом внимательно осмотрел клеенчатую обивку на ящиках, положил в портфель папку с описью и направился в сарай.

«Не закопать ли здесь, в сарае? — прикинул он. Но отказался от этой мысли. — Если сюда придут боши и начнут обыск? В первую очередь они сунутся в сарай… Нет, нет, не годится».

Из сарая с заступом в руках он отправился осматривать сад. Некоторое время ходил вдоль замшелой ветхой кирпичной стены, отделявшей его владения от сада булочника, словно старая лисица, ищущая под низкими, темными кустами скрытое место для норы. Когда стемнело, Мустафа стал копать яму в кустах малины. Прежде чем воткнуть заступ в сухую землю, он тихо прошептал древнее заклинание: «Аллах акбар! Убереги от чужого глаза. Сохрани это сокровище от недостойных рук».

В ту короткую июньскую ночь Мустафа, бывший адвокат, поверенный Временного правительства Керенского в Туркестане, глава «Кокандской автономии», редактор нескольких журналов, сначала немецкий, а потом английский агент, политик, парящий в облаках, впервые за много лет коснулся по-настоящему «грешной» земли и зарыл в ней свою тайну.

Только он и его жена знают об этом. Больше никому в этом мире нельзя доверить тайну погребения секретного архива. Отныне никто не найдет списков его единомышленников, агентов и писем влиятельных людей. Архив Чокаева содержал списки всех туркестанцев, проживающих в Германии; отдельно списки лиц, поддерживающих связи с Чокаевым, турецкой разведкой, законспирированных в Средней Азии и Германии, списки британских Осведомителей, рукописи, документы «Кокандской автономии», секретную переписку.

Упрятав свои архивы, Чокаев почувствовал несказанное облегчение. Однако он не собирался сидеть в своем загородном доме. Теперь, когда у него развязаны руки, он снова рвался в Париж. Важно было не упустить момент, не оказаться за бортом, все время быть в центре событий.

В день объявления Италией войны Франции он, забрав жену, возвратился в опустевшую столицу.

Три дня Чокаев крутил приемник — слушал Англию, Советский Союз, Германию. И вот наступило утро 14 июня, когда немецкие танки вступили в Париж.

Под окнами дома Чокаева серо-зелеными колоннами двигались фашистские войска. Солдаты в стальных шлемах ровными рядами сидели в кузовах мощных грузовиков. На малой скорости двигался поток мотоциклистов, проходила кавалерия.

— Какая силища! — тихо сказала Мария Яковлевна, глядя на улицу сквозь тюлевые занавески. — Разве французы могли им противостоять! Не знаю, правильно ли мы поступили, что вернулись в Париж. Многие успели уехать.

— Пусть бегут, — хмуро сказал Мустафа и отошел от окна. Кто-то постучал в дверь, Мария Яковлевна пошла открывать. Возвратилась она с побелевшим лицом.

— Там немцы… — В глазах ее был испуг. У Чокаева заныло под ложечкой.

В комнату вошли два офицера в форме СС.

— Мы за вами, господин Чокаев.

Чокаева отвезли в отель, в котором разместилась германская политическая полиция.

На вопрос Чокаева, за что его арестовали, офицер нехотя пробурчал:

— Было б лучше, если бы вы помолчали.

Больше Мустафа не рискнул обращаться к нему с вопросами. Не менее часа он провел в небольшой комнате вместе с другими арестованными, где его бесцеремонно обыскали. Затем начался допрос. Он рассказал о давних связях с немецкой разведкой, о Кокандской буржуазной автономии, ее провале, о том, как в начале 1918 года он бежал из России и как попал в Турцию, где ему не предоставили работу из-за связи с русской женщиной. Поэтому он и перебрался во Францию. В Париже его жена пела в ночном кабаре, а он работал официантом. Небольшие сбережения — и у них появляется собственное кафе. Чокаев ни слова не сказал об англичанах. Он сослался на помощь турецкой эмиграции, заявил, что на эти средства стал издавать свои журналы.

Фашисты поместили Чокаева в концентрационный лагерь. Весть о начале войны Германии против СССР застала Чокаева в камере военной тюрьмы Шерш-Мади, куда он был водворен с целью детальной проверки. Пожалуй, это было для него самым радостным сообщением. С нетерпением ожидал он сводки о положении на советско-германском фронте. Захват немецкими войсками в первые месяцы войны Белоруссии, Молдавии, Литвы, Латвии, Эстонии, большей части Украины, блокирование Ленинграда, октябрьское наступление, которое, по замыслам Гитлера, должно было завершиться взятием Москвы, вскружили Мустафе голову не меньше, чем его любимая мадера, и он, забыв своих английских хозяев, снова бросился в объятия немецкой разведки, в надежде урвать лакомый кусок, пока его не урвали другие.

Он поспешил написать ряд писем в германское министерство по делам оккупированных восточных областей, возглавляемое Альфредом Розенбергом, и рейхсфюреру Гиммлеру.

В этих письмах Чокаев клялся Аллахом, что в ближайшее время на борьбу против Страны Советов поднимет всю мусульманскую эмиграцию и всех пленных мусульман. Он долго не получал ответа на свои письма и это его сильно угнетало… Ему не верилось, что все это происходит с ним, бывшим агентом немецкой разведки. И почему Аллах, к которому он всегда относился лояльно, не избавляет его от опасностей… «Как быстро пролетели почти тридцать лет, — с горечью думал Мустафа. — И что же в итоге?»

Раздался лязг ключей. Не дожидаясь, когда откроется дверь, заключенные камеры № 46 вскочили с нар и вытянулись по стойке «смирно». Дежуривший по камере Чокаев приготовился отдать рапорт: «в камере пять человек»… «больных нет». Хотя Анри после вчерашнего допроса едва держался на ногах. В дверях показался надзиратель, и не успел Мустафа раскрыть рот, как тот коротко бросил:

— Чокаев, на выход!

Потом подумал и добавил:

— Пенсне не забудьте.

Мустафа застыл на месте. Почему надзиратель так вежлив, даже предупредил о пенсне? Обычно при выводе из камеры на допрос или прогулку после слова «выходи» он добавлял «живо! живо!». Мустафа беспомощно оглянулся на сокамерников. У троих он прочел в глазах недоумение. И только у Феми Мурада на лице появилась легкая усмешка. На самом деле Феми Мурад был платным осведомителем гестапо, который наблюдал за арестованными и докладывал о поведении каждого из них следователю Ремпе. О Чокаеве он сообщал, что тот ведет себя спокойно.

Чокаев в свою очередь догадался, кто такой Феми Мурад, и не раз заводил с ним разговор о создании туркестанского эмиграционного правительства и о формировании мусульманского легиона. По последней фразе надзирателя Чокаев понял, что для него наступила перемена к лучшему. Взяв со столика пенсне, он пошел к выходу.

Чокаева привели к тюремную канцелярию. Когда надзиратель принес бритвенный прибор фирмы «Рот барт», Чокаеву стало совершенно ясно, что у него состоится разговор с важной персоной. На его бледном, изъеденном оспой лице появились красные пятна. Надзиратель подал ему цивильный костюм.

Чокаев похудел, костюм сидел на нем мешковато. Его вывели во двор. У здания стоял черный «опель-адмирал».

— Садитесь! — приказал немолодой лейтенант-туркестанец.

Дверца кабины была открыта. Мустафа на негнувшихся ногах доковылял до машины и уселся на заднее сиденье. Рядом с ним сел офицер.

Когда «опель» выехал из ворот, Чокаев спросил:

— Куда мы едем?

Офицер промолчал. У отеля «Лютеция» машина остановилась. В «Лютеции» после захвата Парижа обосновался специальный пункт абвера — КО, начальником которого был Райль.

Лейтенант направился к зеркальной двери, оставив Чокаева в машине. Минут через десять он возвратился с седым генералом. Офицер открыл дверцу машины и, дождавшись, когда генерал, поприветствовав Мустафу, уселся, поспешил на сиденье рядом с шофером.

«Адъютант», — подумал Мустафа.

— Вы должно быть, забыли меня, господин Чокаев? — спросил генерал по-французски, когда машина тронулась.

Чокаев опешил.

— Не годится забывать старых друзей. Я-то вас сразу узнал. — С этими словами генерал Майер Мадер пристально посмотрел в глаза Мустафы.

— Я, кажется, припоминаю… 1913-й год. Бал у губернатора Туркестана. Если не ошибаюсь — барон фон Кюхлер?..

— Гора с горой не сходится… — улыбаясь, сказал генерал и, достав из кармана портсигар, протянул его Чокаеву… — Закуривайте.

— Что я вижу! Это же тот самый ореховый портсигар… Редкая вещь. Жив ли старый мулла?

— Мулла Мурад? Умер в Туркестане в 1934 году.

— Расстрелян?

— Нет. Умер. Это нам достоверно известно. Скончался на руках сына Феми Мурада.

— Как, Феми Мурад — сын Муллы Мурада? Значит, со мной в камере сидел его сын!

Только сейчас Чокаев полностью осознал положение, в котором очутился.

— Интересно, а что сталось с полковником Белоусовым? — перебил его генерал.

— Умер, бедняга, перед семнадцатым — сердечный приступ.

— Да… Времени-то сколько прошло — страшно вспомнить. Почти тридцать лет…

— Да, да, господин генерал, за тридцать лет много воды утекло, — задумчиво сказал Чокаев, — За это время Германия потерпела поражение в первой мировой войне. В России свергнута монархия. У власти — большевистские Советы… Провалилась моя идея с «автономией»… Идет вторая мировая война…

— Но в этой войне мы, безусловно, возьмем реванш, — перебил его генерал.

— Я верю в это… Да, господин генерал, хотел бы спросить вас, прошло столько лет, а я до сих пор в недоумении: как это вам удалось тогда в Ташкенте избежать неминуемого ареста? Вас и муллу Мурада, как мне кажется, взяли с поличным?

— То-то и оно. Что касается меня — не с поличным. Но если б это не в тринадцатом году и если б это была не царская контрразведка, которая прошляпила не только меня, но и царский трон, да и себя тоже, а нынешняя советская контрразведка, не сносить бы мне головы. — Генерал не стал обосновывать свой вывод, который сделал, потеряв в СССР около двух десятков агентов.

— Мустафа-бек, несмотря на мой провал, я часто вспоминаю Туркестан. Интересный край.

В Андижан Кюхлер прибыл под вечер. Остановился на постоялом дворе. Ему отвели каменный дом с галереей, увитой виноградными лозами.

В течение трех дней барон закончил дела и в среду, в этот счастливый для всех путешественников день недели, покинул Андижан.

Коляска быстро катилась по пыльной дороге. Кучер Ходжа в ватном халате молча погонял лошадей.

Миновав последние хлопковые плантации, увидели саманные лачуги, и через четверть часа коляска въехала в узенькую улочку кишлака Джалал-Абад. За холмами, в тумане чуть вырисовывались высокие, бледно-фиолетовые горы.

Барон повеселел. Близился конец пути…

Когда он подъехал к базару, там шла бойкая торговля. Кюхлер с интересом вглядывался в причудливый правый берег Кугарта. Вода и ветер со временем превратили его в сказочную крепостную стену, к которой вплотную подступал лес.

Коляска барона медленно двигалась к чайхане Каримжона, Кюхлер на некотором отдалении следовал за ней. Он отчетливо слышал звуки комуза. У чайханы расстилали ковры для встречи борцов-палванов. Коляска въехала на самый бойкий пятачок базара.

Со всех концов к месту поединка стекался народ. Песнь манасчи, словно призывный клич, тревожила палванов, готовившихся к схватке. Они уже натягивали кожаные брюки и опоясывались кушаками.

Тем временем к чайхане подъехал заведующий лесами уезда Бурцев и его спутник — объездчик Кугартской дачи.

— Мы за вами, барон, — сказал Бурцев.

Через полчаса небольшой караван двинулся в путь. Миновав безлесную равнину, караван стал подниматься в гору по лесистому склону.

Барон и Бурцев первыми взобрались на лесистый гребень. Деревья облекались в осенний наряд. Было тихо, безветренно. Созревшие плоды яблонь, груш, грецкого ореха падали на землю от собственной тяжести и катились вниз по склону холма до тех пор, пока не закатывались в какую-нибудь ложбину, где и лежали, как в корзине, прели на солнце.

— Когда говорят о рае, вряд ли представляют себе подобную красоту, — с неподдельным восторгом произнес барон.

Всадники стали медленно спускаться по тропинке. Приближаясь к мосту, барон заметил высокого старика в желтом халате, который медленно двигался им навстречу. Одежда свидетельствовала о том, что старик принадлежал к духовному сословию. У моста он остановился, пропуская всадников.

— Здравствуйте, мулла Мурад! — поприветствовал старика заведующий лесами.

Мулла поклонился.

— Какими судьбами вы здесь?

— Воля Аллаха! Прибыл просвещать невежественных кочевников, — негромко произнес он и пристально посмотрел в лицо барона.

Барон подумал, разглядывая Мурада: несомненно, это тот, кто ему нужен.

Мулла, высоко воздев руки, не спуская глаз с барона, произнес протяжно:

— Да будет ваш путь безопасным, а цель увенчается успехом. Аллах Акбар!

На поляне стояли стреноженные лошади, суетились рабочие. Плыл едкий дым костров, смешавшийся с запахом пищи. По всему было видно, что стоянка рассчитана на долгий срок.

— Вот наш шатер, — показывая барону на белую юрту, сказал Бурцев, — Приглашаю поужинать вместе. Он кивнул в сторону костра, где лежало несколько битых фазанов.

— Благодарю вас! Мне нездоровится, я должен отлежаться. — Подъехав к юрте, барон спешился, — Отдыхайте пока, господин Бурцев. Потом поговорим о деле.

Барон сбросил на траву пыльник и направился к реке, чтобы умыться, но стук подков, донесшийся из-за поворота, остановил его. Похоже было, что, опаздывая, кто-то торопил коней. В это же время с другой стороны из распадка показались два всадника. Барон забеспокоился. Все эти люди явно были здесь неспроста. «Но бокал наполнен! Надо пить!»

Дождавшись темноты, мулла Мурад пошел на встречу с эмиссаром. У входа в юрту преградил дорогу угрюмый Ходжи.

— Где хозяин? — спросил его Мурад.

— Кто там? — послышался голос Кюхлера. — Пусть войдет.

Мурад отвернул полог и вошел. Барон поднял фонарь.

— Почтенный мулла?

— Мне сказали, заболел наш дорогой гость? У меня есть с собой кое-какие лекарства.

— Ну, какие тут лекарства. Я просто очень устал.

— И для этого найдется средство, я его привез из Синьцзяна.

— Вы жили в Синьцзяне?

— Недолго. Я был там проездом из Турции. Вот уже два года, как я в Туркестане.

— Как вам тут нравится?

— Туркестан — родина моих предков! Слава о Великом хане Хивинском, моем прапрадеде, живет среди достойных туркестанцев с шестнадцатого века до наших дней.

— Чем же знаменит ваш предок?

— Он двигался со своими храбрыми джигитами на помощь Казанскому хану, но его постигла неудача. В пути он заболел и умер.

— Значит, и в вашем роду было свое ханство?

— Слава Аллаху! Я горжусь тем, что род мой знаменит. Сопутствовала ли вам в пути удача? — в свою очередь спросил Мурад.

— Думаю, что да! Я повидал много интересного. Этот уголок природы можно без преувеличения назвать земным раем.

— Действительно, чудо природы. Без восторга нельзя любоваться этой красотой.

— Я бы сказал так: хорош Запад, но куда чудесней Восток.

Это был пароль, и Мурад ответил:

— В коране говорится: «Аллаху принадлежит и Восток, и Запад».

— Вот как? — воскликнул Кюхлер и громко расхохотался. — В коране так, но в жизни все должно принадлежать Германии. Здравствуйте, полковник! У вас неплохая легенда про Хивинского хана. Слушаешь, слушаешь, да так и поверишь, что он вам родственник.

Но вот лицо его приняло деловое, суровое выражение.

— Господин полковник, руководство возлагало на вас большие надежды. Но пока от вас нет необходимой информации, и это не дает нам возможности делать правильные выводы о сложившейся ситуации. Я прибыл лично ознакомиться с положением дел. Германская армия скоро двинется на Россию. Эта война для Германий будет победоносной. Мы потесним Россию на Западе, на Кавказе и Туркестане. В Берлине намечается съезд мусульман, на котором будут рассмотрены вопросы об объединении народов, исповедующих ислам, и о выступлении против неверных. Император Вильгельм хочет провозгласить себя покровителем ислама.

Мурад покачал головой и в улыбке скривил губы.

— Более того, божьим посланником мусульман!

— Кто в это поверит?

— Надо заставить поверить! Мы должны внушить им, что только мы, немцы, способны возродить былое величие и славу мусульманских государств. Я могу задержаться в Ташкенте только до предстоящего праздника трехсотлетия Дома Романовых. Постарайтесь к этому времени обновить данные об экономическом положении, о настроении местного населения, о взаимоотношении туземцев с русскими. К следующей встрече представьте ваш доклад о готовности туземцев поддержать нас. Представьте также и ваши соображения о тех мероприятиях, которые могут быть проведены в пользу Германии в период войны. Но главное — нам будет нужна информация от английских предпринимателей по экономической политике Великобритании в этом регионе. Отношение религиозных авторитетов к намерениям Вильгельма взять под свое покровительство ислам.

21 февраля с утра над Ташкентом разносился праздничный благовест. Его высокопревосходительтво наместник края из своей резиденции проследовал мимо войск, выстроенных на площади, под своды Спас-Преображенского собора. Представители учреждений выстроились по правую и левую стороны паперти. Ответив на их приветствие, генерал-губернатор Туркестанского края остановился у клироса и подал знак. Началось богослужение. После богослужения духовенство с иконами и хоругвями вышло на площадь. Все запели: «Боже, царя храни!» Когда гимн кончился, провозгласили «Многие лета!» Звучал салют. Ура! Ур-р-а! По площади парадным маршем прошагали войска.

Приняв парад, его высокопревосходительство направился в Белый дом — так назывался дворец царского наместника Туркестана, где готовился грандиозный бал.

Кюхлер вернулся с парада в плохом настроении. В номере он понуро уселся на диван и стал читать «Ферганские областные ведомости», где на первой полосе был напечатан высочайший манифест.

«Волею Всевышнего, — читал Кюхлер, — три века тому назад пресекся царственный род Рюриковичей, основателей и собирателей Русской земли. Тяжкие невзгоды обрушились на Наше отечество: безначалие и смута обуяли Русь; иноземные недруги вторглись в ея пределы; первопрестольная Москва с ея святынями стала добычею врага. Но на краю величайшей опасности, угрожавшей России, Господь Всемогущий не оставил ея своею великою милостию. По призыву крепких духом русских людей, сплотившихся под сенью Троице-Сергиевой лавры, воспрянул русский народ на защиту родины и, с помощью Божиею одолев врага, освободил Москву от неприятельского засилия. Созванный затем Великий Земской Собор в 21 день февраля 1613 года единодушно избрал на царство боярина Михаила Федоровича Романова, ближайшего по крови угасшему царственному роду Рюрика и Владимира Святого. После глубокого раздумья и горячей молитвы юный предок с благословения своей матери, инокини Марфы, принял на себя тяжкое бремя царственного служения. С той поры и доселе десница Божия охраняла и возвеличивала нашу державу…»

Чтение было прервано негромким стуком в дверь.

Вошел напудренный слуга с подносом, тихо доложил:

— Железнодорожный билет на 22 февраля.

Поставил поднос на стол и, почтительно поклонившись, удалился.

Кюхлер продолжал чтение: «Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и Империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира»…

Манифест заканчивался словами: «Да укрепит и возвеличит Господь Вседержитель русскую землю и да подаст нам силу высоко и твердо держать издревле славный стяг отечества».

Кюхлер отложил газету и подошел к окну. К гостинице подъезжали гости, прибывшие на торжества со всех концов края.

Что ни говори, он был крайне удручен. Во-первых, его задели слова о величии и славе России. Во-вторых, пугала нынешняя встреча с полковником Лангольфом. Мрачные предчувствия не покидали его, всюду чудились русские контрразведчики.

Кюхлер выпил бокал вина и легкий туман в голове через некоторое время помог ему справиться с плохим настроением.

Смеркалось. На улицах Ташкента зажигали огни. Надев черную сюртучную пару, зачесав свои густые волосы назад и спрыснув платок духами, Кюхлер направился во дворец царского наместника в Туркестане.

В ярко освещенном доме генерала-губернатора на хорах танцзала играла музыка. Барон фон Кюхлер поднимался по большой мраморной лестнице, когда увертюру из оперетты «Легкая кавалерия» Зуппе сменил вальс Вальдтейфеля «Воспоминание». Барон поклонился генерал-губернатору Александру Ивановичу Гиппиусу, встречавшему гостей… Молча проследовал через парадные комнаты. Здесь была вся местная знать. Среди гостей Кюхлер заметил полковника Белоусова и Валентину Викторовну Каштанову. Он направился к ним.

— Как я рад вас видеть, Валентина Викторовна, — сказал барон, целуя ей руку. — С праздником! Позвольте, полковник, по такому торжественному случаю обменяться с вами рукопожатием!

— Мы так давно не виделись. Как вы жили все это время, господин барон?

— Дела. Сами понимаете… Перевозка наплывов… А потом посетил Бухару, Самарканд, Коканд… Много времени ушло на дорогу.

— Что же вам больше всего понравилось в Туркестане? — спросил полковник после некоторого раздумья. Из-под его густых бровей поблескивал лукавый, подстерегающий взгляд.

«Меня проверяют», — подумал Кюхлер, а вслух сказал:

— Пожалуй, больше всего леса и русские женщины.

— Что я говорил? Вспомните «Мерв».

— Вы были правы, полковник. Я часто его вспоминаю.

— Вы говорите какими-то загадками, господа, — перебила его Каштанова.

— Загадка — это вы.

— Я? Интересно.

— Утром, когда я в одиночестве скучал на «Мерве», желая быстрее добраться до места, полковник предупредил, что я пожалею о том, что путешествие будет коротким. Сейчас я вполне с ним согласен и сожалею, что завтра уже не увижу вас, дорогая Валентина Викторовна… Я завтра еду на родину, в Германию.

— Должна признаться, что вы удивили меня, барон.

— «Всему бывает конец», это же ваши слова. Помните? Вот и конец.

— Вы, барон, мало того, что скрытны, но к тому же еще не упускаете случая упрекнуть бедную женщину, — произнесла она, снимая с себя накидку.

— Извините, я оставлю вас ненадолго. — Белоусов, поднявшись с кресла, зашагал к двери.

— Какая прелесть этот полковник! — сказала Каштанова, окинув танцующих рассеянным взглядом.

Кюхлер же, глядя в затылок удалявшегося Белоусова, подумал:

«Господь да поможет завершить дело, стоящее мне стольких трудов… Бокал наполнен. Надо пить».

— Что хорошего вы мне расскажете, барон, о своей поездке? — спросила Валентина Викторовна.

В тот момент, когда он хотел ответить, в зал вошел Чокаев. Взгляд барона задержался на вошедшем. Заметно было, что этот человек заинтересовал его. Однако барон после короткого замешательства справился с собой:

— Поездка была очень интересной. Но стоит ли рассказывать сейчас? Оставим это на потом. Позвольте пригласить вас на следующий танец.

Весь вечер барон провел в обществе Валентины Викторовны и полковника Белоусова. Как только Кюхлеру на какое-то время удалось остаться одному, рядом с ним тут же оказался Мустафа Чокаев. Назвав пароль, он заявил:

— Барон, я здесь по поручению муллы Мурада.

Кюхлер не спеша достал портсигар.

— Какой у вас прелестный портсигар.

— Из орехового наплыва. Извините, я закурю.

Чокаев тем временем объяснил Кюхлеру, что как только барон после бала выйдет к подъезду, к нему подкатит коляска. Вместо кучера там будет мулла Мурад.

— Его трудно узнать. Но не пугайтесь. На нем грим. А теперь я вас покидаю. На нас смотрят.

Как только Кюхлер покинул дом генерал-губернатора, к полковнику Белоусову подошел подполковник Виноградов.

— Все готово, люди расставлены и проинструктированы. Я распорядился брать обоих — муллу и барона.

— Безусловно. Но не допустите промаха. Будет международный скандал. С богом!

Прошло не более часа. В кабинет, куда Белоусов приехал после бала, явился подполковник Виноградов. Мрачный. Растерянный.

— Плохи дела…

— Вы сошли с ума. Упустили?

— Взяли.

— Так в чем же дело?

— Поторопились. Бумаги оказались при Мураде. А у Кюхлера билет на поезд. Кюхлер заявил протест, на каком основании его задержали? «Я опаздываю на поезд! Я это так не оставлю!»

— А что Мурад?

— Молчит.

— Сколько до отхода поезда?

— Не более двух часов.

— Прохлопали эмиссара, подполковник! Позор! Но в отставку не пойду. Мурада все равно из цепи вырвали. Кюхлер тоже зыбко держится. Так что мы еще с ним скрестим шпаги. Возможно, они захотят поискать Мурада в Сибири. Так что надо позаботиться и об этом.

…Машина с «Кюхлером» — генералом Майером Мадером — и Чокаевым, въехав в Булонский лес, где размещались штабквартиры СД и гестапо, остановилась у ворот особняка с охраной из двух эсэсовцев. Проверив документы, они пропустили «опель». У самого подъезда вторично проверили документы. По широкой некрутой лестнице генерал Мадер и Чокаев поднялись на второй этаж и оказались в приемной, за дверью которой в огромном кабинете расположился прибывший из Берлина один из ближайших сподручных Гиммлера и Гейдриха[4] Шелленберг.

— Прошу вас, фрау Шинке, — обратился генерал к секретарше, — доложите шефу о моем прибытии.

Фрау Шинке вошла в кабинет и быстро возвратилась.

— Проходите, генерал. Шеф и доктор Ольцша ждут вас.

Пропустив вперед Чокаева, Мадер вошел в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь.

— Добрый день, господа! — не вставая из-за стола, сказал Шелленберг по-французски. — Присаживайтесь… — холодная улыбка показалась на его лице, но от этого оно не сделалось приветливее. Шелленбергу не было и сорока, но вид у него был болезненный.

Генерал откинулся на спинку дивана. Чокаев сел ровно, положив ладони на колени. Окинул взглядом просторный кабинет: удобные кресла и стол, огромный портрет Гитлера на стене.

Шелленберг не торопился начинать официальную беседу. Наконец он обратился к Чокаеву:

— Я — начальник отдела «Е» в главном управлении имперской безопасности Вальтер фон Шелленберг. Я читал вашу книгу, изданную, кажется, в двадцать восьмом году «Советы в Средней Азии»…

Я читал статьи в ваших журналах. Беда в том, что они очень сильно приправлены английским соусом. Такая кухня нам, скажу откровенно, не по вкусу. Мне известны ваши связи с «Интеллидженс сервис». Еще будучи главой Кокандской автономии, вы придерживались английской ориентации.

— Не только английской. Прошу простить, что перебил вас, но в те трудные дни я поручал своим людям вести переговоры с немцами. Нам нужна была помощь, у нас не было сил… Но ваш человек ничего утешительного не сказал.

— Вы говорите, наш человек? Кто он?

— Полковник Лангольф, — вмешался генерал Мадер.

— Это по вашей линии? — обратился к нему Шелленберг.

— Да.

— Ну хорошо, не будем ворошить прошлое. В те времена Германия и не могла что-либо предпринять. Она сама была на пороге катастрофы, и эта катастрофа в ноябре восемнадцатого года разразилась. Сейчас наши доблестные войска находятся у ворот большевистской столицы. На пост начальника войск СС в Москве назначен группенфюрер СС фон дер Бах-Зелевски, который уже сформировал особую оккупационную команду во главе со штандартенфюрером СС Зиксом, тем самым Зиксом, который должен был стать немецким комендантом Лондона. Не нынче-завтра Россия развалится на части. От нее отколются Украина, Белоруссия, прибалтийские государства, Кавказ и, наконец, Средняя Азия.

Шелленберг встал и подошел к окну.

— Теперь вы понимаете, что нам от вас надо? Нужны солдаты, и эти солдаты не должны выглядеть наемниками Германии. Следовательно, прежде чем пустить их в ход, нужно дать политическое обоснование их действиям.

— Понимаю. Вот поэтому я и писал письма на имя Гиммлера и Розенберга. В них я излагал свой план подготовки кадров для так называемого Туркестана и просил только одного: помочь мне в этом вопросе. Если мне доверят, я выполню свои обещания. В короткий срок подниму против большевиков всех пленных мусульман, подниму всю мусульманскую эмиграцию.

— Ну хорошо. Мы создали организацию под названием «Туркестан». Только предупреждаю: используйте наше доверие разумно. Напоминаю, что в создании «Туркестана» заинтересованы несколько инстанций: Восточное министерство, Верховное командование германских войск… Но вы не должны забывать, что есть еще органы имперской безопасности.

— Понимаю. Слово офицера. Я обязуюсь не чинить вам препятствий в подборе необходимых людей из мусульманских сил.

— Хорошо, что мне не потребовалось разъяснять вашу ответственность перед СД, — заключил Шелленберг с улыбкой, мельком взглянув на ручные часы. — Считаю долгом помочь вам в этом трудном деле. Завтра самолетом будете доставлены в Берлин. Доктор Ольцша вас проводит. — Шелленберг поднялся с кресла в знак окончания разговора.

Чокаев и Ольцша вышли из кабинета.

— Ну, какое впечатление произвел на вас этот сукин сын? — обратился Шелленберг к генералу Мадеру. — Он всерьез надеется на завоеванных нами землях получить из наших же рук целое государство. За эту землю мы уложим сотни тысяч своих бесстрашных солдат, а он, видите ли, со своими пятью, десятью тысячами, если он их еще сумеет набрать, и если они еще сгодятся для боевых операций против советских войск, уже мнит себя ханом. Какое высокомерие! Какая наглость!.. Но пока мы вынуждены обращаться с ним как с джентльменом. Хотя надежды на него мало…

В Берлине Чокаева принял начальник первого отдела министерства по делам оккупированных восточных областей барон фон Менде. Носле бесед с ним был официально провозглашен комитет «Туркестан», а Чокаев назначен его председателем.

С этого времени военнопленных из народностей среднеазиатских республик направляли в отдельные концлагеря, где немцы с помощью Чокаева вербовали добровольцев в так называемый Туркестанский легион.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Пассажирский поезд подошел к Казанскому вокзалу. Молодой человек с небольшим чемоданом вышел на перрон. После душного вагона, в котором он несколько суток добирался из Фрунзе в Москву, приятно вдыхать свежий морозный воздух. Его привлекательное смуглое лицо с чуть выступающими скулами и раскосыми карими глазами было спокойно.

В здании вокзала он направился к закрытой билетной кассе № 18, где к нему подошел незнакомый мужчина.

— Ахмат Орозов?

— Да.

— Я от Коновалова. Вам, товарищ капитан, записка и билет в Расторгуево. Следует прибыть по этому адресу. Поезд отходит вечером с Павелецкого вокзала, — сказал мужчина и тут же удалился.

В киоске Павелецкого вокзала Орозов купил газету и, усевшись в глубине зала ожидания на деревянный диван, стал читать утреннее сообщение «Совинформбюро»: «В течение ночи на 29 октября наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Волоколамском и Харьковском направлениях…»

Ахмат отложил газету. Волновала мысль: «Зачем вызвали?» Он знал, что разговор будет серьезным. Во Фрунзе специально предупредили об этом. Не зря, конечно, его ознакомили и с историей «Кокандской буржуазной автономии».

…В Ташкенте в конце ноября семнадцатого года заседал третий съезд Советов. Решался вопрос о власти. Националистическая контрреволюция созвала третий мусульманский съезд, который не признал Советской власти. Его лидеры заявили, что «пути к самоопределению мусульман не могут быть иными, чем те, которые указаны в коране и шариате…» Мусульманский съезд решил учредить правительственный комитет с условием, что в этом органе половина мест будет предоставлена местной буржуазии, а вторая поделена между русской буржуазией и Советами рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Третий съезд Советов отверг требования буржуазных националистов. Потерпев поражение, они бежали в Коканд.

Этот город в то время являлся одним из важнейших финансовых, торговых и промышленных центров Средней Азии. Постоянными клиентами кокандских банков были коммерсанты США, Англии и Германии. Город наводнили агенты многочисленных разведок. И вот в Коканде 27 ноября семнадцатого года и был созван четвертый мусульманский съезд, который принял решение о провозглашении «автономии» в Туркестане. Было образовано буржуазно-националистическое правительство. Не получив поддержки народа, автономисты вступили в сговор с белоказачьим атаманом Дутовым… Но это не помогло. Красная Армия разгромила всю эту свору. Члены правительства были арестованы, некоторым удалось бежать. За границу скрылся и глава «автономии» Мустафа Чокаев…

В Расторгуево поезд прибыл вовремя. Дом, который искал Ахмат, стоял внутри двора, почти на самом краю поселка. На стук к калитке вышел коренастый пожилой мужчина, в котором Орозов узнал полковника Коновалова…

Орозов первым вошел в небольшую комнату, где, прислонившись спиной к голландской печи, стоял высокий мужчина с суровыми правильными чертами лица. Его небольшие, глубоко сидящие серые глаза проницательно и ласково, как показалось Ахмату, смотрели на него.

— Борис Федорович, вот капитан Ахмат Орозов, — сказал Коновалов, представляя его генералу Чарову. — Прибыл как раз к чаю.

— Хороший гость всегда вовремя, Петр Петрович. Здравствуйте, Ахмат. Раздевайтесь, будьте как дома. Как пережили воздушную тревогу?

— Спокойно.

— Спокойно… Это потому, что на этот раз ни одну бомбу немцам не удалось сбросить на Москву. А как вам после юга показалась московская погода?

— С утра было терпимо, а сейчас этого не скажу. Морозно.

— Вот мы ему сейчас крепкого чайку нальем, сразу согреется, — сказал Коновалов, ставя на стол самовар.

— Присаживайтесь, — предложил Чаров Ахмату. — Времени у нас мало.

Орозов сел.

— За самоваром и приступим к делу… История борьбы с басмачами в Средней Азии, не сомневаюсь, вам знакома?

— Так точно! — поднявшись со стула, ответил Орозов.

— Сидите, сидите…

— Изучал в школе, много читал. Отец мой погиб в боях с бандой Иргаша.

— Все знаем о вашем отце: и то, что он с пятнадцати лет жил в ореховых лесах Андижанского уезда. Знаем и то, что ваш отец защищал Коканд. И как не удалось его отряду поймать Мустафу Чокаева.

— Значит, Чокаев жив?

— Жив. В течение двадцати лет он обливал грязью Советский Союз. А сейчас замышляет с помощью немцев создать в Берлине «Туркестанское правительство» и войско из пленных мусульман в Легионово под Варшавой. Чокаеву нужны добровольцы из пленных мусульман. Вам, Орозов, мы решили поручить очень важное дело. Через фашистские лагеря военнопленных надо оказаться в Легионово, затем во что бы то ни стало проникнуть в «Туркестанский комитет». В чем его опасность? Немцы, создавая комитет, хотят повторить свой прием, который они применили перед войной с царской Россией. Тогда Вильгельм провозгласил себя покровителем ислама. Сейчас при формировании Туркестанского легиона и комитета они делают то же самое: разворачивают знамя ислама, только теперь против СССР.

Я думаю, вы понимаете, Орозов, что в фашистском тылу вам предстоит постоянно помнить, что ислам — это не только исполнение намаза, а сложное религиозное учение, при помощи которого они хотят управлять душами попавших в плен мусульман из нашей страны. Магометанское духовенство методически будет воздействовать на сознание и психику военнопленных, оказавшихся по разным причинам и обстоятельствам в Туркестанском легионе. Оно будет проводить пропаганду, воспитывающую ненависть и злобу к Советскому строю. Все это разведывательные немецкие органы постараются использовать и при засылке пропагандистов ислама на Советскую территорию. Для этого им потребуется подготовка многочисленных кадров мулл… Для обезвреживания нашего тыла вам, Орозов, придется напряженно поработать и над этими сложными проблемами.

Чаров, допив остывший чай, встал из-за стола, медленно шагая по комнате, продолжил беседу: — Вы должны быть в курсе, Орозов, что Легионово — это место, где исторически шло формирование легионеров. Одним из создателей националистических формирований там был глава реакционного режима в Польше маршал Юзеф Пилсудский. Еще в годы первой мировой войны он сформировал польский легион, сражавшийся в Австро-Венгрии.

Разговор затянулся. Операция обсуждалась во всех деталях.

— Об информации. Вы будете закладывать ее в тайники, которые вам укажет наш человек. Как связаться с ним, вам расскажет Петр Петрович. Но это только первый этап. Нам необходима точная информация о замыслах и планах этих отщепенцев из Туркестанского комитета, о засылке агентуры в наш тыл. Для этого вы должны попасть в Берлин. Мы находим возможным осуществление этой задачи. В этом вам окажет большую услугу родственная связь с вашим двоюродным дядюшкой миллионером Сулаймановым, живущим в Берлине и поддерживающим связи с мусульманскими националистами, не грех будет напомнить и о тетке, сосланной в 30-е годы на Херсонщину. Теперь о связи. Должен предостеречь вас, Орозов. Идти на связь — это всегда чертовски трудное и опасное дело. Имейте в виду, что на этом этапе больше всего допускается провалов.

Чаров чаще стал поглядывать на часы.

— Пароль, место связи, а так же другие детали, я думаю, вы обсудите с Петром Петровичем. У вас еще остается время, а мне, друзья мои, пора.

Чаров оделся, подошел к Ахмату, пожал руку, а потом молча крепко обнял его.

На этом они расстались.

12 декабря Военный Совет Западного фронта в донесении Верховному Главнокомандующему сообщил:

«6 декабря 1941 года войска фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в решительное контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери».

На другой день вся страна узнала об этой победе. В рубрике «В последний час» «Правда» подробно сообщала о поражении немецких войск на подступах к Москве.

Чаров с карандашом в руках не спеша читал специальное сообщение и делал на карте пометки.

В кабинет вошел Коновалов.

— Разрешите? — скорее из вежливости спросил он и, не дожидаясь ответа, подошел к столу.

— Гитлеровский план провалился… — сказал Чаров и отодвинул в сторону газету. — Чего стоите? Садитесь, Петр Петрович. Ну, докладывайте, так и нет связи с тридцатым?

— Пока молчит.

— Все ли было учтено?

— И все, и не все, — Коновалов виновато пожал плечами.

— Как прикажете это понимать?

— После заброски тридцатый попал в пересылочный лагерь военнопленных в Вязьму. Там видели, как Орозова поместили в лагерь, в бывшее здание хлебозавода. Недавно из Вязьмы отправили 15 тысяч человек на Запад по старой смоленской дороге. Мы проверили: среди них Орозова не оказалось.

— Не оказалось? Хорошо это или плохо?

— Хорошего мало.

— Почему? Что говорит пленный?

— Полковник Рит только что скончался. Рана оказалась смертельной, врачи не могли его спасти. По заявлению полковника Рита, в лагере оставалось еще 10 тысяч человек, а в Смоленск из 15 тысяч дошло всего лишь две тысячи… В самой Вязьме из десяти тысяч оставшихся шесть тысяч погибло от голода и расстрелов. Так, по крайней мере, утверждал Рит.

Чаров помрачнел.

ВЕРБОВЩИКИ

Чокаев со своим ближайшим помощником Каюмом уже который день объезжали лагеря и вербовали в «Туркестанский легион». Кое-где им удалось склонить на свою сторону часть пленных мусульман. Но таких было мало, а Чокаев обещал сколотить легион в короткий срок. Командование германских войск знать ничего не хотело об отсрочке и требовало от Чокаева выполнения обещания.

В полдень «хорьх» с Чокаевым и Каюмом подъехал к воротам концлагеря, обнесенного в два ряда колючей проволокой. У них долго проверяли документы, потом машина въехала на территорию лагеря и остановилась возле двухэтажного кирпичного здания. Чокаев и Каюм поднялись на второй этаж и вошли в просторный кабинет коменданта. Комендант майор Клебс сидел в кресле и дергал пальцами правой руки в такт звучащей музыке.

При появлении в дверях двух штатских он пристально оглядел их и, отметив в азиатских лицах и одежде некоторую чопорность, приподнялся со стула и пошел им навстречу. Он протянул руку пожилому мужчине в черном пальто. Второму, молодому с длинной шеей и покатыми плечами, только кивнул головой.

— Что вам угодно, господа? — спросил Клебс.

— Мы из Берлина, — ответил Чокаев по-немецки и стал объяснять цель приезда.

— Я к вашим услугам, господин Чокаев.

Чокаев не спеша достал из портфеля письмо с разрешением Гиммлера на отбор пленных мусульман для отправки их в отдельные лагеря.

— Сегодня уже поздно. Завтра я выведу мусульман на плац, — пожалуйста агитируйте.

— Хорошо, завтра так завтра.

— Но мне кажется, эта встреча вас разочарует.

— Почему?

— Я достаточно нагляделся на них. От них мало толку. Я не верю ни одному их слову. Каждый пленный — это живая коммунистическая идея… Мы ее сжали, как пружину, упрятав за колючую проволоку, но стоит только дать им волю, как все снова встанет на свое место… Если даже кто-то и заявит о своем желании добровольно служить Великой Германии, я не поверю этому.

Чокаев не выдержал:

— ОКВ[5] нужны солдаты… Добровольно не пойдут — заставим силой. Я объявлю им это завтра особо. Но со всеми документами мы можем ознакомиться сейчас?

Комендант нажал на кнопку звонка, и в дверях показался офицер.

— Ознакомьте господина Чокаева со списками военнопленных и картотеками.

До темноты Чокаев и Каюм рылись в бумагах, выложенных на столах, выискивая подходящих людей с учетом их образования, специальности и т. д. и т. п. Чокаева от усталости клонило в сон.

Просматривая материалы, Каюм натолкнулся на дело Орозова. Его внимание привлекла также фамилия Сулайманова Омурхана.

— О, бисмило! — воскликнул Каюм так громко, что Чокаев вздрогнул и открыл глаза. — Эфенди, я нашел любопытный экземпляр. У пленного Орозова высланная из Киргизии тетка проживает в Херсонской области, а его родственник Сулайманов живет в Берлине!

— Это не трудно проверить, Херсонская область под немцами.

— Эфенди, а Сулайманов Омурхан реальное лицо. Я с ним вместе учился в институте. Но его нет в живых. В 1939 году он погиб в железнодорожной катастрофе.

— Ну, а сам-то пленный чего стóит?

— Указывает, что работал страховым агентом в городе Фрунзе.

— Возьмите, Каюм, этого пленного на заметку.

На следующее утро Каюм вошел в спальню Чокаева и застал его в кресле. После бессонной ночи Чокаев заметно осунулся и побледнел…

Передавали последние новости с Восточного фронта: «Не нынче-завтра большевистская Москва падет. Германские круги заявляют, что наступление на столицу большевиков продвинулось так далеко, что уже можно рассмотреть улицы Москвы через хороший бинокль».

— Комендант вывел пленных туркестанцев? — спросил Чокаев.

— Да. Выстроены на плацу. Клебс ждет.

— Захватите списки.

Проходя мимо длинного строя измученных, истощенных людей с тусклыми глазами мертвецов, Чокаев подумал о бесплодности своей затеи. Уже в который раз он встречается с пленными в разных лагерях: пересылочных, отборочных, концентрационных, — и неизменно ощущает эту свою неуверенность. За неудачу он заплатит головой. Ему припомнят англичан, в этом нет никакого сомнения. Поэтому сейчас он должен очень стараться, чтобы выполнить обещанное. К сожалению, для этого недостаточно его желания, инициативы, изворотливости. Все зависит от стойкости или слабости тех, на кого он так легко надеялся, когда доказывал в ведомстве Розенберга возможность быстрой «переделки» пленных мусульман на немецкий лад. Все оказалось значительно сложнее… Он едва наскреб мизерное количество разной дряни… Да и то при усиленной помощи немецких разведывательных органов.

Чокаеву ничего не оставалось, как произнести очередную речь и изложить идею «Туркестана», надеясь воодушевить пленных на борьбу против Красной Армии.

Когда Чокаев закончил, нашлось только несколько человек, пожелавших служить Великой Германии. Они стояли редкой неровной цепочкой в пяти шагах от основной массы пленных. Как бы Чокаев хотел поменять эти два столь неравных строя.

Чокаев нервничал… Он еще несколько раз обратился к пленным:

— Мусульмане! Дети мои! Подумайте хорошенько!..

Но в жиденьком, разорванном строю добровольцев не прибавилось…

— Зачитайте, Каюм, список тех, кто имеет высшее образование, пусть выйдут на десять шагов вперед, я хочу посмотреть на них…

— Бахадыров! Десять шагов вперед!

— Асанов!

— Орозов!

Так было выведено из строя пятнадцать человек. Шестнадцатый утром скончался.

Каюм положил список в портфель, и застегивая его, обратился к Чокаеву:

— Вы хотели увидеть Орозова… Он стоит третьим слева.

— Присмотритесь к нему.

Прошло около двух месяцев.

— В Легионово, — буркнул Чокаев так тихо, что шофер не расслышал.

— В Легионово, — громко повторил Каюм, легонько ударив перчаткой по плечу зазевавшегося шофера.

Дул порывистый ветер. Чокаев кутался в демисезонное пальто. Шофер вел машину быстро, стрелка спидометра не опускалась ниже восьмидесяти километров.

— Скорее бы уж добраться. Не то закоченеешь, — пробурчал Чокаев и чему-то усмехнулся.

— Через двадцать минут будем у генерала Мадера, — произнес Каюм. — Он ждет вас. Там и согреетесь.

Когда машина остановилась, генерал Майер Мадер с распростертыми объятиями направился к Чокаеву, долго пожимал руку. Кивком приветствовал Каюма.

— Как добрались, господа? — спросил генерал. — Надеюсь, поездка обошлась без приключений?

— Продрогли и жаждем тепла.

— Пройдемте в мой кабинет.

Кабинет занимал большую комнату в бывшем штабе Пилсудского. Юзеф Пилсудский во время третьего наступления Антанты в 1920 году возглавил поход на Киев. С приходом фашистов к власти заключил союз с гитлеровской Германией.

Майер Мадер, проявляя исключительную любезность, поддержал под локоть Чокаева, довел его до камина и, не отпуская руки, усадил в удобное бархатное кресло.

— Я часто грею тут свои старые кости. Распорядитесь насчет чая, — обратился генерал к адъютанту. — Непременно зеленого. Трудно, знаете ли, отвыкнуть, хотя последний раз я был в Средней Азии два года назад.

— Вас, как и прежде, интересовали наплывы? — не без иронии спросил Чокаев…

— Меня всегда интересовал только один товар, — двусмысленно сказал Майер Мадер.

Чокаев понял его и неопределенно покачал головой.

— Пора к легионерам… Бр-р-р, до сих пор не могу отогреться, — сказал он, отпил несколько глотков чая и встал с кресла.

Глава комитета в сопровождении Каюма, генерала Мадера и нескольких офицеров обходил бараки. В первом, после рапорта дневального, Чокаев поинтересовался распорядком дня. Ему доложили, что пять раз в день проводится молитва — намаз. Затем занятия. Адъютант генерала снял со стены машинописный листок и протянул его Чокаеву. — 5.00 — подъем; 5.15— 5.30 — зарядка; 5.30 — построение на поверку. Так… Строевая подготовка… Обед с двенадцати до двенадцати сорока пяти… Лекция. «Какая сегодня лекция?» — спросил он у дневального. Дневальный смутился, не зная, что сказать. Ему на помощь поспешил унтер-офицер.

— Лекция «Об исламе».

— 21.00 — отбой…

Чокаев возвратил лист. После этого пошел вдоль коек, внимательно всматриваясь в лица легионеров. В глазах их уже не было той мучительной тоски и безнадежности, которую он наблюдал у военнопленных в концентрационных лагерях; по их лицам нельзя было узнать, почему эти люди надели немецкую форму и будут ли они преданно служить ему, Чокаеву, и немцам. Можно ли им доверять? Он понимал, что многие из них оказались здесь помимо своей воли. Сажая в теплушки, им сказали, что повезут обменивать на пленных немецких солдат. Так они оказались в Легионове. Здесь на них надели чешскую военную форму, бывшую в употреблении, и объявили легионерами. Они не сопротивлялись, понимая, что если откажутся служить в Туркестанском легионе, будут расстреляны.

Чокаев обвел взглядом солдат:

— Ну что же, джигиты, поздравляю вас! Мы вас забрали из лагеря и спасли. Вы должны оценить это…

После первого барака они обошли второй, третий. И там Чокаев старался разгадать состояние «боевого духа» легионеров.

Чокаев направился к четвертому бараку, но генерал остановил его.

— Там пусто…

— Это все? — разочарованно спросил он и посмотрел генералу Мадеру в глаза. Посмотрел так, что тот понял его без слов. «Дела идут плохо».

— Все, — тяжело выдохнул генерал. — С офицерами положение не лучше.

Чокаев с минуту раздумывал, а потом сказал, как отрезал:

— Не нахожу смысла обходить пустые помещения, в голосе Чокаева слышался не упрек, а скорее тревога.

У столовой дорогу Чокаеву пересек молодой солдат. Он тащил за собой барана. Когда между Чокаевым и солдатом расстояние сократилось до трех метров, солдат выхватил из-за пояса нож и на глазах Мустафы перерезал горло животному. Чокаев с подчеркнутым равнодушием, словно ничего не заметив, перешагнул через барана и поднялся со своей свитой на крыльцо.

— Как служит этот солдат? — спросил Чокаев генерала Майера Мадера, — Как его имя?

— Грамотен, исполнителен, прилежен. Зовут его Ахмат Орозов.

— Из него может получиться толк, — подумал Чокаев и шепнул Каюму: — Напомните мне о нем в Берлине.

Они прошли в просторный зал, устланный коврами.

— Что нового в верхах? Как комплектуется ваш комитет? — спросил генерал после некоторого молчания.

— Ничего утешительного, топчемся на месте… Так же, как и с легионом. Розенберг очень недоволен. «Де Голль, — говорит, — собрал против Германии свыше ста тысяч добровольцев… Скоро обещает собрать под свои знамена девяносто пять процентов всех французов… А что добились вы с генералом Мадером? Не в состоянии сколотить жалкие батальоны…» Одного не понимает Розенберг — у французов есть знамя: «За свободу Родины!» Мы же призываем бороться против Родины. Этого не в состоянии понять Розенберг.

«А может, стар становлюсь», — подумал Мустафа. — Не та энергия. Силы не те, что были в период «Кокандской автономии». Но больше не сказал ни слова. Уселся на ковер по-восточному, скрестив под себя ноги.

Последовав его примеру, все расселись по рангам. В центре Чокаев и Мадер. По бокам, с правой стороны рядом с Чокаевым — мулла во всем немецком, кроме чалмы, и Каюм. Слева, рядом с Мадером — капитан контрразведки Фюрст, его глаза и уши. Дальше по кругу расселись командиры батальонов и рот, немецкие офицеры-инструкторы, под руководством которых шло обучение легионеров.

Чокаев кивнул Каюму. Каюм поднял правую руку.

Разговоры разом смолкли. Взгляды всех устремились на Чокаева. Мустафа не спешил. Понимал: его подождут… Не глядя ни на кого, уверенно начал речь.

Он поздравил всех с «великим началом»…

— Рад за вас. За вашу верность великой идее…

Чокаев говорил, говорил… Речь его текла гладко, без запинки. Невозмутимое спокойствие всегда вселяет веру в других. С годами Чокаев научился говорить ровно, а не как прежде, надрывно и пылко. Говорил, стараясь своей речью произвести впечатление разумного государственного деятеля. Когда перешел к обстановке на фронте, не жалея красок, обрисовал страшную картину зажатых в клещи Ленинграда и Севастополя…

Закончил он словами:

— Преданность Германии превыше всего… Преданность фюреру равна преданности самому Аллаху.

— Хвала нашему повелителю Мустафе Чокаеву! — тонким, как у кастрата, голосом воскликнул сидевший рядом мулла.

— Хвала!

— Хвала!

По личному распоряжению генерала Майера Мадера Орозову было поручено обслуживание Чокаева и самого генерала… Ахмат разносил вино и закуску, разливал коньяк, чай и аккуратно расставлял посуду перед Чокаевым и Мадером. При этом улавливал каждое их желание по жесту, по взгляду.

Ахмат быстро устал. Он еще недостаточно окреп после всех мытарств. У него было бледное, осунувшееся лицо, худая шея свободно вращалась в широком воротнике немецкого френча. За время, проведенное в лагерях, заострился подбородок, еще больше стали выделяться широкие скулы. Только раскосые киргизские глаза оставались подвижными. Орозов напряженно следил за каждым движением Чокаева и Мадера, Каюма и Фюрста. Но не в меньшей мере он следил за адъютантом Мадера — хитрой лисой Асаном, так ловко втершимся в доверие к генералу. Не знал пока Ахмат, что Асан прислуживает генералу около тридцати лет. Еще в двенадцатом году он был его телохранителем во время поездки Мадера в ореховые леса Кугарта, в Туркестане. Орозов старался во всем и вовремя угодить этому ловкому проныре. Ахмат следил за его жестами, как музыкант со сцены следил за палочкой дирижера.

Майер Мадер старался придать этому вечеру особый смысл, а заодно и возобновить давнюю дружбу с Чокаевым. Поднимая авторитет Чокаева в глазах собравшихся, Мадер поднимал свой собственный авторитет. В беседе он время от времени касался биографии Чокаева, умело вставлял такие выражения, как «его легендарное прошлое», «доблестные дела», «гениальность в руководстве», «бесстрашные действия», «великие заслуги». При этом Мадер ловко обходил бесконечные неудачи Чокаева, путаницу в его взглядах, службу его многим хозяевам. Что было не на пользу Чокаева, то было не на пользу и Майеру Мадеру. Вскользь генерал касался «некоторых успехов», достигнутых в формировании легиона…

Однако Ахмат понимал, с каким трудом движется эта пакостная затея. Мустафа ел вяло, запивая пищу небольшими глотками воды… Но вот он совсем перестал жевать… Рука дрогнула. Ахмат вовремя забрал у него бокал.

— Что с вами, Мустафа? — забеспокоился Мадер.

— Недомогание… Легкое недомогание.

— Послать за доктором?

— Не стоит… Я пойду прилягу…

Чокаеву была отведена спальня в одном из хорошо протопленных коттеджей. Пришел военный врач Вельт. Температура у пациента оказалась высокой. Прослушав Чокаева, врач шепнул генералу:

— Больного надо немедленно отправить в Берлин. У него тиф.

— Нельзя ли подождать до утра? По дороге в Варшаву может быть нападение партизан…

— Оставлять опасно…

Генерал обернулся и тихо сказал адъютанту:

— Отделение солдат для сопровождения. От Легионова до станции обеспечить охрану… И немедленно — радиограмму в Остминистерство. Пусть пришлют на вокзал машину.

После ухода из столовой Чокаева и Мадера, а вслед за ними Каюма и Фюрста, разошлись все остальные.

От усталости Ахмат валился с ног. Ему хотелось одного: добраться до койки и заснуть до утра. Но в это время на кухню вбежал Асан.

— Орозов! — гаркнул он с порога. — Бросай все… Срочно собирайся. Поедешь сопровождать Чокаева. Ну, чего медлишь? Торопись!..

Орозов накинул шинель и вслед за Асаном быстро вышел на улицу. В берлинской больнице около 10 часов сознание больного прояснилось.

— Сестра, позовите ко мне доктора, — с трудом выговаривая каждое слово, произнес Чокаев. — Мне нужна и жена… Я должен ей передать что-то важное… Чрезвычайно важное… Пока не поздно, принесите хотя бы бумагу и чернила…

— Хорошо. Я сейчас все доложу доктору.

Сестра вышла из палаты. Чокаев попытался встать и подойти к телефону, но так ослаб, что сразу же отказался от своих намерений. Подложил под бока обе подушки и приготовился писать.

Пока еще не поздно, надо решить, кому оставить библиотеку и архивы. Каюму? Ни за что на свете. Карису или Кайгину? Жену никогда не интересовали мои уникумы. Она так и не поняла меня, мою цель, мои идеи… Боже мой, мои идеи! Что они будут значить без меня? Подобно гробу Магомета, я всегда находился меж двух магнитов[6] и никогда надолго не был нужен ни англичанам, ни немцам. Никогда. Я всегда был у них в запасном кармане… Всю жизнь он жаждал власти, только власти. Но — увы! Так и не добился ее… В феврале восемнадцатого он бежал… Собственно, он и тогда не был у власти. Тогда вся «Кокандская автономия» не была у власти. Ни он, ни Иргаш… Он до сих пор помнит Иргаша, когда тот, ворвавшись в его кабинет, заорал: «Убирайся вон, Мустафа! Отныне править буду я!» Иргаш тоже сбежал и кончил жизнь, как скорпион…

… Сестра милосердия принесла бумагу и чернила. Но Мустафа не заметил ее. Он весь был во власти воспоминаний. Вспоминал первые месяцы своего пребывания в Берлине. Но и здесь ему мешали. И здесь нашелся свой Иргаш — его помощник Каюм. Очень недоволен был Каюм, когда начались переговоры с руководителями татарской эмиграции Шафи Алмазом и представителями азербайджанской эмиграции об объединении сил. Он уже тогда боялся остаться на втором плане. У Каюма — давние связи с гестапо. Против Чокаева он пустил в ход все… «Мустафа не способен, — заявлял он в Остминистерстве, — создать правительство…» «Мустафа — английский шпион», — докладывал он в СД. Но Каюм не мог самолично заявить: «Убирайся, Мустафа!», как это сделал Иргаш, — и поэтому строчил доносы по поводу неудач в комплектовании комитета и легиона. Причиной этих неудач являлись, по его мнению, прошлые связи Чокаева с английской разведкой. Каюм так и заявлял: «Чокаев преднамеренно тормозит дело активного использования туркестанских кадров против союзника Англии — Советской России». Единственно, чего не хотел допустить после своей смерти Чокаев, так это передачи власти Каюму. Заки Валиди, Канатбаев или кто другой, но не бездарный Каюм.

— Врач разрешил жене посетить вас. Что ей передать? — Чокаев очнулся от голоса сиделки.

— Мне нужен нотариус. Составить завещание…

Сестра удалилась…

К вечеру завещание было готово, и Мария Яковлевна унесла его с собой в гостиницу.

Ночью у него снова поднялась температура. Приближался кризис.

Сестра Эрна спешила со шприцем и камфарой в палату к Чокаеву, чтобы предупредить паралич сердца.

— Минутку, Эрна, — послышался голос Фрезе Луизы, — вас просят срочно к телефону.

— Это опять жена Чокаева? Пусть подождет. Чокаеву срочно нужен укол.

— Звонит мужчина, по важному делу.

— Возможно, муж. Не случилось ли что с сыном?

— Тревожный мужской голос. Я не узнала, кто.

Эрна заколебалась.

— Не волнуйтесь. Идите к телефону. Я заменю вас. Дайте шприц и камфару.

Эрна кинулась по коридору в ординаторскую. Дрожащими руками она схватила со стола трубку…

— Слушаю!

— Это сестра Эрна? — раздался в трубке незнакомый мужской голос.

— Да, да. Алло! Алло!

Телефон отключился.

ВКУС ВЛАСТИ

Раньше всех о смерти Чокаева узнал его ближайший помощник и личный враг Вали Каюм.

Поздно ночью в квартире Каюма раздался телефонный звонок. Женский голос устало произнес:

— Он ушел. Просите милости у Аллаха.

Весь остаток ночи изъеденное оспой лицо Мустафы Чокаева стояло перед Каюмом.

Волнение Каюма передалось и его жене.

— Кто звонил? — спросила она, приподнявшись на локте.

— Это не к нам. Кто-то перепутал номер…

— Не хитри, Вали.

— Спи, Рут… Спи… — Каюм тихо погладил жену по голове, поцеловал. И тут же встал с постели.

— Что с тобой происходит? Ты что-то скрываешь?

— Ну, начала фантазировать. Спи!

Но Каюму было не до сна. Как только начало светать, он принял душ и стоял под ним так долго, словно пытался смыть с себя все дурные мысли.

Надел новый черный костюм. Еще бы! Во время болезни Чокаева Каюм исполнял его обязанности. Теперь, когда президент мертв, перед Каюмом открываются такие широкие возможности.

Бессонная ночь на нем не отразилась, а принятый душ смыл ночные тревоги.

— Я попрошу тебя, дорогая, поторопиться. — Он посмотрел на часы. — У нас в распоряжении пятнадцать минут.

— Я не успею. Боже мой! Вечная спешка, вечная давка в электричке и метро.

— Скоро тебе, дорогая Рут, не придется толкаться в электричках и метро.

Рут удивленно глянула в лицо мужа:

— Вероятно, скоро меня будут возить шоферы фон Менде, а может быть, Розенберга или рейхсфюрера?.. — пошутила она невесело.

— Не смейся, дорогая. Пост Мустафы пока еще не занят.

— Пост Мустафы… Разве он отстранен?

— Старик сегодня ночью скончался.

— Значит, ночью звонили все-таки тебе?

— Тише, дорогая. Стены в Германии умеют подслушивать.

Рут насторожилась.

— Кто тебе звонил?

— Не все ли равно, кто? Важно, что Чокаева уже нет в живых. Но об этом никому ни слова! Ты поняла, Рут?

— Не совсем. Почему ты из смерти старца делаешь тайну?

— Я говорю тебе о ночном звонке.

— Вали! Ты меня пугаешь! Что это значит? Я не выдержу пыток гестапо. Святая Мария!

— Успокойся… Поступай, как я тебе советую и все будет хорошо. Ты собралась?

— Идем.

Расставшись с женой, Каюм медленно шагал к Нойенбургерштрассе. И чем ближе он подходил к комитету, тем тревожнее становилось у него на душе. А когда он поднимался по лестничной клетке в свой кабинет, его обуял самый настоящий страх.

«А что, если в Берлине уже известны обстоятельства смерти Чокаева? У всевидящего гестапо железные когти».

В кабинете Каюм долго не приступал к работе. Ждал звонка о смерти Чокаева из Остминистерства, от Ольшевского или от самого профессора фон Менде. Он ждал сообщений от сотрудников-казахов. Он ждал…

Скрипнула дверь. Каюм вздрогнул.

В кабинет тихо вошла секретарша фрау Людерсен — маленькая, слишком любопытная женщина, принятая на работу по рекомендации доктора Ольцши. Ее муж, Людерсен, служил в генеральном штабе германской армии, был доверенным лицом начальника подотдела германской разведки. Через фрау Людерсен в имперском управлении безопасности узнавали все новости комитета.

Каюм недолюбливал фрау Людерсен.

Поздоровавшись, она положила на край стола кипу свежих газет и журналов и молча направилась к двери. Это ему не понравилось.

— Фрау Людерсен, будьте любезны, пригласите ко мне Канатбаева.

— Господина Канатбаева почему-то до сих пор нет.

— Как только появится, скажите, что я жду его.

— Будет исполнено, господин Каюм.

Когда за секретаршей закрылась дверь, Каюм облегченно вздохнул: «Похоже, эта бестия Людерсен ничего не знает о Чокаеве».

Каюм самодовольно потер руки и стал просматривать газеты. Все они пестрели победными заголовками: «Герои весеннего наступления». «Бесстрашные воины». В газетах — портреты, списки немецких офицеров и солдат, награжденных рыцарскими и железными крестами.

Каюм погрузился в сладостные мечты.

Ему виделись немецкие танки в песках Кара-Кумов, на улицах древнейших городов, на площадях Бухары и Самарканда.

Себя Каюм видел фюрером будущего Туркестана — колонии «Третьего Рейха». Колониальное положение Средней Азии и то, что он является слугой тайной полиции, на подачки которой существует, его нисколько не огорчало. «Деньги не пахнут», — повторял он. В мыслях он подбирал себе столицу.

«При Тимуре столицей был Самарканд, при Бабуре — Андижан, при Советах бурно расцвел Ташкент. Какой же город избрать нам?» — раздумывал он.

Каюм достал из ящика стола зеркало. Долго смотрелся в него. В зеркале он увидел красивое, продолговатое лицо с большими черными глазами и по-девичьи густыми длинными ресницами. Каюм поправил галстук, пригладил ладонью слегка вьющиеся волосы… Затем встал, осмотрел свой новый черный костюм. Раздался стук в дверь. Каюм спрятал зеркало в ящик стола. В кабинет стремительно вошел взволнованный Кайгин, ближайший сотрудник Чокаева. На его лице читалась неподдельная скорбь и растерянность.

— Скончался наш ата! Только что звонила Мария Яковлевна.

Каюм постарался придать своему лицу скорбное выражение.

— О Аллах! Как не вовремя, как не вовремя! — сказал он. — Сколько еще предстоит сделать…

— Надо дать некролог в газеты, — перебил его Кайгин, — и выбрать кладбище.

Каюм молчал. На некоторое время его вновь охватило сладостное оцепенение. Кресло Чокаева свободно. И он, только он, является достойным претендентом на него. Но вот Каюм встал. При этом осанка его приобрела еще большую степенность и подчеркнутую важность. Вышел из-за стола и холодно бросил:

— Пока я не согласую все вопросы с Остминистерством, никаких действий, касающихся похорон Чокаева, не предпринимать.

Этими словами Каюм подчеркнул, что он был и остается у руководства комитетом.

Зазвонил телефон.

«Началось», — подумал Каюм, снимая трубку.

— Слушаю.

— Профессор фон Менде просит вас срочно прибыть, машина за вами выехала, — сказал в трубку секретарь Остминистерства.

Имперское министерство оккупированных восточных областей, возглавляемое Альфредом Розенбергом, размещалось на Унтер ден Линден, в доме, в котором до войны находилось советское посольство. Еще до нападения Германии на Советский Союз, в апреле 1941 года рейхслейтер Розенберг разработал план раздела Советского Союза на рейхскомиссариаты и представил Гитлеру их список на утверждение. После некоторых изменений уже в ходе войны были назначены руководители основных рейхскомиссариатов: Москвы — рейхскомиссар Каше, Остланда (Эстонии, Латвии, Литвы, Белоруссии) — Лозе, Украины — Кох, Кавказа — Шикенданц.

Профессор фон Менде пошел дальше в вопросах расчленения Советского Союза, используя для этого национальные различия населявших его народов, результатом чего явилось образование ряда «комитетов», в том числе и Туркестанского.

Сейчас фон Менде и граф фон Шуленбург, бывший посол в СССР, ломали голову над тем, кого поставить во главе комитета.

— А кого думает рекомендовать Остминистерство? — поинтересовался граф.

— Есть колоритная фигура — Заки Валиди…

Что вы, что вы! Дорогой профессор, вы очень рискуете, ставя эмигранта из Советской России, жившего в Турции, на такой ответственный пост.

В свою очередь граф фон Шуленбург как о возможном кандидате упомянул о шестидесятилетием профессоре Галимжанове Идриси. Родом из Средней Азии, во время первой мировой войны в качестве муллы обслуживал военнопленных мусульман, для которых в пригороде Берлина специально была построена маленькая мечеть. А когда окончилась война, он не вернулся на родину. В последнее время Идриси работал в министерстве иностранных дел. Галимжанов был патологическим врагом Советской власти. Благодаря своим знаниям, возрасту и огромным связям с эмиграцией он, по мнению Шуленбурга, был подходящей кандидатурой на эту должность.

— Надо подумать, надо подумать… Да, да… Я подумаю, — лицемерно заверил фор Менде.

Ему было известно, что Галимжанов в начале двадцатых годов под личиной представителя одной из немецких посреднических фирм выезжал в СССР с особым поручением немецких разведывательных органов. В связи с острой нехваткой квалифицированных кадров из Советского Союза в Германию направлялась группа молодых людей для обучения в немецких высших учебных заведениях. Галимжанову было необходимо воспользоваться этим обстоятельством и среди мусульманской молодежи отобрать группу лиц, преследуя свои, далеко идущие цели.

Менде знал, что учащихся из Советского Союза в Германии обрабатывали лучшие специалисты по пропаганде. Однако «невозвращенцем» стал один лишь Вали Каюм.

Но Менде знал также и то, что во время своей командировки в СССР Галимжанов арестовывался органами ОГПУ и при неясных обстоятельствах из-под стражи был освобожден. Поэтому, как немецкая контрразведка, так и Остминистерство испытывали к нему недоверие. Кандидатуру Галимжанова фон Менде и не собирался рекомендовать.

У приемной фон Менде Каюм столкнулся лицом к лицу с одним из чинов Туркестанского комитета Канатбаевым Карисом. Последнее время между ним и Канатбаевым происходила непрерывная грызня за первенство в комитете.

Увидев Кариса. Каюм не подал вида, что удивлен его присутствием. С привычной любезностью произнес:

— Ах, и вы тут, Канатбаев!

— Мария Яковлевна просила меня передать письмо господину барону лично, — ответив на приветствие, пояснил тот.

«Врет, шакал… Портфель выпрашивал», — подумал Каюм.

Однако сообщение Канатбаева о письме вдовы Чокаева обеспокоило его: «Письмо непременно написано Чокаевым… Но что в нем? Завещание? Он ненавидел меня, и если это завещание, то ясно, что не в мою пользу. Не исключено, что это рекомендации самой Марии Яковлевны, согласованные с лидерами мусульманской эмиграции. Она слишком популярна среди мусульманской эмиграции. Ее предложения могут спутать мне все карты»… И, чтобы уязвить Канатбаева, громко сказал секретарю:

— Доложите профессору фон Менде, что я прибыл по его вызову.

В среду руководитель «Ляйтшеле»[7] профессор фон Менде позвонил по телефону в отдел VI-Ц шестого управления имперской безопасности руководителю «Туркоштелле»[8] доктору Ольцше.

— Не найдется ли у вас сегодня время разыграть в биллиард нашу последнюю партию?

— Только после ужина.

— Разумеется.

С тех пор как «Ляйтшеле» и шестое управление имперской безопасности включалось в совместную работу по созданию Туркестанского национального комитета, Татарского комитета «Идель-Урал», Калмыцкого управления, Азербайджанского, Северо-Кавказского, Армянского и Грузинского штабов, профессор фон Менде периодически встречался с начальником отдела — штандартенфюрером СС Грефе и его подчиненными — руководителями разведывательной деятельности в Туркестане, Кавказе, Колмыкии и Татарии.

Руководитель «Туркоштелле» доктор Ольцша, догадываясь о причине приглашения, сделал «пробный ход»:

— До нас дошли слухи, что руководитель кафедры Стамбульского университета Заки Валидов посетил ваше ведомство. Этот тип — сторонник пантюркизма.

Руководитель «Ляйтшеле» тут же парировал:

— Остминистерство всегда было против пантюркизма. Об этом потом. И еще раз уточним: значит, после ужина? Жду.

Барон фон Менде устанавливал шары, когда в биллиардную вошел доктор Ольцша.

— Добрый вечер, доктор Ольцша. Я вижу, вы что-то не в духе? Вот французский коньяк. — Барон указал на столик с вином и закусками.

— Спасибо. — Ольцша изобразил подобие улыбки.

— А куда девался Шелленберг?

— Выехал в Житомир. В полевую штаб-квартиру рейхсфюрера.

— Надолго?

— Как сложатся дела.

Ни Менде, ни Ольцша тогда не знали о том, какие вопросы обсуждали Гиммлер и Шелленберг в Житомире. Об их беседе стало известно значительно позже из дневника Шелленберга. Именно тогда Шелленберг поставил перед Гиммлером вопрос о возможности «компромиссного соглашения» с западными державами, сообщив о некоторых предварительных попытках, которые политическая разведка СС уже предприняла к тому времени.

Шелленберг высказал мнение, что такое соглашение желательно заключить еще до наступления момента, когда военная мощь Германии будет значительно ослаблена. Гиммлер в принципе дал свое согласие, но только после того, как Шелленберг детально изложил свою идею о том, что такой мир даст реальную возможность Германии всецело сосредоточиться на конфликте с Востоком.

Во время игры Ольцша спросил:

— Кем Остминистерство хочет заменить покойного Чокаева?

— Только не Заки Валиди, о котором вы меня спрашивали по телефону, доктор Ольцша.

— Не Заки Валиди?! Так кем же? — после удара, выпрямляясь во весь огромный рост, снова спросил Ольцша.

— Остановились на Каюме.

— Каюм? Этот выскочка?! Уму непостижимо. Если мы ничего не могли добиться с именем Чокаева, что же будет с комитетом и легионом, когда у руководства будет этот жалкий самовлюбленный тип?

— Вали Каюм-хан, — подчернул фон Менде.

— Хан? Ха-ха! Хан…

— Надо же как-то поднять его престиж.

— Мне кажется, что такой титул даст мало пользы. Скорее он сгодится для того, чтобы немного пощекотать честолюбие Каюма.

— Понимаю, комитет нуждается в другом лидере, но что поделаешь… Остальные не лучше, а Каюм двадцать с лишним лет живет в Германии. Он уже наш, не чета всяким прохвостам, живущим в Турции. — Менде явно намекал на Заки Валидова. — Я не уверен, что такие будут работать только на Германию… Кто может на них положиться? А Каюм выращен в нашей оранжерее, на нашей подкормке. Никакой трудности не составит пересадить его в туркестанскую почву, а подкормка остается прежней — немецкой. Будем продолжать эксперимент с Каюмом, и как только наши доблестные войска перейдут Волгу, мы достанем из кармана готового «президента».

— Хáна, — съязвил Ольцша.

— Хана, эмира, президента. Все равно. В конечном счете нам ведь нужно дешевое сырье… Пересадим его с берлинских улиц на улицы Ташкента. И доходы из Туркестанской колонии потекут в наши карманы.

— Это уж как водится, но что мы должны считать Туркестаном?

— Мне кажется, что этот вопрос вызовет сейчас определенную сложность. У меня сегодня был казах Канатбаев.

— Вот как! Он и у вас успел побывать? Он прорывался ко мне, но я его не принял. Пришел навязывать себя в президенты…

— Вот, вот. Он выдвигает идею Великого Туркестана.

— Мы маленький не можем создать, а он предлагает «великий». Горячая голова!

— Но после перехода наших войск через Волгу Канатбаев может понадобиться не в Ташкенте, так в Алма-Ате, а для Алма-Аты у нас пока нет готовенького правительства. Сторонники Канатбаева и Каюма даже при наличии всякого рода «трений» будут активно бороться против Советской власти. Это для нас главное. А войдет ли Алма-Ата в Туркестан, это не Каюмы и не Канатбаевы решают. Туркестан будет нашей колонией. Я бы просил вас, доктор Ольцша, объявить Каюму наше решение.

Поближе познакомившись с деятельностью Каюма, Ольцша окончательно убедился в том, что тот загубит дело. Новоиспеченного президента не хотели признавать ни Майер Мадер, ни офицеры, ни эмигрантские круги в Турции, потому что он отстранял от работы в комитете своих эмигрантов-земляков. Делал это исключительно из боязни соперничества, а также по причине личной вражды с лидером эмигрантов в Турции Заки Валиди — ближайшим сторонником Чокаева. И тем не менее Ольцша пока не видел возможности сместить Каюма.

В октябре 1942 года Канатбаев созвал своих приближенных в ресторан «Потсдамерплац». Присутствовали Кайгин, Тыныбеков, Айтбаев и Уравимов.

— Я собрал вас, господа, чтобы навсегда скрепить наш союз, — С этими словами Карим Канатбаев достал из кармана исписанный лист бумаги. Это было письмо за подписью Кайгина-Кайболдина и Канатбаева, адресованное Розенбергу, копии министру иностранных дел Риббентропу, главному командующему вооруженными силами Кейтелю и рейхсфюреру СС Гиммлеру.

— «…Вали Каюм-хан и его сторонники отказываются сотрудничать с казахами, киргизами, татарами, башкирами; мы выдвигаем идею создания правительства для всех этих республик… Туркестан без Татарии и Башкирии не может стать самостоятельным государством, способным защитить свою свободу. Любой китайский богдыхан будет в состоянии подмять его под себя. Казахстану с его неисчислимыми богатствами не обойтись, в первую голову, без помощи самой Германии, а потом уж Татарии, где рабочих рук гораздо больше, чем в Туркестане. Только в тесном сотрудничестве народностей русского Востока заложена предпосылка быстрого роста их благосостояния, что прямо отвечает интересам Германии. Поэтому, кто из нас противится этому, тот вредит общему делу»…

— Кто согласен с этим?

— Все согласны.

— Тогда через связных мы уведомим своих людей в подразделениях Туркестанского легиона о письмах Розенбергу и другим. Напишем, что, вероятно, скоро в их подразделения прибудут правительственные комиссии, которым также будет необходимо изложить эти требования. Но прежде нам надо провести разъяснительную работу среди легионеров. Постараемся привлечь их на свою сторону.

Письмо это было прочитано во всех немецких инстанциях. Однако оно не привело к пересмотру туркестанской политики. Нельзя не отметить, что эти разногласия в целом были выгодны немецким разведывательным органам, использующим обе конкурирующие стороны для борьбы против СССР.

Получив шифровку из Легионово от Орозова, Чаров пригласил к себе в кабинет полковника Коновалова и подполковника Джузенова.

— Друзья, — начал он с тревогой, — нынешняя шифровка тридцатого о загадочной смерти Чокаева и замене его Каюмом должна насторожить нас. Обстановка на советско-германском фронте в настоящее время требует от фашистского командования переброски большого количества войск на южные участки фронта.

Только за последние два летних месяца на Восточный фронт переброшено из Италии, Румынии, Венгрии, Словакии около семидесяти дивизий и бригад. Проведена насильственная мобилизация в Польше, Чехословакии.

Действуя подкупом и угрозами, гитлеровцы вербуют также отряды из уголовников и любителей чужого добра в Испании, Бельгии, Голландии. Подтянув основные силы и резервы и создав на южных участках значительный перевес войск и техники, серьезно потеснили наши части и захватили большую территорию в районе Дона и Кубани. Заняли города Новочеркасск, Шахты, Ростов, Армавир, Майкоп. Немцы полагают, что недалек путь до азербайджанской нефти и Средней Азии.

В этих условиях немецкая разведка активизиурет заброску в указанные регионы агентуры из туркестанцев и пропагандистов ислама в Средней Азии. Гитлеровцы непременно, как и в первую империалистическую войну, займутся подготовкой мулл.

Это предвидение генерала Чарова спустя год сбылось: в Дрездене была организована школа мулл.

— Сейчас немцы могут направить на Восточный фронт отдельные батальоны, которые будут сражаться насмерть против «неверных» под знаменем Ислама. От наших людей в немецком тылу тоже нужны активная пропаганда и разведка. Немедленно поручите «тридцатому» разыскать чокаевский архив со списками его агентуры…

НОЧНОЙ ВЫЗОВ

Глубокой ночью Ахмата разбудил адъютант Майера Мадера:

— Орозов, к генералу!

Ахмат открыл глаза.

— В такой час?

— Не рассуждай. Живо! Живо!

«Что я натворил? — подумал Орозов, анализируя свое поведение за последние дни. — Ничего, кроме передачи шифровки, я не предпринимал».

Он быстро оделся. На ходу застегивая шинель, побежал к генералу.

Мадер сидел у камина. При появлении Орозова он даже не повернул головы, лицо его оставалось неподвижным. Трудно было разгадать его мысли. С 1912 года он занимается Туркестаном, доставляя много хлопот царской контрразведке. Но в России грянула революция, и Мадер, быстро поняв, что с большевиками шутки плохи, переключился на Китай и 13 лет был советником у Чан Кайши. Потом Токио…

— Вот приказ из Берлина. Поздравляю, тебе присвоено звание лейтенанта.

Ахмат встал на вытяжку:

— Спасибо, герр генерал! Хайль Гитлер!

— А вот… — Мадер порылся в ящике стола, достал другую бумажку. — Вот письмо от Каюма. Поедешь в Берлин. Там есть для тебя дела. Я думаю, что сюда ты больше не вернешься. — Мадер достал из ящика стола еще один пакет.

— Возьми и это, сын мой! Передай пакет лично доктору Ольцше. Он работает в VI управлении Главного управления имперской безопасности. Я думаю, что будет лучше, если мой племянник обратит на тебя внимание. Он недолюбливает Каюма. Будь осторожен. Передай ему письмо сразу, как прибудешь в Берлин. А теперь ступай.

Щелкнув каблуками, Ахмат вышел из кабинета Мадера.

«Происходит что-то непонятное. Меня произвели в офицеры. Мадер сказал, что Каюм хочет дать мне новую должность. Рассказал о своем племяннике Ольцше из РСХА, просил передать ему письмо. Нет, распечатывать его не надо. Уверен, генерал пишет обо мне… Просил, наверное, чтобы Ольцше присмотрелся ко мне и взял к себе на службу…»

Было начало февраля 1943 года. Орозов прибыл в Берлин и направился на Нойенбургерштрассе, 14. Когда он вошёл в приемную, фрау Людерсен положила трубку и вопросительно взглянула на него.

— Орозов, — представился Ахмат и положил на стол удостоверение. Фрау Людерсен взглянула на документ и сказала:

— Прием окончен.

— Я по вызову Вали Каюм-хана.

— Зайдите к начальнику отдела военнопленных, — после некоторого раздумья сухо порекомендовала она.

Начальник отдела военнопленных туркестанцев Лукин Кабулай по существу вопроса беседовать не стал. Объяснил только:

— Господин Вали Каюм-хан занят. Придите завтра. Вот вам направление в гостиницу и карточка на продукты. Да, вот еще что, имейте в виду, туркестанцам после двадцати двух часов по Берлину ходить воспрещено. До завтра.

На другой день президент принял Орозова. Когда он в сопровождении Лукина вошел в кабинет, Вали Каюм-хан поспешно выключил приемник. В этот день украдкой от членов комитета Каюм слушал радио и ждал, что вот-вот прозвучит уверенный голос диктора, сообщающий о грандиозной победе, от которой содрогнется мир. Но вместо этого снова и снова повторялись траурные мелодии по случаю гибели в Сталинградском котле трехсоттысячной армии Паулюса. Каюм-хан встал:

— Я вызвал вас, Орозов, чтобы предложить работу в Туркестанском комитете…

Чаров держит в руках шифровку, только что полученную из Берлина от Орозова. В ней сообщалось, что в один из районов Гурьевской области готовится заброска группы агентов во главе с Кокозовым.

Он нажал кнопку звонка. В кабинет вошел высокий молодой капитан.

— Выясните, когда должен вернуться из командировки полковник Коновалов. Если вернулся, пригласите его ко мне.

Как только Коновалов появился в кабинете, Чаров поспешил поделиться радостным известием:

— Капитан Орозов в Берлине!

— Вот так Орозов… Это наша школа, Борис Федорович!

— Все это хорошо. Но дату заброски Орозов не указал.

— Выходит, не знает. А это может случиться не сегодня, так завтра.

Чаров поднялся во весь свой исполинский рост. Подошел к карте:

— Петр Петрович, ты ведь бывал в Гурьеве?

— Бывал. Сплошная копоть от мазута и комары. Ты же сам посылал меня из Ташкента в Гурьев. — Коновалов подошел к карте. Как циркулем обвел пальцем кружок на карте. — Вот тут мы и накроем Кокозова.

Через неделю в Гурьеве Коновалов присутствовал на допросе Кокозова. Опустив голову, «Кокоз» сидел перед следователем, который уже второй день задавал ему одни и те же вопросы на казахском, русском и немецком языках. До сих пор Кокозов не проронил ни слова.

— Не понимаю, на что вы рассчитываете? — устало вздохнул следователь. Не обращая внимания на его вопрос, Кокозов искоса глянул на Коновалова. Снова опустил голову.

— Мы вас слушаем, — после затянувшейся паузы спокойно произнес Коновалов. — У вас где-то есть семья?

Этот простой вопрос неожиданно вывел Кокозова из оцепенения.

— Я знаю, — начал он по-русски, — буду ли я молчать или расскажу правду, меня теперь все равно расстреляют!.. Но я не изменял Родине и если бы вы не задержали меня, я сам бы к вам явился. Но доказать это теперь уже не смогу…

— А вы попытайтесь.

И Кокозов начал давать важные сведения.

…Через линию фронта всю группу перебросили на самолете с Мариупольского аэродрома… Перед выброской было дано задание: собрать сведения о дислокации и передвижении советских войск, их количестве, вооружении. Группа должна была вести пропаганду среди населения идеи создания «неделимого туркестанского государства»…

…После первого донесения Главному командованию «Зюд» руководитель гаупштурмфюрер СД Феннер планировал переброску в район Гурьев-Эмба еще трех групп. Немецкая разведка рассчитывала не столько на качество засылаемой в советский тыл агентуры, сколько на ее количество. В Москву тут же была отправлена телеграмма: «Из Мариуполя в район Гурьева вылетают три группы во главе с Телегановым, Баскораевым и Наталяковым».

Кроме того, Кокозов назвал лагерь Зандберг, где проходила экипировка диверсантов, засылаемых в советский тыл. В Зандберге была мастерская по изготовлению документов, печатей, военного обмундирования.

Через две недели Коновалов отправил очередную телеграмму в Москву Чарову: «Пришел к выводу, что «Кокоза» можно включить в игру. Делать это надо срочно».

Чаров радировал: «Ваш план о включении Кокозова в игру одобряю. Кокозов должен встретить все три группы».

Только после этого в штаб Главного командования «Зюд» Феннеру была отправлена радиограмма»:

«Обосновались в Гурьеве. Приступаем к выполнению задания. Кокоз».

Неделю спустя из Гурьева в Москву пришла шифровка: «Все три группы обезврежены. Коновалов».

Немецкие войска на советско-германском фронте терпели поражение за поражением. Советская армия упорно продвигалась на запад, освобождая родную землю. В этой обстановке Остминистерство, задуманное как учреждение, регламентирующее жизнь именно оккупированных территорий, неизбежно теряло значимость.

С Остминистерством остро конкурировало РСХА, которое тоже разрабатывало вопросы политики в отношении народностей Советского Союза. Представители комитетов по всем вопросам и особенно об улучшении материальных условий и более сносном обращении с легионерами со стороны немецких офицеров предпочитали обращаться не в Восточное министерство, а в Главное управление имперской безопасности.

Воскресным утром Каюм навестил доктора Ольцшу.

Ольцша сразу догадался, зачем прибыл президент в неурочный час. Поднялся с кресла, чтобы поздороваться с гостем. Каюм едва коснулся руки Ольцши и в ответ ощутил достаточно холодное рукопожатие. Кольнуло обидой и то, что Ольцша произнес приветствие на немецком языке, хотя раньше встречал Каюма неизменным «солом олейкум».

— Что же мы стоим? Садитесь, Каюм.

Наступило неловкое молчание.

В который раз Каюм обдумывал ситуацию, в которой оказался. Его бесило то, что он, фюрер туркестанцев, выступает в роли просителя. В тишине они внимательно разглядывали друг друга. Ольцша — высокий, стройный шатен, в очках, за которыми холодно светились небольшие голубые проницательные глаза. Он полон уверенности и силы.

Каюм — начинающий седеть брюнет, с большими карими, плутоватыми глазами, уже не веривший в свою звезду.

Ольцша с иронией и даже с некоторым пренебрежением смотрел на Каюма, потирающего озябшие на осеннем холоде женственные руки.

«С чем все-таки он сейчас пришел? Этот человек без родины, вечно ластящийся к высокопоставленным людям в Остминистерстве и Главном управлении имперской безопасности. Его, как щенка, перетаскивали с одной кушетки на другую. Потом этот щенок вырос в холеного пса. Научился понимать и угадывать желания своих хозяев и лаять, когда они того пожелают. Этот пес пришел сейчас ко мне, гауптштурмфюреру СС Ольцше, чтобы что-то разнюхать».

Каюм решился прервать молчание.

— Доктор Ольцша, вы забираете к себе лучших моих людей.

— Кого вы имеете в виду?

— Ну вот вам свежий пример — Орозов. Я еще не знаю, что из него получится, а вы…

— Если он вам нужен — берите. Ссориться из-за этого не будем.

— Позвольте высказаться откровенно.

«Это уже другой разговор, — подумал Ольцша. — Значит не в Орозове дело».

— До сих пор идет разговор о Туркестанском комитете, о туркестанском правительстве и главе этого правительства — президенте. Но ведь это только слова. На деле Туркестанский комитет создан вами и профессором фон Менде. Кто я такой? Президент, как вы меня назвали с профессором. Но никто меня не избирал. А правительство формируем мы с вами. Профессор фон Менде утверждает кандидатуры. Кто же этот всемогущий фон Менде? Доктор Герхард фон Менде, оказывается, всего-навсего начальник 1-го отдела Министерства по делам так называемых оккупированных восточных областей. Но поговаривают, что руководство восточными вопросами перейдет к Гиммлеру. Верно ли, что обергруппенфюрер Бергер станет государственным секретарем Остминистерства, и Менде будет подчинен штабу политического руководства Главного имперского управления по всем вопросам планирования национальной политики? А что будет с комитетом? Надо же поднимать престиж комитета, нужны экстренные меры, нужны гарантии. Иначе мы не наберем нужные нам кадры, не поднимем дух туркестанцев.

— Фюрер поднимет, — оборвал его доктор Ольцше. — У нас они будут перевоспитаны, мы знаем, как сделать послушными те низшие существа, которые не желают поддаваться перевоспитанию. — Вид у него был надменный, в глазах легкая усмешка. — Что бы вы хотели? Разве вам мало того, что вы имеете?

— Я говорю о поднятии авторитета комитета… Нужен конгресс.

Зазвонил телефон.

— Профессор фон Менде? — спросил Ольцше.

— Узнали?

— Ваш голос трудно не узнать.

— Что нового? — начал издалека фон Менде.

— Пока без перемен.

— А я слышал, что в вашем сейфе новые планы? Вы хлопочете о создании института?..

— Да. Но согласится ли рейхсфюрер. — Ольцше не хотелось в присутствии Каюма вести разговор об институте АТ. — Но об этом не стоит говорить по телефону.

— Согласен… Где мы встретимся?

— В гостинице «Адлон». Завтра в 20 часов. Вас устраивает?

— Вполне. До свидания.

«Знаю, что ему надо… — кладя трубку, подумал Ольцша. — Что-то пронюхал о Бергере. Этот плут все время пытался поймать меня на крючок, но попался сам».

После такой беседы Ольцше с Менде Каюм и вовсе сник. Коль Ольцша может так говорить с самим Менде… Значит, слухи о Бергере верны.

— Я понимаю, что мы мало чего достигли, — продолжал он разговор. — Но мне чинят препятствия не только пленные туркестанцы. Их-то я приберу к рукам. Хуже, когда мне чинит препятствия и кое-кто из влиятельных особ, — и Каюм разразился бранью в адрес Великого Муфти.

Ольцша сам считал, что значение, которое придает себе Муфти, является преувеличенным. Знал, что немецкие исламисты, и прежде всего профессор Хартман, считают, что звание «Великий Муфти» с научной точки зрения для всего Ислама является незначительным. Но зная и то, что рейхсфюрер Гиммлер ценил Великого Муфти высоко, видел в нем почти халифа, он возразил Каюму:

— Я не берусь обсуждать с вами Великого Муфти. Я был свидетелем, когда на пренебрежительное заявление в адрес Великого Муфти одного высокопоставленного лица обергруппенфюрер Бергер заявил: «Я запрещаю все нападки и интриги против Великого Муфти, в противном случае я пожалуюсь рейхсфюреру СС. Я считаю Великого Муфти действительно великим, преданным Германии человеком».

Каюм прикусил язык.

Ольцша замолчал, выжидая. Он догадывался, что Каюм не решается приступить к главному, ради чего и начал этот разговор.

Наконец Каюм-хан не выдержал:

— Позвольте узнать, господин Ольцша, соответствуют ли действительности слухи о том, что Главное управление имперской безопасности поддерживает идею о формировании воинских частей из пленных мусульман?

— До меня еще не дошли эти слухи.

— Я не заслужил такого недоверия, доктор Ольцша. Мне известно, что ваш дядюшка, генерал Мадер, что-то затевает в этом направлении.

— Возможно, вы более осведомлены, чем я, — мягко улыбаясь, парировал Ольцша. Он прекрасно знал, что внесенные генералом Мадером предложения насчет создания мусульманского полка СС, не подчиненного комитету Каюма, будут рассматриваться у Шелленберга не позже следующей недели.

— Если все-таки эти сведения в какой-то мере правдивы, — продолжал настаивать Каюм-хан, — я прошу вас, доктор Ольцша, встать на защиту комитета в вопросе комплектования легиона. Вы же хорошо знаете, с каким трудом идет это дело.

Ольцша смотрел на Каюма и думал:

«Ты совсем не разбираешься в политике, тем более в военных вопросах. И не разберешься в этом, пока будешь на все смотреть только, как говорят русские, со своей колокольни. Одно дело, когда наши войска стояли у Волги, когда от нашей мощи содрогался весь мир. Сейчас — другое. Мы терпим одно поражение за другим… Мы просто обязаны взяться за создание новых формирований, объединенных под общим немецким командованием…»

— Если обстановка потребует, мы пересмотрим наши взгляды на все вопросы формирования воинских частей, — отрезал доктор Ольцша.

Каюм хотел еще что-то сказать, но, глянув на Ольцшу, отказался от своей мысли. Ольцша дал понять, что разговор на эту тему окончен.

Отвесив поклон, Каюм вышел. Настроение у него было подавленное. Он представил себе вполне реальную картину конца его туркестанской власти. Конец почету, деньгам. Что же у него остается? Кучка приближенных… Да президентская печать… Вот и весь арсенал для борьбы за Туркестан.

Досадную горечь унижения почувствовал Каюм после этой встречи. Он зябко поежился и направился к станции метро. Дул холодный ветер, кружа и разбрасывая снег по улицам Берлина.

— Итак, — начал совещание Шелленберг, — как ни печально, я должен констатировать, что формирование легионов по национальному признаку, проводимое Восточным министерством, Верховным командованием совместно с комитетами, не оправдало наши надежды. Например, формирование Туркестанского легиона зачинатели провалили.

Шелленберг повернулся к генералу Мадеру, сидевшему от него справа:

— Я хорошо помню, уважаемый генерал, то время, когда вы… Да, да, вы… вместе с Чокаевым носились с идеей создания такого легиона… Тут есть еще один сторонник этой идеи, — он глянул в сторону Ольцши, но не произнес его имени…

Генерал Майер Мадер засопел, но возражать не стал; Шелленберг был прав. Хотя туркестанский легион формировался в Легионово по инициативе Остминистерства и лично профессора фон Менде, он, генерал Майер Мадер, не только не возражал против этого, но и с большим рвением взялся за сколачивание первых батальонов.

Сейчас, когда Главное управление имперской безопасности решило сколотить новое воинское соединение, более надежное, чем прежние части, на обсуждение был представлен «план Мадера» об организации «Восточно-мусульманского полка СС».

— А что скажет доктор Ольцше? — заканчивая совещание, спросил Шелленберг. — Вы согласны?

— Я не возражаю против того, чтобы в полку функционировали батальоны, сформированные по национальному признаку.

— У вас все?

— По этому вопросу все. Я хотел только знать, как решен вопрос насчет института «Арбайтсгемайншафт Туркестан»?

— Могу порадовать: положительно. Рейхсфюрер одобрил ваш проект. Поздравляю…

АТ был задуман как научно-исследовательский институт, и в то же время как учебный пункт для пропагандистов и разведчиков.

План Мадера пришелся очень кстати для доктора Ольцши. Теперь не надо будет идти к Каюму и Менде на поклон, чтобы заполучить себе нужных людей из мусульманской массы. А для АТ ему надо много людей. Очень много. В АТ он создаст и возглавит отделение медицины.

План Мадера устраивал и Шелленберга.

Доктор Ольцша был в хорошем настроении. Еще бы! Он добился поддержки Гиммлера в деле организации Мулла-Шуле. Это еще одна победа над фон Менде и над Каюмом.

ОТЪЕЗД ВДОВЫ ПРЕЗИДЕНТА

Доктор Ольцша пригласил Орозова в гостиницу в номер.

— Добрый вечер, Орозов! — приветствие прозвучало холодновато.

«Какая муха его укусила? Почему он не в духе?» — подумал Орозов. На столе лежала газета «Правда». Сводка «Совинформбюро», сообщавшая об освобождении Советскими войсками Смоленска и Рославля, обведена черными чернилами. На полях поставлен рунический знак.

Орозов не раз видел, как доктор Ольцша ставил подобные знаки, когда в газетах сообщалось о каком-либо трагическом для Германии событии.

«Вот где собака зарыта… Наши войска громят фашистов». Орозов едва сдержал радость.

— Закуривайте, Орозов…

Ахмат отрицательно покачал головой.

— Ну тогда рюмку водки?

— Аллах запрещает пить этот горячительный напиток.

— Будет вам, Орозов, сваливать все на Аллаха, — наполняя две рюмки, пробурчал доктор Ольцша.

— Если настаиваете… За успех в наших делах.

— Согласен. Пока у нас с вами дела идут неплохо. Но в связи с общей обстановкой на фронтах нам прибавляются новые заботы. Мы должны вбивать в башку каждого туркестанца уверенность в победе немецкого оружия. Многие из них охвачены серьезной болезнью — унынием. Кто-то разносит этот вирус. Кстати, Орозов, откуда вы знаете семью Мусабаевых?

Вопрос был неожиданным и встревожил Ахмата. Он поспешил ответить.

— С семьей Мусабаевых я не знаком. Я видел однажды Мусабаеву в доме Мустафы Чокаева.

О Мусабаевой органы СД располагали кое-какими сведениями. В прошлом жена миллионера — казаха, проживавшего в Китае и Англии. После его смерти, в тридцатых годах, выехала с сыном в Турцию. Там вторично вышла замуж за эмигранта — туркмена Когоды Ахмеда-оглы. Сейчас ее муж — преподаватель медицины в Берлинском университете. Поскольку Мусабаев был связан с англичанами, СД подозревало и Мусабаеву в причастности к этим связям. Дело Мусабаевой вел доктор Ольцше. Просматривая документы, он натолкнулся на донесение, в котором, не вдаваясь в подробности, сообщалось, что Орозова видели с Мусабаевой.

— Я не думаю, что Мусабаева вас интересует. К тому же меня с ней не знакомили. Мне ее лишь показали.

— Кто?

— Асан Кайгин.

— Кайгин? Когда? И как вы попали к Чокаевым?

— Это было до нашего с вами знакомства. Я в группе легионеров приезжал из Легионово на похороны Чокаева. При отъезде, когда прощались с Марией Яковлевной, Кайгин мне показал женщину в черном. «Знаешь, кто она? Это очень влиятельная женщина среди мусульманских эмигрантов в Турции. Госпожа Мусабаева».

— А Кайгина вы давно знаете?

— Он появился в Легионово за день до первого приезда туда Чокаева.

— И Каюм?

— Нет. Каюм приехал вместе с Чокаевым, сразу проявил свое высокомерие… Кайгин, не в пример Каюму, был сдержан. Вы знаете, что он до войны был журналистом.

— Да, его биография мне известна. Был на фронте командиром, попал в плен. Сейчас сотрудничает в антисоветских националистических газетах.

— В Легионово Кайгин подолгу со мной разговаривал. Хвастался, что Чокаев любит его, как сына, что он, Кайгин, хочет написать о нем книгу. С моих слов он знал, что я работал в школе преподавателем истории. Не знаю, может быть, стараниями Кайгина я оказался в Берлине. Но официально вызвал меня сюда Каюм-хан.

— Которого Кайгин и Канатбаев терпеть не могут. Канатбаев метит на его место. Ну хорошо, — после некоторой паузы заключил доктор Ольцша, — я думаю, что Кайгин как раз тот человек, который поможет вам, Орозов, наладить связи с семьей Мусабаевых. Понаблюдайте за их домом. При жизни Чокаева Кайгин и Канатбаев не вылезали из квартиры Мустафы. Они, по сути дела, были его агентами. И Кайгин и Канатбаев всякими путями, а Чаще всего через его жену добивались выгодных для себя кадровых или иных решений. Они и сейчас частые гости вдовы президента. Там постоянно бывает и семья Мусабаевых. Мусабаева не молода, но все еще привлекательна, к тому же очень хитра.

«Что задумал доктор Ольцша? Вероятно, служба безопасности напала на какой-то неизвестный мне след, — подумал Орозов. — В чем дело? Почему Ольцшу заинтересовали именно сейчас люди из Турции? Турция! За четыре дня до нападения гитлеровцев на Советский Союз между Германией и Турцией был заключен договор о дружбе и ненападении. Турция пропускала через морские проливы военные корабли Германии и ее союзницы Италии».

— Вот еще что. Установите, верно ли, что Алмамбетов, заместитель Каюм-хана, с ними заодно. Вам все понятно?

Орозов кивнул.

На другой день Орозов поднялся с постели, мучаясь от боли в желудке. А ведь сегодня предстояла встреча с Кайгиным, который без вина не может и дня прожить. Ахмат позвонил Кайгину в комитет на Нойенбургерштрассе.

— Асан, это ты? Привет! Это Ахмат.

— Что стряслось, звонишь чуть свет?

— Позже тебя не застанешь. Что делаешь вечером? Надо бы поужинать вместе у Ходжи.

— Исключено. Сегодня прощальный вечер у Чокаевой. Я должен быть. Завтра она едет в Париж.

— Надолго?

— Насовсем. У меня идея. Приходи на проводы.

— Не совсем удобно. Она меня не знает. Кто еще там будет?

— Как всегда, Канатбаев Карие, вся семья Мусабаевых, несколько студентов из Турции, возможно, кто-нибудь еще. Идешь?

Все складывалось на редкость удачно для знакомства с Мусабаевыми.

— Можно поехать, — как бы нехотя ответил он, — правда, я буду там не в своей тарелке… Ну что ж, Асан, заезжай за мной.

Орозов нажал на рычаг телефона. Задумался. Не выпуская трубки, порылся в тумбочке, проглотил таблетку, потом позвонил доктору Ольцше.

— Извините за беспокойство, доктор Ольцша.

— Говорите!

— Знаете ли вы, что Чокаева завтра уезжает в Париж?

— Упрямая женщина! Все-таки решила ехать, несмотря на наши уговоры.

— Я дал согласие на предложение Кайгина вечером быть у вдовы президента.

— Правильно сделали, что согласились. Чокаева еще будет нам нужна. У нее архивы Мустафы. Да и ее влияние в отдельных эмигрантских кругах Турции и особенно среди казахов-легионеров можно будет использовать.

Мария Яковлевна приветливо встретила Кайгина и Орозова.

— Дорогой Асан, рада вас видеть!

— Это мой друг, лейтенант Орозов. Его уважал наш дорогой ата.

— Я что-то не припоминаю вас, лейтенант… Вы в нашем доме, по-моему, впервые?

— Не велика птица, можно и забыть, Мария Яковлевна. Но однажды я был здесь. В составе группы военных приезжал из Легионово на похороны президента.

— Да… да… Спасибо вам, — смутилась Мария Яковлевна… — Раздевайтесь. Я сейчас представлю вас гостям.

Они вошли в столовую. Среди гостей Орозов неожиданно увидел заместителя президента Туркестанского комитета Сатара Алмамбетова.

«Почему он здесь? — промелькнуло в голове Ахмата. — Заместителем президента его рекомендовал Каюм-хан, а сам он заодно с Кайгиным и Канатбаевым. Не зря Ольцша предложил установить за ним наблюдение».

Взгляды Орозова и Алмамбетова встретились, и Ахмат прочитал в глазах заместителя президента заметное беспокойство. Когда Орозов кивком его приветствовал, тот в замешательстве даже не ответил, отвел взгляд и с укоризной и тревогой взглянул на Кайгина. Тот знаком руки дал понять, что Орозова не следует опасаться.

Ахмат между тем для себя отметил: «Один-ноль в мою пользу. Берегись, предатель Сатар».

Мария Яковлевна представила Ахмата только Мусабаевой:

— Любопытно, господин Алмамбетов, что сейчас происходит во Франции? — возобновила разговор Мусабаева. — Какие новости вы привезли оттуда?

— Во Франции с каждым днем растет число террористических актов против немцев и тех, кто с ними сотрудничает. Главнокомандующий западной группой немецких войск издал приказ о проведении карательных акций вплоть до расстрела. Но число терактов растет.

— Мария Яковлевна, голубушка, видите, в какое пекло вы едете. Может быть, повремените, — сказала Мусабаева. — Правда, сейчас везде не сладко. На посла в Турции фон Папена тоже было организовано покушение. В нем замешаны русские Павлов и Корнилов.

Орозов знал, что это была «утка», пущенная немецкой разведкой с целью вызвать вражду к СССР у турецкого населения. Вдохновляемые из Берлина, профашистские круги в Турции подталкивали правительство к войне против СССР. Фон Папен делал немало усилий для того, чтобы пантюркистские организации превратить в фашистские и с их помощью оказывать давление на турецкое правительство. Если же оно окажется непослушным, совершить государственный переворот.

Звонок в прихожей прервал разговор гостей. Открывать пошел Кайгин. Возвратился он с Канатбаевым и Когоды Ахмедом-оглы.

— Ну, кажется, все в сборе, друзья мои! — приветливо сказала Мария Яковлевна. — Как ваши успехи, Карие? Что ответили в верхах на ваше с Адаевым предложение?

— В течение часа мы доказывали фон Менде важность нашей идеи, но он, как и прежде, не стремится к созданию «Большого Туркестана», в который должны войти Казахстан, Татария и Башкирия. Но я теперь знаю, что нам делать. Каюм расплакался перед Остминистерством, просит вернуть от генерала Власова всех солдат-туркестанцев, зачисленных в Русскую Освободительную армию. Сейчас немцы на это не согласятся. Мы же, напротив, заявим, что уйдем от Каюма к Власову, чтоб создать блок антисоветских сил, пойдем на объединение с КОНРом[9] при условии, что немцы признают наш новый антисоветский центр — Туркестанский Национальный Совет. Мы переманим к Власову своих солдат-единомышленников…

Канатбаев оборвал себя на полуслове, заметив, как внимательно слушает его лейтенант Орозов.

Возникла неловкая пауза, и Мария Яковлевна поспешила переменить тему:

— Довольно, господа, о политике. Попробуйте вот этот салат.

Больше к серьезным вопросам не возвращались.

Когда гости стали расходиться, пьяный Кайгин протянул руку на прощанье Орозову:

— Ты извини. Я не могу пойти вместе с тобой. Я должен помочь Марии Яковлевне уложить вещи. Думаю, ты на меня не обидишься. Завтра, если сможешь, приезжай прямо на вокзал проводить Марию Яковлевну.

— Алмамбетов сегодня что-то не в духе?

— Увидел тебя и разволновался. Он всегда чего-то боится.

На улице Алмамбетов окликнул Орозова. Ахмат остановился. Они вместе прошли к автобусной остановке.

— Я надеюсь, — начал он, — что о моем посещении вдовы президента не будет знать доктор Ольцша и Каюм-хан.

— Воля ваша, мурза Алмамбетов… Разве вы не свободны выбирать себе знакомых? — похоже, Сатар не заметил иронического тона Орозова.

— Мы с тобой киргизы, Орозов. Мы — братья, и нам всегда надо помнить об этом.

«Нет, Сатар, — думал Орозов. — Настоящему киргизу брат каждый, кто сражается с фашистскими захватчиками. А ты, Сатар, трус и предатель. Ты предал Родину, а сейчас предаешь и своих, таких же, как ты, отщепенцев. Жаль, что пока я не могу тебе все это высказать вслух».

— В общем, имей в виду, Орозов, что у Чокаевой я оказался совершенно случайно.

Расстались холодно.

Шелленберг совершал традиционную утреннюю прогулку верхом. Его сопровождал доктор Грефе и доктор Ольцша. Речь шла о предстоящем Венском конгрессе.

— Ваше мнение о конгрессе? — обратился Шелленберг к Грефе.

— Я не возражаю против расширения платформы комитета, но только в том случае, если это не увеличит власть Каюма. Поэтому я против всяких конгрессов. Я даже против посылки на это собрание представителя от Главного управления имперской безопасности. Если оно все-таки состоится, я считаю достаточным послать в Вену доверенное лицо Ольцши в качестве наблюдателя…

— Хотим мы с вами этого или нет, конгресс состоится. Это согласовано с фюрером. Остминистерство этой акцией рассчитывает поднять свой авторитет… Итак, вы против, доктор Грефе? — Шелленберг помолчал. — В таком случае, поступайте так, как считаете нужным.

Возвратившись от Шелленберга, Ольцша вызвал к себе Ахмата Орозова.

Он был мрачен, шагал взад и вперед по кабинету, погруженный в тяжелые размышления.

Секретарша принесла сводку. Ольцша стал читать:

«Северо-западнее и севернее города Яссы наши войска продолжали нести бои с противником…»

«Яссы… Яссы… Это недалеко от Бухареста…»

Вспомнились заверения фюрера: «Советская Россия исчезнет с карты мира через восемь недель». Прошло три года…

Остминистерство, сборище в Вене… Все это по сравнению с надвигающейся катастрофой казалось мышиной возней. Но нет, нельзя распускаться.

— Вот что, Орозов, — срочно поедете в Вену. — Ваша задача: следить на конгрессе за поведением Каюма и других туркестанцев. По возвращении представьте мне письменный отчет. Вот вам письмо. С ним обратитесь к нашей сотруднице Гайнтель…

Ольцша запечатал конверт. Написал венский адрес и вместе с пригласительным билетом вручил Орозову.

Из Берлина поезд вышел рано утром. Орозов расположился в шестиместном купе.

За окном зеленели сады. Орозов вспомнил Чуйскую долину, маленький свой Бешкорюк. Весной он утопал в клубах белой пены цветущих яблонь и вишень…

7 июня 1944 года Орозов прибыл в Вену.

8 июня в день открытия конгресса в вестибюле клуба на площади Штайбергплац было многолюдно, но не шумно. Делегаты переговаривались вполголоса, а то и шепотом.

— Ну, что скажете? А ведь Каюм добился своего.

— Каюм? Вы недооцениваете Розенберга и профессора Менде.

— Если говорить точнее, и Шелленберга…

— Но будет ли толк? Одно дело, когда фронт был у Сталинграда, другое — когда советские войска в Румынии.

Шепот смолк. Толпа расступилась. В зал величественно прошествовал Великий Муфти, провожаемый любопытными взглядами.

Все устремились следом.

Канатбаев Карие прогуливался под руку с руководителем Азербайджанского комитета Дудангинским, одним из сторонников власовской компании. По мнению Дудангинского, «все антисоветские силы должны быть слиты воедино». Сам он поддерживал связь с лидером азербайджанской эмиграции в Германии Эмин-Рузель-Заде, который не был допущен к руководству Азербайджанским комитетом, так как слыл сторонником «пантюркизма».

Движение «пантюркизма» противоречило политике Розенберга: германское правительство планировало при оккупации Кавказа организовать там рейхскомиссариат, куда должны были войти Грузинская, Армянская и Азербайджанская республики и области Северного Кавказа. Рейхскомиссаром Кавказа в 1943 году был назначен Шикеданц. С тех пор Шикеданц имел свой кабинет при Розенберге.

Дудангинский и Канатбаев направились в зал. Все уже были на местах. В большом зале наступила тишина.

Отворилась дверь и в зал быстрой, легкой походкой вошли Вали Каюм-хан и фон Менде, за ними — члены президиума.

Когда все расселись, Каюм эффектным жестом поднял над головой телеграмму и застыл в этой позе на несколько секунд.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул он своим высоким, почти женским голосом.

— Зиг Хайль! Зиг Хайль! Зиг Хайль! — пронеслось по всему залу…

Каюм зачитал текст приветственной телеграммы Гитлеру. Снова, как по команде, раздались возгласы приветствий.

Каюм начал вступительную речь.

Выступление его было полно злобой клеветы на большевизм и советское государство. Оно было направлено на оправдание захватнических планов немецко-фашистских руководителей. Каюм восхвалял их как «освободителей», носителей «нового порядка», «прогресса и культуры». Всех своих соперников он заклеймил как саботажников.

В первый день конгресса выступили с докладами заместители Каюм-хана и все руководители отделов комитетов Баймирза Хаитов, Алмамбетов Сатар, Тыныбеков…

За несколько дней в работе конгресса приняли участие не только члены Туркестанского комитета, но и представители других комитетов и подразделений, разведывательных школ и правительственных органов.

На четвертые сутки конгресс избрал Национальное Собрание как высший руководящий орган будущего Большого Туркестана и Национальный Комитет, как исполнительный орган. Президентом стал Вали Каюм-хан.

Было решено считать Туркестан в состоянии войны с СССР. Объявить об этом официально через прессу и через иностранные миссии.

25 ноября 1944 года в Дрезден на торжество по случаю открытия и освящения школы мулл Мулла-шуле, совпавшего с праздником курбан-байрам, съехались важные гости.

В одном поезде на центральный вокзал прибыли Великий Муфти вместе со своим личным врачом доктором Такиди и профессор фон Менде. В отдельном вагоне прибыл начальник VI отдела главного управления имперской безопасности бригадефюрер Шелленберг. На перроне их встречали заместитель имперского наместника Саксонии группенфюрер СС Альвенслебен, доктор Ольцша, профессор Индриси с двадцатилетним сыном Ильзой, руководитель школы Франц Келлингер и около сорока абитуриентов.

Маленький зал переполнен. На минбаре появилась плотная, коренастая фигура Великого Муфти. Тряся жидкой бороденкой, он стал громко выкрикивать слова молитвы.

Ольцша смотрел на истово молящегося старца, облаченного в тюрбан и зеленый халат, и в душе дивился его хамелеонству. Ему было известно, что Муфти сотрудничал с Главным управлением безопасности по разведывательной работе на Ближнем Востоке, с отделом пропаганды Министерства иностранных дел, который даже транслировал его выступления по радио. Он поддерживал тесный контакт с шефом Главного управления СС обергруппенфюрером Бергером. Впоследствии Министерство иностранных дел оценило его деятельность весьма критически и отказалось от его услуг. Только Бергер все еще верил в идею Муфти объединить все магометанские соединения в одну исламскую армию, которая должна под зеленым знаменем пророка бороться против общего врага — СССР.

Великий Муфти перевел дух. Снял очки, протер их платком, торопливо насадил на нос и, постоянно поправляя дужки, стал дочитывать речь:

— Мулла-шуле ставит своей задачей обратить правоверных мусульман к богу, которого отвергли большевики. Мы не должны жалеть сил. Мы должны вести активную борьбу на стороне Германии против врага исламской веры — против СССР.

Муфти сошел с минбара и стал раздавать абитуриентам Коран карманного формата.

Вслед за Великим Муфти выступил Шелленберг. Его речь состояла из общих фраз о предстоящих победах на фронте, о создании Большого Туркестана, о заботе фюрера, проявленной в вопросах подготовки кадров будущего правительства, свидетельством чего явилось открытие Мулла-шуле. В конце своей речи он призвал всех абитуриентов не обмануть надежд фюрера, включиться в активную борьбу с Советской Россией.

«Превосходно! Браво! Браво, Шелленберг!» — про себя произнес Ольцша. Он всегда любил выступления Шелленберга. После них он долгое время ощущал в себе прилив уверенности и силы.

НАСЛЕДНИК ПРЕЗИДЕНТА

Через три дня после возвращения из Вены ровно в десять ноль-ноль, по вызову Ольцши Орозов прибыл на Момземштрассе.

В приемной секретарша, не отрываясь от машинки, сухо сказала:

— Садитесь.

Орозов отошел в угол, уселся на диван и от нечего делать стал разглядывать мраморный бюст Гитлера. Вошел лейтенант Кайгин.

— Не вызывал? — с ходу спросил он секретаршу.

— Доктор Ольцша занят. Садитесь, — также не поднимая головы, ответила фрау Людерсен.

Кайгин уселся рядом с Ахматом, заулыбался.

— Чему радуешься?

— В Париж едем.

— Зачем?

Кайгин взял под руку Ахмата и увлек за собой в коридор:

— Получаю наследство.

— В Париже? Не валяй дурака.

— Серьезно. Мы едем за наследством.

Ахмат смотрел удивленно на Кайгина.

— Выходит, ты теперь миллионер? — спросил Ахмат.

— Я, получаю в наследство библиотеку Мустафы Чокаева.

«Вот оно что. Ольцша добирается до секретов Мустафы», — думал Орозов. Но подтверждение своей догадки он хотел получить от Кайгина и поэтому спросил:

— А причем тут Ольцша?

— Не понимаешь? Да за этой библиотекой давно охотится Каюм-хан. Он не раз бывал у Чокаевой, но Мария Яковлевна ему не отдала.

— А тебе и Ольцше отдаст? Почему ты думаешь, что эти книги достанутся тебе, если за ними охотится сам Ольцша?

— Ольцшу книги не интересуют. Он хочет завладеть архивом Мустафы.

«Ольцше нужны списки агентов. Списки агентов, которые мне нужны не меньше, чем Ольцше», — подумал Ахмат, а вслух спросил:

— А завещание действительно есть? Ты его читал?

— Сам не читал. Но Ольцша уверяет меня, что завещание у Марии Яковлевны. Я должен уговорить Чокаеву отдать библиотеку.

— А как к этому отнесется Вали Каюм-хан?

— Будет взбешен. Но Ольцша не обращает на него внимания: влияние Каюма на киргизов и казахов уже утрачено.

В коридор вышла фрау Людерсен:

— Вас просит доктор Ольцша!

— Садитесь, — тихо произнес Ольцша. Сам же, высокий и худой, остался стоять у стола. Перед приходом туркестанцев он размышлял над сложившейся ситуацией (англо-американские войска высадились во Франции, в скором времени война будет перенесена на территорию Германии) и пришел к выводу, что архивы Чокаева, интересующие и английскую разведку, могут послужить выкупом за его собственную жизнь…

Ольцша протер платком очки.

— Итак, — решительно произнес он. — Вы едете со мной в Париж… — И Ольцша повторил то, что уже стало известно Ахмату от Кайгина. Тем не менее Ахмат внимательно слушал Ольцшу. Речь его была высокопарна, выражение лица надменно, но от Орозова не ускользнули внутренние колебания шефа, которые тот вынужден был скрывать, используя штампованные выражения «временная обстановка», «сокращение линии фронта» и т. д. После всего сказанного Ольцшей Орозов окончательно утвердился в мысли, что под прикрытием библиотеки Ольцша надеялся заполучить у Чокаевой списки агентов, заброшенных в Англию и СССР.

В пятницу Орозов вместе с Ольцшей и Кайгиным прибыли в Париж. Вдова Чокаева бедствовала, жила уединенно. Ольцша счел за благо для начала послать к ней с визитом Орозова и Кайгина, к которому она благоволила.

— Вот это мило! Откуда вы явились! — едва оправившись от изумления, спросила Мария Яковлевна.

— Из Берлина.

— Как чувствуют себя берлинцы после высадки англичан и американцев?

— Немцы считают, что в короткое время смогут вышвырнуть их из Франции.

— И всех потопить в Ла-Манше… Всех до единого, — повторил Ахмат слова Ольцши.

— Удивительная самоуверенность. Ну, что же вы стоите? Садитесь. Правда, мне нечем вас угощать…

Она открыла буфет. Среди нескольких полупустых бутылок обнаружила шерри-бренди. Некогда роскошная, со вкусом обставленная квартира была почти пуста. Все вывезено или распродано.

— Не беспокойтесь, мы кое-что захватили с собой.

Ели сэндвичи. Пили кофе, подливали в чашки шерри-бренди, дымили дешевыми сигаретами. Можно было сказать, что ужин удался.

— Что вы намереваетесь делать в Париже? — спросила Мария Яковлевна, догадываясь, что гости явились неспроста.

— Мы уполномочены просить вас, Мария Яковлевна, пока не поздно, оставить Париж и выехать в Берлин.

— Кем уполномочены?

— Доктором Ольцшей. Он прибыл с нами. Вы должны согласиться с этим предложением, — вкрадчиво продолжал Кайгин. — Вы просто не имеете права рисковать. При сложившейся обстановке вам лучше всего уехать из Франции.

— Но вы же только что сами сказали, что немцы потопят всех англичан в Ла-Манше. Откуда же такое беспокойство? И почему именно сейчас, а не тогда, когда после смерти мужа я сидела без куска хлеба?

— Немцы хотят, чтобы вы помогли им в эту трудную минуту.

— Разве Каюм-хан не справляется?

— Сейчас не время считаться с обидами.

— Благодарю вас, Кайгин! Благодарю вас за добрые чувства! — со вздохом сказала Мария Яковлевна, — Похоже, что вы искренне хотите мне помочь. Но это невозможно, вы должны понять. Что я буду делать в Берлине, не зная немецкого языка? Здесь у меня квартира и библиотека.

Кайгин словно ждал этого.

— В Берлине, Мария Яковлевна, вы не останетесь без квартиры. Вам не грозит одиночество, вы же говорите по-казахски. А библиотеку перевезут в полной сохранности.

— Не более двух недель назад у меня была встреча с Каюмом. Мы очень крупно поговорили. Он недоволен, что я принимаю у себя в доме земляков мужа. Это, видите ли, подрывает его авторитет. «Позвольте, сударь, — сказала я ему, — разве я не хозяйка в своем доме и не вправе принимать, кого мне угодно?» Он мне на это: «Бывают обстоятельства, когда некоторых посетителей можно и не принимать». Мне кажется, он имел в виду вас…

— Что же было нужно от вас Каюму?

— Архив, — тихо сказала Мария Яковлевна.

— И что вы ему ответили? — спросил Кайгин.

— Что архивы и книги мой муж увез из дома. Вот и все. А Каюм мне не поверил, предлагал деньги, — на ее губах промелькнула брезгливая усмешка. — На самом деле библиотека здесь. Мой покойный муж завещал ее вам, дорогой Асан, и Канатбаеву.

— Вот как? — довольно правдоподобно удивился Кайгин.

— Нам пора. А вы еще не сказали своего решения, — вмешался в разговор Орозов.

— Я все сказала. В Берлин не поеду. Пусть меня оставят в покое. Библиотеку, Кайгин, вы получите. Но, согласно завещанию, это произойдет только после моей смерти.

Возвратившись из Парижа, Ольцша приказал Орозову не спускать глаз с Каюма.

— Имейте в виду, что он непременно повторит свой визит к Чокаевой, либо сам, либо командирует кого-нибудь из своего окружения.

— Мне кажется, что Лукин куда-то пропал, — сказал Орозов. — Двое суток не появлялся ни в комитете, ни дома.

— Немедленно займитесь выяснением причин его исчезновения. Потом доложите мне.

— Слушаюсь.

После разговора с Орозовым Ольцша вызвал секретаршу:

— Приготовьте чашечку кофе. И — я никого не принимаю. — Он включил приемник и настроил его на Москву, больше доверяя русским сводкам.

Ольцша мрачно дослушал сообщение Совинформбюро. После Сталинграда и Курска тяжелые предчувствия неотступно преследовали его. И самое отвратительное, что в такой острый момент находятся мерзавцы, которые хотят обмануть его.

Сообщение о Лукине Ольцша получил от Орозова только вечером. Орозов позвонил ему в гостиницу.

— Слушаю. Где? В Париже? Уже три дня? Ну хорошо… — процедил сквозь зубы Ольцша. — Нет, нет… Вы мне сейчас не нужны…

А через два дня, в среду, Лукин возвратился в Берлин. В пятницу же Ольцше доложили, что Чокаевой в Париже нет. В тот же день Лукин был арестован. Ольцша решил сам допросить его. Рано поутру Лукина привели к нему в кабинет.

Бессонная ночь, проведенная в одиночной камере, не прошла для Лукина даром. За несколько часов он как-будто съежился.

Лицо Ольцши было бледно, чувствовалось, что он еле сдерживается.

— Где Чокаева? Мои люди ездили в Париж и не нашли ее дома. Где она?

— Нет, нет… Я не убивал ее…

— Значит, ты не отрицаешь, что был у нее на этих днях?

— Не отрицаю.

— С какой целью?

— По поручению Вали Каюм-хана; я отвозил пакет.

— Что было в пакете?

— Письмо и деньги.

— Сколько денег?

— Не считал… Но не меньше 20 тысяч франков. Президент сказал: «Повезешь Марии двадцать тысяч франков».

— Что было в письме?

— Я не знаю. Письмо было запечатано. Правда, Чокаева вскрывала его в моем присутствии. Прочла и тут же сожгла.

— Что же она ответила Каюму?

— Письменного ответа она не дала, хотя я говорил, что Каюм-хан ждет ответа. Без письма мне опасно было возвращаться. «Ничего, — ответила она. — Вы тут ни при чем. Это моя воля писать или не писать. Устно передайте, что я ему мешать не буду, пусть выкручивается сам…» Она так и сказала: «Игра окончена. Немцы хотят, чтобы я переехала в Берлин. Нет уж, спасибо. Пусть они с Каюмом выкручиваются сами… А в отношении архивов передай, что библиотеку и архивы получат те, кто указан в завещании».

Ольцша долго молчал. Потом вызвал конвойного.

«Похоже на то, что Чокаева оставила нас в дураках», — подумал он и закурил сигару.

В БЕРЛИНЕ

Целый месяц газеты и журналы, издаваемые «Туркестанским комитетом», пережевывали подробности Венского конгресса. Но в конце июля 1944 года другое событие отодвинуло на задний план весь этот разрекламированный маскарад. Из Берлина сбежал заместитель Вали Каюм-хана — Сатар Алмамбетов.

В кабинетах барона фон Менде, гауптштурмфюрера Ольцши, в комитете и в легионе не смолкали телефонные звонки. «Алмамбетов ухитрился получить командировочное удостоверение в Восточном отделе Главного командования». «Арестована группа лиц». «На квартире Алмамбетова проведен обыск».

О мотивах бегства ходили разноречивые слухи. Но умные головы понимали: Алмамбетов — это только первая ласточка. Советская Армия обрушивала на немцев все новые и новые удары. На Карельском перешейке советские войска штурмом овладели крепостью Выборг. В начале мая был полностью очищен Крым. Бывшая союзница Италия объявила Германии войну. Розенберг перенес свой штаб в специальный поезд, выведенный за пределы Берлина. Судьба «Великого Рейха» интересовала все меньше, а на первый план неизбежно выходил вопрос о своей собственной судьбе. Как и Ольцша, Каюм надеялся устроить свое будущее с помощью секретных архивов Мустафы Чокаева.

Каюм узнал об исчезновении своего заместителя ночью. Его поднял с постели телефонный звонок. Из Главного управления имперской безопасности звонил доктор Ольцша:

— Вам известно, что Алмамбетов сбежал?

Новость была такой ошеломляющей, что Каюм не нашелся, что ответить. Сбежал заместитель, кандидатуру которого навязал Остминистерству сам Каюм. Было от чего прийти в отчаяние.

— О! Бисмилло! — только и смог пробормотать он…

— Там, на Восточном фронте, день и ночь льется кровь лучших сынов Германии, а у вас измена! Кого вы набрали в комитет? Кого вы с Хаитовым назначаете на командные посты? Кого засылаете в советский тыл? Я не забыл Бахадырова и Ростов. Если бы не мы, он наверняка увел бы к русским взвод своих солдат. Курамысов? Этот негодяй увел целую роту. Асанов со своим батальоном перешел к партизанам. Теперь сбежал ваш заместитель. Кто следующий?

Лоб Каюма покрылся испариной:

— Алмамбетов — негодяй! Все они негодяи! Большевистские сволочи! Предатели! Дезертиры! — завизжал он, теряя над собой всякий контроль.

— Выходит, виноваты только они? До каких пор можно безнаказанно обманывать фюрера? Не пора ли держать ответ?.. Сбежать, да еще как раз после покушения![10]

— Послушайте!.. — крикнул в трубку Каюм. — Я чист перед фюрером! Все силы я… — он попытался встать.

— В вашей преданности я не сомневаюсь, но ставлю вас в известность, что мой шеф бригадефюрер СС Шелленберг двадцать третьего числа арестовал адмирала Канариса и препроводил в лагерь Фюрстенбург. Это для вашего сведения. Прошу простить, меня зовут к другому аппарату. До свидания.

Каюм так и остался сидеть с трубкой в руке.

Конечно, нелепо связывать воедино покушение на Гитлера и побег Алмамбетова. Но гестапо и органы СД теперь все события привязывают к этому покушению…

«Если добрались до Канариса, то уж доберутся и до меня, что я в сравнении с ним…» — От страха Каюма начало знобить. Из-за Алмамбетова все его усилия могут пойти насмарку. Каюм уже давно не верил в реальность воплощения идеи «Великого Туркестана». А теперь он вовсе может остаться не у дел, если не хуже. Канарис, и тот арестован… Алмамбетов пробил в комитете, в этом утлом суденышке, огромную брешь, которую бесполезно было латать. Своим побегом он свел на нет все значение Венского конгресса. Доверие немцев можно было считать утраченным. Эту ночь Каюм провел без сна.

Был конец октября 1944 года.

Утром в кабинет без стука вошел Баймирза Хаитов, его заместитель по военным делам. Он положил на стол перед Каюмом номер «Зари», газеты, издаваемой Власовым.

— Полюбуйтесь, ваше превосходительство! Власов выступил с манифестом. Призывает всех участников национальных легионов объединиться и войти в состав Русской Освободительной Армии.

— У него ничего не выйдет. Меня избрал конгресс.

— Канатбаева тоже избрал конгресс, но он готов поддержать Власова. По указанию Гиммлера 14 ноября состоится первое заседание Комитета освобождения народов России. Позиции Гиммлера с каждым днем укрепляются. Нам трудно будет возражать, ваше превосходительство.

— Дорогой Баймирза! Вы плохо ориентируетесь в вопросах политики, да и в военных вопросах тоже, хотя вы — мой заместитель по военным делам. Достаточно того, что Розенберг против власовского эксперимента. А Розенберга поддержат Геббельс и Борман, — назидательно продолжал Каюм. — В главном управлении СС тоже есть враждующие группы. Одна, во главе с доктором Крегером, считает, что власовская компания важнее всего на свете, что власовские войска обладают большим боевым потенциалом и этим выгодно отличаются от мусульманских добровольцев. Зато другая группа придерживается мнения, что Власов вообще не сможет рассчитывать на какой-либо успех. Его солдаты перейдут к русским, да еще с развернутыми белыми знаменами. К этой группе, как мне известно, относится заместитель Бергера доктор Альт. Его поддерживают некоторые офицеры, хотя сам Бергер сторонник Власова. В таких условиях мне нечего опасаться. Пока Розенберг держится за комитеты, Власову он нас не отдаст.

Казалось, он сумел успокоить своего заместителя. Когда же тот вышел, Каюм бессильно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза: будущее виделось ему ужасным…

В середине ноября 1944 года Каюм просматривал газеты «Новое слово», «За Родину», «Зарю» и был просто ошеломлен прочитанным. Власов именовался там «вождем русского освободительного движения». Был принят Геббельсом и Герингом. А он до сих пор не мог добиться встречи с Розенбергом. Для честолюбивого Каюма это был удар.

Следующий удар Каюм получил в новогоднюю ночь. Алимов, советник командира полка (оберштурмбанфюрер СС), воспользовавшись тем, что под рождество многие немцы выехали из Словакии на родину, перебил оставшихся офицеров и увел почти весь полк к словацким партизанам в район Мулявы.

Орозов сидел в кабинете Ольцши.

— Через неделю первый выпуск в школе мулл, — потирая ладони, произнес Ольцша. — Я поздравляю и вас, Орозов! Ваша десятка военнопленных, вывезенных из Прибалтики, показала хорошие результаты в учебе. Я доволен. Половину из них думаю оставить в школе, чтобы использовать в качестве вспомогательных преподавателей. Вы молодец, Орозов, у вас есть нюх разведчика. Вообще-то, вы заслуживаете поощрения, и я награжу вас, но только после одной операции… — Ольцша выдержал паузу. — Вы полетите в тыл к русским… Не вижу энтузиазма, Орозов!

— Это опасно, — сказал Ахмат, — но я готов! Видимо, там я принесу больше пользы Великой Германии, — он выжидающе посмотрел на Ольцшу.

— Да. В этом я вижу выход из тупика. С тех пор, как главное командование группы «Зюд» отступило на запад, связь с Кокозовым прекратилась. Мы потеряли ценнейший источник информации. Его надо восстановить. Вы отправитесь во главе снабженческой группы. Ваша задача — связаться с Кокозовым, снабдить его батареями, деньгами. Вот и все. Ну и, конечно, забрать у Кокозова накопленные сведения, — Ольцша улыбнулся. — Как вы посмотрите на то, что мы сейчас отправимся на Тегелерзее?.. Подышим воздухом, пообедаем и обговорим детали.

Уже сидя за столиком в ресторане, Ольцша вернулся к разговору.

— Все это я могу поручить, Орозов, только вам.

— Благодарю за доверие. Могу ли я сам подобрать для себя двух человек?

— Конечно. Но с одним условием — это должны быть казахи. Пункт назначения — Гурьев-Эмба.

— Я подумаю и завтра сообщу вам их фамилии.

— Отпускаю вас с неохотой. — Ольцша налил вина и пригубил бокал. — Я лишаюсь в «Туркоштелле» правой руки. Но эту временную ампутацию я делаю для того, чтобы жил весь организм. — С этими словами он резко отодвинул свою тарелку, опрокинул бокал, только что наполненный вином.

Ахмат почувствовал настроение Ольцши, безвыходность его положения: «Понимаю вас, доктор Ольцша. Вам нечего докладывать наверх. Как я вас понимаю! Если вы не возобновите связь с Кокозовым, вам ампутируют голову, но уже не символически…»

— Что молчите, Орозов? Почему не закусываете? Не волнуйтесь, я думаю, что с вами ничего не случится. Когда вернетесь, я предоставлю вам длительный отпуск. Съездим в Тироль, Швейцарию. Когда-то я слыл неплохим слаломистом. Моим соперником был доктор Шломс. Вы спросите его когда-нибудь сами. Он лучше меня расскажет об этом… Когда мы завоюем Туркестан, то в горах Тянь-Шаня непременно создадим первоклассную спортивную базу. Это уж я обещаю… Мы будем в Туркестане… Вы же знаете, что я всегда держу свое слово, — глаза его заблестели, но скоро угасли: реальность была слишком безрадостна. — Пойдемте отсюда, Орозов. У меня еще остались кое-какие дела… А вы отдыхайте. Жду вас завтра ровно в восемь.

Поздно ночью Шломса разбудил телефонный звонок. Звонили из Берлина.

— Алло! Доктор Шломс у телефона… Кто говорит? Рейнер? Не сразу узнал, что-то свистит в трубке. Здравствуй, здравствуй. Какие новости? Что? Завтра прибудут? Понял, понял. Орозов и два казаха… Да, да, я все понял… Будет исполнено. Кого? Гайнталь? Ну, до встречи. Хорошо…

После разговора с Ольцшей Шломс тут же позвонил на конспиративную квартиру и предупредил хозяйку дома о скором прибытии гостей. Потом позвонил в Вену и связался с Иланкой Гайнталь.

— Это ты, Иланка? Здравствуй! Говорит доктор Шломс. Хорошо, что я тебя застал. Ты что делаешь?

— Собираюсь принять ванну. А что?

— Есть дело. Жду тебя завтра в баре. Машину пришлю.

— Все?

— Тебе привет из Берлина…

— Что он говорил?

— Сказал, что недели через две будет в Дрездене… Спокойной ночи!

На другой день Шломс пришел в назначенное место пораньше. Выпил у стойки бара рюмку коньяка. Мимо танцующих пар направился к свободному столику. Заказал еще коньяку и приготовился ждать. Тоскливые мысли обступили его.

«Двадцатого сентября 1943 года тебе следует прибыть в Берлин по важному делу», — вспомнил он телеграмму Ольцши. Слово «следует» Шломс прочитал тогда как «обязан», и старый товарищ как бы предстал перед ним в образе начальника.

— Я нашел тебе неплохое местечко… Сейчас с тобой будет говорить начальник отдела штурмбанфюрер СС доктор Грефе.

Ольцша предупредил, что Грефе — человек суровый и решительный. До присоединения Австрии проживал в Вене и принимал активное участие в подготовке аншлюса. Лично знал начальника Главного управления имперской безопасности и полиции СС обергруппенфюрера Эрнста Кальтенбруннера.

После такого вступления Ольцша повел Шломса к Грефе.

В памяти доктора Шломса всплыл образ Грефе. Это был очень высокий блондин с волнистыми волосами и узким лицом, на вид лет 35–40. Грефе начал с вопроса:

— Вам известно, что в гестапо города Дрездена на вас имеется дело, которое очень легко может привести вас в концлагерь?

Шломс вспомнил, как он тогда перепугался.

Грефе стал листать лежащие перед ним документы. Шломс подозревался в преступных связях с немецкими эмигрантами, с евреями…

— Вы хорошо понимаете, чем это пахнет?

Шломс сказал, что не чувствует за собой никакой вины.

— Тем не менее, я прошу вас подробно рассказать о своих связях с евреями.

— Собственно, рассказывать нечего… В 1935 году я окончил юридический факультет Лейпцигского университета, после чего год проработал на стекольном заводе села Шмельн в качестве помощника коммерческого директора. В 1936 году я возвратился в университет для защиты докторской диссертации. В начале 1938 года вновь приехал в Шмельн. И так как хозяин завода Артур Лазер был выслан в Голландию, а его завод национализирован, я в течение двух лет вел переписку, утрясая возникшие при этом юридические вопросы. В данном случае я выступал в роли юриста…

— Ну, хорошо… Мы вовсе не стремимся во что бы то ни стало вас упечь в концлагерь. Вы также, видимо, не горите желанием отправиться в это пекло. Мы предлагаем вам интересное дело. Согласны ли вы стать управляющим в создаваемом нами институте «Арбайтсгемайншафт Туркестан»?

Шломс торопливо кивнул. Попробовал бы он отказаться!

— Итак, институт будет находиться в Дрездене под вывеской научно-исследовательского. В действительности же там будут готовить кадры для подпольной деятельности на территории Советского Туркестана. Мы предупреждаем вас, необходимо строжайшим образом сохранять тайну во всем, что будет касаться деятельности этого института. Руководителем «АТ» назначен доктор Ольцша.

— У меня нет выбора. Я согласен.

— В таком случае подпишите вот это. — Грефе положил на стол перед Шломсом заранее подготовленную расписку.

После того, как Шломс подписал ее, Грефе добавил:

— А теперь вы поступаете в непосредственное подчинение к доктору Ольцше.

— Немедленно сдавай свои дела в Шварценберге, — сказал Ольцша, когда они вышли из кабинета, — нужно срочно ехать в Дрезден подыскивать помещение для «АТ». Этим вопросом интересуется рейхсфюрер. В Дрездене тебе будет оказано содействие со стороны местного управления СС и гестапо, они в курсе…

— Извини, что заставила тебя ждать… Что случилось?

Шломс с трудом очнулся. У столика стояла Иланка.

— Завтра прибудут три туркестанца… Этих парней надо немного развлечь.

Подливая в чашечку с кофе коньяк, она бесцеремонно потребовала аванс для себя и своих подруг. Деньги, не пересчитывая, сунула небрежно в замшевый парижский кошелек, подаренный ей Ольцшей лет пять тому назад. С тех пор в нем не переводились марки, недостатка в клиентах она не испытывала. И при этом — странная женщина — продолжала любить Рейнера Ольцшу. Время от времени ей звонил Шломс и после каждого звонка они встречались в этом баре, где у них был постоянный столик. Иногда, после изрядной попойки, с головной болью, доктору Шломсу случалось отправляться на работу из постели Иланки Гайнтель. Но такие случаи были редки и ущерба их отношениям не наносили.

ТАЙНИК РАСКРЫТ

После смерти Чокаева генерал Майер Мадер неотступно следил за каждым шагом Каюма, до поры до времени не предпринимая никаких действий. Ему стало известно, что заполучить архивы Чокаева Каюму не удалось. Мало того, загадочно исчезла и сама Мария Яковлевна. Генерал дождался, когда поиски прекратил не только Каюм, но и Ольцша. И начал действовать. Через несколько дней Асан Тюлегенов принес своему генералу адрес вдовы президента.

После некоторых колебаний генерал решил отправиться во Францию, несмотря на то что ее территория была наводнена оккупационными войсками союзников. Теплым весенним вечером генерал появился в Париже. На его плечах топорщились новые погоны майора американской армии. Чокаеву он нашел в небольшом доме у речного порта.

— Вы?! — растерянно вскрикнула Мария Яковлевна, когда при свете керосиновой лампы в американском офицере узнала одного из руководителей немецкой разведки. — Как вы нашли меня, барон? — прошептала она, машинально назвав генерала бароном, хотя еще при жизни Мустафы он посещал их дом и назывался генералом Майером Мадером.

— Я к вам с добрыми намерениями, — заверил он, почувствовав ее тревогу. Потом подчеркнуто неторопливо достал портсигар с рисунком орехового наплыва.

— Тот же портсигар, — сказала она. — За тридцать лет он нисколько не изменился. Удивительно.

— Время его только отполировало.

— Зато нас порядком поистрепало, — с сожалением сказала Мария Яковлевна.

Она долго внимательно разглядывала портсигар. Грустная улыбка осветила ее лицо, как бы приглашая к воспоминаниям.

25 августа 1912 года сухогрузный пароход «Мерв» вышел из Баку в Красноводск с трюмом, набитым колониальными товарами. Пассажирские каюты были переполнены.

Было уже без четверти одиннадцать. Южное солнце достаточно нагрело палубу. Мария Яковлевна, сидя за столиком в ресторане, рассеянно следила за игрой волн.

— Мария Яковлевна! Голубушка! С добрым утром! — услышала она густой голос полковника Белоусова.

— Разрешите представить вам моего друга, барона фон Кюхлера.

Мария Яковлевна слегка поклонилась.

Барон прикоснулся губами к ее пальцам…

— Значит, вы актриса? — обратился он к Марии Яковлевне.

— К тому же еще дьявольски талантлива, — с восторгом произнес полковник. — Актриса Мариинского театра.

Мария мило улыбнулась.

— Вы не из Петербурга? — спросила Мария Яковлевна.

— Нет, не из Петербурга, — ответил он. — Я родом из Франкфурта-на-Майне. Там и живу.

— О, родина Гете!

Барон поклонился.

— Вероятно, я только этим и знаменит.

За завтраком полковник рассказывал забавные истории.

Барон был из тех людей, которые в обществе стараются держаться в тени, больше слушают собеседника, чем говорят сами.

— Любопытно, барон, что же вас привело ко мне?

— О, голубушка Мария Яковлевна! Я пришел к вам как друг, поверьте!

— С таким риском для жизни? Не из-за красивых же глаз? Увы, мои глаза угасли от бесконечных слез, от тоски и вечного страха.

— Германия ведет войну на два фронта… — начал было генерал что-то объяснять, но Мария Яковлевна перебила его:

— Вы проиграли две войны. Ничего вам уже не поможет. Чего вы еще хотите от меня, старой женщины? Зачем вы здесь? Как это ужасно! — она закрыла лицо руками.

Генерал Мадер понял, что нужного разговора не получилось. Чокаева взвинчена, чувствовалось, что она устала.

Мария Яковлевна не без оснований связывала приезд генерала с архивами мужа. Кроме того, она всерьез опасалась, что ее могут ликвидировать, так как генерал не допустит того, чтоб еще хоть одна живая душа знала о судьбе этих архивов.

Генерал Мадер отлично понимал и ее настроение, и примерный ход ее мыслей. Поэтому он начал издалека:

— Мария Яковлевна! Вы только что упомянули о 30-ти годах. Это немалый срок…

Чокаева, все еще расстроенная, молчала.

Ночь была теплая, светила полная луна. Мария Яковлевна растворила окно, ее обдало речным запахом.

— Я бы не хотел, чтобы нас услышали, — тихо сказал генерал.

Чокаева глубоко вздохнула и с досадой захлопнула створки.

— Так вот, тридцать лет вы знаете меня. А я, если приплюсовать Санкт-Петербург, ваши афиши, Мариинский театр, знаю вас немножечко больше. И всегда с наслаждением вспоминаю ваши выступления. Вспоминаю «Мерв», Ташкент, наши веселые молодые годы. В молодости вы были обворожительны.

По реакции Марии Яковлевны генерал понял, что он на верном пути.

— Ваш голос! А ваш задор! Я был всегда от вас в восторге, — продолжал он. — Только, право, до сих пор не знаю, как это судьба свела вас с Чокаевым.

— Революция в России соединила наши грешные души, — сказала Мария Яковлевна. — До революции он учился в Санкт-Петербурге на юридическом факультете. Суровое тогда было время. В октябрьские дни я испугалась большевиков и бежала из Петербурга в Ташкент, к Чокаеву. Потом мы оказались в Коканде. Он был властолюбив. Может быть, я плохо разбираюсь в таких вопросах, но, по моему мнению, политик он неважный. Об этом говорят результаты всех его начинаний. Они провалились и в Ташкенте и в Коканде. Не помогли ни атаман Дутов, ни англичане. Но царство ему небесное. — Она перекрестилась. — Меня он любил. Я тоже привыкла к нему.

— Значит вы не сожалеете, что связали свою судьбу с Чокаевым?

— Жалей не жалей, жизнь прожита. Хорошего в ней было мало. Сплошные скитания. А ведь я русская, и мне страсть как хочется в Россию.

— Ностальгия?

— Если хотите, да. Только туда мне все пути заказаны. А как бы я была счастлива умереть в России!

На глазах ее показались слезы.

— Я мог бы помочь Вам вернуться в Россию, — сказал генерал.

— Работать на вас? Быть шпионкой?! Нет, нет. Менять маски в жизни — это амплуа моего мужа и таких, как вы, барон. А я актриса, я могу менять их только на сцене.

Мадер устал и поэтому напрямую заговорил с Марией Яковлевной об архивах. Чокаева опустила голову.

— Я знала, что вы когда-нибудь обязательно придете. Но ждала вас значительно раньше.

— Выходит, вы понимали, что они нам нужны?

— Вы оказались предусмотрительней, чем Каюм и доктор Ольцша. Они осаждали меня в то время, когда во мне кипела жгучая обида. Обида на то, что после смерти мужа все тут же забыли меня. В самом деле, почти полтора года никто не вспомнил о моем существовании. Если бы даже вы явились тогда, я и вам указала бы на дверь.

— Что ж, вы это можете сделать и сейчас, — сказал генерал таким тоном, что Мария Яковлевна сочла за лучшее промолчать. Она вспомнила, о чем ее предупреждал Мустафа: «Будь осторожна с этим человеком. В свое время он получит все, что ему будет нужно».

Говоря об этом, муж имел в виду то, что на пост главы Туркестанского комитета его рекомендовал Майер Мадер, и Шелленберг согласился с ним. Но Чокаев не успел рассчитаться с генералом, ему было нечем, и за расчетом генерал пришел к ней.

Но генерал не был уверен, что сейчас ему удастся получить долг. Даже убив Чокаеву, он уйдет ни с чем. Он встал, подошел к окну, потом прошелся раза два по комнате, а когда сел к столу, Чокаева увидела на его лице неожиданную улыбку. Генерал вынул из портфеля сверток, развернул и на его коротких пальцах повисло египетское ожерелье. Огонь играл на каждом камне, на каждой грани.

— Этому нет цены, Мария Яковлевна! Как старый друг вашего дома я хочу оставить его вам. Кроме того, вот вам еще пятьдесят тысяч франков на мелкие расходы.

Генерал достал из портфеля туго набитый конверт из плотной бумаги. Он проворно распечатал его и высыпал на стол тысячефранковые банкноты. Генерал был щедр. Тем более что щедрость ему немногого стоила: банкноты были изготовлены на печатных машинах концлагеря Заксенхаузен. (Генерал Майер Мадер не раз пересекал границы Скандинавских стран, Франции, Испании для проведения коммерческих операций по обмену фальшивых денег. Агентам Гиммлера и Кальтенбруннера таким путем удалось завести в Германию свыше ста миллионов настоящей валюты).

Искушение для старой актрисы, привыкшей к успеху, цветам, подаркам, было слишком велико. Пятьдесят тысяч франков и ожерелье с бриллиантами могли соблазнить кого угодно.

К тому же Мария Яковлевна понимала, что если она сейчас откажется от такого несметного богатства, то завтра может потерять все. Завтра немцам будет не до бумаг Мустафы. Кайгина и Канатбаева она больше не встречала, да и библиотека давно продана букинистам. От нее почти ничего не осталось, как не осталось ничего от хрусталя и картин. Завтра уже нечего будет нести на продажу. А то, что зарыто в земле, на рынок не понесешь, даже если придется умирать с голоду. А тут покупатель. И предлагает солидный куш. Чокаева взяла себя в руки и сказала:

— Я подумаю, барон!

— Голубушка Мария Яковлевна! — воскликнул раздосадованный генерал. — Вы же прекрасно понимаете, что у меня нет времени торчать во Франции под носом у американской и английской контрразведки. Сколько можно думать? — с этими словами он выложил на стол еще одну пачку денег.

— Вот вам еще пятьдесят тысяч! Я думаю, что этого вам хватит надолго.

— Что ж, генерал, вы меня уговорили. Я отдаю вам, вернее, продаю вам то, что была обязана хранить.

Генерал тут же встал со стула, подвел Марию Яковлевну к зеркалу и заставил примерить ожерелье.

— Вам нравится? — спросил генерал.

— Да, великолепная работа… Такое мне даже видеть не приходилось.

Смертельная бледность на лице Марии Яковлевны сменилась бледным румянцем.

Когда деньги были убраны, генерал спросил:

— Где архивы Мустафы?

— Я вас должна огорчить, архивы не здесь. Они в загородном доме под Парижем.

— Такая поездка не входила в мои планы, — сказал генерал недовольным тоном. — Как это ни прискорбно, но за архивами мы должны выехать немедленно.

— Сейчас уже поздно…

— Это не играет роли. Вы едете?

— Что мне остается делать?

Мария Яковлевна и генерал Мадер добрались до чокаевской дачи глубокой ночью.

Они подошли к деревянному дому с верандой. Окна были забиты досками, дорожка заросла густой травой. Все свидетельствовало о том, что здесь давно уже никто не жил.

— Вот мы и пришли, — отпирая калитку, сказала Мария Яковлевна.

Генерал внимательно огляделся по сторонам и пошел за Марией Яковлевной только после того, как в конце переулка увидел тучного мужчину, идущего в их сторону неторопливой походкой.

Чокаева порылась в ридикюле, достала ключ от веранды.

— Извините! — сказала Мария Яковлевна, когда они вошли в темную комнату. Она зажгла свечу. Тут такой беспорядок — черт ногу сломит.

Генерал окинул взглядом комод с зеркалом овальной формы, пустую этажерку у глухой стены.

— Тут, помнится, был рояль, — сказал он.

— Рояль давно продан, как и все остальное. Если продать эти вещи и дачу, я — нищая.

— Теперь вам не придется продавать дачу. Когда вы приезжали сюда в последний раз? — спросил генерал, разглядывая запущенную веранду.

— Полгода назад, — проведя пальцем по зеркалу, ответила Мария Яковлевна, — видите, сколько пыли…

— Каюм бывал тут?

— Не раз, но при жизни мужа. Чтобы он не нашел меня, я уехала отсюда. Я не хотела встречаться с Каюмом, не хотела отдавать ему архивы. Я не желала встречи и с доктором Ольцшей, впрочем, и с кем бы то ни было еще из туркестанского ли комитета или из СД. Я вся извелась и после смерти мужа совсем потеряла покой. Нервы окончательно сдали. Плохо спала, голова раскалывалась от боли, участились сердечные приступы. Я жаждала душевного покоя, мне нужна была разрядка, я не хотела никого видеть. Поэтому и уехала, сбежала от вас всех, надеясь прожить остаток своих дней в уединении, тихо и спокойно. Да, я испытывала нужду. Порой ложилась спать голодной, но я была душевно спокойна. И вот явились вы, и теперь мне нечего думать о покое. Неужели все сначала, и будет ли когда-нибудь этому конец?!

— Будет, — перебил ее генерал. — Я обещаю, что больше не потревожу вас. Навсегда избавлю от заботы об архивах Мустафы. Теперь они, попав в надежные руки, сыграют предназначенную им роль. Все, что задумано Мустафой, найдет реальное воплощение. Мустафа был и останется в наших рядах.

Генерал явно льстил. Сейчас он готов был на любые дифирамбы.

— Вас долго не было здесь. Вы уверены, что все цело и невредимо?

— В этом я уверена. Это можно проверить по описи.

— А что, есть опись?

— Муж долго работал над архивами и составил опись. Я помогала ему.

— Значит вы знаете, что в этих архивах? — спросил генерал, несколько озадаченный тем, что Мария Яковлевна посвящена в эту тайну.

— Пойдемте, я покажу, где хранится опись, — с некоторым раздражением сказала Мария Яковлевна, стараясь как можно скорее избавиться от неприятного чувства, овладевшего ею.

Они вышли во двор и спустились в подвал, стены которого были обшиты некрашеными досками. Со свечой в руке Мария Яковлевна осмотрела несколько досок, прибитых справа от входа, и указала на две из них.

— Опись вот тут, за этими досками.

Генерал, вооружившись ржавым топором, со скрежетом отодрал их от перекладины. Нащупал нишу и достал плоский клеенчатый пакет. Он хотел было продолжить поиск, но Мария Яковлевна остановила его.

— Там больше ничего нет.

— А архивы? — громко спросил он, весь словно охваченный лихорадкой. Вопрос был задан таким тоном, что Чокаевой подумалось, скажи она в это время слово «здесь», генерал непременно нанес бы ей удар топором по голове. Лишний человек, знающий содержание архивов, абсолютно никому не нужен. И забывать об этом не стоило.

— Они не здесь, — поспешила ответить Мария Яковлевна, — архивы в другом месте.

Генерал порылся в нише и, убедившись, что там действительно ничего нет, двинулся к выходу.

Когда они вернулись в дом, генерал разрезал охотничьим ножом пакет, быстро извлек из него бумаги, уселся на стул и страницу за страницей стал листать опись.

В ящике под номером один Мустафа собрал журналы и статьи.

С четвертой по четырнадцатую страницу перечислялось содержимое ящика номер два — «Материалы Ташкентского и Кокандского съездов». «Об этом давно известно всему свету. В том числе и нам, и русским, и англичанам. Не зря же в Коканде сидел наш человек, а в Кашгаре торчал английский разведчик Эссертон, прикрываясь своим консульским званием. С этим разберемся несколько позже».

Генерал перешел к страницам описи, касающимся ящика номер три, — «Разная переписка». Это было именно то, что он искал.

— Очень хорошо, — потирая руки, сказал генерал. Особенно его интересовали загадочные отношения Чокаева с миллионером Мусабаевым, поддерживающим связи с Уинстоном Черчилем.

С огромным интересом генерал Мадер стал просматривать опись содержимого ящика № 5. Речь шла об агентуре Чокаева. «Кадры» — вот ради чего он проделал этот трудный и опасный путь.

Было совсем темно, но генерал, напрягая зрение, все еще возился с описью.

В палисаднике вдруг послышались чьи-то шаги.

— Кто это? — воскликнула Мария Яковлевна и с испугом отпрянула от окна.

— Не пугайтесь. Это мой адъютант.

— Асан? — вырвалось из груди Чокаевой. «Боже! Смерть пришла за мной!» Она слышала от мужа, что на своем веку Асан погубил много человеческих душ. Мустафа называл Асана личным палачом при Майере Мадере. Внутри у Марии Яковлевны что-то оборвалось. Но она еще пыталась бороться со страхом. Генерал — друг семьи. Потом он так щедро наградил ее, вручив сто тысяч франков и ожерелье. Нет, нет. Все обойдется, успокаивала себя Чокаева. Но как Асан оказался здесь? Генерал, казалось, был один. Видимо, все время адъютант шел за ними по пятам. Боже, спаси и сохрани!

— Пойдемте, барон, я покажу вам, где спрятаны архивы.

— Надо позвать Асана. Я один не справлюсь.

Чокаева пошла к выходу. Как только она вышла на веранду, генерал взглянул на Асана и легким движением руки начертил в воздухе крест. Асан кивнул.

С крыльца все трое по аллее двинулись в глубь ночного сада. Асан шел последним, вооружившись лопатой и заступом с короткой рукояткой. Было темно. Ноги скользили по мокрой траве. Наконец Чокаева остановилась. Генерал достал зажигалку.

Взметнувшийся голубой огонек осветил три человеческие фигуры.

— Посветите сюда, — попросила Чокаева и рукой указала на стену перед собой.

Генерал подошел к ней.

— Это вот тут, — она указала на черную полосу, проведенную чьей-то нетвердой рукой. Надо копать у стены под этой чертой.

— А за этой стеной кто-нибудь живет? — спросил генерал Мадер, когда первые комья земли упали к его ногам.

— Булочник.

Мария Яковлевна понимала, что такой вопрос был задан неспроста. Но у нее не было сил сопротивляться. Она покорилась судьбе.

Через несколько минут Асан расчистил землю на крышке ящика, с трудом вытащил его и положил у ног генерала. Генерал стал искать на нем номер. Он искал ящик с номером пять или три. Но на этом ящике была прибита наполовину проржавевшая металлическая восьмерка. Тем временем Асан извлек из ямы ящик с номером семь.

Генерал посветил в яму.

— Копай быстрей!

И только следующий оказался с цифрой пять. Наконец они достали и ящик с номером три.

— Вот эти два мы заберем, а остальные опустим в яму.

Асан исполнил его приказ и снова взявшись за лопату, спросил:

— Закапывать?

Но генерал медлил. Потом вздохнул и вяло махнул рукой:

— Кончай!

Асан выхватил из-за голенища андижанский нож и с силой нанес удар в спину вдове президента.

— Бог покарал меня… — тихо произнесла она и рухнула на землю.

Асан ногой столкнул ее вниз и стал закапывать.

— Остановись, болван! Ожерелье на ней, — уже спокойней сказал генерал. Асан нагнулся над ямой. В этот момент из-за туч вышла луна и осветила запущенный сад. Генерал поежился.

ОПЕРАЦИЯ «ШЕФ»

Апрельское утро выдалось пасмурным. По улицам разрушенного Берлина Борадзов и старший лейтенант Орозов везли начальника «Туркоштелле» доктора Ольцшу и управляющего делами «Арбайтсгемайншафт Туркестан» доктора Шломса.

За «опелем» следовал грузовик с бойцами группы захвата, переодетыми в немецкую военную форму. Все правительственные здания охранялись войсками и полицейскими, но дороги были более-менее свободны для передвижения.

Как только машины въехали в один из безлюдных переулков, Борадзов приказал остановиться. Шофер был пересажен в грузовик, а его место за баранкой занял человек с погонами фельдфебеля.

Не говоря ни слова, он уверенно повел машину дальше.

Последнюю шифровку о проведении операции «Шеф» Орозов получил из Центра по рации патриотической группы Лайса, которая и обеспечивала завершающий этап операции.

Силы немецких антифашистов в Германии, несмотря на их отчаянную борьбу, к началу войны оказались существенно ослабленными. Десять лет с момента прихода Гитлера к власти они во имя спасения Родины от национального позора ежегодно несли бесчисленные жертвы. Летом 1943 года по инициативе Центрального Комитета Коммунистической партии Германии в Красногорске, под Москвой, состоялся широкий обмен мнениями между пленными офицерами и солдатами о судьбе Германии.

С этого момента начался новый этап германского антифашистского сопротивления: был создан национальный комитет «Свободная Германия», выработан «Манифест к вермахту и немецкому народу». Группа Лайса поддерживала связь с рабочими, ремесленниками, христианскими кругами, солдатами, различными нелегальными группами, где коммунисты сотрудничали с советскими военнопленными, «восточными рабочими», патриотически настроенной интеллигенцией.

Доктор Ольцша сидел рядом с шофером. Ему было мучительно сознавать, что он все время вынужден находиться под дулами пистолетов до безрассудства бесстрашных людей, способных бог знает на что, если он вдруг, по их мнению, поступит опрометчиво.

Сознавая всю опасность своего положения, доктор Ольцша тем не менее не совсем пал духом. Он был хорошо осведомлен о делах VI управления СД и полагал, что его знания сейчас как никогда нужны советской контрразведке. Многое зависело от того, как он и доктор Шломс поведут себя в сложившейся обстановке. Только бы не сорваться и не получить пулю в затылок!

«Шломс… Что у него на уме? Не выкинет ли он какой-нибудь фокус?» Повернув слегка голову, Ольцша бросил взгляд на доктора Шломса, сидящего на заднем сидении. Шломс сидел, уронив голову на руки, плечи его вздрагивали.

«Нет! Шломс сейчас ни на что не способен. Совсем раскис. Из него можно веревки вить…» Но сейчас он и сам, пожалуй, чувствовал себя не лучше Шломса. И все это потому, что желание выжить, выжить любой ценой целиком заполнило его… Он должен жить… Он очень хотел этого… Теперь он знал, что для человека ничто не может быть дороже собственной жизни… Раздался встревоженный голос Руслана Борадзова:

— Ахмат! Мне не нравится эта картина. — Он кивнул, указывая на группу мотоциклистов, перекрывших улицу. Шофер, выжидая, сбавил газ. Заметив его замешательство, Орозов сказал:

— Давай вперед. Не привлекай внимания.

Руслан тем временем подал знак шоферу грузовика.

— Ну, доктор Ольцша! За вами решающее слово! — Громко произнес Орозов. — Я думаю, вам не хочется умирать! — стволом пистолета он коснулся его плеча.

— Я проиграл, — тихо произнес Ольцша. — Понимаю, что если что-нибудь сейчас случится, первая пуля будет моей…

Доктор Шломс заворочался, приподнял голову и, кивнув в знак согласия, пробурчал:

— А вторая — моей…

Шофер остановил машину метрах в четырех-пяти от патруля. Немецкий капитан отделился от группы мотоциклистов и двинулся к машине.

«Приехали», — мелькнуло в голове Борадзова и он почувствовал, как весь покрывается холодной испариной. Капитан не спеша подошел к передней дверце машины. Ольцша колебался, не решаясь открыть боковое стекло.

— Доктор Ольцша, возьмите себя в руки. Откройте дверцу! — сквозь зубы процедил Орозов.

Капитан сам открыл дверцу. Проверив удостоверение у Ольцши, он заглянул в кабину.

Возвращая Ольцше удостоверение, тихо произнес:

— Впереди большие разрушения. Там не проехать. Во избежание опасности вам лучше свернуть в этот переулок. — Он указал рукой за угол дома.

«Пронесло», — с облегчением вздохнул Борадзов.

Через несколько минут обе машины, миновав аллею из полусгоревших деревьев, остановились у центрального входа в четырехэтажный особняк.

Борадзов первым вылез из машины. По его знаку из кабины грузовика выпрыгнул переодетый в немецкую форму лейтенант Абдуллин с автоматом на груди. Вместе с Борадзовым Ахмат поспешил в дом. Поднялись на второй этаж. У стола возле самого окна стоял Вальтер Лайс. Это был уже немолодой человек с седыми волосами и лицом, изрезанным глубокими морщинами.

— Ну наконец-то! Доставили? — были его первые слова.

— Так точно! И Ольцшу, и Шломса! — приставив руку к козырьку, отрапортовал Орозов.

— Картотеку тоже, что не менее важно, — скромно добавил Борадзов.

— Значит, операция прошла успешно, поздравляю! Курт, немедленно передайте в центр — первый этап операции «Шеф» завершен. Ночью намечаем переброску пленных через огневые позиции в условленном месте.

Курт поспешно вышел.

— Хорошо, что все обошлось без потерь, — сказал Вальтер Лайс.

Ольцшу и Шломса пока придется подержать в подвале, — сказал Вальтер Лайс. — Распорядитесь, Эрхард.

— А вы что стоите, товарищ Орозов? — сказал Лайс, как только Борадзов и Эрхард Бауэр скрылись за дверью. — Присаживайтесь, отдохните.

— Спасибо, товарищ Лайс! Отдыхать не придется. Я должен сейчас же вернуться в управление, — ответил Орозов. — Еще не взяли архивы Мустафы Чокаева.

— Времени маловато, — согласился Вальтер Лайс. — У нас тоже дел невпроворот: меняем базу. Теперь еще с этими пленными целая морока. Переброску их начнем с наступлением темноты. О новом месте дислокации постараемся сообщить, как только перебазируемся. Это будет примерно в районе станции Прицвальк. Там наш человек, Манфред Брюммер, работает стрелочником, — Лайс назвал Орозову пароль для связи с Брюммером.

Вошел Курт.

— Вот радиограмма: «Шефа» ждут с нетерпением. Поздравляют майора Борадзова и майора Орозова с успехом!

— Какой майор? Я же капитан…

— Значит, уже майор, — улыбнулся Вальтер Лайс. Он протянул Орозову руку. — Поздравляю!

— Спасибо! Ну, мне пора.

Во дворе Орозов разыскал Борадзова.

— Давай прощаться, Руслан… Спасибо тебе и ребятам. До новой встречи.

Как только Орозов появился в управлении, где шла погрузка документов, его вызвал к себе бывший начальник школы Келлингер. После того как школа мулл была разбита американской авиацией, Келлингера перевели в управление, где он в отсутствии доктора Ольцши исполнял его обязанности.

Орозов знал штурмбанфюрера СС Келлингера как человека грубого и жестокого, подозрительного ко всем, кто побывал с заданием в Советском Союзе. С тех пор, как Келлингер перешел в управление, Орозов чувствовал, что находится под постоянным его наблюдением. Теперь, после исчезновения доктора Ольцши, штурмбанфюрер не будет церемониться. Любую зацепку он использует для того, чтобы разделаться с ним.

Ахмат вошел в кабинет и остановился у двери. Келлингер был явно не в духе.

— Где вас носит, Орозов? — грубо спросил он.

И не успел Орозов открыть рот, как два рослых эсэсовца, стоящие по обе стороны двери, подскочили к нему, быстро обыскали и обезоружили.

— Штурмбанфюрер! Как это понимать?

— И вы еще смеете спрашивать! Где доктор Ольцша? — он вскочил со стула и подошел к Орозову.

— Сейчас объясню. Но почему такой тон?

— Это весьма похвально, Орозов, что вы так искусно пытаетесь разыгрывать спектакль. Но хватит ли у вас способности и сил довести его до конца? Где доктор Ольцша?

— Где он находится в данную минуту, я не отвечу, потому что мне это неизвестно. Скажу только о том, что знаю. Знаю я мало. В девять ноль-ноль доктор Ольцша, доктор Шломс, какой-то незнакомый солдат и я вышли из отеля и в машине двинулись на юго-запад Берлина, — начал рассказывать Орозов. — Но в районе Вильмерсдорфа Ольцша приказал мне выйти из машины, вернуться в управление и ждать его телефонного звонка. Как только я появился здесь, последовал ваш звонок. А я подумал, что звонит доктор Ольцша.

— Все верно, все логично, Орозов, если б не одна деталь, — не без сарказма заявил Келлингер и близко подступил к Орозову. Ахмат впервые разглядел цвет его глаз, блекло-голубой, и весь Келлингер, хилый, с острыми локтями, с восковым лицом и седыми бровями, напоминал Орозову измученную старую гончую. Собаку, оставленную хозяином стеречь имущество… После некоторой паузы он продолжал: — Это вы, Орозов, провели в отель того незнакомого вам солдата. Следовательно… Он ждал, что после этих слов в глазах Орозова прочтет растерянность, страх… Однако Орозов был спокоен. Это удивило Келлингера, он даже не закончил фразу, продолжил уже спокойнее:

— А что, если пригласить сюда портье? Он видел, как вы входили в отель вместе с «неизвестным» вам солдатом.

— Понимаю. Могу повторить — солдата не знаю, видел его впервые, провел в номер по приказу Ольцши.

— Откуда он взялся?

— Доктор Ольцша попросил меня, чтобы я привел к нему стоящего возле парикмахерской солдата. Я привел. Вот и все.

— А как же вы все вместе оказались в одной машине?

— Как только мы с солдатом вошли в номер, Ольцша приказал мне разыскать доктора Шломса. Выйдя от Ольцши, в первую очередь я постучал в номер Шломса. Его там не оказалось. В буфете тоже. Ключи портье он не сдавал. Я доложил Ольцше об этом, он с досадой в голосе сказал: «Жаль! Мне бы хотелось взять его с собой». Но при выходе из гостиницы мы вдруг встретили доктора Шломса. «Опель» уже стоял у подъезда. Вот так мы оказались в одной машине.

Келлингер взглянул на Орозова. В его взгляде сквозило раздражение и недоверие. Орозов воспользовался возникшей паузой.

— Я не совсем уверен, что это был немецкий солдат, — сказал он. — Возможно, это был даже не солдат.

— Тогда кто же?

— Офицер, переодетый в солдатскую форму. Но это только мое предположение.

— Почему вы так думаете?

— Доктор Ольцша вел себя с ним не так, как вел бы себя с простым солдатом.

— То есть?

— Подчеркнуто вежливо.

Келлингер не верил ни одному слову Орозова. Он уже согласовал вопрос о его аресте и отправке в район эвакуации отделов Главного управления РСХА.

В машине гестаповец молча ударил Орозова кулаком в грудь. Ахмат понял, что занял не подобающее ему место. Поднялся с лавки и сел на пол возле водительской кабины.

Машина, выехав из Берлина, двинулась на северо-запад. В маленьком городе Виштеке она остановилась. Орозова втолкнули в темный подвал, где пахло кошачьей мочей и тухлой капустой.

— Через час расстреляют, — зло буркнул один из эсэсовцев. Дверь захлопнулась. Грохнули тяжелые засовы. Затих топот кованых сапог.

Когда глаза привыкли к темноте, Орозов стал осматриваться. Стены и пол из бетона, дверь окована железом.

Узкий и темный подвал напоминал склеп. Оконце под потолком было густо забрано железной решеткой. Из подвала все вывезли, забыли только плетеный стул да пустой бочонок.

Орозов решил узнать, куда выходит окно. Он перевернул бочонок кверху дном и подтащил его к окну. Затем забрался на бочонок, ухватился за решетку и подтянулся. Перед ним метрах в двадцати возвышалась глухая каменная стена, опутанная колючей проволокой, а над ней виднелся краешек апрельского неба.

Он спрыгнул на пол, подошел к стулу, плюхнулся на него и закрыл глаза: «Отсюда не уйти!»

Орозов понимал, что Келлингер не поверил ни одному его слову. Но дело даже не в этом. Эсэсовцы звереют с каждой минутой. Сейчас ничего не стоит покончить с Орозовым просто так, без всяких улик. Его клонило в сон. Скрючившись на стуле, он кое-как уснул.

ПОСЛЕДНЯЯ АКЦИЯ

Загородная вилла генерала Мадера стояла в глубине леса, на некотором расстоянии от магистрали Берлин — Любек.

Генерал в помятом мундире сидел на диване. Он не раздевался со вчерашнего вечера. Плохо спал ночь.

Запах горящего леса заполнил все комнаты, хотя Мадер не открывал окон. Першило в горле. Он время от времени кашлял, проклиная все на свете, пощадив только разведку.

Все утро генерал возился с огромным чемоданом из желтой кожи. Рядом, уже упакованный, стоял черный чемодан. С этой необременительной поклажей он никогда не расставался, даже в минуты роковых потрясений. Только один человек, кроме генерала, знал, что находится в этих увесистых чемоданах, — Асан. И не просто знал, но в большинстве случаев сам участвовал в приобретении их содержимого, как, впрочем, и многих вещей, украшавших комнаты генеральской виллы.

Закончив упаковку, Мадер тяжело дыша и отдуваясь, оттащил оба чемодана к двери и поставил их за портьерой. Отдышавшись и утешив себя мыслью, что все наконец-то упаковано, генерал стал прохаживаться по комнате. Он думал о причинах катастрофы, о том, почему медлят с переговорами о мире с западными державами. Его размышления прервал телефонный звонок. Он поспешно снял трубку.

— Генерал Майер Мадер слушает! Кто? Говорите громче, — раздраженно крикнул он в трубку. Но вдруг осекся, обмяк. Прошу прощения! Не ожидал. Связь с Берлином давно прервана. Не из Берлина? Да… Я едва слышу вас… — утомленное, бледное лицо генерала как-то сразу побагровело. С ним говорил бригадефюрер СС Шелленберг. Время от времени Мадер утвердительно кивал, словно разговор шел с глазу на глаз. Но вот его плотная, высокая, несколько сутуловатая фигура выпрямилась, свободная левая рука машинально опустилась вниз, в серых, холодных глазах появилось беспокойство, даже страх.

— Слушаюсь! Выезжаю немедленно, бригадефюрер! Во Фленсбург? — переспросил генерал. Получив ответ, осторожно положил трубку на рычаг. Достал платок. — Фу! — вытер вспотевший лоб. Но глаза его все еще тревожно блуждали по комнате.

Мадер находился в растерянности. Он не помнил случая, чтобы бригадефюрер СС Шелленберг сам звонил ему. Чего больше в этом звонке — добра или зла? Вряд ли можно дать на этот вопрос однозначный ответ. Положение на фронтах катастрофическое. Гитлер решил отвести свои войска на юг, покинуть Берлин и вместе с членами правительства поселиться в лесах Тюрингии.

Мадер знал, что Гиммлер, принявший на себя командование армией резерва, передал Кальтенбруннеру все свои полномочия рейхсфюрера СС. Кальтенбруннер тут же издал приказ о переброске в труднодоступные районы Тироля и Штайера эсэсовских частей.

Почему его, генерала Майера Мадера, Шелленберг вызывает не на юг, а на север? В мозгу шевельнулась дерзкая мысль — не хотят ли сделать из него северного Кальтенбруннера. Силы еще есть… Не нынче, так завтра может свершиться чудо атомное оружие нанесет смертельный удар по врагу.

Минуту он был полон прекраснейших иллюзий, представляя себя на вершине Олимпа. Грохот очередной серии разорвавшихся бомб, донесшийся из-за окутанного дымом леса, вернул его к реальности. Он позвал Асана.

— Живо, машину!

Как только за Асаном захлопнулась дверь, генерал кинулся к сейфу. Он достал папки с документами и поспешно сложил их в объемистый портфель. Затем из сейфа вынул шкатулку и несколько футляров с драгоценностями. В одном из них находилось египетское ожерелье. «Только на Востоке умеют создавать такую красоту!» — подумал в который раз, разглядывая ожерелье. Сквозь узкое готическое окно в комнату проникали лучи апрельского солнца, и голубые камни, будто обрадовавшись, заиграли, заискрились огнями. Генерал вспомнил события, происшедшие на даче вдовы Чокаева. Что-то похожее на сожаление шевельнулось в его душе.

В чемоданах были изделия из золота, драгоценных камней, жемчуга, все, что различными путями добыто в частных домах, музеях, храмах и монастырях.

Генерал не имел своей семьи. Сестра погибла в Дрездене во время бомбежки. Когда-то у него была жена, но они давно в разводе. Есть, правда, племянник, Ольцша, но Мадер скорее бы ушел в монастырь, чем доверил ему такое богатства.

Вошел Асан. Генерал быстро сунул ожерелье в карман кителя.

Через несколько минут генерал Майер Мадер уже ехал во Фленсбург по дороге, забитой войсками.

Пошел мелкий дождь. От моросящих капель и дыма небо было особенно хмуро и мрачно. Генерал углубился в свои мысли. Его угнетала предстоящая встреча с Шелленбергом. Генерал, привыкший за свои шестьдесят два года ко всяким неожиданностям, не был уверен, что его неблаговидные дела в туркестанском военном вопросе и особенно растрата отпущенных на эти цели денежных средств, сойдут ему с рук. Особенно сейчас, когда все катастрофически рушится и все ищут козла отпущения.

На секунду он даже подумал о самоубийстве. Но вспомнил о бриллиантах. Нет! Он не может все это бросить…

В приемной адъютант Шелленберга обергруппенфюрер СС Фелькерзам предупредил генерала:

— Шелленберг возмущен! Где вы пропадали, генерал?

— Пробки на дорогах, — генерал пожал плечами. — Я могу пройти? — Он указал рукой на дверь.

— Бригадефюрер разговаривает по рации с Мюллером. Я доложу о вас, генерал.

«Разговаривает с шефом гестапо Мюллером…» — с тревогой подумал генерал.

Зазвонил телефон. Барон Фелькерзам снял трубку.

— Есть! — Внятно и громко произнес Фелькерзам и, положив телефонную трубку на рычаг, пригласил:

— Заходите, генерал!

Высоко держа голову, генерал Мадер вошел в кабинет. По предложению Шелленберга сел в кресло у стола и приготовился отбиваться до конца, если Шелленберг затронет туркестанский вопрос.

— Как дела, генерал? — спросил Шелленберг.

— Если вас интересует Великий Туркестан…

— О чем это вы, генерал? — перебил его Шелленберг. — Дался вам этот Туркестан. Комитеты, легионы! Черт возьми, вы словно не видите, что происходит вокруг. Комедия окончена, генерал! Мы вытащили на свет Власова, Бандеру, Чокаева и кого еще там? Вытащили, когда нам это было в какой-то мере необходимо. Необходимость в этом давным-давно прошла. Еще со времен Сталинграда, если не раньше, с нашего первого поражения под Москвой. Стоит ли о них вести речь! Комедианты хотят власти, славы, титулов. Добывать эту власть для них должны немецкие солдаты своей кровью. А перебежчики будут делать умильные глазки, считать нас простофилями и, как бульварные проститутки, ждать подарков, не побрякушками, даже не золотом, а целыми государствами. Нет, генерал!

«Слава богу, пронесло! — подумал Майер Мадер. — Шелленбергу сейчас не до туркестанского полка СС».

— Генерал, что вы намереваетесь предпринять в сложившейся ситуации?

Мадер не стал долго раздумывать и начал выкладывать свой давно выношенный план переброски за линию фронта, в глубокий тыл к русским нескольких диверсионных групп. Они должны проникнуть на Урал, и вывести из строя крупные промышленные предприятия России. Для этой цели генерал Майер Мадер мог бы выделить своих людей.

— Ослабление военно-промышленного потенциала России даже в конце войны усилило бы позиции Запада, — продолжил генерал. — Американцы и русские непременно столкнутся между собой. Поможем Западу, не большевикам же оставлять Европу, — Мадер окончил свой доклад и ждал реакции Шелленберга.

Шелленберг поморщился.

— Это все?

— На данном этапе это все, что в моих силах, бригадефюрер!

— Н-да! В связи с этим мне сейчас на память пришли две директивы фюрера. Его приказ от 21 августа 1941 года, в котором главной задачей считалось не взятие Москвы, а захват Крыма, промышленных районов Донбасса и лишение русских возможности получать нефть с Кавказа. И директиву № 41 от 5 апреля 1942 года, в которой предусматривалось отторгнуть от Советского Союза промышленные и сельскохозяйственные районы и получить для Германии дополнительные экономические ресурсы. В первую очередь кавказскую нефть. В сентябре сорок второго года наши войска были у Сталинграда, к ноябрю мы захватили территорию в один миллион восемьсот тысяч квадратных километров… Но это не помогло нам победить Россию! К тому же русские встретились с американцами на Эльбе.

— Когда? — вырвалось у генерала.

— 25 апреля, у Торгау. К сожалению, стычки не произошло, несмотря на смерть Рузвельта, на которую мы так рассчитывали.

— Жаль.

— Вы предлагаете совершить диверсию на Урале, а Кальтенбруннер как раз сейчас приказал Мюллеру[11] и Полю[12] осуществить акцию, не уступающую по замыслу вашей, — сказал Шелленберг, вставая со стула.

Генерал удивленно поднял глаза. Шелленберг ответил ему долгим, загадочным взглядом. Потом, после некоторого молчания, сказал с привычной для него суровостью:

— Но Мюллер просил меня помочь ему в одном деле. Я обещал и вызвал вас, как человека с богатым опытом в таких вопросах.

— Я должен идти к начальнику четвертого управления? — с волнением в голосе спросил генерал. «Не ловушка ли?» — пронеслось в его голове.

— Приказ Кальтенбруннера пусть исполняют Мюллер и Поль, а вашу задачу объясню я сам. Решено всех пленных Заксенхаузена погрузить на баржи и через систему каналов на Шпрее отправить в Балтику или Северное море. И там утопить. Но сделать это надо руками англичан. Англичане получат дезинформацию о том, что мы перевозим, и их морская авиация потопит эти посудины.

— Но, как мне известно, в Заксенхаузене около пятидесяти тысяч пленных?

— Приказано всех.

— Внушительная цифра.

— Каждому свое. Вы помните, в какой ярости был Гитлер, когда узнал, что Бухенвальд и Верген-Бальзен не успели полностью эвакуировать. Кое-кто за это поплатился головой. Нам надо это сделать так, чтобы никто не помешал эвакуации.

— Я уже понимаю свою роль в этом деле. Надо передать дезу англичанам. Вы это хотели сказать, бригадефюрер?

— Вы правильно поняли, генерал. За вами дезинформация. У вас есть для этого люди. А чтобы все обошлось без эксцессов и чтобы пленные не заподозрили подвоха, внедрите к ним провокаторов. Подберите толковых.

— Срок исполнения?

— Если вы сможете что-нибудь сделать сегодня, прошу вас не откладывать. Об исполнении доложите мне лично не позднее завтрашнего утра. Если меня не окажется на месте, я сейчас очень часто в разъездах, прошу дождаться меня либо здесь, либо в Любеке. Вы мне будете нужны.

— Срочно в Шверин, — усевшись в машину, приказал генерал. Выполняя поручение Шелленберга, он в первую очередь решил навестить Феми Мурада. Будучи по специальности врачом, тот большую часть времени занимался иными делами. По рекомендации генерала он работал преподавателем в Дрезденской школе и снабжал своего шефа необходимой информацией. После того, как школа была разрушена, Феми Мурад остался не у дел. Но это не обескуражило его. Он продолжал свою службу в СД и получал за это солидный оклад. Сейчас по заданию генерала он жил в Шверине на конспиративной квартире.

Феми Мурада генерал решил направить в Заксенхаузен. «Да, он поедет тайным пропагандистом. Такой сумеет внушить людям мысль о том, что попавший на корабль или баржу — кандидат в счастливчики, «без пяти минут свободный человек». Феми Мурад годился бы и для засылки к англичанам с дезинформацией, но генерал не хотел отпускать его от себя так далеко. Значит, нужен такой же надежный человек, как и Мурад, не вызывающий ни малейших сомнений. Он вспомнил своего племянника доктора Ольцшу, его питомцев из школы мулл и института «АТ».

«Пожалуй, лейтенант Орозов сделает то, что нам надо. Если племянничек не снарядил его с другим заданием, то, думаю, уступит мне Орозова, тем более что я сошлюсь на приказ Шелленберга. Второго можно не посылать. В крайнем случае можно будет поискать среди агентов Чокаева».

Генерал Майер Мадер, возвратившийся от бригадефюрера СС Шелленберга, не был похож на генерала Майера Мадера, ехавшего «исповедоваться» в своих грехах. Тогда он напоминал механизм, у которого кончался завод. Сейчас этот старый механический робот завели снова.

Только поздней ночью Мадер добрался до виллы. Осветив фонариком комнату, он подошел к письменному столу, на котором стоял канделябр, зажег свечи. Разделся, отстегнул ремень с кобурой и небрежно швырнул на диван. В душе он осуждал себя за мимолетную слабость. Теперь генерал не собирался пускать себе пулю в лоб. Он еще поможет Рейху. Он унесет с собой жизни десятков тысяч вражеских солдат. Это не беда, что не на поле боя. Ему наплевать, что они безоружные, что уничтожать военнопленных бесчеловечно. Он будет их уничтожать, за все его собственные неудачи, за поражение Рейха. Они будут уничтожены, к этому призвал рейхсфюрер! Генерал расхаживал по комнате и от возбуждения напевал себе под нос арию Мефистофеля.

Примерно через час в комнату вошел Феми Мурад.

— Прибыл по вашему приказу, генерал.

— Прекрасно. Вам предстоит серьезная работа. Кальтенбруннер приказал всех военнопленных Заксенхаузена отправить на дно морское. Их уже готовят в эвакуации. Вы попадете туда под видом пленного. Ваша задача — не допустить паники. В срочном порядке вы должны создать в лагере агентуру, которая станет работать на вас. Там уже есть люди Власова. Выезжать надо сейчас же. До главной магистрали вас подбросит мой шофер.

Едва Феми Мурад покинул комнату, Мадер снял трубку телефона и стал звонить доктору Ольцше. Он крутил телефонный диск около четверти часа, но так и не дозвонился. Позвонил в Вишток. Жена Ольцши ответила, что ничего не знает о докторе со вчерашнего утра.

— Я ничего не могу понять. Звонил Келлингер и тоже спрашивал меня, не знаю ли я, где мой муж?

— Что за дьявольщина. Келлингер работает вместе с Рейнером почти круглые сутки и спрашивает. Ну хорошо. Я все узнаю.

Он стал звонить Келлингеру.

— Здравствуй, старина! Кто бы мог подумать… Да… Да… Всем ли удалось выехать? Рейнер, Ольцша?.. А что с ним? Не телефонный разговор? Хорошо. Приезжай.

Келлингер не заставил долго ждать. Генерал встретил его вопросом:

— Где Рейнер?

— Мне бы и самому интересно знать.

— Не понимаю. Что произошло?

— Странное дело. Все было подготовлено к эвакуации. Часть машин с нашим имуществом мы уже отправили в Вишток. Доктор Ольцша обязал нас оставаться на своих местах до его команды. Наш отъезд предполагался в двенадцать ноль-ноль, но ни в двенадцать, ни в тринадцать часов его не было в управлении. Как в воду канул. Утром его видели в автомобиле у ворот вместе с доктором Шломсом, его порученцем Орозовым и еще каким-то неизвестным солдатом. Солдата этого провел в управление Орозов. Я обнаружил сейф Ольцши пустым и арестовал лейтенанта Орозова.

— Что он говорит?

— То же, что мне известно и без его слов. Он подтвердил, что вместе с доктором Ольцшей был в машине. — И Келлингер рассказал все подробности допроса.

— Похоже, что Рейнер бежал, — недоумевал генерал.

— Исчезла картотека с агентами и ряд других совершенно секретных бумаг.

— Невероятно, этого не может быть!

— Но факт! Он отсутствует вторые сутки.

— Да, а вдруг у него действительно был проводник до самого дядюшки Сэма.

— Я боюсь другого, не попал ли Ольцша к Ивану. И не помог ли ему в этом лейтенант Орозов.

— Что, Орозов привел русского проводника? Это исключено. Я хорошо знаю Рейнера. Он никогда не пойдет на сговор с большевиками. Никогда! Он ненавидит их так же, как и я. Но мы еще им покажем. Мы будем их уничтожать! Мне поручено большое дело… — И генерал подробно рассказал своему старому другу о приказе Кальтенбруннера и о поручении Шелленберга.

— Вот так, старина Келлингер, мы будем их истреблять пока можем.

Вошел Асан. Принес бутылку вина и две рюмки, наполнил их и молча удалился.

Как ни отказывался Келлингер от вина, ссылаясь на печень, генерал заставил его выпить несколько рюмок.

— Да, солдат, которого к Ольцше привел Орозов, никто иной как американский агент, — сказал Мадер, с каждой рюмкой все больше укрепляясь в этой мысли. — С ним Рейнер давным-давно установил личный контакт. Орозов тут ни при чем.

— Может быть… Может быть… Но я Орозову не доверяю. Интуитивно я чувствую, что он нас перехитрил.

— Не преувеличивайте его способности. Хотя я сам рекомендовал в свое время племяннику взять его к себе на работу. Я и сейчас ценю в нем смекалку. Он не глуп и не один год ревностно служил нам. Прошу прощения, мой друг, но мне кажется, Орозов мог бы нам помочь.

— Хорошо, утром Орозов будет у вас.

— Возможно, мы теперь не скоро увидимся, Келлингер. На всякий случай я хотел бы узнать ваши планы на будущее.

— Мой план — это исполнение инструкции Гиммлера о преобразовании органов и кадров СС на случай поражения и оккупации Германии.

Предвидя крах фашистской Германии, Гиммлер разработал план, по которому на первой стадии предписывалось обосноваться в качестве обычного «гражданина»: обеспечить учет всего офицерского состава в округах и наладить связь в рамках традиционных «землячеств». На второй стадии, примерно через четыре года, обеспечить учет унтер-офицерского и рядового состава в округах и установить контакты с политическими кругами, начать создание военных формирований под видом разного рода «союзов», клубов. Генерал Майер Мадер не знал, что еще потребует от него Шелленберг, но пока не собирался бежать из Германии. «Тут хватит работы», — думал он, прощаясь с Келлингером.

— Насчет Орозова не забудьте.

— Все будет, как я сказал, генерал. Но я придерживаюсь такого принципа: попал под подозрение — должен быть повешен.

Орозов не спал всю ночь. Под утро завыли сирены, предупреждая о воздушном налете. Послышался гул. С каждой минутой он усиливался. Залаяли зенитки. Яркое пламя осветило потолок и стены подвала. Совсем рядом раздался оглушительный грохот. В окно ворвался удушливый дым.

Наверху раздались крики и топот кованых сапог, в замке загремел ключ.

«Это конец!»

Дверь открылась.

— Орозов, выходи! Живо!

Ахмат встал и медленно двинулся к выходу.

— Благодари Аллаха и генерала Мадера за то, что тебя не повесили, — сказал Келлингер, как только Ахмата ввели в его кабинет.

Орозов в последние месяцы не раз встречался с генералом в Главном управлении имперской безопасности. Ахмат знал, почему генерала отстранили от командования полком СС и перевели в управление. Причиной было восстание туркестанцев и растрата денег, отпущенных на формирование туркестанского полка СС.

Орозова привезли в «опеле» на виллу генерала Майера Мадера. Дверь Орозову открыл толстяк Асан, с мешками под глазами. Он взглядом приказал Орозову остаться у порога и исчез за противоположной дверью. В темном коридоре стояла влажная духота, пахло дымом. На вешалке висели генеральская шинель и дамское пальто. В углу в корзине валялись пустые бутылки из-под вина, консервные банки, засаленная бумага.

Проходя по коридору Орозов сквозь приоткрытую дверь увидел лежащую на широкой кровати молодую женщину. Услышав шаги, она подняла голову и прикрыла руками обнаженную грудь. Ахмат узнал ее. Это была Гайнтель.

Входя в кабинет генерала, подумал: «Любовница Ольцши уже здесь. Ну и дела».

Генерал сидел за столом, заваленном бумагами. Перебирая их, некоторые сжигал в камине.

— А, дружище! — воскликнул он. — Давно тебя не видел. — Он предложил Орозову сесть в кресло у стола.

Усаживаясь, Ахмат сморщился от приступа боли в желудке.

— Что с вами, лейтенант? — обеспокоенно спросил генерал. — Они вас били? Вы нездоровы?

— Нет. Они не били. Но разве справедливо сажать за решетку тех, кто верен фюреру до конца…

Мадер перебил его:

— Это еще не конец. Мы еще им покажем. Ходят слухи, что положение на нашем фронте улучшится. Девятая армия подойдет к Берлину и вместе с двенадцатой армией Венка нанесет сокрушительный удар с юга. С севера на русских навалятся войска Штейнера. Это принесет нам победу. — Мадер и сам не верил в то, что говорил, но считал своим долгом вселить в Орозова веру в успех.

Генерал стал знакомить Орозова с планом предстоящей операции по уничтожению военнопленных из лагеря Заксенхаузена.

— А теперь скажи мне, где ты потерял Рейнера Ольцшу?

— Я не мог открыто об этом сказать майору Келлингеру. Но с вами-то я могу быть откровенным.

— Безусловно!

— Доктор Ольцша, по-моему, предложил свои услуги американцам.

— Что я говорил Келлингеру! — генерал задумался. — Этот старый осел с высохшими мозгами был несправедлив с тобой, сын мой. Как только я узнал о твоем аресте, тут же приказал доставить тебя ко мне. — Он еще помолчал некоторое время, подумав: «Стало модным уходить либо на тот свет с простреленным виском, либо к американцам. Никто не хочет в лапы красных. Значит, и доктор Шломс? Если подобное сотворил мой племянник, то чего ждать от этого слюнтяя, который и способен только на предательство».

Генерал отодвинул от себя все еще не разобранные бумаги, встал из-за стола и, раскрыв дверь, крикнул:

— Асан! Сложи бумаги в чемодан с архивом Мустафы.

В кабинет молча вошел Асан, собрал со стола папки, достал из-за портьеры черный чемодан и аккуратно уложил в него бумаги.

Беседуя с генералом, Орозов, казалось, не обращал внимания на то, чем занят Асан, но все его внимание после слов генерала об архиве было сосредоточено на черном чемодане.

«Черт возьми, вот у кого архив Чокаева». Орозов лихорадочно соображал… Стоит выхватить пистолет… Но кроме генерала и Асана тут еще была Иланка Гайнтель! Услышав выстрелы, она успеет выскочить на улицу, а там шофер генерала. Рядом какие-то дачи. Нет, сейчас нельзя допустить ни малейшей ошибки, ведь в его руках ключ к спасению пятидесяти тысяч жизней. Только одно это запрещает ему рисковать собой. Сдержав себя от опасного шага, Орозов подумал об исчезновении Марии Яковлевны. «Как могли попасть эти бумаги в руки Мадера? Значит, они убили ее?! Да, да, убили». Ахмат почти не слушал генерала, который высокопарно говорил и говорил.

— Мы выбрали себе опасную профессию. Теперь пришло время доказать, чего стоят рыцари разведки. Выпьем за твой успех! — Генерал наполнил рюмки. Они чокнулись и каждый выпил за свой успех.

«Пятьдесят тысяч военнопленных отправить на дно! Они осатанели!» Теперь им владела только одна мысль: как обо всем этом сообщить в «Центр».

Скрипнула дверь. В комнату, шлепая комнатными туфлями, вошла Иланка Гайнтель. Ее пальцы были унизаны перстнями, на шее красовалось египетское ожерелье.

Генерал посмотрел на часы.

— О — о! Друзья, мне пора. Меня ждет бригадефюрер. Я вполне удовлетворен, что именно вы, лейтенант Орозов, будете выполнять его задание. Сегодня я лично доложу о вас. К англичанам вы идете так же, как Рейнер к американцам, не с пустыми руками. У вас в багаже «чудо-оружие», — с сарказмом произнес генерал. — Пусть вам поверят.

Генерал снял телефонную трубку.

— Проклятье! Связь прервана! — он с раздражением бросил трубку и, дружески положив руку на плечо Орозова, сказал:

— Берегите себя, лейтенант. Такие разведчики, как вы, нам еще будут нужны. Желаю удачи!

— Разрешите приступить к выполнению задания, герр генерал?

— С богом!

Орозов щелкнул каблуками и вскинул руку:

— Хайль Гитлер! — Потом резко повернулся и вышел.

В БЕРЛИНЕ

Три часа ночи. В подвале разбитого дома на окраине Берлина полковник Коновалов и его заместитель Джузенов с минуты на минуту ожидали прибытия генерал-лейтенанта Чарова. Берлин горел. Огромное зарево залило все небо. В вышине метались лучи прожекторов. Слышался отдаленный рокот артиллерийской канонады.

Чаров и сопровождающий его офицер спустились в подвал. Загорелое лицо Чарова было усталым.

— Два часа назад нас неожиданно атаковали немцы. Они пролезли подвалами и ударили в спину, — доложил Коновалов.

— Огрызаются, товарищ генерал, — прикуривая от пламени фитиля, вставленного в сплющенную гильзу, сказал подполковник.

— Это они против нас огрызаются. Гитлер сказал: «Лучше сдать Берлин американцам, чем пустить русских». И они без боя сдаются нашим союзникам. Восемнадцатого апреля капитулировала окруженная в Руре группировка численностью в 325 тысяч. Двадцать одна дивизия сдалась в плен американцам. Не исключается возможность, что немцы откроют пути союзным войскам на Берлин.

— С Берлином они малость опоздали, Борис Федорович, — засмеялся полковник Коновалов.

— Вы передали, Петр Петрович, что за операцию «Шеф» майоры Орозов и Борадзов награждены орденами?

— Сразу же, как получил сообщение.

— А как ведет себя Ольцша?

— Понимает, что все проиграно. Подробно рассказывает и о себе, и о фюрерах СД.

— Меня тревожат агенты, заброшенные в наш тыл. Здесь война кончается, а там могут погибнуть ни в чем не повинные люди. Если вы говорите, что он все рассказывает подробно, послушаем. Приведите.

Ольцшу предупредили, что разговор будет с генералом, и он появился перед Чаровым настороженным.

— Здравствуйте, господа! — по-русски произнес Ольцша, заранее продумав начало беседы.

— Судя по приветствию, вы желаете отвечать по-русски. Садитесь, — предложил Чаров, — Расскажите о всех диверсионных группах, заброшенных в наш тыл вами, Каюмом и Канатбаевым.

— Я знаю, что Власов и Канатбаев организовали переброску к вам в тыл большой группы агентов в районы Куйбышева и Алма-Аты. Об этом я уже написал вашему оперативному работнику.

Капитан тут же положил на стол донесение Ольцши. Чаров внимательно прочитал его.

— Назовите пункты эвакуации Каюма и его приближенных.

— Думаю, что люди Каюм-хана должны обосноваться в небольшом городке Миндене. Это в самом центре Германии. Мне известно, что последнее время он настраивал своих людей на американскую ориентацию, а сам из Берлина выехал на юг, в Мариенбад, поближе к армии Александера.

— Можете сказать, что делают ваши агенты, заброшенные в Среднюю Азию и кто они?

— Торговый работник Хамидов, в системе аптекоуправления некто Алиев, агента из системы бытового обслуживания я не помню. Впрочем, все данные о них имеются в той картотеке, которую забрал у меня Орозов.

— Это агенты, заброшенные в наш тыл лично вами?

— Все, за исключением троих.

Генерал-лейтенант Чаров переглянулся с полковником Коноваловым.

Выдержав паузу, доктор Ольцша заявил:

— Об этих людях Орозов не знает.

— Кто они? Где место их заброски?

— Три группы по семь человек. Старшие группы бывшие преподаватели школы мулл.

— Фамилии?

— Давлетакунов…

— Байтерков, Ахмеджанов, — не утерпел полковник Коновалов.

Доктор Ольцша не верил своим ушам:

— Генерал, неужели вашей контрразведке удалось вскрыть эти группы без помощи Орозова?

— К вашему огорчению, с помощью Орозова.

Ольцша опустил голову. Допрос был окончен и Ольцшу увели.

— Разрешите? — по ступеням сбежал молодой офицер связи.

— Что у вас?

— Срочное донесение от тридцатого.

Чаров прочитал шифровку: «Гиммлер приказал всех пленных Заксенхаузена отправить на Север и утопить в море». Десятки тысяч людей. Это чудовищно!

— Гиммлер пытается представить себя миротворцем… Хочет уверить мир, что к уничтожению военнопленных и евреев он не имеет никакого отношения, что все преступления совершались помимо его воли… Совсем недавно он разработал инструкцию, которой якобы отменяется приказ фюрера об уничтожении всех концлагерей со всеми находящимися там пленными. В ней говорится, что при подходе армии противника должен быть выброшен белый флаг. Концлагерь эвакуации не подлежит… И вот сейчас пятьдесят тысяч пленных эвакуируют, чтобы утопить в море! — ему стало трудно говорить.

…Представляете, они хотят это сделать руками англичан. Дядюшка Ольцщи — генерал Майер Мадер, решил направить Орозова к англичанам с дезинформацией. Вот она, инструкция Гиммлера в действии.

— Я немедленно еду к командующему фронтом. Надо сейчас же информировать Министерство иностранных дел. Они по своим каналам передадут сообщение в посольство Англии.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

От генерала Мадера Орозов на попутной машине поехал на узловую станцию Прицвальк. Там он разыскал стрелочника Манфреда Брюммера, немолодого, но еще довольно крепкого мужчину, от которого узнал место расположения группы Лайса.

Манфред Брюммер быстро набросал на листке бумаги тот участок, где в лесной чаще располагалась группа патриотов. После того, как Орозов изучил схему и запомнил пароль, стрелочник чиркнул, зажигалкой и поднес к ней листок бумаги.

В отряд Орозов добирался на попутной машине, устроившись в кузове на снарядных ящиках. Положив под голову полевую сумку, он смотрел в апрельское небо, по которому сплошным потоком плыли кучевые облака. Потом, усевшись поудобнее, стал поглядывать на километровые столбы. На сорок седьмом постучал по крыше кабины. Шофер затормозил, Ахмат спрыгнул на землю.

«Ну и ночка! Если бы не генерал, Келлингер разделался бы со мной. Как там Борадзов? Задача у них сложная… Прошли ли они огневые позиции?»

Размышляя, Орозов вошел в лес и оказался на чуть заметной тропе. Едва успел он сделать но ней несколько шагов, раздался окрик:

— Хенде хох!

Орозов поднял руки. К нему подошли три человека, обыскали и повели в лесную чащу. Пришли на старую виллу. Здесь он попал в объятья Вальтера Лайса!

— Здравствуйте, майор! Я вижу, все обошлось благополучно.

— Не совсем. Исчезновение доктора Ольцши наделало большой переполох. Келлингер, как и следовало ожидать, заподозрил меня и тут же арестовал.

— Вы что, сбежали?

— Нет, нет. Меня вывезли в Вишток. Но я, видимо, везучий. На мое счастье, обо мне вспомнил Мадер и меня доставили к нему на виллу. — Ахмат поморщился.

— Что с вами капитан?

— Старая болячка, язва желудка. Но это пройдет. Как дела у Борадзова?

— Операция прошла удачно.

— Ну, слава богу.

— Вы, должно быть, умираете с голоду.

— Я бы выпил чаю.

Вальтер Лайс кивнул.

— Хорошо. Сейчас будет чай.

— Радиста надо. У меня важное сообщение.

— Хорошо, радиста вызову, а вам надо отдохнуть до утра.

— Да нет, есть у меня еще срочное дело. Здесь недалеко на даче генерала Мадера спрятаны очень ценные документы, архивы Мустафы Чокаева. Я должен их добыть. Мне кажется, что на даче сейчас никого не должно быть, все уехали с генералом.

— А если не уехали?

— В таком случае двух помощников было бы достаточно.

— Вам ведь шофер нужен?

— Да, без машины потеряем много времени…

Дверь распахнулась, на пороге появился радист.

— Командир, шифровка ушла.

— Очень хорошо. А где Борадзов?

— Моет трофейную машину у озера.

— Скажите, что я его жду. — Радист ушел.

Замысел Орозова отличался смелостью и риском. Лайс понимал, что Орозова уже не остановить, но и отпускать одного на такое дело он не решался.

— Я выделю вам двух человек. Пойдемте, познакомлю. — Послышался гул работающего автомобильного мотора, и в воротах показался «опель». — Вот шофер и машина.

Орозов увидел за баранкой Борадзова. Он не удержался и бросился к машине. Руслан ловко выскочил из нее и они обнялись молча, а потом долго пожимали друг другу руки и, счастливо улыбаясь, смотрели в глаза…

— Майор Борадзов, поедете с Орозовым. Надеюсь, машина в порядке?

— В полном порядке.

— А вот вам еще подкрепление, — сказал Лайс, когда в дверях виллы показался высокий парень в немецкой форме с автоматом за плечами. Он быстро спустился по ступенькам.

— Артур, — протягивая руку Орозову, сказал парень. — Помните меня?

— Как же, помню. Вы тот водитель, который управлял машиной в Берлине, когда везли двух пленных офицеров. На этот раз операция будет не менее опасной. Если не возражаете, пройдемте к озеру, обсудим план действий.

Выехали в назначенное время. Двигались медленно в потоке машин, военной техники. У развилки дорог увидели щит с изображением кабана, Орозов предупредил:

— Бери влево. Тут дачные места, дорога свободнее.

Через несколько минут они оказались у виллы генерала.

Машина круто свернула с дороги, заехала в кусты и остановилась. Орозов, Борадзов и Артур быстро вышли и осторожно двинулись в сторону виллы генерала Майера Мадера. Некоторое время наблюдали за домом, он казался безлюдным. Потом осторожно обошли усадьбу в поисках потайного хода, но, не найдя его, перелезли через забор. Ахмат увидел распахнутую дверь пустого гаража.

«Машины нет, — подумал он. — Значит, генерал в отъезде и еще не вернулся. Здесь ли чемодан с архивами?» — и тихо произнес:

— В доме темнота. Здесь может быть только Асан, а он без генерала нажирается шнапса и дрыхнет.

Ахмат и Руслан, выдавив стекла, влезли в кабинет генерала и едва сделали несколько осторожных шагов, как внезапно распахнулась дверь и темноту разрезал луч фонарика. Тут же прозвучало несколько выстрелов и автоматная очередь.

Когда все смолкло, Орозов выглянул в коридор и увидел, как Асан, упираясь головой в стену, пытался подняться с пола. Руки у него не действовали. Вот он обмяк и его плотная фигура растянулась поперек прохода. Но и Орозов не удержался на ногах, опустился на колени. К нему подскочил Борадзов.

— Ты ранен, Ахмат. Сейчас перевяжу.

— Посмотри за портьеру. Там чемоданы… Возьми их…

— Тебя надо обязательно перевязать.

— Потом, в машине… — Орозов ладонью смахнул кровь с лица и попытался встать. Руслан подхватил его.

В окне показалась голова Артура.

— Майор ранен в голову. Лезь сюда, ему помочь надо.

Едва успели наложить повязку на голову Орозова, у ворот виллы послышался рокот мотора.

— Уходим, — сказал Борадзов.

— У меня нет сил. Берите за портьерой черный чемодан… В нем архивы… Берите и уходите…

— Мы тебя одного не оставим… Будем отбиваться…

— Приказываю уходить! Поймите же, то, что в этом чемодане, дороже одной моей жизни!.. Если вы сейчас же не уйдете, все пропало!

Едва Руслан с Артуром успели выпрыгнуть в сад, у парадного входа раздался звонок. Шатаясь, цепляясь за стену, Орозов дотащился до двери и открыл ее. С фонарем в руке вошел Келлингер, с ним было два эсэсовца. Орозов чувствовал, как тяжелеет голова. Что-то говорил Келлингер. Но Ахмат уже его не слышал. Все поплыло перед глазами, и он потерял сознание.

— Тут еще один… Весь как решето, — освещая фонарем кабинет, сказал эсэсовец. Осмотрев Орозова, они убедились, что он жив…

— Перевяжите его! — приказал Келлингер.

— Счастливчик, пуля пропахала кожу на голове… Просто контузия.

Пока эсэсовцы возились с раненым, Келлингер осмотрелся. За портьерой он обнаружил желтый чемодан, раскрыл его и ахнул от удивления, увидев груду золота и драгоценных камней. Келлингер пытался понять, что же здесь произошло. Генерал Мадер говорил, что собирался послать к англичанам Орозова и Асана… Может быть, готовясь в поход, они не поделили между собой эти бриллианты и золото. И этим хотел воспользоваться третий, тот, которого они сейчас вспугнули.

Келлингер горстями брал камни, пересыпал с ладони на ладонь, соображая, что предпринять дальше… Заниматься сейчас расследованием у него не было времени. Приказал закопать Асана где-нибудь поблизости, чемодан забрал с собой, а Орозова передал в колонну военнопленных, движущихся походным строем из Заксенхаузена в Любек.

Конец апреля.

На окраине порта, в пересылочном лагере, собраны тысячи людей: русские, французы, поляки, узбеки, казахи…

Орозов и Борадзов находились в 21 бараке примерно сорока метров в длину, сыром и темном. Сквозь небольшое решетчатое оконце над дверью в барак проникал тусклый свет наступающего утра.

Стояла тишина. Пленные были измучены событиями минувшего дня и прошедшей ночи. Вчера утром но лагерю разнеслась весть о том, что немцы задумали всех пленных, прибывших в Любек, погрузить на суда и потопить в открытом море.

Руководители подпольной организации приступили к подготовке восстания. Кто-то предупредил об этом комендатуру и комендант дал команду оцепить лагерь… Начался поиск зачинщиков. Всю ночь из бараков уводили людей. Партиями по три-пять человек. Потом раздавались автоматные очереди…

Наступил рассвет. Распахнулась дверь двадцать первого барака, узники приготовились к тому, что эсэсовцы будут выводить пленных на расстрел. Послышалась команда:

— Покинуть помещение! И быстро в строй!

И в этот же момент завыли сирены, предупреждая о воздушном налете. Послышался гул самолетов. Показались бомбардировщики «летающая крепость» и «либерейтор». Засверкали разрывы зенитных снарядов.

Бомбы рвались недалеко от лагеря. Вот оглушительный грохот потряс здание комендатуры, с треском и звоном посыпались стекла.

У коменданта лагеря зазвонил телефон. Он схватил трубку.

— Да, это я! Бомба чуть не разнесла комендатуру, упала рядом! Я спокоен, бригадефюрер… Бомбежка не лучше восстания… Убьет десятки, разбегутся тысячи…

— Пленных немедленно грузите на суда, — твердым тоном приказал Шелленберг. — Не теряйте времени, сейчас же гоните их в порт. И чтоб к вечеру на берегу не осталось ни одного человека. Всю вашу охрану после этого — на передовую в распоряжение генерала Дика.

Во Фленсбурге, еще не заходя к бригадефюреру СС Шелленбергу, генерал Мадер узнал неприятные новости: Розенберг по пьянке вывихнул ногу и оказался в госпитале, а Шелленберг снят Кальтенбруннером со всех постов.

В каком положении окажется он. Мадер, после посещения Шелленберга? И стоит ли ему в таком случае идти докладывать бригадефюреру о выполнении задания. Необдуманным шагом он рискует навлечь на себя немилость обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера.

«Что за грех обнаружен у Шелленберга?» — ломал себе голову генерал. Теперь, когда Шелленберг без поста, его могут ликвидировать, а за ним потянется цепочка. И он, генерал Мадер, окажется в ней одним из звеньев. Как же быть? Ведь он уже во Фленсбурге.

«Бокал наполнен — надо пить».

Генерал решил идти к Шелленбергу.

Шелленберг умел даже в самый трудный для себя час сохранять спокойствие и внешнюю невозмутимость. Вот и сейчас генералу показалось, что в судьбе бригадефюрера ничего и не произошло. Что он, Шелленберг, у власти, и на фронте никакой трагедии для Германии нет и не ожидается.

С большим вниманием выслушав доклад Мадера о засылке к англичанам надежного человека, Шелленберг долго еще не произносил ни слова, перебирая бумаги на столе.

— По-моему, вы удачно подобрали кандидатуры… Благодарю вас! — Наконец сказал он.

Но это было, вероятно, не самое главное, для чего генерала так срочно вызвали во Фленсбург. Мадер надеялся, что в беседе Шелленберг коснется скрытых сторон политических и военных событий, происходящих сейчас в мире. Имеются ли еще возможности для спасения Германии? Положение тяжелое, но, может быть, не безвыходное… Никто во всем Рейхе не умел так провидчески заглядывать в завтрашний день, как Шелленберг.

Бригадефюрер начал с того, что высказал сожаление по поводу тяжелого положения, сложившегося на Восточном фронте. Но он был твердо уверен, что торжествовать победу большевикам не придется.

— Не придется, генерал! Пока я жив, я сделаю все, чтоб они столкнулись с союзниками. Как только это произойдет, американцам и англичанам потребуются солдаты. Мы сдали им в Рурском бассейне около трехсот тысяч солдат… Но основные силы здесь, в Мекленбурге… Да, вам, вероятно, известно, что Кальтенбруннер отстранил меня от руководства делами. Я обжаловал его действия рейхсфюреру СС Гиммлеру, и он вызывает меня. Как только я получу приказ о восстановлении во всех правах, вы, возможно, проберетесь на юг к Кальтенбруннеру и передадите ему приказ рейхсфюрера.

В роскошном лимузине Шелленберг с генералом Майером Мадером отправились в Любек.

Они ехали молча, рассматривая сквозь стекла кабины солдат, отступающих из района Мекленбурга. Шелленберг вспомнил начало войны с Россией. Все спокойны и уверены: военная прогулка по просторам России завершится самое позднее к рождеству сорок первого года. Он вспомнил, как в конце апреля сорок первого на завтраке у Гиммлера Гейдрих, рассуждая о кампании в России, сообщил, что Гитлер задумал решительно атаковать Россию и покончить с ней не позднее рождества… Да, это были прогнозы… Бедный Гейдрих, его счастье, что не дожил до такого позора…

А все от того, что высшее руководство игнорировало любые его, Шелленберга, неблагоприятные сведения, имевшие в своей основе реальные факты. В частности, он имел ввиду свой доклад о военной промышленности США на начало сорок второго года. В тот момент производство стали достигло восьмидесяти пяти — девяноста миллионов тонн в год. Тогда Геринг упрекнул его, а сообщенные сведения назвал «чистейшей ерундой», бредом. Шелленберг также имел в виду и беседу с Гиммлером в Житомире, в ходе которой они говорили о заключении сепаратного договора с союзниками. Дело можно было бы поправить и в сорок пятом, если бы Гиммлер своевременно согласился с его предложениями об отстранении Гитлера и взятии руководства в свои руки.

Сейчас все неудачи свалились на его, Шелленберга, голову. Он еще не прощен, в том числе и за неудавшиеся переговоры с Алленом Даллесом[13]. Гиммлер считал его виновным в провале переговоров с Эйзенхауэром, через представителя Шведского общества Красного Креста графа Бернадотта.

Шелленберг ехал к Гиммлеру в удрученном состоянии.

На окраине Любека звук сирены заставил Шелленберга свернуть в узкую улицу. Словно обезумевшие, мимо них бежали в бомбоубежище жители близлежащих домов. Недалеко упала зажигательная бомба, потом еще одна.

Шелленберг и генерал выскочили из машины и укрылись в канаве.

Гиммлер сидел за картой в кабинете полицейской казармы в Любеке, с нетерпением ожидая Шелленберга.

Глядя на карту, он не мог оторвать взгляда от города на Эльбе, где передовые подразделения пятой гвардейской армии русских встретились с частями первой американской армии. Немецкий фронт оказался рассечен. Войска вермахта, действовавшие в Северной Германии, отрезаны от войск в южной части рейха.

Гиммлер понимал, что это крах.

Группы армий «Висла» и «Центр» понесли поражения, от которых они уже не оправятся. Франкфуртско-губенская группировка окружена. В блокированном Берлине бои идут в центральной части города, и его падения уже ничто не предотвратит. Группировка Шернера в западной Чехословакии сможет удерживать эту территорию не более двух недель.

Он посмотрел на часы.

— Что за чертовщина! Где Шелленберг? — Гиммлер нервничал.

Сегодня он, наконец, получит ответ западных держав. Этот ответ должен привезти ему Шелленберг. А Шелленбергу его передаст граф Бернадотт, председатель Шведского Красного Креста, часто посещавший Германию и имевший тесные контакты с американцами.

Первая беседа Гиммлера с графом Фольке Бернадоттом состоялась в середине февраля сорок пятого года. Тогда он прибыл в Германию с официальной миссией, касающейся норвежских и датских военнопленных. Тогда же в беседе с ним Гиммлер затронул вопрос о большевистской опасности. Вторая встреча состоялась в начале апреля. Бернадотт намекнул, что войну надо закончить, пока русские не слишком далеко продвинулись вглубь Европы.

Гиммлер не решался сам предложить Бернадотту отправиться к Эйзенхауэру и обсудить с ним вопрос о возможности капитуляции войск на западе. Он понимал, что если об этих переговорах станет известно Гитлеру, то и в последние часы жизни фюрер успеет снести ему голову.

Поэтому Гиммлер вышел из кабинета, и этот вопрос Бернадотту задал Шелленберг.

— Такое предложение я принял бы только от самого Гиммлера! — заявил Бернадотт. — Я поеду к Эйзенхауэру только в том случае, если Гиммлер объявит себя главой рейха и распустит нацистскую партию.

Гиммлер в этот день воздержался от прямого ответа. Но обстановка на фронтах с каждым днем катастрофически ухудшалась.

На третьей встрече он дал согласие.

Агентство Рейтер тут же сообщило о предательстве Гиммлера.

Дениц во Фленсбурге получил радиограмму из Берлина, в которой сообщалось, что раскрыт новый заговор: Гиммлер через Швецию добивается капитуляции, фюрер рассчитывает, что в отношении всех заговорщиков будут приняты жестокие меры.

Телеграмма была подписана Борманом.

Но что мог сделать гросс-адмирал против Гиммлера, в подчинении которого находились полицейские силы и организация СС. Он мог только просить Гиммлера принять его для беседы.

И вот в любекской казарме в присутствии начальников СС Гиммлер, чувствовавший себя главой государства, принял адмирала Деница.

Рейхсфюрер СС тогда еще не знал о радиограмме Гитлера, в которой он, Гиммлер, объявлялся предателем, так как тайно, без ведома фюрера вел сепаратные переговоры. Этим же распоряжением он был исключен из нацистской партии.

Когда советские войска повели наступление на Берлин, Гитлер оставил Гиммлера вне столицы рейха, чтобы он посылал войска на помощь Берлину. Но Гиммлер не выполнил этого приказа, понимая, что война проиграна. Спасение Германии он видел не на поле сражений, а в сговоре с западными союзниками России и прилагал для этого отчаянные усилия.

Ему был неприятен разговор с Деницем. Они оба еще не знали, что гросс-адмирал Дениц наречен Гитлером Главой государства.

После того, как Дениц ознакомил Гиммлера с шифровкой, полученной из Берлина, рейхсфюрер попытался изобразить возмущение:

— Это ложь! Я знаю, англичане хотят выдать желаемое за действительное. И совершенно напрасно вы, Дениц, пришли ко мне с этим делом, — сказал он, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

— Я только исполнил свой долг.

— Хорошо. Я к вам не в претензии, Дениц.

Дениц распрощался и уехал во Фленсбург.

Но в ту же ночь Дениц узнал о том, что фюрер покончил с собой и назначил его своим преемником.

Теперь Дениц, под охраной отряда подрывников, уже в своем кабинете ознакомил Гиммлера со второй телеграммой.

Гиммлеру показалось, что почва уплывает у него из-под ног, это был крах. Бледный от волнения, он превозмог себя, почтительно поздравил Деница и тут же произнес:

— Разрешите мне быть вторым лицом в государстве.

Но Дениц отверг его предложение.

Вернувшись в Любек, Гиммлер не находил себе места, он был на краю отчаяния.

Рейхсфюрер ходил по ковру взад и вперед, пощелкивая наманикюренным ногтем по зубам. Едва Шелленберг вошел, как Гиммлер заметил:

— Шелленберг, я жду вас уже два часа!

— Я выехал из Фленсбурга сразу после вашего звонка, и рассчитывал в течение часа добраться до Любека.

— Так в чем же дело?

— Дороги оказались забитыми отступающими войсками и техникой. На окраине порта я сам попал под бомбежку.

В присутствии Шелленберга Гиммлер немного успокоился.

— Вам известно, что фюрер покончил жизнь самоубийством?

— Когда это случилось?!

— 30 апреля… В завещании он назначил гросс-адмирала Деница главой государства…

— Почему Деница? — вырвалось у Шелленберга.

— Вероятно, Гитлер придавал большое значение его родственным связям с Гуго Стиннесом[14], рассчитывал, что это поможет вбить клин между Западом и Россией.

Гиммлер ждал, что скажет Шелленберг. Но такая ошеломляющая новость даже Шелленберга вывела из равновесия. Он молчал. Это не была растерянность — Шелленберг с Гиммлером все эти дни ждали смерти Гитлера, и Шелленберг внутренне был готов к такой развязке. Кто будет вторым? Неделю назад в Хоенлихене Гиммлер впервые произнес: «Шелленберг, я боюсь того, что скоро произойдет!»

В первый понедельник после этого разговора Адольф Гитлер отправился на тот свет.

Шелленберг знал, что Гиммлер всегда носит в кармане фальшивое удостоверение на имя Генриха Хитцингера и ампулы с ядом. Он помнил, как в начале этого года Гиммлер поручил Освальду Полю произвести эксперимент с цианистым калием. Поль командировал штандартенфюрера СС Лоллинга в Заксенхаузен, где в рот пленному засунули ампулу и заставили раскусить ее. Через пятнадцать секунд тот был мертв.

Результат эксперимента доложили Гитлеру. И все «золотые фазаны»[15], как талисманами, запаслись ампулами с цианистым калием…

— Я был у Деница, — тихо сказал Гиммлер.

Шелленберг угадал мысли Гиммлера — Дениц не дал ему пост второго лица в государстве… И он, Шелленберг, принес Гиммлеру неутешительную весть. Союзники России обсуждали в Вашингтоне предложение Гиммлера, однако не захотели иметь с ним дело.

Значит, Дениц — глава государства, а Гиммлер — политический труп.

Как только Шелленберг сообщил об отрицательном ответе англичан и американцев, Гиммлер без сил опустился в кресло. Дрожащей рукой провел по вспотевшему лбу и тихо, даже не пытаясь скрыть от Шелленберга своего потрясения, произнес:

— Трумен был при этом?

— Совещание в Вашингтоне проходило с участием Трумена, генерала Маршалла и адмирала Леги.

— Но там не было англичан. Монтгомери… — голос его дрожал. — Рано или поздно им придется вести войну, чтобы остановить марш на Западную Европу азиатских орд…

Но Шелленберг прервал его:

— Они консультировались с Черчиллем по телефону.

Из груди Гиммлера вырвался стон. Этот человек, никогда и ни к кому не знавший жалости, сидел раздавленный.

— Это все?

— Нет, — твердо ответил Шелленберг. — Есть другие возможности опасти Германию. Надо поднять на щит новое правительство Деница. Я поеду к Деницу… Надеюсь, он не откажется от моих услуг. В сложившихся условиях остается немедленная капитуляция наших войск в Норвегии и Дании перед американскими и английскими войсками. С этой целью в качестве специального посланника я готов ехать в Копенгаген.

Шелленберг упорно искал способ вступить в сговор с англичанами и американцами.

— Желаю удачи, Шелленберг! Политика — это «искусство делать невозможное возможным»… — согласился Гиммлер.

Шелленберг вернулся в шведское консульство, где оставил генерала Мадера.

— Простите, генерал, что напрасно держал вас тут. Планы изменились. Я срочно еду в Копенгаген. Благодарю вас за преданность… Не забывайте приказ Гиммлера о нашем долге после оккупации. А теперь — прощайте!..

Шелленберг взялся за шляпу…

— Надеюсь, мы еще увидимся…

Он пожал генералу руку и оставил Мадера в полном смятении.

КРАХ

В гостиничном номере Каюма в Мариенбаде было накурено. Пепельницы переполнены, кровать не убрана. Рут упаковывала драгоценности, лихорадочно нанизывала перстни и кольца на тонкие длинные пальцы.

Каюм в тапочках на босу ногу, в накинутом на плечи шелковом халате метался по комнате.

— Ты слышала, Рут? Фюрера нет. Все кончено!

Зазвенело упавшее на пол кольцо…

В состоянии оцепенения они пробыли с полчаса.

Наконец Каюм подошел к столу, схватил бутылку с вином и налил полный бокал. Рука его дрогнула, и вино пролилось на скатерть. Рут заплакала.

— Каюм, неужели ты не видишь, что я больше не выдержу? Немедленно надо уходить… Ты слышишь? Тут дальше оставаться опасно.

— Ты же знаешь, я жду Хаитова, закричал Каюм.

— Хаитов тебя обманул. Он сбежал.

— Как ты надоела мне со своими воплями!

— Если ты не можешь что-то предпринять, я попытаюсь сделать это сама. Я найду и машину и тех, кто еще не потерял голову, кто способен управлять собой.

— Иди! Я знаю, о ком ты ведешь речь. Только имей в виду, Ольцша в Берлине, а Берлин окружен советскими войсками.

— И пойду, «ваше высокопревосходительство»! На что ты надеешься? От тебя разбежались все твои земляки. Где Алмамбетов? Где Канатбаев? Где Алимов? Наконец, скажи, где твой холуй Баймирза? Корабль тонет и крысы бегут. Ты для них теперь никто. Ты вообще никто. Все вы никто. «Президенты без государств».

— Замолчи! Шлюха! — Каюм подскочил к Рут и ладонью наотмашь хлестнул ее по лицу.

В это мгновенье в дверь постучали.

— Ваше превосходительство! — послышался голос шофера… — Хаитов достал машину.

Каюм оттолкнул жену и бросился к двери.

В комнату вошел шофер невысокого роста, коренастый.

— Где Баймирза?

— Хаитов скоро прибудет.

— Забери вещи и проводи госпожу к машине…

Оставшись один, Каюм принялся что-то писать. Потом он свернул бумагу и сунул в карман. Сошел вниз к машине.

— Где же, наконец, Хаитов? — спросил у шофера.

— Идет…

Баймирза шел в гражданском, с чемоданом в руке…

Каюм сделал несколько шагов ему навстречу.

— Где вы пропадаете, Баймирза?

— Надо было убрать кое-каких свидетелей. Я забочусь о вашей безопасности.

Глядя в глаза Хаитова, Каюм тихо сказал:

— Гитлер, по воле Аллаха, ушел от нас…

— Значит, всему конец?

— Увы, мы не смогли достичь своей цели. Туркестанского государства не будет. Нашим людям нельзя сдаваться советским войскам. Передайте всем, чтобы проявляли благоразумие и лояльность по отношению к англичанам и американцам, выполняли их указания, какой бы характер они ни носили. Я постараюсь найти выход из создавшегося положения.

НА МОРЕ

У причала стоял корабль. На корме медленно полз вверх по фалу и разворачивался красно-белый с черной свастикой фашистский флаг. Глухой гул стоял в воздухе. Шла посадка пленных на корабли. Измученные, изнуренные долгими переходами люди, теснясь, поднимались по трапу. Леденящим холодом тянуло с моря. Конвоиры торопили. Орозов и Борадзов с очередной группой заключенных поднялись на палубу.

— Теперь куда нас? — с беспокойством, ни к кому не обращаясь, произнес Борадзов.

— Надо надеется, что не на тот свет, — громко, как бы для всех ответил Орозов. У него была надежда, что корабль останется цел, если эсэсовцы не придумают новой подлости.

К вечеру вышли в море. Корабль зарывался носом в волны, и потоки воды с шипением врывались на палубу через якорные клюзы. Гудели двигатели. Берег отдалялся.

Минут через двадцать после выхода в море кончилось топливо. Двигатели заглохли. Люди сразу не заметили этого. Но когда к судну подошел катер и забрал на борт экипаж и конвой, пленные поняли, что они обречены.

Беспокойно и тоскливо было в открытом море. Хмурый весенний день перешел в сумерки. Пленные заметили, как на некотором отдалении от них прошел в море еще один корабль.

Наступила ночь, темная и холодная. Трюмы были забиты до отказа. И на палубе людей было так много, что им не удавалось всем спрятаться от ветра за палубные надстройки. Брызги волн обдавали пленных, стоящих у наветренного борта. Орозов смахнул с лица капли и потрогал мокрую повязку. Боль в голове постепенно притупилась. Прижавшись спинами друг к другу, Орозов и Борадзов уселись у стенки одной из пристроек. Усталость, однако, брала свое. Клонило в сон.

— Да, обидно… — тихо сказал Орозов.

— Ты что-то сказал, Ахмат?

— Обидно в конце войны погибать.

— У тебя, Ахмат, большая семья?

— Я холостой. А ты?

— Не успел. Но я думаю, еще не все потеряно, и после войны тебе придется погулять на моей свадьбе.

— А где, в Ташкенте?

— Свадьба будет в Орджоникидзе.

— Я что-то не понимаю, ты разве не узбек?

— Нет, дорогой Ахмат, я осетин…

— Ну, а теперь расскажи, как случилось, Руслан, что ты угодил сюда? Я слышал, как вы с Артуром отъехали от дачи генерала…

— Но нам не удалось далеко отъехать. За нами началась погоня. Я передал баранку Артуру и приказал ему не останавливаясь ехать на базу. Сам же с автоматом и гранатой выскочил за поворотом из автомашины и залег в кустах. К счастью, схватка была недолгой. Граната и несколько очередей автомата сделали свое дело. После чего я бросился бежать, продираясь сквозь цепкие кусты, подальше от дороги. Но вскоре слева и справа затрещали выстрелы, послышался лай собак, я наскочил на какой-то заградотряд эсэсовцев. Меня приняли за дезертира, укрывавшегося в лесах, и воткнули в колонну военнопленных. Вот так я здесь.

Спать им пришлось недолго. Из-за горизонта появились самолеты. Они шли на большой высоте и первое время были трудноразличимы в рассветной мгле.

Орозову показалось, что они шли прямо на судно.

«Неужели будут бомбить?» — подумал он.

Бомбардировщики пролетели над кораблем и свернули к городу. В порту взметнулись взрывы, бомбы рвались в разных концах города. Заклубился дым пожаров.

У пленных появилась надежда.

Сбросив груз, самолеты ушли и скоро скрылись за горизонтом. Пленные не верили своим глазам. Летчики не могли не видеть судна.

В городе поняли, что английских летчиков не интересуют корабли с военнопленными. Немцы заторопились.

— С пленными надо кончать! — приказал Гиммлер, и в воздух были подняты бомбардировщики. На бреющем полете они направились в сторону моря. Возле кормы взметнулись вверх белые вскипающие столбы воды, корабль содрогнулся. Началась паника. Люди прыгали в воду. Появились первые убитые и раненые.

Следующая бомба ударила в середину палубы.

Самолеты заходили для новой атаки.

Вдали горел тонущий корабль. Борющиеся с волнами люди плыли к берегу. В холодной воде можно было двигаться только при очень энергичной работе рук и ног, но на это у истощенных людей не было сил. Люди тонули.

Орозов и Борадзов молча плыли рядом. Берег, казалось, не приближался.

Орозов терял последние силы. Стучало в висках, голову ломило. Новые силы придал ему голос Руслана.

— Видишь?! Уже близко земля!

Через какое-то время ноги уперлись в песчаное дно.

— Все, Ахмат! Выбрались!

Борадзов подхватил под руки Орозова и потащил его к берегу.

Они долго лежали на морском песке. От усталости, нервного перенапряжения, холода била непрерывная сильная дрожь. Руки и ноги сделались ватными, не повиновались. Борадзова клонило ко сну. На какое-то мгновенье он забывался. Но даже в этом состоянии его не покидали тревога и беспокойство.

Сквозь дремоту он услышал шум мотора, но не мог сбросить с себя оцепенения. А некоторое время спустя ему послышались мужские голоса и сквозь копоть и дым он различил две мужские фигуры.

— Это эсэсовцы… Идут добивать… — крикнул он Орозову. Тот чуть приподнял голову. Пошарил возле себя руками, нащупал камень и крепко сжал его. Потом с трудом поднялся и увидел… английских саперов. Они шли, осторожно обшаривая землю миноискателями. Теперь, когда опасность миновала, у Орозова только и хватило сил, чтобы улыбнуться. Может быть, ему показалось, что улыбнулся. После чего он снова уткнулся головой в песок.

Очнулся Орозов в большом светлом помещении, похожем на столярный цех, на куче стружек, застеленных брезентом. Хотел было опять уснуть, но вдруг послышалась автоматная пальба.

В дверях показался русский солдат из военнопленных.

— Конец войне, — тихо произнес он. — Германия капитулировала, — добавил он также совершенно спокойно. Словно сказал: «Вот и ночь прошла».

Ахмат вышел на улицу. Яркое солнце ослепило его и он на мгновение зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел сквозь пролом в ограде кусты распускающейся сирени. Он вспомнил, что наступил май.

Москва — Фрунзе — Орджоникидзе

____________________________

Павел Максимович ГОРБУНОВ родился в 1924 году на Средней Волге в селе Тургенево Ардатовского района.

Образование высшее юридическое. Тридцать три года работает в органах прокуратуры. С 1976 года по настоящее время страшим прокурором Управления в Центральном аппарате Прокуратуры Союза ССР. Участник Великой Отечественной войны. Награждён орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степени и медалями. Имеет тяжелое ранение.

Первый рассказ был напечатан в середине пятидесятых годов. Автор повести «Шестнадцатый» /1966 г/ о партизанах Смоленщины, сценария телефильма «Куда вели дороги», романа «Президенты без государств».