/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Журнал Если

Если 1997 № 03

Пэт Мэрфи

ФАНТАСТИКА Ежемесячный журнал Содержание: Пэт Мэрфи. СТРАТЕГИЯ РЕГЕНЕРАЦИИ В УСЛОВИЯХ МЕГАПОЛИСА, рассказ Боб Леман. ОКНО, рассказ Эдуард Геворкян. В ПОИСКАХ УТРАЧЕННЫХ ВРЕМЕН Ллойд Биггл-младший. ПОТЁРТАЯ ВЕРЁВКА НА ПАЛЬЦЕ ВРЕМЕНИ, рассказ Игорь Кветной. ГЕНИИ НА ПОТОКЕ Барри Лонгиер. ГРЯДУЩИЙ ЗАВЕТ, роман Вл. Гаков. ЗВЁЗДНЫЕ САЛЬТО-МОРТАЛЕ БАРРИ ЛОНГИЕРА НФ-новости ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ -- Всеволод Ревич. ПОСЛЕДНИЙ КОММУНИСТ РЕЦЕНЗИИ PERSONALIA ВИДЕОДРОМ *Адепты жанра -- Дмитрий Караваев. ВЛАСТЕЛИН ГРЕМЛИНОВ *Герой экрана -- Станислав Ростоцкий. СПАСИТЕЛЬ РЕЖИССЕРОВ *Видеорецензии *Тема -- Сергей Кудрявцев. СКАЗКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ Обложка: А. Жабинского, Е. Спроге Авторы иллюстраций: О. Васильева, О. Дунаевой, А. Жабинского, А. Филиппова.

«Если», 1997 № 03

Пэт Мэрфи

СТРАТЕГИЯ РЕГЕНЕРАЦИИ В УСЛОВИЯХ МЕГАПОЛИСА

Приметив в сточной канаве среди бутылочных осколков и пустых жестянок металлический манипулятор и сразу сообразив, что эта штуковина — с корабля инопланетян, я украдкой огляделась. Привалившись спиной к стене дома, прямо на мостовой, сидел наркоман с пустыми глазами; у шоссе «голосовала» расфуфыренная девица, и все ее мысли, конечно же, были заняты проносящимися мимо машинами; проходящей невдалеке молоденькой парочке тоже было не до меня.

Я нагнулась и поспешно подняла манипулятор. У него было три сочленения; самый длинный сустав на конце имел неровную поверхность — видимо, именно в этом месте он и отломился. Хотя погода в тот день стояла по-осеннему промозглая, манипулятор на ощупь оказался теплым. Как только моя рука коснулась его, он самую малость дернулся и тут же замер.

Я сунула манипулятор в розовый пластиковый пакет, где уже лежали найденные сегодня «сокровища», и быстро зашагала к отелю.

За стойкой в холле сидел Гарольд — средних лет толстячок, страдающий манией величия. Грязная рубашка (в прошлом — белая), бурый измятый галстук и потертый на локтях голубой пиджак. Уверена, Гарольд наивно полагал, что голубой, похожий на форменный, пиджак придает ему солидности. Толстяк именовал себя не иначе как менеджером отеля, хотя в действительности был лишь мелким клерком.

Когда я вошла, он поднял голову и, разглядывая что-то поверх меня, пробурчал:

— Тебя искала инспектор из отдела социального обеспечения. По ее словам, ты не явилась на две последние встречи.

— Совсем из головы вылетело, — подпустив в голос раскаяния, произнесла я.

С месяц назад мне назначили нового инспектора — девицу, только что окончившую колледж. Похоже, она была агентом ЦРУ, поскольку стоило мне при нашей встрече как бы невзначай упомянуть об инопланетянах, как в ее глазах появилась настороженность.

— Она оставила вот это.

Гарольд протянул мне казенного вида бумагу. Там было написано, что завтра мне надлежит явиться в муниципальный отдел социального обеспечения.

Я сунула уведомление в пластиковый пакет и направилась к себе в номер. Путь мой пролегал мимо мистера Джонсона, миссис Данмен и миссис Голдмен, которые, как всегда, сидя в расшатанных креслах, наблюдали через окно за прохожими на улице. Улыбнувшись, я кивнула старикам, но они, конечно же, продолжали смотреть мимо меня, точно зомби, мучительно вспоминающие, на что похожа жизнь. Я, наверное, тоже когда-нибудь состарюсь, но, надеюсь, все же не доживу до такого вот полурастительного существования.

На грохочущем лифте я поднялась на верхний этаж. Воздух здесь был густо пропитан запахами стряпни — супом с томатами, приготовленным на запрещенной в отеле электрической плитке, подгоревшими гамбургерами, которые продаются перед входом в отель, и зловонной снедью, принесенной в картонных стаканчиках из ближайшего китайского ресторанчика. Пройдя по уже порядком истрепанной, заляпанной жирными пятнами ярко-красной ковровой дорожке, которая прикрывает дыры в сером паласе, я наконец очутилась у себя в номере — крошечной комнатенке с кроватью, тумбочкой и креслом из голубого винила. Несмотря на размеры номера, здесь нашлось место картонным коробкам и бумажным пакетам, в которых я бережно храню свою «коллекцию».

Осторожно ступая по узкой тропе, я добралась до кресла и опустила розовую сумку на истертый серый коврик. Теперь мне предстояло самое приятное занятие — рассмотреть последние приобретения. Я разложила все по местам: пуговицы — в коробку с пуговицами, крышки от пивных бутылок — в ящичек для крышек, сломанный складной зонтик — в пирамиду из сломанных зонтиков, а повестку из муниципального отдела социального обеспечения — в мусорную корзину. Неизвестно было, куда деть металлический манипулятор. После секундного размышления я решила, что, когда найду очередные обломки инопланетных кораблей, приспособлю для них специальную коробку, а до той поры пусть манипулятор просто полежит рядом с креслом.

* * *

Чиновники не желают, чтобы люди прознали об инопланетянах. Правительство вообще стремится убрать подальше с глаз добропорядочных налогоплательщиков все, что, по его мнению, лучше не видеть — доживающих в нищете свои последние дни стариков, наркоманов с безумными глазами, разбившиеся космические корабли.

Но меня-то не проведешь, я-то знаю о существовании инопланетян! По ночам я часто вылезаю из окна на пожарную лестницу и наблюдаю за небом. Свет ночного города затмевает звезды, но если приглядеться, то кое-что можно разглядеть — мигающие огоньки самолетов, заходящих на посадку в аэропорт Сан-Франциско, блуждающий сноп света, испускаемый прожектором полицейского вертолета, и, конечно, крошечные искорки — инопланетные корабли. Правда, временами космические корабли едва видны, и, чтобы различить их, приходится, прищурив глаза, подолгу вглядываться в темноту.

Позапрошлой ночью я даже попыталась связаться с инопланетянами. А дело было так. Шел нудный моросящий дождь, но через окно я различила космический корабль. Он непрерывно мигал, словно посылая серии точек и тире. Я точно знала, что корабль передает сообщение, хотя о чем оно, могла только гадать.

Вскоре космический корабль снизился и завис над зданиями в квартале от отеля. Тогда я отошла от окна и принялась включать и выключать у себя в номере свет, копируя сигналы корабля. Не знаю, ответили ли мне инопланетяне. Когда я в третий раз повторила сообщение, с улицы донеслись вопли сирен и гул полицейского вертолета. Я опрометью бросилась к окну.

Вертолет обшаривал округу ослепительным лучом прожектора; капли дождя вспыхивали то красным, то голубым светом от мигалок на крышах полицейских машин; надрывались сирены, а издалека доносились хлопки выстрелов. Затем вдруг прогремел взрыв, и я, испугавшись, отскочила от окна к кровати и залезла под одеяло.

Я вовсе не собиралась подманивать к себе поближе инопланетян. Я вовсе не собиралась навлекать на них неприятности. Просто так уж получилось.

Той ночью я долго лежала, не смыкая глаз, прислушивалась к доносящимся снизу завываниям сирен и убеждала себя в том, что с гостями из глубин космоса не приключилось ничего плохого и они благополучно улизнули от полиции.

А на следующее утро Гарольд изрек, что на соседней улице была взорвана аптека. Он ведать не ведает об инопланетянах и верит всему, что пишется в газетах.

* * *

Сегодня я легла спать пораньше. Манипулятор, казалось, мирно дремал там, где я его оставила.

В моей комнате не бывает совсем уж тихо — в ванной капает вода, с улицы доносятся сигналы автомобилей и громыхание поездов, из-за стенки слышится телевизор: глуховатый сосед вечно врубает его на полную катушку. Однако в эту ночь я уловила еще кое-что — царапанье и скрипы, стихающие при малейшем моем шевелении. Решив, что ко мне в комнату забралась крыса (они обитают на лестнице отеля и разбегаются, заслышав шаги), я села в кровати и огляделась.

Манипулятора рядом с креслом не оказалось. Я долго шарила взглядом по комнате и наконец различила в призрачном лунном свете, льющемся из окна, смутные очертания механизма, затаившегося среди пакетов и коробок. Пока я смотрела на него, едва дыша, он вновь ожил, но стоило мне чуть-чуть пошевелиться, как предательски скрипнула кровать, и манипулятор мгновенно замер.

Он казался таким испуганным, таким беспомощным, что я мягко сказала:

— Не бойся. Я твой друг.

Я вновь легла и вскоре заснула под шелест бумажных пакетов, поскрипывание спиц от сломанных зонтиков и легкий перезвон пуговиц и бутылочных крышек.

* * *

Едва утром я приподнялась на локтях в постели, как манипулятор проворно юркнул за коробки, но мне удалось все же заметить, что за ночь он обзавелся шестью ногами, изготовленными из спиц от сломанных зонтиков.

Было приятно сознавать, что в моей комнате появилось живое существо. Однажды у меня жил бездомный котенок, которого я нашла в сквере среди мусорных куч, но его почти сразу обнаружил Гарольд и прочитал мне нотацию на тему, что держать животных в номерах «его» отеля категорически запрещено, а когда я на следующий день ушла по делам, кто-то пробрался ко мне и унес котенка. Сдается мне, это был сам Гарольд. Но манипулятор — мастер прятаться, и Гарольду его вовек не найти.

Я встала и умылась. Насыпала в голубую чашку с трещиной растворимый кофе, сахар и налила горячую воду из крана. Съела кекс, купленный накануне в магазинчике на углу. Завтракая и одеваясь, я разговаривала с манипулятором, который по-прежнему прятался среди вещей:

— Не бойся, — точно малого ребенка успокаивала его я. — У меня тебе будет хорошо, тебя здесь никто не отыщет.

Манипулятор хранил молчание, но, несомненно, внимательно слушал мои слова. Одевшись, я взяла самую удачливую сумку из розового пластика и отправилась на поиски «сокровищ» для своей коллекции.

* * *

На улице было зябко и ветрено. Обшарив за несколько часов округу, я отыскала лишь три красивых алюминиевых банки из-под лимонада, брошь со сломанной застежкой, крупную блестящую пуговицу и кусок многожильного кабеля в фут длиной, но на глаза мне ни разу не попалось ни единого обломка потерпевшего аварию корабля инопланетян.

К себе в номер я вернулась далеко за полдень. Пока меня не было, манипулятор в узком проходе между кроватью и коробками у стены соорудил из сломанных зонтиков конструкцию, похожую на опрокинутую бельевую корзину в шесть футов длиной и два фута в диаметре.

Я пробралась к креслу, но манипулятор продолжал трудиться, то ли не заметив меня, то ли уже привыкнув ко мне, а когда я выложила на пол свою сегодняшнюю добычу, даже бесстрашно приблизился и стал бережно вытягивать по одному провода из обрезка кабеля. Понаблюдав за ним с минуту, я опустила руку на пол и принялась подзывать его пальцами, как котенка. Манипулятор, оставив кабель, осторожно подполз ко мне, а затем и вовсе залез на раскрытую ладонь.

Моя рука еще не совсем отошла от уличного холода, а манипулятор излучал приятное домашнее тепло, словно протопленная печь. Я бережно подняла его и усадила к себе на колени. Чуть-чуть повозившись, он подогнул под себя ножки. Я принялась его гладить, и он потешно завибрировал — ни дать ни взять, мурлыкающий котенок.

— Бедняжка, ты, наверно, потерялся? — спросила я его. — Тебе, поди, было одиноко?

Он по-прежнему довольно мурлыкал. По моим уставшим за день ногам постепенно разлилось блаженное тепло. Хотелось сидеть так с манипулятором на коленях и не двигаться.

— Должно быть, ты испугался, — посочувствовала я. — Но ничего, все уже позади. Со мной тебе будет хорошо.

Небо за окном постепенно потемнело, и хотя после утреннего кекса я маковой росинки не перехватила, вставать и греть на плитке суп ужасно не хотелось.

Я присмотрелась к конструкции, возведенной манипулятором. Вряд ли она представляла собой опасность. Ведь манипулятор был самим воплощением дружелюбия.

— Интересно, что ты сооружаешь? — спросила я.

Манипулятор, конечно же, ничего не ответил. Через некоторое время он сполз с моих колен и занялся прерванной работой.

* * *

Ночью я проснулась от шума раздираемого алюминия. Оказалось, что манипулятор кромсает, а затем раскатывает в листы пустые банки из-под лимонада. Вокруг в каком-то неведомом мне порядке были разложены пуговицы, значки, броши, крышки от бутылок и разноцветные провода, а сам он напоминал паука, сноровисто орудующего посреди сплетенной паутины.

* * *

Утром манипулятор подошел ко мне и позволил взять себя на колени, но, посидев с полчаса и помурлыкав, вновь принялся за работу.

С грустью в сердце я покинула свой номер.

* * *

День опять выдался холодным, мне вновь не повезло, и в сумку для находок попали лишь несколько жестянок да бутылочных крышек. Хотя, возможно, и они сгодятся манипулятору.

В холле отеля я заметила инспектора из отдела социального обеспечения, которая, примостившись на диване между миссис Голдмен и мистером Джонсоном, что-то оживленно им втолковывала, но погруженные в свои мысли старики, похоже, не замечали даже ее присутствия. Я попыталась незаметно прошмыгнуть мимо, но инспектор все же углядела меня недремлющим оком и, немедленно ринувшись ко мне, жизнерадостно закудахтала:

— Рада видеть тебя живой и здоровой. Ты опять не появилась, и я даже начала волноваться, не приключилось ли с тобой чего худого. Я попросила, и менеджер отеля великодушно позволил мне заглянуть к тебе в комнату. — В поисках поддержки она метнула взгляд на Гарольда, но тот, притворившись, что погружен в изучение бумаг, не поднял глаз. — Знаешь, у тебя не комната, а настоящий свинарник!

— Да ну? — удивилась я.

— У тебя там целые залежи ржавых банок, пуговиц и еще Бог знает чего. Надо бы все это поскорее выбросить и навести у тебя порядок. Завтра сюда придет кто-нибудь из нашей службы и поможет тебе избавиться от…

— Но это же мои вещи! — запротестовала я.

— Какие там «вещи»? Сплошное барахло. — Тут в голову ей пришла мысль, от которой ее голос понизился до возбужденного хриплого шепота: — А представь, что произойдет, если вдруг случится пожар! Ведь быстро выбраться из номера ты не сможешь! Ради твоего же блага необходимо…

— Если в здешнем гадюшнике вдруг случится пожар, то все без исключения его обитатели поджарятся, не успев даже пискнуть, — возразила я. Но она, не слушая, продолжала:

— …необходимо вычистить твой номер. Кроме того, я не смогу выполнять свои обязанности, если только…

Я что было духу рванулась к себе в комнату. К счастью, инспектор за мной не последовала.

Если даже она и не агент ЦРУ, все равно нужно держаться от нее подальше. Она поучает меня, искренне веря, что мир нужно воспринимать только так, как его воспринимает она, а с этим я категорически не согласна.

* * *

Я захлопнула за собой дверь и повернула ручку замка, чего почти никогда не делала. Все пространство между кроватью и коробками у стены занимал космический корабль. Расположенный в торце люк был открыт, подобно крышке пиратского сундука. Внутри сидел манипулятор.

Мне вспомнилось, как на уроках биологии в школе мы экспериментировали с дождевыми червями. Если от червя отрезать часть, то из нее вырастает новый организм. Наверное, и инопланетный корабль, от которого откололся манипулятор, похож на червя — каждый его кусочек содержит в себе полную информацию обо всей конструкции и при необходимости способен восстановить себя до целого механизма.

— Уноси отсюда побыстрее ноги. — Я распахнула окно и отступила назад, но увидев, что манипулятор остался недвижим, поспешно добавила: — Послушай, тебе действительно пора улетать.

Он вновь не шелохнулся. Из-за стенки доносилась песня, призывающая к звездам. Меня вдруг охватила всепоглощающая тоска, и я без сил опустилась в кресло. Манипулятор влез на подлокотник, обхватил двумя лапками меня за палец и мягко, но настойчиво потянул к космическому кораблю.

— Что тебе? — спросила я, но он, как всегда не ответил, а лишь стал еще упорнее тянуть меня.

Сдавшись, я взяла манипулятор на руки и приблизилась к кораблю. Каюта как раз подходила для человека моего роста. Заботливый манипулятор там даже соорудил «гнездо» из моих свитеров и старых платьев.

Похоже, я ошиблась, сравнив манипулятор с дождевым червем. Точнее было бы сравнить его с лошадью, которая обладает собственным нравом, собственным разумом, и владелец непременно привязывается к ней. Но и лошадь привязывается к владельцу, и если тот оставляет ее, то она тоскует, ищет его. А вот, допустим, автомобиль — это всего лишь конструкция из мертвого металла. Если владелец продаст свою машину, то ему, может, и станет грустно, но машина тосковать не будет.

И мне представилось, что кто-то в дальнем уголке космоса построил космический корабль, который больше походил на лошадь, чем на автомобиль, и который к тому же мог при необходимости восстановить себя. И вдруг владелец корабля пропал. Скорее всего, погиб. Ведь кто же в здравом рассудке оставит столь чудесный корабль? А корабль поискал, поискал своего хозяина, но не нашел. И тогда он отправился на поиски кого-нибудь, кто хотя бы походил на прежнего хозяина.

Манипулятор у меня в руках безмятежно урчал. Сняв кроссовки, я осторожно забралась в металлический цилиндр-корабль, а манипулятор свернулся калачиком рядом.

— Готов? — спросила я, ощущая ногами блаженное тепло, исходящее от спрятанных двигателей.

Манипулятор как всегда промолчал, но все было понятно без слов. Протянув руку, я захлопнула крышку люка, и мы отправились в путешествие. Конечно же, к звездам.

Перевел с английского Александр ЖАВОРОНКОВ

ФАКТЫ

*********************************************************************************************

Энергия вышла — крути педали

В Швейцарии разработан оригинальный двухместный электромобиль, который приводится в движение также и старым добрым педальным способом, для чего его конструкторы предусмотрели пятискоростную коробку передач. 5-киловаттный двигатель, позволяющий разогнать машину до вполне приличной скорости 85 км/час, питается от никель-кадмиевых аккумуляторов (более экологичные металлогидридные пока еще не поступили в свободную продажу), а на спусках и в педальном режиме управления работает как генератор, подзаряжая аккумуляторы. В общем, получилась недурная и недорогая колесная повозка, которая наверняка пригодится не только жителям этой небольшой гористой страны.

Руководителям регионов, где часто случаются перебои с энергией, следует присмотреться к ценному опыту швейцарцев.

Чай или кофе

Итоги многолетнего исследования, проведенного в Гарвардском университете, наводят на глубокие раздумья: наблюдения за 86 тыс. представительниц столь нелегкой и хлопотной профессии, как медицинская сестра, показали, что кофе спасает этих женщин от смерти в самом буквальном смысле слова… Так, заядлые любительницы горького напитка, потребляющие не менее двух-трех чашек в день, совсем не склонны топиться, стреляться, вешаться и т. п., в то время как чай, сколько его ни пей, от суицида не предохраняет. Статистические данные весьма впечатляют: самоубийц среди «кофейниц» на 66 % меньше — должно быть, те просто не в силах расстаться с чашечкой кофе!

Непревзойденный шедевр природы

Американские биотехнологи выделили ген, отвечающий за формирование протеина паутинной нити, и теперь стараются наладить промышленное производство паутины… Зачем? А для изготовления пуленепробиваемых жилетов! Представьте, сей природный материал прочнее стали, эластичнее нейлона, чрезвычайно водостоек, отлично отражает ультрафиолетовые лучи — словом, по всем показателям превосходит синтетический кевлар (из коего ныне делают парашютные стропы и бронежилеты), будучи притом на 25 % легче.

Что немаловажно, для изготовления паутинного биополимера не потребуются ни нефть, ни агрессивные реагенты: ученым удалось пересадить изолированный ген в бактерию, которая начала вырабатывать нужный протеин в изрядном количестве, транспортируя его за пределы собственной оболочки, так что теперь остается лишь собирать «урожай», выросший в растворе культуры. К сожалению, биотехнологи пока не знают, как спрясть целую нить из отдельных молекул протеина… Что до самих пауков, те выделяют протеины из специальных желез в виде жидкости, которая сжимается за считанные миллисекунды, образуя сверхпрочные полимерные нити, — и людям, скорее всего, придется воссоздать эту удивительную систему, придуманную природой.

Ну а затем дело останется за малым: «вживить» сии гены человеку, и сюжет триллера «Человек-паук» из сферы вымысла плавно перетечет в реальность.

Боб Леман

ОКНО

Мы не знаем, что там происходит, — сказали Гилсону в Вашингтоне. — Возможно, что-то очень важное. Их психованный шеф пытался все замять, но ему не повезло — военные проводили рутинную проверку обеспечения секретности и сообщили- нам, что дело неладно. Какой-то сумасшедший проект. На него, очевидно, годами выделяли субсидии, но мало интересовались результатами. Подумать только — исследования экстрасенсорного восприятия! Не исключено, что эти психи на что-то наткнулись. По крайней мере, так считает полковник из службы безопасности. Это вам и предстоит выяснить.

«Психованный шеф» оказался профессором психологии по фамилии Кранц. Он и полковник службы безопасности встретили Гилсона в аэропорту, откуда все трое в армейском джипе сразу отправились на объект. Едва они уселись, полковник заговорил:

— Вы там увидите нечто весьма странное, Гилсон. Кранц тоже ошарашен, а ведь проект — его детище. Я только обеспечиваю секретность, хотя, если говорить откровенно, до недавних пор никаких секретов там и в помине не было. Да и необходимости в секретности тоже — если только вас не волновало, что люди обхохочутся, узнав, чем там занимаются. Дело в том…

— Доктор Кранц, — перебил полковника Гилсон, — прошу вас описать ситуацию на объекте. В Вашингтоне мне практически ничего не сообщили.

Кранц сосредоточенно раскуривал сигару. Выпустив клуб вонючего дыма, он сказал:

— Пропал один сборный домик, компьютер, кое-какое медицинское оборудование и… гм, Калвергаст.

— Это что, прибор?

— Нет, исследователь.

— Что значит «пропал»?

— Исчез. С концами. И домик, и все, что в нем находилось. Был и пропал. Правда, мы кое-что получили взамен.

— Что именно?

— Полагаю, вам лучше немного потерпеть. Сами все увидите, — ответил Кранц. — Будем на месте через несколько минут.

Они проезжали внешние пригороды большого города, минуя один за другим окружающие его поселки. Шоссе вилось по долине, следуя изгибам реки, а поселки лепились вдоль дороги. Наконец они свернули с шоссе и покатили по извилистой дороге, поднимающейся на холм.

Когда последний домик поселка остался позади, мощенная булыжником дорога превратилась в грунтовую. За вершиной холма дорога круто пошла вниз, и через четверть мили джип свернул на лесную дорогу — столь неприметную, что водитель, не знающий про этот поворот, легко проскочил бы мимо. Теперь они ехали через густо заросший кустарником лес, неухоженный, почти дикий и немного мрачный в этот пасмурный день.

— Вдохновляющее местечко, — заметил Гилсон. — Специально искали такую глушь?

— Тут нашлись свободные здания, — пояснил полковник. — Во время войны здесь разрабатывали новые типы взрывателей, а в 1948 году лавочку прикрыли. Здания так и стояли пустыми, пока их не занял профессор со своими парнями.

— Калвергаст немного эксцентричен, — добавил профессор. — В университете он работать не захотел: слишком много людей. Когда я узнал, что этот объект свободен, то подал заявку и получил его для своих нужд. В комплекте с полковником. Калвергасту это место очень понравилось, зато полковнику, кажется, он доставил определенные хлопоты.

— Он самый настоящий псих, — подтвердил полковник, — а его помощнички еще хуже.

— Так чем же, черт подери, он занимался? — не выдержал Гилсон.

Ответить Кранц не успел — водитель притормозил перед воротами из металлической сетки, ко всему еще перегораживала дорогу толстая стальная цепь. Ворота охраняли вооруженные солдаты. Один из них заглянул в джип.

— Все о’кей, сэр? — спросил он.

— О’кей с вафлями, сержант, — отозвался полковник, очевидно, произнеся пароль. Цепь с грохотом упала на дорогу, и ворота распахнулись.

— Весьма примитивно, — поморщился полковник, когда джип, подскакивая на ухабах, прополз через ворота, — но сойдет, пока не доставим сюда все, что полагается. Ограду сейчас охраняют патрули с собаками. — Он взглянул на Гилсона. — Вот мы и прибыли. Посмотрите-ка сюда.

Это был дом. Он стоял в центре поляны на островке солнечного света — белый, сияющий и совершенно здесь неуместный. Поляну окружал лес, хмурый в этот пасмурный день, но дом почему-то купался в солнечных лучах. Свет играл в чисто вымытых окнах и усиливал сочность красок многочисленных цветов на окружающих его ухоженных клумбах. Девственная белизна стен словно освещала стоящие вокруг невзрачные серые строения.

— Прибыли в самый подходящий момент, — заметил полковник. — Видите — там солнечно, а здесь пасмурно.

Гилсон, не слушая полковника, вылез из машины и принялся восхищенно разглядывать дом.

— Господи! — выдохнул он. — Ну прямо открытка викторианских времен.

Весь деревянный особняк украшала кружевная резьба, которая пенилась на карнизах крутой крыши, искусно взбиралась на башенки и мансарды, подчеркивая выступы эркеров, и окаймляла длинную просторную веранду. Судя по размещению высоких окон, в доме было много больших комнат. Выглядел он новым, но, возможно, был свежевыкрашен и тщательно ухожен. К высокому навесу у входа вела дорожка, посыпанная мелким белым гравием.

— Что скажете? — поинтересовался полковник. — Похож на дом вашего дедушки?

Гилсону дом и в самом деле напомнил фермерский дом деда, только доведенный до совершенства и увиденный сквозь увеличительное стекло романтической ностальгии.

— И вы получили его в обмен на сборный домик? — спросил он.

— На точно такой же, — ответил полковник, указывая на один из стоящих неподалеку потрепанных временем домов. — Хотя от нашего была какая-то польза…

— Что вы хотите сказать?

— Смотрите.

Полковник поднял камешек и швырнул его в дом на поляне. Камешек взмыл по дуге вверх, начал падать и внезапно исчез.

— А ну-ка, дайте мне попробовать, — сказал Гилсон.

Он метнул камешек высоко и сильно, как игрок в бейсбол. На этот раз камешек исчез примерно в пятидесяти футах от дома. Вглядываясь в точку его исчезновения, Гилсон заметил, что на этом же расстоянии гладкая зеленая лужайка обрывается, сменяясь камнями и зарослями сорняков. Граница раздела была абсолютно прямой и пересекала лесную поляну под углом. Возле ведущей к дому дорожки она поворачивала под прямым углом и такой же безупречной линией разрезала лужайку, дорожку и кусты.

— Граница квадратная со стороной около ста футов, — пояснил полковник. — Если говорить точнее, она кубическая. Мы установили, что верхняя грань куба находится на высоте примерно девяносто футов, а нижняя, полагаю, еще на десять футов уходит в землю.

— Граница? — переспросил Гилсон. — Какая граница? Между чем и чем?

— Если бы мы знали, то не было бы и проблемы, — ответил Кранц.

— Возможно, это объемный телевизор с ребром в сотню футов. Или хрустальный шар, только в форме куба. Откуда нам знать?

— Мы бросали камешки, но они не попадали в дом. Куда они делись?

— В самом деле, куда? Ответьте на этот вопрос, и вы, возможно, ответите на остальные.

Гилсон глубоко вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я это видел. А теперь рассказывайте. С самого начала.

Кранц секунду помолчал, собираясь с мыслями:

— Пять дней назад, тринадцатого июня, в половине двенадцатого утра плюс-минус три минуты рядовой Эллис Малвхилл, стоявший на посту у ворот, услышал звук, который он потом описал как «взрыв, только негромкий». Он запер ворота, прибежал сюда, на поляну, и с изумлением — сам он употребил слово «ошарашенно» — увидел вместо ветхого сборного домика, в котором работал Калвергаст, вот этот дом. Полагаю, некоторое время он простоял, вытаращив глаза, и пытался понять, что же тут произошло. Затем вернулся в домик охраны и вызвал полковника. А тот вызвал меня. Мы пришли сюда и увидели, что четверть акра земли и домик с человеком внутри исчезли и были заменены вот на это.

— Вы решили, что домик отправился туда, куда улетают камешки, — сказал Гилсон. Его слова прозвучали как утверждение.

— Вообще-то говоря, у нас нет абсолютной уверенности в том, что домик исчез. То, что вы видите, попросту не может находиться там, где находится. Когда у нас солнечно, тот дом иногда поливает дождь. Да вы и сами только что убедились — у нас пасмурный день, а там солнце. Это окно.

— Окно куда? Или в чем?

— Ну… Дом выглядит новым, верно? Когда строили такие дома?

— В семидесятых или восьмидесятых годах прошлого века… или около того.

— Правильно, — подтвердил Кранц. — Я думаю, мы смотрим через это окно в прошлое.

— Господи! — ахнул Гилсон.

— Разделяю ваши чувства. Я могу ошибаться, но все же верю в собственную правоту. Мне хотелось бы, чтобы вы сейчас послушали Ривза. Это студент-старшекурсник, помогает нам в работе. Он здесь с самого начала. Эй, Ривз!

Высокий худой юноша, сидевший на корточках возле странной машины, встал и подошел к прибывшим.

— О, это самое настоящее прошлое, — с энтузиазмом заявил Ривз. — Примерно восьмидесятые годы. Моя девушка взяла в библиотеке книги о костюмах прошлого века, и одежда соответствует этому десятилетию. Это подтверждают и украшения на лошадиной сбруе. Я узнал это…

— Минуточку, — перебил его Гилсон. — Какая еще одежда? Вы хотите сказать, что там есть люди?

— Конечно, — подтвердил Ривз. — Прелестное семейство. Папа, мама, мальчик, девочка и старая бабуля или тетушка. И собака. Хорошие люди.

— Почему вы так решили?

— Я же пять дней за ними наблюдаю. У них там сейчас… или в прошлом… хорошая погода — вернее, была. Они такие вежливые и так любят друг друга. Словом, хорошие люди. Сами увидите.

— Когда?

— Так… сейчас они обедают. После обеда они обычно выходят погулять. Примерно через час.

— Подожду, — решил Гилсон. — А вы пока выкладывайте все остальное.

— Мне нечего добавить, — сухо сказал Кранц. — У нас имеется окно, открытое, как мы полагаем, в прошлое. Через это окно проникает свет, но только в одном направлении — это следует из того факта, что люди по ту сторону о нашем существовании даже не подозревают. Больше через границу ничто не проникает; вы сами видели, что случилось с камешками. Мы просовывали через границу шесты. Они входили без сопротивления, но тут же исчезали. Бог знает куда. Все, что туда попадает, там и остается. Концы шестов срезаются, как бритвой. Поразительно. Но где бы ни находилось место исчезновения, оно не там, где дом. Это не граница между нами и прошлым; она разделяет нас и… какое-то другое место. Мне кажется, что окно есть лишь побочный эффект, нечто вроде искажения времени, вызванного существующим на границе напряжением.

Гилсон вздохнул.

— Что же мне доложить в Вашингтоне, Кранц? — спросил он. — Вам посчастливилось наткнуться на поразительнейшее явление, но вы целых пять дней утаивали его от всех. Если бы не рапорт полковника, мы до сих пор бы ничего не знали. Пять дней коту под хвост! Кто знает, сколько еще продержится эта граница? Да здесь с первого же дня должна была находиться толпа ученых. Одиночке тут не справиться. Сегодня эта поляна должна была напоминать пчелиный улей. И что же я вижу? Вы да студент-недоучка бросаете камешки и тыкаете палками. А приятельница студента устанавливает по книжкам, в какую эпоху были сшиты костюмы. Ваше поведение граничит с преступлением!

Кранц не смутился.

— Я так и думал, что вы это скажете, — произнес он. — Но взгляните на произошедшее с другой точки зрения. Нравится вам это или нет, но то, что случилось, не является продуктом технологии или науки. Это чистейшее «пси». Если мы сумеем повторить работу Калвергаста, то сумеем установить и причину феномена, а затем и воспроизвести его. Но мне не по душе то, что произойдет, если сюда набегут ваши экспериментаторы, Гилсон. Они начнут все измерять, тестировать, разводить теории, но ни разу даже не задумаются об истинной причине случившегося. Как только они появятся здесь, меня оттолкнут в сторону. А эта штука, черт побери, — моя, Гилсон!

— Уже не ваша. В одиночку вам ее не слопать!

— Кстати, мы проводили и серьезные эксперименты, — сказал Кранц. — Ривз, расскажи о нашей метательной машине.

— Да, сэр, — отозвался Ривз. — Видите ли, мистер Гилсон, то, что вам сказал профессор, не вся правда. Иногда предметы могут проходить через окно. Мы заметили это в первый же день. В долине неподалеку от нас возникла температурная инверсия, и там на целую неделю застоялось зловоние от химической фабрики. В тот самый день температурное равновесие нарушилось, и ветер погнал эту гадость прямо на нас. Жутко смердило, скажу я вам. Мы как раз наблюдали за людьми в окне, и они вдруг стали принюхиваться и морщить носы. Тогда мы предположили, что к ним проник запах, и сразу испытали границу шестом, но его кончик, как и прежде, исчез. Профессор высказал мысль, что граница каким-то образом пульсирует и на короткое время становится проницаемой, и мы собрали машину, чтобы проверить эту идею. Посмотрите.

Гилсон увидел горизонтальное колесо с прикрепленной к ободу лопаткой. Когда колесо вращалось, лопатка проносилась над столом, выше которого была закреплена воронка. Через равные промежутки времени из воронки что-то падало на стол, а лопатка швыряла непонятный предмет в сторону окна. Гилсон заглянул в воронку и вопросительно приподнял бровь.

— Кубики льда, — пояснил Кранц. — А оранжевые они для лучшей видимости. Машина выбрасывает по кубику в секунду, возле нее всегда кто-нибудь дежурит с секундомером. Мы установили, что каждые пятнадцать часов и двадцать минут граница на пять секунд открывается. Пять кубиков пролетают в окно и падают на лужайку. В остальное время они исчезают неизвестно где.

— Но почему кубики льда?

— Потому что они тают, а вода испаряется. Мы не имеем права мусорить в прошлом предметами из будущего. Мало ли какие могут возникнуть последствия! К тому же кубики дешевы, а мы тратим их очень много.

— Наука… — процедил Гилсон. — Это и есть ваши серьезные эксперименты? Мне уже не терпится услышать, что скажут по этому поводу в Вашингтоне.

— Фыркайте сколько угодно, — пожал плечами Кранц. — Вот дом, вот граница. Судьба позволила нам открыть нечто вроде путешествия во времени. И изобрел его чокнутый Калвергаст, а не какой-нибудь там физик или инженер.

— Раз уж вы напомнили о нем, — заметил Гилсон, — то расскажите, чем же он в конце концов занимался?

— Если не очень придираться к терминам, то Калвергаст пытался создать заклинания.

— Заклинания?

— Что-то в этом роде. Магические слова. Не надо морщиться. В ка-ком-то смысле его методика была вполне оправданна. Мы получали деньги для исследования телекинеза, то есть перемещения предметов при помощи мысли. Очевидно, что телекинез, если он полностью управляем, может стать потрясающим оружием. Калвергаст полагал, что люди, владеющие телекинезом, обладают способностью совершать некое ментальное действие, подключающее их к источнику энергии, который, очевидно, существует вокруг нас, а также до определенной степени концентрировать и направлять эту энергию. И Калвергаст намеревался обнаружить общий фактор в мыслительных процессах таких людей.

Он протестировал здесь множество людей, у которых предполагались способности к телекинезу, и вроде бы обнаружил некую основу, нечто вроде мнемонического устройства, функционирующего на вербальном уровне. У одного из испытуемых эта основа проявилась в виде серии музыкальных нот, у нескольких — как набор бессвязных слов и звуков, а у кого-то даже в виде элементарных арифметических действий. Полученные данные Калвергаст ввел в компьютер и попытался очистить их от информационного шума и персональной идиосинкразии испытуемых. В итоге он получил нечто эффективное. Далее он предполагал выразить это «нечто» словами, причем такими, которые изменят ментальные потоки человека, позволят ему подключиться к телекинетической энергии и манипулировать ею по собственному желанию. Можете назвать их магическими словами. Заклинаниями. Очевидно, Калвергаст продвинулся в своих исследованиях дальше, чем я подозревал. Возможно, он получил несколько таких слов, произнес их и провел простенький опыт по телекинезу — например, попытался приподнять над столом пепельницу. И опыт удался, но энергии он получил куда больше, чем для манипулирования пепельницей. Он распахнул врата, и через них хлынула какая-то мощная энергия. Это, разумеется, было чистым совпадением, но как иначе объяснить то, что вы видели?

Гилсон выслушал его молча, потом сказал:

— Я не стану называть вас сумасшедшим, потому что видел дом и то, что происходит с кубиками льда. Как именно они исчезают — не моя проблема. Меня волнует совсем другое — что рекомендовать секретарю в Вашингтоне, как поступить в сложившейся ситуации. Но в одном я уверен, Кранц: больше вы не будете играться в одиночку.

— Но так нельзя поступать! — завопил Ривз, словно его ударили. — Тут все наше с профессором. Взгляните на этот дом. Неужели вы хотите, чтобы вокруг него копошилась толпа чертовых инженеров?

Гилсон понимал чувства Ривза. Сейчас дом заливали красноватые лучи закатного солнца: казалось, он светится изнутри сочным розовым сиянием. Но ему пришло в голову, что для создания такого эффекта закат и не требуется; сентиментальность и подсознательная тоска по более простым и чистым временам сами по себе способны окрасить все вокруг в розовый цвет. Он ясно сознавал, что испытываемые им чувства были ностальгией о том, чего он никогда в действительности не испытывал. Тот образ жизни, который олицетворял для него дом, существует фактически лишь в его воображении и скроен из лоскутков Увиденного в фильмах и прочитанного в книгах. И тем не менее его не отпускала тоска по той жизни и по тем временам. То были безопасные и уютные времена, подумал он, когда все ходили неторопливо, а воздух был чист; времена изящных манер и стиля, когда молодые люди в полосатых блейзерах и шляпах-цилиндрах изящно ухаживали за юными леди в длинных белых платьях и любезно беседовали с ними на тенистых верандах, помогая скрасить часы послеполуденной жары. Были там и веселые велосипедные прогулки по дорогам, вьющимся среди холмов и выводящим в прохладные долины, где журчат быстрые ручьи; долгие неторопливые поездки под луной в коляске, запряженной терпеливыми лошадьми, когда влюбленные страстно перешептываются под пение ночных птиц. И катание по широкой чистой реке, когда лодка, медленно влекомая течением, приближается к пристани, где играет духовой оркестр.

«Да, — подумал Гилсон, — наверняка там отыщется и какой-нибудь почтенный старикан, шамкающий о том, насколько лучше была жизнь сто лет назад. Короче, если я сейчас не возьму себя в руки, то наверняка помогу Кранцу и Ривзу сохранить произошедшее в тайне. Молодой Ривз — что странно для человека его возраста — кажется, безнадежно завяз в фальшивой ностальгии. А как он описывал живущее в доме семейство… Да, сомнений нет — настало время вызывать хладнокровных специалистов. Давно пора».

— Они могут выйти из дома в любую минуту, — услышал он голос Ривза. — Подождите, пока не увидите Марту.

— Какую Марту? — не понял Гилсон.

— Девочку. Она просто куколка.

Гилсон взглянул на Ривза. Тот покраснел.

— Ну, я тут дал им всем имена, — признался Ривз. — Детей назвал Марта и Пит. Собаку — Элфи. Они даже выглядят так, словно эти имена им подходят, понимаете? — Гилсон не ответил, и Ривз еще больше покраснел. — Словом, смотрите. Они идут.

Прелестная семейка, как и говорил Ривз. Понаблюдав за ними полчаса, Гилсон готов был признать, что они и в самом деле весьма привлекательны и столь же по-своему безупречны, как и их жилище. Именно их здесь не хватало для завершения впечатления и придания достоверности этому жанровому полотну викторианской эпохи. Папа и мама прекрасно выглядели и, несомненно, любили друг друга, дети были здоровыми, веселыми и в ладах со своим миром. По крайней мере, так ему казалось, когда он наблюдал за ними, представляя безмятежные разговоры сидящих возле крыльца родителей и почти слыша крики детей, гоняющихся на лужайке за лающей собакой. Вечерние сумерки вокруг дома сменились полутьмой; в окнах замерцал мягкий свет масляных ламп, в траве на лужайке замигали светлячки. Гилсон увидел, как светящаяся точка прочертила в воздухе дугу — это отец семейства выбросил окурок сигары и встал. Далее последовала краткая пpeлестная пантомима — отец звал детей в дом, те протестовали, тогда отец разрешил им поиграть еще минуту-другую и решительно велел идти домой. Дети неохотно подошли к крыльцу, их за руку провели через порог, а собака, задержавшись задрать ногу у куста, последовала за ними. Потом в дом вошли родители, дверь закрылась, и остался виден лишь мягкий свет из окон.

Стоявший рядом с ним Ривз вздохнул.

— Ведь это нечто особое, правда? — спросил он. — Вот как надо жить. Эх, если бы можно было послать к черту современную жизнь, вернуться в прошлое и жить, как они… И Марта, вы видели Марту? Просто ангел, верно? Я что угодно отдал бы…

— Когда кубики в следующий раз смогут преодолеть границу? — оборвал его Гилсон.

— Смогут?.. Да, понял. Сейчас прикину. Последний раз это было в три пятнадцать, как раз перед вашим приездом. Следующая возможность появится в шесть тридцать пять утра — если интервал не изменится, а до сих пор он не менялся.

— Я хочу увидеть это сам. А пока мне нужно позвонить.

* * *

Ночью Гилсон не спал. Кранц и Ривз, по всей видимости, тоже. Когда в пять утра Гилсон пришел на поляну, они все еще были там — небритые, с покрасневшими глазами — и пили кофе из термоса. День вновь ожидался пасмурный, и на поляне было совсем темно, лишь из-за невидимой границы сочился слабый свет — там начинался солнечный день.

— Есть новости? — поинтересовался Гилсон.

— Полагаю, этот вопрос следовало задать мне, — заменил Кранц. — Что нас ждет?

— Боюсь, примерно то, что вы предполагали. К вечеру здесь наверняка будет столпотворение. А завтра вечером вы назовете себя счастливчиками, если сумеете отыскать местечко и поспать. Я позвонил секретарю Бэннону около полуночи, и он, наверное, до сих пор обзванивает ученых. А ученые прихватят с собой технарей. Те приедут с оборудованием. К тому же военные всерьез возьмутся за обеспечение секретности. Кофе еще остался?

— Налейте себе сами. Вы сообщили нам скверные новости, Гилсон.

— Извините, но иначе было нельзя.

— Проклятие! — воскликнул Ривз. — Проклятие. — Казалось, он сейчас расплачется. — Для меня это равносильно концу, понимаете? Меня сюда даже близко не подпустят. Какой-то студент, да еще психолог, а не жестянщик! Нечего ему тут под ногами путаться. Мне и подойти не разрешат. О, черт бы вас всех побрал!

Он бросил на Гилсона взгляд, исполненный ярости и отчаяния.

Поднялось солнце, залив тусклым серым светом поляну и яркими лучами — дом по ту сторону границы. Тишину нарушало лишь регулярное постукивание машины, метавшей ледяные кубики. Все трое молча смотрели на дом, Гилсон потягивал кофе.

— Смотрите, там Марта, — произнес Ривз, показывая на окно второго этажа, где между раздвинутыми занавесками показалось голубоглазое детское личико. — Она так делает каждый день. Сидит у окна и наблюдает за птичками и белками, пока ее не позовут завтракать.

Мужчины не сводили глаз с девочки, которая смотрела на что-то, расположенное за пределами их окна в ее мир. Если бы оба мира составляли единое целое, то это «что-то» находилось бы у них за спиной. Гилсон поймал себя на желании обернуться и посмотреть туда же, куда смотрела девочка. Ривз тоже наверняка испытывал подобное желание.

— Как вы думаете, на что она смотрит? — спросил он Гилсона. — Совсем не обязательно, что в ее мире на этом месте тоже находится лес. По-моему, здесь он вырос уже позднее. Быть может, на луг с коровами или лошадьми? Черт, я что угодно бы отдал, лишь бы оказаться там и увидеть то же, что и она.

— Пора идти к машине, — сказал Кранц, взглянув на часы. — Остались считанные минуты.

Они подошли к машине, монотонно швыряющей кубики льда. Рядом с ней сидел солдат с секундомером, перед ним находился столик с солидным на вид хронометром и стопкой линованной бумаги.

— Две минуты, доктор Кранц, — сказал он.

Кранц повернулся к Гилсону:

— Следите за кубиками. Тогда вы не пропустите момент, когда граница откроется.

Гилсон смотрел на машину, развлекаясь причудливой комбинацией звуков, которые она издавала. Плюх — кубик падает на стол; шарк — пробегает по столешнице лопатка; дзинь — кубик улетает вперед, описывает пологую дугу, касается границы — и там оранжевый снарядик мгновенно исчезает. Через секунду — второй, затем третий…

— Пять секунд, — предупредил солдат. — Четыре, три, две, одна. Есть!

Он ошибся на секунду — очередной кубик исчез, как и его предшественники, зато следующий упал на лужайку. «Выходит, это действительно факт, — подумал Гилсон. — Кубики льда путешествуют во времени».

Внезапно за его спиной что-то неразборчиво закричал Кранц, потом Ривз.

— Ривз, нет! — громко, ясно и с тревогой крикнул Кранц.

Гилсон услышал топот бегущих ног и уловил краем глаза какое-то быстрое движение. Обернувшись, он успел заметить, как мимо него пронеслась нескладная фигура Ривза. Студент прыгнул через границу и упал на лужайку.

— Идиот! — рявкнул Кранц.

Рядом с Ривзом упал кубик льда. Машина звякнула вновь; очередной кубик исчез. Пять секунд проницаемости кончились.

Ривз поднял голову и уставился на траву перед носом, потом перевел взгляд на дом. Он медленно встал, все еще ошеломленный. Его губы постепенно растянулись в улыбке, и наблюдавшие за ним по эту сторону границы люди с легкостью догадались, о чем он сейчас думает: «Получилось, черт возьми! Я и в самом деле здесь».

— Мы все еще здесь, Гилсон, — забормотал Кранц, — мы существуем, и ничто вокруг, кажется, не изменилось. Или он мало что изменил в прошлом, или же будущее фиксировано, и он вовсе ничего не изменил. Я все время боялся, что Ривз выкинет что-либо подобное. С тех пор, как вы здесь появились…

Гилсон не слушал его. Потрясенный, не веря своим глазам, он, не отрываясь, смотрел на девочку в окне, пытаясь понять увиденное. Девочка вела себя неправильно, абсолютно неестественно. У нее на глазах на лужайке ранним утром неизвестно как, чуть ли не из воздуха, появился человек, но она не высказала ни удивления, ни страха. Вместо этого она улыбнулась — сразу, не задумываясь, — и ее улыбка становилась все шире и шире, пока растянувшиеся губы словно разрезали нижнюю часть лица пополам и обнажили зубы… слишком много зубов. Улыбка была застывшей, нелепой и жуткой. Гилсон ощутил тяжесть в желудке и внезапно понял, что смертельно испугался.

Девочка резко отпрянула от окна; через несколько секунд входная дверь распахнулась, девочка выбежала и поразительно быстро помчалась к Ривзу, двигаясь как-то странно, вприпрыжку. Не добежав до Ривза нескольких футов, она взвилась в воздух с проворством и ошеломляющей быстротой прыгающей блохи. В глазах Ривза едва начало появляться удивление, когда мощные маленькие зубы разорвали ему горло.

Девочка спрыгнула и отскочила в сторону. Из рваной дыры на горле Ривза брызнул фонтан алой крови. Долгую секунду он ошеломленно смотрел на него, потом попытался закрыть рану руками; кровь вскипела между его пальцами и залила руки до локтей. Ривз плавно опустился на колени, изумленно глядя на девочку, покачнулся, содрогнулся всем телом и рухнул лицом вниз.

Девочка смотрела на него холодными глазами рептилии, все еще улыбаясь жуткой улыбкой. Она была обнажена, и Гилсону показалось, что ее торс, равно как и рот, какие-то неправильные, не человеческие. Девочка повернулась к дому и что-то крикнула.

Через мгновение на лужайку высыпали остальные — отец, мать, мальчик и бабуля, — все голые, все с такой же жуткой улыбкой на лицах. Не остановившись и не сбавив скорости, они подбежали к телу, присели и с лихорадочной торопливостью сорвали с него одежду. А затем, плюхнувшись на траву, милое семейство принялось жрать.

— О, святая Мария, помолись за нас… — пробормотал Кранц. Солдата с секундомером выворачивало. Кто-то выпустил из автомата по лужайке за границей полный магазин, и полковник смачно выругался. Когда Гилсон больше не смог смотреть на отвратительный пир, он отвел взгляд и увидел собаку. Она с радостным видом сидела на крыльце, помахивая хвостом.

— Господи, да такого быть не может! — выпалил Кранц. — Если бы в прошлом жила такая семейка людоедов, это попало бы в книги или газеты. Уж такое не могли попросту взять и забыть!

— Кончайте нести чушь! — оборвал его Гилсон. — Это не прошлое. Не знаю что, но только не прошлое. Не может этого быть. Это… не знаю, что-то другое. Иное… измерение? Иная вселенная? Выбирайте любую теорию. Альтернативные миры, вероятностные миры — называйте как хотите. И эта гадость на лужайке живет в настоящем, одновременно с нами. Проклятое заклинание Калвергаста пробило дыру в одной из этих параллелей. Так получается. Но, Боже мой, каким же адом была эволюция в том мире, чтобы породить такое? Они не люди, Кранц. В них нет даже частички людской, как бы они ни выглядели. «Веселые велосипедные прогулки…» Есть ли предел нашим заблуждениям?

Наконец семейка наелась, и все улеглись на траве с раздувшимися животами, перемазанные кровью и слизью и прикрыв отяжелевшие веки. Дети сразу заснули, а папаша, судя по его виду, погрузился в размышления. Через некоторое время он встал, собрал одежду Ривза и внимательно ее осмотрел. Потом разбудил дочь и долго ее о чём-то расспрашивал. Жестикулируя, она изобразила, как Ривз появился на лужайке, и показала пальцем, где это произошло. Взрослый задумчиво уставился в ту сторону, и на мгновение Гилсону показалось, что его безжалостные глаза смотрят прямо на него. Постояв, взрослый медленно направился к дому и скрылся внутри.

Наступила тишина, нарушаемая только постукиванием машины. Кранц начал всхлипывать, полковник монотонно ругался. Подошедшие солдаты ошеломленно молчали. «А ведь мы все перепуганы, — подумал Гилсон. — Насмерть перепуганы».

На лужайке тем временем началась гротескная пародия на картинку сборов после пикника. Малыши принесли корзину и под пристальным наблюдением двух женщин стали собирать кости и объедки. Один из них бросил кость собаке, и солдата с секундомером снова вырвало. Когда на лужайке стало чисто, корзину унесли, а взрослые вернулись в дом. Вскоре оттуда вышел папаша — уже в белом льняном костюме и с книгой в руках.

— Библия, — изумился Кранц. — Это же Библия.

— Нет, — возразил Гилсон. — У этих… тварей нет Библии. И быть не может. Это что-то другое.

Книга и в самом деле походила на Библию: переплет у нее был из черной кожи, а когда существо стало перелистывать страницы, явно отыскивая нужное место, они увидели, что страницы в ней из тонкой прочной бумаги, на какой печатают Библии. Отыскав то, что искало, существо стало громко читать вслух, четко выговаривая слова, — Гилсон понял это, даже не слыша ни звука.

— Что за чертовщиной он там занимается? — удивился вслух Гилсон. Не успел он договорить, как окно между мирами исчезло.

Не стало ни лужайки, ни дома, ни облаченного в белое чтеца. Гилсон успел заметить деревья на противоположном краю образовавшейся перед ним ямы, и тут мощный порыв ветра сбил его с ног. В воздух взметнулась пыль и мелкий мусор, потом ветер стих столь же быстро, как и возник, и мусор с шорохом и постукиванием посыпался на землю.

Облако пыли медленно оседало на землю. На месте лужайки с домом Гилсон увидел большую, строго квадратную яму со стороной около ста футов и примерно десяти футов глубиной. Дно ее было плоским, как стол. Прежде чем воздух заполнил образовавшийся вакуум, Гилсон разглядел, что стенки ямы были гладкими и прямыми, словно прорезаны в сыре острым ножом; теперь же по всему периметру начались небольшие оползни земли и гравия, и края ямы стали рваными и неровными.

Гилсон и Кранц медленно поднялись на ноги.

— Вот, кажется, и все, — сказал Гилсон. — Было и пропало. Но где же ваш домик? Где Калвергаст?

— Понятия не имею, — отозвался Кранц. — Наверное, сгинул навсегда. Хорошо хоть, что не угодил к тем тварям.

— Как вы думаете, кто они такие?

— Вы сами сказали — определенно не люди. В них меньше людского, чем у паука или устрицы. Но послушайте, Гилсон, почему они так выглядят и одеваются, почему у них такой дом?

— Если существует бесконечное количество возможных миров, то среди них отыщется любой мыслимый мир.

— Да, возможно, — с сомнением произнес Кранц. — Мы ведь ничего об этом не знаем, верно? — Он помолчал. — Это очень страшные существа, Гилсон. Малявка среагировала на появление Ривза мгновенно, даже не задумавшись. Она сразу поняла, что он чужой, и тут же уничтожила его. А ведь она еще ребенок. Пожалуй, теперь, когда окно исчезло, мы сможем считать себя в большей безопасности.

— Согласен. Но что, по-вашему, с ним произошло?

— Но это же очевидно. Они знают, как пользоваться энергией, на которую наткнулся Калвергаст. А книга… наверное, это сборник заклинаний. Должно быть, они у них вроде науки, набор проверенных и испытанных приемов. Они пользуются книгой, как привычным повседневным инструментом. И тому существу, когда у него прошло возбуждение после дармового пира, потребовалось всего минут двадцать, чтобы догадаться, как Ривз к ним попал и что следует сделать. Оно просто взяло книгу с заклинаниями, отыскало нужное (хотел бы я взглянуть на оглавление той книги) и произнесло требуемые слова. Паф! Окно закрывается, а Калвергаст исчезает неизвестно куда.

— Пожалуй, подобное возможно. Черт, даже очень возможно. Вы правы, мы и в самом деле ничего про это не знаем.

Лицо Кранца внезапно исказилось от страха:

— Гилсон, а что если… Послушайте, если он с такой легкостью закрыл окно, если он так умело манипулирует телекинетической энергией, то что мешает ему открыть другое окно и посмотреть на нас? А вдруг он уже смотрит на нас, как мы смотрели на него? Теперь-то они знают, что мы здесь. Мало ли что может взбрести им в голову? А вдруг им захочется мяса? И если они…

— Нет, — возразил Гилсон. — Исключено. Лишь слепая случайность открыла окно именно в тот мир. Калвергаст представлял результат своих действий не более, чем обезьяна, сидящая перед компьютером. И если верна теория о вероятностных мирах, то их мир лишь один среди бесконечного количества других. Даже если те существа умеют создавать новые окна, шансы на то, что они отыщут нас, бесконечно малы. Короче говоря, подобное невозможно.

— Да, да, разумеется, — благодарно поддакнул Кранц. — Конечно. Они могут целую вечность пытаться отыскать нас, но никогда не найдут. Даже если захотят. — Он на секунду задумался. — А мне кажется, они захотят. Они убили Ривза чисто рефлекторно, лишь взглянув на него. Теперь, зная что мы здесь, они попытаются до нас добраться; и если я верно оценил их мотивы, то поступить иначе они просто не сумеют.

Гилсон вспомнил глаза существа.

— Если вы правы, то я ни на секунду этому не удивлюсь, — сказал он. — А теперь нам лучше…

— Доктор Кранц! — в ужасе заорал кто-то. — ДОКТОР КРАНЦ!

Мужчины резко обернулись. Солдат с секундомером стоял, вытянув дрожащую руку. Они посмотрели в ту сторону и увидели, как над краем ямы в воздухе материализовалось что-то белое, пролетело вперед и упало рядом с другим таким же предметом. Следом вылетел третий предмет, четвертый, пятый. Все они упали на площадь примерно в квадратный метр.

— Это кости! — воскликнул Кранц. — Господи, это же кости! — Его голос дрогнул, едва не сорвавшись на истеричный визг.

— Прекратите! — гаркнул Гилсон. — Немедленно прекратите!

Они подбежали к белым предметам. Там уже сидел на корточках солдат, борясь одновременно с тошнотой и ужасом.

— Вот она, — выдавил он, показывая пальцем. — Та самая кость, которую они бросили собаке. Видите следы зубов? О, Господи! Та самая, что бросили собаке…

Гилсон понял, что существа уже открыли новое окно между мирами. Должно быть, они хорошо в таких делах разбираются, раз сработали настолько быстро. И теперь они наблюдают за ними. Но почему именно кости? Чтобы нас предупредить? Или это тест? Но если даже тест, то почему все-таки кости? Почему не камешек?.. Или не кубик льда? Наверное, чтобы оценить нашу реакцию. Посмотреть, что мы станем делать.

И что мы станем делать? Как станем защищаться от такого? Если этим существам присуще сотрудничество, то наша милая семейка, несомненно, не станет даром терять время и распространит весть о нас По всему своему миру, и в один кошмарный день миллионы этих тварей одновременно выпрыгнут из таких же окон по всему миру, внезапно заполнят его, словно облако гигантской хищной саранчи, и начнут утолять свой ненасытный голод, пока не превратят планету в заваленную костями пустыню. Так существует ли против них защита?

Кранц думал так же и дрогнувшим голосом произнес:

— Мы влипли, Гилсон, но на нашей стороне одно небольшое обстоятельство. Мы знаем, когда проклятое окно становится проницаемым, это время нам известно с точностью до секунд. Нашему правительству необходимо предупредить весь мир — через ООН или как-то иначе. В каждом населенном пункте планеты нужно установить систему предупреждения, и в опасный момент она должна подать сигнал — сиреной или колоколом. И когда раздастся сигнал, все должны хватать оружие и ждать. Если твари не появятся через пять секунд, сигнал звучит вновь и все продолжают заниматься своими делами до следующего сигнала. Это может сработать, Гилсон, но действовать нужно быстро. Через пятнадцать часов и несколько минут окно откроется вновь.

«Пятнадцать часов и двадцать минут, — подумал Гилсон, — потом пять секунд уязвимости и вновь пятнадцать часов двадцать минут до следующей смертельной опасности. И так далее… но сколько? Пока хищники не заявятся в наш мир, но этого может и не произойти (откуда нам знать, какая у них логика), или пока случайное открытие Калвергаста не будет повторено, но это опять-таки тоже может не произойти. А смогут ли люди жить в таких условиях, не сходя с ума? Вряд ли их психика выдержит ситуацию, когда все обозримое будущее превратится в непрерывную поездку на американских горках — сперва долгий спуск в долину ужаса и страха, затем краткий подъем на вершину облегчения. Будет ли функционировать разум, зная, что ему предстоит бесконечное балансирование между жуткой смертью и невыносимым напряжением? И сможет ли выжить человечество, сознавая, что у него нет твердого будущего за пределами ближайших пятнадцати часов и двадцати минут.»

И тут он с отчаянием и безнадежностью увидел, что у них нет этих пятнадцати часов и двадцати минут, нет даже часа. Что времени нет совсем. Он понял, что окно с той стороны открыто постоянно, потому что в воздухе перед ним возникли кости, тряпки и всевозможный мусор, которые шумно посыпались вниз, образовав неряшливый и зловеще многозначительный холм.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Эдуард Геворкян

В ПОИСКАХ УТРАЧЕННЫХ ВРЕМЕН

*********************************************************************************************

Рассказ Боба Лемана «Окно» при всей незатейливости сюжета не так прост, как может показаться знатоку фантастической литературы. При внимательном прочтении он порождает массу вопросов, на которые трудно дать однозначные ответы.

*********************************************************************************************

С переводом рассказа Лемана я ознакомился в процессе редакционной подготовки его к публикации. Все это время никак не мог избавиться от ощущения «уже прочитанного». Пришлось перерыть гору сборников и журналов, опросить знатоков и любителей фантастики. Втуне! И только когда рассказ уже пошел в набор — вроде бы вспомнил.

Лет десять назад я работал в одном научно-популярном журнале. Перевод пришел, кажется, по почте, как тогда говорилось, «самотеком». Тематически рассказ вполне соответствовал профилю журнала, но начальством был немедленно отвергнут. В то время еще только-только раздувались искры перестройки, но пожар свободы слова еще не полыхал. Поэтому рассказ был расценен как: а) пропаганда мистицизма, б) апологетика насилия и страха.

Самое забавное случилось потом. Я рассказал об этой истории моему бывшему сослуживцу по тому журналу, известному критику. Он сардонически ухмыльнулся и сказал, что это был совсем другой рассказ, а вовсе и не «Окно» Лемана, а меня подвела ностальгия по тем временам.

Что же касается рассказа Лемана, то даже при нынешнем половодье фантастической литературы «Окно» не теряется на фоне повестей и романов, что десятками и сотнями наименований выбрасываются на наш рынок. Рассказ задевает какие-то струны, невольно возникает раздражение — почему именно он запоминается надолго. Неожиданный кровавый финал производит, конечно, сильное впечатление, но вряд ли причина только в нем.

В чем же дело? Оригинальный сюжет? Ну, это смотря как его оценивать. Заговоры и заклинания — как совокупность неких акустических комплексов, способных воздействовать на психику и инициировать паранормальные процессы, — тема для научной фантастики вполне «родная». Что же касается фэнтези, то объяснять физический механизм действия гримуара — дело неблагодарное да и ненужное. Параллельные миры, другие измерения? Тоже мимо: чем-чем, а параллельными вселенными фантастическая литература нашпигована, как одесская колбаса салом. Да в рассказе Лемана это вовсе и не главное. Безответственная военщина, проводящая опасные эксперименты? Так на то она и военщина, чтобы на деньги мирных налогоплательщиков устраивать локальные и глобальные армагеддоны. Что не вполне обычно для американского писателя, так это объем. С таким закрутом можно было бы склепать вполне приличный роман, долго и подробно описывая приключения героев, вступивших в схватку со злыднями из иных измерений. Что, собственно говоря, с удовольствием делают зарубежные и отечественные мастера и подмастерья фантастики. Но Леман почему-то не пошел по этому пути. Возможно, его волновал не событийный ряд, уместный в фантастике в духе action, а иные материи. Когда идет пальба и рубка, то не до рассусоливания всяких там психологизмов. Бедняга Ривз, павший жертвой ностальгии по прошлому, неуместен в боевиках и триллерах.

Ностальгия. Не это ли ключевое слово к пониманию внутреннего смысла рассказа? Автор не зря так часто упоминает его, напирая на то, что именно ностальгия явилась слабым звеном человеческой психики. Именно эту слабину и нащупала семейка каннибалов, возможно, в режиме «автоматического» поиска пищи.

Слово ностальгия, как известно, восходит к греческим nostos и algos. Первое означает возвращение, второе — страдание, боль. В сумме — тоска по родине. Тоска эта порой толкает человека на самые неожиданные поступки. В итоге же долгих и мучительных странствий он возвращается на старое пепелище. Однако вернувшись к родному очагу, мы частенько обнаруживаем, что тосковали вовсе не по местам милым, а по временам былым.

Движущая сила ностальгии — это вечная тоска по Золотому Веку, неизбывная тоска по утерянному раю. Но неужели ностальгия — всего лишь хорошо замаскированный страх смерти, попытка обмануть ее, вернув прошлое хотя бы «в ландшафте»? Механизмы адаптатации человеческой психики сыграли с нами странную шутку. О прошлом мы вспоминаем как о покойнике — или хорошо или ничего. Собственно, в способности забывать — залог душевного спокойствия. Не исключено, что стартовый механизм некоторых психозов заключается именно в невозможности забыть горькие, трагические или позорные минуты жизни, в их непрестанном «прокручивании» в голове, как заевшей пластинки на позабытых ныне патефонах. Но, с другой стороны, и ностальгия, доведенная до «крайности», в свою очередь, запускает механизм эскапизма, желания уйти, убежать от действительности. А там и до аутизма рукой подать. В прекрасном рассказе А. Бестера «Время — предатель» («Если» № 1, 1991 г.) изображены судьбы людей, ностальгирующих по иным временам. Герой полагает, что родился слишком рано или слишком поздно. В финале рассказа он обретает возможность переместиться в будущее или прошлое. Он понимает всю бессмысленность своей затеи, но дело уже сделано… Весьма поучительное, надо сказать, произведение.

Ну, человек никогда не был Удовлетворен текущим днем. Животный мир, на первый взгляд, счастливо избежал ловушки ностальгии, да и вообще — памяти о прошлом, заменив ее рефлексами. Но ведь некоторые домашние животные возвращаются к дому, преодолев по незнакомой местности огромные расстояния. Тоска по «родине» или по хозяину? Да и, вообще, многие обитатели фауны предпочитают не выходить за пределы своего ареала, четко ограниченной территории, за пределами которой чувствуют себя неуютно. Может, ностальгия есть всего лишь осложненный разумом и облагороженный культурой инстинкт? Но если живность удовлетворяется перемещением в пространстве, нам оно сулит, как правило, разочарование. Мы чем-то напоминаем перелетных птиц Атлантиды — вернулись домой, а дома-то и нет!

Не исключено, что ответ на вопрос — что собой представляет психофизиологический механизм ностальгии — найдут этологи, изучающие поведение животных.

Для любителей эзотерики вполне может подойти иное объяснение. Расхожие слова о том, что тот или иной человек родился раньше (или позже) своего времени, имеют глубокий смысл. Представления о реинкарнации возникли не на пустом месте. В этом аспекте ностальгия по иным временам всего лишь след воспоминаний об иной жизни, тень былой судьбы. Но тогда возникают совершенно другие вопросы. Неудовлетворенность реальностью, тоска по инобытию, ощущение своей случайности в этом мире: что это — треволнения праздного ума или приближение к некоей страшной истине? Суть ее может заключаться в том, что нет никакого высшего предопределения, нет изначального плана, соответственно которому конкретные души «распределяются» по конкретным физическим телам. Равно же нет и кармы, своего рода «сетевого графика» перемещения душ по означенным телам. А есть некая Высшая Лотерея, где господствует случай, а не Провидение. Впрочем, идея Бога, Абсолютно Равнодушного к созданиям своим, неоднократно обыгрывалась в литературе, в том числе и фантастической. Достаточно вспомнить великолепные «Сирены титана» К. Воннегута. Надо сказать, что подобные воззрения вполне серьезно рассматриваются в рамках креационизма. Креационисты пытаются с научных позиций обосновать библейскую космогонию. Существует любопытная гипотеза о Великом Часовщике. Иными словами, наше мироздание было создано Всевышним как некий механизм, затем он был «заведен» наподобие часов и заработал, а Создатель оставил нас наедине со Вселенной, время от времени «ремонтируя» механизм или «переводя стрелки». Шестеренки такого мира одинаково перемалывают охотника и добычу, правого и виноватого.

Но так мы заберемся слишком далеко в метафизические джунгли. Вернемся к ностальгии. Итак, в нашем сознании одновременно наличествуют два поведенческих модуса. Их маркеры — «охота к перемене мест» и «дым отечества». Два импульса равно толкают человека и зверя. Один связан с инстинктом самосохранения: сиди и не рыпайся, довольствуйся тем, что в пределах досягаемости. Другой каким-то образом связан с механизмами психики, порождающими любопытство: иди вперед, рискуй, посмотри, что за горизонтом, может, тебя там ждет легкая добыча или блестящая карьера. Баланс этих разнонаправленных векторов с годами меняется. Молодняк должен способствовать экспансии вида, старейшины же — хранить опыт и беречь себя как наставников молодняка. Правда, порой некоторых старичков на склоне лет обуревает такая страсть к бродяжничеству, что ее не объяснить только лишь древними инстинктами, влекущими уйти подальше от своих, дабы они не видели твоей кончины. Может, это хорошо законспирированные мутанты, движимые некоей древней программой, загнанной глубоко в подсознание? Может, их влечет тоска по утерянной навсегда исторической родине — Атлантиде, Гиперборее, Лемурии…

В этом смысле вполне очевиден геополитический аспект ностальгии. Хитроумные политики и ловцы электоральных душ знают, что именно тоска по историческим родинам, исконным территориям и утерянным корням позволяет иногда эксплуатировать ностальгические составляющие массового сознания в самых что ни на есть конкретных и, как правило, корыстных целях. Однако можно ли утверждать, что народы, обращенные в будущее, — выигрывают, в прошлое — обречены на ностальгию? Где грань между социальной адаптатацией и родовым беспамятством? Превращение «футуриста» в манкурта может произойти в одно мгновение. Но не будем о грустном.

А вот кто регулярно играет на ностальгических струнах и при этом неплохо зарабатывает — так это писатели-фантасты. Что греха таить, в массе своей фантастическая литература — это приют типичного аутсайдера. Приключения в иных мирах и временах, путешествие в неведомые и опасные земли, населенные красотками и чудовищами в пропорции один к трем, звездные битвы галактических империй, зов бездны и рокот вечности… Для юношества вполне полезное чтение, прививает вкус к новым идеям или знакомит со старыми мифами. Но если кто-то всерьез и надолго «заболел» фантастикой, значит, тому прямая дорога в фанаты или писатели. И в этом нет ничего плохого. Что же касается «Окна», то финал, традиционный для алармического направления в фантастике, все же оставляет читателя в легком недоумении. Автор явно недооценивает достижения боевой психотехники. Подумаешь, каннибалы! Вместо того, чтобы посыпать главу пеплом и причитать, персонажам следовало бы успокоиться и сообразить, что не всяк зверь на ловца бежит, а порой ходит по кругу, заманивая охотника в его же капканы. Роющий яму в нее да попадет.

Так вот, для начала попытаемся выяснить, по каким временам тоскует адская семейка из рассказа Лемана…

«Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы снесли за собой мосты — больше, мы снесли и саму землю! Ну, кораблик! Берегись! Вокруг тебя океан: правда, он не всегда ревет и порою лежит, словно шелк и золото, грезя о благе. Но наступит время, и ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности. О бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свободы, — а «суши»-то и нет больше!»

Фридрих Ницше. «Веселая наука».

ФАКТЫ

*********************************************************************************************

Монтажная схема готова!

Бактерия Haemophilus influenzae стала первым самостоятельным живым организмом, чья генетическая информация расшифрована целиком и полностью: исследователи из Institute for Genomic Research (США) безупречно определили схему расположения 1 800 ООО пар оснований. У бактерии оказалось 1743 гена, и функции далеко не всех из них понятны. Ускорить построение схемы помогла новейшая компьютерная технология, благодаря которой отдельные фрагменты сей генетической головоломки можно было переставлять в любом желаемом порядке. «В следующий раз у нас получится гораздо быстрее», — пообещал директор института Крейг Вентер. Кстати, в том же научном учреждении ведутся работы по грандиозному проекту «Геном человека». Оптимисты утверждают, что завершение проекта к началу будущего тысячелетия приведет к решающему прорыву в области медицины и здравоохранения. Пессимисты полагают, что будет дан старт гонке «генетического оружия». Впрочем, на то они и пессимисты…

Апельсины для лентяев

Далеко не всем нравится счищать кожуру с апельсинов или грейпфрутов! Что ж, на радость привередам биологи-исследователи из Флориды разработали процедуру массового «пилинга» цитрусовых… Суть ее такова: кожицу плодов предварительно надрезают, а затем погружают фрукты в специальный раствор, содержащий пектиназу — природный фермент, добываемый из грибов; последний активно разрушает пектиновые волокна, скрепляющие кожуру с плодом, так что снять ее не составляет никакого труда.

Несколько супермаркетов в США, Японии и Великобритании уже предлагают покупателям «голые» апельсины и грейпфруты. Выявился, однако, и недостаток столь удобного метода: если обычные апельсины можно хранить два-три месяца, то обработанные пектиназой портятся уже через пару недель.

Воистину фантастическая лампочка

Спектр ее излучения неправдоподобно сходен с солнечным, а разработана она американской компанией «Fusion Lighting, Inc». Довольствуясь всего лишь третью энергии, пожираемой стандартной электролампой, новинка не только светит вчетверо ярче, но вдобавок не перегорает! Секрет ее в том, что вместо обычной нити накаливания в герметичную стеклянную колбу, заполненную аргоном и парами серы, помещен миниатюрный микроволновый генератор: облучение возбуждает атомы газа, а те сбрасывают избыточную энергию в виде фотонов. Гарантированный компанией срок работы генератора -20 месяцев и ни днем меньше… Пока что «серные светильники» проходят сертификационное тестирование в крупных общественных зданиях.

Ллойд Биггл-младший

ПОТЁРТАЯ ВЕРЁВКА НА ПАЛЬЦЕ ВРЕМЕНИ

Старший инспектор Харвелл Грэхем сидел в центре своей хитроумно сплетенной паутины, точно громадный паук, готовый к действию в любую секунду, при малейшем подрагивании нити. Только Грэхем заманивал жертву силой своего интеллекта, вовлекая в тенета, созданные ее же собственными преступными замыслами.

Старший инспектор закончил свою дневную диктовку и свирепо взглянул на часы. Диктограф выплюнул на его письменный стол последнюю на сегодня докладную записку. Грэхем внимательно изучил ее, расписался и сунул обратно в аппарат для распечатки и распространения.

— Десять минут до конца дежурства, — вслух сообщил он ящику. — А ну-ка посмотрим, что там натворил Пред-Убийца.

— Готово к просмотру, сэр, — тотчас же отозвалась секретарша.

Грэхем нажал кнопку пуска и удобно откинулся в мягком, пружинящем кресле, глядя как данные, собранные за день о Пред-Убийце, вспыхивают, пробегая по громадному, во всю стену, экрану.

Только что назначенный помощник старшего инспектора Роджер Проллер с изумлением взирал на все это. Он приступил к своим обязанностям вчера и уже успел избавиться от иллюзий. Старший инспектор мучился подозрениями, что Верховный Отдел присылает помощников не иначе как с целью потеснить его по службе. Поэтому он безжалостно выжимал из новичков все соки и выбрасывал на улицу по четыре человека в год… Делал это старина Грэхем совершенно напрасно. В Верховном Отделе старшего инспектора считали незаменимым. Помощникам давали четкие указания: лелейте мэтра, помогайте ему сберечь силы, где только возможно, и главное, не допускайте, чтобы он потерпел неудачу — это может убить старого сыскного волка.

Слова и цифры проносились так быстро, что Проллер успевал уловить лишь обрывки фраз:…будет завтракать в Лондоне завтра с… дело 2936… нет новых данных… ее заказ на семнадцать… дело 3162… не удалось проследить… порядок действий… нет данных… дело 3299… не вернется до… Не таков был старший инспектор: он не только прочитывал все до мельчайших подробностей, но и запоминал детали, занося их в анналы своего изощренного мозга. К тому же старина Грэхем имел обыкновение безжалостно проверять память Проллера, обнаруживая его полную несостоятельность.

Внезапно у него перед глазами вспыхнула красная звездочка, и смазанная линия слов, замедлив движение, замерла на экране. Клингман, Уолтер. Дело ПУ 3497. Заказано две дюжины манекенов. Доктор Стилтер вновь рекомендует закрыть дело.

Проллер заглянул в свой блокнот: предполагаемые убийцы — личности весьма странные, но этот выделялся даже среди них. Все свое небольшое состояние он вложил в пластмассовые, в натуральную величину, фигуры своего конкурента; затем, придав им различные позы, расставил по всему дому и каждый вечер, обходя манекены, метал в них ножи. Врачи считали, что он таким образом дает выход преступным инстинктам. Но у старшего инспектора было предчувствие, что Клингман вовсе не выпускает пар; он просто-напросто тренируется в меткости, чтобы вернее поразить свою будущую цель. Вообще в последнее время старший инспектор все больше сомневался в правильности рекомендаций Генетической лаборатории, которая, собственно, и поставляла ему сведения о потенциальных «клиентах». Впрочем, выводы Лаборатории можно рассматривать как рекомендательные.

— Клингман Уолтер. Дело ПУ 3497, — отрывисто бросил Грэхем. — Рекомендации Лаборатории отклоняются. Продолжать наблюдение.

Слова и цифры замелькали вновь, набирая скорость. 3545… порядок действий… уволены трое служащих… дело 3601… был у юриста… вернул вещи, купленные вчера…

И снова красная звездочка: Стэймиц, Кристофер. Дело ПУ 3742. Феликс Мэйнлоу зашел в контору подозреваемого сегодня в 14:36. Вышел в 15:10. Был задержан и допрошен немедленно. Утверждал, что его посещение носило частный характер, от дальнейших объяснений уклонился.

— Сержанта Райена! Сию же минуту! — прорычал Грэхем в ящик.

Райен появился почти тотчас. Он углубился в туннель с нулевой гравитацией и выплыл из него, так что сначала показалась одна голова. Грэхем не сводил глаз с экрана, пока Райен выпрямился и отдал честь.

— Садитесь, Райен. Итак, значит, Стэймиц раздобыл оружие.

— Это не исключено, сэр. Нашим ребятам следовало разыскать Мэйнлоу, прежде чем тот встретился со Стэймицем, но ни одному Из них не удалось этого сделать.

Грэхем нетерпеливо махнул рукой.

— Мэйнлоу давно уже не доставлял оружие лично. Он не привык Утруждать себя. Какую плату он получил?

— Одну сотенную купюру, три по пятнадцать, еще семь да мелочь какую-то. Стэймиц смог собрать лишь эту мизерную сумму наличными.

— Или эту последнюю сумму наличными.

Грэхем повернулся к аппарату.

— Я требую установить наблюдение за расходами Кристофера Стэймица, ПУ 3742. В частности, я хочу знать, не перевел ли он деньги на нелегальный счет. Он собирался сделать это уже, по меньшей мере, лет пять.

Старший инспектор откинулся в кресле и устремил взгляд на Райена.

— Пятнадцать десять. Стэймиц уже получил оружие, — заявил он.

— Люди в полной боевой готовности, сэр.

— Вернее, так: сейчас у него уже есть доступ к оружию. Мэйнлоу и Стэймиц не дураки. Оружие будет оставлено в заранее условленном месте. Это и означает доставку.

Грэхем с минуту размышлял, нахмурившись, и барабанил толстыми пальцами по крышке письменного стола.

— Я слегка разочаровался в Стэймице, — заметил старший инспектор. — Он гениальный ученый и самый блестящий из Пред-Убийц, какие только нам попадались. Мне даже в голову не приходило, что он может прибегнуть к столь вульгарному методу, как оружие.

Грэхем повернулся к Райену.

— А Брайлинга известили?

— А как же, сэр. Ему предложили круглосуточную охрану. Он, разумеется, отказался. Обратил это в шутку. Сказал, что ничуть не боится Стэймица, с оружием или без. Все, как обычно.

— Но ведь его все равно охраняют, не так ли? Отлично. Извините, я закончу просмотр действий, предпринятых Пред-Убийцей.

Когда экран наконец погас, Грэхем чуть откинулся назад и прикрыл глаза; через минуту он был уже на ногах.

— Я должен встретиться со Стэймицем. Это, может быть, преждевременно, но у меня нет выбора.

Проллер с тревогой подался вперед.

— Не мог бы я заменить вас, сэр?

Старший инспектор оставил его вопрос без комментариев. Он просто сказал:

— Идемте со мной. Вы оба.

По обеим сторонам этой улицы тянулись очень старые здания из настоящего кирпича. Первый этаж занимали странные, сомнительные конторы: скорняк, опрометчиво утверждавший, будто меховая отделка на его моделях попала «прямиком от животных к вам»; компания по поставке натуральных продуктов питания, которая клялась, что может предложить настоящие кофе и сахар. Последнее, правда, смущало Проллера меньше, чем содержавшийся в заявлении намек на то, что кому-то придет в голову пожелать их. Лекарь, чья поблекшая вывеска скрипела при малейшем дуновении ветерка по соседству с неизменным аптекарем, продававшим микстуры, которыми доктор затем потчевал своих доверчивых пациентов; две антикварные лавки, одна из них — специально для клиентов, тосковавших по вещам из пластмассы. Крыши всех этих зданий не были оборудованы стоянками, так что Грэхему и его помощникам пришлось идти пешком от ближайшей посадочной площадки. Грэхем шагал, тяжело переваливаясь: походка выдавала его возраст и состояние здоровья. Проллер, сам весь в испарине, наблюдал за шефом с беспокойством.

Бизнес Стэймица был столь же неосязаемым и туманным, как и у владельцев остальных заведений, отличала его лишь устремленность в будущее. ПЛЮС-ВЕК — гласила вывеска над входом — неуклюжая попытка Стэймица соперничать с находившимся по соседству ателье Джона Брайлинга. Удачливый конкурент выставил на обозрение свою красочную витрину НЕОГРАНИЧЕННАЯ ОТСРОЧКА ЖИЗНИ. За стеклом витрины «Плюс-век» виднелось лишь несколько запыленных проспектов, но Грэхем остановился, чтобы внимательно рассмотреть их. «Замешкался старина, видать, сдает», — озабоченно подумал Проллер.

Личная беседа была самой рискованной частью следствия по делу Пред-Убийцы. Проведенная должным образом и в подходящий момент, она служила толчком, возвращавшим девять из десяти Пред-Убийц на путь истинный. Но стоило провести ее неумело — и целые месяцы напряженной работы полиции могли пойти прахом.

Колокольчик звякнул, когда Грэхем открыл дверь, и смолк, едва Райен прикрыл ее за собой. Стэймиц сидел за столом в углу комнаты — маленький, неопрятный, печальный человечек с копной волос на голове и с их явным недостатком на лице. Мало кто удостоил бы его взгляда вторично, многие его просто не заметили бы, но Поскольку Грэхем назвал Стэймица «блестящим», Проллер вгляделся в его черты очень внимательно. «Неужели этот жалкий человечек и есть гений зла?» — подумал помощник инспектора.

Стэймиц поспешно поднялся, протягивая руку инспектору; Грэхем небрежно коснулся ее.

— Кристофер Стэймиц, — тихо произнес хозяин.

Грэхем наскоро представил своих спутников и предъявил свое удостоверение. Стэймиц, прищурившись, взглянул на него, затем поднял глаза на Грэхема и с простодушным удивлением вскинул брови.

— Вот как? Неужто один из ваших подозреваемых рванул в Отсрочку?

Грэхем, нахмурившись, посмотрел на Стэймица:

— Простите?

— Садитесь, прошу вас, — сконфуженно предложил Стэймиц и тотчас сел сам. Грэхем и Проллер уселись в два обшарпанных кресла для посетителей; сержант Райен остался стоять. Из обстановки здесь был еще низкий стол, небрежно заваленный теми же рекламными проспектами, что они видели в витрине.

— Я часто думал об этом, — продолжал Стэймиц. — Человек совершает преступление и ложится в Анабиоз на время, равное сроку давности. При нынешнем состоянии законов этому невозможно противостоять. Отсрочка, оформленная юридически, не может быть прервана — разве что по медицинским показаниям. Я принимаю все разумные меры предосторожности, но у меня нет ни времени, ни денег, чтобы вдаваться в подробности жизни клиентов. С другой стороны, поскольку для проведения Анабиоза необходимо присутствие двух врачей-лаборантов, заявление, заверенное дипломированным юристом, и разрешение окружного судьи, большинство правонарушителей может счесть это слишком рискованным предприятием.

— Судья, как правило, требует досье из полиции, прежде чем подписать заявление, — заметил Грэхем. — Впрочем, это меня не касается. Я возглавляю Отдел предварительного раскрытия.

— Так вы занимаетесь преступлениями до того, как они успеют совершиться? А вы не допускаете, что некто все подготавливает к Анабиозу, а преступление совершает по дороге в лабораторию. Он может оказаться уже за пределами досягаемости, прежде чем кто-ли-бо проведает о случившемся.

— Интересная мысль, — пробормотал Грэхем. — Мне надо будет это обдумать. Но в данный момент я занят расследованием пред-убийства Джона Брайлинга.

— Брайлинга? Брайлинг ведь был…

— Еще не «был». А только будет. Я, разумеется, собираюсь этому помешать.

— Разумеется, — откликнулся Стэймиц, — но я не понимаю…

— Не прикидывайтесь, конечно же, понимаете!

Грэхем предложил всем присутствующим свою пачку курительных капсул, бросил одну себе в рот, раскусил и выдохнул густой клуб дыма. Стэймиц выпустил тоненькую струйку в потолок и простодушно взглянул на Грэхема.

— Я вам сочувствую, — сказал Грэхем. — В нравственном отношении Брайлинг чудовище, но он — законопослушное чудовище. Он отнял у вас фирму, украл ваши научные разработки, довел вас до разорения, устроил так, чтобы вас оштрафовали и посадили в тюрьму за частные исследования той технологии, которую вы сами же создали, он погубил вашу семью, используя средства столь отвратительные, что я не стану о них упоминать, — и все это он проделал, не нарушая ни одного из законов. Теперь вам приходится платить ему за разработки, которые он похитил у вас! Он же с недавнего времени устроил демпинг на рынке, пытаясь разорить вас еще раз. Я никак не могу понять, зачем ему все это? А вы?

Стэймиц растерянно улыбнулся.

— Думаю, он боится меня, боится, что я призову на помощь науку и проделаю с ним то же, что и он со мной.

Он опять улыбнулся.

— Я верю в Верховное Правосудие, старший инспектор. Только потому я и выжил.

— Несмотря на его многочисленные ошибки и изъяны, — сухо заметил Грэхем, — единственное правосудие, в котором у меня нет сомнений, — это то, что установлено законом. Мой долг — защитить Брайлинга. Более того, я должен помешать вам разрушить то, что осталось от вашей жизни. Вы согласны подвергнуться гипнотическому анализу?

— С какой целью? — в недоумении воскликнул Стэймиц.

— Нам необходимо выявить подробности вашего плана, направленного против Джона Брайлинга.

Стэймиц хмыкнул.

— Если я что и замышляю против Брайлинга, то это так глубоко сокрыто, что мне самому об этом ничего не известно. Мне также было бы весьма любопытно узнать, что это за план. Разумеется, я согласен подвергнуться вашему гипнотическому анализу.

— Когда?

Стэймиц пожал плечами.

— По вашему усмотрению. Нет, скажем лучше — по нашему взаимному усмотрению. Я не могу себе позволить пренебречь даже тем ничтожным количеством заказов, которое получает моя контора.

— Может быть, завтра днем, после обеда?

Стэймиц открыл записную книжку и поднял ее так, чтобы виден был чистый лист.

— Завтра в любое время.

— А если сегодня вечером?

Стэймиц перевернул страницу.

— На сегодня у меня уже назначены две процедуры. Представьте, это мой самый удачный день за многие месяцы. Но завтра — в любое время…

Грэхем что-то нацарапал на листке и протянул Стэймицу.

— Мой кабинет в Центральном полицейском управлении. Я отдам необходимые распоряжения.

Когда они вышли из дома и повернули к общественной посадочной площадке, Проллер заметил:

— Похоже, он готов к сотрудничеству.

— Он будет готов к сотрудничеству завтра, — яростно рявкнул Грэхем. — Именно это мне и требовалось узнать. Все дело в том, что сегодня вечером он намерен убить Брайлинга.

Верховный Отдел, поддерживающий связь с общественностью посредством своего специального представителя Юстаса Дживена, пристально глянул на Проллера и раздраженно заметил:

— Если старший инспектор считает, что Стэймиц готовит убийство, можете не сомневаться — Стэймиц действительно готовит убийство.

— Это невероятно, — возразил Проллер. — Кто может знать наверняка, зачем Мэйнлоу встречался со Стэймицем? Может быть, он с ним советовался по проблемам Анабиоза. Старший инспектор не потрудился даже спросить об этом у Стэймица.

— За все то время, что существует наша организация, дело ни разу не доходило до преднамеренного убийства, — отрезал Верховный Отдел. — Старший инспектор не хочет, чтобы этот случай стал исключением, и, будьте уверены, он этого добьется.

Озеро лежало в кольце разноцветных огней частного владения; их отражение искрилось в ряби воды. Верхняя терраса особняка ярким пятном высвечивалась в темной безбрежности леса. Полицейский патруль проводил Проллера до площадки рядом с фургончиком Управления, стоявшим на небольшой прогалине.

Капитан подразделения угрюмо поздоровался с Проллером.

— Вы-то хоть знаете, что происходит?

— Старший инспектор Грэхем предотвращает убийство.

— Он предотвращает убийство! В таком случае, что же здесь делаем мы, в этой забытой Богом глуши?

— Специалист по Анабиозу по имени Стэймиц намеревается убить Брайлинга, — объяснил Проллер. — В данную минуту Стэймиц находится в своем учреждении в центре города с двумя врача-ми-лаборантами, юристом и представителем окружного суда. Стэймиц готовит двух клиентов к Отсрочке. Брайлинг, как вам известно, сейчас у себя дома, в компании друзей. Никто из них в ближайшее время не собирается никуда выходить, но у Стэймица есть оружие, и, возможно, он нанял убийцу. Ваше дело — следить, чтобы никто в течение сегодняшнего вечера не приблизился к Брайлингу.

— В том числе и его гости, не так ли? — с усмешкой спросил капитан. — Будь у меня вчетверо больше людей, я бы, возможно, сумел это сделать. Главное управление дает задание, исходя из обычного расчета определенного количества людей на квадратный метр. Я же задействовал весь персонал, находящийся в моем распоряжении, и отнюдь не уверен в успехе: владение окружено густым, непролазным кустарником, тут и там ухабы и рытвины, на которых мои люди то и дело спотыкаются и с грохотом падают. Брайлинг и его гости подпрыгивают, расплескивая бренди, и я удивлен, как это он до сих пор не вызвал полицию.

— Главное, чтобы он завтра был жив. Что это?

— Старший инспектор хочет поговорить с вами.

Голос Грэхема отрывисто рявкнул над ухом у Проллера.

— Достаточно, возвращайтесь! Я только что снял наблюдение с виллы Брайлинга.

— Но почему?

— Вы что там все с ума посходили вместе с дозорными? Брайлинг на своем аэромобиле пять минут назад покинул виллу. В данный момент он направляется в центр города. Не сомневаюсь, что сделал он это после звонка Стэймица и сейчас мчится на встречу с ним.

— Ваши аргументы?

— Слишком уж самоуверенно держался Стэймиц. Очевидно, он нисколько не сомневался, что вынудит Брайлинга встретиться с ним.

— Чем он взял его?

— Этого мы никогда не узнаем. Логовизор Брайлинга снабжен секретным шифровальным устройством, а Стэймиц, наверное, воспользовался аппаратурой собственной конструкции. В лаборатории даже и пытаться не станут расшифровывать его код.

— Очевидно, здесь нам делать нечего…

— Тонко подмечено, — съязвил Грэхем. — Давайте-ка возвращайтесь. Если Брайлингу и удастся выйти живым из конторы Стэймица, то дома ему уже не понадобится наша защита.

Старинные дома казались в ночи мрачным нагромождением глыб. Одно лишь заведение Стэймица было освещено.

Проллер скорчился в подъезде скорняка, наблюдая за окнами Стэймица и всей душой желая, чтобы Грэхем поторопился с возвращением: старший инспектор отправился на поиски судьи, которого смог бы уговорить выдать ордер на предварительный арест. Кроме собственной интуиции, он не имел никаких доказательств…

Брайлинг прибыл задолго до Проллера, и вскоре вслед за ним появился человек, в котором люди из отряда наблюдения признали его адвоката. В данный момент совещание в конторе Стэймица было в самом разгаре: Брайлинг, его адвокат, два врача-лаборанта, которых Стэймиц нанимал уже и прежде, для других клиентов, адвокат Стэймица и представитель окружного суда — все увлечены были долгим и, по-видимому, непростым разговором. Стэймиц, похоже, не принимал участия в дискуссии, и когда все наконец закончилось — целым ворохом многочисленных бумаг и подписей — ни один из документов не передали ему.

Стэймиц с учтивой любезностью ждал, пока адвокат Брайлинга тщательно собрал все бумаги и сложил их в папку. После этого он достал свою папку с документами, и оба адвоката принялись внимательно изучать их.

Две смутные фигуры неуклюже ковыляли во тьме улицы: старший инспектор Грэхем и тучный, недовольный судья.

— Судья Клингер, — произнес Грэхем, представляя своего спутника. — Он хочет своими глазами увидеть улики, прежде чем выписывать ордер.

Проллер рассказал обо всем, что увидел. Судья фыркнул:

— Похоже, что Брайлинг ложится в Отсрочку. Естественно, когда мультимиллионер задумывает лечь в Анабиоз, требуется куча документов.

— Прибегает к услугам своего конкурента? — рявкнул Грэхем. — Вверяет судьбу человеку, которого так безжалостно унизил и разорил? Где же здесь здравый смысл?

— Законы создаются не для того, чтобы принуждать человека действовать, подчиняясь здравому смыслу, — сухо заметил судья. — Давайте войдем.

Они ступили в круг бесстрастных лиц, которые тотчас же приняли самые разнообразные выражения: досады у специалистов, возмущения у Брайлинга и легкого недоумения у Стэймица.

— Он этого ждал, — шепнул Проллер на ухо Грэхему.

Грэхем кивнул.

— Мы условились встретиться завтра после обеда, сэр, — мягко заметил Стэймиц.

— При том условии, что завтра после обеда Брайлинг еще будет жив, — проворчал Грэхем.

Брайлинг при этих словах побагровел и сердито заметил:

— Я ведь и прежде втолковывал вашим людям: когда я захочу, чтобы полиция влезла в мои дела, то попрошу ее об этом сам.

Судья Клингер сделал знак, призывая к молчанию.

— Старший инспектор выдвинул серьезное обвинение, — сообщил он. — Он хочет добиться ордера на предварительный арест Кристофера Стэймица на основании необходимости защитить жизнь Джона Брайлинга. Вы здесь по собственной воле, мистер Брайлинг?

— Разумеется.

— Считаете ли вы, что ваша жизнь подвергается опасности?

— Разумеется, нет!

— Есть мнение, что вы находитесь здесь, для того чтобы подвергнуться Анабиозу. На какой срок?

— На максимально возможный: на пять веков.

— Теперь я спрашиваю свидетелей: считаете ли вы, что Джон Брайлинг находится в данном месте и совершает данные действия на основании собственного свободного выбора?

Те с важностью кивнули и ответили в один голос:

— Да.

Судья сурово посмотрел на представителя окружного суда.

— Готовы ли вы подтвердить, что действия субъекта законны и добровольны?

— Я уже сделал это.

Судья повернулся к Грэхему:

— Один из свидетелей — его собственный адвокат. Вы можете проверить.

— Когда вы приняли это решение? — спросил Грэхем у Брайлинга.

— Я долгие годы обдумывал такую возможность. Впрочем, как и любой, кто связан с нашей профессией.

— Вы не ответили на мой вопрос. Когда вы приняли окончательное решение?

— Сегодня вечером.

— Сегодня вечером в разгар вечеринки, на которой выступали в роли хозяина, вы внезапно решили улечься в Отсрочку и позвонили давнему сопернику…

— Это он позвонил мне. Он сообщил, что выполняет два заказа, так что все необходимые свидетели у него под рукой, и вместо двух заказов он может с таким же успехом выполнить три…

— Каким образом ему удалось заманить вас?

Брайлинг не ответил.

— Чем он вам угрожал?

— Ничем, — отрезал Брайлинг. — Я принял абсолютно самостоятельное решение.

— Нет ни малейшего законного основания для вмешательства, — объявил судья Клингер.

— У меня есть одно требование, — добавил Грэхем. — Я хотел бы, чтобы один из врачей Управления присутствовал здесь в качестве наблюдателя.

— За чей счет? — поинтересовался Стэймиц.

— За счет Управления.

— Тогда у меня нет возражений. Если он прибудет сюда в течение часа, то сможет присутствовать при совершении процедуры.

— Вы не против? — спросил судья Брайлинга.

— Мне это абсолютно безразлично, — ответил тот.

— Прекрасно. В таком случае, в присутствии врача из лаборатории Управления вы можете провести Анабиоз. Я разрешаю.

Он небрежно кивнул Грэхему и вышел, тяжело ступая.

— Ну что ж, — пробормотал Грэхем, — я сделал все, что было в моих силах. А что за всем этим кроется, мы узнаем только завтра, когда Стэймиц явится к нам на гипнотический анализ.

Адвокат был тверд и холодно вежлив.

— Вы, старший инспектор, позволили себе вторгнуться в офис моего клиента самым возмутительным и противозаконным образом. У меня при себе распоряжение судьи, запрещающее дальнейшее вмешательство в его вполне законную профессиональную деятельность. Кристофер Стэймиц не явится на ваш гипнотический анализ, и вам приказано прекратить всякое наблюдение за ним и за его домом.

— У меня имеется разрешение на расследование Пред-Убийства, подписанное тремя прокурорами, — холодно возразил Грэхем.

— Поскольку мнимая жертва легла в Анабиоз, вряд ли она будет нуждаться в дальнейшем попечении вашего департамента.

— Отдайте бумагу моему секретарю, он сделает необходимые распоряжения, — ответил Грэхем.

Адвокат вышел, и старший инспектор, подавшись вперед в своем кресле, процедил сквозь зубы:

— Все кончено! Я проиграл!

— Три лаборанта подтвердили, что Отсрочка прошла успешно, — заметил Проллер.

Грэхем покачал головой.

— Брайлинг мертв.

— Последующий осмотр показал, что субъект перенес Анабиоз великолепно.

— Повторяю, он мертв.

* * *

Верховный Отдел уставился на Проллера.

— Вашей единственной задачей, — холодно заметил Дживен, — было следить, чтобы старший инспектор не потерпел неудачи. Излишне объяснять, что ему и в голову не могло прийти, будто он совершил ошибку.

— Видите ли, сэр, — ответил Проллер, — произошло нечто очень странное. Интуиция старшего инспектора называет это убийством. Проверки и испытания специалистов лаборатории показывают, что Брайлинг нормально перенес Анабиоз и состояние его здоровья хорошее. Все, что мне требуется — это получить разрешение на лабораторные исследования: я должен докопаться до истины.

— Если ваши исследования дадут отрицательный результат, это не явится доказательством ни за, ни против, и старший инспектор будет по-прежнему думать, что потерпел неудачу. Если же результат окажется положительным, он будет уверен, что проиграл. Будьте так любезны растолковать мне, каким образом эти проверки могут способствовать выполнению вашей задачи.

— Но, сэр…

— Старший инспектор предотвратил сотни убийств. И он предотвратит их еще, если только его карьера не потерпит крах в результате этого нелепого случая. В ваших руках, Проллер, карьера старшего инспектора.

— Слушаюсь, сэр.

Стэймиц нахмурился.

— Вы — помощник инспектора Грэхема. У меня есть распоряжение судьи…

Проллер пренебрежительно отмахнулся.

— Я и не думаю соваться в ваши дела. Я только заглянул, чтобы выразить свое сочувствие.

— По какому случаю?

— Брайлинг и в настоящей жизни вам немало досаждал, — мягко проговорил Проллер. — А эта Отсрочка сделает его и вовсе недосягаемым для правосудия. То-то он посмеется над вами, когда вернется к жизни.

— Ваши соболезнования неуместны, — возразил Стэймиц. — Я вовсе не испытываю неприязни к Брайлингу. Напротив, я благодарен за то, что он открыл в моей конторе большой заказ. Отсрочка на максимальный период — необычайно выгодная сделка.

— Хотелось бы мне знать, что он подумает, когда откроет глаза через пять сотен лет. «Я улизнул! Все мои миллионы при мне, а Стэймиц вот уже многие сотни лет — не более чем прах!» А вам как представляется, о чем он подумает?

— Я не испытываю никакой неприязни к Брайлингу, — повторил Стэймиц. — Я верю в Верховное Правосудие. И я со спокойной душой вверяю ему Брайлинга.

— А Верховное Правосудие еще будет иметь полномочия через пять сотен лет? — спросил Проллер.

Стэймиц не ответил.

Проллер ворвался в кабинет Грэхема с возгласом:

— Стэймиц признался!

— Сомневаюсь, — безжизненно проговорил Грэхем. — С чего бы это?

— Дрожит за свою шкуру! Он только что лег в Анабиоз, и если это не равносильно признанию…

— Стэймиц? Лег в Анабиоз?

— Да, сэр. По-видимому, он почуял, что мы проникли в его планы, вот и рванул как можно дальше, за пределы любых сроков давности.

— И насколько же далеко эти пределы?

— Четыреста девяносто девять лет восемь месяцев.

— Вы безмозглый кретин!

Грэхем вскочил на ноги и возбужденно заходил по кабинету.

— Это вовсе не признание, а, напротив, доказательство нашего поражения! Это говорит лишь о том, что с Отсрочкой все было в порядке. Стэймиц выйдет из нее раньше Брайлинга, и ему как раз хватит времени, чтобы разработать план убийства. А поскольку это именно он изобрел Анабиоз, легковерные ученые будущего без колебаний позволят ему изучить его результаты. Он будет весьма рад поработать в группе по оживлению Брайлинга!

— Так, значит, вы не были правы, когда утверждали, что Брайлинг убит?

— Конечно, но это как раз та ошибка, о которой я ничуть не сожалею, — вне себя от восторга воскликнул Грэхем. — Прошу вас приложить докладную записку к* медицинским записям Стэймица. Врачи, которые будут возвращать его к жизни, должны сообщить властям о том, что Стэймиц подвергся Анабиозу, вынашивая преступные замыслы. И можете закрыть это дело.

— Слушаюсь, сэр. Как сформулировать причину?

Грэхем улыбнулся.

— Просто укажите, что наши полномочия не распространяются более на его главных участников.

Врач-лаборант имел лишь вторую степень и разрывался между Желанием самостоятельно довести до конца все эти сложные процедуры и страхом, что его привлекут к ответственности за незаконные опыты.

— Я еще раз сделал все пробы, — сообщил он. — Это, по-видимому, ртутное соединение М4939.

— Если это соединение, которое применяют в промышленности, где же Стэймиц сумел раздобыть его?

— Ученый-химик его уровня может приготовить подобный состав самостоятельно, это не проблема. Но вот одурачить троих врачей-лаборантов… Непостижимо!

— Врачи из лаборатории проводили свои собственные проверки На каждую дозу препарата по мере его приготовления. Я незаметно изъял несколько пробирок у Стэймица и, когда тот отвернулся, взял образцы на пробу из каждой пробирки уже после того, как он впрыснул зелье в тело Брайлинга. Яд был лишь в последней. Очевидно, он сумел его добавить, когда лаборанты закончили свои тесты.

— В таком случае, нам следует заявить об убийстве.

— Но ведь не было никакого убийства, — заметил Проллер. — Напротив — состояние здоровья Брайлинга выше всяких похвал.

— Тем не менее его жизнь в опасности.

Проллер покачал головой.

— Пока он лежит в Анабиозе, ему ничего не грозит. Но стоит вернуть его к жизни (когда бы это ни случилось), «запустив» в действие все процессы в его организме, бедняге останется жить всего лишь несколько минут, и большую часть этого времени он проведет в невыносимых страданиях.

— Тогда кто-нибудь должен добиться распоряжения судьи и откачать из него эту гадость.

— Он полностью заморожен. Вам не удастся ничего откачать из окоченевшего тела, а оживление — смерти подобно: яд уже затронул жизненно важные органы.

— Черт побери, но кто же помог Стэймицу заманить к себе Брайлинга?

Проллер невесело усмехнулся.

— Мы сами и помогли! Негодяй заплатил Мэйнлоу, чтобы тот зашел к нему, а старший инспектор Грэхем невольно попался на эту приманку: приставил к дому Брайлинга надежную охрану. На самом деле Мэйнлоу не продавал Стэймицу оружие, а Стэймиц вовсе и не собирался его использовать… Вся эта полицейская возня вокруг виллы перепугала Брайлинга до полусмерти. В нужный момент Стэймиц связался с Брайлингом по своему аппарату с шифровкой и сказал:

— У меня тут навалом оружия и людей, готовых в любую минуту пустить его в ход. Они и сейчас не спускают с тебя глаз.

Брайлинг, который действительно заметил вооруженных людей в лесу совсем рядом с террасой, надо думать, едва не испустил дух на месте. Стэймиц поставил его перед выбором: приехать к нему немедленно и лечь в Анабиоз на максимально возможный срок или умереть сию минуту.

— Понятно, — сказал лаборант. — Но почему Брайлинг просто не попытался сбежать?

— Вы забываете о «наемных убийцах» в лесу. Брайлинг в точности выполнил то, что приказывал ему Стэймиц — оставался на виду и не делал неверных движений, пока разговаривал со своим адвокатом и вызывал аэромобиль. Затем он пулей помчался прямо в контору Стэймица — ведь тот предупредил, что за ним будут следить, и за ним, разумеется, следили: весь полицейский воздушный флот. Долгие годы он до смерти боялся Стэймица, боялся мести оскорбленного и обворованного ученого. В те минуты Брайлинг действительно считал, что перед ним только два пути — мгновенная смерть или Отсрочка. Он, естественно, выбрал Отсрочку.

— Но с какой стати вслед за ним, в будущее, отправился сам Стэймиц?

— Он жаждал насладиться зрелищем мучительной смерти Брайлинга. Для чего же еще? Вы, доктор, проделали большую работу, и мне жаль, что придется уничтожить ее плоды. Ведь если старший инспектор Грэхем узнает истину, то он поймет, что впервые потерпел поражение, расследуя Пред-Убийство.

— И все-таки мы должны что-то предпринять, — упрямо сказал лаборант.

Проллер покачал головой.

— Нет. Ни в коем случае. Я даже нарушу волю Грэхема и не стану прикладывать никакой докладной записки к эпикризу Брайлинга. Послушайте, мы ведь так и не знаем до сих пор, каков процент естественной смертности в результате длительного Анабиоза. И можно ли вообще спустя пять веков оживить человека.

— Это так, — согласился врач.

— Теперь о личности потерпевшего… Мне помнится, старший инспектор сам назвал Брайлинга чудовищем. Так оно и было. Он отнял у Стэймица фирму, украл его научные разработки, довел его до банкротства и даже до тюрьмы, обвинив в незаконном использовании его же разработок. Он погубил семью несчастного, используя средства столь отвратительные, что о них невозможно упоминать, и все делишки обстряпал, не нарушая ни одного из законов. Что вы об этом думаете?

— Думаю, будет не страшно, если мы проморгаем убийство, которое произойдет через пять веков, тем паче что жертва — такой негодяй, как Брайлинг. Мы выступим в роли Верховного Отдела и уничтожим все записи.

— Не Верховного Отдела, — поправил его Проллер, — а Верховного Правосудия.

Перевела с английского Зоя СВЯТОГОРОВА

Игорь КВЕТНОЙ,

доктор медицинских наук

ГЕНИИ НА ПОТОКЕ

*********************************************************************************************

Легкая жизнь у старшего инспектора из рассказа Ллойда Биггла.

Генетики приносят ему на блюдечке преступников, которые еще не успели никого убить. А дальше — не понадобятся и сыщики: генетика берется за исправление нравов общества будущего. Только надо ли это делать?

Таким вопросом задается ученый-медик.

*********************************************************************************************

В крупных музеях, помимо ката-лога экспонатов, находящихся в залах и хранилищах, обязательно имеется «каталог Дезодоро» — особый перечень отсутствующих ценностей. Да, именно отсутствующих, но необходимых музею для полноты его коллекции. В этом каталоге искусствоведы перечисляют сокровища, которые еще не обнаружены, но известно, что они были созданы в свое время. Отсутствие их не позволяет получить полное представление о творчестве того или иного мастера, об искусстве и культуре определенных исторических периодов.

В науке «каталоги Дезодоро» не составляются, хотя специалисты каждой отрасли знания прекрасно осведомлены о том, что еще не познано, и так же, как музейные работники, стремятся своими исследованиями «заполнить» пустующие места и предсказать направления наиболее актуальных поисков.

С каждым днем, благодаря неудержимому прогрессу современных технологий, ученым удается обнаружить новые важные факты и явления. Однако некоторые идеи остаются пока фантазией. Среди них идея управляемого создания человека будущего с целенаправленным моделированием присущих ему способностей и черт характера. Фантазия эта не беспочвенна, она вполне реальна и близка к осуществлению уже в XXI веке. Подобная идея основана на имеющихся знаниях, однако пока не воплощена в жизнь из-за методических трудностей и некоторых нерешенных частных вопросов. Но это — дело времени… Разве сами мы не были свидетелями того, как волшебная сказка становилась реальностью? Мечтали о пересадке органов, искусственном хрусталике и клапанах сердца, сердечных стимуляторах, о полетах в космос, о многом-многом другом. Теперь это — повседневная реальность нашего времени.

Управляемое моделирование человеческих свойств и планируемое создание людей уже не кажется специалистам невозможным. Попробуем объяснить почему…

Необходимость генетического совершенствования современного человека, по мнению некоторых авторов, связана прежде всего с тем, что человек сегодня уже отстает от изменений окружающей его среды. А поскольку он эволюционно стабилен и обладает «устойчивой наследственностью» (по утверждению Д. Дельдаго, физиолога из Йельского университета США), такое отставание может пагубно сказаться на его выживаемости и сохранении как биологического вида. Ему вторит известный биолог Дж. Холдей, который полагает, что человек в целом недостаточно организован и плохо приспособлен к сегодняшней жизни на Земле — он не выдерживает сравнения даже с гиббоном, который лучше адаптирован к существованию в условиях низкого гравитационного поля. Можно сослаться на мнение известного нейрохирурга из Гарвардского университета В. Марка: «Человек отягощен генами агрессивности и к тому же несет в себе другие гены, которые делают его звероподобным существом». И подобных мнений можно привести еще очень много…

НОВАЯ СТАРАЯ НАУКА ЕВГЕНИКА

Уже более ста лет существует наука евгеника, которая анализирует связь характера, интеллекта, способностей человека с его генетическим потенциалом и ищет пути улучшения человека как биологического существа. Эта наука переживала в своем развитии периоды взлета и упадка, полного непонимания и нового рождения. Ее нельзя переоценивать, но не следует и отрицать.

Евгеника возникла в прошлом веке, когда двоюродный брат Чарлза Дарвина Ф. Гальтон опубликовал в 1869 году книгу под интригующим названием «Наследственность гения». Он собрал большую коллекцию биографий и родословных выдающихся ученых, поэтов, художников, музыкантов, адвокатов, мореплавателей, полководцев и обнаружил, что среди их предков и родственников гораздо больше одаренных людей, чем в родословных «простых смертных». На этом основании он впервые предположил, что в развитии человеческих способностей генетическая природа индивидуума гораздо важнее, чем среда, которая окружает его после рождения.

Интересное исследование прямо противоположного характера провел шесть лет спустя американский психолог Р. Дагдэл. Он изучил родословные нескольких семей, ведущих свое начало от преступника по фамилии Джакс. Среди 709 его потомков Дагдэл обнаружил 76 каторжников, 128 проституток, 18 содержателей притонов и свыше 200 нищих. Дагдэл также поддержал Гальтона в утверждении, что одаренность и социальные пороки передаются по наследству.

После опубликования этих работ Гальтон и другие ученые выступили с предложением общественного использования результатов такого рода исследований. Они утверждали, что когда биологи овладеют достаточными знаниями в области генетики, людей можно будет «скрещивать» подобно высокопородным животным. Кто из человеческих особей станет достоин этой процедуры — этот вопрос по Гальтону будет решаться общественными комитетами. Гальтон был первым, кто предложил термин «евгеника» (от греч. «еugenes» — породистый), задачу которой он понимал как изучение под общественным контролем способов и средств, которые смогут улучшить наследственные особенности будущих поколений. Последователи Гальтона сформулировали положения негативной и позитивной евгеники. В рамках негативной евгеники должны разрабатываться мероприятия, снижающие в человеческой популяции количество генов, ответственных за неблагоприятные признаки, а в рамках позитивной евгеники, наоборот, планировалось сохранять и повышать качество генов, детерминирующих благоприятные признаки.

Наиболее законченное выражение идеи позитивной генетики получили в трудах выдающегося американского генетика лауреата Нобелевской премии Г. Меллера, который еще в 1921 году выступил в пользу применения к человеку инбридинга (близкородственного скрещивания) и последующего отбора. В опубликованной им в 1935 году книге «Из ночи» содержалась идея «зародышевого выбора». Он предлагал ввести в практику искусственное осеменение женщин, используя для этих целей сперму, полученную от специально подобранных доноров. В качестве прообраза таких доноров Меллер называл Декарта, Пастера, Линкольна и других выдающихся деятелей разных времен и народов. Меллер пропагандировал идею создания демократической евгенической республики, в которой будут жить и размножаться только генетически улучшенные граждане. Он предложил организовать банки сперматозоидов мужчин, проявивших «дар ума, достоинства, нрава, характера или физической пригодности», и предлагал, чтобы супружеские пары пользовались этими банками без всяких ограничений. В качестве обоснования своих предложений Меллер опирался на утверждение, что лечение наследственных болезней в принципе является малоуспешным, а также на опыт, накопленный уже к тому времени в США (60-е годы нашего столетия), где искусственному осеменению подвергалось ежегодно 25000 женщин, от которых рождалось около 10000 детей. Сейчас эти цифры, конечно, гораздо выше.

БЕЗНОГИЕ КОСМОНАВТЫ И ПРОБИРОЧНЫЕ ДЕТИ

Каким же видят идеального нового человека ученые и фантасты? Среди многочисленных проектов есть вполне серьезные, а встречаются и невероятные. Например, некоторые писатели предполагают, что голова у суперчеловека должна быть увеличена для того, чтобы количество нервных клеток в головном мозге было значительно больше, чем сейчас. Физические способности людей будущего необходимо, по их мнению, повысить за счет создания дополнительных больших пальцев на руках и выпуклых больших глаз.

Полагая, что в будущем человечество не сможет увеличить производство продуктов питания в количествах, достаточных для растущего населения планеты, предлагается ввести в геном человека такие гены, которые бы обеспечивали развитие у Него двухкамерного желудка для Подготовки к перевариванию целлюлозы. Иногда необузданная фантазия приводит к полному абсурду — так, например, появляются проекты клонирования безногих космонавтов(!), чтобы они занимали меньше места в кабине космического корабля и нуждались в меньшем количестве пищи и кислорода в длительных космических полетах.

При обсуждении проектов, касающихся непосредственно методов создания искусственно смоделированного человека, представляют интерес некоторые уже реализованные научные программы. Яркий пример этому — успешная разработка метода клонирования клеток, пересадок ядер из соматических клеток в яйцеклетки, выращивание эмбрионов в перевиваемых культурах и наконец так называемые «пробирочные дети».

Реализация идеи оплодотворения яйцеклеток человека в пробирке восходит к известным экспериментам Д. Петруччи в Болонье (Италия) и Л. Шеттлеса в Колумбийском университете (США), выполненных еще в 60-е годы нашего столетия. Тогда Петруччи сообщил, что ему удалось сохранять в пробирках оплодотворенные человеческие яйцеклетки в течение 30–60 дней, а Шеттлес провел успешный опыт по выращиванию в пробирке человеческого эмбриона до той стадии, когда он состоял уже из 100 клеток. В развитие этих исследований англичане Р. Эдвардс и П. Стептое наблюдали, что оплодотворенные человеческие яйцеклетки, выращиваемые в течение нескольких недель в культуре после трансплантации их в матку женщин, являвшихся донорами этих яйцеклеток, вызывали беременность.

В рамках позитивной евгеники специалисты активно обсуждают сейчас вопрос о возможности клонирования гениев путем искусственного оплодотворения женских половых клеток, полученных от талантливых женщин, сперматозоидами от доноров — мужчин с большими способностями в той или иной сфере деятельности, включая науку, искусство, образование. Выдвигаются предложения о создании в будущем своеобразных инкубаторов и о «ксерокопировании» популяций людей, устойчивых к инфекционным и онкологическим заболеваниям. Предполагается, что человечество в конце концов откажется от репродукции естественным путем и перейдет к производству близнецов в пробирках, наполненных яйцеклетками и сперматозоидами, или в искусственных матках. Как вполне серьезно заметил в одной из редакционных статей американский журнал «Таймс»: «Будущее может предложить нам такой феномен, как полицию, клонированную из клеток Эдгара Гувера (директор ФБР с 1924 года — И.К.), или космонавтов для колонизации Луны, клонированных из клеток чиновников НАСА».

ТЕРЯЕШЬ НЮХ?..

Другая группа проектов, как полагают эксперты в области наукознания, в будущем будет посвящена созданию людей с памятью, освобожденной от воспоминаний об агрессивности их предков. С этой целью предлагается клонировать людей, лишенных генов агрессии, или путем генно-инженерных процедур удалить такие гены из генома современного человека.

В этой связи необходимо отметить, что поведение напрямую зависит от уровня синтеза определенных нейроактивных веществ. Причем, что интересно — не только в головном мозге, но и, казалось бы, в тех органах, которые не имеют отношения к поведенческим реакциям. Так, с одной стороны, известно, что снижение уровня серотонина в мозге приводит к повышению агрессивности животных. С другой стороны, было показано, что крысы с удаленными обонятельными луковицами становятся эмоционально несдержанными, они бросаются на любой предмет, попавший в клетку, пытаются укусить экспериментатора, в ответ на внезапный громкий стук, у них значительно сильнее, чем у нормальных, ускоряется сердцебиение. Анализируя подобные факты, ученые пришли к выводу, что обонятельные луковицы контролируют интенсивность эмоциональных реакций. Строение обонятельных луковиц сложное, помимо обонятельных нейронов, в них много так называемых звездчатых нервных клеток, которым принадлежат в мозге самые сложные функции, связанные с творческой деятельностью. Английский ученый У. ле Грос Кларк, известный своими работами по функции мозга, справедливо отметил, что обонятельные луковицы — это «выдвинутая на периферию часть полушарий головного мозга».

Оказалось, что именно обонятельные луковицы являются центрами управления содержанием серотонина в мозговой ткани. Параллельно с этим исследователи обнаружили, что у больных депрессиями, покончивших жизнь самоубийством, содержание серотонина в мозге значительно ниже, чем у людей, умерших при других обстоятельствах. Кроме того, известное антидепрессантное вещество — имипрамин, повышающее уровень серотонина в мозге, совершенно снимает у крыс с удаленными обонятельными луковицами желание убивать сородичей, превращая их из убийц в миролюбивых животных.

Эти исследования позволяют считать принципиально возможным моделирование агрессивного характера человека будущего (например, при необходимости создания спецотрядов по борьбе с терроризмом) путем индуцирования мутаций, приводящих к аплазии (отсутствию) конкретных органов (в данном случае обонятельных луковиц), функция которых прямо влияет на поведение. Этот пример хорош для иллюстрации сложных взаимоотношений, а часто и противоречий между техническими возможностями современной молекулярной биологии и моралью ученого. Вспоминается остроумное замечание одного из генетиков: «Создать дьявола несложно, а вот кто будет это расхлебывать?!»

ДА, «МОЖЕТ СОБСТВЕННЫХ ПЛАТОНОВ»…

В разработках проектов, связанных с генетическим улучшением человека, важное место занимают работы, направленные на совершенствование его памяти. Раскрытие механизмов формирования памяти является одной из сложнейших задач молекулярной биологии. Это связано с исключительно тонкой организацией и разнообразием функций головного мозга, который содержит по самым приблизительным подсчетам 16–17 миллиардов нервных клеток. Нейробиологи считают, что мозг человека способен воспринимать информации примерно в 5 раз больше, чем «выдавать» ее обратно после обработки, но при этом вся полученная информация носит «нестираемый» характер — остается в глубинах человеческой памяти.

Канадский нейрохирург В. Пенфилд, проводя операции на черепе под местной анестезией, обнаружил такие участки мозга, раздражение которых слабым электрическим током сопровождалось тем, что оперируемые пациенты слышали старую мелодию или вспоминали события детства, которые они с возрастом якобы забыли. Выяснение механизма формирования и сохранения «долгоживущей» памяти может сыграть существенную роль в моделировании человека будущего. Ведь уже установлено, что нестираемость памяти определяется химическими механизмами, а именно синтезом и секрецией нейронами особых молекул — биогенных аминов и пептидных гормонов, таких, например, как серотонин, норадреналин, ацетилхолин, эндорфины.

Ученые установили, что вырабатывая у животных определенные навыки, можно впоследствии передавать эти знания необученным животным, вводя в их мозг экстракты из мозговой ткани обученных животных (см. подробнее «Если» № 3, 1994). Исходя из подобных экспериментов, можно предположить, что в начале XXI века будут синтезированы искусственные «пептиды обучения», которые смогут при введении их человеку значительно ускорять усвоение иностранных языков и стимулировать закрепление определенных профессиональных навыков.

Некоторые евгеники считают, что в недалеком будущем усилия ученых должны быть направлены на воспроизводство супергениев с увеличенным мозгом, что, по их мнению, может быть достигнуто не только генетическими манипуляциями, но и трансплантацией в головной мозг новорожденных дополнительных нервных клеток, полученных от «современных Ньютонов» и культивируемых в искусственных условиях. Кроме того, как свидетельствуют косвенные признаки, уже существуют закрытые проекты, целью которых являются попытки найти такие способы изменения структурно-функциональной организации генома, чтобы дети рождались с уже готовыми знаниями, или разработать генетические способы объединения интеллектуальных ресурсов человечества путем объединения элементов памяти разных гениев в одном новом человеке.

МЯТЕЖНЫЕ ГЕНИИ

Исследования генетиков и нейрофизиологов показали, что темперамент, психические способности и характер являются врожденными свойствами человека, а многие психические заболевания наследственно обусловлены. Так, существование различных форм олигофрении (умственной отсталости) связано с неодинаковой степенью потери людьми «генов интеллектуальности».

Олигофрения является крайним проявлением снижения интеллектуальных способностей, в то время, как в истории насчитывается немало примеров, когда выдающиеся личности страдали нейропсихическими заболеваниями, которые прямо или косвенно определяли гениальность их произведений. В 1864 году итальянский психиатр Чезаре Ломброзо выпустил монографию «Гениальность и помешательство», сделавшую его всемирно известным. В ней ученый впервые утверждал, что подавляющее большинство гениев страдали психическими расстройствами. Наиболее яркими личностями в этом плане были Федор Достоевский и Винсент ван Гог.

Все исследователи, изучавшие жизнь и творчество Достоевского, единодушны в том, что писатель страдал наследственной эпилепсией. В работе «Хроника рода Достоевского от 1506 до 1933 года» М. Волоцкий приводит сведения о том, что у подавляющего большинства предков писателя обнаруживались эпилепсия или эпилептоидная психопатия. Как заметил психиатр М. Буянов: «Хроника рода Достоевского» оставляет впечатление длинной, растянутой на века истории болезни».

У Достоевского сами эпилептические припадки не носили характер определяющего главного симптома заболевания. На передний план выступали изменения психики, развившиеся, по свидетельствам современников, в раннем возрасте и ставшие потом постоянными, — крайний педантизм, безмерная мелочность, склонность к детализированию и бесконечным уточнениям, раздражительность, вспыльчивость, чрезмерная обидчивость, крайняя ипохондричность со склонностью к беспричинным страхам и долговременному злобно-тоскливому настроению.

Одновременно писатель демонстрировал громадный спектр колебания настроения и переживаний: от любви к ненависти, от горя к блаженству, от святости к греховности, от чрезмерной гордости к самоуничижению, от влюбленности к безразличию. Все это сочеталось с постоянной робостью и нерешительностью. По существу, болезнь формировала его мировоззрение, и яркая гамма описанной палитры психических переживаний и настроений во многом определила творчество и отразилась в характерах героев его произведений.

Выдающийся художник Винсент ван Гог также был нездоров. Его жизнь, которую с полным правом можно назвать трагической, нашла отражение в гениальном живописном и эпистолярном творчестве. Он действительно представлял собой «ослепительный облик феноменальной личности», его жизнь и творчество являются своеобразной моделью, отражающей взаимоотношения таланта и характера, гениальности и душевной патологии.

О ван Гоге написаны серьезные искусствоведческие работы, романы, пьесы, поставлены спектакли, сняты художественные и документальные фильмы. Более двухсот психиатрических исследований посвящены анализу психологии и болезни голландского живописца. Проявления его душевной болезни чрезвычайно разнообразны — меланхолия, сменяющаяся безмерной активностью и эйфорией, отрешение, уход в себя, буйство фантазии и веселья, замкнутость и болтливость, галлюцинации, попытки суицида и многие, многие другие симптомы, составляющие картину заболевания, хорошо известного психиатрам.

Как и у Достоевского, все эти состояния отразились в его полотнах, которые весьма «заразительны» и способны вызвать у зрителя самые сильные эмоции. Помните, замечательное стихотворение А. Кушнера?

«Зачем ван Гог вихрообразный
Томит меня тоской неясной?
Как желт его автопортрет!
Перевязав больное ухо,
В зеленой куртке, как старуха
Зачем глядит он мне вослед?
Зачем в кафе его полночном
Стоит лакей с лицом порочным?
Блестит бильярд без игроков?
Зачем тяжелый стул поставлен
Так, что навек покой отравлен,
Ждешь слез и стука башмаков?
Зачем он с ветром в крону дует?
Зачем он доктора рисует
С нелепой веточкой в руке?
Куда в косом его пейзаже
Без седока и без поклажи
Спешит коляска налегке?..»

При анализе взаимосвязи душевных расстройств и гениальности невольно напрашивается своеобразный парадокс — получается, что если ученые хотят смоделировать генетический потенциал гения, то они, по существу, могут направить свои усилия на моделирование психической болезни, а она, в свою очередь, через нарушение медиаторного обмена приведет к изменениям таких функций нейронов мозга, которые определят повышение литературных, музыкальных, художественных и иных способностей… И опять возникает конфликт между высокой целью и низменными средствами.

Да, возможности науки поистине безграничны, но стоит ли исчерпывать их до конца? Уже очень скоро молекулярная биология и генетика по своим методическим возможностям смогут клонировать необходимые гены, внедрять их в геном человека, удалять из него другие фрагменты ДНК и создавать человеческие особи с заранее заданными свойствами.

Человечество уже не раз расплачивалось за бесцеремонное вмешательство в «деятельность» природы. Стоит ли делать это еще раз, вторгаясь в святая святых — зарождение новой жизни?

ВРЕДНЫЕ ГЕНЫ

Недавно при попытке ограбления квартиры были задержаны граждане Г. Смирнов и Г. Каблуков. Как выяснилось, на счету у обоих Геннадиев уже не одно подобное преступление.

Из стенгазеты «Рога и копыта» ЛГ.

Барри Лонгиер

ГРЯДУЩИЙ ЗАВЕТ

Звезды — вершины чудесных треугольников! Сколь дальние и сколь непохожие существа из разных вселенских обителей созерцают в одно и то же мгновение одну и ту же звезду! Возможно ли большее чудо, чем мимолетно заглянуть друг другу в глаза?

Генри Дейвид Торо, «Уолден».

Если Лаква есть великий огонь, кружащий по Вселенной, а дети Лаквы — иные огни, полыхающие вдали, то разве нельзя предположить, что они кружат по иным вселенным? И нет ли в тех, иных, вселенных собственных обитателей? Ради ответов на эти вопросы я готов много страдать. Ради встречи с этими обитателями, ради того, чтобы увидеть их и прочесть их мысли, я отдал бы жизнь.

Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман.

Докосмическая литература всех известных нам рас исходила из факта существования иных миров и была полна ожиданий, возлагавшихся на первые встречи с представителями иных рас. Совершенство индивидуума и общества, каковое всякий способен вообразить, но какового никто не в силах достичь, надлежало искать у других.

Потом встречи состоялись, и каждая раса нашла в другой не многим более, нежели искаженный образ самой себя. Ум и глупость, агрессивность и страдание, проницательность и слепая преданность — неизменные постулаты жизни и реальности — цинично приходили на смену надеждам, пока каждая раса боролась за свое торжество, создавая правила, придумывая тактические ходы, выстраивая общественные институты — и все ради того, чтобы не дать восторжествовать тем, кто воспринимался как угроза.

Сталкиваясь с превосходящими силами, отстававшие в технологическом и военном отношении расы создавали коалиции, многократно умножая свои силы. Внутри коалиций плелись интриги и заговоры. Снаружи воевали между собой и расширялись великие военные и экономические державы.

Коалиции быстро приняли форму теперешней системы федераций — Объединенных Секторов. В области Галактики, относящейся к Федерации Девятого Сектора, к ней не примкнули лишь считанные крупные державы. Среди них выделялись численностью населения, богатством и военной силой Соединенные Штаты Земли и Палата драков. Этим двум державам подчинялись три сотни миров.

В конце двадцать первого века ни драки, ни люди не отвлекались на абстрактные рассуждения о чужих цивилизациях. Они были заняты войной.

1

Постигающий игру многое внесет в нее. Однако истинные правилау не подлежащие изменению, прозвучат из уст опытных игроков.

Игроки видели и осязали металл; постигающим он известен только в теории.

Предание о Зинеру, Кода Синувида, Талман.

Джоанн Никол сидела в грязи посреди планеты Кетвишну и наблюдала сквозь дымку за отдаленной точкой, превращавшейся у нее на глазах в черную птицу — боевой летательный аппарат драков. Он медленно летел над голым пространством, держась совсем низко, прижимаясь к поверхности, как стервятник, выбирающий себе поживу среди бесчисленных трупов.

Она оглянулась на горстку людей, оставшихся у нее в подчинении. Солдаты привычно сидели в окопах и жались к камням, наплевав на холодный влажный ветер и низкие серые облака. Снова взглянув на приближающийся летательный аппарат, она едва удержалась от улыбки.

Драки обойдутся одной машиной. Сорок с небольшим увязших в грязи и деморализованных представителей человеческой расы, набившись в брюхо корабля драков, заполнят его в лучшем случае на четверть. Сорок с небольшим военнопленных — вот и все, что осталось от двадцатитысячного гарнизона.

Возможно, смерть нашли не только эти тысячи, но и миллионы гражданских, хотя об этом можно было только догадываться. В сообщениях, которые удалось получить обороняющимся, говорилось, что города на всех шести континентах Кетвишну превратились в дымящиеся руины.

Рядом раздалось чавканье. Появилась какая-то фигура.

— Майор Никол! Они приближаются.

— Что?

— Они приближаются. — Палец указал на небо.

— Вижу.

Фигура опустилась на корточки, и Джоанн Никол разглядела, кто перед ней: сержант Зина Лоттнер, шифровальщица.

— Мы все перерыли. Из того, что осталось, дракам ничего не пригодится. — Она извлекла из кармана серебристую открытку. На ее пальцах запеклась кровь.

— Вот что я нашла в вашем кабинете.

Джоанн взяла у сержанта приглашение. Блеск карточки казался абсолютно неуместным среди грязи, нечистот и крови. Женщина прочла затейливую вязь:

«Офицерский и сержантский состав штабной роты 181-й дивизии III корпуса гарнизона планеты Кетвишну вооруженных сил Соединенных Штатов Земли имеет честь пригласить МАЙОРА ДЖОАНН НИКОЛ на шестнадцатое ежегодное празднование Нораанка Дима, которое состоится в 19.30 21 февраля 2072 года (2651 час 9/9 местного времени) в Главной аудитории «Сторм Маунтейн».

Она закрыла приглашение.

— Зачем вы мне это принесли, Лоттнер?

— Не знаю… Думала, вас заинтересует. — Сержант Лоттнер, поднявшись, уставилась на приближающийся аппарат драков. — Я видела, во что превратилось ваше вечернее платье. Наверное, оно было красивым…

Джоанн бросила открытку в грязь и наступила на нее каблуком сапога. Лоттнер, немного постояв молча, развернулась и стала медленно спускаться по осклизлому склону.

Платье действительно было красивым: сплошь серебро и белоснежные кружева — одним словом, глупость….

— Давно ли солдаты торчат в грязи?

Джоанн обернулась на грубый голос и увидела мужчину, скрестившего ноги посреди красно-бурой лужи. Это был лейтенант Морио Тайсейдо, бывший шифровальщик, ныне — солдат, по уши сидящий в грязи, верный кандидат в военнопленные. Рядом с ним бездействовал сержант-пехотинец Эмос Бенбо, устремивший загадочный взгляд на приближающийся вражеский корабль.

Почти не шевеля губами, сержант ответил вопросом на вопрос:

— Давно ли существуют солдаты?

Сейчас эта старая, как мир, шутка пехотинцев оказалась как нельзя более кстати. Джоанн посмотрела на свои колени и попробовала оттереть с них грязь. Потом внимательно осмотрела ладонь.

Грязь. Цвета крови, перемешанной с испражнениями.

Грязь. С запахом крови и испражнений.

Грязь. Международное косметическое средство военных.

Подняв голову, она обнаружила, что корабль драков успел увеличиться в размерах. Сидит ли в грязи пехота драков, тзиен денведах? Истекают ли драки кровью, хватаются ли за животы, делают ли вообще что-нибудь из того, что полагается делать нормальным солдатам? Начальник разведки полковник Нкрума в этом сильно сомневался.

Нкрума… Она зажмурилась, вспоминая события, происходившие в недрах горы у нее за спиной всего несколько часов назад.

…Круглое, обычно ничего не выражающее лицо Нкрумы было перекошено, как от физического страдания. Его облик передавал его состояние. Обливаясь потом, чернокожий полковник отдавал дрожащим голосом приказание, звучавшее для слуха любого офицера разведки громом с небес:

— Никол, исполняйте команду «шифр двадцать».

«Шифр двадцать» означал уничтожение всех секретных документов и вооружения. По истечении каких-то двух часов сражения гарнизон был готов выбросить белый флаг. Полный разгром!

Какие-то несчастные два часа!

У нее не было времени переодеться из вечернего платья в форму. То, что происходило, не имело названия. Учитывая потери, время, затраченные деньги и материалы, полный разгром гарнизона в течение двух часов противоречил закону высшей целесообразности.

Главное сражение — покорение целой планеты — должно было продлиться несколько дольше.

Не два же часа!

Нкрума смотрел на свои руки — две черные кисти, выглядывавшие из вороха бумаг у него на столе.

— Я уже доложил обо всем генералу Кацузо. Он… он назвал меня лгуном.

Джоанн положила руку полковнику на плечо.

— Я займусь «шифром двадцать», полковник.

Нкрума сжал кулаки, закрыл глаза и произнес тихо, как на смертном одре:

— Что у драков за оружие? Чем они воюют, черт их подери?

Она пожала плечами.

— Я отправила доклад в разведку сектора. Наше дело плохо, но сектор разработает новую тактику. Когда драки нападут на базу в следующий раз…

Нкрума сбросил со своего плеча ее руку и взглянул на нее глазами, полными ужаса; удушливый стыд мешал ему говорить.

— Они разделались со всеми нашими оборонительными порядками так, словно мы… словно нас не существует в природе. — Он уронил голову на руки. — Нет нас, и все тут! — Он несколько раз ударился лбом о костяшки кулаков. — Они что, умеют читать чужие мысли? Неужели эти проклятые желтые дьяволы — телепаты?

Джоанн покинула его кабинет, отдала необходимые распоряжения и отправилась в свой собственный взвод, чтобы заняться стиранием информации. Капитан Тэд Макай, офицер тактического командования из комплекса «Сторм Маунтейн», все еще щеголял в парадном белом мундире. В руке он держал бокал шампанского. При ее появлении он вскинул голову.

— Всего наилучшего, Джоанн!

— Сколько вы выпили?

— Еще не все.

— А вдруг вы могли бы на что-то сгодиться? Все-таки снаружи идет война.

— Так вот откуда эти звуки! — Он шумно задышал. — Нет, я ни на что не гожусь. Весь вред, который я мог причинить, уже причинен. Теперь слово за компьютерами.

Она обошла его стороной и стала вводить в компьютер пароли для уничтожения блоков памяти.

— Знаешь, Джоанн, сто лет тому назад это назвали бы полным разгромом. — Он одним глотком допил шампанское и уронил бокал на пол. — Но побежденные обычно спасаются бегством, а тут и бежать-то некуда.

— Я бы с удовольствием тебя подбодрила, Тэд, но сейчас мне некогда.

— Вечно тебе некогда!

Макай засунул руки в карманы и, выйдя в коридор, стал чеканить парадный шаг, распевая песенку:

«Эй, сержант, — сказал старик, —
Я пришел проведать сына».
«Вон валяется твой сын Вместе с карабином».
«С карабином, говоришь?
Храбреца мы вам вручили!»
«Джон был крепок, как скала,
Пока не подстрелили».
И пошел старик домой,
Думая, что Джон — герой,
А сержант пробормотал:
«Дурень, что не побежал.
Живым он и гроша не стоил,
А умерев, прослыл героем…»

Вскоре его голос был заглушен воем вражеского штурмовика…

Джоанн открыла глаза и опять посмотрела на приближающийся корабль драков. Стирание информации оказалось напрасной тратой времени: при нападении драков на командный пункт вся память так и так была уничтожена.

Равно как и все остальное. И все остальные.

Она больше не видела Тэда Макай.

Словно сговорившись, все выжившие вылезли встречать драков на поверхность, где и воссоединились с пехотинцами. Шифровальщики, повара, чистильщики обуви, техники, программисты, операторы, штабные офицеры и бумажные крысы — все находились теперь на бессмысленной передовой, которую зачем-то продолжала оборонять пехота.

Сначала оружия на всех не хватало, но спустя час баланс восстановился. Еще через час оружия оказалось раз в пять больше, чем способных из него стрелять. Передовая линия обороны рассыпалась, так и не будучи толком созданной.

Теперь, когда драки ненадолго отошли, здесь не осталось ничего, кроме трупов, грязи и сорока с небольшим пар глаз, устало наблюдающих за противником.

Глаза!

Джоанн поймала себя на мысли, что точно такое же выражение спокон веку застывало в глазах всех побежденных воинов; в разведшколе она насмотрелась на изображения забытых солдат, издыхавших на разных оставленных территориях: в Андерсонвилле, Арденнах, Испании, Сталинграде, на Батаане, Окинаве, Бостоне, в Корее, Вьетнаме, на Синае, в Афганистане, Ливане, Акадии, Кейптауне, на планете Дача, планете Бальфор, на станции Чаддук…

Разной бывала их форма, даже лица: одни были людьми, другие — шиказу, третьи — драками. Не менялись только глаза: в них читалась одна и та же обреченность загнанного в угол, обессиленного зверя, утратившего волю к сопротивлению, к самой жизни.

Корабль немного повисел под горой, а потом резко снизился, опустившись на грязевое поле.

…Она вспоминала снятый на пленку допрос семерых драков, захваченных в сражении на станции Чаддук. Пленные были в заляпанных грязью красных мундирах, свидетельствовавших об их принадлежности к тзиен денведах, элите сухопутных войск драков. И вид у них был высокомерный, заносчивый, когда они стояли перед офицером разведки.

Руки у них были трехпалые, головы и лица — безволосые, темножелтая кожа удивляла своей гладкостью. Вместо носа — небольшое отверстие над верхней губой. Покатые лбы, маленькие подбородки, желтые бессмысленные глазки под густыми бровями.

Все офицеры разведки уже успели овладеть азами языка драков; офицер в документальном фильме объяснял дракам безнадежность их положения. «Все было бы проще, — говорил он, — если бы драки согласились на сотрудничество».

Один из солдат-драков поднес трехпалую руку к груди, нащупывая что-то под гимнастеркой. Проводивший допрос офицер подскочил к нему, отбросил руку и сам залез к нему за пазуху. Камера зафиксировала небольшой золотистый кубик, висевший на золотой цепочке у драка не шее.

— Что это?

— Мой родовой талман.

Талман — Библия талманцев. Человек сжал золотой кубик в кулаке.

— Что если я порву эту цепочку и выкину твой амулет?

Драк какое-то время смотрел на человеческий кулак, потом закрыл глаза.

— Мне придется понести дополнительные расходы и купить новый.

Рука оборвала цепочку, кулак унес амулет. Человек наблюдал за драком, словно ожидая, что тот, лишившись своего талмана, превратится в студень и растечется по полу. Драк открыл глаза и бессмысленно уставился в пол. Офицер стал крутить разорванной цепочкой у него перед физиономией.

— Видел, гермафродит? Не согласишься сотрудничать, выброшу ее, и дело с концом.

Драк медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему мучителю. Глаза его засияли, рот изобразил нечто вроде усмешки, обнажив белые жвалы, исполнявшие у этой породы роль зубов.

— Итак, люди действительно глупы! Это обнадеживает!

Офицер сунул кубик вместе с цепочкой себе в карман.

— Пленные здесь драки, а не люди.

— Это сражение не первое, человек, но последнее, в котором все решается. Ты только что доказал мне, что Палата драков победит в решающем бою.

Допрос продолжался еще очень долго, но у Джоанн не выходила из головы уверенность, с какой драк произнес свое пророчество, а также выражение его глаз.

В них читалось желание сражаться и жить.

Тем временем открылся люк в брюхе дракского корабля. Джоанн задумалась, как она предстанет перед разведчиками драков, сможет ли потом уважать саму себя.

Нащупав в кармане на рукаве маленькую капсулу, она извлекла ее на свет и рассмотрела. Одна половинка капсулы была розовой, другая — голубой. Цвета невинного детства.

Истерика сменилась у Нкрумы зловещим спокойствием. Он горстями раздавал всем желающим ядовитые капсулы. Получив свою, Джоанн крикнула:

— Что вы делаете, Нкрума?

— Всем нам известно то, что желают узнать драки. Дальнейшее вам подскажет чувство долга.

Долг? Командованию вооруженных сил Соединенных Штатов Земли было известно о падении Кетвишну. Еще до завершения сражения компьютеры сменят шифры, тактику, вооружение, приоритеты и все остальное, что могли бы выдать врагу группы людей или отдельные люди.

Предполагалось, что все будут захвачены живыми и расскажут то, что знают. Опыт превращает людей в прагматиков. Необходимости в массовом самоубийстве не существовало.

Джоанн сунула капсулу Нкруме в лицо.

— Что с тобой, Нкрума? Ты что, проповедник, пойманный на подлоге? Хочешь всех угробить и сам предпочитаешь сдохнуть, потому что не в силах смотреть в лицо действительности — разгрому?

Она в ужасе видела, как он кладет капсулу себе в рот, раскусывает ее и проглатывает. Слабый вскрик — и его не стало. Многие из получивших капсулы последовали примеру Нкрумы.

Она наблюдала за человеком в странной синей одежде, появившимся из люка. С нижней ступеньки трапа он оглядел остатки защитников «Сторм Маунтейн», лица выживших, повернулся к кому-то внутри корабля и, коротко переговорив, заковылял по грязи к кучке людей.

Джоанн видела, как сосредоточенно он переступает, как подбирает полы своего балахона, чтобы не запачкаться.

Она перевела взгляд на капсулу.

Боль.

Тренировка научила ее превозмогать боль; оставалась боль, которую можно было заглушить только одним — болтовней. Она серьезно относилась к своему занятию, хотя оно состояло всего-то из сочинения отчетов, выуживания информации, решения головоломок и использования известных точек на графиках для определения местонахождения неизвестных.

Сотрудники разведки становились солдатами только в случае крайней необходимости. Боль была уделом бойцов с передовой. Разведка приближалась к любому гражданскому занятию. Однако и здесь существовали оговорки.

Недаром сержант в учебной части орал: «Неважно, что у тебя за профессия, Никол! Если ты служишь в вооруженных силах, то твое дело маленькое — сидеть в грязи с пулеметом и разить врага. Перво-наперво ты — пехота. Когда пехота в тебе не нуждается, можешь заниматься другими делами».

Головоломки… В них она всегда была сильна. Кроме того, ее коньком были иностранные языки и статистический анализ — те же головоломки. В мирное время вооруженные силы СШЗ предлагали сотрудникам интересные загадки: расшифровку языков неземных существ, взлом особо надежных кодов, разработку стратегии по противодействию врагам с других планет…

Подразумевалась чистая, предсказуемая кабинетная работа; на протяжении девяти лет все так и было. Но в 2072 году, через год после начала войны с Палатой драков, Джоанн Никол внезапно очутилась в грязи с пулеметом в руках.

Сержант из учебной части не ошибся, черт бы его побрал! Торчать в болоте, мокнуть под дождем и поджаривать желтых чертей. Никаких загадок — одно голое выживание.

Человек в синем подошел к первому из солдат, наклонился к нему и заговорил. Солдат вяло указал в сторону холма. Джоанн Никол наблюдала за человеком в синем, продолжая держать капсулу большим и указательным пальцами и прикасаясь к ней кончиком языка.

Человек преодолел склон и остановился в трех метрах от нее. Среди складок его одежды блеснул золотой талман. Он заговорил по-английски.

— Мы подбираем тех, кто сдается. — Ему можно было дать лет сорок с лишним: седеющие волосы, смуглое лицо с наметившимися морщинами.

Джоанн опустила руку с двухцветной капсулой и посмотрела ему в глаза.

— Сколько это стоит в наши дни?

Он смутился.

— Вы о чем?

— О предательстве.

Мужчина засмеялся. Это был заразительный смех, порожденный искренним весельем. Несколько солдат вокруг тоже засмеялись, сами не зная чему. Мужчина покачал головой.

— Вы здесь старшая по званию?

— Да.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Никол. Майор Джоанн Никол.

— А мое — Леонид Мицак. Прошу вас, майор, прикажите своим подчиненным подняться по лестнице. У нас мало времени.

— А если я откажусь? Что если и они откажутся?

— Насколько я понял, подразделение сдается. Или это неправда?

— Вы не допускаете такого варианта?

— Эта игра вас забавляет, майор? — Мицак оглядел солдат и снова посмотрел на Джоанн. — Если вам так больше нравится, сражение может продолжиться. А если вы все-таки сдались, то пускай ваши люди перейдут в корабль.

Она с трудом поднялась на ноги.

— Где охранники-драки?

— Если вы сдаетесь, то охранники ни к чему. — Он опять обвел взглядом солдат. — Или все-таки они нужны?

Джоанн бросила капсулу в грязь.

— Нет, обойдемся.

Она поплелась вниз, к лестнице. Солдаты один за другим вставали из грязи и следовали за ней. Среди них не было раненых. Все раненые приняли яд, чтобы не достаться врагу живыми и не бояться будущего. Все слыхали о пытках, которым подвергают драки-террористы из банд Маведах своих врагов на планете Амадин. Именно по этой причине многие из оставшихся невредимыми тоже предпочли яд.

Война убила миллионы драков и миллионы землян; любой землянин знал, как поступить с драком, если таковой окажется в его власти: причинить ему боль, бесконечную, непрекращающуюся боль. Спасением от такой боли был яд под названием пронид, заключенный в капсулах.

Перед лесенкой, ведущей в чрево корабля, Джоанн задержалась. Она различила в темноте у двери драка в красном мундире. Драк помахал рукой.

— Хазу! Бенга ва ну! Хазу, датшаат кизлод. — Это означало: «Забирайтесь! Пошевеливайтесь! Ты, однополая гадина, башка из дерьма!»

Причем упомянуто было не просто дерьмо, а «киз» — зверек с планеты Драко, до того мерзкий, что и сам он, и его выделения носили одно и то же название — «киз».

Джоанн сумела бы ответить на оскорбление на языке драков, но подавила волну гнева. Вместо того чтобы браниться, она мирно поднялась на корабль. Когда вошел последний солдат-землянин, двери люка захлопнулись, и в отсеке стало темно; единственным источником света была лампочка над запасным выходом.

Человек по фамилии Мицак и драк в красном прошли в кабину, оставив побежденных солдат одних. Негромкий гул свидетельствовал о том, что корабль взмыл в небо Кетвишну.

2

Первая данность — это существование; и не форма его, не то, как оно изменяется, не цели, приписываемые ему чадами его.

Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман.

Джоанн пробудилась от сна без сновидений и уставилась на единственную в отсеке лампочку; в этом тусклом свете приходилось искать тепло, в нем оставалось и черпать силу. Она обернулась и увидела, что пленники либо спят, либо погружены в собственные думы.

Все молчали.

Было известно, что кое-где драки терпят поражение. Однако их война была уже закончена.

Внезапно тусклый свет лампочки отразился в глазах единственного непобежденного. Эти глаза горели ненавистью. Это был сержант Бенбо. Джоанн откинулась и стала наблюдать за ним из-под полуприкрытых век.

…Едва она успела стянуть платье через голову, кашляя и отплевываясь от дыма, заполнившего весь комплекс, как в дверях появилась мужская фигура.

— Вы — майор Никол?

— Да, — выдавила она, откашливаясь.

— В таком случае прикройте вашу грудь, майор. Командование возлагается на вас.

— На меня?!

— Больше не на кого. Все остальные погибли.

Бенбо бросил ей какой-то предмет, который успел отскочить от ее груди, прежде чем она поймала его. Винтовка…

— Выходите на поверхность через восточный люк, майор. Игрушку захватите с собой. Я найду себе еще.

Сержант исчез в дыму.

Она перехватила оружие левой рукой и увидела на правой ладони кровь. В крови был весь приклад.

Молчание Бенбо было таким устрашающим, что она отвернулась и закрыла глаза. На нее опять навалилась усталость. Во сне ей привиделся комплекс «Сторм Маунтейн»…

Сержант Бенбо. Руганью, пинками, тумаками и воплями он превратил сброд из бумагомарателей и электронщиков в пехотинцев; история, наверное, еще не знала столь стремительного курса молодого бойца.

Шум — пальба вражеского оружия, крик радиста в микрофон, ругательства отстреливающихся, стоны раненых, ее собственный голос, выкрикивающий приказания, — грозил порвать барабанные перепонки Джоанн.

Она не могла разобрать, к какому полу принадлежит залепленное грязью существо, скорчившееся на дне траншеи. Зато глаза его готовы были вылезти из орбит от ужаса. Бенбо наотмашь хлестал напуганное существо по щекам.

— Вставай! Немедленно на линию огня, черт бы тебя побрал! Стреляй! Трус, сукин сын, зелень! Не то распорю тебе брюхо и повешу на твоих же собственных кишках!

В подтверждение серьезности угрозы в руке сержанта блеснуло лезвие кинжала; рука солдата нашарила в грязи винтовку. Раздалось два выстрела: мишенью для солдата служил сам Бенбо. Сержант поставил существо на ноги и швырнул на стенку окопа, лицом к наступающему противнику.

— Туда стреляй, дубина! Вон в тех желтомордых, понял?

Бенбо убежал куда-то под дождь. Солдат принялся стрелять в указанном направлении, целясь, несмотря на заплаканные глаза. Только сейчас Джоанн разобрала, что перед ней лейтенант Морио Тайзейдо, добросердечный Морио…

Ночь «Нораанка Дима»…

Она постаралась как можно быстрее прошмыгнуть из коридора в разведывательный сектор; но разве в длинном бальном платье можно набрать скорость? Слишком велико сопротивление воздуха.

«Нораанка Дима» — это военный праздник в память о пятерых солдатах, на протяжении восьми дней сдерживавших наступление шиказу во время войны Четырех звезд. После гибели этой пятерки было заключено перемирие, чтобы почетный караул из пехотинцев шиказу и землян торжественно захоронил героев. То была первая «Нораанка Дима».

Джоанн нажала сигнальную панель рядом с дверью и подняла глаза на сенсор. Послышалось смущенное покашливание. Оказалось, что камера сверху бесстыдно фиксирует ее грудь.

— И ты туда же, Тайзейдо?

Смущенные извинения — и дверь поползла в сторону. В разведывательном центре несли дежурство лейтенант Морио Тайзейдо и шестеро рядовых. При ее появлении лейтенант вскочил, рядовые, наоборот, сделали вид, что увлечены показаниями приборов.

— Скажи, Морио, почему все вооруженные силы раз в год сходят с ума? — Она вытянула руки. — Ты только взгляни, что за идиотское облачение!

Тайзейдо широко улыбнулся.

— Я уже видел, благодарю, майор. На военном балу это произведет колоссальное впечатление. Генерал Делл будет особенно доволен.

— Лучше сядь и попридержи свой язык. Что-нибудь заметили?

Тайзейдо сел, повернулся к экрану и уперся взглядом в монитор.

— Ничего необычного, майор. — Он оглянулся. — Почему бы тебе не вернуться на бал и не предоставить невольникам самим прощупывать эфир?

«Прощупыватель эфира»… В следующий раз Джоанн увидела Морио уже в роли убийцы…

…Перерыв в стрельбе. Столкнувшись с неожиданной вспышкой сопротивления, жабы при первых проблесках зари отошли. Наступало серое, дождливое утро. Поблизости толпились какие-то тени. Одна из теней отделилась от остальных и превратилась в сержанта Бенбо.

— Пойду проверю позиции. Увидимся позже, Мо.

Бенбо побежал, пригибаясь, и скрылся из виду. Джоанн взглянула на тень, с которой только что разговаривал сержант. Тень оказалась Морио.

— Ты держишься, Морио? — спросила она его.

— Вроде бы. — Он был так же неподвижен, как и камни вокруг. — Майор! Все это… Я о бое…

— Говори.

— Я оказался не готов. У меня не хватило духу.

— Таких, как ты, тут много. Вернее, было много….

— Майор, мне еще не приходилось встречаться с героями. Я даже мысленно не произносил таких слов. — Она увидела в темноте его глаза. — Эмос… сержант Бенбо… Вот это человек! — Глаза пропали. — Спать… Мне надо поспать…

Чья-то рука грубо тряхнула ее за плечо.

— Майор?

Она очнулась в чреве корабля. Еще до того, как она уснула, у нее сильно ныли суставы, теперь же это была невыносимая боль, словно ее подвергли длительной пытке. Открыв глаза, она обнаружила рядом с собой Бенбо.

— Сержант?

— Через несколько минут мы пристыкуемся к… — Он хрипло хохотнул. — Чуть было не сказал «к кораблю-матке».

Она со стоном приняла сидячее положение и протерла глаза. Убрав от лица руки, увидела двоих драков, куда-то волочивших безжизненное тело солдата.

— Что происходит?

— Еще один мертвец. Попробовал, должно быть, прощальный подарочек полковника.

— Кто это?

— Корлисс.

Джоанн не помнила такой фамилии. Заметив недоумевающее выражение ее лица, Бенбо объяснил:

— Один из моих людей.

Джоанн дождалась, пока за драками задвинутся створки люка.

— Откуда ты знаешь, что мы сейчас причалим?

Бенбо показал кивком головы в сторону люка.

— Подслушал.

— Адзе дракон?

— Ни адзе.

— Где ты выучился дракскому?

— На Амадине. Я как раз находился там, когда на смену розыгрышам пришли серьезные вещи. — Он огляделся. — На Амадине все немного говорят по-дракски. Потом маведах стали вправлять мне мозги. — Он показал Джоанн свою правую руку, и она даже в темноте разглядела следы старых уколов. Маведах, драки-террористы с Амадина, питали пристрастие к иголкам. С их помощью они терзали свои жертвы электрическими зарядами и вводили им в организм токсичные вещества; иногда это делалось только для того, чтобы заставить несчастных покричать или оставить на их телах неизгладимые следы.

Она отвела взгляд.

— Сколько на борту драков?

— Насколько я знаю, четыре. Пятый — человек по фамилии Мицак. Что скажете, майор?

Она снова посмотрела на Бенбо. Он не сводил с нее глаз.

— Даже не пытайся. И не думай.

— О чем? О захвате этого корабля? Это глупо. Даже если бы мы смогли его захватить, остальной воздушный флот драков живо оставил бы от нас мокрое место. К тому же куда лететь? Кетвишну теперь не наша.

— Хочешь, чтобы они опять поработали над твоей рукой?

— Об этом не беспокойтесь, майор. Маведах здесь не водятся. Клоуны в красных мундирах — это тзиен денведах, регулярные войска. Эти любят одерживать победы, а не причинять боль. — Бенбо опять положил руку на плечо Джоанн. — Ничего, нам еще улыбнется удача, майор. Надо просто подождать.

Корабль покачался в воздухе и замедлил полет. Раздались звуки торможения, потом распахнулся люк. Появился драк в красном мундире и нетерпеливо помахал трехпалой рукой.

— Дазу! Дазу, нуе шаддсаат!

Из-за спины драка вышел человек по фамилии Мицак и заговорил:

— Мы достигли главного корабля. Приготовьтесь к высадке.

Побежденные воины, с трудом поднявшись, потянулись к выходу.

Дождавшись Джоанн, Мицак остановил ее. У него был озабоченный вид.

— Вас и ваших подчиненных не отправят на планету Худжиам, как обычно поступают с военнопленными, захваченными в этом секторе. Все вы окажетесь на Дитааре.

— Почему?

— Потому что по пути на Худжиам сейчас идут бои с вашими силами.

— Ничего не поделаешь…

— Мы не могли бы гарантировать вам безопасность, как того требуют соглашения о правилах ведения войны.

Джоанн пристально смотрела на него:

— Вы чем-то озабочены, Мицак?

Он немного помолчал.

— Майор Никол! Население Худжиам привыкло принимать у себя военнопленных, там есть все необходимое для их инструктажа. Что касается населения Дитаар, то оно не умеет ни принимать военнопленных, ни инструктировать их. Меня беспокоит, что «мадах» на Дитааре будет очень тяжким.

— «Мадах»?

Он покосился на других солдат и закрыл глаза.

— Возможно, я устрою так, чтобы о вас позаботились и на Дитааре. Я постараюсь.

Он развернулся и вышел из корабля. Джоанн оглянулась и увидела, как сержант Бенбо помогает встать на ноги лейтенанту Тайзейдо. Чьи-то пальцы сдавили ее плечо. Охранник-драк указывал ей на выход.

— Чова, иркмаан!

Джоанн посмотрела ему прямо в желтые глаза.

— Не иркмаан, кизлод! Ирквумаан!

3

Когда ваши воины обрушатся на Иррведан, вы захватите их живыми, как можно больше. Их дети будут отправлены в Шестой Денв, чтобы в будущем тоже стать воинами. Плененным будет рассказано о Новом законе войны Лаквы и об испытаниях, доказавших правоту этого закона. Потом вы скажете им, что они могут влиться в новое племя, Денведах, ибо только таким способом они могут послужить Новому закону…

Пойманных, отказывающихся служить Закону войны Ааквы, отправляйте в Мадах. Говорите им, что эта пустыня — их новая обитель. Только там место не желающим сражаться ни за Иррведан, ни за Денведах.

Предание об Ухе, Кода Овида, Талман.

— Люди, вам предоставлен выбор. — Толстый офицер-драк стоял на платформе в заброшенном здании на краю военного полигона Ва-Бутаан на планете Дитаар. — Выбирайте, кем стать: людьми-солдатами, солдатами Палаты драков или ничьими солдатами, мадах. Смерть, борьба, голод. Выбор за вами.

Леонид Мицак молчал, пока офицер-драк не кивнул ему и не ушел с платформы. Тогда Мицак оглядел свою небольшую аудиторию.

— Драки не держат пленных. Командир базы Харудак сделал вам то же предложение, что делается всем, потерпевшим поражение от драков. Вы можете продолжить сражение за свои Соединенные Штаты, то есть погибнуть, совершив необдуманный детский поступок; можете записаться в вооруженные силы Палаты драков, чтобы способствовать делу драков. Если вы не изберете ни того, ни другого, то станете мадах, то есть превратитесь в ничтожества, живущие подачками. — Мицак обвел рукой здание. — Ввиду подписания Палатой драков соглашений о правилах ведения войны, традиционное обращение с пленными включает теперь возможность пользования этими помещениями. Они предназначены для тех из вас, кто изберет мадах: здесь вы найдете крышу над головой, одежду и еду, если у вас не окажется иного способа выжить.

Сержант Бенбо огляделся и недоверчиво спросил Мицака:

— Получается, что вы отпускаете нас на все четыре стороны?

— Вы вольны покинуть это здание, но не эту планету. Вы вправе остаться, как я бы вам и советовал поступить. — Он плотнее запахнулся в свой синий балахон, и Джоанн показалось, что его лицо, обращенное к выходу, выражает искреннюю озабоченность. — Там, снаружи, вы уже не будете находиться под охраной соглашений, а должны будете соблюдать традиции драков. Традиции мадах суровы. Население этого города, называемого Ва-Батаан, не привыкло к людям. Вас ждет враждебное отношение со стороны граждан и самих обитателей мадах.

— Скажи, Мицак, есть ли среди мадах драки?

— Конечно. — Он помолчал. — Прежде чем сделать окончательный выбор, вам следует побольше узнать. Но мы здесь не имеем возможности преподать вам эти знания. Тем не менее я сделаю все, что смогу. Я назначен заместителем Харудака. Если я вам понадоблюсь, вы всегда можете найти меня здесь.

Он спустился с платформы и неспешно покинул помещение.

Бенбо повернулся к Джоанн.

— Как поступим, майор?

Оказалось, что ее решения ждет не только он, но и остальные пленники. Все они выглядели утомленными и растерянными.

— Пока ситуация не прояснится, все остаются здесь. Тайзейдо!

Морио сделал шаг вперед. Она взяла его за руку и подвела к Бенбо.

Когда троица оказалась на некотором удалении от остальных, сержант спросил:

— Полагаете, это ловушка, майор?

— Не знаю. Мы и так у них в руках, пожелай они вить из нас веревки. Не пойму, с какой целью они предоставляют нам свободу. Морио!

— Слушаюсь, майор.

— Мы с Бенбо произведем разведку. Ты на это время останешься за главного. Проследи, чтобы люди не разбрелись. Задание понятно?

— Понятно. А как насчет двух других вариантов выбора?

— Конечно, мы продолжим борьбу, но наша задача сильно облегчится, если мы сможем свободно здесь разгуливать. Пусть все держатся кучей, пока мы не разберемся, что к чему.

Бенбо дал лейтенанту нож. Морио удивленно посмотрел на него.

— Как прикажете его применять?

— Предупредишь любого, кому захочется превратиться в драка, что сперва ему придется сделать маленькую хирургическую операцию. И придай своим словам серьезности.

Морио спрятал нож за пазуху и кивнул.

— Будьте осторожнее.

Джоанн и Бенбо зашагали к распахнутым воротам. У самых ворот они остановились. Справа красовался забор, над ним — помост с вооруженным стражником-драком.

Забор отгораживал здание от полигона. Оставалось гадать, для чего по помосту разгуливает стражник: чтобы стеречь полигон или чтобы прикончить любого, кто высунет нос из здания.

Слева тянулась гравийная дорожка, выходящая на мощеную дорогу. По одну сторону дороги виднелись низкорослые кусты и деревца с кривыми стволами. Джоанн еще раз покосилась на стражника и толкнула Бенбо локтем в бок.

— Пошли!

Они медленно двинулись в сторону дороги. Поравнявшись со стражником, они увидели, что его желтые пальцы лежат на спусковом крючке.

— Ей, киз ве мадах.

Они остановились. Стражник поднял оружие и навел его на них.

— Зум! Зум! — Стражник засмеялся и опустил оружие. — Йа, йа! — Он кивнул в сторону дороги. — Бенга! Мадах хазу, дутшаат! Мадах хазу!

Бенбо тепло улыбнулся ему.

— Поцелуй меня в задницу, гермафродит цвета собачьей мочи!

Джоанн потянула сержанта за руку.

— Либо идем, либо все пропало.

— Йа, кизлод! Мадах хазу! Йа…

— Денведар!

Стражник развернулся. Джоанн и Бенбо увидели по другую сторону забора крупного драка в военном мундире. Узкие золотые полоски на его красных рукавах свидетельствовали, что перед ними офицер девятого разряда, по-земному старший сержант.

Сержант-драк устроил рядовому такой же разнос, какой получал, видимо, еще самый первый на свете рядовой от самого первого на свете старшего по званию. Произносилось все так быстро, что Джоанн улавливала лишь обрывки: угрозы вырвать язык, переломать конечности, взорвать гранатой и обложить нарядами до скончания века.

Сержант Бенбо наслаждался работой своего коллеги. Когда сержант-драк закончил тираду и отправил рядового обратно на пост, Бенбо помахал ему рукой.

— Задал ты ему перцу!

Драк покосился на Бенбо и произнес одно-единственное слово:

— Вемадах!

После этого он скрылся в каком-то бараке. Бенбо проводил его взглядом, сунул руки в карманы и двинулся дальше к дороге, глядя себе под ноги. Словечко «вемадах» означало живущего в мадахе, но имело еще одно значение — «трус».

— Сержант, слова этого драка не относились к нам?

— Нет!

Бенбо не остановился, хотя ему очень хотелось высказаться более пространно. На дороге он покачал головой, посмотрел на Джоанн и повернул направо.

— Вот бы найти кнопку, которой можно взорвать весь этот шар из дерьма!

Три часа быстрой ходьбы ушло у них на то, чтобы обогнуть полигон. Многочисленные драки-охранники провожали их взглядами; драки, проезжавшие мимо в низких бесшумных машинах, молча оглядывались на них. Комментарии звучали только из уст детей; иногда слова сопровождались метанием камней и отбросов. Однако никому не пришло в голову их остановить.

Описав круг, они забрались на поросший лесом холм, чтобы оглядеть окрестности. Присев отдохнуть, они обменялись впечатлениями: оба пришли к выводу, что охрана полигона не превышает двух сотен драков.

Они видели четыре штурмовых летательных аппарата, два из которых как будто ремонтировались. Количество мелких транспортных летательных аппаратов было больше, зато атмосферных перехватчиков не оказалось вообще.

Сержант Бенбо, обхватив руками колени, посмотрел в сторону полигона.

— Вот что, майор: если мы собираемся воевать на баррикадах, то здесь мы только напрасно потеряем время.

— И людей, — поддержала его Джоанн. Растянувшись на облетевших листьях, она созерцала голубое небо. — У Флота драков где-то на планете есть большая база.

— Не то, что эта — мелочь пузатая! — Бенбо рывком поднялся и побрел к более высокой точке.

Когда стих шорох его шагов, Джоанн опять уставилась в небо. Ветерок носил в воздухе листочки, формой напоминающие наконечники копий. Ей было не по себе от мысли, что совершенно не хочется носиться по Дитаару, подрывая военные объекты. Точно так же, как здесь сейчас, она могла бы лежать в любом другом месте когда угодно, вдыхая лесную свежесть и не помышляя о войнах. События на Кетвишну казались ей сейчас просто дурным сном.

Джоанн села и посмотрела на летательные аппараты драков, белеющие вдали. Что-то случилось с ее чувством долга — или с чувством мести?

Гражданские погибали на Кетвишну в таких количествах, что превращались просто в цифры; военные погибали потому, что того требовал контракт, который они подписывали, добровольно вступая в вооруженные силы. Никто из военных не был ей по-настоящему близок. У нее вообще не было близких людей после Маллика. Все громкие лозунги казались пустыми словами. Неужели ей действительно было дело до защиты интересов горнодобывающей промышленности Соединенных Штатов Земли на Амадине? Да ни малейшего! Не для того ли она пошла в армию, чтобы отомстить за гибель воинов из Фронта Амадина от рук драков из Маведах? Она покачала головой. Вряд ли… И свои, и драки занимались на Амадине неприкрытым террором, служа своим командирам и пытаясь посильнее напугать противника.

Она закрыла глаза. Зачем она здесь?

…На Земле она училась и безрезультатно искала забвения; до этого она была на Байна Я с Малликом.

Маллик был рыбаком, любовником, просто живым человеком. Обоим было по девятнадцать лет; днем они владели всем миром, ночью — всей Вселенной.

Он стоял на носу своего рыбацкого глиссера, вглядываясь карими глазами в ослепительную морскую гладь в поисках одному ему ведомых признаков рыбы; она наблюдала за ним, затаив дыхание. Он кричал рулевому: «Лево руля! Вижу косяк!»

Глиссер послушно поворачивал, и он бежал к борту, чтобы тащить сеть, поглядывая на Джоанн.

Потом он утонул. Как говорили, шторм начался внезапно, никто не успел подготовиться. Его выловили — белого, раздувшегося от воды, объеденного крабами…

И его родня, и ее предлагали Джоанн помочь растить ребенка, но она удрала с Байна Я на Землю еще до родов. Своего ребенка она никогда не видела, не знала, какого он пола, как его имя. Сама мысль о том, чтобы знать это, внушала ей ужас. Она не желала больше рисковать, удивляться, попадать в плен к привязанностям.

Учась, она прогоняла из головы любые мысли, заполняя свободное место цифрами. Через два года на кампус пожаловали вербовщики. Они соблазнили девушку полнейшей предсказуемостью ожидающего ее существования: сюрпризов более не предвиделось. Определенные затраты времени, опыт, образование, тренировка были строго эквивалентны определенным чинам и должностям. При желании можно тратить время на решение приятных уму головоломок. Даже если все кончалось гибелью, то предсказуемой была и смерть, и ее причина, и участь останков.

Контракт предусматривал буквально все.

Точно так же можно было предвидеть гибель Маллика: ежегодно на Байна Я тонут десятки рыбаков. Но в девятнадцать лет все считают себя бессмертными…

— Маллик, черт бы тебя…

— Иркмаан?

Джоанн убрала ладонь от глаз и вскочила. Из-за ветвей выглядывал драк.

— Бенбо! — Она посмотрела по сторонам, но сержанта след простыл.

Драк раздвинул ветви и вышел на поляну. Его белое одеяние было рваным и перепачканным. Не дойдя до нее нескольких шагов, он присел на корточки и сложил длинные руки на коленях.

— Ты — человек? — спросил он на своем языке.

— Да.

— Из мадах? — Джоанн не ответила, но драк кивнул. — Оттуда. Я слыхал о людях, которых привезли в мадах на Дитааре. — Он выжидательно уставился на нее. — У тебя не найдется поесть?

— Нет. Почему ты здесь?

— Ищу еду.

— Я спрашиваю, почему ты в мадах?

Драк устало выпрямился.

— Я ищу только еду, болтовня мне не нужна.

В его глазах появился испуг, когда из-за спины раздался треск ветвей. На поляну вышел Бенбо.

— Вы в порядке, майор?

— Пока что да. — Она посмотрела на драка. — Кто ты такой?

Он опустил свои желтые глаза.

— Так, лицо без имени.

Сержант Бенбо подошел к драку.

— Драться ты не намерен?

— Дрался бы, — прозвучал ответ, — если бы такова была талма. Но она иная.

— Путь? Талма? Куда?

— Просто путь, человек. Талма… — Драк махнул рукой. — У вас не найдется поесть?

Бенбо отрицательно покачал головой.

Драк отвернулся и побрел обратно в заросли. Вскоре затихли его шаги. Бенбо потер подбородок, нахмурился и обернулся к Джоанн.

— Интересно, сколько здесь бродит драков? — Он указал на верхушку холма. — На противоположном склоне я кое-что нашел.

— Что именно?

— Проще показать, чем объяснять. — Он оглянулся, но драк уже исчез из виду. — Нам лучше проявлять осторожность. Он ткнул пальцем. — Туда!

Противоположная сторона холма оказалась голой, хотя раньше тоже была покрыта растительностью, о чем свидетельствовали обугленные пни. У самого подножия холма начинались руины уничтоженного селения. Черные улицы и развалины домов тянулись на добрый километр. Вся пораженная зона простиралась на добрые шесть — восемь километров, сужаясь справа и расширяясь слева — напоминая огромную каплю.

— Такой след могло оставить только одно известное мне оружие, — произнес Бенбо.

— Наша ультразвуковая боеголовка. Площадь поражения невелика, так что это была, наверное, ракета «воздух-земля».

— Взрыв произошел всего один, майор. Летчик, видать, от кого-то улепетывал.

Джоанн козырьком приставила ладонь ко лбу.

— Непонятно, куда он метил. Если в полигон, то ничего себе промах!

Бенбо подобрал с земли камешек и несколько раз подбросил его.

— Не думаю, что летчик промахнулся. — Он отшвырнул камешек. — Куда хотел, туда и залепил. — Сержант стал подниматься на холм.

Неужели такое возможно? Неужели пилот Соединенных Штатов Земли мог ослушаться приказа и уничтожить целое мирное селение? Или приказы, запрещающие поражать мирные объекты, успели измениться? Не исключено, что они наткнулись всего на одно из нескольких таких уничтоженных поселений. Судя по всему, пламя полыхнуло здесь совсем недавно. Возможно, это объясняет, зачем дракам понадобилось сравнять с землей города на Кетвишну. Око за око! Что ответил им драк в грязном рванье? «Дрался бы, если бы такова была талма. Но она иная…»

Джоанн заметила среди руин еще двух драков, тоже рыскавших в поисках еды. Мадах…. И поспешила вдогонку за Бенбо.

Еще через час они оказались в уцелевшей части деревни драков и присели на высоком берегу, напротив улицы с домами и хозяйственными постройками.

Дома были большие, вокруг них простирались лужайки, густо рос лес. Расстояния между домами были так велики, что каждый дом казался отдельной деревней. Одна из улиц упиралась в нечто вроде парка.

— Наверное, дорогой райончик! — пробормотал Бенбо. — Посмотрите туда!

Она глянула в указанном направлении и увидела на одной из улиц одинокого драка. На нем был рваный белый балахон, на шее голубая тесемка, спускавшаяся по спине до земли.

— Это не тот, которого мы видели на холме.

— Наверное, еще один из мадах. Чего он там стоит?

Вскоре все разъяснилось. Из-за угла показалась бесшумная машина драков, медленно покатившая по улице. Драк в белом опустил глаза и протянул руки к машине. Машина проехала мимо, драк уронил руки и остался неподвижно стоять на обочине. Сержант сплюнул.

— Похоже, мне в мадах не место.

— Пойдем поговорим с драком, сержант. Пора бы разобраться, что это за мадах.

Бенбо нахмурился, уставившись себе под ноги.

— Не хотелось бы мне оказаться драком, притащившимся в человеческий город сразу после того, как его наполовину сжег пилот-драк. — Он приподнял бровь.

— Идем. — Она начала спускаться. Бенбо нехотя последовал за ней.

При их приближении драк обернулся. Сначала он выглядел озадаченным, потом на его лице появилось выражение смирения. Не дав им произнести ни слова, спросил:

— У вас не найдется поесть?

— Еды у нас нет. Как тебя зовут?

Драк некоторое время раздумывал над вопросом, потом задрал голову.

— В мадах… — Он посмотрел на Джоанн. — Можете называть меня Шалда.

Она показала сначала на себя, потом на сержанта.

— Джоанн Никол и Эмос Бенбо.

Шалда удивился.

— Вы сохраняете в мадах свои родовые имена?

— Ты о фамилиях? Почему бы и нет?

— Какой стыд! Людям этого не понять. Вы правильно говорите по-дракски, это должно вам помочь.

Рядом с троицей остановилась еще одна машина. Водитель высунул желтую голову из окна и, мельком глянув на Бенбо и Джоанн, выкрикнул:

— Чова, вемадаи! Просить милостыню можно, а собираться — нет! Расходитесь! Чова!

Он дождался, пока все трое стали взбираться на холм, и уехал. Шалда шел, не останавливаясь. Джоанн поймала его взгляд.

— Если это такой стыд, Шалда, то почему ты здесь?

— Мне больше некуда идти. Теперь моя земля — мадах.

Бенбо ускорил шаг и зашел с другой стороны.

— На холме мы повстречали другого драка. Он сказал, что война — не талма. Что это значит?

Шалда остановился и зажмурился.

— Война — талма, человек.

— Но другой драк говорит иначе. Что такое талма?

Оба смотрели на драка Шалду, который боролся с каким-то внутренним противоречием.

— Талма… — Он поднес руку к голубой тесемке у себя на шее. — Была ли у того вемадаха такая же петля?

— Не было, — покачала головой Джоанн. — Просто белый балахон, и все.

Шалда прижал тесемку к телу.

— Знайте, люди, это — знак «Джетах ве талман». Я — джетах, магистр Талмана, знаток путей. Тот, о ком вы говорите, либо очень молод, либо очень невежествен. Следовать талме — значит воевать с Соединенными Штатами Земли. Я сам вычертил все диаграммы. — Шалда обвел жестом своих собеседников. — Кто из вас мужчина, кто женщина? Я никогда не видел живых людей, только на картинках.

— Бенбо — мужчина, я — женщина.

Шалда внимательно оглядел обоих и покачал головой.

— Наверное, это для чего-то нужно. — Он указал на холм. — Мне надо спешить. До наступления ночи я должен найти еды.

Бенбо поймал драка за руку.

— Если ты считаешь, что воевать правильно, то почему ты в мадах?

Драк вырвал у него руку.

— Вас это не касается. — Ответив так, он стал карабкаться вверх.

— Ура! — Бенбо повернулся к Джоанн. — Вот весело! Никогда не думал, что и среди драков бывают трусы.

Она внимательно смотрела на сержанта. Ярость и презрение заставляли его действовать, когда остальные, парализованные страхом, забивались в норы. К тому же он опасался, что его назовут трусом, опасался, что будет вынужден обозвать трусом самого себя.

Полковник Нкрума глотал во имя долга капсулы с ядом, потому что ему было куда легче исполнить долг, чем примириться с унижением… Джоанн заглянула внутрь себя. Она могла долго выдерживать бой, потому что твердо следовала собственным правилам. «Мои драгоценные, предсказуемые правила! Я боюсь утраты этих точек соприкосновения с действительностью больше, чем драков!»

— Трусы бывают разные, сержант. Опозорить свое имя боятся только самые честные.

Джоанн посмотрела вслед удаляющемуся драку, потом обернулась к сержанту и обнаружила, что он таращится в небо. Он вытянул руку.

— Майор, майор! Налет! Черт, это же наши!

Джоанн тоже задрала голову и через секунду-другую разглядела черные точки — эскадрилью, нет, целое авиакрыло бомбардировщиков. Ей показалось, что она не уходит с улицы уже несколько часов, хотя речь шла о секундах. И вот уже точки зачернели прямо у нее над головой. Бенбо прыгнул, на лету ударил Джоанн ногой в живот и повалил.

Мгновение — и весь Дитаар превратился в сплошное пекло.

Взрывы подбрасывали ее, переворачивали, снова швыряли наземь. Несмотря на адский шум и свист, она услышала, как чертыхается Бенбо. Серия ударов — и онемело тело, а потом сознание. Перед мысленным взором появилось лицо Маллика. Потом исчезло и оно.

4

Токнах шел к огням своего народа, слыша за спиной поступь вражеского войска. Токнах воздел очи к ночным небесам в безмолвной молитве: «Ааква, Прародитель Всего, порази Ухе и его армию! Порази их огнем и громом!»

Не получив ответа, Токчах опустил очи к тропе и продолжил путь, по-прежнему обращаясь к темноте, следовавшей за ним: «Заметил ли ты, Ухе, что всякий раз, когда Бог оказывается нужен, его нельзя найти?»

«Да, Токчах, я заметил это».

Предание об Ухе, Кода Овида, Талман.

…Голову сжимали тиски, легкие забил маслянистый войлок, в ушах отчаянно звенело…

Потом она осознала, что, спотыкаясь, куда-то бредет через дым и безмолвие.

Она остановилась, утерла рот и увидела на тыльной стороне ладони кровь. Кровь оказалась густой и темной, почти высохшей. Она еще раз вытерла лицо. Кровь шла из носа, но раньше, теперь кровотечение почти прекратилось.

— Бенбо!

Опустив руку, она стала ждать, когда рядом окажется сержант. Но его нигде не было видно. Она зажмурилась. Голова раскалывалась от боли. Все вокруг застилал дым. Она медленно встала на колени. Она не знала, куда брести, что делать; больше всего сейчас ей хотелось уснуть. Но забыться не давала смутная мысль о какой-то обязанности, которую ей никак не удавалось ухватить.

Она приоткрыла глаза. Дым заполз и в эти щелочки, но в следующее мгновение его отнесло ветром в сторону, и она различила рядом какое-то строение. Она опять закрыла глаза, потерла их кулаками и распахнула пошире.

Крупное здание — вернее, то, что от него осталось. Земля вокруг руин была полностью опустошена и выжжена, не считая нескольких вывороченных с корнем, дымящихся деревьев. У подножия руин желтели размытые пятна, постепенно превращавшиеся в неподвижные тела.

Истерзанные, раздавленные тела. Драки, вернее, дракские дети… К ним уже подбиралось пламя.

— Сержант! Бенбо! Куда ты подевался, черт бы тебя побрал?

От собственного крика тело пронзила боль, заставившая ее скорчиться. Только ударившись лбом о землю, она опомнилась.

До ее слуха доносился слабый плач, напоминающий мяуканье котенка. Она села, упираясь руками в землю, и прислушалась.

Плакали и кричали сразу несколько голосов. За ее спиной раздавались крики, проклятия и шевелились развалины. Прямо перед ней упорно плакали. Звуки доносились из-под рухнувшего здания. Джоанн встала на ноги и, сопротивляясь судорогам подступающей рвоты, поплелась к руинам, заранее зная, какое зрелище ждет ее там.

С той стороны и слышался слабый скулеж. Еще несколько шагов — и она оказалась среди острых камней, оставшихся от рухнувших стен. Представшие ее взору трупы скулить не могли. Она привалилась к камням. Даже драку требуются рот, глотка, легкие, а главное, жизнь, чтобы так плакать…

Новые стоны заставили ее встрепенуться. Она отделилась от камней и проникла в чудом уцелевшую часть здания. Здесь плакали гораздо громче.

— Да где же ты? Что за… — Черт! Она схватилась за голову, чтобы унять боль. Очнись, Джоанн, и говори по-дракски. — Адзе дракон. Гиз… Гиз ну ча? — взвизгнула она что было силы. — Гиз ну ча? Тин, гиз ну ча?

Она упала на колени, корчась от головной боли. Свора демонов лупила молоточками по ее черепной коробке. Развалины заволокло густым горячим дымом, от жара трескался камень и вдребезги разлетались стекла.

— Эчей нуе ча! Эчей вига!

Она чертыхнулась, пытаясь вспомнить дракские слова. У нее определенно отшибло память.

«Эчей вига» означало: «Гляди сюда». Так, уже что-то! Она произнесла вслух:

— «Эчей» — это «сюда», «ча» — «быть». «Я» — «ни», «мы» — «нуе».

— Оставалось только спеть детскую песенку: «У Мэри был смешной козел, он бородой дорожки мел…» А глаголы-то, разрази их гром, надо ставить в конец! Есть, правда, исключения: это когда… Когда? — Эчей нуе ча! Бенга ну!

Вот оно, исключение: когда нет времени раздумывать!

Она подалась было к овальному окну, но тут же рухнула ничком. Под бедром шевельнулось что-то мягкое. Она нащупала сначала руку, потом туловище. Она сжалась в комок, потом села на колени и оглядела свою находку.

Ее руки неуверенно двинулись влево.

— Только не умирай, деточка. — Она нащупала ноги, потом стала шарить правее. — Ты меня слышишь? Дазу. Вставай! — Она положила обе руки на узкие плечики. — Дазу. Гавей ну? Пошли! Вставай же! Пожалуйста, вставай!

Она потянулась рукой вправо, к лицу, чтобы разобраться, дышит ли ребенок. Но дыхания не оказалось. Как и лица.

До нее снова донесся голос:

— Бенга! Бенга ну!

Джоанн обернулась на голос.

— Ни бенга! — прошептала она.

За овальным окном полыхнул свет, потом раздалось громче, слышнее:

— Хада! Хада! Талма хаме ча? — «Есть внутри жизнь?»

Очень остроумно! Есть ли здесь, внутри, жизнь? Так, мелочь, остатки. Она покачала головой.

— Откуда мне знать?

— Эсс? Адзе ну!

Тогда Джоанн крикнула в окно:

— Аэ! Талма ча! Теани!

Она встала, пошатнулась, полезла вверх по какому-то трясущемуся настилу и добралась до стены у окна.

— Чаве ну? Эй, там, вы меня слышите? Талма ча! Талма ча!

— Аэ!

Она попыталась пролезть в окно, но ее не пустили прочные решетки. Она стала их трясти, но они не поддавались. Она решилась на обходной маневр, но тут в стену ударил язык пламени, и она поняла, что путь в обход отрезан. Пол был устлан бесчисленными обезображенными детскими трупами. У нее даже не хватило времени, чтобы ужаснуться. Ее внимание привлек голосок:

— Бенга. Эчей бенга…

Голосок раздавался откуда-то снизу. Она увидела на полу, рядом с винтовой лестницей, тяжелую решетку. Раскидав обломки, она прильнула к решетке лицом.

— Теан! Хада, теан!

— Эчей…

Она подергала решетку и, убедившись, что та не поддается, бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через невообразимый мусор. Ее встретила просторная комната, весь потолок которой был охвачен огнем.

Справа от нее на полу громоздились опрокинувшиеся шкафы, из которых высыпались какие-то свитки, огромные книги, просто листы бумаги. За все это кое-где уже принялся огонь. Слева у стены пока еще стояли шкафы с книгами, только один накренился, загородив тяжелую дверь.

Джоанн налегла плечом на преграду, пустила в ход колено — и шкаф встал прямо. Она распахнула дверь, и ей навстречу выбежали двое юных драков. Третий лежал у дальней стены комнатушки без окон и наблюдал за девушкой из-под опущенных век, повторяя:

— Иркмаан…

Джоанн протянула ему руку.

— Бенга, тин. Огонь… ааква, ааква… — Ей не хватало слов. — Поможем друг другу!

Она нагнулась, подхватила одного из найденышей под мышки и подняла. Третий осторожно двинулся к двери, но там остановился.

— Нуе су корум, икрмаан?

Джоанн покачала головой.

— Нет — «не». Я вас не убью. Не корум.

Ребенок попытался самостоятельно приподнять своего лишившегося сознания товарища, но не смог и обессиленно привалился к стене.

Джоанн перенесла одного драка в большую комнату, где уже полыхал почти весь пол. Спустив ребенка вниз, она отправилась за следующим. Подобрав его, она поставила на ноги третьего.

— Идем. Бенга.

Оставив двоих детей рядом с первым, она опять поднялась по лестнице, чтобы взглянуть, не найдется ли там пути к спасению. Ей в глаза бросилась объятая пламенем дверь. Она тут же спустилась вниз и тряхнула за плечи одного из малолетних драков, погружавшегося в бессознательное состояние.

— Очнись! Лоаммак, тин! Здесь есть выход? Эчей? — Она указала на огонь. — Где? Где дверь? Гис истах ча? Эчей?

Ребенок кивнул и указал на горящую стену.

— Истах. — Он снял с пояса тяжелый ключ.

Джоанн вырвала из его рук ключ, подхватила одного из спасенных и стала пробираться вдоль стены. Миновав два окна, забранных решетками, она увидела дверь. Перед дверью валялись пожираемые огнем книги и бумаги. Она сунула ключ в замочную скважину. Огонь подбирался к ее ногам.

— Лучше бы она открывалась наружу…

Она крутила ключ то влево, то вправо, но все без толку. Неужели ей дали не тот ключ?

— Кведа, иркмаан!

Среди языков пламени она нашла взглядом драка, отдавшего ей ключ. Он заботливо склонился над другим драком.

— Эсс?

— Кведа! — Он показал жестом, что дверь надо толкнуть. — Истах кведа ну!

Джоанн толкнула ключ вместе с дверью — и дверь распахнулась. Перед нею раскинулся небольшой сад. Она и драк кинулись туда. В отдалении копошились какие-то фигуры. От гари, набившейся в дыхательные пути, она уже не могла произнести ни слова. Она оттащила драка от двери и вернулась за двумя другими.

Комната была теперь похожа на раскаленную топку. Джоанн опалило лицо, и она зажмурилась. Собственные веки показались ей наждачной бумагой.

Заслоняя глаза ладонью, она стала слепо шарить рукой в дыму и нащупала двоих, оставшихся у лестницы. Поставив одного на ноги, она подняла его и устроила у себя на плече, другого попыталась просто тянуть за руку.

— Дазу! Бенга дазу!

Третий драк вскарабкался по ней и стал колотить по голове.

— Ааква!

— Ты спятил? Пурзхаб?

— Су ааква! — Он знай себе лупил ее по голове. — Су лоде ааква!

— Моя голова… — Она поняла, что у нее загорелись волосы. Она сгребла в охапку обоих детей и закрыла глаза.

…Уже у пылающей двери ей показалось, что она бредет по чему-то вязкому и маслянистому; жар высосал у нее из легких остатки воздуха, невидимые предметы падали ей на голову и на плечи. И вдруг произошло чудо: она уткнулась лицом в восхитительно прохладный камень на дороге. Послышались голоса, к ней прикоснулись чьи-то руки — и боли пришел конец.

… Движение, тряска.

Она поняла, что куда-то едет. До слуха доносился гул, чувствовались неровности дороги под колесами. Она попыталась открыть глаза, но это оказалось невозможно.

Она хотела приподнять руку, чтобы провести по лицу, однако рука оказалась прибинтованной к телу и не повиновалась. Онемела не только рука, но и все тело.

— Майор Никол! Вы меня слышите? Майор Никол!

— Слышу. — Собственный голос показался ей сухим и хриплым. Горло обожгло огнем. — Что случилось? Кто вы такой?

— Вы сильно обгорели. Военный хирург считает, что у вас сотрясение мозга.

— Мицак?

— Да, это я.

Она попыталась проглотить слюну, но слюны во рту не оказалось.

— В горле пересохло…

Почувствовав, как ей в рот вставляют трубку, она начала втягивать прохладную жидкость. Потом трубку убрали, и она проглотила жидкость, заполнившую рот.

— Что с детьми, Мицак? С тремя детьми-драками?

— Они живы. — Он надолго замолчал. — Трое выживших из целой школы, из двухсот шестидесяти. — Он кашлянул. — Вас везут в научно-медицинский ковах. В больницу, майор.

Некоторое время они ехали молча. Дорога становилась все более ровной.

— Почему у меня повязка на глазах?

— Ожоги. Военный хирург наложил повязку. Ваш диагноз мне неизвестен. Хирург ничего мне не сказал. — В голосе Мицака зазвучали презрительные нотки. — Много дел, знаете ли… Война все-таки.

— А где… сержант Бенбо?

Мицак еще раз кашлянул.

— Они погибли, майор. Все ваши солдаты мертвы. По полигону Ва-Бутаан было нанесено четыре прямых удара.

Джоанн ухватилась непослушными руками за края носилок. Голос собеседника куда-то уплыл, вся Вселенная покачнулась…

5

Ничто есть инструмент сознания: это тот же ноль, столь важный для математика, строителя, счетовода. Ничто не есть состояние ума или существа. Все сущее будет пребывать вечно;

и все сущие будут вечно пребывать. Все изменения суть форма и восприятие ее.

Предание об Иоа и Лурванне, Кода Шада, Талман.

Время.

Она перестала воспринимать время.

Ее окружала кромешная тьма.

Мазь, покрывавшая ее лицо, шею и руки, лишила их чувствительности. Она ощущала свое тело, но ей казалось, что голова не связана с телом и парит свободно. Ощущение это было почти приятным. Нестерпимые физические страдания остались в прошлом. Там же, впрочем, осталась и способность отвлекаться, оттачивать чувства, извлекать приятное из обыденности.

Мерное гудение могло быть как звуком, издаваемым насекомым, так и свидетельством работы электрического прибора. Теперь для нее не существовало разницы. Гудение превратилось в волновое колебание, на гребне которого можно беспечно покачиваться.

…Вой компрессоров, затхлый воздух, прошедший множественную обработку, невнятный разговор.

— Вот не думал, что придется мараться на моем корабле с таким грузом…

Шуршание бумажек.

— Если у тебя киз вместо мозгов, прочти это и как следует о ней позаботься.

Сердитое фырканье, тишина, снова шорох бумажек.

— Ничего себе! Ведь это палата для…

— Вот я и говорю: позаботься о ней, как полагается.

Ее бездумное скольжение в беспросветном пространстве прервалось довольно надолго, уступая воспоминанию о сержанте, втолковывавшем ей правила страхования, принятые в вооруженных силах.

Столько-то за руку, столько-то за ногу, столько-то за глаз…

Потом она вспомнила свое первое задание после офицерского училища: сидеть у экрана и отслеживать коммерческие полеты драков. Подготовка к войне велась уже тогда: расшифровка языка, кодов, сленга, изучение правил, организационной структуры, военной мощи…

Неясные голоса вдали, сильные эфирные помехи…

«Анализ ситуации на Амадине.

Люди запрашивают вооруженные силы Соединенных Штатов Земли о защите от террористов-драков. Перехват радиограммы воздушному флоту драков от Маведах с Амадина с просьбой о защите от террористов из Фронта Амадина…»

Офицер, обучавший кадетов организационной системе противника, внушал:

— Для предвидения действий противника вы должны понимать, каким правилам подчиняется его мыслительный процесс, каковы его цели, как он обычно поступает. То, что представляется логичным вам, не обязательно кажется логичным жабе, никогда не слыхивавшей об Аристотеле. То, что кажется логичным ей, скорее всего, представляется лишенным всякой логики вам…

— Логика подразумевает соблюдение некоего свода правил. Каждая существующая в галактике раса выработала собственный свод, собственную логику, собственное уникальное представление о Вселенной и о своем месте в ней…

— Сущность Вселенной — это соотношения, правила; то, что мы именуем законами природы, действует почти для всех разумных существ. Все остальное, вся разумная жизнь, подчиняется правилам, изобретаемым ими самими.

— На планете Алурам правосудие отличается от земного. Там не только преступники, но и их родители, родные братья, сестры и дети подвергаются одинаковому наказанию. Если это смертный приговор, то гибнут все вышеперечисленные. С точки зрения человека, это никакое не правосудие, но для жителей Алурама это — именно правосудие, высшая справедливость. Алураминцы определили, что для их расы хорошо, а что плохо, после чего придумали наказания, которым общество подвергает плохих. Чем бы ни объяснялись плохие поступки — средой или наследственностью, — с их точки зрения разумнее исключить плохие экземпляры из генетического набора расы. В итоге на Алураме совершается совсем мало преступлений.

До чего логично!..

Новый день? Неделя? Год? Голоса звучали и стихали, только гул сопровождал ее всегда.

— Мицак?

— Я здесь.

— Почему? Почему вы здесь?

— Это вас не касается.

— Почему вы здесь?

Смех.

— Вы стали талмой, майор. Вы — мой путь из войны, назад в талман-ковах.

— Не понимаю.

— Где вам понять…

«Раса шиказу с Тену эта выстроила свою логику на постулате, что шиказу не могут быть побеждены. С этой логикой раса процветала, по-своему понимая сущность Вселенной. Но в конце концов шиказу были завоеваны; теперь они полностью истреблены».

Она снова гуляла по Байна Я, стояла на палубе катера, скользящего вдоль меловых утесов Кидеже, любовалась морем. Ее волосы развевались на прохладном соленом ветру.

Вдали по сине-зеленой воде мчался глиссер Маллика, отражая серебристыми бортами солнечный свет, слепивший ее.

— Как улов, Маллик? — спрашивала она в микрофон.

— Неплохо, Джо, но никакого сравнения с тем, что мне предстоит поймать сегодня ночью.

— Маллик!

— В моих ладонях будут лежать такие круглые, мягкие, теплые…

— Маллик! Ты же в эфире! Ты хочешь оповестить весь мир?..

— Весь мир давно об этом знает, Джоанн.

«Тиманы развивались по соседству с двумя другими разумными расами. И физически, и численно тиманы не могли с ними соперничать, поэтому любое физическое противоборство изначально воспринималось ими как что-то дурное. Однако раса не могла выжить без положительных постулатов. Для тимана логично пытаться взять других под свой контроль, но не силовыми средствами. Далее эта логика требует от тимана, чтобы он своими действиями доводил других до самоуничтожения.

Пока другие расы на планете оттачивали воинское мастерство, тиманы учились, как обращать правила других им же во вред. И вот теперь, несмотря на свою по-прежнему небольшую численность, тиманы превратились в одну из наиболее влиятельных рас в Федерации Девятого Сектора. Обе расы, развивавшиеся параллельно с ними, уже истреблены. Для тиманов логичен геноцид…»

Гул прекратился. Голоса зазвучали совсем близко.

Кто-то взял ее за руку, кто-то пробормотал вполголоса: «Киз». Шаги. Голос:

— Джетах Пур Сонаан, разберитесь.

Другой голос:

— Кожа должна была бы заживать. Видите эти поврежденные области, красную и желтую жидкость…

— Человеческая кожа реагирует на мазь не так, как наша.

— К такому заключению мог бы прийти и ваш наставник, Вунзелех.

— Я не хотел вас обидеть, джетах…

— Снимите бинты и удалите мазь. — Долгое ошеломленное молчание. — Ее глаза! Глаза, болван! Скорее!

Ей было совсем нетрудно перестать думать о неприятном.

Она приказывала себе: «Смотри на Маллика!» И перед нею представал Маллик.

Она приказывала своему воображению витать среди звезд и наблюдала проносящиеся мимо гигантские сферы.

Она исследовала дно океанов, густые облака вокруг вулканических вершин, душные тропические заросли…

…Пелена из звуков… Восхитительное головокружение… Аромат цветов… Песня драков…

— Джоанн Никол, вы видите этот свет?

Свет? Какой свет? Ее запекшиеся губы с трудом произнесли:

— Я ничего не увижу, если не открою глаза. — Она попыталась разомкнуть веки. — Кажется, у меня не получается их открыть.

— Но они открыты, Джоанн Никол…

Спустя многие часы — или годы? — она позволила себе поразмыслить над тем, что прежде гнала от себя. Слепота? Тот самый кошмар, которого так боятся люди? Не видеть?..

Она витала в наркотических снах и видела то, чего никогда не видела глазами.

Реагировать, чувствовать!

Однако она существовала сейчас вне своей боли, сознания, вне собственных чувств. Темнота несла с собой тепло, была дружелюбна, с ней и в ней было комфортно. Продолжительное безмолвие, сон, восхитительное нечто на границе бытия и небытия… Мыслить, чувствовать, сознавать реальность — что за нелепые банальности? Ей хотелось без конца взлетать и опускаться на черных волнах беспамятства…

…Вспышки света, взрывы, медный привкус во рту. Грязь, разлетающаяся во все стороны вместе с камнями. Синие силуэты штурмовиков в ночном небе.

Перед ней возникает физиономия Бенбо.

— Мы потеряли предгорье, майор. Но жабы дорого за это заплатили.

— А сколько заплатили мы, сержант? Какую цену?..

Белая вспышка — и его смущенная физиономия исчезает, словно на погашенном экране…

Казалось, она бесконечно долго плыла, ничуть не уставая от усилий. Онемение во всем теле — да, но не усталость. Теперь она различала голоса. Звук, как любое физическое ощущение, был сродни драгоценному дару. Голоса становились все громче.

— Джетах, в коридоре ждет врач-человек. Это женщина.

— Позовите ее, Мицак. И будьте с нею вежливы. Она — вемадах с Аккуйя и не обязана с нами церемониться.

Шаги.

— Ваше имя? Как, у вас желтая кожа!

— Как и у тебя, жаба.

— Да, но… Простите, я не хотел… Ваше имя?

— Токийская Роза. А это кто такой?

— Леонид Мицак, капитан.

— Не хочется в мадах, да, Мицак? — Пауза. — Где пациентка?

— Вот здесь. — Голос Пур Сонаана. — Здесь лежит человек женского пола, о котором вам говорили, Токийская Роза.

Снова шаги. Джоанн почувствовала, что рядом кто-то есть. Легкое прикосновение к ее лицу.

— Как ее зовут?

— Джоанн Никол.

— Понятно. Убирайтесь, вонючки, дайте мне спокойно ее осмотреть.

— Желаете, чтобы мы удалились?

Тишина, потом мягкие шажки. Умелые пальцы приподняли сначала левое, потом правое веко.

— Проклятие! — Женщина отдернула руку от лица Джоанн. — Никол! Никол! Вы меня слышите?

Она ответила, еле двигая губами:

— Это вы, Токийская Роза?

— Капитан Тегара, — ответила та с усмешкой. — Я врач. Что они с вами сделали?

Джоанн слышала, как она передвигает по твердой поверхности какие-то предметы.

— Это огонь. Я попала в огонь.

Тегара снова наклонилась к ней и приоткрыла ей правый глаз.

— Вы — важная пациентка, Никол. Жабы привезли меня из мадаха на Аккуйя специально, чтобы я вас осмотрела. Вы что-нибудь видите правым глазом?

— Нет.

Щелчок.

— А теперь?

— Нет. Как там война, Тегара?

Рука врача переместилась на левый глаз больной.

— На момент разгрома моей части мы терпели одно поражение за другим. А левым глазом что-нибудь видите?

— Нет.

— Как вы к ним попали? — Щелчок. — А сейчас?

— Нет. Я служила на Кетвишну.

— Кетвишну?! — Врач отошла и снова чем-то задвигала на столике. — Мы считали, что там никто не выжил.

— Я тоже практически не выжила. — Джоанн почувствовала, как Тегара приподнимает ее левую руку. — Ну, как вам мои глаза?

Пауза.

— Вашим глазам никто не сможет помочь, Никол, разве что вы окажетесь в нашем нормальном госпитале… У меня нет ни инструментов, ни достаточного опыта. Такое впечатление, что они пытались лечить вас собственной мазью от ожогов. Роговица обоих глаз обгорела дочерна. Полагаю, это беда поправима, но не здесь. Все зависит от того, как долго они лечили вас своей мазью.

— Какие у меня сейчас… На что похожи мои глаза?

— На черные бельма. — Доктор отпустила левую руку Джоанн, обошла койку и взяла правую руку. — Какое-то время вы вся будете походить на вареную свеклу, но в итоге отделаетесь мало заметными шрамами. Вы испытываете боль?

— Нет. Вообще ничего не испытываю. У меня пропала всякая чувствительность. Такое ощущение, что я сотню лет проплавала в морфии.

— Кетвишну разгромили давным-давно. Так чувствуете?

— Что?

— А так?

Теперь Джоанн кое-что почувствовала.

— Прикосновение, пощипывание на правом предплечье.

— Эй, жаба! — крикнула Тегара.

Снова раздались мягкие шаги.

— Слушаю вас, Токийская Роза.

— Уменьшите вдвое количество анестезирующего препарата «днита», которым вы ее накачиваете. Понятно? — Царапание пера, шуршание бумаги. — Держите! Ясно, что это такое?

— Да. Обычные химические средства.

— Сделаете в точности такой состав, какой я прописала, и будете аккуратно наносить его на обожженную поверхность кожи — всюду, кроме глаз! — каждые четыре часа. Шесть раз в сутки! Вам все понятно?

— Да. Но как быть с ее зрением?

— У вас все равно нет необходимых инструментов. Здесь нужен специалист — специальный медик, магистр здоровья, понимаете? А все, что я могу, — это твердить вам, кизлоды, чтобы вы прекратили лечить людей своей мазью от ожогов.

Джетах молча внимал учиненному разносу.

— Какие нужны инструменты, какой именно специалист?

Тегара засмеялась, не удостоив драка ответом.

— Мне надо идти, Никол.

— Вы не могли бы остаться еще? — Рука Джоанн ухватила воздух и упала на койку.

— Мне очень жаль, но я не могу. Мадах на Аккуйя полон раненых в гораздо более плачевном состоянии, чем вы. Четыре тысячи душ! А я при них — единственный врач. Вот окажетесь в нормальном человеческом госпитале, тогда и… Но окажетесь ли — вот в чем вопрос. Ничего, не вечно же длиться этой войне!

Раздались ее решительные шаги и мягкие шажки сопровождающих драков. Рядом с койкой остался стоять один драк. Он долго молчал, потом вышел было из палаты, но по пути раздумал и вернулся.

— Джоанн Никол. — К ней обращался старший драк, джетах Пур Сонаан. — Джоанн Никол!

— Я вас слушаю.

— Хирург, лечивший вас в Ве-Бутаане, не мог знать, как правильно поступить. С тех пор всех успели предупредить, но тогда… Он не виноват.

Шаги Пур Сонаана стихли.

— Вы здесь, Мицак? Мицак!

— Здесь.

— Значит, я не в Ве-Бутаане?

— Нет. Ближайший к нам город — Помаву. Вы находитесь на главной планете, на Драко.

Драко? С противоположной стороны империи драков по отношению к Дитаару? Почему?

— Почему?

— Вы находитесь теперь под опекой овьетаха Торы Соама, первого магистра талман-коваха. Талман Ковах находится здесь же, около Помаву.

— Что-то не пойму…

— При пожаре в ковахе в Ве-Бутаане вы спасли третьего ребенка овьетаха, Сина Видака. — Шаги начали удаляться.

— Мицак!

Шаги стихли.

— Я слушаю.

— Что стало с теми, кто был со мной в мадахе на Дитааре?

— Вы не помните? Я уже говорил вам, что все ваши солдаты погибли.

— Это я помню. А Бенбо?

— Не знаю. Я покинул Дитаар вместе с вами.

— Чем вы занимаетесь здесь, Мицак?

— Овьетах настоял, чтобы при вас находился человек. Это и есть я.

— Вам нравится ваша работа?

Мицак подошел к двери.

— Овьетах очень могуществен. Как вам известно, должность дает привилегии.

Мицак вышел. Снова послышалось гудение.

Джоанн улыбалась, погружаясь в безразличную полудремоту. Ее улыбка ровно ничего не выражала, оставаясь на лице по чистому недоразумению.

6

Подобно всем живым существам, мы жаждем удобства и безопасности на надежном пути, направление которого можно найти благодаря вечному знанию и нерушимым истинам. Но для того чтобы стать избранными, мы обязаны отказаться от удобства и безопасности, даруемых инстинктами, ибо все наши знания — это лишь вероятности, а истины являются доктринами, меняющимися при появлении более правдивой правды.

Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман.

Слепота!

При ослаблении анестезии к ней вернулось сознание. Сознание и боль.

Джоанн снова стала ощущать время, его безжалостную замедленность, смертельную монотонность. Ее мир снова скорчился в тесных рамках.

Слепота!

Этой болезнью страдали и в прошлом, слепым полагались собаки-поводыри, бугорчатая бумага, палочки с красными наконечниками. Однако заменить зрение не могло ничто. Она была обречена лежать в ожидании, что кто-нибудь включит свет и пробудит ее от кошмара. Однако свет все не загорался, и никто не прерывал этого кошмара.

Ярость…

Сначала это была такая лютая злоба, что ее хотелось назвать «слепой», если бы сама злобствующая еще раньше не лишилась зрения. Но ее беды не исчерпывались слепотой. Она была совершенно беспомощна и всецело зависела от милости драков. Но что они предпримут? Насколько безгранична протекция, оказанная ей Торой Соамом? И кто он такой в конце-то концов?

Ее, раздавленную слепотой, все сильнее охватывал удушливый страх. О, если бы она могла ВИДЕТЬ тех, кто ее окружает! С тем, что видишь, куда проще бороться, да и вообще иметь дело. Она не знала даже, что представляет собой ее палата, на кого похожа она сама. О, если бы она обрела зрение!

Ей привиделся образовательный центр Кидеге на Байна Я.

Ей было всего тринадцать лет; неуклюжая деревенщина по имени Маллик Никол увязался за ней, когда она направлялась к переходу на Ндугу Воили.

— Джоанн! Джоанн! Подожди!

— Кого мне ждать, Маллик Никол? Тебя?

— Кого же еще? Разве за тобой бежит еще кто-нибудь?

— А зачем за мной бежишь ты? Ну-ка, отвечай.

— Ты красивая, Джоанн. Поэтому я и побежал.

— Лгун!

— Я никогда не вру.

— Ты действительно считаешь меня красивой?

— Разве ты никогда не смотрелась в зеркало? Еще какая красивая! Умом, может, и не блещешь, но красотой — точно.

— Я не дурочка!

— А разве не глупость — спрашивать, считаю ли я тебя красивой?

…В тот вечер, глядя на себя в зеркало, она увидела совершенно другого человека: незнакомую красивую девушку.

…Теперь она обуглилась и ослепла. Слепая!

День проходил за днем, но она не могла вести им счета. Ей мешала собственная сонливость, желудок, даже рутинные шумы в ковахе. Пустое время стало еще более опасным врагом, чем смерть.

Она лежала на спине, слыша только стук собственного сердца, слепо шарила пальцами по краям койки, по губчатому постельному белью, по собственному нагому телу.

Она была в палате одна; замерев, можно было расслышать, как бежит в трубках жидкость. Откуда-то — скорее всего, из коридора — доносились шорох одежд, шепот, шаги.

Она открыла для себя, что наяву нет ничего ужаснее, чем мир собственного воображения. Джоанн был предоставлен выбор: размышлять или слушать. Она предпочла слушать.

Она научилась различать походки: у каждого была своя, такая же неповторимая, как отпечатки пальцев. Мицак перемещался медленно, ровными шажками. У Пура Сонаана походка была потяжелее. Был еще один обладатель легких шагов — Вунзелех Хет, регулярно впрыскивавший ей лекарства и снимавший показания мониторов.

Некто, приносивший еду, появлялся и исчезал стремительно и не имел имени.

Уборщик волочил ноги и распространял цветочный аромат.

Еще кто-то выносил ночной горшок: этот передвигался тяжело и имел соответствующий запах…

Медленные, ровные шажки.

— Мицак?

— Слушаю вас.

Он подошел к ее койке и уселся на возвышение рядом.

— Пришло время пообщаться, Никол. О чем вам хочется поговорить?

— Кем вы были, Мицак? До того, как напялили синие одежды.

Мицак, помолчав, откашлялся.

— До войны я проживал на Аккуйя. Когда началась война, я предложил свои услуги Флоту драков.

— Почему?

— Разве так трудно понять, почему человек защищает свой дом? — Стук пальцев по чему-то твердому. Потом стук прекратился. — Я состоял в совете христианской миссии…

— Вы священник?

— Католический. Наша миссия прибыла на Аккуйя по приглашению тамошних джетахов. Обмен философскими концепциями… Мы обучали джетахов, а сами получили за это доступ в талман-ковах на Аккуйе. Я пробыл там три года, прежде чем вспыхнули события на Амадине, а потом — война. Этого времени нам хватило, чтобы прочесть и понять Талман. Изучив диаграммы, большая часть миссии перешла на сторону драков.

Диаграммы… В пылающей библиотеке коваха в Ве-Бутаане стены были испещрены сложными диаграммами, логическими кругами, графиками…

— Выходит, ради этого вы отказались от своей религии?

— Это упрощенный подход. Но в целом — да. — Он помолчал и вдруг засмеялся: — А вы бы от своей отказались?

— У меня нет религии.

Он встретил ее ответ смехом.

…Стрельба на мгновение стихла, и до ее ушей донесся разговор Тайзейдо с сержантом Бенбо:

— Слыхали: «В окопах не бывает атеистов»? А ведь верно!

Бенбо отвлекся от мушки своей винтовки и глянул на Тайзейдо, приподняв одну бровь. Но смотрел он на него недолго: ему нужно было выискивать драков и убивать их.

— В окопах… чего?

— Вы в Бога верите?

— Я верю в эту винтовку, в то, что вон там маячат желторожие дьяволы, и в Эмоса Бенбо.

Кроме Мицака, с нею разговаривали только Пур и Вунзелех, но на единственную тему — о ее здоровье. Через некоторое время Пур перестал ее навещать. Постепенно боль сменилась пощипыванием лица и рук.

Тишина, темнота, пощипывание делали свое дело: ее сознание начало давать трещины.

В голосе Мицака не было сарказма, хотя тирада имела иронический смысл.

— Священник призвал бы вас сейчас молиться об обретении здоровья и думать о тех, кто пострадал сильнее вас. Возможно, он прибег бы к образу распятого Христа, живописал мучения Спасителя, а потом спросил бы: и вы еще жалуетесь?

— У драков есть лучшие предложения?

— У них есть талма.

— Что такое талма?

Желчный смех.

— Талма для человека — все равно, что теория относительности для таракана. Даже если бы вы сумели ее понять, сомневаюсь, чтобы она вам пригодилась.

Она тысячи раз мысленно переиграла во все игры, которые только сумела припомнить. Она ковырялась в собственной памяти, выискивая все, что только могло быть в ней запрятано, однако самые яркие воспоминания — труп Маллика, обгоревшие дети-драки, сокрушительное поражение гарнизона «Сторм Маунтейн» — заставляли ее отворачиваться от прошлого.

Она проваливалась в бездонный колодец жалости к себе самой, но очень скоро выпрыгивала из него наружу с тошнотворной злобой на себя же. Все это лишало ее сил, и она отключалась.

— Что такое талма, Мицак?

— У меня ушли месяцы на то, чтобы понять это.

— Попробуйте объяснить.

— Вы находитесь сейчас в определенном месте. Существует место, в которое вам бы хотелось попасть. Ваша задача — перебраться отсюда туда.

— Как?

— Необходимо знать, где вы находитесь и где вам хочется находиться; необходимо знать, чем ограничены пути перехода между этими точками…

Когда стихли шаги уборщика, появился Вунзелех.

— Вам дали негодную еду, Джоанн Никол?

— Почему?

— Ваш пищеварительный тракт ее отверг.

— Лучше скажите, Вунзелех, почему те, кто здесь убирает, приносят еду, выносят ночной горшок, не разговаривая со мной.

— Разговаривать?.. Дело в том, что им это запрещено.

— Думаете, я передам секреты ответственного за ночной горшок своему командованию?

Вунзелех не ответил; Джоанн слышала, как он теребит одежду.

— Я вас не понимаю. Они не разговаривают ни с кем из пациентов. Пациентам противопоказано говорить, противопоказаны любые звуки. Выздоравливание — результат спокойной медитации.

— Медитация?

— Джоанн Никол, то, что мы называем лечением, протекает, в основном, в голове.

— Я уже домедитировалась до тошноты, драк! — Она впервые села в койке, чувствуя бульканье в отвыкшем от движений желудке. — Я хочу говорить! Мне необходимы звуки! — Левой рукой она вцепилась в край койки, чтобы не упасть, правой натягивала губчатую простыню, пытаясь прикрыть грудь. Какие вообще требования имеет право выдвигать подопечная Торы Соама? Отчаяние боролось в ней со стыдливостью. — Я желаю встать, Вунзелех.

— Встать? Ходить?

— Да. Ноги-то у меня пока что есть. Вот я и хочу встать, пройтись. Если я еще немного полежу, то превращусь в растение.

— Это шутка? Конечно! — Вунзелех издал булькающий звук. — К другим пациентам я вас допустить не могу, но я все скажу джетаху. Потребуется разрешение Пура Сонаана.

— Вот и получите его!

Вунзелех поспешно ретировался.

Джоанн сидела до тех пор, пока не перестал колыхаться желудок. Стянув с кровати губчатую простыню, она накинула ее себе на плечи и передвинула ноги на край кровати, кряхтя от напряжения. Сколько же времени она провела в лежачем положении?

Она спустила ноги, нащупав ступнями гладкий прохладный пол. Кровать оказалась очень низкой. Она оттолкнулась и встала.

Голова кружилась, ноги подгибались, желудок посылал тревожные сигналы. Но она стояла прямо, улавливая незажившей спиной движение воздуха.

В палате раздались тяжелые шаги Пура Сонаана.

— Что вы делаете, Джоанн Никол?

— Стою.

— Вам нельзя. Вы еще нездоровы.

— Если я и дальше буду валяться в койке, как кусок мяса на прилавке у мясника, то вообще никогда не выздоровею, а скорее подохну.

Возмущенное молчание, после которого Пур Сонаан проговорил:

— Вунзелех передал мне ваши пожелания. Расхаживать по коридорам вам запрещается: я должен заботиться и о других пациентах. Для вас это тоже было бы небезопасно. Вы же ничего не видите! К тому же вы — человек.

— Подумаешь, пару раз куда-нибудь врежусь. Велика важность — синяк.

— Вы — человек, Джоанн Никол. Некоторые наши пациенты и члены персонала готовы напасть на вас по одной этой причине. Здесь вы находитесь под охраной, и все отделение знает, что вас защищает сам Тора Соам. Придется вам оставаться в палате.

Она была готова упасть на койку, но силой воли удержалась на ногах.

— Я могу перемещаться по палате?

— Да. Но только по палате.

— Еще мне нужны звуки. Любые. Можно мне… — Ей не хватало знания драке кого языка. — Хотелось бы узнавать новости. Скажем, по радио.

— Исключено! Пациентам это не положено. — Пур Сонаан подошел к ней ближе. — Ваши требования вот-вот выйдут за рамки влияния Торы Соама.

— Я хочу слушать новости, хоть какие-нибудь!

— Джоанн Никол… Я подумаю, что можно сделать. — Задумчивое молчание. — О приемнике и не мечтайте, но я попрошу Леонида Мицака тихо обсуждать с вами текущие события. Он вам почитает, еще как-нибудь поможет…

— Ваше имя?

— Джоанн Никол.

— Имя отца?

— Маллик Никол.

— Где он проживает?

— Он умер.

— Вы вступали в брак?

— Да.

— По каким законам?

— Планеты Байна Я. Соединенные Штаты Земли.

— Понятно.

Мутные глаза пристально смотрели на экраны, толстые пальцы чертили что-то на стекле.

— Я обязан объяснить вам, каковы, согласно закону, последствия аборта. В этом случае…

— Я не прошу сделать мне аборт. Я хочу, чтобы ребенок родился. Просто я не желаю его видеть. Никогда! Пускай его немедленно усыновят.

— Понятно. Вы собираетесь отказаться от прав на своего ребенка? — Да.

— Что бы сказал по этому поводу ваш муж?

— Он умер.

— А если бы был жив?

— Он умер…

…Мицак читал ей вслух новости, время от времени посмеиваясь.

— Что вы там вычитали смешного?

— Комитет планирования Федерации Девятого Сектора скоро проведет голосование по поводу предложения Палате драков и Соединенным Штатам Земли присоединиться к Федерации — как будто те и другие способны ответить согласием! Здесь говорится, что предложение все равно не будет одобрено большинством голосов. Каково? — Он усмехнулся.

Джоанн села в койке и потянулась.

— А вдруг войны можно бы было избежать, если бы мы входили в Сектор? — Она уронила руки на колени.

— Вот именно — если бы! — И Мицак продолжил чтение.

…Она чувствовала себя освободившейся от непосильного груза. Наверное, так же чувствуют себя люди, у которых вырезали опухоль или ампутировали конечность, пораженную гангреной.

Она сидела на траве студенческого городка и смотрела на однокурсниц. Выглядела она точно так же, как они. Однако их манера говорить, темы разговоров, слепая самоуверенность, выдающая смехотворную неопытность, — все это, как непреодолимая пропасть, отделяло ее от них.

Она рискнула, рассказав одной из подруг о том, что пережила.

— Нет, я бы не выдержала! Не знать, кто родился, что будет с ним дальше…

— Ты бы сама удивилась, если бы узнала, что способна это выдержать.

— Иногда ты кажешься такой бессердечной, Джоанн…

Бессердечность? Лично ей казалось, что сердце у нее на месте, чего не скажешь об отваге…

Проснувшись, Джоанн по привычке села и долго возила в кровати ногами, прежде чем спустить их на пол.

Темнота, черт бы ее побрал! Она встала, мужественно поборов тошноту, вытянула вперед левую руку и робко шагнула. Под ногами были все те же знакомые гладкость и прохлада, рука не встретила преграды. Первый шаг — прочь от койки, второй… Слева от себя она нащупала металлический столик.

Джоанн подошла к столику — шажок, поворот налево, еще шажок — и принялась исследовать предметы на нем. Это были маленькие цилиндрики с крышечками. Она открывала все по очереди и нюхала содержимое. Распознать по запаху она сумела только два медикамента: мазь, которой ее лечили после визита Токийской Розы, и хорошо знакомый цветочный запах.

Поворот направо с вытянутыми вперед руками, три шага… Перед ней выросла губчатая, похожая на соты, стена. Такая стена отлично поглощала шумы — неудивительно, что ее слух и мозги так истосковались по звукам.

По-прежнему ощупывая стену, она двинулась вправо; стена постепенно приблизилась к ней — свидетельство того, что у палаты нет углов. Еще дальше она нашарила вертикальный ряд торчащих из стены ручек.

Она потянула за первую ручку и выдвинула ящик, пошарила внутри. Ящик был пуст. Пустовали и два следующих ящика. Она с трудом присела и выдвинула последний ящик.

Этот запах!

Она тотчас распознала вонь и за один миг пережила, как наяву, кошмары, преследующие ее во сне. В нижнем ящике хранилась ее военная форма.

Она дотронулась до знакомой ткани и задохнулась от вихря чувств. Ее обдало запахом ее собственного давно не мытого тела, грязью Кетвишну, дымом спаленной школы, дракской мазью от ожогов, сделавшей ее слепой.

Ей опять стало до одури жаль саму себя; она села на пол и стала раскачиваться. Слезы катились по щекам и падали на колени. Она дотронулась до того места, куда падали слезы, и спохватилась: она совершенно голая! В ту же секунду выяснилось, что ей нет никакого дела до собственной наготы.

Справа от нее послышались шаги Пура Сонаана и Вунзелеха Хета, вошедших в палату. Голос Пура Сонаана, обращавшегося к Вунзелеху, был резок.

— Найди для нее халат, пустая голова!

— Слушаюсь, джетах.

Вунзелех выбежал из палаты. Пур Сонаан какое-то время стоял молча, потом направился к Джоанн. Она почувствовала, как кусок материи, который он держит в руке, скользит по ее коленям, а потом по лицу, утирая слезы.

— Зачем вы сохранили мою форму? Зачем?

— Она принадлежит вам. Для того чтобы ее уничтожить, нам требуется ваше разрешение.

— Выбросьте ее! Выбросьте!

Джоанн резко задвинула нижний ящик и уронила руку на колени.

— Вы ведь драк, Пур Сонаан. Вы должны ненавидеть людей, не так ли?

В следующее мгновение с уст сорвались слова, так и не сложившиеся у нее в голове в связную фразу, ибо она запрещала себе додумывать эту мысль до конца.

— Дайте мне что-нибудь!

— Что именно, Джоанн Никол?

— Что угодно, что убило бы меня!

Она уловила, что джетах резко выпрямился. Он долго ничего не говорил, а только тяжело дышал. Наконец прозвучал его ответ:

— Вы полагаете, что просите о незначительной услуге? А ведь вы просите, чтобы я совершил грязный поступок. Никогда больше не произносите подобных вещей.

Она почувствовала, как он легко приподнимает ее под мышки и ведет к койке. Джоанн села на нее, не переставая плакать.

— Пур Сонаан!

— Да?

— Если я так важна для этого Торы Соама, почему он никогда ко мне не заглядывает?

Пур Сонаан усмехнулся.

— Тора Соам — овьетах талман-коваха. Ему трудно выкроить свободную минутку, особенно в военное время. Но он часто о вас спрашивает, как и Син Видак, тот ребенок, которого вы спасли. Знаете ли вы, что Син Видак уже проходит подготовку как новобранец тзиен денведах?

От удивления Джоанн перестала плакать.

— Он уже в армии? Такой малыш? — Выходит, она вытащила эту желтую задницу из огня только ради того, чтобы подбросить еще мясца в военную мясорубку драков? Теперь и он будет ползать по грязи в красном мундире и убивать людей… — Син Видак для этого слишком мал.

— Вам следует знать, Джоанн Никол, что драки достигают зрелого возраста примерно в пять раз быстрее, чем люди.

— Знаю, и тем не менее…

— Син Видак успел повзрослеть. — Пур Сонаан помолчал. — После Ве-Бутаана прошло много времени. Очень много.

— Сколько? По человеческому счету?

Гораздо позже Мицак ответил ей на этот вопрос. Двадцать месяцев. Двадцать!

Как же она умудрилась проболтаться здесь без малого два года?..

Ей в руки сунули большой ком материи.

— Вот халат. Помочь вам одеться?

— Нет.

Мицак вышел. Его сменил Пур Сонаан. Джоанн стерла правой ладонью влагу с лица.

— Я должен вам кое-что сообщить, — начал драк. — Ваша жизнь принадлежит вам одной, Джоанн Никол, и закончить ее — ваше право и дело вашего выбора. Но если вы решитесь на это, то знайте, что осуществление этого права — задача, которую вам придется решать только самостоятельно. Никогда никого не просите сделать это за вас.

Пур Сонаан тяжело заковылял к двери. Джоанн упала лицом на койку.

Она проклинала себя за плаксивость. Однако желтокожий ребенок, получивший право гордо носить красный мундир тзиен денведах, стоил слез.

7

Проклинайте ошибки, жалуйтесь на них, сожалейте о них, учитесь на них. Только не уповайте, что наступит время совершенства, когда придет конец любым ошибкам, ибо это мы зовем смертью.

Предание о Кохнерете, Кода Тармеда, Талман.

На следующий день Джоанн расхаживала по палате и даже пыталась делать зарядку, а Мицак зачитывал ей новости.

— Вот странно!

— Что странно, Мицак?

— Комитет планирования Федерации Девятого Сектора отклонил при голосовании приглашение дракам и землянам вступить в Федерацию.

— Вы предсказывали, что так и будет.

— Странно то, что предложение чуть не было принято. При голосовании воздержался один-единственный член комитета — Хиссиед-до’ Тиман, делегат с Тимана.

Мицак надолго умолк.

— О чем вы размышляете?

— Не пойму, почему он воздержался.

— Вы представляете себе тимана, Мицак? Все они так погрязли в своих кознях, что сами чаще всего не знают, что делают.

При очередной попытке приседания Джоанн опрокинулась на спину.

— Есть ли новости о войне, Мицак?

— Есть, как всегда. — Помолчав, он продолжил чтение. — Хет Краакар, первый командующий Флота драков, сообщил через своего представителя, что планета Дитаар перешла в руки Соединенных Штатов Земли. Дальше идут данные о потерях среди военных и мирного населения.

Джоанн услышала, как он поднимается.

— Простите. — Он покинул палату.

Она сидела в одиночестве, прислушиваясь к шагам. К ней явился уборщик. Джоанн села.

— Теперь тебе разрешено со мной разговаривать?

— Да, разрешено, — прозвучал голос, выдающий волнение и робость. — Я бы заговорил гораздо раньше, потому что у меня очень много вопросов, но здесь главное правило — молчание.

— Я понимаю. Как тебя зовут?

— Венча Эбан. Джоанн Никол, не могли бы вы на время уборки лечь на койку?

— Конечно. — Она встала, взяла халат, надела его и опять села, подобрав ноги.

— Венча Эбан, где мне можно принять душ? Вымыться?

— При палате есть особая комната. — Шаги, удаляющиеся вправо.

— Но дверь заперта. Наверное, вам нельзя мыться, пока не подживет вся кожа.

— Мне бы хотелось отказаться от ночного горшка. Я уже нормально передвигаюсь.

Она услышала, как открывается еще одна дверь.

— Я открыл для вас туалет.

— Хорошо.

Пытаясь исследовать палату в направлении к самому дальнему ее концу, она уже поплатилась несколькими синяками и пришла к единственному выводу: там есть дверь, но она заперта.

— Джетах Пур Сонаан сказал, что разговор с вами — это очень важно. Вы хотите услышать что-то конкретное, Джоанн Никол?

— Нет, все, что угодно. — Она вспомнила ханжеское высокомерие Мицака, с которым он реагировал на все ее вопросы насчет талмы.

— Ты знаешь что-нибудь про Талман?

— Конечно. Его пересказ — неотъемлемая часть права на зрелость.

— Пересказ? Всего, целиком?

— Да. Хотите послушать?

— Хочу.

— Какой кусок?

— Любой, Венча Эбан. Выбери на свой вкус. Мне просто необходимы звуки.

— Это не просто звуки!

— Знаю. Я не хотела тебя обидеть. Продолжай.

— Убирая, я буду рассказывать вам «Предание о Шизумаате». Это одно из моих любимых мест. Только учтите, рассказ ведется от имени Намндаса, изложившего историю Шизумаата.

— Понятно.

Под негромкий гул уборочного механизма Венча Эбан начал:

— «Я многое расскажу тебе о Шизумаате, ибо я — Намндас, друг Шизумаата, тот, кто стоял и ждал у рубежа.

Вот история моего учителя. Первенцем Синдинеаха Ну был Синденеах Эй. После ухода его родителя из жрецов, при главенстве Синденеаха

Эя над жрецами Ааквы, был достроен храм Ухе.

Стены храма были сложены из обработанного камня и имели в высоту восемь синди; площадь храма была шестьдесят на девяносто шагов. Крыша из деревянных бревен и плит опиралась на квадратные каменные колонны, расставленные шестью четырехугольниками.

В центре наименьшего четырехугольника находилась накрытая камнем могила с прахом Ухе. Вместо восточной стены храм имел каменные колонны. В центре северной и южной стен было по двери шириной всего в два шага. В стене, обращенной на мадах, двери не было…»

«Опять мадах! — встрепенулась Джоанн. — Что это такое?»

— «Днем свет шел от Ааквы, Прародителя Всего, ночью же — от девятисот масляных светильников, свисавших с потолка храма.

Вокруг храма тянулись узкие улицы деревянных и каменных хижин. В одной из них, защищенной после полудня тенью от храма, проживал жестянщик, исполнявший в Бутаане свой долг перед Ааквой. И родил он дитя.

Звали жестянщика Кадуах, а дитя свое назвал он Кадуахом Шизумаатом.

В начале третьего года жизни Шизумаата Кадуах привел его в храм, чтобы выполнить перед жрецами обряды посвящения в зрелость. Шизума-ат поведал историю творения, законы, предание об Ухе, а потом перечислил родительский род до Кадуаха от основателя рода, охотника из маве-дах по имени Лимиш…»

«Снова мадах, — подумала Джоанн. — Только на этот раз говорится не о вемадах, а о маведах. Но так же называется террористическая организация драков на Амадине…»

— «А после завершения обрядов Кадуах попросил взять Шизумаата в жрецы Ааквы.

Среди жрецов, слушавших Шизумаата, был Эбнех, которому так понравились речи Шизумаата, что он принял его в ковах Ааквы.

Ночевал Шизумаат в родительском доме, а дни проводил в храме, где познавал тайны, знаки, законы, желания и видения Прародителя Всего.

Я, Намндас, поступил в ковах Ааквы за год до Шизумаата и был назначен старшим в его класс. Эта обязанность выпала мне потому, что жрецы храма сочли меня худшим в моем собственном классе. Когда мои одноклассники сидели у ног жрецов и познавали премудрости, я ковырялся в грязи…»

Венча засмеялся. Было нетрудно понять, с кем он себя отождествляет: с заднескамеечником, второгодником, с теми десятью процентами, которым не дотянуться до звезд.

Джоанн тоже улыбнулась. Таких намндасов было пруд пруди во всей Вселенной, а среди людей — и подавно.

Венча Эбан, рассказчик Намндас, продолжал:

— «Моим подопечным был выделен темный угол у стены храма, выходившей на мадах, тот самый, где год назад начинал учебу мой класс. Утром первого дня они расселись на гладком каменном полу, чтобы выслушать от меня правила храма.

— Я, Намндас, — старший в вашем классе. Вы — самый низший класс в храме, поэтому вам поручено заботиться о порядке и чистоте. Учтите, я как ваш старший не потерплю в храме ни пылинки! Вы будете ловить грязь еще в воздухе, прежде чем она опустится на пол храма; будете смывать грязь с ног тех, кто входит в храм.

Я указал им на закопченный потолок.

— Каждый вечер вы будете чистить храмовые лампы и заново заливать в них масло. При всем этом сами вы должны оставаться чисты.

Тут встал Шизумаат. Он был высок для своего возраста, и глаза его удивительно блестели.

— Когда же нас начнут учить, Намндас? Когда нам учиться?

Я почувствовал, как вспыхнуло мое лицо. Какова дерзость!

— Вам будет дозволено начать учебу только тогда, когда я сообщу жрецу Эбнеху, что вы достойны этого. А пока сиди и молчи!

Шизумаат опять уселся на пол, а я свирепо оглядел всех девятерых своих подопечных.

— Говорить будете только тогда, когда я или кто-то из жрецов обратимся к вам с вопросом. Вы находитесь здесь для того, чтобы учиться, и первое, чему вы должны научиться, — это послушание.

Я уставился на Шизумаата и увидел на его лице загадочное выражение. Я обратился к нему со словами:

— Мне трудно читать по твоему лицу, новичок. Что оно выражает?

Шизумаат остался сидеть, но обратил на меня свой взор.

— Неужто Ааква судит жрецов своих по тому, насколько хорошо те подражают бессловесным тварям, усердно метущим пол?

— Твои слова предвещают беду.

— Намндас, что ты хотел от меня услышать, задавая свой вопрос, — правду или ложь?

— Здесь храм правды. Как твое имя?

— Меня зовут Шизумаат.

— Что ж, Шизумаат, должен тебе сказать, что я почти не надеюсь на то, что ты продвинешься от стены мадаха к центру храма.

Шизумаат кивнул и обратил взор на могилу Ухе.

— Думаю, тебе еще пригодится правда, Намндас…»

Джоанн услышала тяжелые шаги Пур Сонаана и испуганный вздох Венчи Эбана. Драки ничего не сказали друг другу, но Джоанн кожей почувствовала, как многозначительно они переглянулись.

— Ты продолжаешь уборку?

— Да, джетах, это только маленький перерыв.

— Ммм….

Звуки уборки стали ожесточенными.

— Есть ли новости насчет моего зрения? — спросила у врача Джоанн.

Тот вздохнул.

— Чем больше мы узнаем, тем ближе успех, но чем ближе успех, тем больше предстоит узнать. Анатомия человеческого глаза резко отличается от нашей, а раздобыть человеческие глаза для экспериментов — нелегкая задача…

Она села.

— Что?!

— Помилуйте!.. Уверяю вас, глаза берутся только у мертвых. К тому же нам помогают захваченные медицинские тексты, а также сами Соединенные Штаты Земли — соблюдением соглашений о правилах ведения войны. У нас есть специальное приспособление, с помощью которого мы лечим ослепших пациентов-драков. В тот сектор мозга, который отвечает за зрение, внедряется имплантант, и бывший слепой начинает видеть с помощью желатиновых приемников на глазах.

Джоанн слышала, как Венча Эбан выключил свой аппарат и тихонько покинул палату.

— А со мной вы можете проделать то же самое?

— Только в самую последнюю очередь. Операция отлично освоена и стала обычной, но мы прибегаем к ней только тогда, когда поражены зрительные нервы. У нас нет оснований считать пораженными ваши.

— Ваши имплантанты повредили бы мне зрительный нерв?

— Скорее всего. Сканирование мозга выявило существенные различия между нейронными системами драков и людей на химическом, электронном и структурном уровнях. Наш метод может не только оказаться бесполезным для вас, но и так навредить вашим зрительным центрам, что восстановить их впоследствии будет уже невозможно. Под угрозой может оказаться сама ваша жизнь. Поэтому сейчас мы ничего не планируем; я просто держу вас в курсе дела.

Настало время сменить тему.

— Пур Сонаан, в истории, которую мне рассказывал Венча Эбан, прозвучали слова «мадах» и «маведах».

— И что же?

— «Маведах» и «вемадах» значит «относящееся к мадаху». Есть ли какая-то смысловая нагрузка в местонахождении предлога — перед словом и посередине?

— Это просто современное и старое употребление. Венча рассказывал вам «Нувида», а надо бы начать раньше, с «Кода Синда» — с мифа

об Аакве. Беритесь прямиком за Талман.

— Как же мне это сделать? — с улыбкой спросила Джоанн.

— У меня есть плейер. Обещаете включать его тихо, если я вам его принесу? Остальных пациентов ни в коем случае нельзя тревожить.

— Конечно! Я совсем тихонько!

«…И сказано было, что сотворил Ааква в мире особых созданий с желтой кожей и трехпалыми руками и ногами. И сказано было, что сделал он эти создания одинаковыми, чтобы каждое могло приносить следующего, себе подобного. И сказано было, что создал он их прямоходящими, мыслящими, говорящими, дабы славили они Прародителя Всего.

Мир сей именовался Синдие.

И сказано было, что сотворил сей мир Ааква, Бог Дневного Света…»

Джоанн с первого раза поняла, что Талман начинается с древнейших письменных источников, известных расе драков. Миф об Аакве и Предание об Ухе предшествовали системе отсчета лет на планете пра-драков; отсчет этот начинался с рождения Шизумаата — одиннадцать тысяч восемьсот семьдесят два года назад, причем в летосчислении Синдие. На вопрос Джоанн Мицак ответил, что Шизумаат родился в 9679 году до нашей эры по земному летосчислению.

Миф представлял собой Книгу Бытия гермафродитов. В нем описывались зарождение расы и причины, по которым Ааква создал ее. Кроме того, он твердо вверял жречеству контроль над всем происходящим.

«…И первый главный жрец звался Рада.

Рада разослал жрецов по всему Синдие изучать знаки и видения. Собрали слуги это знание и передали его Раде.

Двенадцать дней и двенадцать ночей изучал главный жрец знаки и видения, отделяя истинное от ложного, племенные выдумки от подлинных Законов Ааквы.

А на тринадцатый день заговорил Рада со жрецами о том, что познал…»

«И приказал Рада жрецам разойтись по Синдие и учить Законам. И пообещал Рада, что, пока на Синдие будут слушаться жрецов Ааквы и следовать законам Бога Дневного Света, там пребудут мир и достаток.

Синдие слушала жрецов, познавала Законы и следовала им. Жрецы принимали пожертвования Аакве…»

Древняя политическая структура — теократическая деспотия. Плата за препровождение в рай. Смущала лишь грамматическая форма, присущая «Мифу об Аакве»: «И сказано было, что сотворил мир Ааква…», «Сказано было, что назвал Ааква детей своих «Синдие»…»

Это излагалось не как факт, а как теологический постулат, просто отмечающий отправной пункт. Джоанн продолжала слушать. В Мифе оказалось много отдельных историй: о Суммате, о Даулте-неверующем, о проклятии войны, ниспосланном Ааквой на Синдие, о разделении Ааквой Синдие на четыре главных племени.

Она размышляла об универсальности некоторых объяснений, идей, упований. Взяв плейер, она вставала с койки и расхаживала по палате, внимая «Кода Овида», «Преданию об Ухе».

Начиналось оно с разъяснений табу, предохранявших четыре племени от войн, а продолжалось рассказом о событиях в местности под названием Мадах…

Почти двенадцать тысяч лет тому назад, еще до того, как мир Синдие был осознан как таковой, в гористой пустыне существовал Мадах — край засухи и голода.

Племя из Мадаха, маведах, было вынуждено пожирать собственных мертвецов…

До нее донеслись шаги Вунзелеха, и она выключила плейер.

— Прошу вас, Джоанн Никол, не выключайте. Рассказывает Хига Тиданола. Прилягте, я наложу мазь, и мы послушаем вместе.

Она сняла халат и присела на койку. Рассказ продолжался.

«Грелся у огня один из низших жрецов Ааквы, некий Ухе. В ту ночь Ухе сидел и смотрел, как умирает от голода его единственный ребенок, Леуно.

Потом у него на глазах те, кто готовил еду, возложили тельце Леуно на костер.

Ухе воззвал к Богу Дневного Света:

— Это и есть обещанный тобой достаток в награду за соблюдение Закона мира, Ааква? Такова милость и вознаграждение от Прародителя Всего?

В ту ночь ответом Ухе было молчание. Ухе наблюдал, как умирает еще один ребенок, а его родитель, некогда гордый охотник, с тоской смотрит ему в глаза. Подле одного из костров сидели восемь охотников и ждали последнего вздоха ребенка. Когда он испустит дух, его тело будет разделено между ними.

Наблюдая за лицами охотников, Ухе заметил, что один из них шепчет проклятие, приближающее смерть. Проклятие предназначалось ребенку, а проклинавший был его родителем. И в глазах родителя горел один только голод.

От ярости Ухе забыл о боли и о страхе. У первого ночного костра, когда почва еще оставалась теплой от прикосновения Ааквы, Ухе поднялся перед старейшинами племени.

— Бантумех, великий и досточтимый вождь старейшин маведах, этой ночью ты вкусил плоть моего дитя, Леуно.

Бантумех закрыл руками лицо.

— Твой стыд — это наш стыд, безутешный Ухе.

Потом Бантумех убрал руки от лица, покрытого морщинами возраста и боли, а также шрамами, напоминающими о сражениях за предводительство в маведах.

— Но за этот год каждый из нас вкушал собственного ребенка, брата, родителя, друга. У нас нет выбора. Единственное наше спасение — это не думать, когда мы насыщаемся, дабы не погибло племя маведах. Горе твое понятно, но напоминание о нем неуместно.

Получив отповедь, Ухе не отошел от старейшин, а указал на восток, на горы Аккуйя.

— Там есть еда для маведах, Бантумех.

Бантумех вскочил с перекошенным от гнева лицом.

— Ты говоришь о нарушении племенем маведах табу? Если бы это было возможно, неужто я давно не сделал бы этого?

Старейшина по имени Ииджиа, главный среди жрецов Ааквы, тоже вскочил.

— Ухе, ты — зверь, представший перед старейшинами, а не жрец Ааквы! — Ииджиа восполнял громким криком свой малый рост и худобу. — Закон ясно гласит, что маведах запрещено заходить на земли иррведан, а иррведан запрещено заходить на земли мадах. Для нас табу — даже просить у иррведан пищи. Даже возжелать этого — табу!

Большинство старейшин закивали и согласно загудели. Повиноваться такому закону было нелегко, но мудрость его была понятна всем. Нарушение закона опять принесло бы на Синдие войны. Таково было обещание Ааквы, а войны были слишком страшной расплатой.

Ухе раскинул руки и воздел лик к ночному небу.

— Но Ааква посылает мне новое видение. Прежний закон относился к прежнему времени и прежнему месту. Сейчас Ааква говорит мне: то время прошло. Ааква говорит всем нам, что и место теперь иное. Настало время для другого закона.

Ииджиа смолк, ибо спорить с видением было опасно. Если молодой Ухе солгал, его ждала кара. Но и сам Ииджиа понесет наказание, если восстанет против видения, которое окажется истинным законом.

И еще увидел Ииджиа, как к старейшинам потянулось все племя. Истинен закон или нет, но он обещал пищу, а значит, не мог не получить поддержки у вооруженных охотников.

Ииджиа возвратился на свое место в кругу старейшин и сказал Ухе:

— Расскажи нам свое видение.

Согласно обычаю, Ухе сбросил наземь покрывавшие его шкуры и предстал перед всеми нагим, дабы подтвердить истину своих слов.

— Сейчас моими устами глаголет Ааква. И говорит он о сочных травах на склонах восточных гор, где лениво утоляют жажду из неиссякаемых источников даргхат и суда, где ветви деревьев клонятся до земли под тяжким грузом плодов, где стоят тучные поля спелого зерна.

Каждый вечер Ааква указывает нам в ту сторону огненным перстом. Он показывает мне дируведах и куведах, чьи желудки всегда набиты свежесваренной едой; просторы их полнятся дичью, что сама прыгает на наконечники их копий; дети их крупны и веселы.

Еще Ааква указывает к западу от тех гор, на эти земли, где правит голод. И речет мне Бог Дневного Света: «Ухе, вот мой знак о том, что маведах должны уйти из этих мест. Старейшины маведах должны пойти к своему народу, поведать ему о законах войны Ааквы и собрать его у подножия гор Аккуйя, где горы эти высятся над Желтым морем.

Оттуда я поведу маведах через горы, через земли иррведан, к дирудах. Маведах обратят в бегство дируведах, прогонят иррведан из Большой Расщелины и с южных Аккуйя в горы севера.

Ухе смолк, но все так же стоял, раскинув руки. Потом он продолжил тихо и грозно:

— Иррведан попытаются объединиться с куведах, чтобы нанести нам поражение. Но наше наступление будет слишком стремительным. Вдохновляемые Ааквой, озаряющим наши спины, мы ударим в северном направлении, через горы, и опрокинем иррведан. Мы победоносно займем земли куведах! Маведах повсюду станут владыками!

Ухе опустил руки, нагнулся и подобрал шкуры. Прикрыв свое тело, он предстал перед Ииджиа.

— Вот что говорит мне Бог Дневного Света.

Бантумех внимательно смотрел на Ухе.

— Воевать? Ты предлагаешь нам поверить, что Бог Дневного Света насылает на нас свою древнюю кару? Чем мы прогневили его?

Ухе поклонился.

— Ты добр и мудр, Бантумех, но доброта твоя чрезмерна, чтобы отвечать потребностям маведах. Прошлое теперь не имеет силы. Старый закон доведет маведах до гибели. Новый закон войны от Ааквы спасет нас и наших детей. Маведах будут жить!

Ухе обратился к старейшинам и к охотникам, столпившимся вокруг костра:

— Я вижу, что грядут события, пострашнее войн. Я вижу, как наши славные охотники копошатся в грязи, как маведах пожирают то, что сейчас не может именоваться даже отбросами, как пожирают и то, что сейчас слишком ценно и священно, чтобы идти в пищу. Это означает конец маведах.

Ухе повернулся к вождю маведах:

— Есть вещи пострашнее войн, Бантумех.

Ииджиа вскочил и замахал руками.

— Ты не можешь всего этого знать, Ухе. Даже самый старый из нас не пережил войн. И это только благодаря тому, что мы подчиняемся табу.

Ухе повернулся к Ииджиа.

— Маведах не сражаются с маведах. Когда на Синдие останутся одни маведах, войны прекратятся. Только так маведах обретут мир и достаток.

Ухе смолк, давая слушателям почувствовать смертельную опасность.

— Ты оспариваешь мое видение, Ииджиа?

Охотники плотно обступили круг старейшин. Наконечники охотничьих копий отражали свет костра. Ночь была безмолвной, одни лишь барабаны смерти выбивали свою неумолчную дробь.

Жрец Ааквы пользовался привилегиями. Племя обеспечивало его едой, шкурами для одежды и для защиты от ночного холода и сырости в обмен на его службу и видения. Оспаривать видение Ухе значило подвергнуться избиению камнями или поджариванию на костре. Ииджиа дорожил своим положением. Он был стар. И он ответил:

— Я не оспариваю твоего видения, Ухе.

Охотники одобрительно закричали, но тут же смолкли, когда поднялся Бантумех.

— А я оспариваю твое видение, Ухе! — Бантумех обратился к Ииджиа: — Да завалит Ааква нечистотами твой трусливый рот! — Вождь маведах повернулся к Ухе: — Посмотрим, кого из нас Ааква обречет на побитие камнями!

Но тут в ночи просвистело копье. Его острый наконечник пронзил грудь Бантумеха. Бантумех удивленно опустил глаза, после чего обвел охотников взглядом.

— Один решил за всех.

С этими словами Бантумех упал.

Те, кто стоял вокруг неподвижного тела Бантумеха, ощутили затылками ледяное дыхание табу: Ааква запрещал убийство. Однако никто не осмелился найти оставшегося без копья, никто не вырвал копье из груди Бантумеха, чтобы узнать, чьим знаком оно помечено. Сам Ухе вырвал копье из груди убитого и воздел его над головой.

— Все видят, что Ааква сказал свое слово!

И Ухе бросил копье в костер. Если на древке копья было чье-то личное клеймо, то у всех на глазах оно превратилось в пепел. Среди охотников пробежал ропот, что то было клеймо самого Ааквы.

Кто-то из охотников издал крик торжества, его подхватили остальные, и всеобщий вопль заглушил рокот барабанов смерти. Все поклялись в верности Ухе и Новому закону войны Ааквы. Старейшины разбрелись от костра в разные стороны, чтобы оповестить о Новом законе свой народ, а охотники ушли готовиться к грядущим нелегким временам.

Ночной воздух снова наполнился рокотом барабанов смерти. Ухе остался у костра один, не считая охотника по имени Консех, присевшего на корточки у огня. Консех сплел пальцы, ибо не держал копья, а лицо его ничего не выражало, ибо скрывало то, чего не следовало предавать огласке.

— Хочу задать тебе один вопрос, Ухе.

— Спрашивай, Консех.

— Когда Ааква обращается к тебе, чем ты его слышишь: головой, сердцем, брюхом?

Ухе посмотрел на охотника. Жрецу Ааквы привиделось, что божьи табу превратились в призраков, зловеще танцующих у охотника над головой.

— Ты дерзишь, Консех.

Охотник встал, и видение исчезло.

— Это не дерзость. Мир в моей душе требует ответа. Новые законы Ааквы все мы слышим сердцем и брюхом.

— Ты оспариваешь Новый закон, Консех?

Охотник замахал руками и ответил жрецу Ааквы:

— Я не стану спорить с тобой, ибо Бог Дневного Света обращается ко всем нам, и голос его нельзя заглушить. Но такой закон мог бы предложить любой из нас.

Слуга Ааквы уставился в огонь. Смертоносного копья уже нельзя было различить в куче пылающего хвороста.

— У меня нет для тебя ответа, Консех.

Консех проводил взглядом других охотников, шедших готовиться к войне.

— Посмотрим, как поступят охотники, когда Ааква перестанет обращаться к их желудкам, и голос его снова зазвучит у них в головах.

Охотник ушел от костра, оставив Ухе свой вопрос и свою правду».

Джоанн остановила запись и обернулась к Вунзелеху. Тот вытирал руки.

— Вунзелех, этот Ухе — дикарь. Что делает дикарь в вашем Талма-не, на вашем жизненном пути?

Драк убрал медикаменты и долго стоял молча.

— Джоанн Никол, в каждом разделе Талмана, в «Кода», содержится много истин. Через события, описываемые в Преданиях, они раскрываются одна за другой. Постигающий Талман самостоятельно находит истины, наилучшим образом служащие его собственной талме. Для меня Ухе — первый за всю историю моей расы, кто встал и сказал: «Бог не прав!» Совершив этот поступок, он взвалил на себя всю тяжесть последствий.

Шаги драка смолкли. Джоанн, надев халат, продолжала слушать историю злополучного жреца из Мадаха — отравленной земли.

«…Ухе шел, смотрел на небеса и обращался к свету красных облаков:

— Ааква, если ты существуешь и если ты — Бог, то почему ты так играешь с тобою созданными?

Ухе пришел к своим воинам, и те приветствовали его в доказательство истинности видения о Новом законе войны»…

«…Почему Ты так играешь с Тобою созданными?»

Джоанн нажала кнопку «стоп», ощутив смутную тревогу. Страх? Нет, чувство вины, в котором она не могла разобраться.

Как часто люди задавали вопрос Ухе? Когда его в последний раз задавала она сама?

…Тело Маллика на циновке; загорелые лица рыбаков, их глаза, выражающие сострадание, но одновременно требующие не унывать, проявить силу духа.

Ради себя и неродившегося ребенка Маллика…

Ухе был древним, чужеродным существом, гермафродитом, дикарем, полным суеверий, каннибалом. Однако этот образ затронул какие-то струны в душе Джоанн. Она сочувствовала отчаянию Ухе, его гневу, надежде, пожирающему его чувству вины. Что руководило Ухе — беды племени маведах, горе утраты ребенка? И так ли это важно?

Ухе испытывал чувство вины перед архаичным богом солнца. А она? Ведь она так никогда и не узнала, как зовут его… ее…

— У вас несчастный вид, Джоанн Никол. — Голос принадлежал Венче Эбану.

— У тебя есть дети, Венча Эбан?

— Нет. — В ответе драка прозвучала боль, неизжитая печаль. — После рождения моего единственного ребенка, Хируода, у меня удалили… органы размножения. Хируод погиб в битве на станции Чаддук.

— Прости.

Венча Эбан немного помолчал.

— А у вас есть дети, Джоанн Никол?

Она отвернулась и закрыла глаза.

— Больше не хочу разговаривать.

…Каннибал из Мадаха.

На протяжении нескольких дней подряд Джоанн слушала и слушала «Кода Овида». В снах ей являлся Ухе, и она шла следом за древним инопланетным созданием по его кровавой тропе из Мадаха, по землям, подлежавшим завоеванию и наречению Синдие.

Еще она видела Ухе, взирающего на старейшин Маведах, обгладывающих косточки его Леуно…

Она просыпалась от собственных воплей, а иногда — в слезах.

И снова слушала ту же самую историю, при этом закрывая глаза, и ждала погружения в сон, чтобы снова увидеть лицо Ухе.

…И лицо это не было для нее чужим.

8

И сказал Малтак Ди школяру:

— У меня в руке шестнадцать бусин. Если я отдам тебе шесть из них, сколько у меня останется?

— Десять, джетах.

— Протяни руку.

Школяр повиновался. Малтак Ди отсчитал ему шесть бусин и разжал ладонь. Она осталась пустой.

— Ты солгал, джетах!

— Верно. На мой вопрос ты должен был ответить: «Сперва раскрой ладонь, джетах, и дай мне увидеть твои шестнадцать бусин». Твой же ответ основывался на незнании.

— Это несправедливо, джетах!

— А этот ответ основан на глупости.

Предание о Малтаке Ди, Кода Нушада, Талман.

Джоанн проснулась, но осталась лежать неподвижно, размышляя обо всем, что ей привиделось во сне. Ухе подверг сомнению бессмертие законов, развязал на Синдие кровавую войну ради спасения маведах, но в качестве расплаты за прегрешение добился только того, что сохранил собственную жизнь.

Ухе махнул рукой на Аакве, своего бога; решил для себя, что бог ошибается; наложил на Синдие клеймо, которое оставалось несмываемым на протяжении двенадцати тысяч лет и до настоящего времени.

Ве-Бутаан на планете Дитаар назван в честь города в горах, где захоронен Ухе. Тзиен денведах, бойцы передовой линии, отправляют трепещущих пленников в мадах. Террористы на Амадине продолжают дело племени маведах и даже нарекли себя тем же именем.

И Джоанн произнесла вслух последние слова Ухе:

— «О, Ааква, во имя детей твоих, стань лучшим богом!»

— Тщетная, хоть и древняя, мольба. — Голос был низкий, гулкий, но в нем слышались веселые нотки.

Джоанн села.

— Кто ты?

Негромкий смешок.

— Кто я такой? Кто я такой… Глубокий вопрос, Джоанн Никол. Потребовалось бы немало часов, чтобы на него ответить. А зовут меня Тора Соам. Я — главный магистр талман-коваха. Во время пожара на Дитааре вы спасли моего третьего ребенка, Сина Видака.

— Наконец-то вы пришли!

— Да. Пур Сонаан говорил мне, что вас удивляет мое отсутствие; я прошу за это прощения. Но вы так долго были при смерти! К тому же меня буквально раздирают на части.

Голос звучал таинственно, его обладателя трудно было вообразить.

— Что со мной станет, Тора Соам?

— Еще один глубокий вопрос! — Пауза, смешок. — Хотя вы, наверное, имеете в виду свое ближайшее будущее?

— Естественно.

— Перед вами откроется не так уж много путей. Несмотря на мою протекцию, вы по-прежнему остаетесь в ранге вемадах. Существует достаточно доводов в пользу того, чтобы вы стали вехивида.

«Вехивида»? «Из шести». «И сказал Ухе: «Дети их будут посланы на Шестой Денв…»

— Я не ребенок, Тора Соам.

— Но вы инвалид.

— Я не служу дракам.

— Вы уже послужили нашему делу, Джоанн Никол, поставив в ряды тзиен денведах нового бойца.

Она почувствовала, что заливается краской.

— Я спасла ребенка, только и всего.

— Ммм… Вы проводите грани между мотивами, поступками и ответственностью. Если бы вы не спасли моего ребенка, он бы не стал солдатом. Разве это не делает вас ответственной за появление нового солдата? — В голосе Торы Соама слышалась добродушная насмешка: он, очевидно, забавлялся.

— Я спасла ребенка, а стать солдатом тзиен денведах — это уже его собственный выбор.

— Понимаю. Если бы вы знали, что, повзрослев, ребенок пойдет в тзиен денведах, вы бы не стали его спасать?

— Игра становится скучной, драк.

— Отвечайте на вопрос, Джоанн Никол. Спасли бы вы его или позволили сгореть?

Она вспомнила тот полный едкого дыма кошмар. Сотни убитых детей, гарь, вонь… Она вытерла глаза и покачала головой.

— Не знаю…

— А по-моему, отлично знаете.

Джоан хлопнула себя ладонью по ноге.

— Согласна! Спасла бы, спасла! Но я спасала просто жизнь, а не солдата для Палаты драков.

До Джоанн донесся шорох одежды: драк поднялся.

— Прошу меня простить, Джоанн Никол. В мои намерения не входило вас расстраивать. Если вы настаиваете, вы — вемадах.

— Настаиваю!

— Пур Сонаан говорил мне, что скоро вы совсем поправитесь, не считая, конечно, зрения. Как только вы сможете покинуть чирн-ковах, я переведу вас в имение Тора. Мадах — это общественное устройство, а не клочок земли. У меня дома вы сможете оставаться столько, сколько захотите — во всяком случае, до полного выздоровления.

Джоанн засмеялась и поднесла ладони к лицу.

— А мои глаза? Когда я прозрею?

— Пур Сонаан упорно работает над этой задачей…

— Тора Соам! Сейчас в мадахе много солдат-землян.

— И что же?

— Пока вы будете заботиться о моей безопасности, они останутся вемадах. Я предпочла бы положиться на них, а не на милость драка.

Тора Соам некоторое время молчал. Потом Джоанн почувствовала, как он склоняется к ее койке и берет плейер Пур Сонаана. Щелчок, звук перемотки, снова щелчок. Драк положил включенный плейер ей на колени.

— Учите старый урок, Джоанн Никол.

Она услышала его удаляющиеся шаги. Голос из плейера заполнил палату.

Это снова был рассказ Намндаса, молодого наставника Шизумаата из храма Ухе.

«…Шли дни; к тому времени, когда было набрано два новых класса, мои подопечные размещались у южного края стены Мадах. Эбнех стоял перед учениками и слушал, как они рассказывают об Аакве, Раде, Даулте и Ухе.

Когда все выступили, Эбнех развел руками.

— Мы называем предание об Ухе «Кода Овида»; какова же первая истина?

В первой «Кода» содержится, разумеется, много истин. Задача ученика состоит в том, чтобы извлечь из предания главнейшую истину.

Встал первый ученик и изложил общепризнанную истину из истории:

— Закон Ааквы заключается в том, что жрецы Ааквы высказывают подлинные пожелания Ааквы.

Довольный Эбнех кивнул.

— Все согласны?

Все ученики кивнули, кроме Шизумаата. Тот смотрел на колонны вокруг могилы Ухе. Наконец Эбнех обратился к нему:

— Ты нас слушаешь, Шизумаат?

Шизумаат перевел взгляд на Эбнеха.

— Я слушал.

— Ты согласен с тем, как этот ученик понимает «Кода Овида»?

— Нет. — Шизумаат снова стал смотреть на могилу Ухе.

Эбнех подошел к Шизумаату.

— Встань! — Шизумаат встал и перевел взгляд на Эбнеха. — А какую истину видишь в «Кода Овида» ты?

— Я вижу, Эбнех, что между племенем маведах и выживанием стоял закон; вижу, что это был не священный закон, а правило, придуманное на Синдие; вижу, что Ухе понял это и пренебрег законом ради спасения племени. Поэтому истина, которую я из всего этого вывожу, состоит в том, что законы должны служить Синдие, а не Синдие — законам.

Эбнех долго смотрел на Шизумаата, а потом проговорил:

— В таком случае скажи, Шизумаат, должны ли мы подчиняться желаниям Ааквы, передаваемым его жрецами?

— Если это добрый закон, то ему нужно следовать, если нет, то он не должен действовать.

Эбнех сузил глаза; соседи Шизумаата отодвинулись от него.

— Не хочешь ли ты сказать, Шизумаат, что законы Ааквы могут быть ложью?

Я зажмурился. Эбнех принуждал Шизумаата к богохульству. Шизумаат был достаточно разумен, чтобы это понять; но он был и слишком упрям, чтобы испугаться боли, которую испытает, принимая наказание за богохульство.

— Если законы исходят от жрецов, — молвил Шизумаат, — это значит, что они порождены смертными, обреченными ошибаться, то есть могут оказаться ложными.

Эбнех выпрямился.

— А если законы исходят от Ааквы?

— Тогда Ааква может быть не прав; он даже бывал не прав. Мне подсказывает это Предание об Ухе.

В храме установилась зловещая тишина. Я подбежал к Шизумаату и схватил его за руку.

— Думай, Шизумаат! Думай, что говоришь!

Шизумаат вырвал у меня руку.

— Я подумал, Намндас, потому и дал такой ответ.

Эбнех оттолкнул меня от ученика.

— Известно ли тебе, как ты поплатишься за свои слова?

— Да, Эбнех, я знаком с правилами, — ответил ему Шизумаат с улыбкой.

— Зная их, ты все равно издеваешься над ними?

— Я ставлю их под сомнение; я сомневаюсь в их происхождении; мне сомнительна их действенность. Знаю, жрецы выпорют меня за мои слова; но вот какой вопрос я вам задаю: докажет ли порка существование Ааквы и истинность его законов?

Эбнех не дал ответа.

Утром, когда Прародитель Всего осветил восточные колонны храма, я поднялся по ступеням и обнаружил Шизумаата стоящим на коленях среди колонн, лицом к Аакве.

Шизумаат прижимался щекой к камням пола. Камни были забрызганы темно-желтой кровью ученика. Глаза Шизумаата, были зажмурены, грудь вздымалась. Позади него стояли двое жрецов с розгами. Сбоку стоял Эбнех и повторял:

— Подними голову, Шизумаат. Подними голову!

Шизумаат уперся ладонями в окровавленные камни, оттолкнулся и сел на корточки; утренний свет Ааквы озарил его серое лицо.

— Поднял.

— Что же ты видишь?

Шизумаат поколебался, прищурился, глубоко вздохнул.

— Я вижу прекрасный утренний свет, который мы именуем Ааквой.

Эбнех наклонился над ним и прошипел в самое ухо:

— Является ли свет богом?

— Не знаю. Что вы подразумеваете, говоря «бог»?

— Бог! Бог — это Бог! — Одной рукой Эбнех схватил Шизумаата за плечо, другой указал на Аакву. — Не есть ли это Прародитель Всего?

Шизумаат опустил плечи и медленно покачал головой.

— Я не знаю.

— А о чем говорит тебе твоя спина, Шизумаат?

— Моя спина говорит мне о многом, Эбнех. Она говорит, что вы не довольны мною; она говорит, что если усердно хлестать по живому мясу, из него брызнет кровь; она говорит, что это больно. — Шизумаат поднял глаза на Эбнеха. — Но она не говорит мне, что Ааква — бог; она не говорит мне, что законы жрецов — священная истина.

Эбнех поманил двоих с розгами.

— Секите его до тех пор, пока спина не скажет ему всю правду.

Один из слуг в ответ развернулся и удалился в храм. Другой некоторое

время смотрел на Шизумаата, а потом отдал розгу Эбнеху.

— Спина уже рассказала Шизумаату все, чему может научить его розга. Возможно, вы придумаете довод поубедительнее.

И второй слуга тоже развернулся и удалился в храм.

Эбнех смотрел вслед обоим слугам; потом он отбросил розгу и посмотрел на Шизумаата.

— Почему ты восстаешь против Ааквы?

— Я не восстаю. Я только говорю правду, которую вижу; или вы предпочли бы, чтобы я вам лгал? Послужило бы это на благо истине?

Эбнех покачал головой.

— Ты позоришь своего родителя.

— Невежество моего родителя не может служить доказательством существования бога.

Шизумаат опустил голову. Эбнех отвернулся и ушел в храм. Тогда Шизумаат взглянул на меня.

— Отведи меня к себе, Намндас.

Я поставил ученика на ноги.

— Хочешь, я отведу тебя в твой дом?

Шизумаат усмехнулся.

— Одно дело — когда меня бьют за то, что я понимаю правду, и совсем другое — когда родитель побьет меня за то, что я уже побит. Это получится уже не честность, а просто глупость.

Шизумаат закрыл глаза и упал мне на руки. Я потащил ученика из храма в свою келью за площадью…»

Джоанн выключила плейер.

«Это получится уже не честность, а просто глупость».

Послужит ли она своей цели, не приняв предложения Торы Соама? Остановит ли войну? Способна ли она вообще на что-либо, или ее удел — причинять страдания вемадах — таким, как Токийская Роза? Не упрямствует ли она ради призрачной цели?..

— Ну, как?

От неожиданности Джоанн подскочила. Голос принадлежал Торе Соаму.

— Я думала, вы ушли.

— Выходит, вы ошибались. Что вы решили?

Джоанн немного поразмыслила и кивнула.

— Я перееду в ваше имение, Тора Соам.

— Ммм… Есть одна поговорка — кто ее автор, неизвестно. Она гласит: чтобы указать человеку, что загорелась его одежда, требуются острая палка, большое зеркало и громкий голос. — Тора Соам помолчал. — Возможно, палка — это лишнее. Счастливого выздоровления, Джоанн Никол.

Шаги направились к двери и стихли в коридоре. Джоанн посидела неподвижно, потом опять включила плейер и стала слушать «Кода Нувида» с произвольно взятого места.

«В ту ночь я заметил, что не все храмовые светильники подняты на положенную высоту. Потом я увидел Шизумаата: он, задрав голову кверху, медленно танцевал на могиле Ухе!

Я бросился в центр храма и остановился, ухватившись руками за каменное надгробие.

— Спустись, Шизумаат! Спустись, не то я накажу тебя прежде, чем до тебя доберутся жрецы со своими розгами!

Шизумаат прервал свой танец и глянул на меня сверху.

— Лучше забирайся сюда и присоединяйся ко мне, Намндас. Я покажу тебе чудо из чудес!

— Ты хочешь, чтобы я плясал на могиле Ухе?

— Забирайся сюда, Намндас.

Шизумаат опять закружился, а я ухватился за края надгробия и полез, обещая себе разорвать его на три сотни кусочков. Когда я выпрямился, Шизумаат указал на потолок.

— Посмотри наверх, Намндас.

В его словах была заключена такая сила, что я посмотрел вверх и узрел нечто новое в расположении храмовых светильников. Все они висели таким образом, что, находясь на одинаковом расстоянии от определенной точки над могилой, образовывали полушарие. При этом зажжены были не все светильники.

— За проделки этой ночи нас обоих изгонят из храма, Шизумаат.

— Разве ты не видишь, Намндас? Смотри вверх, Намндас! Видишь?

— Что мне там видеть?

— Пляши, Намндас! Пляши! Повернись направо!

Я повернулся и увидел, как кружатся надо мной светильники. Тогда я остановился и посмотрел на своего подопечного.

— От этого у меня всего лишь кружится голова, Шизумаат. Мы должны слезть с…

— Аааа! — Шизумаат спрыгнул с могилы на каменный пол и побежал к восточной стене. Я тоже спрыгнул и последовал за ним.

Со ступеней я увидел Шизумаата: он стоял очень далеко, посередине темной городской площади, Я сбежал со ступеней, пересек площадь, остановился рядом с Шизумаатом и рассерженно схватил его за левую руку.

— Я бы с радостью взял сейчас розгу и выполнил за жрецов их обязанность, безумец!

— Смотри же вверх, Намндас! Что за тупая башка! Смотри!

Не выпуская его руки, я задрал голову и увидел, что дети Ааквы расположены на небе почти так же, как огни в храме, только несколько смещены к синему огню Дитя, Что Никогда Не Движется.

— Ты воспроизвел светильниками вид ночного неба.

— Да.

— Это не спасет твою шкуру, Шизу…

Шизумаат указал на голубой свет.

— Повернись к Дитя, Что Никогда Не Движется. А потом медленно повернись направо.

Я так и сделал — и увидел такое, что у меня подкосились ноги, и я шлепнулся на утоптанную землю площади. Вытянув руки, я пощупал неподатливую почву.

— Не может быть!

Шизумаат присел рядом со мной.

— Значит, ты тоже видел?

С наступлением утра слуги Ааквы застали нас обоих танцующими на могиле Ухе».

9

Мы выпрямились. На руках у нас подсыхал известковый раствор.

Шизумаат указал на выстроенную нами пирамиду из камней.

— Жди меня здесь, у этой отметки, Намндас. Если я прав, то снова увижу тебя на этом самом месте.

Я посмотрел на Аккуйя, на мадах, потом опять на Шизумаата.

— А если ты не вернешься? Что тогда, Шизумаат?

— Одно из двух: либо я ошибся насчет формы этого мира, либо

у меня не хватило сил доказать свою правоту.

— Если тебя постигнет неудача, что делать мне?

Шизумаат дотронулся до моей руки.

— Бедный Намндас! Тебе, как всегда, предстоит самостоятельный выбор: можешь забыть меня, можешь забыть обо всем, что мы с тобой узнали, а можешь попытаться доказать то, что пытаюсь доказать я.

Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман.

Джоанн впервые принимала душ. Струи воды грозили продырявить ее кожу, казались водопадом из иголок, вонзающихся в нее с чудовищной скоростью. Это было больно и вместе с тем упоительно. Наконец Вунзелех, стоявший у кранов, выключил воду. От пола стал подниматься подогретый воздух, пахнущий цветами.

— Войди в воздушную струю и высушись, Джоанн Никол.

Она шагнула в сладкий столб и стала ерошить волосы, чтобы они быстрее подсыхали.

— Что это за запах, Вунзелех?

— Запах? В воздушную струю добавлены масла. Это сделано из эстетических соображений, а также для смягчения кожи.

— Для меня это не опасно? Я ведь помню, как получилось с мазью от ожогов…

— Это не опасно. Люди неоднократно пользовались этим без всяких осложнений.

Струя душистого воздуха оборвалась. Волосы Джоанн остались мокрыми. Она провела руками по телу. Кожа была чуть влажная, что было даже приятно. Жжения от ожогов не ощущалось.

— У вас есть полотенце?

— Полотенце?

— Что-нибудь, какая-нибудь ткань, чтобы вытереть волосы.

Рука дотронулась до ее волос и исчезла.

— Ммм… Повторять сушку до полного выздоровления опасно.

Вунзелех, судя по шагам, покинул палату, но быстро возвратился.

Джоанн почувствовала, как ей в руки суют халат.

— Воспользуйтесь вот этим. Я дам вам новый халат.

Она набросила халат на голову и стала вытирать волосы.

— Джоанн Никол?

— Да, Вунзелех?

— Волосы зачем-то нужны?

Джоанн задумалась, продолжая вытирание.

— Вряд ли. А что?

— Мы могли бы их удалить. Ваше умывание стало бы благодаря этому эффективнее и занимало бы меньше времени.

Она протянула руку с халатом и стояла так, пока драк не забрал халат. Потом она еще раз взъерошила волосы.

— Благодарю, Вунзелех, но лучше я их сохраню. Сентиментальность!

Он подал ей сухой халат, который она поспешно натянула.

— Мне уже приходилось видеть женщин с волосами. Обычно они симметричнее.

Запахнувшись в халат, Джоанн пощупала свои волосы. Справа они оказались короткими и клочковатыми.

— Это из-за огня, Вунзелех. Мои волосы обгорели на пожаре. Мне бы пригодились… не знаю этого слова. Волосы можно было бы подстричь, подровнять.

— Ммм… — Вунзелех взял ее за руку и вывел из душевой кабины. — Наверное, это возможно. Требуется ли анестезия?

— Нет. Это обыкновенная косметическая процедура.

— Посмотрим, что можно сделать.

Джоанн почувствовала, как рука Вунзелеха распахивает на ней халат и сдавливает левую грудь. Она отпрянула и запахнулась.

— Что вы себе позволяете?

— Вот эти ваши… Вы должны предстать перед овьетахом в наилучшем виде. Эти части вашего тела портят вид платья спереди.

Джоанн фыркнула.

— Не знаю, что вы собираетесь предложить, но эти части должны остаться на месте. Руки прочь, понятно?

— Может быть, перевязать их? Они как будто достаточно мягкие…

— И думать забудьте! — Джоанн очень сожалела, что не знает по-дракски эквивалентов многих английских словечек. — Забудьте раз и навсегда. Вы меня поняли, Вунзелех?

— Если вы так желаете.

— Желаю.

Вунзелех отвел ее назад к койке. Она легла и повернулась к Вунзелеху, предварительно плотно запахнувшись в халат.

— Нужно ли вам еще что-нибудь, Джоанн Никол?

Она недолго размышляла.

— Нужно. Кто такой, собственно, Тора Соам? Что представляет собой овьетах талман-коваха?

Вунзелех ответил ей после длительной паузы.

— Учитывая объем ваших познаний, я не знаю, как доступнее вам ответить. — Драк помолчал. — Насколько вы уже знаете Талман?

— Я прослушала «Миф об Аакве», «Предание об Ухе», частично — «Предание о Шизумаате».

— Ммм… Поймете ли вы меня, если я отвечу, что Тора Соам — самое важное существо на семидесяти двух планетах Палаты драков?

— Тора Соам — ваш политический лидер? Военачальник?

— Не то и не другое.

— Я знаю, что ковах — это что-то вроде школы. Тора Соам — учитель?

— Похоже, но не только это, а гораздо, неизмеримо больше. — Вунзелех опять надолго погрузился в молчание. — Джоанн Никол?

— Да?

— Как насчет того, чтобы послушать Талман целиком?

— Зачем?

— Потому что в нем заключены ответы на ваши вопросы, надо только суметь их понять. Я пришлю к вам Венчу Эбана с резателями. Объясните Венче, как вы предпочитаете поступить со своими волосами.

Шаги Вунзелеха стихли. Джоанн, пошарив по койке, нашла плейер, а на нем — «Кода Нувида», «Предание о Шизумаате». Растянувшись, она приготовилась слушать.

Рада сказал, что Бог есть;
Ухе сказал, что Бог ошибается;
Шизумаат сказал, что Бог не имеет значения…

На протяжении последующих дней Джоанн несколько раз прослушала Талман от начала до конца. То была не просто история расы и история эволюции и применения метода — талмы.

У слова «талма» не оказалось английского аналога. По-видимому, им можно было обозначить любую систему: направление, упорядоченный ход событий, жизнь, уравнение, методику, закон, процесс, путь, дорогу, науку, здравомыслие.

В период, совпадающий по времени с концом предыстории человечества, Шизумаат интуитивно нащупал научный метод. Пользуясь этим методом, молодой ученик пришел к теории миров: к вращению и конфигурации Синдие, пониманию того, что Ааква и его дети — это огни, горящие на разном удалении, что вокруг других звезд могут находиться тела, подобные Синдие, — все это сложилось в концепцию Вселенной.

Собирая доказательства в поддержку своей теории, Шизумаат совершил путешествие вдоль экватора планеты, оставив верного Намндаса дожидаться его у монумента, воздвигнутого ими обоими. Много лет спустя, открыв новые океаны, земли и народы, Шизумаат вернулся к монументу с востока.

Намндас встретил Шизумаата восторженно; однако ум Шизумаата уже занимала новая проблема — метод, талма, которой он воспользовался, чтобы понять то, что оставалось недоступно для остальных.

Прежде чем слуги Ааквы казнили Шизумаата, он успел поделиться своими умозаключениями с Намндасом, а тот научил всему, что знал, Вехью.

Венча Эбан безжалостно расправлялся с ее волосами.

— Вам понравились приключения Шизумаата, Джоанн Никол?

Джоанн поразмыслила.

— Да, но… Тебе понятно величие того, что он совершил?

— Чего именно? Лишений, потребовавшихся, чтобы пересечь мадах? Плавания по ядовитому океану? Как он перехитрил хадиев, как бился с Сеуоркой, вождем омела?

— Я говорю об открытиях Шизумаата: его теории мироздания, открытии тал мы.

— Но ведь это всем известно, Джоан Никол!

Джоанн почувствовала раздражение.

— Знаете теперь, потому что Шизумаат научил вас этому тогда.

Щелканье у нее над головой стихло.

— Не понимаю, что вас рассердило.

— Осознаешь ли ты, Венча Эбан, что открытие Шизумаатом талмы гораздо важнее, чем все его остальные открытия вместе взятые?

Щелканье возобновилось, но через мгновение опять стихло.

— Я не летаю и не сражаюсь среди звезд, Джоанн Никол. Я мою полы.

Щелк-щелк…

В «Кода Айвида» Вехья учил талме Мистана, который усовершенствовал талму и изобрел письменность. Ученики Мистана воспроизвели предания об Аакве, Ухе и Шизумаате; талма Шизумаата распространилась по всей Синдие.

В «Кода Шада» рассказывалось о растущем угнетении со стороны жрецов Ааквы и свержении ими Кулубансу; примерно через пять столетий после рождения Шизумаата Иоа основал первый талман-ковах.

Шада завершалась вторжением на Синдие хадиев, разрушением коваха и рассеиванием талманцев, а также смертью Луррванны при правлении Родаака Варвара. За этим последовали примерно четыре столетия войн, в которых разные расы планеты Синдие оспаривали могущество друг друга.

В «Кода Итеда» рассказывалось об Айдане и Вековой войне. Айдан, тайный магистр Талмана, воспользовался талмой как учением о ведении войн, а потом как способом для заключения и поддержания мира. Ближе к концу военных действий другой магистр Талмана, Точалла, положил начало движению за объединение талманцев и возрождение тал-ман-коваха.

В следующих книгах Талмана говорилось о дальнейших шести тысячелетиях прогресса и применения талмы при многочисленных джетахах: Кохнерете, Малтаке Ди, Лите, Фалдааме, Зинеру, Далне.

На протяжении этого периода талма превратилась в стержень унифицированной науки о бытие. К 2000 году до Рождества Христова относились первые попытки жителей Синдие выйти в космос.

Предание о Далне («Кода Сиавида») было последней синдийской книгой Талмана.

Навестив Джоанн, Пур Сонаан сообщил ей, что решение проблемы ее слепоты по-прежнему находится за пределами его талмы.

— Однако я неустанно тружусь над расширением границ.

— Вас называют «джетах», но вы — джетах в чирн-ковахе, больнице, правильно, Пур Сонаан?

— Правильно.

— Но вы говорите о талме, как любой талманец.

— Потому что я талманец. Я применяю талму в целях здравоохранения.

— Когда я была офицером разведки, мне показывали пленку о пленных драках. Это были солдаты, тзиен денведах. Они тоже говорили о талме. Один из них называл себя джетахом.

— Солдат и врач действуют на одном и том же поле. Только у каждого своя специализация, в зависимости от преследуемых целей и болезней, препятствующих их достижению.

Первая из книг, написанных уже на планете Драко «Кода Сишада» начиналась с описания разделения талманцев. Через двести лет после смерти Далны было доказано, что планета Синдие умирает.

Среди талманцев началось движение за бегство с Синдие в поисках иных планет, пригодных для проживания. Правда, большая часть предпочла остаться на Синдие в надежде на решение проблемы. Как писал древний Мистан в «Кода Айвида», «талма указывает каждому его путь. Однако будучи существами, имеющими возможность выбора, мы можем в порядке свободного выбора не замечать указаний».

…Мицак знакомил Джоанн с новостями; постепенно она приходила к выводу, что война вступила в стадию собственной инерционности. Поражения несли обе стороны. Потери вооруженных сил составляли миллионы, гражданского населения — миллиарды…

— Что вы будете делать, когда я отсюда уйду, Мицак?

— У меня есть свои планы.

— Возвратитесь с Флотом драков?

— Нет. Благодаря моей службе Торе Соаму мне дозволено продолжить работу в талман-ковахе. Войны с меня достаточно…

«Кода Шишада» завершалась Преданием об Атаву, овьетахе талман-коваха, отправившемся вместе с целой армадой межзвездных кораблей в сторону неведомого. Двести сорок лет спустя Пома написал «Кода Ситеда». Пома был одним из основателей Драко и овьетахом талман-коваха на этой планете. Предания об Эаме, Намвааке и Дитааре, три последние книги Талмана, посвящались развитию Драко и колонизации многих других планет, а также началу и концу Тысячелетнего восстания, в результате которого — за век с лишним до рождения Коперника — появилась Палата драков.

Далее, вплоть до конфликта Соединенных Штатов Земли с Палатой драков из-за судьбы планеты Амадин, драки столетие за столетием наслаждались миром…

Талма.

Талма состоит из фундаментальных законов оценки ситуаций, постановки целей, следования к осуществлению намеченного; из методов познания собственного места, своих желаний, способов перемещения от одного к другому — как индивидуально, так и коллективно. Она представляет собой основу любой деятельности, от межличностных отношений и общественных взаимосвязей до науки, предпринимательства, законотворчества.

Джетахи, магистры-знатоки Талмана, изучают, изобретают, экспериментируют, применяют эти фундаментальные законы на практике. Тал-ман-ковах — их рабочее место: это и лаборатория, и библиотека, и философский клуб. «Овьетахом» называется Первый магистр талман-коваха. В данный момент этот титул носил Тора Соам.

Тора Соам был дракским аналогом главного экономиста, политика-теоретика, генерального прокурора, главного военного стратега, президента академии наук и много чего еще — в одном лице.

При всякой остановке военных действий, достаточно продолжительной для объявления перемирия, Тора Соам, как и все его предшественники-овьетахи, предлагал противнику мирные переговоры. Джоанн чувствовала, что мир рано или поздно должен наступить, иначе оборвется человеческий род. Драки с неослабевающей решимостью вели межпланетарную войну на протяжении тысячелетия. Токийская Роза говорила, что теперешняя война невечна. Однако драки были готовы воевать столько, что, с точки зрения Джоанн Никол, срок этот равнялся вечности.

Настал день прощания с чирн-ковахом.

На ногах у нее были сандалии. Все, с кем она успела познакомиться, желали ей всего наилучшего. Пур Сонаан пообещал держать ее в курсе своих достижений по части возвращения ей зрения, правда, напоследок произнес таинственные слова:

— Джоанн Никол, если в будущем все будет хорошо, то у вас появится причина меня возненавидеть. Когда это случится, очень вас прошу вспомнить вот этот момент. То, что я сделал… — Врач замялся, не находя слов. — Нет, лучше ничего не говорить. Просыпайтесь с каждым утром все более здоровой.

Джоанн сидела на краю своей койки, наслаждаясь мягкостью нового платья и испытывая страх: ведь ей предстояло покинуть знакомую палату и оказаться в совершенно неведомом мире за ее стенами.

До нее донеслись незнакомые шаги. Шаги замерли довольно далеко от койки. После непродолжительного молчания раздался голос:

— Я — Тора Кия. Меня прислали перевезти вас в имение моего родителя.

Она встала.

— Джоанн Никол.

Твердые шаги по палате, шершавое прикосновение к ее левой руке.

— Нам пора.

До ее ноздрей долетел резкий запах «пастилки счастья». Джоанн нащупала манжет, которым заканчивался рукав, и удивилась: гражданские драки обычно носили платья.

— Кто вы?

— Я назвал себя: Тора Кия. Я — первый в потомстве Торы Соама.

— Судя по вашему рукаву, на вас военный мундир.

— Я служу в тзиен денведах, то есть служил раньше… — прозвучал смех, в котором угадывалась истерика. — Другой мой рукав пуст, землянка.

10

Косясъ на свои забинтованные обрубки, Луррванна сказал своим ученикам:

— Для нас талма под запретом. Талман-ковах разрушен, наши друзья убиты или так напуганы, что прячутся. Наши авторы заплатили за свои писания отрубленными руками. Родаак с солдатами искоренит на Синдие Талман.

Но убежище талманцев — память. В ней мы и будем укрывать Талман от Родаака. Держите слова в своей памяти; потом шепотом передавайте их другим — и так Талман перейдет в память других.

Правда вечна, и время — ее помощник. Со временем Родаак сгинет. Со временем к нам вернется таинство талмы. Со временем Талман снова будет написан, а на этих искрошенных камнях поднимутся стены нового талман-коваха. Придет время, и наступит завтра.

Предание об Иоа и Луррванне, Кода Шада, Талман.

Пока Джоанн поспешно вели из чирн-коваха к машине Торы Кия, ей в голову закралась странная мысль: эти создания вызывали у нее любопытство, как, естественно, и ее собственная участь; между тем прозрей она — и все вокруг вызвало бы у нее ужас.

Тора Кия кипел ненавистью, но это было как раз вполне по-человечески. Чуждость неведомого превращалась для нее в обыденность, ибо отсутствовали зрительные образы; благодаря этому она не теряла способности размышлять.

Джоанн усадили на бархатную обивку. Хлопнула дверца, и она ощутила неистребимый запах новой машины. Новые хлопки дверями, движение обивки слева от нее под чьей-то тяжестью, негромкое гудение — и инерция заставила ее откинуться. Машина набирала скорость. Несмотря на звукоизоляцию салона, в него проникали шумы, подсказывающие, что они движутся в потоке транспорта.

— В имение, Баадек! — отдал Тора Кия лающий приказ.

— Ваш родитель велел мне завезти эти записи…

— Вернешься в город и завезешь. Сначала доставишь в поместье этого… нашу гостью.

Оба существа, находившиеся в машине вместе с Джоанн, умолкли. Шум прочего транспорта пропал, у Джоанн заложило уши: не иначе, они ехали куда-то вверх, хотя и по хорошей дороге, если верить мерному звуку. Определенно, их путь лежал в горы.

— Молчишь, землянка?

— Я подумала, Тора Кия, что вы не одобрите, если я буду навязывать вам беседу.

— Ммм…

Еще какое-то время они ехали молча.

— Ваш родитель, Тора Кия, как будто не так пылает ненавистью, как вы.

— Мой родитель! У него все конечности на месте. Для Торы Соама война — гигантская головоломка, увлекательная задачка. Родитель, по-моему, наслаждается ее масштабами и сложностью. Вы и я — всего лишь два параметра среди триллионов, из которых состоит головоломка.

— Сколько в вас горечи!

— А говорят, что вы незрячая!

Казалось, они забираются все выше; дорога отчаянно петляла. В машине опять повисло удушливое молчание. Потом в ноздри Джоанн ударил запах «пастилки счастья», и драк по имени Баадек не выдержал:

— Кия, ваш родитель…

— Следи за дорогой, Баадек! Вот когда Тора Соам опустит топор мести на наших врагов на Амадине, я приму во внимание его мнение. — В машине по-прежнему так же сильно пахло. — Ну, и уродливы же вы, землянка!

— Меня бы это больше заботило, Тора Кия, будь у меня зрение.

Драк засмеялся; запах усилился.

— Что верно, то верно: война поиздевалась над нами обоими. Ваша жизнь зависела от ваших глаз? Мне бы искренне хотелось, чтобы это было так.

— Почему?

— Желаю эквивалентности в страданиях.

— Мне приходилось видеть воинов-драков с искусственными конечностями. Кажется, они воевали не хуже остальных.

— Да, поджарить человека куда легче. Но беда в том, Джоанн Никол, что я — музыкант. Если наш Флот и заплатит за протез, которым можно украсить эту культю, приучить его к струнам тидны все равно не удастся.

Тидна — инструмент вроде арфы…

— Мне очень жаль.

— Заплатить одной жалостью — значит дешево отделаться. — Пауза, еще одна волна резкого запаха. — Баадек! Останови здесь!

— Тора Кия, ваш родитель шкуру с меня спустит, если только узнает…

— Останови здесь, презренная плесень, не то я оторву тебе башку!

Машина остановилась. Джоанн услышала, как открывается дверца со стороны Тора Кия; в салон дохнуло ледяным холодом. Драк потянул ее за левую руку.

— Пойдемте со мной, Джоанн Никол.

Она переползла на его сторону, спустила ноги и оказалась по щиколотку в снегу. Тора Кия поволок ее за собой; в снегу утонула сначала одна сандалия, потом другая — и она осталась босой.

— Баадек! Заглуши мотор.

Как только стихло мерное гудение мотора, ветерок донес до слуха Джоанн причудливую музыку, доносившуюся откуда-то снизу.

— Внизу, в долине, находится мой ковах.

Они молча слушали музыку. Ей казалось, что в ноги вонзаются острые ножи.

— Тора Кия, я замерзла.

— Как и вся Вселенная. — Ветерок донес до нее все тот же знакомый острый запах. — Взять хоть моего родителя. Вы, наверное, воображаете, что он испытывает к вам чувство благодарности за то, что вы вытащили Сина Видака из топки?

— Тора Соам сам мне…

Смех Тора Кия был еще более красноречивым, чем его слова.

— Тора Соам бесчувствен! Овьетах талман-коваха станет держать вас У себя в имении в качестве диковины и объекта для экспериментов. Син Видак — просто повод, которым воспользовался мой родитель, чтобы приглашение выглядело оправданным в глазах… Аааа!

Сильная рука отвесила ей пощечину, опрокинув на снег. Перед ее незрячими глазами заплясали геометрические фигуры, снег обжег лицо. Где-то вдалеке хлопнула дверца, послышались мягкие шаги. Чья-то рука приподняла ее, извлекла из снега.

Джоанн отбросила сердобольную руку, села и отерла снег с лица. В воздухе все еще висели тоскливые звуки доносящейся снизу музыки, когда она услыхала негромкий голос Баадека:

— Позвольте попросить вас об одолжении, землянка. Если вы пойдете мне навстречу, я навсегда останусь у вас в долгу.

Он подхватив ее под мышки и поставил на ноги. У Джоанн по-прежнему от снега и от пощечины горело лицо.

— Многого ли стоит должник-драк?

— Тора Кия — продолжатель рода Тора. Его поведение — позор для его родителя. Я прошу вас хранить молчание о его поступке.

Джоанн махнула рукой в ту сторону, где, по ее мнению, стояла машина.

— Во-первых, выведи меня из снега, во-вторых, найди мои сандалии, в-третьих, я подумаю.

Баадек повел ее к машине, но она вдруг остановилась как вкопанная.

— Но учти одну вещь, драк: если эта куча киз еще раз поднимет на меня руку, я вырву у него последнюю клешню и запихну ее ему в глотку!

— Теперь Кия не надо опасаться. Кия уснул.

— У меня болят ноги. Мне холодно!

Баадек, положив руку девушки себе на шею, взвалил ее на спину. По пути к машине, он бормотал:

— Во всем виновата война. Война все изменила.

Джоанн было слишком худо, чтобы отвечать. Ее положили на сиденье машины и захлопнули дверцу. Еще один хлопок — и машина, ожив, запетляла дальше. Прошло немало времени, прежде чем Тора Кия зашевелился.

— Опять вы… Платье мокрое, рожа красная… — Салон в очередной раз наполнился резким запахом.

— Забыли? Это вы меня ударили.

— Ударил? — Запах усилился, голос стал трудноразличимым. — Жалко, что не убил.

В следующую секунду Джоанн услыхала звук, которого раньше не слышала — храп драка.

— Баадек?

— Что, землянка?

— Меня зовут Джоанн, фамилия Никол.

— Что, Джоанн Никол?

— Почему Тора Кия принимает наркотик?

— Многие бойцы тзиен денведах, воевавшие на Амадине, делают то же самое. Тора Соам этого не одобряет.

Джоанн подняла ноги на сиденье и потерла ступни. В следующую секунду она почувствовала направленную на нее мощную струю теплого воздуха; совсем скоро ноги стали совершенно сухими и теплыми.

— Спасибо, Баадек.

— Когда мы приедем в имение, то сначала остановимся у ворот, и я принесу вам сухое платье.

Она продолжала растирать ноги.

— Баадек, какая тебе разница, узнает ли Тора Соам, что его ребенок жует «пастилки счастья»?

— Никакой, наверное. Но я всю жизнь прослужил в имении Тора. Это уже традиция. Традиция — очень надежная штука. Но война все портит. Наверное, мне тоже пора изменить традиции.

Джоанн швыряло из стороны в сторону, к горлу подступала тошнота; мотор то ревел, то совсем затихал.

— Я не настаиваю, Баадек, а просто спрашиваю: ты не слишком быстро едешь?

Машина сбавила ход, мотор заработал ровнее.

— Благодарю вас. Примите мои извинения.

Она уперлась затылком в подголовник. Многострадальный, но преданный слуга семьи везет домой накачавшегося наркотиками хозяйского сынка и слушает подсказки с заднего сиденья… Джоанн зевнула от избытка теплого воздуха из обогревателя. Может, снять с поникших плеч старательного слуги очередной груз?

— Баадек!

— Слушаю вас, Джоанн Никол.

— Я ничего не скажу Торе Соаму о сегодняшних событиях.

— Спасибо. Я это запомню.

— Нам еще долго ехать?

— Мы преодолели около трети пути.

От теплого воздуха ею овладела сонливость. Она привалилась плечом к обитому чем-то мягким углу между дверцей и сиденьем и уткнулась лицом во что-то мягкое слева. Движение укачало ее.

Согласно донесениям, большой процент военнослужащих Соединенных Штатов Земли привозил с Амадина привычку жевать «пастилки счастья».

Сколько времени потребовалось Тэду Макай, чтобы от нее избавиться? Впрочем, он так и не избавился от нее до конца, а просто заменял один наркотик другим.

В офицерском клубе гарнизона «Сторм Маунтейн» Тэд неизменно заказывал в баре двойные порции выпивки. Он представлял собой остров мертвой тоски посреди океана веселья. Он упорно умиротворял свою нервную систему, что делало его редким исключением среди других живых организмов во Вселенной, занятых взбадриванием самих себя.

Он заказал очередную порцию.

— Не слишком ли ты разбежался, Тэд?

Он не поднял глаза, а дождался, чтобы ему подали рюмку. Опрокинув содержимое залпом, он немедленно заказал еще и посмотрел на Джоанн.

— Побывайте на Амадине, майор Никол. Посмотрим, будете ли вы после возвращения по-прежнему проповедовать воздержание…

«Когда Тора Соам опустит топор мести на наших врагов на Амадине, я приму во внимание его мнение…»

Амадин… Бои на этой планете были лишь мелкими эпизодами войны, но война была развязана по вине именно этой планеты.

В чирн-ковахе Джоанн пыталась объяснить себе, зачем ввязалась в эту войну. В голове у нее часто звучал голос, преподающий азы недавней истории…

…Планета Амадин была заселена несколькими волнами иммигрантов — как людей, так и драков; тех и других влекли туда огромные залежи полезных ископаемых. В колонизации принимали участие многочисленные частные компании, принадлежавшие представителям обеих рас; самые крупные из них назывались «ИМПЕКС» (земляне) и «ЯЧЕ» (драки).

Хотя некий Низак с планеты Тиман числился третьим среди крупнейших инвесторов на Амадине, иммигрантов с Тимана на планете не было. Низаку принадлежала орбитальная станция, на которой до начала военных действий все главные горнообогатительные компании перерабатывали добытую на планете руду.

После поражения партии центристов, в которой были и драки, и люди, в политике обеих рас на планете возобладали экстремисты. Появился Фронт Амадина — партия людей и Ка-Маведах — самая влиятельная политическая организация на части планеты, контролируемой драками. После устранения с политической арены центристов обеих рас начались террористические акты.

Терроризм на Амадине… Как его жертвы, так и свидетели предпочитали помалкивать о пережитом и увиденном. Тамошние ужасы превосходили всякое понимание. Людей находили еще живыми, но с рассыпавшимися в труху от удара звуковых волн скелетами. Драков находили со вспоротыми животами, с живыми зародышами на пуповине…

— Джоанн Никол!

Она очнулась. С ее стороны в машину поступал теплый воздух. Дверца была распахнута.

— Баадек?

— Я. Вот вам сухое платье. Я высушил ваши сандалии.

Она дотянулась до платья, забрала сандалии.

— Где мне переодеться?

— Можно прямо здесь, в машине.

— Где я могу уединиться, чтобы переодеться?

— Уединиться? А зачем?

— Потому что я хочу переодеваться без свидетелей.

Озадаченное молчание.

— Можно, наверное, воспользоваться вот этой сторожкой у ворот. — Джоанн почувствовала на своей руке прикосновение драка. — Идемте со мной.

— Что ты собираешься делать с Кия?

Баадек помог ей выбраться из машины. Она почувствовала под ногами мягкую траву, лицо согревали теплые солнечные лучи. Баадек вздохнул.

— Что делать с Кия? Хороший вопрос, Джоанн Никол. Он вечно повторяется и всегда звучит уместно. Сюда, пожалуйста.

Джоанн повели по нескончаемой лестнице. Потом началась вереница залов и коридоров. У каждой двери стояла охрана, с которой Баадек переговаривался шепотом. Наконец Джоанн оказалась в залитой солнцем комнате; солнце она ощущала кожей. Там звучало сразу несколько негромких голосов; постепенно она узнала один из них — голос самого Торы Соама.

— Вот и вы, Джоанн Никол! Наконец-то!

Она кивнула, напрягая слух. Овьетах обратился к Баадеку:

— Где Кия?

— В своих апартаментах, Овьетах. Кия нездоровится.

Молчание Торы Соама было многозначительнее любой самой пространной тирады.

— Надеюсь, ваше путешествие из чирн-коваха не вызвало у вас нареканий, Джоанн Никол?

— Оно было очень поучительным.

Она услышала, как Тора Соам отворачивается.

— Коллеги, перед вами человек, Джоанн Никол.

Послышалось озадаченное покашливание, зашелестели бумаги, задвигались стулья.

— Пойдем со мной, Баадек. — Тора Соам взял Джоанн за руку и вывел в другое помещение. — Я прошу у вас прощения за моих коллег, Джоанн Никол. Однако примите во внимание, что вы — первый живой человек, которого им доводится лицезреть.

— Понимаю.

— Сегодня вечером я преподнесу вам сюрприз; а пока Баадек покажет вам ваши апартаменты. На территории имения есть всего несколько мест, куда вам не разрешается заходить; об этом позаботится охрана. В остальном же вы свободны перемещаться, где вам вздумается. Баадек временно будет заменять вам глаза, он же позовет вас на вечернюю трапезу. Мне бы хотелось, чтобы вы разделили ее с нами.

Джоанн кивнула.

— Непременно.

— Превосходно. А теперь я вынужден вернуться к делам. Баадек!

— Слушаю, овьетах.

— Когда Кия придет в себя, пришли его ко мне. Я весь вечер проведу в библиотеке.

— Будет исполнено, овьетах.

Шаги Торы Соама стихли. Баадек взял Джоанн за руку и повел по нескончаемым коридорам. По пути Джоанн скользила пальцами левой руки по каменной поверхности стены, пытаясь запомнить все изгибы и повороты.

— Баадек!

— Слушаю, Джоанн Никол.

— Почему все здание сложено из тесаного камня?

— Так пожелал, должно быть, Тора Кия — основатель рода, а не тот, с которым вы знакомы.

— Это здание выросло тогда же, когда была заселена планета Драко?

— Примерно тогда. Оно очень красиво. Камни самых разных пород и цветов.

Идя по очередному коридору, Джоанн напряженно размышляла.

— Ответь, Баадек, почему народ, владеющий металлами, пластмассой, кирпичной кладкой любого вида строит замок из грубого камня?

Баадек некоторое время шел молча, потом остановил Джоанн и остановился сам.

— Я искал в ваших словах скрытый смысл, но не нашел его. Неужели вам это действительно непонятно?

— Действительно. Это должно было быть очень длительное и дорогое строительство, что просто нерационально, учитывая наличие более эффективных методов и материалов.

— Повторяю, Джоанн Никол: это очень красивое здание. — Баадек шагнул в сторону. Она услышала звук открывающейся двери. — Вот и ваше жилище.

11

Малтак Ди нарисовал на доске круг и квадрат и соединил фигуры двумя линиями. Первому ученику он задал вопрос:

— Ниат, сколько существует разных путей от круга к квадрату?

— Два пути, джетах.

— Ступай, Нетах. Ты не сможешь учиться.

Обращаясь ко второму ученику, Малтак Ди спросил:

— Оура, сколько существует разных путей от круга к квадрату?

— Если по этим двум путям много раз пройти взад-вперед, то их наберется много.

— Можешь остаться, Оура: вероятно, ты сможешь учиться. Обращаясь к третьему ученику, Малтак Ди спросил:

— Ириса, сколько существует разных путей от круга к квадрату?

— Бесконечное количество, джетах.

— Ты должен остаться, Ирриса: пожалуй, в один прекрасный день ты сам сможешь учить других.

Предание о Малтаке Ди, Кода Нишада, Талман.

Заведя Джоанн — по очереди — в комнаты для встреч, развлечений, туалета, омовений, сна и медитации, Баадек оставил ее одну, обещав позвать на ужин. Уходя, он еще раз поблагодарил ее за то, что она не сообщила Торе Соаму о поведении Кия.

Приняв с грехом пополам ванну, Джоанн легла отдыхать. Позже, потянувшись за платьем, она обнаружила на его месте не прежнее, а другое — из легкой и гладкой ткани, которую можно было сравнить разве что с паутиной; на теле оно напоминало пленку, специально приспособленную для массажа. Вместо открытых сандалий она наткнулась на мягкие сапожки с меховым подбоем. При всей своей красоте замок Торы Соама был, судя по всему, довольно прохладным, отсюда и соответствующая одежда.

В ожидании Баадека она стала бродить вдоль стен, пытаясь мысленно нарисовать план апартаментов и расставить мебель.

Все помещение представляло собой круг, разбитый на шесть сегментов; каждый сегмент-комната выходил в центральный холл, тоже круглый. Сегменты походили на дольки апельсина, усеченные с обоих концов. Плоской была только поверхность пола. Посередине каждой комнаты стоял предмет или предметы, соответствующие назначению помещения. В центральном холле насчитывалось шесть дверей.

Только теперь для Джоанн стали приобретать смысл дракские выражения, казавшиеся раньше загадочными: «приветствовать с распахнутыми дверями», «встречать при закрытых дверях» — речь шла о степени доверия хозяина к гостю. Комната для встреч была пустой: здесь можно было разве что побеседовать стоя. В комнате для развлечений стояли глубокие мягкие кресла и диваны. Открыть центральную дверь, в комнату для встреч, и дверь в комнату для развлечений было равносильно предложению остаться подольше. Открыв же дверь в туалетную комнату, хозяин тем более предлагал гостю не торопиться с уходом. Ну а если распахивались двери в ванную, спальню и помещение для медитации, то это предполагало такую глубокую стадию интимности, о содержании которой Джоанн оставалось только гадать.

Завершив первый, беглый обход, она зашла в комнату для медитации, прикрыла дверь и уселась на подушки в центре, чтобы дождаться здесь вызова на вечернюю трапезу.

По прошествии нескольких минут, когда она достаточно расслабилась, ей показалось, что в комнате загорелся мягкий зеленый свет с темными и светлыми прожилками. Она поднесла руки к глазам, но глаза были, конечно, ни при чем: свет зажегся у нее в голове.

Она опять расслабилась, решив не препятствовать свету. Сначала ее охватило полуобморочное состояние, но ненадолго: его сменило чувство небывалого, всеохватного покоя. Один за другим расслаблялись напряженные мускулы, тело становилось податливым…

Ей вспоминались счастливые мгновения с Малликом, к которым на этот раз не примешивалась привычная боль. Она раскрыла себя для неудержимого потока любви.

В чреве Джоанн рос их ребенок.

Маллик прижимался ухом к ее животу, прислушиваясь.

«Ты все равно ничего не расслышишь, Маллик: еще слишком рано».

Ухо все теснее прижималось к ее животу, рука покоилась у нее между ног.

«Если это ребенок Маллика Никола, то ему пора просыпаться».

Она со смехом стала гладить его лицо…

При обороне «Сторм Маунтейн» был незабываемый момент — момент любви, гордости, неистовой радости.

Склоны были завалены трупами, но тзиен денведах обращены в бегство. Ее подчиненные знали, что это не победа, и не возносили благодарственных молитв: им было известно, что при следующей атаке они все равно будут раздавлены и большинство из них не проживет и двух часов.

И все же они обратили в бегство тзиен денведах!

По окопам прокатились крики и улюлюканье. Несколько секунд — и весь остаток гарнизона взорвался оскорбительными воплями в адрес отступивших драков; она уловила и свой голос в шуме всеобщего ликования.

Тзиен денведах отступают!

То была иная, более сильная форма любви, чем любовь мужчины и женщины. То было братство, скрепленное пролитой кровью и непролазной грязью; вместе они преградили путь неприятелю й обратили его в бегство. Они прошли крещение в огненной купели и выжили, чтобы торжествовать при виде отступающей дракской пехоты.

Рядом с Джоанн упал в грязь Морио Тайзейдо. До нее донесся его хриплый голос:

— Если бы сейчас меня настигла смерть, я бы умер счастливым. Мы их опрокинули! Это же надо, черт возьми, опрокинули!

Свет вспыхнул снова, и одна часть сознания Джоанн спросила у другой, не была ли эта радость призывом к сражению, к войне, к смертоубийству; если да, то как быть со здравыми суждениями?

Все правила были попраны, последствия происходящего не принимались в расчет; не учитывалось ничто, кроме одного: драки отступают!

В тот крохотный отрезок времени остатки гарнизона торжествовали победу…

Но тут перед ее мысленным взором живо, словно на сцене, разыгралось «Предание о Лите» из «Кода Овсинда».

«Лита придумал для своих учеников игру.

Одному из учеников выпадал жребий начать игру: первый ход состоял в том, чтобы изобрести три первых правила игры. И игра, и правила могли быть любыми.

Следующий игрок мог либо воспользоваться этими тремя правилами, либо изобрести новые. Правила и изменения в них становились известны только по ходу самой игры, их следовало вычислять по действиям изобретателей правил. Даже условия выигрыша менялись ежеминутно.

Успешнее всего действовал тот, кому удавалось в ожидании своего хода понять все правила, после чего изобрести правило или критерий выигрыша, перечеркивающие преимущества, полученные предыдущими игроками в результате их собственных изобретений.

К тому времени, когда Лите наставал черед ходить, игра превращалась в кошмарный клубок правил — как видимых по положению самой игры, так и, по большей части, невидимых. Лита выигрывал, говоря просто:

— Я выиграл.

Всегда находился ученик, возражавший:

— Вы не можете выиграть, джетах. Система существующих правил этого не позволяет.

— Прекрасно позволяет. Правило, изобретенное мною, гласит: «Когда наступает моя очередь ходить, я выигрываю».

— Но то же самое мог сделать первый же игрок! Так мог бы поступить любой из нас!

— Мог бы, но первым это сделал я».

Зеленое свечение в голове померкло, сменившись теплой, обволакивающей чернотой. До ее слуха долетел голос — голос Баадека:

— Джоанн Никол! Пора на вечернюю трапезу!

Она продолжала молча вспоминать только что привидевшееся. Потом опомнилась, встала, подошла к двери и распахнула ее.

— Баадек!

— Я здесь. — Голос звучал совсем близко. — Когда вы впредь, воспользовавшись комнатой для медитации, не захотите, чтобы вас беспокоили, будьте добры, закройте входную дверь в апартаменты.

— Благодарю. Что такое сокрыто в комнате для медитации, что позволило мне увидеть столько замечательного?

— Ничего, кроме вас самой. Это древнее устройство, позволяющее заглянуть в себя.

— А этот свет, зеленый свет… Он казался настоящим.

— Обычно он синий, у драков.

Джоанн стала ощупью пробираться в коридор, но по пути ее внезапно задержала рука Баадека.

— В чем дело, Баадек?

— Поймите, Джоанн Никол, я не люблю людей.

— Кто просит тебя о любви?

— Но лично перед вами я в долгу, — продолжил он после короткой паузы. — Будьте очень осторожны во время ужина. Сегодняшние гости Торы Соама — это пять магистров Талмана и один человек. Я не могу догадаться, какая роль отведена им, какая — вам.

— Зачем меня предупреждает тот, кто не любит людей?

Драк усмехнулся.

— Я не знаток путаных правил и игр. Я просто умею быть преданным. Будучи преданным роду Тора, я считаю себя защитником Торы Кия. Вы помогли мне защитить его, поэтому моя преданность распространяется и на вас — до некоторой степени.

— Я ценю твое расположение, Баадек, — молвила она после паузы, — только не понимаю, против чего ты меня, собственно, предостерегаешь.

— На это мне сложно ответить. Не хотелось бы, чтобы вы выдали себя или то, что представляет для вас ценность. Полагаю, этим вечером все будет складываться так, чтобы вы это сделали.

После бесконечного петляния по коридорам Баадек и Джоанн оказались в анфиладе просторных помещений. Об их объемах свидетельствовало эхо, сопровождавшее их шаги и разговор. В одном из помещений раздавались голоса и пахло изысканной едой. Там их поджидал Тора Соам.

— Хорошо ли вы чувствуете себя этим вечером, Джоанн Никол?

— Да, благодарю.

— Превосходно. — Джоанн услышала шорох его одежд. — Я обещал вам сюрприз. Вот он!

Решительные шаги.

— Привет, майор.

— Бенбо? — Джоанн вытянула руки. — Бенбо?

— Он самый, майор. — Мужские руки обняли ее за плечи.

Внутри у нее что-то оборвалось, ноги перестали ее держать. Бенбо успел подхватить Джоанн и не позволил шлепнуться на каменный пол.

Рядом раздался голос Торы Соама, полный озабоченности:

— Вам нездоровится, Джоанн Никол? — Голос сменил адресата. — Ее только что выписали из чирн-коваха.

— Думаю, с ней все в порядке, овьетах, — ответил ему голос Бенбо. — Просто мы многое пережили вместе и давно не виделись.

— Ты-то как, Бенбо? Проклятие! Как ты, Бенбо, черт?

— Отлично, майор. Лучше не придумаешь. — Теперь адресата сменил его голос. — Через минуту она придет в себя, овьетах. Можно нам немного побыть одним?

— Конечно, Эмос Бенбо. Воспользуйтесь вот этим диваном.

Бенбо повел ее через комнату, опустил на мягкие подушки, сел рядом. До нее донесся голос Торы Соама:

— Это только половина моего сюрприза для вас, Джоанн Никол. Другая половина ждет вас среди гостей и зовется Леонидом Мицаком.

— Мицак… Настоящие посиделки в кругу семьи.

— Не уверен, что правильно вас понял. Желаете, чтобы я прислал его сюда?

— Не надо, Тора Соам. Мне бы хотелось немного побыть вдвоем с Бенбо. Пускай Баадек позовет нас, когда ужин будет готов.

— Разумеется. Увидимся. Идем, Баадек.

Их шаги стихли за дверью. Джоанн повернулась к Бенбо.

— Как ты здесь оказался, Эмос?

— Хотелось бы мне это знать, черт возьми! — засмеялся Бенбо. — На Дитааре меня тряхнуло и обожгло, а теперь я — почетный гость овьетаха Торы Соама, самой главной здешней шишки. — Он понизил голос. — Что у вас с глазами, майор?

Джоанн тряхнула головой.

— Временная слепота. Ничего, пройдет. Что с тобой произошло после налета?

— Я отнес вас в безопасное место — так мне тогда казалось, а сам побежал на полигон, посмотреть, что стало с нашими ребятами. Вам что-нибудь о них известно?

Она кивнула.

— От Мицака.

— Что тут вообще происходит, майор?

— Не знаю. После налета я оказалась на попечении у Торы Соама.

Что это означает и почему — понятия не имею. А ты?

— Меня подобрали, привезли сюда, выгрузили. Два типа, с которыми не особенно поспоришь. Больше я ничего не знаю.

Откуда-то донесся голос Баадека:

— Вечерняя трапеза готова. Желаете присоединиться к остальным?

Джоанн с трудом встала.

— Спасибо, Баадек. Мы сейчас.

Джоанн притянула к себе Бенбо и зашептала ему в ухо:

— Ты спрашиваешь, что здесь происходит? Не знаю. Но мне посоветовали проявлять за ужином осторожность. Так что держи рот на замке, пока тебе не зададут прямой вопрос, а отвечая, будь настороже. Гости Торы Соама — драки, магистры Талмана…

В сознание Джоанн вдруг закралось смутное подозрение, она уловила слабый цветочный запах. Подозрение было немедленно и с возмущением отброшено.

— Что все это значит, майор?

Джоанн покачала головой.

— Ничего. Просто помни, что каждое твое слово дает им массу информации.

Джоанн предоставили место на длинном кольцеобразном диване; справа от нее расположился Бенбо, за Бенбо — Леонид Мицак. Дальше справа было место Торы Соама. Напротив нее расселись пятеро магистров Талмана. В центре кольца стояли блюда. Тора Соам начал ритуал.

— Вот горький сорняк, который мы вкушаем в память о мадахе. Да будет нам заказан путь туда.

Джоанн услышала, как талманцы берут со столика в центре кольца зерна и кладут их назад. Тора Соам продолжал:

— Вторая наша трапеза — фрукты. Мы говорим: «Вот фрукты из Иррведен, за который сражалось племя маведах».

Все взяли чудные луковицы и клубни, считавшиеся у драков фруктами. Бенбо передал Джоанн ее порцию; у нее свело скулы и заслезились глаза от горечи сырых плодов.

— Третья наша трапеза пуста в память о Миджие, предавшем народ свой огню, лишь бы не покоряться маведах.

В воздухе запахло горелым.

— Четвертая же трапеза, вечерняя, прославляет победу Ухе и объединение Синдие. Трапеза эта вкушается вечером; начнем же наш праздник.

Настало время насыщения. Джоанн уписывала непривычные на вкус сорта мяса, салаты, мороженое, сыры, пока желудок не сигнализировал, что пора остановиться. Вскоре, судя по звукам, насытились и остальные; стол очистили от яств. Бенбо сунул ей в руки горячую кружку.

— Держите, майор. На вкус — расплавленная резина, остуженная в тазу с грязными подштанниками.

Пока она потягивала жидкость, Баадек исполнял сложную процедуру представления гостей хозяину дома. Тора Соам, разумеется, всех отлично знал, поэтому в знакомстве больше нуждались гости. Баадек вставал за спиной у представляемого и провозглашал:

— Овьетах, перед вами гость — джетах Зай Каида, первый заместитель председателя Палаты драков. — Короткое перемещение. — Овьетах, перед вами гость…

Все драки оказались важными персонами. Рядом с первым заместителем председателя Палаты, главного органа дракской власти, сидел Рада Гиа, начальник связи Флота драков с Палатой, дальше — Ксалта Лов, нуджетах — второй магистр талман-коваха, Суинат Пива, овьетах фанген-коваха — школы постановки общественных целей, и Викава Минозе — начальник Денве Иркмаан, департамента по людям в Палате драков.

Баадек остановился позади Мицака.

— Овьетах, перед вами гость — Леонид Мицак, ученик талман-коваха. — Шаги. — Овьетах, перед вами гость — Эмос Бенбо, вемадах. — Баадек остановился позади Джоанн. — Овьетах, перед вами гость — Джоанн Никол, вемадах.

Тора Соам открыл переговоры.

— Коллеги-магистры, я вижу, как вы удивлены тем, что видите за нашей трапезой людей. Я все объясню. В качестве овьетаха фанген-коваха Суинат Пива находится в курсе того, что талман-ковах, опираясь на свои возможности, ожидает перемирия между нашими силами и Соединенными Штатами Земли.

Драки оживленно заговорили между собой. Всех заставил смолкнуть низкий голос, свидетельствующий о почтенных летах.

— Соам, насколько обоснован этот прогноз?

— Он обоснован всеми средствами, имеющимися в распоряжении коваха, уважаемый Зай.

— Это чрезвычайно важно, — прошипел Зай Каида. — Почему о прогнозе не информирована Палата?

— Просто есть… Тише! — Дракское начальство притихло, и Тора Соам продолжил: — Осуществимость прогноза и польза перемирия зависят от множества параметров. Перемирие последует немедленно после сражения, о котором тоже уже многое известно. Это — вопрос тактики; Палата и Флот скоро получат наши выкладки в свое распоряжение.

— Какое это имеет отношение к людям, Соам? — спросил кто-то.

— Викава Минозе, вы заведуете Денве Иркмаан. Но говорили ли вы когда-нибудь с людьми?

— Нет, — прозвучало после паузы. — Что же из этого следует?

Тора Соам тоже не спешил с ответом.

— Перемирие может продлиться совсем недолго, после чего опять возобновятся бои; а может произойти и так, что установится мир. По случаю перемирия драки и люди встретятся для того, чтобы разрешить свой конфликт мирными средствами. Состоятся переговоры. Согласно прогнозам талман-коваха, вы пятеро, либо ваши заместители, будете представлять на этих переговорах Палату драков при условии, что упомянутое сражение произойдет на предстоящей неделе.

— Враг есть враг, овьетах, — возразил Викава Минозе. — Мы просили вас объяснить, почему за столом присутствуют эти… люди.

Ответ Торы Соама прозвучал медленно и раздумчиво.

— Начав переговоры с людьми, вы будете располагать возможностью положить конец этой войне. Будет у вас и иной путь — швырнуть три сотни миров, дракские и людские, в пекло взаимного истребления.

— Ответьте нам, Соам, какое это имеет отношение к присутствию здесь этих… других гостей? — не выдержал Зай Каида.

— Все очень просто, уважаемый Зай. Что бы ни воспоследовало — мир или возобновление войны, — здравый смысл диктует, что наилучший способ последовать талме — сделать разумный выбор, а не пойти на поводу у невежества, злобы или случайности. Для того чтобы согласиться с этим утверждением, не обязательно заглядывать в диаграммы. Если у всех вас появится хотя бы минимальный опыт общения с людьми и понимания их мышления, шансы разумного проведения и успешного исхода переговоров резко возрастут…

— Погодите! — раздался вдруг голос Торы Кия.

— Уважаемые гости, перед вами Тора Кия, мой первенец. Почему ты нас прерываешь, Кия?

Приблизились громкие шаги.

— Увы, родитель мой, ты не учел в своей игре двух важнейших участников переговоров. Где Маведах? Где Фронт Амадина?

Рада Гиа презрительно фыркнул.

— Я отказываюсь вести переговоры с Фронтом. Или это отвечает замыслу вашей игры? — осведомился он у Торы Соама и снова обратился к Кия: — Интересы Фронта будут представлять Соединенные Штаты Земли, а интересы Маведах — Палата драков.

Тора Кия усмехнулся.

— О нет, уважаемый родительский гость! Интересы Палаты драков и интересы Маведах — не одно и то же.

Сержант Бенбо впервые подал голос:

— Рада Кия, если Фронт не примет участия в переговорах, мира не видать. Если такие переговоры начнутся, Фронт Амадина обязательно захочет послать на них собственного представителя. Фронт желает завершения войны, но на определенных условиях. То же самое можно сказать о Маведах.

— Как твое имя, человек? — обратился Тора Кия к сержанту Бенбо.

— Эмос Бенбо.

— Служил ли ты на Амадине, Эмос Бенбо?

— Да. А ты?

— И я.

— Кия и этот человек правы, — сказал Зай Каида. — На переговорах должно быть четыре стороны. Предлагаю включить Тору Кия как представителя Маведаха и Эмоса Бенбо как представителя Фронта Амадина.

Джоан услышала, как встает Мицак. Голос его звучал взволнованно.

— Я не желаю участвовать в этой игре, овьетах. Я — ученик талман-коваха. Поэтому мои приоритеты и мой метод мышления не позволят мне полноценно действовать в роли представителя земной стороны.

— Вы — человек, Мицак, — безапелляционно заявил Тора Соам. — Каковы бы ни были ваши взгляды и метод мышления, первое, с чем придется свыкнуться переговорщикам-дракам, — это ваше лицо.

Джоанн услышала, как Мицак снова садится.

— Итак, уважаемый Зай, в заседании участвуют все четыре стороны. Кто начнет?

— Подобными играми предпочтительнее было бы заниматься в стенах коваха, — проворчал Зай. — Что ж, пускай все стороны сформулируют свои цели: чего каждая сторона намерена достичь на переговорах. Когда мы познакомимся с диаграммами…

— Никаких диаграмм не будет, первый заместитель, — прервала его Джоанн. — Люди-переговорщики не знакомы с талмой.

— Но у людей должен существовать какой-то ее эквивалент.

— Ситуационная оценка, формулировка цели, прокладка пути не являются у людей систематизированными дисциплинами.

Первый заместитель председателя Палаты Зай нетерпеливо засопел.

— Так или иначе они ставят перед собой цели.

Мицак не сдержал усмешки.

— Ставят: силой, напыщенностью, гладкозвучными, но полными субъективизма фразами, которые нельзя воспринимать буквально. Истинную цель придется выискивать в словесном тумане, которого они напустят, и в их действиях, которые будут, скорее всего, противоречить и толике правды, содержащейся в их словах.

На дракской половине стола установилась недоуменная тишина. Наконец овьетах фанген-коваха Суинат Пива не удержался и со смехом проговорил:

— Мне понятен замысел вашей игры, Тора Соам. Очень разумно. Примите мои поздравления.

— Благодарю вас, Пива. Мы можем продолжить.

— Конечно. Но поскольку в основе этой войны лежит Амадин, пускай первыми выскажутся Фронт и Маведах.

Джоанн почувствовала, как Бенбо встает с места.

— Кажется, я могу сэкономить вам время. Позиции Фронта и Маведах схожи. Фронт не успокоится, пока все до одного драки на Амадине не погибнут или не будут удалены с планеты.

Он сел. Слово взял Тора Кия.

— Маведах тоже не согласится на иное решение, кроме полного истребления либо удаления с Амадина всего человеческого населения. Оставляет ли это хоть какую-то надежду на решение задачи, Тора Соам?

— По всей видимости, нет, Кия. Однако ты, надеюсь, уже обратил внимание, насколько ошибочно полагаться в своем ответе на одну видимость. Джоанн Никол, не выступите ли вы от имени Соединенных Штатов Земли?

Она потерла виски, освежая в памяти предания Талмана. Вся талма состояла из правильного выбора целей и ограничения желаемого рамками возможного. Однако ей было трудно мысленно разложить все по полочкам.

— Я бы сперва выслушала позицию Палаты драков.

Драки ответили на это одобрительным бормотанием. Потом слово взял Зай Каида.

— В самых общих чертах, мы бы предложили прекращение боевых действий или, по крайней мере, ограничение их непосредственно Амадином. Дракский флот оставался бы в полной боевой готовности, как и вооруженные силы Соединенных Штатов. Однако между ними больше не происходило бы столкновений.

— Прекращение огня?

— Совершенно верно.

Джоанн поразмыслила над словами Зая Каиды.

— Если война на Амадине может продолжаться без вмешательства обеих сторон, то зачем мы вообще воюем? Перемирие должно распространяться и на Амадин. Враждующие стороны должны быть разделены охраняемой демилитаризованной зоной.

— Кто будет охранять демилитаризованную зону? — осведомился Зай Каида.

— Третья сторона, приемлемая для вас и для нас, или совместные дракско-земные силы.

— С этим можно бы было согласиться. Но проблемы с Амадином это не решает. Эмос Бенбо?

— Да?

— Какой была бы позиция Фронта, если бы мы заключили перемирие и организовали демилитаризованную зону, как предлагает Джоанн Никол?

— Позиция остается неизменной: Фронт не сложит оружия, пока на Амадине не погибнет последний драк.

— А как же демилитаризованная зона?

— При чем тут она?

Джоанн дернула Бенбо за руку.

— Хватит придуриваться, Эмос!

Она почувствовала, как его мышцы каменеют под ее пальцами.

— Я не придуриваюсь. Тора Кия знает, что я не шучу.

— Тора Кия? — удивился Зай Каида.

— Человек говорит правду. У Маведах с людьми старые счеты. Маведах не согласится ни на что другое, кроме полного очищения Амадина от людей.

— Ваша позиция, Эмос Бенбо, не позволяет заработать механизмам талмы. Ваша сторона должна проявить хоть какую-то гибкость, в противном случае конфликт не будет разрешен.

— Пускай Маведах проявляет гибкость.

Тора Кия засмеялся.

— Родитель мой, твоя слепота кромешнее слепоты Джоанн Никол. Разве ты не видишь, что Фронт и Маведах презирают любые правила?

На них не распространяется ни талма, ни представление о конечной цели. Они даже готовы пойти наперекор собственным интересам. Маведах желает полного уничтожения Фронта, Фронт — полного уничтожения Маведах, и точка!

— Это ни к чему нас не приведет, Кия.

— Родитель мой, пока ты сам не побудешь на Амадине, ты не поймешь, к чему приводит подобная позиция. Но я и так скажу тебе, к чему она приводит. Она приводит к смерти. На Амадине царствует смерть.

Джоанн услышала шаги Кия, покинувшего комнату. Заговорил Бенбо, повторив Торе Соаму примерно то же, что только что вещал Тора Кия. Джоанн тем временем вспоминала короткий, но памятный момент отступления тзиен денведах во время штурма укреплений «Сторм Маунтейн».

Пространство сжалось в тот момент до крайности. Драки обращены в бегство — вот единственное, что принималось тогда во внимание, все остальные соображения перестали существовать. На холодную голову было бы нетрудно сообразить, что сопротивление все равно бессмысленно. Однако на Кетвишну не нашлось людей с холодной головой на плечах. Каждый думал только о сведении счетов с драками и плевать хотел на все остальное.

Голос Торы Соама проник в ее сознание, несмотря на усиливающуюся головную боль.

— Что скажете на это вы, Джоанн Никол?

Она встала.

— Я возвращаюсь к себе. Ваша игра не дала результата, Тора Соам. И дело не в том, что кто-то из нас желал именно такого исхода. Просто провал был неизбежен. Если перемирие заключат, оно вскоре будет нарушено, ибо иного не дано. Война возобновится. Прежде чем появится решение, прольется еще немало крови. — Она вытянула руку. — Баадек!

Драк поймал ее руку.

— К вашим услугам.

— Проводи меня. Хватит с меня этих глупостей!

12

В отсутствие ключа дверь — это часть стены. В отсутствие двери ни к чему ключ. Дверь и ключ к ней вместе представляют собой проход для разума. В отсутствие разума ни ключа, ни двериу ни прохода не существует.

Предание о Лите, Кода Овсинда, Талман.

Среди ночи она очнулась; в голове шевелились обрывки привидевшегося кошмара, губы сами шептали имя Маллика. В коридоре раздались и стихли чьи-то тяжелые шаги. Вспомнив, что все двери плотно закрыты, Джоанн облегченно перевела дух и дала волю мыслям. Подобно Эаму из предания, узнавшего напряжением мысли о скорой гибели планеты Синдие, Джоанн положилась на силу собственных мыслей.

Тело раскалывалось от боли. Поняв, что это томление по Маллику, она заставила себя забыть боль. Ей было о чем поразмыслить, помимо зова плоти.

Званый ужин у Торы Соама… Хороший замысел, завершившийся полным крахом. Человек столь же высокого ранга, как хозяин дома, пригласивший к себе вершителей судеб своей расы, счел бы себя униженным и раздавленным. Гости чувствовали бы себя не лучше. Однако выходя вместе с Баадеком из комнаты, Джоанн услышала, что драки возобновили беседу как ни в чем не бывало — мирно, даже дружески.

Шло обсуждение игры — подобно тому, как люди обсуждают только что законченную карточную партию. В голове тут же прозвучал сигнал тревоги: ведь эти существа — не люди, и речь идет о далеко не шуточных делах.

Между тем она не случайно все чаще забывала, что имеет дело не с людьми. Всех их вполне можно было себе представить и в человеческих ролях.

Баадек оставил Джоанн у ее двери, чтобы вернуться за Бенбо и Мицаком. Казалось бы, она сгорала от желания наговориться с людьми, однако как только ей захотелось побыть одной в комфортабельных апартаментах, она прибегла к помощи Баадека. Почему?

Она села и протерла глаза. С тех пор, как перед ней померк свет, она неустанно обобщала свой опыт общения с драками и находила для них человеческие аналогии.

Венча Эбан, драк, моющий полы в больнице — чирн-ковахе… Это был, конечно, драк, и она отлично это знала, тем не менее называла его про себя «нянечкой-уборщицей». И неспроста: Эбан был простым и симпатичным работягой.

Или Баадек, старый слуга в семье… Джоанн представляла его бывшим рабом из банальной киноистории: вот он бежит, размазывая слезы по черной физиономии, навстречу старому хозяину, возвращающемуся с войны.

А кто же Тора Соам, черт возьми?

Вопрос потонул в окружающей ее темноте, сменившись четким ответом: отец Маллика, Элием Никол! Всегда, насколько она помнила, Элием Никол был единственным знатоком законов и советчиком на все случаи жизни в рыбацкой деревушке Кидаге, спокойным и рассудительным. Любая проблема односельчан рано или поздно находила разрешение благодаря его усилиям.

Чаще всего положительное решение практически ничего не стоило попавшему в переплет. Тем не менее все хорошо знали, что Элием далеко не альтруист: он решал задачки из любви к искусству. Ему удалось заразить этой страстью и Джоанн. Чем сложнее и абстрактнее была задачка, тем сильнее было желание девушки ее решить.

Элиема величали в Кидаге «судьей» задолго до его назначения на эту должность. Тора Соам был таким же, как Элием Никол, мировым судьей, только с другим, чужим голосом; впрочем, даже голос его становился с каждой секундой все менее чужим.

Высокопоставленных драков по другую сторону стола она представляла себе седым и тучным земным начальством. Зай Каида, первый заместитель председателя Палаты, даже был награжден в ее воображении конкретной внешностью, лицом. Она долго ломала голову, откуда взялось это лицо, и в конце концов вспомнила: генерал Делл, начальник штаба в гарнизоне «Сторм Маунтейн»! Старый снисходительный генерал Делл…

Морио часто говорил, что генерал удочерил Джоанн. В некотором смысле, так оно и было.

Она покачала головой. Ей представлялось, что она находится в центре громадного лабиринта, что ей навязано участие в игре без правил и без промежуточных и конечных целей. Как тут было не вспомнить Литу, дразнившего своих учеников игрой в «я выиграл!» и ловившего их в сеть непознаваемой логики! И все же она ощущала настоятельную потребность постигнуть конечную цель, понять правила игры.

Одно было ей известно наверняка: эти создания — не люди, а драки. Немедленно подступившая к горлу тошнота способствовала развитию этой мысли: не просто не люди, а недруги, даже смертельные враги.

О, если бы она могла видеть! Только бы прозреть!

Оказавшись на самом краю бездонного колодца жалости к самой себе, она в ужасе отшатнулась. И тут же с ней заговорил Намваак со страниц Талмана:

«…И сказал Намвааку ученик:

— Джетах, Вселенная тонет в кромешной тьме. Зло это так всесильно, а я так мал и беспомощен! По сравнению с ним чернота смерти кажется ярким светом.

Намваак посмотрел на искривленный клинок и отдал его ученику.

— Там, где стоишь сейчас ты, дитя мое, стоял до тебя Точалла. Он тоже пребывал в полной темноте, у него тоже был нож. Но еще у Точаллы была талма».

Она резко села и напрягла слух, уловив новые колебания в воздухе. Потом она стала крутить головой в разные стороны, тщетно пытаясь определить направление, откуда доносится звук. Однако из-за нарочитой искривленности стен спальни, поглощающих звуки, ей казалось, что этот звук плывет к ней отовсюду.

Джоанн встала, добралась до двери и распахнула ее. Звуки стали чуть громче; она уже была готова определить их как нечто среднее между хрустальным перезвоном и дрожанием гитарных струн.

Музыка… Ноты, впрочем, не подчинялись привычной последовательности; то были, скорее, непостижимые метания по нотному стану, внушающие тоску и чувство одиночества.

Она нажала панель, отпиравшую все двери сразу, и ощупью переместилась ко входу в апартаменты. Звуки доносились откуда-то слева. Она колебалась: в эту сторону ей еще не приходилось удаляться.

Уперевшись левой ладонью в каменную стену коридора, она побрела на звук. Пока она шла, музыка несколько раз прерывалась, а потом возобновлялась; непонятная мелодия всякий раз сменялась другой, но не более понятной. Так она двигалась, пока резонанс не подсказал, что она добралась до просторного помещения с высоким потолком. Она оттолкнулась от стены, вошла в дверь и опять привалилась к стене.

Музыка, которой она внимала, звучала все тоскливее. Джоанн позволяла музыке вливаться ей в душу, не проводя сравнений и отбросив все пристрастия. Музыка задела в ее душе болезненные струны, вызвав знакомые, но в то же время не поддающиеся определению чувства.

Музыка стихла, но для Джоанн она еще продолжала звучать.

— Кто здесь? Отзовитесь! — Голос принадлежал Торе Кия.

— Разве вы меня не видите?

— Нет, здесь темно. Чего вам надо?

— Я услышала, как вы играете. Я думала, что из-за руки вы больше не можете играть…

— Я могу играть оставшейся рукой.

Он шагнул к ней. Она напряглась, но Кия всего лишь взял ее за руку и подвел к дивану. Сев, Джоанн услышала, как драк отходит и снова берет инструмент. Поток звуков возобновился.

— Из ваших апартаментов доносился крик.

— Я кричала во сне.

— Баадек сказал мне, что вы не донесли моему родителю о том, что произошло в машине. Я благодарен вам за это.

— Я промолчала скорее ради Баадека, чем ради вас, Кия.

Он ответил негромким смехом:

— Разумеется. И все же я прошу у вас прощения за свое поведение и благодарю вас за ваше.

Она промолчала, и Кия заиграл снова. Звуки были нечеловеческими, как и сама тидна — арфа со стеклянными струнами. Зато теперь звучала совершенно иная музыка. Джоанн откинула голову на спинку дивана и прислушалась, стараясь понять значение неведомых музыкальных фраз. Музыка все время менялась; наконец зазвучало нечто знакомое.

— Что это, Кия?

Музыка смолкла.

— Мое собственное сочинение. Я написал его на Амадине. Оно вам что-то говорит?

— Здесь слышна человеческая музыка, темы из человеческих произведений. Я их узнала.

— Поймите, Джоанн Никол, сочинение, рожденное среди крови, заливающей Амадин, было бы ложью, если бы в нем звучали чувства одних бойцов Маведах, но не участников Фронта. Ваш композитор, Чайковский, мыслил точно так же, сочиняя музыку о войне: у него звучат мотивы как его собственного народа, так и вражеские.

— А что вы вообще знаете о музыке людей?

Он помолчал. Тидна была без особых церемоний поставлена на пол.

— Этот ваш Мицак сказал кое-что, показавшееся мне правдой. После игры, затеянной моим родителем, он спросил у меня, в чем различие между невежеством и глупостью, и сам же ответил на свой вопрос: невежество — добровольная глупость. Такое впечатление, что Мицак имел в виду всех нас: и людей, и драков.

— Игра вашего родителя? Так вы знали, Кия, что это игра? Ваши речи были частью вашей роли?

— Конечно!

— Зачем? Зачем вы приняли в этом участие?

— Мы живем по талме и потому все время играем. К тому же Тора Соам — мой родитель. Для игры ему потребовалась моя ненависть.

— Но вы знали, что это — игра?

— Все это — игры, Джоанн Никол. Все сущее — игра. Неужели, слушая в чирн-ковахе Талман, вы так ничего и не усвоили?

Джоанн услышала, как он снова берет свой инструмент. Прозвучало несколько аккордов, потом звуки оборвались так же внезапно, как возобновились.

— О Чайковском я знаю по той же причине, по какой мой родитель знает о поведении людей и других рас. Все подробно изучено. Я изучал музыку. Мой родитель изучал жизнь. Ведь перед войной люди изучали нас — разве нет?

— Изучали.

— Наши средства обработки информации благодаря развитию талмы многократно превосходят ваши. — Причудливая мелодия, навеянная пережитым Кия на Амадине, заполнила комнату. — Мой родитель владеет всеми возможными сведениями о людях, включая их знания.

— Но разведка Соединенных Штатов Земли…

— Это несерьезно. Вы подходите ко всему бессистемно и поверхностно, а мы заглядываем вглубь.

— Но все равно не можете избежать войны.

— Не можем, Джоанн Никол. Мы не можем.

Вновь зазвучало амадинское сочинение Кия; Джоанн буквально видела каждую ноту. Но были и провалы — места, где полагалось быть звукам, останься у исполнителя вторая рука.

— На этом можно было бы поставить точку. — Тидна опять была поставлена на пол. — Вы заметили места, которые должна бы была сыграть ампутированная рука?

— Да.

— Сочинение изменило бы духу Амадина, если бы в нем были все положенные ноты. Моя песня — калека, как и ее исполнитель.

Кия еще немного поиграл и опять прервался.

— Как странно, Джоанн Никол… В темноте, как, например, сейчас, я воспринимаю вас не как человека. И у вас перед глазами тьма. Чувствуете ли вы то же самое, что и я?

— Да. Для меня вы и я — просто… одушевленные существа.

— Я услышал ваш крик и отправился на разведку.

— Это был просто страшный сон, Тора Кия. Я в полном порядке.

Помолчав, Кия встал и шагнул к двери.

— Мне тоже снятся сны, Джоанн Никол. — Тора Кия боролся с обуревающими его мыслями и непрошеными речами. — Мне бы…Есть вещи… Мне о многом хотелось бы поговорить.

— Вот и поговорите со своим родителем.

Тора Кия обреченно засмеялся и двинулся к двери.

— Отдыхайте, Джоанн Никол.

— Подождите! — Она села прямо. — Почему со мной? Почему вам хочется говорить со мной?

Ответ драка прозвучал так, словно он исповедовался в величайшем грехе.

— С ними я не могу разговаривать о войне. О моей войне — не могу. Родитель всегда остается беспристрастным исследователем, Баадек никогда не воевал. А вы — солдат.

— Я — человек.

— Человек-солдат. — Тяжелые ботинки потоптались перед ней, и Тора Кия опустился на диван слева от нее. — Вы понимаете, что у меня больше общего с вами, чем с моей собственной расой?

Через мгновение тишина сделалась невыносимой.

— Я вас слушаю.

— Это какое-то извращение: я пришел говорить именно с вами! Но и сама война — извращение.

В ноздри Джоанн ударил резкий запах «пастилки счастья».

Тора Кия молчал так долго, что она уже решила, будто он задремал. Но он нарушил молчание.

— Иногда мне кажется, Джоанн Никол, что я опять в бою: запахи, звуки, крики — все как настоящее! Потом я снова оказываюсь в безопасности, в родительском доме. Я боюсь за свой рассудок. — Тора Кия засмеялся. — Врачи в чирн-ковахе говорят, что из-за этого я не могу родить. Мол, мои мысли не позволяют произойти зачатию. Скоро я состарюсь, и акт зачатия будет грозить моей жизни. Таким образом, прервется род Тора. — Он вздохнул. — Пастилка развязывает язык и мысли, но притупляет чувства.

Одного запаха наркотика хватило, чтобы у нее помутилось в голове. Положив руку на руку Кия, она нащупала коробочку с пахучим наркотиком. Прикоснувшись к нему кончиком пальца, она лизнула палец. Сначала она ощутила во рту горечь, потом ее охватили тепло и нега…

Вспышки света, скрежет металла, кровь, обломки костей, ошметки плоти, лицо с содранной кожей, грязевая топь…

В темноте по-прежнему звучал голос Торы Кия; голос этот свидетельствовал о боли и требовал понимания; это был собеседник, способный понять ее саму.

— Я тоже вижу войну, Кия. И наяву, и в снах. — От наркотика у нее кружилась голова. Она опустила ее на плечо Кия. — Как бы мне хотелось… Если бы мы могли…

Плечо Кия заколебалось от смеха.

— Иногда мне кажется, что Ааква по-прежнему жестоко забавляется со своими тварями.

…Откуда-то издалека звучал рассказ Кия об Амадине и тамошних ужасах; слушая его, Джоанн видела ужасы «Сторм Маунтейн» и кричала от страха. Ее плечи обняла рука, она прижалась лицом к груди Маллика, рука стала гладить ей лицо. Чужая рука, чужое лицо…

— Джоанн… Теперь ты в безопасности, Джоанн.

…Ей показалось, что она падает с головокружительной высоты. По лицу скользнуло что-то мягкое, потом раздался звук поспешно удаляющихся шагов…

— Джоанн Никол! Джоанн Никол!

Она открыла глаза, села прямо, снова закрыла глаза.

— Баадек?

— Баадек. Со мной человек, Мицак. Почему вы спите здесь?

Джоанн сжала пальцами виски. Голова отчаянно гудела.

— Что вам обоим от меня понадобилось?

— Я пришел, чтобы пригласить вас на утреннюю трапезу, тщетно осмотрел ваши апартаменты и обратился за помощью к Мицаку. Утренняя трапеза и Тора Соам по-прежнему вас дожидаются.

Она уронила руки на колени.

— Я не голодна. Хочу вернуться к себе.

— К вашему сведению, майор, в утреннюю трапезу входит напиток если и не со вкусом кофе, то хотя бы с теми же свойствами, — вмешался Мицак.

— Сегодня вы еще самодовольнее, чем обычно.

Не дождавшись ответа, она поднялась и позволила драку и землянину отвести ее сначала в апартаменты, потом в столовую. Там ее, Мицака и Зая Каиду опять представили хозяину, Торе Соаму. Усевшись и получив в руки емкость с горячей жидкостью, она услышала с противоположной стороны стола голос Торы Соама:

— Скажите, Джоанн Никол, в чем привлекательность препарата, который принимает Кия?

Едва не падая в обморок от пульсирующей головной боли, она ответила:

— Понятия не имею!

— Прежде запах этого препарата исходил только от моего чада, теперь же он исходит и от вас.

— Я его обычно не употребляю. В этот раз я прибегла к нему, чтобы расслабиться и побороть реакцию отторжения.

— С какой целью?

Она оставила этот вопрос без ответа, попивая горячую жидкость.

— С какой целью, Джоанн Никол? Объясните хоть вы, Мицак.

— Цели могут быть самые разные. Я не могу прочесть ее мыслей.

Голос драка стал угрожающим.

— Вы ходите по тонкому льду, человек!

— И тем не менее ее мыслей я прочесть не могу. Как и мыслей Кия. Обращайтесь за ответами к тем, кто способен их дать.

— Ты смеешь цитировать Талман драку, мне? — После многозначительной паузы Тора Соам спросил: — Вы сами когда-нибудь принимали этот препарат, Мицак?

— Да. Но я способен объяснить вам только то, с какой целью это делал я, но не она.

— С какой же?

— Я могу ответить, но не имею желания. Вас это не касается.

После продолжительного молчания Тора Соам тихо проговорил:

— Все мы находимся под влиянием сегодняшних обстоятельств.

Остаток трапезы прошел в гробовом молчании.

Позже, когда унялась головная боль, Джоанн Никол медленно брела в солнечных лучах по древней, выложенной камнем тропе имения Тора. Ее вели, поддерживая с обеих сторон под локти, Баадек и Мицак. Одна рука принадлежала человеку, но по прикосновению она не могла отличить ее от руки драка.

— Мицак, вы ведете с Торой Соамом опасную игру, — сказал Баадек.

— Не опаснее вашей, Баадек.

— Полагаю, вам понятно, что разница все же есть.

Мицак горько усмехнулся.

— Формально есть, но не по существу. Тора Соам не… сам не свой в эти дни.

— Ты в своем уме, человек?

Джоанн остановилась, заставив остановиться и своих провожатых.

— Если вы намерены и дальше вести столь же загадочную перепалку, то введите меня в курс дела или уйдите прочь.

— Оставить вас здесь мы не можем, — ответил Баадек. — Вы не найдете дорогу назад. Мы можем поговорить о другом.

— Вот и хорошо. — Джоанн двинулась дальше, увлекая их за собой. — Как поживает Тора Кия?

— Вы напомнили мне об одном деле… Придется оставить вас на Мицака.

Баадек поспешно устремился вперед.

— Что происходит, Мицак?

— Все непросто.

— Не беда, я быстро схватываю. Объясните.

Мицак вздохнул и ничего не ответил. Однако через несколько минут раздался его голос:

— Ваша ночная встреча с Кия всех переполошила.

— Вы о чем? О «пастилке счастья»?

— Нет. — Пауза. — Никол, как вас угораздило вступить с Тора Кия в сексуальную связь?

Она почувствовала, что краснеет, и остановилась как вкопанная.

— Вы бредите! Черт, Мицак, вы запамятовали, что мы имеем дело с гермафродитами?

— И тем не менее…

Она вырвала у него свою руку.

— Идите к черту!

— Вы спросили меня, что происходит, чтобы получить ответ или чтобы устроить сцену?

— Почему бы вам не уйти, Мицак, и не заняться своими, уж не знаю какими, делами?

— Вы хотите, чтобы я вас отвел?

— Сама доберусь.

Мицак, поколебавшись, быстро зашагал прочь. Его шаги стихли. Джоанн осталась стоять в раздумьях, подставляя лицо солнцу и ветерку. Сексуальная связь…

Абсурд какой-то! Кроме того, что они гермафродиты, органы размножения запрятаны у них черт знает где!

Она отвернулась от солнца и нащупала ногой в сандалии край тропы. Каким образом человек — неважно, мужчина или женщина — может вступить в сексуальную связь с драком? Достаточно было краткого курса дракской биологии, чтобы развеять любые извращенные фантазии насчет возможности совместных любовных забав драков и людей. Мужские и женские органы размножения были спрятаны у каждой особи драка в нижней части живота, в особой складке.

Согласно древнему Истинному учению Ааквы, Рада сказал, что по закону каждый третий ребенок должен рождаться от слияния жидкостей двух разных особей. Складки могли растягиваться, чтобы позволить совокупление, однако участие в этой гимнастике человека можно было представить только как следствие сложной хирургической операции.

И все же в голову лезло невесть что… Ночью, когда она заплакала, ее плечи обвила рука, она спрятала лицо на груди Маллика, рука которого стала гладить ей лицо. Чужая рука, чужое лицо…

«Джоанн… Теперь ты в безопасности, Джоанн».

Ковыляя назад в апартаменты, она не могла избавиться от этих воспоминаний.

13

Порой вам станет являться ослепительное видение, которое затмит вам взор и ум, провозглашая себя Правдой. Вам остается отпрянуть и без устали разить это видение, словно перед вами чудище, питающееся вашим мозгом.

И только если, лежа перед вами, поверженное и на последнем издыхании, оно будет по-прежнему именовать себя Правдой, вы должны его принять, хотя и с большой оглядкой, памятуя, что самая опасная ложь всегда облачается в самые блистательные латы.

Айдан и Вековая война, Кода Итеда, Талман.

После вечерней трапезы она сидела на подушках в комнате для музицирования, держа на коленях тидну и пытаясь наигрывать неумелыми пальцами бледное подобие амадинского сочинения Кия. Услыхав знакомые шаги, она не прервала игры, а только спросила:

— Где ты провел сегодняшний день, Кия?

Шаги стихли, и она услышала, как драк опускается на мягкие подушки напротив нее.

— Твоя игра достойна сожаления, землянка.

Она перестала играть и поставила инструмент на пол.

— Кия, прошлой ночью…

— Не хочу об этом говорить.

Она улыбнулась.