/ Language: Русский / Genre:sf,

Наследники Империи

Павел Молитвин


Молитвин Павел

Наследники империи

Павел Молитвин

Наследники империи

Роман.

Павел Молитвин - известный российский писатель, один из авторов проекта "Мир Волкодава" (романы "Спутники Волкодава", "Путь Эвриха", "Ветер удачи", "Тень императора"),

Сокращенный вариант первого романа о приключениях Мгала "Полуденный мир" был напечатан в 1996 году под названием "Дорога дорог". В то время автор скрылся за псевдонимом Игорь Мороз. Продолжение "Полуденного мира" - роман "Наследники империи" публикуется впервые.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть первая ДЕВЫ НОЧИ

Глава первая. ОТШЕЛЬНИК

Глава вторая. БАЙ-БАЛАН

Глава третья. ВЫБОР

Глава четвертая. ГОСТЕПРИИМСТВО НЖИГА

Глава пятая. СЫНОВЬЯ ОЦУЛАГО

Часть вторая ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Глава первая. ПИР В ЗОЛОТОЙ РАКОВИНЕ Глава вторая. МАРИКАЛЬ

Глава третья. НОЧНЫЕ СТЕРВЯТНИКИ

Глава четвертая. СВЯЩЕННЫЙ ДЕНЬ

Глава пятая. СИНЯЯ ДОРОГА

Часть первая ДЕВЫ НОЧИ

Глава первая ОТШЕЛЬНИК

Мисаурэнь слишком поздно обнаружила глега, забравшегося каким-то чудом на левый берег протоки, и посланный ею энергетический шар не достиг его сознания. Похожее на увеличенную в десятки раз каменную ящерицу - агурти, чудовище бросилось на палубу "Посланца небес" с нависшего над судном утеса. Взмах всесокрушающего хвоста, переломив мачту, как соломинку, пронесся подобно вихрю, сметая за борт гребцов и воинов. Угрожающе осевшее судно резко замедлило ход, глег шварк-нул когтистой лапой по баллисте и сбитым с ног людям, превращая их в кровавое месиво, и, распахнув напоминавшую вход в смрадное подземелье пасть, издал свистящее шипение, от которого у Мисаурэни заложило уши. Разевая в беззвучном крике рот, она на четвереньках поползла к борту, и тут пущенный рукой Эмрика горшок с зажигательной смесью угодил прямо в пасть двинувшегося за ней глега.

Душераздирающий рев огласил окрестности Глеговой отмели, судно качнулось из стороны в сторону, палуба затрещала под лапами обезумевшей от боли твари. Взметнувшись в неистовом прыжке, чудище свилось кольцом и, рухнув на корму, начало медленно съезжать в воду, Цепляясь передними лапами за скользкую от крови палубу, словно намереваясь утащить судно на дно протоки.

Нос "Посланца небес" вздыбился, как торчащий из воды утес, и все, что было на палубе, покатилось в воду, вспененную извивающимся в агонии глегом. Эмрику

удалось задержаться, ухватившись рукой за обломок доски, но катившийся бочонок предательски ударил его в затылок. В глазах потемнело, и он почувствовал, что неудержимо скользит по накренившейся палубе и падает, падает, падает...

Эмрик погружался в пучину, кипящая пенным серебром поверхность воды удалялась от него, толща сине-зеленого стекла окутывала покоем и тишиной. Сознание его раздвоилось, он понимал, что тонет, и в то же время как будто со стороны видел осаждаемый глегами, оставшийся далеко наверху корабль, перекошенные злобой и страхом лица людей, щерящиеся морды чудищ, и мысль о возвращении в мир живых казалась ему невыносимой. Режущий глаза свет отдалился, на смену ему пришли ласкавшие глаз синие сумерки. Глубина сулила умиротворение. Эмрику чудилось, что он возвращается в материнское лоно, и близкая смерть не страшила, а радовала. Избавительницей и утешительницей представлялась она ему в эти последние мгновения, доброй всепрощающей матерью, давно поджидавшей его, чтобы осушить слезы, разгладить морщины на лице и одарить вечным покоем, тишиной и темнотой.

Уже ступив на порог Вечности, он неожиданно почувствовал чье-то присутствие и безучастно отметил, что навстречу ему из глубины поднимается неведомое существо. Ощутив его настороженное любопытство, Эмрик мысленно улыбнулся, ничуть не удивляясь доброжелательности обитавшего в пучине гиганта. Здесь, вдали от вечно длящейся под опаляющими взглядами яростного солнца схватки, жизнь текла по своим законам. Никому ни до кого не было дела, не было обид, рухнувших надежд и... Эмрик вздрогнул - возникший из мрака исполин, оказавшись прямо под ним, толкнул его мягкими теплыми губами. Раз, другой, третий... Еще одна громадная тень вынырнула из бездны, и теперь уже обе они начали дружно подпихивать и подталкивать утопающего.

Сначала он подумал, что стражи глубин просто играют с ним, но потом до него дошло, что движения их удивительно целенаправленны. Эмрик сообразил, что его выталкивают наверх, туда, где за зеленой завесой вод бушует безумное солнце, дуют злые ветры, бесчинствуют штормы и ураганы, где терзают свою добычу глеги и люди - самые страшные из самых отвратительных чудовищ, - и ощутил ни с чем не сравнимое разочарование. Опять, в который уже раз, ему было отказано в покое!..

- Очнулся, - произнес чуть хрипловатый женский голос, и Эмрику захотелось зарыдать от обиды. Однако в следующее мгновение волна теплой живительной силы покатилась от висков к плечам, обожгла живот, согрела ступни, и он, забыв о столь близких и желанных объятиях смерти-избавительницы, открыл глаза. Размытые цветные пятна качнулись, сжимавшие голову тиски, через которые лилась и лилась в него жаркая алая сила, ослабли, и он увидел склонившуюся над ним Мисаурэнь.

- Жив! Слава Великой Матери Улыле, он вернулся и останется с нами, промолвила девушка с облегчением.

Эмрик разглядел за ее спиной осунувшееся лицо Ла-гашира, вспомнил тишину и покой вечных сумерек, к которым ему так и не дали приобщиться, и прошептал непослушными губами:

- Будьте вы прокляты...

- Замечательно! Этому парню суждена долгая жизнь, - усмехнулся Магистр, а девушка убрала ладони от висков Эмрика и хихикнула:

- Вот и рассчитывай после этого на мужскую благодарность!

- Погоди, придет в себя, отблагодарит еще. Слова мага прозвучали двусмысленно, и Эмрик с досадой подумал, что эти двое говорят о нем так, будто его здесь нет. Затем из лабиринтов сознания пришла мысль о "Посланце небес", Гиле и Мгале. Он попытался приподняться, и неверно истолковавшая его движение Мисаурэнь поспешно сказала:

- Лежи! Все худшее уже позади. Глегов поблизости нет, и сейчас нам ничего не угрожает.

- Корабль... Корабль вырвался с отмели? - сипло, уже в полный голос спросил Эмрик.

Дожидаясь ответа, он некоторое время глядел в хмурое небо, по которому ветер гнал изорванные в клочья серые тучи, прислушивался к отрывистым крикам чаек и плеску волн, а потом с усилием приподнялся на локте и осмотрелся по сторонам. Мрачные скалы, грязно-желтый песок, темная вода протоки. Ни глегов, ни обломков судна, словно все это ему только приснилось...

- Я видел, как течение уносит искалеченный корабль в море. - Лагашир зябко поежился - влажные лохмотья и нависшая над людьми скала плохо защищали от резкого порывистого ветра, предвещавшего близкий шторм. - Кто-то должен был остаться в живых, но едва ли, вырвавшись с Глеговой отмели, "Посланец небес" сумеет дотянуть до берега.

- Я-ас-но...- протянул Эмрик, облизывая потрескавшиеся губы. - Ну а вам как удалось уцелеть? И куда девались глеги?

- Лагашир вытащил меня на отмель, когда я уже распрощалась с жизнью. Он же позаботился и о том, чтобы глеги не совались сюда. А знаешь ли ты, кто спас тебя?

- Меня?..- переспросил Эмрик, думая о том, что без пищи, воды и оружия они обречены и даже колдовские способности ведьмы и Черного мага не помогут им выбраться живыми с этих затерянных посреди моря островов, кишащих глегами.

- Да-да, тебя! - нетерпеливо повторила девушка. В памяти всплыли выталкивавшие его на поверхность мягкие теплые губы обитавших в вечных сумерках гигантов, и Эмрик нехотя ответил:

- Меня спасли глубоководные существа, которые, видимо, чем-то сродни глегам. Ума не приложу, откуда они взялись в этой протоке.

- Значит, мы не ошиблись! - Запавшие глаза Лагашира торжествующе блеснули. - Крики о помощи были услышаны! Я чувствовал, чувствовал чье-то присутствие, хотя поверить в их существование не мог...

Магистру доводилось слышать истории о живущих в морских безднах гигантах, приходивших время от времени на помощь гибнущим морякам. Но одно дело - слушать байки подвыпивших мореходов и совсем другое - видеть человека, вынесенного со дна морского неведомой тварью едва ли не у него на глазах. Улавливая искорки невероятно чуждого, сумеречного сознания, он должен был догадаться о присутствии этих таинственных существ, легенды о которых слагали еще до Катастрофы. Тогда, правда, ему было не до того, зато теперь... Если бы удалось вызвать одно из них, он и его спутники были бы спасены. Едва ли у него хватит на это сил, но других шансов на спасение нет. Рано или поздно глеги вернутся, и тогда...

- Куда ты? - Мисаурэнь подняла глаза на Магистра, однако ответа не получила. Набросив ей на плечи остатки своего плаща, он вышел из-под служившей им укрытием скалы и двинулся к берегу протоки.

- Лагашир хочет вызвать моих спасителей? - Эмрик прислонился спиной к скале и уставился в спину удалявшегося мага. Тот расправил плечи, вскинул голову, как будто даже стал выше ростом, и Эмрик подумал, что в его стройном сухощавом теле сокрыты поистине нечеловеческие силы.

Магистр вошел в воду по колено, простер руки в направлении моря и замер подобно изваянию. Некоторое время Эмрик наблюдал за ним, ожидая внешних проявлений волхования, но затем, видя, что ничего интересного не происходит, покосился на Мисаурэнь, устроился поудобнее на своем жестком ложе и прикрыл глаза. Если ведьма и представляла, чем занят Лагашир, то настроения рассказывать об этом у нее явно не было, а лезть с расспросами Эмрику не хотелось. Не ждал он ничего хорошего от Черного мага...

Мисаурэнь и в самом деле знала, что делает Лагашир. Внутренним зрением она видела, как мысль его, подобно огромной крупноячеистой сети, пронизывает темные воды протоки и устремляется к морю. Рассекает толщу вод, пробивается сквозь излучаемые бродящими поблизости глегами ненависть и жажду крови. Девушка слышала, а точнее - чувствовала отдаленно похожее на гул потревоженного улья ворчание затронутых мысленной сетью тварей. Видела вторым зрением, как утоньшаются и уходят в темную бездну нити мысленного посыла Магистра. Сама бы она ни за что не смогла осуществить такого рода поиск, но следить за энергетической сетью мага, чье сознание в этот момент было полностью разблокировано, удавалось ей без особого труда. В отличие от Лагашира, она не видела, куда идут нити, но дрожание их, напоминавшее подергивание поплавка, свидетельствовало о том, что они касаются сознаний обитателей пучины, упорно отыскивая единственно нужное, в котором теплился огонек доброжелательности, и хоть чем-то схожее с человеческим разумом.

Несколько раз Мисаурэнь вздрагивала от ужаса и отвращения: в морских глубинах кипела жизнь, и проявлялась она прежде всего в том, что там, как и на земле, то и дело кого-то жрали и рвали в клочья, заглатывали живьем, медленно или быстро перетирали пилообразными или жерновоподобными челюстями... Мыслей уловить было нельзя, скорее всего потому, что таковых у глубоководных тварей просто не имелось, но страх и судороги агонизирующих существ болезненными толчками отзывались в распахнутом сознании девушки, и она чувствовала, что хватит ее так ненадолго...

По-видимому, Магистр умел каким-то образом приглушать остроту восприятия, и все же поиски начали утомлять и его. Мисаурэнь ощущала, как трепещут и одна за другой истаивают серебряные нити мыслей. Еще немного, и... Она так и не поняла, как это произошло, почему вместо морских глубин перед глазами возникла фигура исполинского храмового быка с золочеными рогами и вплетенными в гриву цветными ленточками, окликаемого сухощавым тонконогим мальчуганом. А затем души ее коснулся зов. Мальчишка звал быка. Звал мысленно, но с такой силой, что девушке показалось - череп ее вот-вот лопнет от этого отчаянного беззвучного крика, сравнить который можно было разве что с набатным колоколом.

"Это уже слишком!" - пронеслось в сознании ведьмы. Она приказала себе оглохнуть, однако зов не умолкал, и гигантский бык наконец услышал его. Медленно поворотил мощную голову в сторону мальчишки и уставился на него ничего не выражающими, поблескивающими, как черный агат, глазищами...

- Что с тобой? Приди в себя! Тебе плохо?! - Эмрик тряс Мисаурэнь за плечи с такой силой, будто собирался вытряхнуть из нее душу. - Ох, ну слава Отцу Небесному! Что это на тебя вдруг нашло?

- Магистр отыскал твоего спасителя, - пробормотала девушка, сообразив, что это вовсе не храмовый бык повернул голову, а подводное чудище, очнувшись от дремы, прислушивалось к звуку чужой мысли. А бык?.. Было, видимо, что-то в прошлом Лагашира связано с храмовым быком, что-то воскресившее именно этот образ. Образ существа, отозвавшегося на призыв о помощи... - Он нашел и позвал его. А что из этого получится - увидим. Во всяком случае я на месте этого бык... тьфу!.. морского чудища приплыла бы немедленно.

- Ах, даже так... - Эмрик поморщился и взглянул на мага. Сгорбившись, с болтавшимися как плети руками, тот медленно и неуверенно, словно пораженный внезапной слепотой, брел по мелководью к покрытому грязно-желтым песком берегу. - Ого! Не знаю уж, что ему удалось наколдовать, но вид у него такой, будто он из гнезда паулагов-кровопийц выбрался!

Эмрик поднялся и, несмотря на то что самого его покачивало еще из стороны в сторону, нетвердой походкой направился к Магистру...

Время тянулось подобно бесконечной нити шелковейки, текло медленно, как густой мед. Надежда таяла, и Лагашир уже начал склоняться к мысли, что призыв его останется без ответа, когда появившийся на противоположной стороне протоки глег поднял уродливую шипас-тую голову и со всех ног кинулся в глубь острова. Магистр открыл сознание и понял: от голода и жажды они здесь не умрут и глегам на корм не достанутся. Мисаурэнь, изумленно округлив глаза, уставилась на мага и прошептала: "Идет!" И лишь клевавший носом, нахохлившийся Эмрик не почувствовал приближения обитателя глубин и был поражен, когда темная вода протоки внезапно вспучилась и с плеском и шумом покатилась с похожей на каменную глыбу могучей черной спины, облепленной водорослями и мелкими ракушками.

- Клянусь Усатой змеей! Это он! Он пришел за нами!

- Да. Заставить глега отвести нас в Бай-Балан не смог бы даже Верховный Маг. Но этому существу не чуждо сострадание, и, я надеюсь, у меня хватит сил объяснить ему, какую помощь оно в состоянии нам оказать, - проворчал Магистр и, видя нерешительность товарищей, гаркнул: - Живо лезьте ему на спину! Другой возможности спастись у нас не будет!

Переглянувшись, Эмрик с Мисаурэнью неохотно побрели за Лагаширом, который, войдя в воду по пояс, решительно поплыл к исполину. Преодолев отделявшее их от обитателя глубин расстояние, помогая друг другу, обдирая в кровь ладони и ступни о края ломких ракушек, они забрались на пологий черный горб и увидели растянувшегося на нем мага. Полагая, что вконец обессилевший Лагашир потерял сознание, Мисаурэнь опустилась перед ним на колени и с облегчением услышала неразборчивое бормотание.

- Все в порядке, - шепотом сообщила она Эмри-ку. - Я верю - если уж он смог вызвать это чудище из морской пучины, то сумееет и уговорить его свезти нас в Бай-Балан.

И, словно в подтверждение ее слов, плавучий остров дрогнул, у краев его забурлила вода, и диковинное существо, быстро набирая ход, двинулось по протоке в сторону моря.

Верховный Маг поднимался по винтовой лестнице, вьющейся по внутренней стороне башни Мрака, и свечение, исходившее из огромной стеклянной колонны, находившейся внутри нее, сопровождало его весь долгий путь наверх. В этом не было никакого волшебства - светились и переливались рыбы и моллюски, плававшие в огромном цилиндрическом аквариуме, дно которого опиралось на скальное основание башни, а верхняя часть выходила в зал Прозрения. Обычно Тайгар поднимался по лестнице в несколько приемов, делая остановки, чтобы выровнять дыхание - Гроссмейстер Черного Магистрата был немолод - и полюбоваться диковинной игрой света, излучаемого обитателями аквариума. На этот раз, однако, радужные переливы их не привлекли его внимания, и, размышляя о поступившем из Шима докладе, одышки он не почувствовал.

Известие о том, что Солнцеподобный Властитель Магарасы собирает войска, чтобы двинуть их на Шим, неприятно поразило Тайгара. Во-первых, после того, как Манагар и Сагра перешли под протекторат Белого Братства, Шим оставался последним портом, через который Магистрат мог поддерживать торговлю с городами, стоящими на берегу Жемчужного моря. Во-вторых, Властитель Магарасы - Гор-Баган - должен был, по расчетам Гроссмейстера, прослышав о мятеже в Сагре, попытаться захватить именно этот ослабленный внутренней усобицей город, которым безуспешно пытались завладеть его предшественники. Ему следовало собрать войско и вести его на Сагру, но никак не на Шим! И если этого не произошло, причина может быть лишь одна - Белые Братья сумели окружить Гор-Багана своими советниками и наушниками. И люди эти оказались многоопытны, раз им удалось преуспеть в столь непростом деле, как склонить Солнцеподобного к походу, не сулящему никаких прибытков. Но хуже всего было то, что Верховный Маг никак не ожидал подобного поворота событий. Он надеялся получить от Владыки Шима - аллата и племянника Магистра Эрзама - совсем иные известия и теперь всерьез усомнился, вправе ли он и дальше носить высокий титул Гроссмейстера. Не слишком ли стар для должности Верховного Мага? Не пора ли ему уступить этот пост Вартару, который, кстати сказать, в свое время предупреждал об усилении влияния Белых Братьев в Сагре и Манагаре...

Поглощенный этими безрадостными мыслями, Тайгар достиг верха лестницы и, соблюдая ритуал, издал тихий свист, прежде чем вступить в зал Прозрения. Зловеще вспыхнули глаза каменных Стражей-хранителей, и Верховный Маг переступил порог зала. Прошел по слабо мерцающим плитам пола к удобному низкому креслу, обращенному в сторону аквариума, и опустился в него, сцепив руки на впалом животе.

В зале Прозрения не было окон - тем, кто хочет постичь глубинную суть вещей и явлений, незачем глазеть на восходы и закаты. Но даже если бы окна существовали, ничего кроме клубящейся тьмы не увидели бы за ними посетители зала. Днем и ночью верхняя часть башни Мрака была окружена низкими плотными тучами, только в дни особых торжеств освобождалась она от облачного покрова, и тогда исходившее от нее голубое сияние заливало улицы и площади Вергерры, повергая обитателей города в мистический трепет. Непосвященные полагали, что башня притягивает облака со всего небосвода, дабы скрыть от недостойных глаз деяния магов, однако даже не помышлявшие еще о посвящении ученики доподлинно знали, что башня Мрака является всего лишь колоссальным накопителем рассеянной по всему миру энергии, а окружающие ее тучи - досадный побочный эффект, бороться с которым слишком хлопотно и дорого. Знали ученики и то, что негоже долгое время находиться в башне, ибо присутствие внутри накопителя приводит к необратимым изменениям, происходящим как в человеческом организме, так и в организме любого живого существа. Поэтому-то и светились помещенные в аквариум рыбы, и это тоже было известно ученикам, не знавшим, правда, что изменения, происходящие в организмах живых существ, дают порой удивительнейшие результаты, примером чему мог служить головоногий восьмищуп, прозванный посвященными Ор-Горидом. Именно благодаря его поразительным способностям зал этот был переименован, в нем перестали проводить заседания Совета Магов и он, получив название зала Прозрения, стал излюбленным местом уединения Гроссмейстеров, принимавших здесь решения, менявшие, случалось, судьбы племен и народов.

Дел и забот у Тайгара было никак не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем у его предшественников. Штат подотчетных ему чиновников постоянно увеличивался, ибо Черный Магистрат, как и Белое Братство, неуклонно расширял свои земельные владения, и хотя делал это не столь явно, результаты были не менее впечатляющими. Картину портили Исфатея, Сагра и Манагар. Но если Манагар следовало списать в число неизбежных при переделе мира издержек, а в Исфатее Эрзам сумел-таки найти общий язык с файголитами и хоть до чего-то договориться, то мятеж в Сагре еще можно было заставить приносить добрые плоды и даже, руками Гор-Багана, попробовать присоединить этот богатейший город к владениям Магистрата...

Гроссмейстер заметил мигание крохотных звездочек во мраке и понял, что Ор-Горид поднялся на поверхность со дна аквариума и жадно впитывает его мысли. Это было хорошо - случалось, восьмищуп по каким-то причинам игнорировал присутствие посетителей и они уходили, так и не получив желаемого совета. Ибо Ор-Горид был существом поистине необыкновенным. В Магарасе адепты Змеерукого и Змееногого почитали восьмищупов как земное олицетворение Грозноглазого Горалуса, но почитание это было связано с извращением солнечного культа, и даже те, кто умудрялся находить некое сходство между небесным светилом и морскими гадами с восемью щупальцами, не осмеливались утверждать, что твари эти наделены хотя бы зачатками разума. Ор-Горид, проведший в башне Мрака несколько веков, безусловно был или стал существом разумным. И хотя разум Ор-Горида был совершенно не схож с человеческим, а может, как раз поэтому, неожиданные советы его часто приносили пользу и помогали выпутаться из самых безвыходных, казалось бы, положений.

Естественно, Верховному Магу не пристало советоваться с каким-то моллюском, и, когда предыдущий Гроссмейстер сообщил о своем тайном советнике Тайгару, тот готов был поклясться, что никогда ничего подобного делать не станет, однако по прошествии лет пересмотрел свои взгляды. В конце концов Ор-Горида можно рассматривать как созданный Магистратом инструмент для решения сложных логических задач, и тогда в общении с ним даже злопыхатели - а у кого их нет? - не смогут узреть ничего постыдного. Впрочем, времена, когда Тайгара смущала необходимость от случая к случаю посещать зал Прозрения, давно миновали, и теперь он с радостью приходил на встречу с Ор-Горидом, даже если в этом не было особой нужды. Оба они были стары, и оба видели мир несколько иначе, чем простые смертные, маги и большинство Магистров...

Тут мысли Тайгара вновь вернулись к преследующим его неудачам. То есть неудачи преследовали не самого Гроссмейстера, а Магистрат, но он давно уже не отделял одно от другого. Они составляли неделимое целое, и это не было пустой фразой, ведь даже Батигар - единственная дочь Верховного Мага - интересовала его лишь постольку, поскольку могла быть полезна любимому детищу Тайгара могучей державе, раскинувшейся от Западного моря до Ромеи, от Облачных гор на севере до Жемчужного моря на юге. Что же до Батигар, то эта девчонка, которая должна была стать Владычицей Исфатеи и привести Серебряный город под руку Черного Магистрата, запропастилась невесть куда в самый неподходящий момент! Так же, впрочем, как и Лагашир, который...

Мерцание за стенами аквариума усилилось, и Тайгар насторожился. Неприятности, связанные с захватом приморских городов Белыми Братьями, не заинтересовали Ор-Горида. Известие о том, что Солнцеподобный Гор-Баган - да пожрут шакалы его смердящую печень! - хочет воевать Шим, представлялись многомудрому моллюску не заслуживающими внимания. О Батигар, которая могла бы послужить Магистрату, даже попав в один из многочисленных гаремов Глабиша, Магарасы или Шима, он слышал не единожды и был к ней равнодушен, а упоминание о мальчишке - ибо Лагашир, несмотря на многие свои таланты, оставался в глазах Гроссмейстера породистым щенком, из которого, быть может, еще ничего путного не получится, - так вот упоминание об этом мальчишке, раззяве, прозевавшем мятеж в Сагре, почему-то взволновало Ор-Горида...

Тайгар прикусил губу и, выпучив глаза, вперился в аквариум. Цветные звездочки - красные, зеленые, синие и желтые - налились светом, яростно замигали, и внезапно над холодно посверкивающей поверхностью воды стали проявляться призрачные грани хрустального куба, пронизанного похожими на струны тончайшими металлическими нитями.

- Кристалл Калиместиара?.. - прошептал Тайгар и не успел даже удивиться, не говоря уж о том, чтобы осознать увиденное, как вызванное Ор-Горидом видение потеряло очертания и бесследно исчезло, растаяло, растворилось во мраке. Вслед за ним потухли и цветные звездочки - моллюск подсказал Верховному Магу ответ и погрузился на дно аквариума. Но ответом на какой вопрос следовало счесть видение ключа от сокровищницы Маронды? Какое отношение имел Магистр, не справившийся с порученным ему делом, к кристаллу? Какую связь усмотрел Ор-Горид между... хотя... погодите-ка...

Вцепившись длинными сильными пальцами в острый костистый подбородок, Гроссмейстер надолго задумался, поднялся из кресла, заходил из стороны в сторону, меряя шагами зал Прозрения. Ситуация складывалась прелюбопытнейшая. Лагашир слишком умен и едва ли позволил мятежникам застать себя врасплох. Чтобы не быть убитым, он должен был спешно покинуть Сагру, и сделал это как раз в тот момент, когда туда должна была приплыть Чаг, отправившаяся в погоню за похитителем кристалла Калиместиара, этим, как его... Мгалом. И туда же, надо полагать, устремилась Батигар... Если Ор-Горид прав, то они встретились и, вероятно, вместе бежали из охваченного мятежом города. Забавно! Если Лагаширу и впрямь удалось добраться до кристалла, это и в самом деле будет поважнее, чем замыслы Солнцеподобного Властителя Магарасы...

Тайгар вернулся к креслу и надавил на скрытую в одном из подлокотников кнопку, задекорированную под резную завитушку. И тотчас под сводами зала послышался искаженный системой переговорных трубок голос Ширтома:

- Гроссмейстер? Желоздар, командир отряда панцирников, просит вас об аудиенции.

- Я приму его завтра, - ответил Тайгар не повышая голоса и распорядился: - Вызови Вартара в зал Диска. Пусть свяжется с обсерваторией в Бергоене. Необходимо отыскать пропавшего человека. Магистра. Лагашира. Сделать это надо немедленно. Приготовьте все к моему приходу.

- Будет исполнено.

Верховный Маг поджал губы, спрятал ладони в широкие рукава темного халата и направился в противоположный конец зала, ориентируясь во мраке по слабо светящимся плитам пола, образующим прихотливый рисунок, не только указывающий путь, но служащий еще и другим, значительно менее безобидным целям.

Войдя в полукруглую нишу, Тайгар тронул один из рычагов, и подъемник неспешно пополз вниз, унося Гроссмейстера к основанию башни. Верховный Маг не любил пользоваться как этим, так и многими иными приспособлениями, созданными учениками, не сумевшими пройти посвящения в маги, однако не мог не признать, что порой изобретения их сильно облегчают труд и экономят время.

Подъемник замер, и, выйдя на каменную площадку, Тайгар замешкался, выбирая дорогу к залу Диска. Кратчайший путь лежал через чертог Земельных наделов, длинный - через галерею Могущества. Галерею украшали изваяния тех, кто верой и правдой служил Магистрату и чьи деяния были признаны достойными того, чтобы память о них воодушевляла благодарное потомство на новые свершения. Чем больше лет исполнялось Тайгару, тем менее охотно он посещал галерею, ибо подозревал, что недалек тот день, когда и его изображение займет отведенное ему место. И все же он направил свои стопы к галерее, выбирая меньшее из двух зол, ибо чиновники из чертога Земельных наделов еще не разошлись по домам и запросто могли превратить короткий путь в весьма и весьма длинный. Слишком соблазнительным было решить тянущиеся годами тяжбы по вопросам наследования, раздела земель и налогообложению одним росчерком пера, напрямую обратившись к Гроссмейстеру и избегнув таким образом волокиты, неизбежной при прохождении бумаг через все призванные заниматься подобного рода делами инстанции...

Ширтом встретил Тайгара у лестницы Змеи - он хорошо знал пристрастия и слабости Верховного Мага, и ему не составляло труда предугадать путь, который тот изберет. "Это плохо, я становлюсь предсказуемым",- отметил Гроссмейстер, хотя ему приятна была предупредительность секретаря. Приятна потому, что, пройдя Школу Мглистых Воинов, Ширтом остался человеком, а не превратился, подобно кое-кому из владевших в совершенстве боевой магией соучеников, в идеальную машину для убийства.

- В зале Диска все готово. Вартар ждет вас, - сообщил Ширтом как всегда тихим, бесцветным голосом. - Обсерватория Бергоена оповещена, аллаты ознакомлены с целью поиска.

- Хорошо, - коротко бросил Тайгар и шагнул в услужливо распахнутые перед ним двери.

Нагой юноша, закрыв глаза, скрестив руки и ноги, неподвижно сидел на огромном, вырубленном из желтого песчаника диске. Аллат седьмого поколения, "Глядящий в бесконечность" - определил Гроссмейстер, разглядев на груди юноши вытатуированную синими точками спираль. Очень хорошо, Ширтом понимает его с полуслова. Он еще раз взглянул на аллата - худой и бритый, с прикрытыми тяжелыми веками глазами, тот походил больше на статую, чем на живого человека, и это тоже было хорошо. Данное Вартаром снадобье уже начало действовать Верховный Маг не любил ждать.

- Пора, - скомандовал он замершему у противоположного края диска Вартару. Встал между двумя бронзовыми глегами, опустил ладони на их головы, в который раз испытав удовольствие при виде искусной работы скульптора, сумевшего облагородить даже столь мерзких тварей.

Ширтом легонько тронул молоточком серебряный гонг.

Произносимые Гроссмейстером и Вартаром магические формулы слились в монотонный речитатив, бронзовые глеги под их ладонями задрожали, диск завибрировал и начал обесцвечиваться. Юноша распахнул ничего не видящие глаза с неправдоподобно расширившимися зрачками и, медленно отделившись от поверхности диска, не меняя позы, воспарил и повис в трех-четырех локтях над ним.

- Открыта ли душа твоя для поиска? - громко, как велит ритуал, вопросил Гроссмейстер.

- Да, - тихо, подобно сыпящемуся в часах песку, ответствовал аллат.

- Зришь ли ты далекое и близкое, низкое и высокое?

- Да.

- Тогда, во имя Тьмы Порождающей, отыщи Лага-шира! - потребовал Верховный Маг. - Ищи и не успокаивайся, ищи и найди его, где бы он ни был!

Голос Тайгара прогремел в полусферическом зале как раскат грома.

Гроссмейстер разом втиснул в открытое сознание юноши все, что помнил о молодом Магистре, надеясь таким образом подбодрить его. Как раскаленным железом впечатал.

- Ищу, - прошептали бескровные губы, и левитирующее тело стало медленно поворачиваться посолонь. Потом, завершив круг, противосолонь...

Искать таким способом обычного человека было бесполезно, но мага, тем более Магистра, прошедшего полное посвящение, - дело иное. Разумеется, если тот почему-либо решил заблокировать мозг, они попусту тратят время, если же он просто спит или находится без сознания, поиск несколько затянется. Впрочем, одернул себя Тайгар, с чего это он взял, что Лагашир надумает отгораживаться от них ментальным щитом? И чего ради ему падать в обморок? Магистр - не беременная девка, при виде трепоедки чувств не лишится, да и по голове себя кому ни попадя бить не позволит...

- Вижу! - возвестил аллат скрипучим голосом, словно по стеклу клинком царапнул.

Диск перестал вибрировать, и "Глядящий в бесконечность" плавно опустился на каменную поверхность. Стоящий наготове Ширтом подбежал к юноше и аккуратно надел на бритую голову корону, сделанную из трех металлических колец. Сверился с вырезанными на краю желтого диска отметками и возвестил:

- Двести три деления по серебряному лимбу. Вартар, не дожидаясь указаний, скрылся в одной из боковых комнатушек, где аллат первого поколения поддерживал ментальную связь с Бергоеном, находящимся в шести днях пути от Вергерры. Там, в первой по величине магической обсерватории Магистрата, стоял точно такой же диск из желтого песчаника и в это же время должны были совершить ту же операцию.

Гроссмейстер встряхнул руками, стараясь избавиться от чувства, что их покалывают сотни крохотных иголочек. Взглянул на расторопных служителей, под руководством Ширтома утаскивавших с желтого диска аллата, мельком подумав, что теперь его дня три предется приводить в форму, и нетерпеливо кашлянул.

- Все в порядке, - сообщил Вартар, быстрым шагом подходя к Верховному Магу. - Они чуть припозднились, но за точность ручаются головами. Сто восемьдесят семь делений по медному лимбу.

- Я бы на их месте больше ценил свои головы, - проворчал Тайгар, пряча ладони в широкие рукава халата. - Идем посмотрим, куда занесли ветры судьбы самого юного из наших Магистров.

Они спустились в зал, где размещалась огромная, исключительно точно выполненная карта. Выставили стрелки в соответствии с полученными координатами, и Вартар, озадаченно приподняв бровь, пробормотал:

- Глегова отмель. Если вычисления сделаны верно, я не завидую Лагаширу и никому не пожелал бы оказаться на его месте.

Огромные звезды россыпью самоцветов сверкали на лиловом бархате небосвода, и одна из них, горевшая ровным желтым светом, подобно магниту притягивала взгляд Эмрика. Лагашир и Мисаурэнь спали, и ему не с кем было поделиться догадкой, будить же товарищей ради призрачной надежды Эмрику не хотелось. Тем более исполин, явившийся на зов Магистра из глубин моря, плыл в нужном направлении, и рано или поздно сиявшая на горизонте звезда либо превратится в береговой маяк, либо подобно другим, растает в урочный час, ждать которого оставалось уже недолго.

В глубине души Эмрик был уверен, что догадка его верна. Судя по положению солнца и звезд, похожее на плавучий остров существо отлично уяснило, чего хочет от него маг, и вот уже сутки двигалось, не меняя направления, подобно пущенной из лука стреле. Гигант унес их с Глеговой отмели, избежал разразившегося где-то в стороне шторма, и хотя скорость его заметно уменьшилась, даже сейчас она не уступала той, которую развивает идущая полным ходом стовесельная бирема.

Окончательно убедившись, что ошибка исключена и перед ними в самом деле маяк, Эмрик разбудил заспавшихся спутников - Магистру могло понадобиться время, чтобы остановить их спасителя и не позволить ему войти в гавань Бай-Балана. Лагашир проснулся сразу, как будто не спал, и Эмрик не особенно удивился бы, узнав, что маг, лежа с закрытыми глазами, продолжал поддерживать мысленную связь с везшим их исполином. Мисаурэнь начала спросонья ворчать, что уж посреди морской пустыни ее можно было бы, кажется, оставить в покое, но, услышав про маяк, бодро вскочила на ноги.

Бай-Балан - единственный город на восточном побережье Жемчужного моря приближался с каждым мгновением. Сквозь тьму проступили сначала редкие огни, потом силуэтами обрисовались здания на холмах, стоящие у причалов рыбачьи баркасы и очерченная пенным прибоем береговая линия.

- Интересно, как бы понравилось горожанам, .если бы мы появились здесь на нашем живом корабле не ночью, а ясным солнечным днем? - мечтательно проворковала Мисаурэнь, облизывая потрескавшиеся губы.

Маг сумрачно взглянул на девушку, тщетно пытавшуюся привести в порядок свои роскошные волосы, и ничего не ответил. Опустившись на колени, он прижау ладони к шершавой спине подводного исполина и забормотал что-то невразумительное. Эмрик тоже промолчал, подумав о том, что очаровательная ведьма сумеет охмурить какого-нибудь местного богатея, Лагашир разыщет приспешников Черного Магистрата, которые, если хорошо поискать, найдутся в любом городе и уж, верно, не обошли своим вниманием Бай-Балан, а ему, похоже, предстоит снова стать одиноким скитальцем. Отсутствие крова, денег, оружия и даже крепкой одежды - не беда, были бы кости целы, мясо нарастет. По-настоящему худо другое - от сознания того, что Мгал и Гиль мертвы, на душе было пусто и мерзостно, как в покинутом доме, а бесцельные скитания по свету представлялись пустым и никчемушным занятием, сродни пахоте моря или разбрасыванию семян на голой скале...

- Северная окраина города - самое подходящее для высадки место, произнес Лагашир, тяжко поднимаясь с колен. - Поплавать придется в любом случае, а там нас, если я не ошибаюсь, ждет радушный прием.

- Что за прием? Кому мы понадобились? - насторожился Эмрик, но маг лишь устало покачал головой, то ли не желая вдаваться в подробности, то ли экономя быстро убывающие силы.

Голос его звучал глухо, и, перехватив брошенный Ми-саурэнь на Лагашира взгляд, Эмрик пришел к выводу, что думают они об одном и том же - Магистр держится из последних сил и на берегу ему понадобится серьезная помощь. За истекшие сутки ведьма несколько раз особым способом массировала, ему грудь и виски, передавая часть собственной жизненной энергии, но теперь и сама она чувствовала себя прескверно, хотя виду старалась не показывать, и обещанный магом радушный прием был бы как нельзя более кстати.

Плавучий остров все замедлял и замедлял движение и, когда до берега, застроенного покосившимися лачугами рыбаков, оставалось локтей триста-четыреста, окончательно остановился. Не глядя на товарищей, Магистр скользнул в черную воду и поплыл к полосе прибоя, вихляя из стороны в сторону, как подраненная рыбина.

- Поплыли и мы? - неуверенно спросила Мисаурэнь, морщась от впивавшихся в босые ступни колких ракушек.

- Не бойся, я помогу тебе! - бодро заверил ее Эмрик, искренне надеясь, что преподанные Мгалом уроки плавания не прошли для него даром.

Ведьма натянуто рассмеялась и, легонько пихнув его в воду, прыгнула следом.

- Смотри, как бы тебе снова не пришлось звать на подмогу своего спасителя! - крикнула она судорожно глотавшему широко раскрытым ртом воздух приятелю. - Ты что же, совсем плавать не умеешь?

Эмрик стиснул зубы и, громко отфыркиваясь, изо всех сил забил руками и ногами по напоминавшей черное стекло -воде. С тех пор, как он познакомился с Мгалом, ему пришлось узнать много нового, но плавать как следует он так и не научился.

Мисаурэнь какое-то время забавлялась, кружа вокруг столь неосмотрительно пообещавшего ей помощь Эмрика, благо чувствовала она себя в воде так же комфортно, как и на суше, но потом сжалилась и пристроилась рядом, воодушевляя его одним своим присутствием.

И все же, когда он выбрался на галечный пляж, в глазах у него плыли разноцветные круги, а ноги подкашивались. Опустившийся на перевернутую полусгнившую лодку Магистр тоже выглядел чуть живым и даже не шевельнулся, когда Мисаурэнь положила ему руки на плечи и начала надавливать на известные ей одной точки.

- Жаль, что спаситель наш не может передвигаться по суше, - пробормотал Эмрик, рухнув около лодки и обводя рассеянным взглядом безмолвные хижины, сушащиеся на кольях сети, увечные заборы и преграждавший к ним путь вал из вынесенных недавним штормом водорослей, которые окрестные жители еще не успели использовать в качестве дров. - Если бы это существо, - он взглянул в сторону скрывшегося в волнах исполина, - доставило нас к ближайшей луже с пресной водой, спасение было бы окончательным и бесповоротным. Но теперь нам придется искать ее самим, и поиски обещают быть нелегкими - обитатели этих хором едва ли поднесут страждущим студеной водицы в столь поздний час.

- Не ропщи. Нас ищут и скоро найдут, - заплетающимся языком проговорил Лагашир.

- Пока травка вырастет, худой конь с голоду сдохнет, - проворчал Эмрик, подумав, что маг начинает бредить. Речь его становится все более бессвязной, да и кому придет в голову искать их здесь посреди ночи? Люди ведь не глеги и не эти глубоководные исполины. Людей мысленно не позовешь, а если бы даже это удалось сделать, с какой бы стати они пришли предлагать свои услуги нищим чужакам? Впрочем, может статься, что он и неправ, сутки с лишним, проведенные без пищи и, главное, без воды, не повышают способности человека верно оценивать обстановку. Но, как бы то ни было, они вырвались с Глеговой отмели, и глупо изнывать от жажды в сотне шагах от человеческого жилья. Как бы их ни встретили обитатели лачуг, лучше уж обратиться к ним, чем блуждать в поисках колодца, решил он, поднимаясь с земли.

- Погоди, они уже близко, - пробормотал, еле ворочая языком, Магистр. Не стоит разбредаться...

- Вот они! - Мисаурэнь указала на вынырнувшую из-за развешенных неподалеку сетей группу мужчин в темных плащах. Эмрик обернулся и едва успел подхватить начавшего медленно заваливаться набок Лагашира.

- Хималь, Юндер, Сутаг! Берите его под руки, поднимайте! Да осторожнее вы, пожиратели морских червей! - не терпящим возражений тоном командовал высокий незнакомец. - Вы приплыли вместе с Магистром? Если желаете, можете идти с нами. Друзья Лагашира - мои друзья, и в моем доме вы найдете все необходимое, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок после дальней дороги.

Темнота не могла скрыть жалкие лохмотья, оставшиеся от одежды путешественников, но Мисаурэнь это нисколько не смущало, а Эмрика и подавно. Ему, правда, очень не понравился тон незнакомца, однако искать другое пристанище было хлопотно, а без денег, пожалуй, и вовсе бесполезно.

- Пойдем с ними, - решительно шепнула девушка, угадав его колебания. Накормят нас, напоят, спать уложат - чего еще надо? А завтра видно будет, стоит ли в этом доме задерживаться.

Никогда прежде Эмрик не принял бы приглашение прислужников Черного Магистрата разделить с ними трапезу и ночлег, но сейчас он чувствовал себя в долгу перед Лагаширом...

- Пойдем, может статься, среди них нет толковых лекарей и мои умения пригодятся занемогшему Магистру, - добавила Мисаурэнь, заглядывая в лицо Эмрику.

- Ладно, больше нам все равно деваться некуда,- нехотя согласился тот.

Между тем незнакомец, позвав спутников мага в свой дом, перестал обращать на них внимание. Велев слугам нести Магистра со всеми необходимыми предосторожностями, он последовал за ними, нисколько не интересуясь, примут ли его приглашение Эмрик с Мисау-рэнью.

Видя, что уговаривать и даже ожидать их незнакомцы не намерены, преодолевая усталость, предательскую дрожь и слабость в ногах, путешественники поспешили за людьми, уносившими недвижимое тело их товарища. А те, не зажигая факелов и фонарей, скользнув между заборами, выбрались на узкую кривую улочку и, не сбавляя шага, устремились к центру Бай-Балана. Причем у Эмрика создалось впечатление, что они делают все возможное, дабы не попасться на глаза как городским стражникам, так и случайным прохожим, которых, впрочем, не стоило опасаться встретить в это время суток, столь любезное ворам, грабителям и прочему отребью, по известным причинам недолюбливавшим свет всеблагого солнца.

4

Увидев толпу портовых мальчишек, средь бела дня появившихся на углу площади Нерушимой Клятвы, Федр пронзительно свистнул, предупреждая товарищей о вторжении неприятеля, и, стиснув ободранные кулаки, постарался придать своему лицу свирепое выражение. Сделать это было нелегко: сколько бы ни гримасничал он, круглое веснушчатое лицо со вздернутым, облупившимся на солнце носом и большим улыбчивым ртом не могло испугать даже грудного младенца, не говоря уже о портовой братии. Но Федр старался изо всех сил и был несказанно удивлен, видя, что исконные недруги ребят с Войлочной улицы смотрят на него как на пустое место. Смотрят и будто не видят! Так оно, собственно говоря, и было, ибо они не могли оторвать глаз от дюжины изможденных мужчин, которые нетвердой походкой шагали за тремя рыбаками. При виде чужаков мальчишка восторженно замигал глазами и, мгновенно позабыв старые счеты, с радостным визгом присоединился к ребятне, сопровождавшей потерпевших кораблекрушение от самого порта.

- Откуда они взялись? Куда плыли? Сами до нас добрались? Зачем на нашу улицу пожаловали?

- Баркас их в море подобрал. Глянь, чуть живые! Досталось беднягам! Несколько дней, говорят, шлюпку их шторм гонял! - наперебой делились мальчишки с Федром услышанными от рыбаков новостями. - "Красавица Ариальда" их на борт взяла, смилостивился Шимберлал! Смельчаки, видать: из Сагры в это время года не всякий в Бай-Балан поплывет...

- А сюда чего идут? Почему в порту, в таверне какой-нибудь не остались? - выспрашивал Федр, пыля за чужаками.

- В Дом Белых Братьев им надобно! Дело вроде у них важное. Хотели их в "Приют моряка" свести, так этот, одноглазый, заартачился. Сам чуть на ногах стоит, вместо голоса хрип один остался, а даже вина пригубить не пожелал и другим не позволил. За главного он у них, вишь - по сторонам словно зверь зыркает. То ли унгир-богатей, то ли хадас...

Смекнув, что драке нынче не бывать, к шумной стае пришлых мальчишек присоединились приятели и соратники Федра, из домов начали выглядывать женщины, послышались сочувственные охи и ахи. Вид у потерпевших кораблекрушение и в самом деле вызывал жалость, и хотя жители Бай-Балана привыкли к тому, что ненасытное море ежегодно взимает с рыбаков и мореходов жестокую дань кораблями и человеческими жизнями, сердца их не очерствели. Провожая долгими взглядами группу истощенных и оборванных, словно обглоданных морем чужаков, взрослые радовались за тех, кто уцелел, и скорбели о безвозвратно сгинувших в бездонной пучине. Матери, глядя на веселящуюся ребятню, укоризненно качали головами, но мальчишкам было не до них.

Федр ни на шаг не отставал от одноглазого, любуясь его узким и жестким, острым, как нож, лицом. Он не сомневался, что перед ним никакой не унгир, а отважный капитан, потерявший левый глаз в битве с дувианскими пиратами. Мальчишка был убежден, что черная повязка не только не портит, но, напротив, украшает предводителя чужаков, и даже бугристый шрам, перечеркнувший верхнюю губу одноглазого и крививший лицо его зловещей улыбкой, вызывал у Федра нестерпимую зависть. Вот это мужчина, настоящий мореход! Он, когда вырастет, станет таким же! Его корабль будет бороздить Жемчужное море в любое время года, и никакой шторм не заставит его отсиживаться на суше! Он будет знать все течения, ветры и мели, имя его станут с восторгом повторять во всех приморских городах...

Мальчишка так замечтался, что не заметил, как кто-то из портовых подставил ему босую загорелую ногу. Споткнувшись об нее, он ткнулся носом в пыль и, оказавшись в конце процессии, уже не мог видеть мужественное, словно вырезанное из темного дерева лицо одноглазого, не мог слышать, что тот сказал в окошко привратника, поспешившего растворить перед чужаками обитые медью ворота в высоком каменном заборе, отгораживавшем Дом Белых Братьев от улицы.

Потерпевшие кораблекрушение вошли во двор, и привратник в белом плаще затворил за ними ворота. Приведшие их рыбаки, довольно ухмыляясь, отправились в ближайшую таверну, намереваясь выпить за здоровье чужаков, щедро отблагодаривших своих спасителей за оказанную услугу. Следом за рыбаками двинулись портовые мальчишки. Любопытство их не было полностью удовлетворено, и они надеялись, что после кружки-другой дешевого крепкого вина у парней с "Красавицы Ариальды" развяжутся языки и они расскажут много интересного о последнем плавании. Федр же с приятелями остались у Дома Белых Братьев, толкуя о том, что, отъевшись и отоспавшись, чужаки, верно, отправятся бродить по городу и им, разумеется, нужны будут толковые провожатые.

Так оно и оказалось. Уже на следующее утро приодетые чужаки, покинув Дом Белых Братьев, направились кто на базар, кто в порт, кто по лавкам. Они оказались людьми разговорчивыми, тороватыми и, как все мореходы, не дураки выпить. Охотно рассуждая о погубившем "Нечаянную радость" шторме и товарах, которыми было нагружено судно, они, в свою очередь, с интересом слушали истории о кораблекрушениях, расспрашивали о ценах, торговле и обычаях Бай-Балана, не забывая при этом поинтересоваться, не слыхал ли кто-нибудь о других моряках, которым посчастливилось выбраться на берег в окрестностях города. Похоже, чужаки не теряли надежду, что кому-то из их товарищей тоже удалось спастись, и даже обещали следовавшим за ними по пятам мальчишкам дать серебряный "парусник" тому, кто принесет им радостную весть. И Федр вместе с приятелями, понятное дело, смотрели по сторонам в оба, мечтая заметить спасшегося с "Нечаянной радости" моряка. Они были уверены, что сразу узнают его, ведь в порту стояло лишь одно заморское судно. Оно прибыло из империи Махаили, а спутать краснокожего мланго с обитателями северных земель способен только слепой.

Сагрский серебряный - немалые деньги. Ради него мальчишки с Войлочной улицы обегали весь город, и в конце концов незнакомец, чудом спасшийся с затонувшего близ Бай-Балана корабля, был найден ими. Федр готов был грызть локти от досады: напрасно он видел во сне тяжелую монету с изображением парусного судна на фоне вырастающей из моря скалы, на вершине которой высились башни Цитадели Харголидов! Вожделенный серебряный достался длинноносому Рунгу, а Федру, вместе со всеми остальными, пришлось довольствоваться зрелищем двух чужаков, тащивших упившегося до бесчувствия незнакомца к Дому Белых Братьев. Картина была трогательная, что и говорить, но Федру она почему-то не понравилась. Сначала он думал, что причиной этого является доставшийся Рунгу, то есть совсем не тому, кому следует, "парусник", но потом понял: дело тут в другом. Двое чужаков, тащивших длиннолицего, были вовсе не пьяны, а лишь прикидывались таковыми, и, стало быть, что-то здесь нечисто. Однако Дом Белых Братьев был вообще местом таинственным, и Федр не собирался ломать себе голову над тем, что происходит за высокой каменной оградой. Отец так часто колотил его за чрезмерную любознательность, что к двенадцати годам научил уважать чужие тайны и с должным почтением относиться к секретам своих грозных соседей.

Скала, вздымавшаяся в выцветшее полуденное небо, подобно грозно указующему пальцу великана, похороненного под нагроможденим валунов, отбрасывала узкую короткую тень. Море, плескавшееся в нескольких десятках шагов от расположившихся на привал путников, ласкало глаз и манило прохладой, суля облегчение истомленным жарой телам. Купание прекрасно освежало и восстанавливало силы, скверно было лишь то, что, высыхая, морская вода оставляла на коже белый соляной налет, от которого каждая ссадина и царапина чесалась и горела самым отвратительным образом.

Укрывшийся в скудной тени валуна, размерами соизмеримого с хижиной, Мгал, вытянув натруженные ноги, лениво поглядывал вдаль. Раскаленный воздух дрожал и плавился, искажая линию горизонта, однако северянин чувствовал, что силы возвращаются к нему с каждым днем, переломанные ребра срастаются так быстро, что он почти забыл о боли в груди, - зной, казалось, выжимал из него не только пот, но и хворь. Впрочем, решающую роль в столь быстром выздоровлении сыграла все же не погода, а неусыпные заботы Гиля, заставлявшего Мгала на каждом привале пить целебные настои и жевать корешки, собранные учеником Горбии по дороге. Чернокожий юноша уверял, что если бы они на день-другой задержались у места гибели "Посланца небес", а не мчались как сумасшедшие в Бай-Балан, где их решительно никто не ждет, во всех этих процедурах не было бы нужды и пациент его давно бы уже сделался здоровее прежнего. Северянин безоговорочно верил Гилю, но чутье подсказывало ему, что надобно спешить. Разумных объяснений для того, чтобы подгонять и поторапливать товарищей, у него не было, и все же он понуждал их двигаться вперед с наивоз-можнейшей быстротой, вполне полагаясь на собственную интуицию, не раз выручавшую его там, где бессильны оказывались доводы рассудка. Вот и сейчас некое неизъяснимое чувство подсказывало Мгалу, что он даром тратит драгоценное время, что отдохнуть он может и после...

- Скажи-ка, Бемс, не эта ли скала служит ориентиром, по которому люди находят жилище здешнего отшельника? Того самого, о котором вы с Батигар толковали у костра прошлой ночью?

Здоровенный моряк, наблюдавший за чайками, вившимися над выступающими из моря утесами, покосился на Мгала:

- Глянь, птички отыскали-таки рыбий коcяк. Ишь в кучу собрались и орут как резаные! Сюда бы лодчонку и какую-никакую сеть...

- Ты прекрасно знаешь, что у нас нет ни лодки, ни сети. Да и рыбу ловить я не большой охотник. А вот с отшельником потолковать бы не отказался. Пять дней идем и ни одного человека не встретили!

- О, вот и Гиль рыбешку углядел! - притворно оживился Бемс, пропуская слова товарища мимо ушей. - Пойти, что ли, ему пособить?

- Ты мне лучше про отшельника расскажи, - вкрадчиво попросил Мгал и легонько дернул поднимавшегося с земли моряка за ногу. Бемс шлепнулся на место, а проснувшийся от резкого движения фруктовый нетопырь захлопал перепончатыми крыльями и начал драть коготками остатки плаща северянина.

- Ну чего тебе про этого отшельника рассказать? Ну живет себе полоумный старик в пещере, так что с того? Пускай себе живет, нам-то какое до него дело? - жалобно пробормотал Бемс.- Отпусти, ты мне ногу сломаешь! Сломаешь и себе же хуже сделаешь, самому придется меня на закорках тащить. А я тяжелый. Смотри, Гиль еще одну рыбину поймал!

Мгал взглянул на чернокожего юношу, бредущего по усеянному плоскими валунами мелководью с коротким копьем в одной руке и холщовым мешком в другой. Всматриваясь в кажущуюся издалека изумрудно-зеленой воду, он время от времени заносил легкое копье для удара и почти тут же опускал руку. Несколько раз самодельная острога, погружалась в воду без всякого результата, но в конце концов терпение и старание Гиля были вознаграждены и он, издав радостный крик, поднял над головой копье с бьющейся на нем серебристой рыбиной.

- Эй, лентяи! Забирайте-ка у меня улов, нечего в теньке прохлаждаться!

Наблюдавшая за Гилем Лив скинула грубые короткие штаны и парусиновую безрукавку, вызывающе потянулась и, покачивая упругими бедрами, неторопливо вошла в проливчик, отделявший облюбованную чернокожим юношей отмель от берега. Бемс восхищенно щелкнул языком, а северянин, любуясь ладным телом вдовы Дижоля, подумал, что женщины, безусловно, являются лучшим творением Небесного Отца и как только они доберутся до Бай-Балана...

- Бемс, Мгал, осторожнее! Берегите глаза, как бы они y вас из глазниц не выкатились! - окликнула мужчин Батигар и сердито позвала устроившегося на коленях северянина певуна: - Чапа, сюда! Пойдем поищем тебе чего-нибудь на обед!

Певун, питавшийся исключительно фруктами, вывернулся из-под руки Мгала и взлетел на плечо девушки, а северянин обернулся к Бемсу, возобновляя прерванный разговор:

- Так где, ты говорил, находится пещера отшельника?

- Я ничего не говорил! Это Фип рассказывал когда-то о похожей на палец скале, близ которой живет отшельник Рашалайн. Но старому болтуну верить попусту людей смешить. - Разговор этот моряку был явно неприятен, и он не скрывал, что не одобряет желание Мгала отыскать убежище отшельника. Бемс поднял глаза на Батигар, надеясь, что хоть та образумит северянина.

- Я еще в Исфатее слышала об этом удивительном старце и как раз собиралась поискать его пещеру в лесу, расположенном за каменной грядой, ответила девушка, не глядя на Мгала.

- О, Шимберлал! Что за неугомонные люди! Послушайте меня, не будите лихо, пока спит тихо! Оставьте в покое святого человека. От этих пророков, предсказателей и юродивых одни неприятности, поверьте! Помните, Одержимый Хаф предсказал кончину Дижоля? Была от этого кому-нибудь польза? А если бы он не предсказывал, если бы не каркал...

- О том, была ли польза, можно поспорить, но уж вреда это предсказание точно никому не принесло, - примирительно заметил Мгал. Поднял оставленный Лив меч и прицепил к поясу - таскаться с алебардой по лесу, когда вокруг ни людей, ни зверей, не было никакого смысла.

Видя, что слова его не возымели действия, Бемс плюнул и, проворчав что-то о людях, которые сами себе портят жизнь, направился к морю. Мгал бросил последний взгляд на Гиля, оживленно беседующего со светловолосой девушкой д столь яростно помогающего себе жестами, что той едва удавалось уворачиваться от насаженной на копье рыбины, и вслед за Батигар принялся карабкаться на каменную гряду.

Преодолевая нагромождения валунов и заросли колючего кустарника, они добрались до подножия напоминавшей палец скалы. С одной стороны гряды открывался изумительный вид на сине-зеленую равнину моря, с другой - на широкий, поросший лесом овраг и вереницу холмов, за которыми начиналась унылая, выжженная солнцем степь. По заметным лишь опытному глазу охотника приметам северянин угадал присутствие ручья, прихотливо вьющегося по дну оврага. Некоторое время рассматривал его противоположный склон, на котором тут и там сквозь густые заросли проглядывали песчаные проплешины и покрытые мхом спины валунов, а потом промолвил:

- Место это во всех отношениях удобное. Тропинок понатоптано изрядно, и пещеру отшельника мы разыщем без особого труда. Но прежде чем заявляться к нему, хотелось бы мне узнать, чем он так знаменит? Почему о нем даже за морем легенды рассказывают?

- Ты, стало быть, тоже слышал о нем?

- Имя. Кто-то упоминал его при мне, хотя я могу и ошибаться... О, жабья слюна! - выругался Мгал, угодив ногой в норку какого-то грызуна. - Вот что бывает с бравым охотником, когда заглядится он на прекрасную принцессу из рода Амаргеев!

Настроение Батигар, заметно испортившееся при виде того, с каким восхищением мужчины смотрят на Оливетту, начало исправляться, и она, уже вполне дружелюбно, принялась рассказывать:

- История Рашалайна в самом деле заслуживает внимания. Он родился в Рагире и много лет жил в Исфатее, где о нем до сих пор часто вспоминают. Почему он уехал в Бай-Балан и сделался отшельником, мне неизвестно, зато я много раз слышала о встрече Рашалайна с Астием, положившей начало его карьере предсказателя.

- Так-так, любопытно, как люди становятся предсказателями, - подзадорил девушку северянин, подавая ей руку, чтобы помочь спуститься по крутому склону.

- Очень просто. Прослышав, что Астий, пользовавшийся славой непогрешимого пророка и поплатившийся за это впоследствии головой, приехал с группой бродячих актеров в Рагир, Рашалайн узнал, где тот остановился, и попросил мудреца взять его в ученики. Астий предложил ему испытать себя, но особыми талантами Рашалайн не блистал и, кроме желания учиться, от сверстников своих ничем не отличался. Тем не менее пророк сделал его своим учеником и даже посулил при случае составить гороскоп юноши. Через год или два совместных странствий он выполнил обещание, и, взявшись толковать им же самим составленный гороскоп, был безмерно удивлен. Ибо открылось ему, что, помимо обычных предсказаний, Рашалайну предстоит совершить деяние, которое изменит судьбу нашего мира. В чем будет состоять это деяние: пророчестве, поступке или совете, данном кому-либо, Астий, несмотря на все уговоры юноши, не сказал и вскоре погиб от руки наемного убийцы, подосланного не то Белыми Братьями, не то Черными магами. И тем и другим он к тому времени успел здорово досадить своими пророчествами...

- Гм-м... Каждый человек в той или иной степени влияет на судьбы мира. Такое грядущее и я кому угодно предсказать могу, - проворчал Мгал, останавливаясь перед ручейком, который и в самом деле тек по дну оврага. - Вон по тем камням мы перейдем на ту сторону, и, сдается мне, рядышком будет вход в пещеру.

- Скептиков хватало во все времена, - продолжала Батигар, - и злые языки поговаривают даже, что никакого гороскопа не было, что Рашалайн сам придумал и распространяет байку о предсказанном ему якобы Астием судьбоносном деянии. Находятся, однако, и такие правители, которые присылают сюда корабли с доверенными людьми исключительно ради того, чтобы получить у Рашалайна ответы на интересующие их вопросы.

- И каждый, разумеется, мнит, что сделанное ему предсказание и есть то самое деяние, о котором говорил Астий. Прекрасно. Теперь я имею представление о том, с кем нам предстоит иметь дело. - Мгал прислушался к птичьему щебету, к пронзительным крикам ящерки-хохотушки, зовущей самца. Похоже, отшельнику удавалось мирно уживаться с обитателями этой рощи, и, если бы не застарелый запах дыма, подобно путеводной нити ведший северянина к серому утесу, у подножия которого зиял вход в пещеру, можно было бы подумать, что тропинку у ручья протоптало приходящее на водопой зверье и люди никогда не заглядывают в эти места.

- Это и есть пещера отшельника? Ты нашел ее так легко, словно не раз бывал здесь. - Батигар с уважением посмотрела на северянина и почувствовала, что в душу ее закрадывается тревога.

Мгал приложил палец к губам, лоб его пересекла глубокая вертикальная морщина, а нахмуренные брови сошлись у переносицы.

- Что-то не так? - шепотом спросила девушка, настороженно осматриваясь по сторонам.

- Здесь были люди на лошадях. И... жди меня тут. - Северянину трудно было объяснить причину охватившего его беспокойства, да он и не собирался этого делать. В том, что отшельника время от времени посещали разные люди, не было ничего удивительного, весь вопрос в том, что это были за люди и почему они приехали к Рашалайну именно сейчас. Путь до Бай-Балана неблизкий, гости появляются здесь не часто, случайная встреча с ними почти исключена, и все же...

Мысленно обругав себя за то, что не взял с собой вместо принцессы Гиля, загодя умевшего предвидеть опасность, Мгал повторил как можно внушительнее: "Жди меня тут, да по сторонам не забывай поглядывать!" - и крадучись вошел в пещеру. Постоял в темном узком тоннеле, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и, сделав несколько шагов вперед, с удовлетворениeм обнаружил, что из глубины пещеры льется тусклый свет. Стало быть, где-то в потолке имелась трещина и Рашалайн не принадлежал к той породе святош, которые истязают свою плоть, рассчитывая доставить тем самым удовольствие Дарителю Жизни. Люди эти неизменно вызывали у северянина чувство омерзения - как мог человек в здравом уме предположить, что Небесного Отца радуют страдания его детей?..

Мгал сделал еще пяток шагов, едва не задевая макушкой низкий свод, и очутился в просторном высоком зале, залитым льющимся откуда-то сверху светом. Окинул взглядом обложенный камнями очаг, приземистый стол, лежанку у стены и стоящего к нему спиной человека, погруженного в чтение взятой с грубо сколоченных стелажей книги в потрескавшемся кожаном переплете с позеленевшими от времени медными застежками. Незнакомцу было лет пятьдесят, и облачен он был в добротную одежду зажиточного горожанина. Волосы промыты, расчесаны и заботливо уложены, щеки гладко выбриты, хотя ничего даже отдаленно напоминающего зеркало в пещере нет. Странно, подумал Мгал, человек этот похож на отшельника так же, как сам он - на принцессу из рода Амаргеев.

Почувствовав, что в зале он не один, мужчина поднял голову от книги и уставился на северянина. Лицо его дрогнуло, пальцы разжались, и книга, теряя страницы, шлепнулась на утрамбованный земляной пол.

- П-приветствую тебя в моем скромном жилище. - Незнакомец присел на корточки, чтобы поднять оброненную книгу. Правая рука скользнула под темно-синий плащ, и не спускавший с лжеотшельника глаз северянин едва успел отшатнуться в сторону. Ярчайшая вспышка ослепила его, левую часть лица опалила рукотворная молния. Сквозь брызнувшие слезы Мгал смутно увидел, как незнакомец поднимает черный с золотым навершием жезл, и понял, что дела его плохи.

Прыгнув в сторону, он вырвал из ножен меч и, услышав треск еще одной посланной Черным магом молнии, покатился по полу. О чем-то подобном ему, помнится, рассказывали дувианские пираты. Если верить их словам, оружие магов, в отличие от Жезла силы, обладало ограниченным количеством зарядов, но, чтобы испепелить человека, хватит и одного попадания...

По звуку определив нахождение противника, Мгал, приподнявшись, метнул меч. Он не слишком рассчитывал на удачу и не был удивлен, увидев, как маг, скверно улыбнувшись, откачнулся, избегая разящей стали. Жезл снова уставился в лицо северянина, заставив его рвануться в сторону лежанки, однако рукотворной молнии не последовало. Маг решил бить наверняка, и Мгал почувствовал, что позабытая было боль в груди вновь дает о себе знать. Левая половина лица горела, как обваренная кипятком, но это бы все полбеды, а вот то, что места мало и нет оружия...

Третья молния почти настигла его, когда он метнулся к очагу. Запахло горелыми волосами, кожей, бумагой и деревом - огненный удар выжег круглую дыру в заполненных книгами стеллажах, и маг процедил сквозь зубы какое-то ругательство. А ведь этот мерзавец давно бы уже мог убить его, неожиданно сообразил Мгал, если бы не целился в голову. Значит, он боится уничтожить что-то, с чем северянин, по его мнению, никогда не расстается и носит при себе. Кристалл Калиместиара...

Не поднимаясь с колен, северянин вырвал из кострища ухватистый булыжник и змеей юркнул за низкий столик, который мгновением позже был разнесен огненным шаром. Показавшийся Мгалу несколько меньшим, чем предыдущие, он все же чуть не насквозь прожег толстые скобленые доски, которые обуглились и разлетелись в разные стороны подобно спугнутому воронью. Окружающие северянина предметы окрасились в зловещие красно-розовые тона, и тут возникшая на пороге зала Батигар каким-то не своим, режущим ухо голосом крикнула:

- Мгал! Маг стремительно обернулся, с золотого наконечника жезла сорвался апельсиноподобный ком света, и ринувшаяся на защиту своей хозяйки перепончатокрылая тень, столкнувшись с ним, вспыхнула, на глазах превращаясь в пепельно-черные хлопья, похожие на листки сгоревшей бумаги, используемой лишь самыми богатыми унгирами. Прежде чем останки певуна коснулись земляного пола, северянин рванулся вперед, перелетел через отделявший его от противника очаг и, уже в падении, извернувшись немыслимым образом, достал мага сжимавшим булыжник кулаком. Удар вышел слабенький, так себе, прямо скажем, удар. Мгал это понял сразу, однако челюсть мага все же хрустнула, и в стену он врезался с этаким обнадеживающим чмоканьем. Попытался приподняться, экий живчик, и тут...

- Стой! - крикнул Мгал, зная уже, что предупреждение запоздает.

Легкий изогнутый меч Батигар обрушился на голову мага и столкнулся с черным жезлом. Маленькое солнце вспыхнуло и погасло. Жезл с треском распался на две части, золотой набалдашник рассыпался прахом, маг, вскрикнув по-звериному, взмахнул скрюченной, почерневшей рукой и грудой тряпья осел у стены. Батигар взвизгнула, отшвырнула оплавленный обломок меча, затрясла обожженной ладонью и вдруг в голос зарыдала, заголосила, как деревенская баба, захлебываясь слезами:

- Чапа! Ча-поч-ка-а-а!..

Кривясь от боли, Мгал поднялся на ноги, взглянул на оставшиеся от певуна угольки, бросил в ножны подобранный с пола меч. Приблизился к магу, убедился, что тот не скоро придет в себя и, если выживет, правой рукой уже никогда владеть не сможет. Помешкал мгновение - не добить ли мерзавца, но ограничился тем, что сорвал с его пояса тяжелый кошель, сдернул с плеч темно-синий плащ и еще раз окинул взором разгромленную пещеру. Почерневшие от рукотворных молний каменные стены, дымящиеся стеллажи, обломки стола, разбросанные повсюду керамические черепки.

- О, ведьмин сок! Длилось все считанные мгновения, а вид такой, будто шайка грабителей целый день орудовала! Вряд ли отшельнику это придется по душе. - Он сгреб рыдающую Батигар за плечи и, вновь ощутив колющую боль в груди, подумал, что все старания Гиля пошли прахом. И опять подлечиться не будет времени - судя по следам, мага сопровождало четыре, а то и пять человек, которые, естественно, пожелают отомстить за своего господина.

- Пошли, по дороге доплачешь.

Батигар, закрыв руками покрасневшее, опухшее от слез лицо, покорна двинулась за северянином. Казалось, девушка ничего не видит и даже не понимает толком, где она и что с ней, но состояние ее беспокоило Мгала значительно меньше, чем возможность встречи со спутниками мага. Выглянув из пещеры, он тщательно оглядел окрестности и пробормотал:

- Похоже, нам повезло и вся свора отправилась на поиски отшельника. Хотел бы я знать, что им понадобилось от Рашалайна и как ему удалось сбежать от нежеланных гостей.

Увлекая за собой Батигар, северянин сбежал к ручью и уже собирался ступить на первый из цепочки выступающих над водой камней, как вдруг справа, из-за росших по соседству с переправой кустов, выступил жилистый седобородый старик в холщовом халате. В демонстративно разведенных руках его ничего не было, однако перекинутая через плечо сума казалась набитой до отказа.

- Рашалайн? - Северянин не сомневался в ответе и все же испытал некоторое разочарование, когда старик, в облике которого не было ни капли благообразия, кивнул и удивительно звучным для столь невзрачного существа голосом произнес:

- Именно так называют меня люди вот уже семьдесят с лишним лет. А ты тот самый Мгал Неукротимый, слухами о котором земля полнится?

- Так уж и полнится? - усомнился северянин.

- Не то чтобы все птицы пели только о тебе, но Фарах появился здесь скорее ради тебя, чем ради меня. И, вижу я, беседа с ним оказалась небесприбыльной, - старик указал на перекинутый через локоть северянина плащ Черного мага.

- Беседы не получилось. И, думается, с тобой тоже не получится, если ты не согласишься хотя бы ненадолго составить нам компанию. По-моему, ты выбрал не лучшее время и место для разговора по душам.

- Я охотно составлю тебе компанию, и по пути в Бай-Балан у нас будет возможность вдоволь наговориться. Место же это и время едва ли покажутся тебе неподходящими, если ты примешь во внимание, что приехавшие с Фарахом люди устремились по ложному следу и вернутся с Лысых холмов не раньше полуночи. Рашалайн махнул рукой в противоположную от моря сторону.

- Черный маг проявил непозволительную для опытного воина самонадеянность, и мне бы не хотелось уподобляться ему. Лучше будет нам все-таки продолжить разговор по дороге. Ты ничего не хочешь забрать из своего жилища? - Боль в груди все сильнее досаждала Мгалу, и он мечтал поскорее вернуться к морю и ощутить заботливые прикосновения целительных пальцев Гиля. Потолковать со стариком можно будет и позже, раз уж он вызвался идти с ними в Бай-Балан.

Нельзя сказать, чтобы северянина обрадовала перспектива иметь попутчиком преклонных лет предсказателя, присутствие которого ничего кроме хлопот принести не может, но, с другой стороны, старик выглядел достаточно крепким, а бросать его в этой глуши, когда за ним началась охота, было бы просто бесчеловечно.

- Я бы хотел взять с собой все скопленное за долгие годы, однако сделать это невозможно, и потому мне придется довольствоваться вот этим, Рашалайн хлопнул ладонью по набитой суме. - Нет, я не желаю возвращаться в мое жилище, особенно после того, как ты имел счастье встретиться там с Фарахом.

- Что ты несешь, старик?! Какое счастье? Этот подлец сжег Чапу! сказала Батигар, громко хлюпая носом.

- Прости, принцесса, я неудачно выразился, - смиренно склонил голову Рашалайн.

- Чего уж там, - судорожно сглотнув, выдавила из себя девушка и, цепляясь за северянина, начала перебираться по скользким от воды камням на противоположную сторону ручья.

- Я буду рад представить тебя своим товарищам, но прежде мне хотелось бы задать тебе несколько вопросов. - Мгал подождал, пока Рашалайн переправится через ручей, и впился в него испытующим взглядом. - Откуда ты знаешь мое имя и чего ради заявился сюда Черный маг? Ты сказал, что ищет он скорее меня, чем тебя. Тогда почему его люди не остались вместе с ним в пещере? И, заодно уж, не скажешь ли мне, как тебе удалось улизнуть от них?

- Скажу. - Старик самодовольно улыбнулся. - Около моего жилища находится гнездо драуз. Эти птицы превосходные сторожа, и, как выяснилось, я не напрасно прикармливал их. В пещере, помимо дающей свет отдушины, есть второй выход, полезнейшая вещь, если учесть, что гости мои не всегда приходят с миром. Ну, дальше, наверно, можно не продолжать, ты сам обо всем догадался?

- Ты затаился и подслушал их разговор. Из него-то тебе и стало известно, что сюда вскоре должен пожаловать некий Мгал с принцессой? предположила Батигар.

- Про принцессу, положим, они ничего не говорили, - поправил девушку Рашалайн, лукаво поблескивая не по-стариковски живыми и острыми глазками, - но кто бы из единожды видевших не узнал красавицу Батигар даже в этих лохмотьях?

- Значит, когда-то ты уже видел меня? Наверно, в Исфатее, хотя я была тогда совсем маленькой...

- Хорошо, - нетерпеливо прервал девушку Мгал, делая Рашалайну знак подниматься по тропинке первым. - Батигар ты, допустим, видел в младенчестве, запомнил и узнал. Но зачем я понадобился Черному магу, как он пронюхал обо мне и почему приехавшие с ним люди отправились охотиться за тобой, оставив его в одиночестве?

- Согласись, на половину этих вопросов ответы я могу и не знать. А остальные столь очевидны... - Старик оглянулся, увидел, как потемнело обожженное лицо северянина, который, сам того не замечая, то и дело хватался за грудь, и почел за лучшее не озлоблять собеседника. - Ладно-ладно, раз уж ты так хочешь услышать подтверждение своим догадкам - пожалуйста. Фарах явился сюда, чтобы завладеть кристаллом Калиместиара, а уж откуда он пронюхал, что тот находится у тебя, мне неведомо. Слуг своих он вместе с сыном послал разыскивать меня, дабы расспросить о кое-каких предметах, обнаруженных в моей пещере. Там и правда есть многое, способное заинтересовать Черного мага, и, приди ты чуть позже, он сумел бы получше приготовиться к встрече. Хотя, честно говоря, я и сейчас не понимаю, как тебе удалось управиться с магом, вооруженным боевым жезлом.

- Мне бы и не удалось, если бы не Батигар... и Чапа, - хмуро ответил Мгал, вытирая обильно струящийся со лба пот. И, сознавая, что теперь пришел черед отшельника задавать ему вопросы, предупредил: - Смотри под ноги и попридержи до времени язык. На таких осыпях люди и половчее тебя шеи себе ломали.

Проведший в этих местах не один год и излазавший их вдоль и поперек, Рашалайн с самым серьезным видом поблагодарил северянина за чуткость и заботу. Батигар, прекратив хлюпать носом, мерзко захихикала. А Мгал, вспомнив тщетные старания Бемса отговорить его от посещения пещеры отшельника, с внезапным ожесточением подумал, что только предсказателя им и не хватало. Колдун, принцесса, толстый пират, молоденькая очаровательная вдова и похититель кристалла Калиместиара - отличная компания! Нет, без предсказателя им определенно было скучно жить, зато теперь!..

Глава вторая БАЙ-БАЛАН

- Ты просил сообщить тебе, когда Лагашир достаточно окрепнет для серьезного разговора, - обратилась Мисаурэнь к Хималю. - Сейчас он чувствует себя настолько хорошо, что сам послал меня за тобой.

- Прекрасно, нам давно пора поговорить с ним. - Юноша сделал учтивый жест, пропуская Мисаурэнь вперед, и двинулся за ней по открытой в сторону внутреннего двора галерее, опоясывающей второй этаж дома городского судьи.

Распахнув перед Хималем дверь, девушка впустила его в отведенную Лагаширу комнату, но сама к выздоравливающему заходить не стала - ясно было, что Черные маги захотят побеседовать наедине.

- Трое суток ты был без сознания и все же выглядишь почти здоровым. Снадобья, приготовленные моим отцом, пошли тебе на пользу, - произнес Хималь вместо приветствия, усаживаясь на стоящий перед кроватью стул с высокой прямой спинкой.

- Душа моя подошла к краю Вечности, но благодаря искусству твоего отца и заботам Мисаурэни вернулась в мир живых, - подтвердил Лагашир, всматриваясь в безвольное лицо юноши, большую часть которого занимал высокий выпуклый лоб, из-под которого тускло поблескивали маленькие водянистые глазки. - Ты маг третьей ступени посвящения и, если не ошибаюсь, один из самых сильных аллатов нашего мира?

- Да, и у меня есть для тебя новости. Пока ты спал, я прозондировал твой мозг и знаю все, что произошло с тобой по дороге в Бай-Балан. Прости, что сделал это без твоего позволения, но мы не могли терять времени даром.

- Вот как? Надеюсь, вы с толком распорядились полученными сведениями? В голосе Лагашира не было и тени насмешки, но Хималь болезненно поморщился.

- В глубине души ты верил, что Мгал жив и благополучно достиг нашего побережья. Узнав это, я связался с Гроссмейстером, и по его приказу мы с отцом и двумя посвященными выехали к пещере Рашалайна. Нам велено было не позволить Мгалу встретиться с этим собирателем тайн и, если представится возможность, схватить северянина и завладеть кристаллом Калиместиара.

- Ты уверен, что кристалл не упокоился на дне морском? - спросил Лагашир безучастно и, не получив ответа, задал следующий вопрос: - Вам удалось схватить Мгала Разрушителя?

- Нет. Он встретился с Рашалайном и едва не лишил жизни моего отца.

- Та-ак... Выходит, в изготовлении целебных зелий отец твой преуспел больше, чем в овладении приемами боевой магии? Ну что ж, во всяком случае вы действительно не теряли времени даром. И где теперь Фарах?

- Он не мог передвигаться, и наши люди остались с ним неподалеку от пещеры Рашалайна. Я же прискакал в Бай-Балан и вновь связался с Гроссмейстером.

- Торопиться жить - скоро умереть. Ты не жалеешь себя, - заметил Лагашир все тем же невыразительным голосом, и юноша подумал, что они с отцом напрасно не дождались, пока их гость придет в сознание.

- Тебе неинтересно знать, какие распоряжения отдал Гроссмейстер относительно Мгала и тебя самого?

Лагашир прикрыл глаза и, помолчав, предположил:

- Наверно, он пожелал, чтобы я и дальше путешествовал с Мгалом. Для Магистрата несущественно, кто доставит кристалл к сокровищнице Маронды в целости и сохранности.

- Точно... - выдавил из себя юноша, глядя на Магистра широко раскрывшимися глазами. - Но как ты мог догадаться?..

- Если упрямый осел хочет тащить груз по опасной горной тропе, почему бы не пойти навстречу его желаниям? Пусть себе корячится под присмотром бдительного караванщика. Особенно если этому ослу сопутствует удача и он привык к трудным переходам, пропастям и обвалам. Если бы вы спокойно обдумали создавшееся положение, то избавили бы себя от лишних хлопот и огорчений.

- Но приказ Гроссмейстера!

Магистр устремил глаза в потолок, с трудом сосредоточиваясь на разговоре, результаты которого предвидел с первых же слов Хималя. Он мог бы сказать, что Верховный Магистр прежде всего велел позаботиться о том, чтобы Мгал не встретился с Рашалайном, хотя, чем вызвано такое распоряжение, решительно не представлял. Мог указать на то, что Хималь с отцом, как и многие другие, недооценили северянина и поплатились за это. Мог, наконец, высказать догадку о том, что Гроссмейстер был слишком высокого мнения о магах Бай-Балана, но в вину это надобно ставить не Тайгару, а тем, кто ввел его в заблуждение относительно их способности правильно оценивать обстановку и собственные силы. Однако Магистр не стал говорить ничего из того, что вертелось у него на языке, и, оставив вопрос юноши без ответа, в свою очередь спросил:

- Мгал признал в твоем отце Черного мага? Хималь кивнул, и тут до него дошло, какой непоправимый вред принесла их торопливость.

- Ты... ты не сможешь из-за нас присоединиться К северянину, если он появится в городе?

- Нежных чувств мы друг к другу никогда не питали, хотя во время сражения на Глеговой отмели некоторое взаимопонимание начало возникать. Но что сделано, то сделано.

- Я сознаю свою вину и готов любым способом исправить содеянное... начал юноша, однако Магистр, заворочавшись на подушках, нетерпеливо прервал его:

- Не сомневаюсь в этом и, разумеется, воспользуюсь твоей помощью. Прежде всего мне хотелось бы получить дозволение работать с магическими предметами, принадлежащими тебе и твоему отцу. Просьба нескромная, но в данных обстоятельствах...

- Конечно, наши кабинеты в твоем распоряжении. Лагашир кивнул и продолжал, разглядывая Хималя из-под полуопущенных век:

- Мисаурэнь сказала, что Эмрик вчера отправился осматривать город и не вернулся. Его необходимо разыскать и, если он попал в беду, вызволить из нее, чего бы это ни стоило. Когда Мгал появится в Бай-Балане, а появиться он здесь должен, ибо пробираться к сокровищнице Маронды по суше - это слишком сложный способ самоубийства, я хочу предстать перед ним в качестве человека, спасшего его друга. И, кстати, человека, не связанного никакими обязательствами с Черным Магистратом и навсегда порвавшего с ним.

Юноша всплеснул руками и хотел что-то возразить, но Лагашир нахмурился и поднес палец к губам.

- Подумай, прежде чем говорить. Если бы вы с отцом не были столь усердны, у меня бы еще оставался шанс примирить северянина с Черным Магистратом, но теперь я должен прозреть. И мне во что бы то ни стало нужен Эмрик. Полагаю, его исчезновение нельзя считать случайным и следы похитителей приведут тебя к Дому Белых Братьев.

- Я разыщу его, можешь на меня положиться! - горячо заверил Магистра юноша.

- Не предпринимай никаких решительных действий, не посоветовавшись со мной. Эмрик нужен им живым, и, пока у них есть выбор, они не будут его убивать. Мисаурэнь поможет тебе, если у вас не хватает людей. И помни, что бы ни случилось, с головы Эмрика волос упасть не должен! - Лагашир откинулся на груду подушек, а Хималь, еще раз пообещав сделать все от него зависящее, вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь. Совсем иначе представлял он себе этот разговор, напрасно отец говорил, будто по ту сторону Жемчужного моря звание Магистра может получить любой выскочка и что протекция и умение вовремя лизнуть чужой зад стоят там больше, чем хорошие мозги и врожденные магические способности.

- Степи, простирающиеся от восточного побережья Жемчужного моря до моря Вагадзори, населены кочевыми племенами нгайй, которых бай-баланцы называют Девами Ночи. Кожа у них почти такая же черная, как у Гиля, с чуть красноватым оттенком. Женщины этого народа относятся к мужчинам с пренебрежением и прекрасно владеют всеми видами оружия. Поклоняются они богине-прародительнице Омамунге. Я думаю, переселившиеся на север барра являлись некогда частью этого народа, хотя, по словам Гиля, ничего общего между его соплеменниками и нгайями нет и быть не может.

- Но нам вовсе незачем идти на восток! - прервала Рашалайна Лив. - Если Девы Ночи не появляются на этом побережье, то едва ли мы с ними встретимся. Эти степи похожи на пустыню, и я вообще не понимаю, как кто-то может здесь жить! Ни единой зеленой травинки!

- Ты видела их в самую неудачную пору и не узнала бы эти места после дождей! Травы кое-где вымахивают выше человеческого роста, стада на них пасутся необъятные, - мечтательно протянул Рашалайн. - В засушливое время нгайи отгоняют свой скот к подножию Флатарагских гор, и если вам удастся нанять судно до Танабага, то Дев Ночи вы действительно не увидите.

- Мне доводилось слышать о мореходах, сталкивавшихся с девами-воительницами, однако мои знакомцы, которым случалось бывать в Бай-Балане, даже не упоминали о них,- вставил Бемс.

- Вот и замечательно. Не имею ни малейшего желания видеть целое племя женщин, ведущих себя как мужчины. Хватит с меня и тех, на которых приходится смотреть ежедневно, - ворчливо промолвил Мгал.

Словно дожидавшиеся этих слов Лив с Батигар дружно завопили, что северянин дикарь и уж, верно, женщины ничем не уступают мужчинам и только глупцы могут недооценивать и презирать их.

- О нет, клянусь Вожатым Солнечного Диска! О презрении не может быть и речи! - Мгал широко улыбнулся и, делая руками обнимающий жест, сказал: - Я очень люблю женщин и считаю их лучшим украшением мира, или, если угодно, солью земли. Излишек соли, впрочем, делает пищу непригодной для еды. Не говоря уже о том, что некоторые продукты, да взять хоть мед, можно испортить несколькими крупицами соли.

Визг и хохот долго не смолкали над морем, а отсмеявшись, небольшой отряд продолжал двигаться на юг...

Совершив несколько стремительных переходов и убедившись, что люди Фараха не преследуют их, Мгал перестал подгонять своих спутников. Узкая полоска зелени между морем и степью не изобиловала дичью, и, чтобы прокормиться, путникам приходилось постоянно ставить силки на пятнистых кроликоподобных грызунов и промышлять рыбной ловлей. Во время вынужденных остановок Мгал часто беседовал с Рашалайном, оказавшимся прекрасным рассказчиком и благодарным слушателем. Он ничуть не походил на мрачного молчаливого отшельника или отрешившегося от мирской суеты предсказателя, и даже Бемс вскоре перестал робеть перед ним. К удивлению северянина, Рашалайн был хорошо осведомлен не только о событиях, происшедших в далеком прошлом, но и о захвате Белыми Братьями Манна и Норгона, о мятеже в Манагаре и многом другом, о чем Мгал не имел ни малейшего представления. Объяснялось это просто: помимо того, что в качестве платы за пророчества и составление гороскопов отшельник брал с приходивших и приплывавших к нему людей книги, старинные свитки и всевозможные диковины, он умел слушать своих собеседников и так направлять разговор, что они мало-помалу рассказывали Рашалайну все, что тот желал знать. А интересовался он решительно всем.

Сначала, заметив стремление отшельника разговорить своих спутников, Мгал едва сдерживался, чтобы не одернуть его, но потом, присмотревшись к старику, понял, что никаких корыстных целей тот не имеет и коварных замыслов не вынашивает. Жажда знаний была, вероятно, главным свойством его натуры, и оставалось лишь удивляться, как столь любознательному человеку пришло в голову удалиться от людей и как сумел он несколько лет прожить в своей пещере без постоянных слушателей и собеседников. Впрочем, у северянина возникло подозрение, что не меньше, чем людьми, Рашалайн интересовался окружающим его миром, и холмы, травы, птицы и морские раковины могли рассказать ему не меньше, чем, скажем, Бемс или Гиль.

- Великая степь ограничена с юга горами Флатараг, за которыми начинаются непроходимые джунгли, - возвращался отшельник к постоянно прерываему по разным причинам рассказу о землях, лежащих на пути к сокровищнице Маронды. В сердце этих бесконечных джунглей находится Заповедная страна, Земля Истинно Верующих - таинственная империя Махаили. Тамошний краснокожий люд называет себя мланго и поклоняется божественному Кен-Канвале. Корабли мланго часто появляются в Бай-Балане, но мне не приходилось слышать, чтобы наши мореходы посещали порты империи. Мланго не любят чужаков, и, говорят, если кто-то попадает в Махаили, то обратно уже не возвращается. Южнее Бай-Балана нет ни одного города, о котором было бы хоть что-нибудь доподлинно известно, исключая, разумеется, Танабаг на полуострове Танарин, который, собственно, и является целью вашего путешествия. Обладая некоторой суммой денег, вы могли бы нанять корабль до Танабага, бывшей столицы древнего государства Уберту, но только не в сезон штормов. Сейчас ни один капитан не поведет туда свое судно. Даже в благоприятное для мореплавания время года редко находятся охотники посещать этот полузаброшенный город: рифы, мели, глеги и вишу, быть может, и не остановили бы смельчаков, но зачем им плыть в Танабаг, если поживиться там решительно нечем?

- А почему мланго не приберут к рукам Танарин? - поинтересовался Мгал.

- Зачем? Земли в империи хватает, да и Танарин лишь по привычке называют полуостровом. На самом деле он давно уже превратился в остров, отделенный от материка широким мелководным проливом, заросшим мангровыми лесами. Мне как-то случилось беседовать с побывавшим в тех местах мореходом, и он рассказывал удивительные вещи о растущих прямо из воды деревьях, смертельно ядовитых насекомых и змеях, ужасных крабах и глегах, обитающих в этом ни на что не похожем лесу, который лианы поддерживают наравне с корнями. По нему не пройти пешком, не проехать на лодке и корабле... Нет, имперцам ни к чему Танарин, тем более что главные их порты находятся на берегу Великого Восточного моря. По нему, кстати, плыть до Танарина пришлось бы вдвое дольше, чем по Жемчужному морю...

Мгал, Гиль, Бемс и Лив с интересом внимали рассказам о землях, лежащих южнее Бай-Балана, и лишь Батигар слушала их вполуха. Она, единственная, кажется, из всей пестрой компании, ни на миг не забывала, что старик этот не просто кладезь всевозможных знаний, которые могут им пригодиться в самом скором будущем, но еще и предсказатель. Человек, способный заглянуть в прошлое и приподнять завесу, окутывающую грядущее. Спрашивать о том, что ждет ее в будущем, девушка почитала верхом безрассудства, тревожить прошлое представлялось ей более безобидным занятием, и во всяком случае ответ на один вопрос она желала получить от Ра-шалайна во что бы то ни стало. Ведь именно ради того, чтобы задать этот вопрос, Батигар и отправилась искать пещеру отшельника...

Несколько вечеров девушка выбирала подходящий момент, но, даже застав отшельника одного, не могла решиться приступить к нему с расспросами, и, лишь когда они миновали два рыбачьих поселка и до Бай-Балана оставался день пути, так что дальше откладывать разговор стало невозможно, она, собравшись с духом, подсела к уединившемуся на берегу моря старику. Оторвавшись от созерцания погружающегося в волны солнца, Рашалайн взглянул на Батигар и, прежде чем она успела открыть рот, промолвил:

- Принцесса, ты кружишь около меня, как ворона над зайчонком. Если на языке у тебя вертится вопрос, самое время задать его. Тем более, может статься, я при всем желании не смогу удовлетворить твое любопытство и ты будешь чувствовать себя как охотник, обнаруживший в поставленном на пантеру капкане вонючку-пескоройку.

Слова отшельника не столько подбодрили, сколько смутили девушку: если он достаточно проницателен, чтобы заметить, что она хочет с ним поговорить наедине, ему, возможно, известен и вопрос, который уже несколько лет не дает ей покоя? Однако второго подобного случая могло не представиться, и Батигар, присев рядом со стариком на краешек огромного валуна, старательно отводя глаза, сказала:

- Ты некоторое время жил в Исфатее, и, вероятно, тебе приходилось слышать разговоры о том, что Бергол не является моим отцом. Он сослал мою мать в отдаленное поместье сразу же после моего рождения, - торопливо продолжала девушка, испугавшись, что Рашалайн прервет ее, - и, кроме того, я, в отличие от Чаг, совершенно на него не похожа. О, я охотно задала бы тебе множество вопросов, но этот - главный, и если ты ответишь на него, я буду тебе безмерно благодарна. Спрашивать о моем отце у прорицателей родного города я, понятное дело, не могла, а теперь, когда Бергол убит и меня забросило так далеко от Исфатеи, мне это, наверное, должно быть безразлично... И все же я хочу знать, кто он! Пусть это глупый каприз, но мне будет легче жить, получив правдивый ответ!

- Теперь понятно, что беспокоило тебя во время нашего совместного путешествия. Вот только вряд ли тебе будет легче жить, когда ты узнаешь правду... - пробормотал старик, не глядя на девушку и все же чувствуя, что щеки ее заливает темный румянец.

- Так ты можешь?.. Можешь узнать, кто мой отец? Тебе нужны какие-нибудь сведения, чтобы составить гороскоп? Или принадлежащие мне вещи способны помочь тебе заглянуть в тайну моего рождения?.. - В волнении Батигар сплетала и расплетала длинные красивые пальцы, совсем непохожие на толстые и короткие, покрытые волосами пальцы Бергола. Увы, руки принцесс, так же как и души, нуждаются в особом уходе, невольно подумал Рашалайн. И то, что он собирается сказать, то, что он должен сказать, едва ли принесет ей успокоение...

- Чтобы назвать имя твоего отца, мне не требуется составлять гороскоп и я не нуждаюсь в прозрении, сниспосланном свыше. Я знаю и назову его, ибо желание твое - не каприз. По некоторым причинам тебе необходимо знать имя своего родителя, иначе я, возможно, и поостерегся бы его называть. Тайна рождения - вещь деликатная, и порой людям лучше не знать, кто их настоящий отец. Но с тобой дело обстоит иначе, потому что ты - дочь Тайгара - Верховного Мага, ныне здравствующего Гроссмейстера Черного Магистрата.

- Кого? - Глаза Батигар округлились от изумления, изящно очерченные губы приоткрылись, обнажив жемчуг зубов, и Рашалайн восхищенно потряс головой надо же было родиться такой красавицей!

- Тайгар как-то приехал в Исфатею под личиной не то хадаса, не то унгира и был так очарован твоей матерью, что, забыв о приведших его в Серебряный город делах, принялся напропалую ухаживать за ней. Лет восемнадцать-двадцать назад он еще не был Гроссмейстером, но располагающая внешность и безупречные манеры выгодно отличали его от других поклонников жены Бергола...

- Вот это да! Теперь понятно, почему Нарм вызволил меня из подземной тюрьмы! Он тоже знал, кто мой отец, но сказать мне об этом не счел нужным... Девушка прикусила губу и нахмурилась. Густые черные брови ее сошлись в прямую линию, голубые глаза потемнели. - И что же, многим была известна тайна моего рождения? Тайгар не умел держать язык за зубами? Быть может, он даже хвастался одержанной над моей матерью победой?

- О нет! Гроссмейстер никогда не был болтлив. И не так уж много людей знают о том, кто твой настоящий отец. Мне же это стало известно потому, что я в то время жил в Исфатее, а с Тайгаром судьба сводила меня еще прежде. Сопоставить некоторые общеизвестные факты, провести кое-какие наблюдения и вычисления не представляло для меня особой сложности. Но то, что было не сложно для меня, оказалось весьма затруднительно для Бергола и служивших ему людей. Впрочем, даже если бы он узнал имя твоего отца, это вряд ли могло что-нибудь изменить. Сейчас речь о другом. - Рашалайн беспокойно поерзал, подергал нижнюю губу, погладил куцую, криво остриженную бороденку и, словно рассердившись на самого себя за нерешительность, продолжал, повысив голос: - Увидев тебя в одной компании с похитителем кристалла Калиместиара, я не сомневался, что тебе уже известно, кто твой отец. Я склонен был даже предполагать, что ты отправилась в это путешествие по его приказу, и только одно не мог взять в толк: почему северянин вышел победителем из схватки с Фарахом? Ведь если тебя послал Гроссмейстер, ты должна была стать на сторону Черного мага...

- Чушь какая! Никто меня не посылал, и Мгал, я уверена, прекрасно разделался бы с Фарахом и без нас с Чапой. Как ты мог предположить, что я принцесса из рода Амаргеев... - Она прикусила язык, но тут же нашлась: - Да пусть даже и не принцесса, все равно стану соглядатаем по чьей либо просьбе или приказу?

- Почему бы тебе им и не стать? Хотя бы ради того, чтобы взойти на престол Серебряного города. А отцовская просьба? Она ведь тоже кое-что значит.

- Не для меня! - отрезала девушка возмущенно. - Исфатея - дело другое. Это прекрасный город, но стать его Владыкой ценой предательства я бы никогда не согласилась. - Батигар помолчала, провела ладонью по лицу, словно смахивая с глаз паутину, и медленно продолжала: - Никто мне этого, правда, и не предлагал. Тайгара я никогда в жизни не видела, и у меня нет причин испытывать к нему теплые чувства.

- Да, наблюдая за тобой, я понял, что по своей воле ты никогда не станешь двурушничать. Не потому, что не умеешь лгать, а потому, что слишком горда для того, чтобы делать это постоянно, изо дня в день. Но пора перейти к самому неприятному, - Рашалайн запнулся, подыскивая нужные слова. - Ты могла не исполнить просьбу или приказ отца, если бы он не был Верховным Магом. Однако противиться воле Гроссмейстера, надумай он использовать тебя в своих целях, тебе бы не удалось. В тебе течет частица его крови, и магическое искусство Тайгара так велико, что, находясь на каком угодно расстоянии, он может сделать тебя своим послушным орудием.

- Меня?! Ты говоришь полную бессмыслицу! Никто никогда не мог заставить меня делать то, чего я не желала!.. - Батигар осеклась, вспомнив подземную тюрьму в Чиларе, но тут же одернула себя - это же совсем иное дело! Под пыткой человек может сказать и совершить все что угодно, а стоит ему вырваться из рук палачей...

- Ты не представляешь себе степень совершенства Верховного Мага. Могущество его столь огромно, что даже я не до конца сознаю, каких высот он достиг в использовании магии. Я видел... - Рашалайн внезапно замолчал и, не желая, по-видимому, пугать девушку, заговорил на полтона ниже. - Хотя об этом-то как раз говорить не стоит. В конце концов возможности его, как и любого человека, ограничены, и сделать доброго злым, а глупца превратить в умника не сможет сам Даритель Жизни. То есть смочь-то сможет, но изберет, надо думать, какой-то другой, более простой путь достижения поставленной цели. И раз уж Тайгар до сих пор не прибегнул к заклинаниям Подчинения, то, может статься, и не сделает этого.

- Погоди, я что-то не совсем понимаю, о чем ты говоришь. Он что же, может оттуда, из-за моря, велеть мне поступать так, как ему вздумается?

Рашалайн улыбнулся, почувствовав исходящую от принцессы волну негодования, и с облегченим подумал, что оказался прав: она не испытала еще неумолимой, всесокрушающей мощи Гроссмейстера. Улыбка, однако, получилась грустной, ведь он-то, в отличие от Батигар, знал - заклинания, использующие кровные узы, могут достать ее в любом месте и она бессильна будет противиться им. Под их действием честный человек станет предателем, а миролюбивый возжаждет крови. И это, может быть, и есть самое страшное. Ибо трудно представить душевную муку человека, чьи уста, повинуясь пришедшему извне приказу, предают его, выдавая доверенную ему тайну, а руки вонзают смертоносную сталь в того, за чье благополучие он охотно заплатил бы собственной жизнью...

- Нет, этого просто не может быть! Я не верю!.. - гневно воскликнула девушка, с ужасом и ненавистью глядя на печально улыбающегося отшельника. Он не спорил, не возражал, не пытался убедить ее, но обреченная улыбка вернее всяких слов свидетельствовала о том, что сказанное им - правда. Он знал, о чем говорит. И это значило, что она не человек, а что-то вроде меча, у которого нет и не может быть друзей и врагов - есть только хозяин. Вздумай Тайгар прибегнуть к чарам - и, подобно мечу, она будет с одинаковым старанием разить виновных и безвинных, правых и виноватых. Но она не хочет! Ей тошно даже думать о том, что в любой момент она может стать игрушкой в руках Гроссмейстера! И то, что она его дочь, не дает ему права...

- Он не посмеет! - выкрикнула Батигар и услышала тихий ответ Рашалайна:

- Посмеет. Тайгар сделает это, если сочтет нужным для блага Черного Магистрата. Прости меня за то, что я рассказал тебе все это. Однако Бай-Балан близко. Когда окажешься в городе, подумай, стоит ли тебе идти с М га-лом к сокровищнице Маронды. Ты молода, красива и, что бы ни случилось с Берголом, кем бы ни был в действительности твой отец, все равно остаешься принцессой из рода Амаргеев. Если захочешь, я познакомлю тебя с весьма достойными людьми. Они сочтут за честь.

Слезы брызнули из глаз девушки, и она убежала во мрак, затопивший море и землю, не дослушав отшельника. Он желала ей добра, но Батигар сторонилась его весь следующий день. Она чувствовала, что не может без содрогания видеть Рашалайна, да и от остальных спутников старалась держаться особняком и, только когда перед ними выросли стены Бай-Балана, вздохнула с облегчением.

Чем ближе путники подходили к городу, тем чаще попадались им рыбачьи поселки, окруженные огородами и небольшими, тщательно возделанными полями. Облепившие Бай-Балан со всех сторон, они давно стали неотъемлемой частью города, и обветшавшие стены - высокий частокол, обмазанный окаменевшей на солнце глиной, - лишь по старой памяти можно было называть его границей. Как и следовало ожидать, стражники не охраняли вход в город, и если массивные ворота еще не были унесены и использованы для своих нужд предприимчивыми горожанами, то объяснялось это лишь нежеланием их выкапывать глубоко вросшие в землю, навеки растворенные створки, и ничем иным.

- Бай-баланцы - исключительно мирные люди. Терпимость их поражает воображение чужеземцев, но вам это не бросится в глаза, поскольку мы пришли сюда в разгар семидневной ярмарки, устраиваемой два раза в год по случаю уборки урожая. Заморских купцов в это время здесь нет из-за сезона штормов, зато в город съезжаются рыбаки и землепашцы со всей округи. Приехавший сюда люд продает, покупает и веселится от души, да и когда им еще пошуметь и побуянить?.. - Рашалайн учтиво раскланялся со стариками, беседовавшими возле лавки ле-пешечника, и те, замолчав, начали в ответ истово трясти головами в войлочных шапочках. - Дней через пять-шесть начнутся проливные дожди, за ними наступит время сева... Приветствую тебя, почтенный Шисанг! Как поживают твои внуки?

- Рад видеть тебя, многомудрый Рашалайн! Да продлит Шимберлал твои дни! Никак ты решил вернуться в наш город?

- Тебе ли не знать, что бывает время уходить, как бы ни тянуло остаться, и приходит пора возвращаться, хотя, казалось бы, делать это уже незачем? Удивительно похорошел Бай-Балан с тех пор, как я был тут последний раз...

Оглядываясь по сторонам, путники видели лишенные каких-либо украшений, неказистые на вид деревянные или сложенные из необожженного кирпича дома в один-два этажа; скучные заборы, пыльные, немощеные улицы с выгоревшими тентами над головами ленивых торговцев; пересохшие, заваленные всякой дрянью арыки и гудящих мух, сверкающих и переливающихся под лучами жарящего во всю мочь солнца не хуже сапфиров и изумрудов. Наверно, надо хорошо знать и любить этот город, чтобы найти в нем что-то привлекательное, подумал Мгал и, наблюдая, как загорелая женщина в белых одеждах подводит к Рашалайну свою дочь, а старик бормочет благо-пожелания, опустив ладонь на русоволосую голову шес-ти-семилетней девчушки, неожиданно вспомнил Менгера. Внешностью и манерой держаться отшельник нисколько не походил на его учителя, и все же что-то общее между ними определенно было.

Чем ближе к центру города подходили путники, тем больше людей останавливалось, чтобы поздороваться с Рашалайном, переброситься с ним несколькими фразами.

- Тебя здесь помнят и любят, несмотря на то что ты не появлялся в Бай-Балане больше четырех лет. Значит, не такая уж короткая у людей память, как на то принято сетовать! - промолвил Гиль, не скрывавший своей симпатии к старику, сразу пришедшемуся ему по душе. Наблюдая, как юноша врачует Мгала, Рашалайн дал ему несколько советов и живо напомнил Гилю Горбию - старого деревенского колдуна из его родной деревни.

- Память людская устроена поистине странно! Порой она годами хранит то, что следовало бы забыть как можно скорее, а порой оказывается не в состоянии хотя бы день удержать то, что надлежит помнить всю жизнь,- Рашалайн покосился на Батигар. - В том, что меня здесь помнят, ничего особенного нет. Я прожил в Бай-Балане почти десять лет, а за это время можно успеть намозолить глаза великому множеству людей.

Батигар сделала вид, что не слышит отшельника, хотя губы ее так и кривились в горькой усмешке. Неужели он думает, что когда-нибудь она сможет забыть сказанное им о Тайгаре? Неужели этот старый чудак не понимает, что слова его засели в ее мозгу крепче, чем загнанные в древесный ствол гвозди? Ведь гвозди, даже обросшие с годами плотью дерева, можно вырвать, вырезать, вырубить, а запавшие в память слова навсегда останутся в ней, как песчинка в раковине моллюска. Вот только едва ли произнесенное Рашалайном со временем превратится в светлую и драгоценную, шелковистую на ощупь, радующую глаз жемчужину... Увы, скорее всего сказанное им будет подобно занозе гнить и нарывать в ее душе до самой смерти.

Что ж, правда, как горькое лекарственное снадобье, в этом случае полезней лжи во спасение, попыталась Батигар оправдать отшельника и поняла, что ни в каких оправданиях тот не нуждается. И вспомнился ей почему-то Юм, не солгавший принцессам даже под угрозой немедленной смерти. И, странное дело, здраво рассуждая, она должна была ненавидеть исатейского пророка, а вспоминала его с симпатией и чувством неискоренимой приязни...

- Тебя здесь в самом деле любят и, верно, не дадут в обиду, - обратился Мгал к Рашалайну после того, как тот закончил обмениваться любезностями с каким-то богато одетым стариком. - Приятно видеть, что люди помнят оказанные им некогда услуги, однако, двигаясь таким темпом, мы рискуем и к ночи не добраться до таверны, в которой ты посоветовал нам остановиться.

- Друзья мои, мне, право же, неловко задерживать вас, истосковавшихся по бане, приличной еде и питью. И раз уж не хотите вы остановиться в доме одного из этих добрых горожан, предложивших нам свое гостеприимство, то не лучше ли нам на время расстаться? Здесь мне в самом деле нечего опасаться Фараха, да и вряд ли он в ближайшие дни доберется до Бай-Балана.

Добрые горожане в самом деле несколько раз приглашали Рашалайна остановиться в их домах, но справедливости ради надо отметить, что приглашали они только его и никого больше. У Мгала уже мелькала в голове мысль, что отшельнику удастся значительно лучше уладить свои дела, ежели он отделится от компании подозрительных оборванцев, каковыми они являлись в глазах бай-балан-цев, однако северянин не мог придумать, как бы половчее сказать это, чтобы невзначай не обидеть старика. Воспользовавшись тем, что Рашалайн сам заговорил об этом, Мгал тотчас согласился с его предложением и, пожелав старцу удачи, выразил надежду, что они еще встретятся до того, как тем или иным способом решат покинуть Бай-Балан.

- Конечно встретимся, - уверенно подтвердил отшельник.- В ярмарочные дни самое оживленное место этого города - базар, и уж там-то мы непременно свидимся, быть может, даже завтра. И, как знать, не сумею ли я отблагодарить вас за то, что вы приняли меня в свою славную компанию.

- Надеюсь, ты все же передумаешь и решишь присоединиться к нам, дабы посетить бывшую столицу государства Уберту, - не преминул добавить на прощание Гиль.

- Мы еще вернемся к этому разговору в более подходящей обстановке, пообещал Рашалайн и, сияя улыбкой, устремился навстречу показавшемуся в конце улицы верзиле, тащившему на широченных плечах два мешка, каждый из которых размерами не уступал жеребцу.

Понаблюдав за тем, как верзила, скинув поклажу в уличную пыль, подхватил Рашалайна на руки и, выкрикивая что-то восторженное, закружил, словно тот был его любимой подружкой, Мгал вновь вспомнил Менгера, Ба-тигар - Юма, а Гиль - Горбию. Лив решила, что не жить ей на свете, если северянин не будет вот так же кружить ее, подхватив на руках, и вопить при этом от счастья, а Бемс хлопнул себя ладонью по лбу, сообразив наконец, кого же напоминает ему Рашалайн. Одержимого Хафа - вот кого! Того самого, что предсказал скорую кончину Дижоля. Хотя Хафа, вернись он после долгого отсутствия в Сагру, никто бы так бурно не приветствовал. Да и самого Бемса, появись он в своей стоящей на берегу моря деревеньке, едва ли встретят столь же тепло. Подобные мысли посетили, очевидно, не его одного, потому что дальнейший путь убавившаяся на одного предсказателя компания продолжала в задумчивом, если не сказать скорбном, молчании.

3

Переодевшись служанкой, Мисаурэнь отправилась на Войлочную улицу и, как и предсказывал Лагашир, без труда выяснила, что Эмрик и в самом деле был схвачен Белыми Братьями. Смешной большеротый мальчишка, бросив плести крабник немудреную ловушку из прутьев, похожую на вставленные одна в другую корзины, охотно рассказал ей о дюжине потерпевших кораблекрушение мореходов, особенно подробно описав их предводителя. Мисаурэнь, естественно, не поверила, что судно, затонувшее якобы неподалеку от Бай-Балана, называлось "Нечаянная радость", а услышав об одноглазом, окончательно уверилась в том, что похищение Эмрика совершено по наущению Заруга, живучести которого оставалось только дивиться.

Ученице жрецов-ульшаитов не составило особого труда уговорить мальчишку понаблюдать за Домом Белых Братьев. Пара звонких серебряных монет, подкрепленная малой толикой внушения, пробудила в Федре великий энтузиазм, и он обещал не только глаз не сводить с интересующего Мисаурэнь дома, но и проникнуть за ограду, дабы разузнать, где содержится узник, привлекший внимание хорошенькой и щедрой служанки.

Сообщив, где искать ее в случае необходимости, девушка вернулась в дом городского судьи и тут испытала настоящее потрясение. Лагашир, едва ли не полностью исчерпавший свои немалые силы в сражении с "Норгоном" во время прорыва через Глегову отмель и пути в Бай-Балан, благодаря снадобьям отца Хималя и ее собственным неусыпным заботам быстро поправлялся, и, увидев его лежащим на пороге рабочего кабинета Фараха, Мисаурэнь пришла в отчаяние, не зная, что и думать по поводу столь неожиданного ухудшения здоровья Магистра. Жизнь чуть теплилась в его сухощавом теле, и, возложив руки на грудь и живот мага, девушка с недоумением и ужасом поняла, что Лагашир пуст, как выжатая губка. Жизненная энергия покинула его, он был похож на скорлупу выпитого яйца, и, опустившись перед недвижимым телом на колени, девушка подумала, что на этот раз обычными способами мага не удастся вернуть из Запределья. Нащупав чуткими пальцами на горле и животе Лагашира точки возрождения, она, вспомнив все, чему учили ее в храме Великой Жены и Матери, попыталась перелить через свои руки хотя бы немного собственных сил в бездыханное тело Магистра. Никогда прежде ей не доводилось возвращать к жизни тех, кого призвал к себе Грозноглазый Горалус, но, неоднократно присутствуя на обрядовых исцелениях, Мисаурэнь в общих чертах представляла, как надобно поступать в подобных случаях. Сделав несколько глубоких вдохов и напружинив живот, девушка мысленно зажгла в своем чреве Свечу Жизни и ощутила, как от бедер поднимается горячая волна силы.

Поклонники Двуполой Ульши верили, что жрицы Великой Жены Грозноглазого способны передавать свою энергию страждущим и тем самым возвращать к жизни даже тех, кто уже переступил черту. Мисаурэнь тоже верила в чудесные исцеления, более того, видела их в храме Ульши и, почувствовав, как наливаются теплом руки, поняла, что с первой частью таинства справилась успешно - ей удалось вызвать скрытые до поры до времени в ее теле сокровенные силы. Прикрыв глаза, девушка истово шептала слова ритуального обращения к Великой Матери, наблюдая в то же время внутренним зрением за тем, как серебристыми ручейками бежит по пальцам энергия и, подобно вбирающей животворящий дождь земле, пьет ее иссушенное тело мага.

Быть может, обычный человек и не смог бы воспринять этот щедрый дар, но Лагашир не зря получил звание Магистра прежде, чем иные из его обучавшихся магическому искусству сверстников достигли первой ступени посвящения. Он умел многое такое, что было не под силу убеленным сединой магам, и даже в бессознательном состоянии не утратил навыков, обретенных в результате упорных тренировок...

Ощутив нарастающее головокружение, Мисаурэнь убедилась, что жизнь возвращается к ее подопечному, и поспешно откачнулась от тела Лагашира. Ритуальное исцеление - операция чрезвычайно серьезная, жрицы Ульши готовятся к нему тщательнейшим образом, а процесс восстановления сил требует известного времени даже при наличии укрепляющих снадобий, но у девушки не было под рукой ничего подходящего, и, попытавшись подняться, она поняла, что сделать это не в состоянии. Оставалось только одно средство - сон. Веки ее отяжелели, закрылись, и, позволив мышцам расслабиться, Мисаурэнь тряпичной куклой осела на застеленный пушистым ковром пол.

Но даже впадая в беспамятство, девушка не могла избавиться от вопросов, преследовавших ее с того момента, как она увидела недвижимое тело Лагашира и ощутила, что жизни в нем осталось меньше, чем вина в кружке горького пьяницы. "Что заставило его рисковать собой? Кому и ради чего отдал он все силы души своей? Даже сражаясь с глегами, Магистр не истратил столько энергии, сколько здесь, в рабочем кабинете Фараха, где ему решительно ничего не угрожало. Так почему же он сделал это? Что ценил Лагашир выше собственной жизни... или без чего теряла она для него всякий смысл?.."

Таверна стояла у самых пирсов, и съехавшиеся на ярмарку замлепашцы, заполнившие все постоялые дворы города, до "Счастливого плавания" не добрались. Сговорившись с весьма подвижным, несмотря на солидный живот, трактирщиком о цене, путники сняли две комнатки на втором этаже: одну для Лив и Батигар, другую - для Мгала, Гиля и Бемса.

По дороге к "Счастливому плаванию" они купили кое-какую одежду на смену пришедшим в полную негодность лохмотьям и, сходив в баню и переодевшись, ощутили себя словно заново родившимися. Рассудив, что настало время отдать должное стряпне здешних поваров, о которой Рашалайн отзывался с большим одобрением, Бемс предложил достойным образом отметить окончание плавания и появление их в Бай-Балане. Мгал с Гилем поддержали товарища, но тут выяснилось, что спутницы их никак не могут спуститься в зал, пока не приведут себя в надлежащий вид. Оглядев одетых в новые туники, посвежевших и похорошевших девушек, Мгал хотел было сказать, что они похожи на богинь и, как бы ни старались, лучше выглядеть все равно не будут, однако вовремя прикусил язык. Пока они добирались до Бай-Балана, девушки вели себя как опытные путешественники, ни в чем не уступая мужчинам, но из этого вовсе не следовало, что и в городе они должны им уподобляться.

- Конечно, если перед тем, как сесть за стол, вам нужно еще что-нибудь нацепить на себя для полноты счастья... - начал он неуверенно.

- Нужно! И очень даже много чего! - решительно заявила Батигар. Сейчас мы похожи на огородные пугала, но это легко исправить. Если кто-нибудь из вас не сочтет за труд проводить нас до до ближайшей лавки, мы управимся быстро и без происшествий.

- Неужели огородное пугало так просто превратить в очаровательную девушку? - вопросил Гиль, но, ясное дело, ответа не удостоился.

В результате недолгих переговоров, оставив умирающего от голода и жажды Бемса в таверне, Гиль с Мгалом последовали за девушками, которые, узнав у Джамба все необходимое о находящихся поблизости от его заведения лавках, горели желанием как можно скорее ознакомиться с их содержимым.

Удравший с "Посланца небес" Гельфар не забыл прихватить с собой корабельную казну, Праст и его товарищи завладели всем сколько-нибудь ценным из того, что удалось снять с выброшенного на прибрежные рифы судна, и Мгал счел это справедливым. В результате путешественники располагали лишь теми деньгами, которые оказались в кошеле Фараха. Дюжина серебряных лид и пара золотых лучше, чем ничего, и, поскольку нанять на них корабль до Танабага было все равно невозможно, Мгал рассудил, что девушки вправе истратить треть общего достояния так, как сочтут нужным. В глубине души северянин надеялся, что, вкусив спокойной жизни, Лив с Батигар раздумают продолжать путешествие к сокровищнице Маронды, хотя слабо представлял, чем они будут заниматься в чужом городе, где у них нет ни дома, ни родичей. Впрочем, самих оживленно переговаривающихся подруг будущее, похоже, не особенно заботило. Весело щебеча, они перебирались из лавки в лавку, и вскоре незаметные почти изменения, происходившие с девушками в каждой из них, удивительным образом преобразили их облик.

Купленную по пути к "Счастливому плаванию" тунику Лив сменила на широкую темно-красную юбку и тонкую черную рубашку с глубоким прямоугольным вырезом, выгодно оттенявшую ее светлые волосы. На запястьях девушки засверкали медные браслеты, в ушах - сделанные в виде колечек серьги; шею украсило ожерелье из мелких ракушек, а сандалии, поддерживаемые перевитыми, завязанными у колен ремешками, заставили мужчин по-новому оценить красоту ее ног. Не польстившаяся на дешевые безделушки Батигар выбрала себе сине-серый паллий короткий широкий плащ, хорошо сочетавшийся с песочного цвета туникой и голубыми глазами девушки. Поясок из тесненой кожи подчеркнул тонкую талию, а желтая лента в черных, волнами ниспадавших на спину волосах шел ей не меньше, чем серебряная диадема, украшавшая некогда лоб принцессы из рода Амаргеев.

Ревниво оглядывая друг друга, девушки обменивались замечаниями о том, что волосы Лив еще недостаточно отросли, а Батигар не помешали бы бусы в цвет глаз, исподтишка посматривая на мужчин в ожидании комплиментов. Гиль с Мгалом, переглянувшись, не замедлили шумно выразить свой восторг по поводу происшедших с их спутницами перемен, а также и по поводу быстроты, с которой эти перемены произошли. Сами они, с любопытством заглядывая в лавки, не обнаружили там ничего заслуживающего внимания: оружие у них было исправное, а новая одежда ни в каких дополнительных переделках и украшениях, по мнению мужчин, не нуждалась. Разговорившийся было с торговцем всевозможными чудодейственными снадобьями Гиль быстро потерял к нему интерес, сообразив, что имеет дело с шарлатаном, и, придя к выводу, что ничего интересного они более в районе порта не увидят, друзья решили вернуться в таверну и, присоединившись к Бемсу, выяснить наконец, чем же потчуют в этих краях изголодавшихся чужеземцев.

Подходя к "Счастливому плаванию", они услышали густой, похожий на гудение рассерженного шмеля бас, сопровождаемый раскатами сочного хохота, и Гиль безошибочно определил:

- Бемс заливается! Повествует небось, как он провел "Посланца небес" через Глегову отмель.

- Надеюсь, у него хватит ума не болтать о кристалле, Белых Братьях и Черных магах, - проворчал Мгал, мрачнея при одной только мысли о том, к каким последствиям могут привести откровения подвыпившего дувианца.

- О, на этот счет можешь быть совершенно спокоен! Бемс любит прикинуться простачком, но на самом-то деле хитрости у него на десятерых хватит, - успокоила северянина Лив, вызывающе хлопая искусно накрашенными ресницами. - Увидишь, он скажет ровно столько, сколько сказал бы ты сам. Может быть, даже меньше, а слушателям будет казаться, что они знают этого бравого морехода всю жизнь и видят насквозь.

- Поглядим и послушаем, - многозначительно посулил северянин, протискиваясь в дверь зала и размышляя о том, что Лив не следовало прибегать к коварной уловке шимских шлюх и гаремных девок. Разрисовывать какие-нибудь части лица так же недостойно, как выдавать крашеную кроличью шкурку за мех гризона или расплачиваться оловянными монетами вместо серебряных. Хотя смотреть приятно. И хочется видеть не только лицо... И не только видеть...

- ...Тогда я скомандовал: "Право руля!" Мы обогнули корчащегося глега, и течение вынесло нас на середину протоки. Гребцы работали как бешеные, барабан надрывался: "Раз-два! Раз-два!" Мгал заорал, что слева на нас лезет еще одна тварь, в нее полетели остроги и копья. А баллиста жахнула так, словно небо надвое раскололось. Огонь, дым, чад, и сквозь них продирается шипастый глег величиной с рыбачий баркас. У него уж половина черепа снесена, а он прет и прет! И воды вокруг не видать - сплошная кровь!.. - гремел Бемс, размахивая руками и силясь изобразить одновременно глега, корабль, себя самого и мечущую горшки с огненной смесью баллисту.

- Заводной у вас дружок, - одобрительно сообщил Джамб Мгалу и его спутницам, вытирая руки о засаленный фартук. - Винца изволите с заедками или по-людски поесть? С чувством, с толком, с расстановкой?

- С чувством. И вина, чтоб было из чего выбирать, - негромко сказал северянин и, стараясь не привлекать к себе внимания, начал пробираться в дальний угол зала. Девушки с Гилем последовали за ним, и тотчас посетители таверны принялись оборачиваться в их сторону, послышался шепоток, и даже самые внимательные слушатели Бемса, облепившие его стол, как мухи треснувшую бочку с медом, закрутили головами, желая узнать причину всеобщего шевеления. Лишь сам рассказчик не обратил на вошедших ни малейшего внимания, и понять его было немудрено.

Крепкое местное вино и обилие внимательных слушателей ударили Бемсу в голову, и рассказ, в котором лихой моряк отвел себе роль спасителя "Посланца небес", получался столь красочным, что прерывать его было жалко. Даже Мгал, не говоря уже о Гиле и девушках, вынужден был признать, что врет дувианец удивительно складно и последовательно. Попробуй-ка убедить слышавших его побасенки рыбаков - народ дошлый и вымысел от правды научившийся отличать еще в малолетстве, - что шкуры и зубы мертвых чудовищ, без счета гниющих на Глеговой отмели после посещения ее "Посланцем небес", занятие далеко не безопасное. То есть в том, что Бемс красиво врет, не сомневался никто, но не вызывало у слушателей сомнений и то, что громила этот на Глеговой отмели побывал и раз уж выбрался с нее живым, значит, парень стоящий. И даже если половину сраженных его рукой глегов можно списать на воображение, слегка подогретое вином, способствующим удвоению, а то и утроению предметов, то остальные-то безусловно существовали и были если не уничтожены, так одурачены отважными мореходами.

- Вы и правда были на этой проклятой отмели? - спросил Джамб, собственноручно, вопреки заведенным в мало-мальски приличных тавернах порядкам, водружая на облюбованный северянином стол тяжеленный поднос со множеством мисок, тарелок, кувшинов и соусников.

- Были, - важно подтвердил Гиль, - и если бы не эти вот девушки, полегли бы там все как один. Но, сам посуди, нельзя же было допустить, чтобы такие красавицы достались бездушным тварям, не способным даже оценить, какие лакомые кусочки попали им в лапы?

- Они тоже были там? Это меняет дело! Тогда я готов поверить каждому слову вашего уважаемого товарища! Будь у меня такая подружка, я сам бы дрался как глег и, разумеется, победил бы тьму чудовищ! - Трактирщик уважительно потряс многоступенчатым подбородком и устремился на кухню за новым подносом, мигнув на ходу служанкам, чтобы те не забывали об одолевавшей посетителей таверны жажде.

Прислушавшись к здравицам Бемсу, которые дюжина луженых глоток возглашала по случаю каждого поверженного глега, Мгал сообщил сотрапезникам, что этак они, заботами дувианца, станут к завтрашнему утру самыми знаменитыми в Бай-Балане людьми. И не успела Лив ответить, что к этому-то Бемс и стремится нищие и безвестные они здесь никому не нужны, - как появившийся с новым подносом Джамб спросил, заговорщически понижая голос:

- Ваш приятель упоминал тут о Рашалайне. Это правда, что вы спасли его от каких-то бродяг и он вместе с вами вернулся в Бай-Балан?

- Истинная правда, - подтвердил Гиль. - Негодяев было десятка два, и мы рубились с ними от рассвета до заката. Но, согласись, не могли же мы бросить в беде святого человека?

- Конечно не могли! - с жаром согласился трактирщик. - Будь я на вашем месте, и я бы...

Однако, что бы сделал на их месте Джамб, так и осталось неизвестным, ибо двери таверны распахнулись и в них появился человек со скейрой в руках.

- Лориаль! Лориаль! Дорогу певцу! - приветственно загомонили в разных концах зала.

Высокий худощавый юноша сделал несколько шагов вперед, и тут Мгал заметил, что глаза его прикрывает черная повязка слепца.

- Место певцу! Пусть послушает про Глегову отмель! Эй, Бемс, тебе повезло дважды! Ты унес ноги от глегов, и Лориаль, быть может, сочинит об этом балладу, которую будут петь внуки наших внуков!

- Почтеннейшие! - громко провозгласил Джамб. - Вам известно, что Лориаль мой самый дорогой гость? Он приходит и уходит, когда хочет! Делает, что ему вздумается! И если решит поджечь эту таверну, я сам поднесу . ему горящую головню!

В зале весело загудели, а пришедшие с певцом рыбаки начали вопить:

- Кончай, хозяин! Знаем, к чему ты клонишь!

- К тому, что у нас с Лориалем есть договор! - продолжал трактирщик, тщетно стараясь придать своему добродушному мясистому лицу злодейское выражение. - Одну песню он поет, заходя в "Счастливое плавание", и одну исчезая из него. Эй, Нести, негодница, кубок Ло-риалю!

- Песню, песню! Нашу, Лориаль, рыбацкую! Пой! Пей! Пой! Пей и пой!

Юноша, не произнеся ни слова, уверенно взял с протянутого ему служанкой подноса тяжелый серебряный кубок, свидетельствующий о том, что трактирщик и впрямь выделяет певца из массы других посетителей, которым приходилось довольствоваться обычными глиняными кружками. Неспешно поднес к губам и так же неспешно осушил, в то время как чьи-то заботливые руки уже расчищали ему место за столом. Протянув девушке опустошенный кубок, Лориаль присел на краешек стола, тронул звонкие струны видавшей виды скейры, и неожиданно звучный и сильный голос наполнил зал:

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Где же с кувшинами наши подружки? Ох, не к добру видеть кружкино дно!

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Врут, что моряцкое дело - игрушки! Скольких друзей проводили на дно...

- Лориаль! Лориаль! - взревело несколько рыбаков от избытка чувств, но их заглушила подхваченная полусотней глоток песня:

Сдвиньте столы, и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Моря старатели - не побирушки! Многим кувшинам всмотримся в дно!

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Слава, богатство - все побрякушки, Под влагой хмельной неприглядное дно!

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Деньги потратим все - до полушки! Глянь, обнажилось бочкино дно...

- Вина! Джамб, бездельник, вина! Пожалей наши глотки! - пытался кто-то докричаться до трактирщика сквозь рев не на шутку разошедшихся рыбаков, дружно отбивавших ритм, топая ногами по полу и колотя кружками по столам с таким упоением, что у Мгала мелькнула мысль, не разнесут ли они в щепы славное заведение милейшего Джамба.

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Дела и делишки, грызня за кормушки - Остаться на суше? Уж лучше на дно!

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Мало хмельного на нашей пирушке - В чанах виноделов - и тех видно дно!

Голоса рыбаков стихли как по команде, и закончил песню Лориаль без единого помощника, от чего она, впрочем, на взгляд северянина, только выиграла:

Сдвиньте столы и наполните кружки! Шторм не сгубил, не осилит вино. Морская могила! - рыдают старушки, А нам под землею лежать, под водою

Не все ли равно? Уж коль без подружек, без мягких подушек, Без разницы, право: земное, морское - Какое могильное дно суждено!

Лориаль умолк, и после короткого затишья зал буквально взорвался от криков. Рыбаки требовали сдвинуть столы и подать вина, ибо проклятый Джамб, похоже, "хочет их тут совсем засушить"! И, естественно, столы были сдвинуты, вино подано, и веселье возобновилось с новой силой.

Лориаля усадили рядом с Бемсом, и тот продолжал живописать сражение на Глеговой отмели. От Мгала, однако, не укрылось, что присутствие слепого певца несколько умерило пыл рассказчика и ему понадобилось осушить пару кружек вина, прежде чем повествование его обрело прежнюю выразительность и стройность. Первое время дувианец поглядывал на Лориаля настороженно, но тот пил и смеялся вместе со всеми, и вскоре Бемс вновь вошел в раж. Завершив рассказ о битве с чудовищами, он, поощряемый вопросами и восклицаниями рыбаков, перешел к описанию шторма, выбросившего "Посланца небес" на берег, и, по просьбе новоприбывших, повторил историю спасения Рашалайна от шайки бандитов, задумавших извести мудрого отшельника.

Под аккомпанемент Бемсова гудения Мгал, Гиль и их сотрапезницы успели перепробовать все принесенные Джамбом кушания и вина и убедились, что повара в "Счастливом плавании" действительно умеют готовить, а местные вина не уступают привезенным из Нинхуба, Сагры и Манагара. Северянин уверился, что Лив была совершенно права: невзирая на выпитое, Бемс твердо помнил, о чем говорить не следует, и весьма ловко избегал каверзных вопросов, сохраняя при этом самое простодушное выражение лица. Заподозрить этого рубаху-парня в знакомстве с интригами Черных магов и Белых Братьев не смог бы даже самый проницательный человек. В то же время Мгал заметил, что посетители таверны нет-нет да и поглядывают из-за составленных столов на сидящих в углу зала девушек и их спутников. Он мог поклясться, что привлекает их внимание не только красота Лив и Батигар - несколько прочно обосновавшихся за рыбацкими столами миловидных девиц чувствовали себя здесь достаточно уютно и полностью оправдывали слова Рашалайна, отзывавшегося о "Счастливом плавании" как о заведении в высшей степени благопристойном. Две хорошенькие незнакомки неизбежно должны были притягивать взоры мужчин, но тут явно не обошлось и без тех, кто видел, как они с Бемсом вместе пришли в таверну, да и Джамб, верно, успел шепнуть кому-то, что северянин и его чернокожий товарищ тоже повидали немало и им есть о чем поведать честной компании. Более того, Мгал был уверен, что если до сих пор трактирщик этого еще не сделал, то ради поддержания престижа своего заведения сделает в ближайшее время и тогда им придется присоединиться к этим славным людям. И, если он хоть что-то понимает в подобного рода посиделках, веселье затянется далеко за полночь и закончится, надо думать, далеко от "Счастливого плавания". Кому-нибудь из этих молодцов захочется почесать кулаки и... Словом, северянин уже собрался намекнуть своим спутницам, что ежели они утолили голод и жажду, то лучше бы им отправиться в свою комнату, когда Батигар сказала:

- Кормят здесь отменно, а подобных вин мне не доводилось пробовать с тех пор, как я покинула Исфатею. Однако рассказ Бемса близится к концу, и, думается мне, нам с Лив самое время вас оставить.

- Я провожу тебя наверх, а сама, пожалуй, побуду еще с мужчинами. Я ведь родилась и выросла в окружении таких же рыбаков и другой компании никогда не знала. - Лив благоразумно умолчала о том, что дувиан-ские пираты вели себя далеко не столь чинно, как бай-баланские рыбаки, и, кажется, опасалась возражений со стороны принцессы, но та вовсе не собиралась учить пиратку манерам придворной дамы.

- Поступай как знаешь. Мгал с Гилем не дадут тебя в обиду, - произнесла она и, выскользнув из-за стола, направилась к дверям, ведущим на лестницу. Лив последовала за ней, и едва девушки скрылись, как Бемс, поднявшись во весь свой немалый рост, громогласно поинтересовался:

- А не пора ли нам проведать соседнюю таверну? Чувствую я, как днище мое обрастает ракушками! И нет ли в этом славном городе местечка, где скучают по лихим мореходам симпатичные девчушки?

- Есть, как не быть! Аида к Акульей маме! Навестим Бортоломку! отозвалось несколько голосов.

- Куда спешить? Заглянем прежде в "Приют моряка"! А потом в "Два якоря"! - возражали другие.

Рыбаки начали отодвигать тяжелые табуреты, собираясь продолжить пирушку где-нибудь по соседству.

- А Бемс-то, похоже, нас видел, только виду не подавал, - с изумлением заметил Гиль. - Вот молодец, дал людям спокойно поесть, подождал, пока девушки уйдут...

- Мгал, Гиль! Вот вы, оказывается, где! А я тут о вас все уши ребятам прожужжал! - радостно воскликнул дувианец, делая вид, что сейчас только увидел товарищей. - Вот они - победители глегов, гроза разбойничьей братии!

- Ура! Слава старателям моря! Тем, чьи руки в мозолях, а глотки вечно сухи! - приветствовали посетители "Счастливого плавания" друзей Бемса. - Джамб, старый трупоед! Вина на дорогу! Мы снимаемся с якоря!

- Постойте-ка! А песню? Если Лориаль уходит с вами...

- Песню! Песню! Спой, Лориаль!

- Через день-другой я спою вам про "Посланца небес", - пообещал Лориаль, сильный чистый голос которого без труда перекрыл гудение рыбаков. - А пока не попросить ли нам спеть что-нибудь чужеземцев? Мои песни вы все знаете и, наверно, не откажетесь услышать что-то новенькое?

Рыбаки загалдели громче, предложение слепого певца пришлось им по душе, и они принялись уговаривать Бемса и его товарищей спеть первое, что придет в голову. Бемс протестующе замахал руками, уверяя, что от его голоса рыбы и те дохнут, Мгал с Гилем беспомощно переглянулись, и тут, откуда ни возьмись, между ними очутилась Лив.

- Что за жульнические приемы? Лориаль просто не желает выполнять договор и норовит обвести Джамба вокруг пальца! И с чего это вы взяли, что мои друзья умеют петь? Они вам и глегов рази, и бандитов круши, и песни пой! Звонкий девичий голос заставил мужчин утихнуть, а Лив продолжала: - Так уж и быть, я спою за Лориаля, но, чур, ты мне подыграешь!

- Охотно, - тотчас согласился слепой певец, и лицо его озарила улыбка. - Я знал, что среди победителей глегов должен быть певец! Там, где герои, есть и певцы!

- Ну, бери скейру в руки! - Лив оперлась на плечо Мгала и легко вспрыгнула на табурет. - Эту песню я слыхала на Дувиане. Ее называют там "Колыбельной", хотя почему, до сих пор понять не могу.

- Давай, Лив! Здесь такого не слыхали! - убежденно воскликнул Бемс, и по тому, как загорелись его глаза, Мгал понял: вдова Дижоля в самом деле умеет петь и споет так, что посетители "Счастливого плавания" долго будут вспоминать этот вечер. Именно так она и спела.

Ветер судно увлекает В голубой простор, Силуэт баркаса тает. Слезы застят взор.

С утра раннего до ночи На море гляжу, Солнца блеск туманит очи, Я ж одно твержу,

Как молитву повторяю, Глядя в даль со скал, Мели, рифы заклинаю, Злой девятый вал:

- Не губите, не топите Милого баркас! Сохраните, сберегите В грозный, смертный час!

Днем погожим, ночью звездной Пусть себе плывет, Средь зеркальных, средь лазурных, Средь приветных вод...

Голос Лив не уступал голосу Лориаля. Тишина в зале воцарилась такая, что, казалось, муха пролетит - все услышат и зашикают на нее. И все же никто не заметил, когда звуки скейры сплелись с голосом Лив, слились с ним и поддержали его, как поддерживают парящего над волнами альбатроса восходящие потоки воздуха...

Ленту пеструю примите,

С шеи - бусин нить,

Сестры-волны, помогите

Горе отвратить!

Сестры-волны, что вам толку В гибели людей? Нате из волос заколку, Серьги из ушей...

Что не любит - эко диво, Был бы жив моряк! Море бурное ревниво - Может, лучше так:

Приголубит, приласкает, Хоть и не любя...

Вновь в рассветной дымке тает Парус корабля.

Днем погожим, ночью звездной Пусть себе плывет

Средь зеркальных, средь лазурных, Средь приветных вод...

- Лив! Лив! Лив! - Таверна ходила ходуном от восторженного рева рыбаков, успевших откуда-то узнать имя дувианки, и Мгал решил, что едва ли Батигар удастся уснуть, если они не переберутся в соседнее заведение.

Однако Лив, похоже, уже надоело в "Счастливом плавании", и она, не слезая с табурета, крикнула:

- Уговор выполнен! Поглядим же, как встречают моряков и морячек в соседних кабаках! Или вы тут до утра дрейфовать вздумали?

- Поднять паруса! Весла на воду! Лив! Лив! Лориаль! Бемс! - Рыбаки с криками подхватили девушку на плечи и штормовой волной, выкатились из таверны.

- Ночка обещает быть веселой! - пробормотал Мгал, поправляя висящий у бедра тяжелый нож и вопросительно поглядывая на Гиля.

- Я не ощущаю опасности. Во всяком случае такой, чтобы ее стоило принимать всерьез, - ответствовал чернокожий юноша, ослепительно улыбаясь. Сейчас нас окружают друзья, и если мы попадем в переделку, то исключительно по собственной глупости.

- Глупости-то нам как раз не занимать... - проворчал северянин, имея в виду в основном собственную слепоту. Ему-то казалось, что он Бемса и Лив как облупленных знает, а оказывается, один рассказчик и хитрец, каких поискать, другая волшебным пением скалы двигать может. Ай да товарищей ему Вожатый Солнечного Диска послал!..

Заметив среди многоцветного моря палаток и тентов помост, предназначенный для выступлений борцов и актеров, Бемс указал на него Мгалу:

- Вот где мы сможем разжиться полусотней ганов, а если повезет, заработать парочку исфатейских лид или сагрских "парусников".

- Поглядим прежде на здешних бойцов. А то как бы не пришлось нам расстаться с собственными монетами, которых у нас, кстати, осталось не так уж много, - проворчал Мгал, поднося ладонь к глазам, чтобы лучше рассмотреть происходящее на помосте.

Северянин чувствовал себя отдохнувшим и полным сил: заведение Акульей мамы, куда он с двумя рыбаками сбежал прошлой ночью от разошедшейся сверх всякой меры компании, решившей во что бы то ни стало обойти все таверны Бай-Балана, оказалось как раз тем, что ему было нужно. Похоже, он приглянулся тамошним девицам, и они постарались угодить ему не за страх, а за совесть. Особенно понравилась Мгалу смуглая большеротая и большеглазая, похожая на обезьянку девчонка, обладавшая не только бешеным темпераментом, но и превосходно разбиравшаяся в массаже. После того как она, основательно потрудившись над телом северянина, как следует истоптала ему спину своими маленькими твердыми пятками, каждая жилка, каждый мускул его ожил и налился такой силой, что он ощущал себя в сотоянии сразиться с дюжиной борцов, и лишь сумрачные лица товарищей портили праздничное настроение Мгала.

Бемс, как и следовало ожидать, переусердствовал вчера, угощаясь в кругу новых знакомцев, но, право же, не мог винить в этом никого кроме себя. И, надо отдать ему должное, он и не винил, а выпив солидную, с полбочонка, кружку вина и поев жирного ароматного супа, приготовленного из перламутровок и приправленного одному Джамбу ведомыми корешками и водорослями, совершенно пришел в себя. Суп этот, "чрезвычайно поль-зительный", по словам хозяина таверны, для мужчин, проведших бурную ночь, оказался весьма странным на вкус, но действие произвел такое, что северянин, отведав его, готов был немедленно вернуться под кров Акульей мамы.

Гиль и Лив от чудодейственного супа решительно отказались и до сих пор выглядели смурными, хотя утверждали, что тоже повеселились вчера на славу. Батигар казалась чем-то встревоженной, однако о причинах своего беспокойства говорить не желала, и Мгалу оставалось только пожать плечами и пригласить товарищей на базар, где можно было в кратчайшее время узнать все городские новости. Он также надеялся встретить здесь Рашалайна и выяснить, хорошо ли тот устроился, ибо чувствовал некоторую ответственность за старика, который, что ни говори, именно из-за них вынужден был вернуться в Бай-Балан...

- По-моему, этот чернокожий слишком медлителен и мне удастся заломать его без членовредительства, - поделился Бемс своими впечатлениями о хозяине помоста.

- Или слишком хитер, чтобы драться в полную силу, когда в этом нет необходимости, - не согласился с ним северянин, глазами ища в толпе Гиля и девушек. Он не беспокоился, оставляя Лив в толпе подвыпивших рыбаков, девчонка знала нравы этих людей и в случае нужды могла за себя постоять. Но базар - дело иное, народ сюда стекается разный, и он предпочел бы не упускать девушек из виду, в то время как они останавливались у каждой палатки, у каждого лоточника, словно нарочно норовя затеряться в толпе. Надо будет предупредить Гиля, раз уж тот взялся их опекать, чтобы глядел в оба и по возможности не отставал...

- Смотри, этот Вогур двигается, как полузатопленная баржа! И он имеет наглость предлагать ставки пять к пятидесяти! Нет, ты как хочешь, а я буду с ним биться! Не ступить мне больше на палубу, коли я не покажу ему, как надо вести себя на помосте, если желаешь зарабатывать этим на жизнь!

- Мне кажется, стоит посмотреть, как он проведет еще один бой, осторожно заметил Мгал, не разделявший энтузиазма дувианца. Он с подозрением относился к борьбе на помосте - это не обычный бой и здесь, без сомнения, существует целый ряд приемов, обеспечивающих борцам безбедное существование. И самый очевидный из них - прикидываться до поры до времени слабее, чем ты есть на самом деле...

Чернокожий гигант позволил наконец дюжему детине ухватить себя за предплечья. Тот качнул Вогура вправо, выставляя в то же время левую ногу, но бросить противника через бедро не успел. Чернокожий подсек выставленную ногу не слишком расторопного землепашца и, рывком приподняв его за плечи, шваркнул о помост. Толстые доски загудели, гигант выпрямился и картинно поднял над головой руки.

Появившийся у подножия помоста помощник Вогура нрошелся перед зрителями с деревянным подносом и замер около приятелей незадачливого борца, ожидая, пока те, ворча и ругаясь, не отсчитают ему пять медных ган.

- Я уверен, что осилю его! - возбужденно прошептал Бемс. - Ты видел, он едва избежал простенького захвата! Еще чуть-чуть, и этот парень припечатал бы его к помосту!

- Не принимай сокола за ворону, - предостерег товарища Мгал. - Он играл с ним, как лисица с мышью. Этот Вогур двигается в два раза быстрей тебя и лишь изображает из себя неповоротливого мугла.

- Риск, конечно, есть, но один к десяти - это хорошие условия. А если удача отвернется от меня - что ж, поддержу хотя бы славу лихого парня!

- Слишком уж хорошие... - проворчал северянин, пропуская последние слова Бемса мимо ушей, и вспомнил, как Эмрик говорил, что за бесплатные удовольствия приходится порой платить вдвое больше, чем за самые дорогие.

Вогур между тем в ожидании нового охотника помериться силами прошелся по помосту, демонстрируя зрителям великолепное черно-лаковое тело, прикрытое лишь узкой набедренной повязкой. Поднял с края помоста тяжелый бронзовый шар и начал подкидывать его над головой, ловя то на плечо, то на спину, то на грудь.

- Вогур, покажи, как ты орудуешь мечом! - крикнули ему из толпы.

- Извольте! - Чернокожий сделал знак помощнику, и юноша, сбегав в стоящую за помостом палатку, вернулся с длинным деревянным шестом и остро отточенным, весело сияющим на солнце мечом. Кинул меч Вогуру, который, поймав оружие за рукоять, убедился, что поверженный им противник покинул помост, и скомандовал: - Давай!

Юноша подбросил шест, и гигант прямо в воздухе разрубил его на две равные части. Подхватив обрубки шеста, помощник вновь подбросил их, послышался свист, и на помост упали четыре одинаковые палки. Снова и снова взлетали куски дерева в воздух и неизменно падали рассеченными надвое.

Толпа одобрительно загудела, медные полуганы глухо забарабанили по деревянному подносу, и тут пробившийся к помосту Бемс начал взбираться на него по шаткой скрипучей лесенке.

- Я желаю помериться с тобой силами! - сообщил он Вогуру, сбрасывая на доски рубаху и подтягивая широкие штаны, перепоясанные толстым кожаным ремнем с массивной бронзовой пряжкой.

- Это же Бемс, победитель глегов! - крикнул кто-то из обступившей помост толпы, и Мгал понял, что опять недооценил дувианца. Быть может, этому хитрецу и не удастся победить Вогура, но слухи о нем поползут по базару, и, как знать, не принесут ли они добрые плоды? В закрытый рот, как известно, даже бешеная лепешка не прыгнет, тут Бемс, безусловно, прав, хотя если об их появлении в городе проведают Белые Братья... Впрочем, Черные маги уже узнали, и ничего кроме неприятностей знание это им не принесло. Да и обмениваться мыслями на расстоянии Белые Братья не умеют...

- Никак это Бемс решил мышцы поразмять? - Подошедший Гиль некоторое время наблюдал за разгоревшимся на помосте боем, а потом уверенно произнес: Забьет наш моряк этого верзилу. Ишь, как наседает, я и не ожидал от него такой прыти!

- Высоко нос задирает, как бы не споткнулся, - кислым голосом возразила Лив. - Не сдюжить Бемсу с чернокожпм. Тот ему подыгрывает, поддается, чтобы народ потешить, неужто не видишь?

- Иная брань похвалы стоит, - в тон девушке пробормотал Мгал.

- А-а-а... Мой неуклюжий, но ужасно хитрый друг желает сделать нас знаменитыми...

- С чего это ты на весь свет сегодня злишься? Бемс ведь для нас старается! Мне бы и в голову не пришло ради сомнительной известности тумаки прилюдно получать. - Мгал укоризненно посмотрел на пиратку, однако та, не ответив, принялась с показным вниманием следить за перипетиями боя.

Толпящийся вокруг люд тоже не сводил глаз с помоста, тут и там слышались выкрики: "Вогур! Бемс! Вогур!" Ремесленники и приехавшие на ярмарку селяне громко спорили об исходе поединка, уговаривались о ставках, азартно хлопали друг друга по рукам, и северянин не переставал удивляться: как же они не видят истинного соотношения сил? После предыдущего боя ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять - чернокожий тянет время, стремясь сделать поединок зрелищным, искусно развлекая малосведущих в борьбе зевак и подзадоривая самоуверенных простофиль попробовать свои силы на помосте.

- Говорю вам, Бемс его в порошок сотрет! Этот толстяк уже дважды чуть не проломил Вогуром помост! И проломит, помяните мое слово! - разорялся краснощекий парень, в возбуждении толкая соседей локтями. - Ну" кто будет спорить? Три к одному, он его вырубит!

- Ставлю золотой на Borypa! - неожиданно услышал северянин за своей спиной звонкий голос Лив. - Чернокожий уделает этого жиротряса, как глег мугла!

- Золотой? - Парень выпучил глаза от изумления. - Золотого у меня нет и отродясь не бывало, но... - Он поймал насмешливую улыбку девушки и, не раздумывая, выпалил: - Ставлю все, что у меня есть: семь "парусников"...

- Идет. Семь "парусников" против золотого, - быстро согласилась Лив и, повышая голос, обратилась к соседям: -- Все слышали? По рукам!

- Ведьмин сок! - выругался Мгал, невольно ощупывая висящий у пояса кошель. - С ума она сошла, что ли?..

Если бы это был настоящий бой, в победе Borypa можно было бы не сомневаться и он сам не задумываясь поставил бы на него все, чем владел, включая голову. Однако бой на помосте имеет свои правила. И если чернокожий не хочет лишиться заработка, он должен время от времени проигрывать. Разумеется, делать это надо крайне убедительно и только когда в этом есть настоятельная необходимость. Но вдруг как раз сейчас Вогур почувствовал по настроению толпы, что пришла пора проиграть! Ах, как это будет скверно! Ведь спорила-то на золотой Лив, а отдавать его, в случае Бемсовой победы, придется ему, Мгалу...

- Давай, Бемс, делай его! Круши! - орали сторонники дувианца, твердо уверовавшие в его скорую победу.

- Худо будет, если он выиграет бой, - всерьез начал беспокоиться Гиль.

- Не выиграет,- равнодушно сказала Батигар, впервые хоть как-то выражая свое отношение к происходящему. Принцесса с детства привыкла ко всевозможным увеселительным зрелищам, в число которых входили борьба, схватки на мечах и скачки, а потому лучше других могла предсказать исход поединка, но мысли ее, судя по всему, были заняты чем-то иным. Да и какое дело принцессе из рода Амаргеев до драки двух простолюдинов и даже до золотого, на который столь неосмотрительно поспорила Лив? А ведь Рашалайн, пожалуй, мог бы пристроить ее здесь в какой-нибудь хороший дом, внезапно сообразил северянин. И ей совсем необязательно будет ради крова и стола выходить замуж за какого-нибудь шалопая. После смерти Бергола у нее должны были остаться богатые родичи, которые, верно, не откажутся ей помочь. Не говоря уже о Белых Братьях и Черных магах, вот кому после гибели Чаг по-настоящему выгодно прибрать к рукам единственную законную претендентку на трон Серебряного города...

- Вогур! Вогур! - взвыла толпа зрителей. Все произошло примерно так, как и ожидал северянин. Поиграв с Бемсом столько, сколько считал нужным для удовлетворения зрителей, чернокожий позволил ему схватить себя огромными ручищами и, когда моряк решил, что теперь-то противнику от него никуда не деться, змеей выскользнул из цепких объятий. Нырнул к ногам Бемса и, когда тот попытался взять в захват его шею, резко выпрямился. Рванул за правую руку, и пират, уже не по своей воле продолжая начатое движение, перелетел через спину Borypa, перевернулся в воздухе, будто закруженный ветром невесомый листок, и рухнул на помост с грохотом, который могло бы произвести каменное изваяние. Доски затрещали, моряк издал жалобный стон, а чернокожий гигант чинно поклонился зрителям, складывая руки на груди.

- Чистая победа! - провозгласил помощник Borypa, выразительно указывая на покряхтывающего от боли Бемса.

- Где мои семь "парусников"? - поинтересовалась Лив, выжидающе глядя на парня, лицо которого, мгновенно утратив румянец, приобрело до крайности несчастное выражение.

- Проиграл - плати! - не без злорадства в голосе поддакнул стоящий рядом оборванец.

- Чтоб Шимберлал лишил потомства этого неповоротливого жирюгу! процедил парень, огляделся по сторонам и, видя, что улизнуть от расплаты не удастся, развязал кошель, чтобы передать Лив выигранные ею серебряные монеты.

- Чем же Бемс виноват, если Вогур сильнее? Он-то, в отличие от тебя, тяжким трудом медяки свои заработать хотел] - сурово промолвил тяжелорукий крепыш и с завистью взглянул на Лив. - И красавица, и везучая - бывает же такое! Смотри только, про золотой свой, да и про выигрыш тоже, не болтай. Тут людишек, до чужого добра охочих, пруд пруди, со всей степи съехались!

- Пойдем поглядим, не помял ли этот Вогур Бемса,- предложил Гиль и первым начал протискиваться к помосту. Мгал с девушками последовали за ним, но, когда они добрались до моряка, тот выглядел уже вполне оправившимся и вместе со зрителями посмеивался над своим поражением.

- Это тебе не глегам головы проламывать! - назида-.тельно внушал ему какой-то престарелый рыбак. - С Вогуром связываться только чужаки решаются. По незнанию.

- Сам-то он разве не чужеземец?

- Был чужеземцем, и что с того? Год в Бай-Балане прожил - считай нашим стал.

Заметив северянина, Бемс поспешно покинул собеседников и устремился ему навстречу.

- Отойдем-ка в сторонку, поговорить надо, - зашептал он на ухо Мгалу, увлекая его подальше от помоста. - Слушай, я ведь не зря тумаки от этого Вогура собирал. Ты можешь, ты должен его победить! Я твою хватку видел, ему не устоять, а пятьдесят монет никогда лишними не бывают. Но монеты - тьфу, скоро нас уже на улицах узнавать начнут, и тогда - не будь я Бемсом! - жди приглашения в богатый дом. Я уже думал, если рассказать о ключе к сокровищнице Маронды какому-нибудь богатею унгиру, он немедля снарядит корабль до Танаба-га. Без особых хлопот и забот мы - фьють! - и у сокровищницы, а? Что скажешь?

Северянин отрицательно покачал головой. Подобные мысли приходили ему в голову, но доверять кому бы то ни было тайну кристалла Калиместиара он по своей воле ни за что бы не стал. Ибо, по его глубокому убеждению, они с Гилем до сих пор и в живых-то остались лишь потому, что держали язык за зубами. И так уж охотников за ключом к сокровищнице - хоть отбавляй, а ежели еще и самим их множить...

- Нет, к нашему походу без крайней нужды привлекать никого не будем. Первый же унгир, которому ты о кристалле скажешь, не мешкая тебя же и прирежет, чтобы завладеть им.

- А как насчет пятидесяти монет? - продолжал настаивать Бемс, но северянин отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

- Ну что, Мгал, конечно, не согласился сразиться с этим великаном? спросила Лив, едва только Бемс с северянином присоединились к товарищам. Слабо честной дракой деньги заработать? Пускай другие об заклад бьются или помосты башками проламывают?

- Если бы на выигранные деньги мы смогли нанять корабль, я вышел бы на бой с двумя Вогурами... - неторопливо начал Мгал, но, заметив презрительный блеск в глазах девушки, замолк на полуслове. Э-э-э... Да ведь она злится на него за то, что он провел эту ночь у Акульей мамы. Ревнует. Вот так штука!

- А что, ты и правда можешь победить Вогура? - с внезапно пробудившимся интересом спросила Батигар. - В таком небольшом городе хороший боец - фигура заметная...

Гиль вопросительно посмотрел на северянина, и тот с удивлением понял, что спутники его, не сговариваясь, пришли к одному и тому же выводу - без помощи состоятельного человека им до Танабага не добраться. И толковать им о том, что лишь сохранение тайны кристалла Калиместиара обеспечивает их безопасность, бесполезно, если у него нет приемлемого плана. А плана, увы и ах, не было. Он рассчитывал, что дельные мысли появятся по прибытии в Бай-Балан, и со временем что-нибудь, конечно, подвернулось бы. Беда в том, что временем-то они и не располагали. Ибо, как только Фарах со своими людьми вернется в город, охота за ними возобновится. Да и Белые Братья не сегодня завтра пронюхают, у кого находится кристалл. Праст и его спутники, добравшись до Нинхуба, вряд ли станут держать язык на привязи, а если еще и Гельфар сумел спастись... Кстати, нельзя забывать и о шлюпке с "Норгона", на которой уплыл Заруг. Этого одноглазого не смогли уморить Чиларские топи, и лишь исключительным везением можно объяснить то, что он до сих пор не объявился в Бай-Балане. Полагаться же на то, что везение будет продолжаться и дальше, - самый верный способ дождаться крупных неприятностей...

- Хорошо, я попытаю счастья, - сумрачно сказал Мгал, передавая безрукавку, кошель и пояс с кристаллом Гилю. Заметил торжествующую усмешку Лив и поспешно добавил: - С условием, что ставок вы на меня делать не будете. Не стоит превращать глупость в традицию.

Лив зашипела, как разъяренный камышовый кот, но северянин, не обращая на нее внимания, взбежал по шаткой лесенке на помост и, пока Вогур заканчивал упражнения с бронзовым шаром, осмотрел гудящую у его ног толпу. Состояла она в основном из приехавших в город селян, ремесленников и рыбаков. Чуть в стороне от них держались богато разодетые молодчики со своими дамами, наблюдавшие за происходящим на помосте с показным равнодушием. Рядом с ними стояло несколько моряков с кирпично-красными лицами, судя по описаниям Рашалайна, прибывших из империи Махаили. "Этих, значит, и сезон штормов не испугал", - отметил про себя северянин, и тут Вогур наконец соизволил обратить на него внимание. Уложив шар на помост, он легким поклоном приветствовал нового противника.

- Желаешь показать свою удаль, чужеземец?

- Нет, хочу поучиться у мастера помоста и, если очень повезет, наполнить кошель монетами, которые ты обещал победителю.

- Похвальное намерение. - Вогур махнул помощнику, и тот заколотил ладонями по маленькому барабану, уведомляя праздно шатающийся по базару люд о начале новой схватки. Толпящаяся у помоста публика примолкла, ожидая первого приема и готовясь поддержать более решительного борца.

Ставки делать не торопились: Вогур был известен как непревзойденный в Бай-Балане борец, к тому же он на голову превосходил чужеземца, но мышцы последнего буг-рились тоже весьма внушительно, а вкрадчивые неспешные движения свидетельствовали о его выдержке и хладнокровии.

Борцы начали кружить по помосту, присматриваясь и приноравливаясь друг к другу. Движения их напоминали танец, ни тот ни другой не спешил бросаться в атаку. Вогур, угадав в северянине достойного противника, с запоздалым раскаянием думал о том, что слишком долго возился с толстяком, потратив много сил на зрелищную сторону боя, а Мгал в свою очередь корил себя за то, что, не собираясь выступать на помосте, не слишком внимательно наблюдал за перипетиями предыдущих схваток.

Обычно Вогур предоставлял инициативу противнику, с первых же движений определяя, какую манеру боя тот предпочитает, но сейчас хорошая предварительная разминка требовала немедленного выхода энергии, а северянин, похоже, намерен был как следует разогреться и вообще производил впечатление "затяжного бойца". Чтобы проверить его хватку, чернокожий пошел на сближение, приподняв руки и держа их чуть разведенными перед собой, - пусть северянин "раскроется" и покажет, каким приемам отдает предпочтение.

И Мгал, припомнив приемы борьбы своего родного племени, дголей, ассунов, лесных людей и жителей Края Дивных Городов, показал. Захватив правое запястье противника левой рукой, а предплечье - правой, он рванул Вогура на себя и в сторону. Шагнул за спину чернокожего и, уцепив его одновременно за пояс и за бедро, попытался оторвать от помоста... Ах, если бы у Вогура был пояс! Пальцы северянина скользнули по маслянистой коже, по гладкому шелку набедренной повязки, и Вогур, извернувшись шургавкой, не только ушел из захвата, но и поймал шею Мгала согнутым локтем левой руки...

- Проклятье! Он и в самом деле двигается вдвое быстрее, чем прежде! Бемс потряс стиснутыми кулаками над головой. - Я знал, что он дурит меня, но... Ушел! Молодец Мгал! Жми!

- Похоже, ради этих медяков ему придется попотеть, - в голосе Лив послышались нотки раскаяния.

Издали разглядеть движения бойцов не удавалось даже самым зоркоглазым, видно было лишь, как тела их сплетались в живой клубок; руки, ноги, головы показывались на миг, и, прокатившись по помосту, шар вновь распадался на двух человек. Это был уже не танец, а какое-то акробатическое выступление. То светлокожее тело северянина взлетало над помостом, словно вышвырнутое катапультой, то чернокожий оказывался в воздухе, и разобрать, сам ли он прыгнул или Мгал отправил его в полет, не было никакой возможности.

Зрители замерли, о ставках было забыто, ибо даже те, кто вовсе ничего не понимал в искусстве борьбы, сообразили, что перед ними демонстрируют высочайший класс два мастера, два виртуоза, которые, кажется, не столько стремились к победе, сколько сами наслаждались встречей с достойным противником. Так оно, в общем, и было. Дважды Вогур, пользуясь прекрасным знанием особенностей борьбы на помосте, мог, чуть-чуть подправив изогнувшееся в броске тело северянина, послать его на пирамиду из бронзовых шаров или на ограждающие столбики, но не сделал этого. И не потому, что один из немногих законов, которые должны были соблюдать борцы, гласил: "Человек, вышедший на помост, после боя должен быть в состоянии сойти с него без чьей-либо помощи". Это было справедливо, поскольку в противном случае мудрено оказалось бы найти желающих показывать на помосте свою удаль - кому охота быть покалеченным за свои же деньги? Но Вогура останавливало не это - он не сомневался, что северянин, даже приземлившись не там, где следует, отделается синяками и ссадинами, - дело было в другом. Противник его, по неписаным законам помоста, мог, в отличие от профессионального борца, использовать любые приемы, и многие, выходя на поединок, именно на это и рассчитывали. А северянин, безусловно, знавший подобного рода грязные приемы, ни разу не попытался применить ни один из них. Хотя, Вогур чувствовал это кожей, противник его не часто дрался на помосте, и привычка бить на поражение, бить ради спасения собственной жизни изрядно мешала ему в этом бою.

Достигнув апогея, темп схватки начал замедляться. Сцепившись левыми руками, борцы вновь закружили по жалобно поскрипывавшему помосту, стараясь захватить противника правой и помешать ему провести тот же прием. Видя, что Мгал пятится, Вогур рванулся вперед, ухватил его за плечо, и в тот же миг северянин упал на спину, увлекая за собой чернокожего гиганта. Ударил его в грудь ногами и выскользнул из-под падающего тела. Успев сгруппироваться, как хатяга-летун, Вогур покатился по помосту и лишь чудовищным усилием сумел удержаться на краю.

- О, Самаат и все добрые духи его! - сорвалось с побелевших уст чернокожего.

- Барра? - Хватка северянина, коршуном обрушившегося на поверженного противника, ослабла. Вот так чудо! То-то Гиль обрадуется, пронеслось в голове Мгала. Он подумал о том, что в Бай-Балане они надолго не задержатся и незачем ему портить этому парню славу непобедимого борца, единственное, по-видимому, его достояние...

Пользуясь тем, что по совершенно непонятным причинам хватка северянина ослабла, Вогур вывернулся из-под него, вскочил на ноги и... Северянин застонал так, словно у него переломаны все кости, не делая даже попыток подняться.

- Вогур! Вогур! - ликовала толпа.

- Чистая победа! - завопил помощник Вогура, протирая глаза. Как это он просмотрел последний, пригвоздивший северянина к помосту прием своего несравненного хозяина?

- Зачем ты это сделал? - недовольно спросил Вогур, склоняясь над Мгалом и делая вид, что помогает ему подняться на ноги.

- Мой друг барра будет рад поговорить с тобой. Мы познакомились на пепелище его родной деревни, и он неоднократно выручал меня из беды.

- Поэтому-то ты и решил завершить нашу схватку подобным образом? - В глазах Вогура мелькнуло понимание. - Пройдите в мою палатку, вон ту, за помостом. Угоститесь пока вином. Я скоро подойду.

Под приветственные крики толпы, охотно бросавшей медяки на деревянный поднос помощника Вогура, Мгал добрался до товарищей и, скорчив скорбную мину, сообщил:

- Вы настояли на своем, и в результате мы стали беднее на пять монет. Я чувствовал, что дело этим кончится...

- Молчи, несчастный! - прервал его Бемс и, принимая величественную позу, вполголоса произнес: - Завтра в полдень нас ждет в своем особняке Джадуар - один из богатейших людей этого города. Его слуга только что говорил с нами, и да не видать мне больше Дувиана, если это последнее приглашение, которое мы получаем.

- О чем ты толковал с Вогуром после поединка? - спросила Лив, глядя на Мгала с такой омерзительно изобличающей улыбкой, что он тотчас дал себе зарок с особой этой ни при каких обстоятельствах не связываться.

Излишняя наблюдательность, навыки капитана корабля и умение мастерски работать мечом не могут украсить женщину. А раз уж она обладает всеми этими недостатками, от нее, во избежание всевозможных недоразумений, следует держаться подальше...

- Вогур принадлежит к народу барра, и я подумал, что Гиль охотно перемолвится с ним словечком-другим. Он пригласил нас посетить его палатку. Пойдем?

- Барра? - Что-то в лице Гиля дрогнуло, и Мгалу показалось, что юноша вот-вот заплачет.

- Ах, значит, барра... - протянула Лив, улыбаясь противнее прежнего.

"Жаль, что я не прикончил ее еще в Сагре! - с тоской подумал северянин. - И почему это я всегда должен страдать от своего мягкосердечия?"

Стоявшая перед Мгалом раковина с запеченным в ней моллюском источала возбуждающий аппетит запах. Джамб знал, чем и когда угощать посетителей, и северянин пожалел, что товарищам не доведется попробовать этакой вкуснятины.

После разговора с Вогуром они отправились проведать Рашалайна, слухи о появлении которого с удивительной быстротой распространились по базару. Народа, желавшего увидеть и послушать отшельника, собралось в просторном шатре несравнимо больше, чем у борцовского помоста, и выступление старца стоило того. С помощью миловидной девицы и мальчика-флейтиста он развлекал публику предсказаниями и фокусами, отвечал на вопросы и рассказывал о прошлом и грядущем с мастерством прирожденного оратора. Временами он напоминал Мгалу шамана из племени дголей, а временами - Мен-гера, и потому-то, скорее всего, северянин не стал надолго задерживаться в приютившем его шатре.

С легким сердцем оставив товарищей наслаждаться красноречием Рашалайна, он направился в порт и разыскал там владельцев нескольких рыбачьих баркасов, названия которых упоминали давешним вечером посетители "Счастливого плавания". Потолковав с ними, северянин пришел к самым неутешительным для себя выводам.

Как и предупреждал отшельник, до окончания сезона штормов корабельщики довольствовались ловлей рыбы неподалеку от берега и о сколько-нибудь дальнем плавании не желали и слышать. Понять их было нетрудно - стоящие в гавани утлые суденышки и в лучшие-то свои дни не ходили дальше Нинхуба, а три-четыре больших корабля, принадлежащих богатым бай-баланским унгирам, пережидали неблагоприятное время года в благоустроенных гаванях больших городов на северном побережье Жемчужного моря.

Единственным заслуживающим внимания судном был стоящий на рейде "Кикломор". Но мланго, как известно, никогда не брали чужаков на борт своих кораблей, и Мгал, полюбовавшись имперским красавцем, вновь вернулся к осмотру рыбачьих баркасов. И сколь ни мало он разбирался в кораблях, его скудных познаний все же хватило, чтобы сообразить - ему никогда не отыскать капитана, который согласился бы плыть в Танабаг на таких вот развалюхах. Все они были предназначены для каботажного плавания и давно уже нуждались в серьезном ремонте. Оставались еще, правда, два баркаса, поставленных в доки для починки, но Мгал рассудил, что надобно прежде взглянуть на них - побеседовать с хозяевами он всегда успеет.

Подозревая, что по случаю ярмарки доки будут засупонены, и, пораскинув мозгами, он решил, что есть и другой способ получить необходимые сведения об интересующих его судах. Джамб либо кто-нибудь из его посетителей мог бы толково описать их, однако ни трактирщика, ни рыбаков в зале, как назло, не было, а обращаться с расспросами к зашедшим выпить по стаканчику вина городским стражникам северянин посчитал делом заведомо бесполезным.

Покончив с печеным моллюском и салатом из морских водорослей, Мгал плеснул себе вина из кувшина и попытался представить завтрашний разговор с Джадуаром, от которого он, после посещения порта, не ждал ничего хорошего. Разумеется, ему следовало взять с собой Бемса или Лив, дувианцы разбирались в кораблях не в пример лучше него, но после беседы с Вогуром северянину хотелось побыть одному, и он даже обрадовался, когда увлеченные красноречием Рашалайна товарищи не выразили особого желания идти вместе с ним. Рассказ барра, как это ни странно, произвел на Мгала значительно более тягостное впечатление, чем на Гиля. В душе чернокожего юноши он пробудил надежду на то, что соплеменники его все еще живы, северянина же заставил всерьез задуматься о неуязвимости захватнических планов Белого Братства.

Повествование Вогура о внезапном нападении отряда Белых Братьев на его деревню в мельчайших подробностях совпадало с тем, что довелось некогда услышать северянину от Гиля. Однако захват деревни был лишь началом злоключений чернокожего борца. Далее Вогур рассказал о том, как, отделив взрослых мужчин от остальных жителей селения, их, словно стадо овец, гнали от одной захваченной деревни к другой. И в каждой имелись запасы пищи и воды, везде был приготовлен кров и вырыты отхожие места. Вогур не помнил случая, чтобы кому-нибудь не хватило куска черствой лепешки или глотка мутноватой воды. Он никогда больше не видел своих соплеменниц, но, слушая рассказы женщин с белой, желтой и бронзовой кожей, хорошо представлял себе их судьбу. Их гнали на восток точно так же, как и мужчин-барра, и конец пути был, скорее всего, точно таким же. Мужчин, разбив на десятки, расселили по чужим деревням. Вогура, например, с девятью товарищами поселили в деревне хинтов, тоже разоренной и покинутой своими прежними обитателями. Кроме барра там жили зуты, груанты и осколки еще пяти-шести покоренных Белым Братством племен.

О, жизнь в бывшей деревне хинтов вовсе не была кошмарной! Здесь оказалось поровну мужчин и женщин, а поддерживавшие порядок Белые Братья не отличались жестокостью. Напротив, они снабдили переселенцев самым необходимым для жизни, включая посевное зерно и кое-какие орудия труда, и сообщили, что в первые три года подати с деревни взиматься не будут, а в дальнейшем составят, как и по всей Атаргате, десятую часть урожая.

Поначалу согнанные в селение люди из-за несходства языков не могли объединиться, чтобы расправиться с оставленными надзирать за ними Белыми Братьями, а к тому времени, когда они стали понимать друг друга, прежняя ненависть к захватчикам несколько поутихла. В конце концов те, кому невтерпеж было оставаться в деревне хинтов, ушли из нее, и Белые Братья не особенно старались их вернуть. Остальные же, сообразив, что бежать им некуда, смирились с постигшей их участью. И Вогуру не в чем было их обвинить. Прежняя жизнь кончилась, восстановить ее было невозможно, а мстить... Мстить надо было всему Белому Братству, ибо воины его походили друг на друга, как песчинки на морском берегу, и кто мог определить, которые из них являются кровными врагами? Более того, сами Белые Братья искренне верили, что облегчают жизнь вечно голодным, вечно враждующим между собой дикарям, и, до некоторой степени, они были правы. Ибо бороны и тонги, используемые ими для вспашки, позволяли обрабатывать большие, прямо-таки гигантские поля, а остраго давало сказочные урожаи. Сами надсмотрщики работали наравне со всеми и вели себя по отношению к селянам скорее как братья и учителя, чем как требовательные и жестокие хозяева. Да, собственно, никакими хозяевами они и не были...

- Побег таких, как Вогур, ничего не изменил... - пробормотал Мгал, прихлебывая вино и устремляя невидящий взгляд в окно таверны. Он вспоминал обычаи своего племени, время, проведенное у дголей и ассунов, а также рассказы Гиля о том, что в неурожайные годы барра питались лягушками, насекомыми и горькими кореньями, от которых сильные становились слабыми, а слабые умирали. Если Белые Братья обучали людей, как обрабатывать землю и снимать с нее богатые урожаи, сражаться с ними было трудно, и кое-кто мог бы, пожалуй, назвать их благодетелями... Особенно те, кому не пришлось видеть сожженных деревень и трупы тех, кто пытался сопротивляться поработителям... Хотя, с другой стороны, сражения между дголями и лесными людьми, например, были не менее кровопролитными и, если разобраться, еще более бессмысленными. Груантов обвиняли в людоедстве, а кровавые божества хинтов требовали таких жертв, что о ритуалах этого племени нельзя было говорить без омерзения. Единый Созидатель, которому не слишком ревностно поклонялись Белые Братья, был несравнимо человечнее, чем Самаат барра и Вожатый Солнечного Диска, которого почитало родное племя Мгала...

- Эй, северянин! Будь любезен, разреши-ка наш спор! Вексе говорит, что "змей" и "солнце" означают предающего тебя друга, а по-моему, это измена любимой девушки. - Один из городских стражников ткнул пальцем в разложенные на столе костяные квадратики.

- При чем тут девушка? Это может означать злоумышление против хозяина, беспричинную ревность и даже мланго. Все зависит от того, как легли гадальные кости! И если в основании Серебряного щита выпали "руки", то даже вонючему курнику ясно, что имеется в виду мужчина! - негодующе рявкнул тот, которого звали Вексе, и тоже воззвал к северянину: - Ты только взгляни!

Мгал нехотя поднялся и подошел к столу спорщиков, намереваясь, раз уж они сами к нему обратились, порасспросить их о Джадуаре.

- Если это "руки", а "котел" и "корабль" лежат слева, - он наклонился над столом, вглядываясь в полустертую резьбу гадальных костей, - то, думается мне, это указывает на предателя-мужчину. Но если у вас такое сочетание может означать людей из империи Махаили... - Закончить фразу Мгал не успел. Что-то со страшной силой обрушилось на его склоненную голову, и он ткнулся лицом в стол, рассыпая затейливый узор, старательно выложенный из лживых костяшек.

Предложение Рашалайна провести вторую половину дня в его палатке не показалось Гилю соблазнительным. По совести говоря, он предпочел бы побродить вместе с Бемсом, Лив и Батигар по городу или отправиться с Мгалом в гавань, но отшельник, хитро щурясь, сообщил, что лучший способ хорошо заработать юноше вряд ли представится, а несколько монет не будут лишними в кошле бесприютного странника. Движимый не только желанием заработать, но и поглядеть, как собирается отшельник огрести кучу серебра не выходя из палатки, стоящей позади шатра, где Рашалайн столь красочно вещал о деяниях древних героев и бурях, потрясавших мир в былые времена, Гиль, поколебавшись, принял предложение и очень скоро понял, что раскаиваться ему не придется. Оказалось, немало людей, нуждающихся в совете, помощи и утешении, рассчитывали обрести их в палатке мудреца и, что особенно поразило юношу, готовы щедро оплатить оказанные им услуги. Рашалайн же, несмотря на любовь к уединению, попав в город, развил кипучую деятельность и каждым своим шагом блестяще доказывал, что постижение книжной премудрости нисколько не мешает ему прекрасно разбираться в людских нуждах и чаяниях. Пробыв в палатке совсем немного времени, Гиль увидел, что обещания отшельника не были словами, брошенными на ветер, - успех и в самом деле сопутствует тому, ибо . он умеет давать людям то, что они хотят получить, и едва ли можно считать предосудительными те мелкие уловки, к которым Рашалайну приходится ради этого прибегать.

Провидцу и мудрецу положено иметь восприемников и последователей, и чернокожий юноша с интересом узнал, что еще вчера Рашалайн объявил его своим любимым учеником. Где и почему он прячет остальных учеников и когда Гиль мог стать любимым, если всего несколько дней назад впервые увидел отшельника, старец никому не объяснял, но горожан это почему-то не смущало, и нескромных вопросов они по этому поводу не задавали. Провидцу и мудрецу не пристало принимать солидных посетителей в хламиде отшельника, пусть даже и произведшей на зрителей, во время публичных выступлений, неизгладимое впечатление, и халат из белой парчи, вышитой золотыми драконами, поднесенный Рашалайну хозяином шатра, вскоре дополнили темные сапожки из мягчайшей кожи, широкий кушак черно-белого шитья и великолепный тюрбан, придававший благообразному лицу старца выражение чрезвычайно значительное. Переложенные из холщового мешка в изящные шкатулки пожелтевшие свитки, разнообразные амулеты, талисманы, глиняные и стеклянные флакончики и скляночки вкупе с мешочками толченых трав и прочими неказистыми на вид вещицами уже не напоминали жалкий скарб выжившего из ума старика, они выглядели бесценными сокровищами, один взгляд на которые способен повергнуть простодушного человека в благоговейную дрожь. Кто-то, наконец, должен был прислуживать провидцу и мудрецу, и человек этот, тоже, надо думать, не без ведома владельца шатра, появился в палатке Рашалайна. Им оказалась Зивиримла - смазливая грудастая девица, наряд которой обладал удивительной способностью в нужный момент распахиваться, открывая глазам посетителей зрелище, неизменно отвлекавшее их от творимых отшельником чудес, при подготовке котрых лишняя пара любопытных глаз являлась серьезной помехой.

К чудесам подобного сорта старец, однако, прибегал не часто, и когда дело касалось, например, прочтения гороскопов, толкования снов или выбора камня-оберега, который должен принести удачу заинтересованному лицу, Рашалайн был скрупулезно точен, старателен и дотошен, и составленные им на основании мудреных таблиц рекомендации были в известной степени непогрешимы. Советы его по поводу тех или иных спорных дел отличались здравомыслием и беспристрастностью, а аргументация их, в зависимости от характера посетителя, либо блистала изяществом и простотой, либо была столь сложна, что Гиль быстро терял нить рассуждений хитроумного старца. Впрочем, времени вслушиваться в происходящее за матерчатой перегородкой у юноши не было - твердо решивший сдержать обещание и наполнить кошель Гиля серебром, Рашалайн не оставил его без дела. Со свойственной ему наблюдательностью отшельник успел заметить и оценить лекарские способности юноши и всех пришедших к нему с жалобами на одолевавшие их хвори посылал к своему ученику. Пара ширм, кушетка, плошки и кувшинчики со всевозможными снадобьями, оставленные на низком столике в отведенной Гилю части палатки, доказывали, что старец каким-то образом сумел предугадать согласие юноши потрудиться с ним рука об руку, и тому оставалось лишь прилагать все силы, дабы оправдать доверие неожиданного работодателя.

Он очищал загноившиеся раны, вправлял вывихи, удалял ушные пробки и делал еще кое-какие операции, совершить которые вполне способен как лекарь средней руки, так и простой цирюльник, но помимо этого приходилось ему два-три раза лечить наложением рук и весьма тяжелые хворобы. Больные шли один за другим, тело юноши налилось усталостью, в глазах появилась противная резь, и, когда небо над городом начало темнеть, он громогласно заявил, что больше ни одному страждущему помочь сегодня не в состоянии. Топтавшиеся у палатки люди начали было роптать, но Рашалайн, выйдя на улицу, заверил их, что тоже испытывает настоятельную потребность в отдыхе. К завтрашнему утру, торжественно обещал старец, и сам он и его ученик восстановят силы и окажут всем нуждающимся помощь несравнимо лучше, нежели теперь, когда они валятся с ног от утомления.

Сетуя на собственную невезучесть, слабосилье отшельника и чернокожего целителя, весть о котором уже облетела базарную площадь, небольшая толпа начала расходиться. Проводив последних ворчунов сочувственным взглядом, Гиль хотел опустить полог, прикрывавший второй вход в палатку, но тут внимание его было привлечено группой мужчин с кирпично-красным цветом кожи. Пятеро дюжих мореходов, в которых юноша без труда узнал мланго - обитателей таинственной империи Махаили, вне всякого сомнения, направлялись к их палатке, и юноше пришло в голову, что они давно уже поджидают случая поговорить с отшельником без посторонних. Прислушавшись к собственным чувствам, он отбросил мысль о грабителях. Обретенное после посещения поселка скарусов умение предчувствовать опасность не раз помогало ему и его друзьям, и он привык доверять своим ощущениям. Однако появление мланго не на шутку заинтриговало юношу, и он решил разузнать, какое дело привело их к Рашалайну, тем более что на обычных посетителей парни эти были совсем не похожи. Опустив полог, он шагнул к разделявшей палатку матерчатой перегородке и внезапно почувствовал на своем плече горячую ладонь Зивиримлы.

- У тебя замечательные руки, Рашалайн не зря доверил тебе излечение страждущих, - произнесла девушка с легким придыханием, и Гиль, припомнив многообещающие улыбки, с которыми она заглядывала на его половину палатки, почувствовал, как кровь приливает к щекам.

- Ты слишком добра ко мне, - пробормотал юноша, делая робкую попытку отстраниться от Зивиримлы, но та, вместо того чтобы отпустить его, прижалась к нему так, что он ощутил крепость ее высокой груди и взволнованное биение сердца.

- Ты настоящий колдун, не чета этому старому мошеннику! Слава о твоем даре целителя вскоре разнесется по всему Бай-Балану. Тебя будут приглашать в дома бедняков и богатеев, и там ты познакомишься с красивейшими девушками нашего города. Но едва ли кто-нибудь из них будет любить тебя горячей меня, прошептала Зивиримла.

Губы ее впились в рот юноши, и он, еще мгновение назад мучительно соображавший, как бы избавиться от не в меру решительной прелестницы, ощутил, что отвечает на ее поцелуи с не меньшей, чем у девушки, страстью. Прежде ему казалось, что после гибели Китианы он не сможет полюбить ни одну женщину и в объятиях их будет непременно вспоминать о ней, однако ласковые и умелые прикосновения Зивиримлы разожгли такой жар в его крови, что Гиль забыл обо всем на свете. Руки его исступленно скользили по телу девушки, губы ласкали ее шею и грудь. Одеяния Зивиримлы распахнулись, и юноша, пожирая глазами ее несравненные прелести, повлек девушку на низкую кушетку, куда совсем недавно укладывал пациентов, но тут прелестница, тихо постанывавшая и соблазнительно извивавшаяся всем своим ладным телом, внезапно замерла и судорожно вцепилась в нетерпеливые руки чернокожего любовника.

- В чем дело, моя сладкая? - хрипло спросил юноша, с недоумением глядя в испуганное лицо Зивиримлы.

- Слушай! Эти мланго пришли сюда не ради советов и предсказаний Рашалайна!

Обескураженный происшедшей с девушкой переменой, Гиль припомнил собственное намерение проследить за пришедшими к отшельнику краснокожими матросами с "Кикломора" и склонил голову, прислушиваясь к доносившимся из-за полога голосам.

- ...Ул-Патара ждет тебя. Столица империи Махаи-ли - вот место, где мудрость твоя будет оценена в полной мере, - шелестел подобно легкому ветерку вкрадчивый пришепетывающий голос. - Что толку распинаться перед здешней голытьбой, если словам твоим готовы внимать ярунды божественного Кен-Канвале? Ты будешь допущен в величайшее хранилище знаний - библиотеку Ул-Патара. Перед тобой откроются двери летописных чертогов храмов Кен-Канвале, и ты сможешь вещать с их ступеней толпам благоговейно внимающих каждому твоему слову адептов Предвечного. О чем еще может мечтать человек, всю жизнь посвятивший постижению тайн мироздания?..

- Для простого матроса он говорит слишком складно! - проворчал Гиль, все еще сжимая в объятиях Зиви-римлу. - Он, как я понял, приглашает Рашалайна в Земли Истинно Верующих?

- Неужели такое возможно? Наверно, это один из ярундов! - прошептала девушка дрожащим голосом.

- Хотел бы я знать, что понадобилось здесь жрецу высшей касты служителей Кен-Канвале? Я слышал, они предпочитают не покидать пределов империи, а уж если совершают вылазки, то не для того, чтобы приглашать гостей в Заповедные земли.

- Корабли мланго часто появляются в Бай-Балане. Их купцы охотно берут товары из Манагара, Сагры и Шима, но ярунды не занимаются торговлей...

- Да уж, этого сладкоречивого едва ли интересуют лен, пенька, деготь или скобяные товары... - пробормотал Гиль, продолжая прислушиваться к доносившимся из-за полога голосам.

- Позволь заметить, высокочтимый, что я не стремлюсь к славе и почитаю неблагодарным занятием делиться открывшимися мне истинами с кем бы то ни было без особых на то причин, - суховато промолвил Рашалайн. - Приглашение твое весьма необычно и лестно для меня. Я высоко ценю его, но...

- Разве для того ты покинул свое уединение, чтобы очаровывать простолюдинов сказками о деяниях былых времен и народов? - мягко прервал старца медоточивый голос и, не дожидаясь ответа, продолжал, на этот раз жестко и напористо: - Нам стало ведомо, что священная реликвия, называемая северянами кристаллом Калиместиара, находится в Бай-Балане. Посланные за Мгалом-святоношей люди сумеют убедить его взойти на борт "Кикломора", и на заре судно выйдет в море. С чем тогда останешься ты, о мудрейший? Что если главное пророчество твоей жизни связано с ключом от сокровищницы Маронды? Кому как не тебе знать, что лишь в изящной оправе бриллиант обретает свою истинную цену, в хижине бедняка его можно принять за осколок мутного стекла. Мало знать слова, способные потрясти мир, силу они обретают, только достигнув ушей стремящихся и достойных выслушать их. Время течет, как песок в часах, и не все предсказанное сбывается. Божественному промыслу надобно помогать, иначе зачем бы рождались на земле мудрецы и герои?

- Осознав это, я простился с милым моему сердцу уединением и последовал за Мгалом, - медленно проговорил старец. - В словах твоих есть смысл, и, если ты уверен, что северянин примет приглашение...

- Примет. Полагаю, он вместе со своими спутниками уже на корабле. За кристаллом охотятся весьма могущественные люди, и лучшее, что может предпринять Мгал,- это воспользоваться покровительством Кен-Канвале и его служителей. Придя в Бай-Балан, ты сделал первый шаг. Не останавливайся же на полпути, каюта на "Кикломоре" ждет тебя и твоего чернокожего ученика.

- Ага! - Гиль вздрогнул и уставился на полураздетую девушку, покорно замершую в кольце его рук. - Дело-то, оказывается, не только Рашалайна касается. Выгляни-ка, нет ли на улице краснокожих матросов?

Он подтолкнул Зивиримлу ко входу в палатку, высыпал оставленные посетителями монеты из низкой чаши в поясной кошель, накинул плащ и принялся поспешно засовывать в холщовую суму склянки и мешочки с лекарственными снадобьями.

- Двое мланго сидят неподалеку на корточках и смотрят в нашу сторону.

- Жаль, что нам не довелось узнать друг друга поближе, но, надеюсь, мы еще встретимся и наверстаем упущенное. А сейчас нам лучше незаметно уйти отсюда. - Гиль протянул девушке несколько монет, вытащил из-под халата нож и быстрым ударом рассек стену палатки с противоположной от входа стороны. Юркнул в прорезанную дыру, поднырнул под полог стоящего в нескольких локтях от палатки шатра и пополз между грубо сколоченными скамьями.

Выбравшись из шатра, юноша некоторое время прислушивался к возне Зивирпмлы среди скамей, затем, досадливо махнув рукой, устремился в сторону гавани, умело лавируя среди опустевших торговых рядов.

Опустившиеся на Бай-Балан сумерки неузнаваемо изменили облик города, придав обезлюдевшей рыночной площади сходство с полем боя. Скрюченные фигуры шумно орудовавших метлами уборщиков и бродящих в поисках поживы нищих, старательно заглядывавших под длинные дощатые столы и низкие навесы, наводили на мысль о мародерах, и Гиль вздохнул с облегчением, выбравшись на Рыбную улицу, по которой до "Счастливого плавания" было рукой подать.

Город этот, будучи значительно меньше Сагры, казался таким же безопасным, как здешние лагуны, прозрач-,ные воды которых позволяли видеть множесто разнообразных ярко раскрашенных рыбешек, нежно-розовых и голубоватых, желеобразных медуз, крабью мелкоту и редкие кустики водорослей, похожих на волосы утопленников. Люди в Бай-Балане были приветливы, добродушны и простосердечны. О Черных магах они говорили как о сказочных существах, а Белые Братья в их глазах были опасны не более, чем горластый петух, стилизованное изображение которого купцы из Атаргате любили помещать на печатях и торговых знаках. Разумеется, на деле все было совсем иначе, но душа так хотела верить в это, так жаждала передышки! В конце концов Мгал ведь сразил здешнего Черного мага, а обосновавшимся в Бай-Балане Белым Братьям было решительно неоткуда знать, зачем пожаловали сюда северянин и его товарищи. Они двигались столь стремительно, что должны были обогнать всех гонцов и заслужили небольшой отдых!

Ни Мгал, ни его спутники не говорили об этом вслух, но вели себя как беспечная ребятня, как веселящиеся на прокаленном солнечными лучами мелководье мальки, забывшие либо не подозревавшие о том, что лагуна их соединяется с морем и оттуда в любой момент может приплыть зубастое чудище, дабы набить ими свое бездонное чрево...

Подходя к трактиру, Гиль знал, что новости его здесь ждут самые скверные. Вчерашняя выпивка, суета и многолюдье праздничного базара приглушили его "второе зрение". Он отдал пришедшим к Рашалайну за исцелением людям часть своих жизненных сил, и внутреннее чутье подвело его. С недобрым предчувствием, а лучше сказать - с твердой уверенностью в том, что беда уже разразилась, юноша распахнул дверь "Счастливого плавания". Отыскал взглядом Джамба и по затравленному виду трактирщика понял, что кто-то из его товарищей уже поплатился за беспечность.

- Ну?! - прошипел юноша, ощеривая рот в самой омерзительной, зловещей и угрожающей из возможных улыбок. При виде ослепительно белых зубов состроившего ужасную гримасу чернокожего глаза трактирщика помертвели, три подбородка пришли в движение, а на кажущемся непомерно высоким из-за обширной лысины лбу засверкали, подобно густой росе, частые капельки пота.

- Мгала схватили городские стражники. Оглушили и уволокли в тюрьму. Якобы для дознания. Потом пришли четверо мланго и тоже спрашивали о нем. За ними явились ваши приятели: светловолосая девка с толстяком. И, конечно, потребовали, чтобы я сообщил им, куда девался Мгал и эта, как ее... Красивая такая, чернявая...

- Батигар, - подсказал Гиль, чувствуя, что ноги у него подкашиваются, а руки опускаются в прямом и переносном смысле.

- Да-да, Батигар, - оживленно затряс щеками Джамб. - Я рассказал им о Мгале, и они сначала ругались на чем свет стоит, а потом решили идти к тюрьме.

- Ясно, - процедил Гиль, вглядываясь в ставшее похожим на дохлую медузу лицо трактирщика. - А что ты сказал им про Батигар?

- Что же я мог сказать, ежели она в трактир-то не возвращалась? Это они, приятели твои, когда спорили, припомнили, что в базарной толчее ее потеряли. Но стражники тут ни при чем. Не пить мне больше вина, коли это не нгайи!

- Кто-о-о? - спросил Гиль, чувствуя, что волосы у него на макушке распрямляются и встают дыбом.

- Нгайи - Девы Ночи, - пробормотал трактирщик, понижая голос и воровато оглядываясь на начавших коситься в их сторону посетителей таверны. - Только ты меня больше ни о чем не расспрашивай. Мне ведь здесь жить. А кто много болтает - долголетием не отличается.

- Кого же мне тогда спрашивать, интересно?!

- Ты этих, нищих, на площади базарной спроси. Они все знают, все видят, терять им нечего... - заегозил Джамб, и на роже его явно было написано, что он ждет не дождется, когда, наконец, чернокожий юноша перестанет терзать его и прекратит тревожить покой посетителей "Счастливого плавания".

- Нгайи... У нищих на площади... - повторил Гиль задумчиво и кивнул, словно приняв какое-то важное решение. - Ну что ж, спасибо и на том. Наверно, ты прав, здесь мне и впрямь делать больше нечего. Нацеди-ка на прощанье бурдюк вина. Да побольше. Да такого, чтобы у статуи язык развязался.

Юноша встряхнул кошель, и на лицо трактирщика начали возвращаться краски.

- С радостью! Чего-чего, а этого добра у меня хватает! Как раз такого, которое тебе нужно! Уж я расстараюсь, таким пойлом тебя снабжу, что мертвецу в рот влей - и тот в пляс пустится! - Джамб понимающе ухмыльнулся и умчался выполнять заказ любимого ученика Рашалайна.

Глава третья ВЫБОР

Придя в себя, Лагашир был удивлен тем, что все еще жив. Задуманное им дело было обречено на провал, и, если бы не гнетущая тоска и неведомое доселе чувство непереносимого одиночества, он никогда бы не решился задействовать Ловца Душ. Он не мог припомнить, чтобы кольцами Тальога вообще кто-нибудь пользовался последние сто, а то и двести лет. Заклинания Блуждающей Души были достаточно сложны и должны были быть произнесены в течение девяти дней после смерти ее носителя, однако вовсе не это останавливало магов. Колдовской атрибут, выполненный в форме кольца и называемый в просторечии Ловцом Душ, подобно большинству созданных древними магами инструментов, способен был уничтожить своего владельца, если тот окажется недостаточно искушенным, и, согласно преданиям, даже Магистры, случалось, расплачивались жизнью за свою самоуверенность. И ладно бы дело ограничивалось гибелью мага, но подлинный ужас заключался в том, что, уничтожив его тело, кольцо Тальога завладевало душой несчастного...

Лагашир поднял правую руку к глазам и уставился на оправленный серебром черный камень, украшавший его безымянный палец. Он обнаружил это кольцо в кабинете Фараха, на полке, куда Хималь свалил добычу, привезенную из пещеры отшельника. Для мага, далекого от мысли . о самоубийстве, вещица не представляла ни малейшего интереса, и ей было самое место рядом с обломками боевого магического жезла, пирамидками беспамятства, височными дисками вечного блаженства и ошейником покорности. Вероятно, в тайниках Рашалайна можно было найти и более ценные предметы, но мальчишка схватил первое, что попалось ему на глаза, и Магистр усмотрел в этом перст Судьбы. Поначалу он рассчитывал отыскать в кабинете Фараха что-нибудь врачующее душу - магов подчас обуревали те же страсти, что и обычных смертных, и среди созданного ими хватало талисманов, исцелявших душевную боль, однако при виде кольца Тальога всякие сомнения покинули Лагашира. Это был вызов, и он созрел, чтобы принять его.

Разве мог он, всходя на борт "Посланца небес", представить, что когда-нибудь прибегнет к кольцу Тальога ради широкоплечей девушки с обветренным лицом, которую красавицей можно было назвать разве что в насмешку? Магистр уронил руку с перстнем поверх покрывала и слабо улыбнулся, вспоминая Чаг: страстную и неумелую, наивностью походившую больше на деревенскую девчонку, чем на старшую дочь Бергола - наследницу ис-фатейского престола...

- Ты не спишь? - Вошедшая без стука Мисаурэнь смущенно остановилась на пороге отведенной Лагаширу комнаты. - Мальчишка, которого я приставила следить за Домом Белых Братьев, сообщил, что они, разделившись на группы, ушли в город. Охота за Мгалом началась, и нам с Хималем следует поторопиться. Лучший случай вызволить Эмрика вряд ли представится.

- Ты виделась с северянином?

- Нет, как мы и договаривались. Кажется, он недолюбливает меня, и в любом случае у него нет причин доверять мне. Я надеялась разыскать Батигар и потолковать с ней наедине, но около нее постоянно околачиваются Бемс и Лив.

- Не беда. Освободите Эмрика, и завтра поутру Мгал встретит нас с распростертыми объятиями. Если, конечно, нынче ночью не попадет в лапы Белых Братьев.

- О, этого можно не опасаться. В случае нужды Гиль предупредит его об опасности.

- Надеюсь, - сумрачно промолвил Лагашир, и девушка, подняв в прощальном приветствии руку, выскользнула из комнаты.

Нацепившие фальшивые бороды Хималь и Ниврал уже поджидали ее. Полы длинных темных плащей скрывали оружие, надвинутые капюшоны не позволяли разглядеть лица, а в котомки, висящие через плечо, было уложено все, что могло понадобиться для успешного вторжения в Дом Белых Братьев и освобождения Эмрика. Мисаурэни не было нужды скрывать свое лицо: она не собиралась задерживаться в Бай-Балане надолго и потому не страшилась мести Белых Братьев. Прицепив к поясу кинжал, девушка накинула на плечи протянутый ей Хималем плащ, и все трое выскользнули через задний ход из дома городского судьи.

Редкие масляные фонари почти не давали света, а на улицах, которые выбирал Ниврал, их и вообще не было. Запоздалые прохожие при виде подозрительной троицы жались к оградам и стенам домов, городских стражников не было видно, они по заведенному издавна обычаю обходили дозорами лишь зажиточную часть Бай-Балана и редко заглядывали на окраины. Горожан это, впрочем, нисколько не возмущало - не зря Бай-Балан считался самым благополучным и благопристойным из всех портовых городов Жемчужного моря. Он был значительно меньше Шима, Сагры, Манагара или Нинхуба. Сюда реже заходили иноземные суда, а в сезон штормов, когда в гавани оставались только рыбачьи баркасы, город становился прямо-таки образцом добронравия.

Маленькой торговой республикой управлял избиравшийся раз в пять лет Совет унгиров, назначавший городского голову, судью и прочих чиновников. Бывший еще полтора столетия назад ничем не примечательным рыбачьим поселком, Бай-Балан не имел собственных хадасов, а те, что прибывали сюда из-за моря, быстро переставали кичиться собственным происхожденим, до которого горожанам не было никакого дела. Легенды гласили, что некогда в городе объявился человек, пожелавший, чтобы его величали Владыкой Бай-Балана, но чем-то он пришелся горожанам не по нраву и дней через десять его лишили этого высокого звания. Лишили его при этом, как водится, и головы, о чем добродушные обитатели Бай-Балана вспоминать не любили, но все же считали своим долгом доводить до сведения заезжих хадасов, которые время от времени делали попытки плести столь любимые сагрцами, манагарцами и прочими северянами заговоры.

Историю бесславной кончины единственного Владыки Бай-Балана Мисаурэнь вспомнила, ступив на площадь Нерушимой Клятвы, ибо именно здесь свободолюбивые жены горожан поклялись не спать со своими трусливыми мужьями до тех пор, пока те не уничтожат самозванца, что, безусловно, и предопределило скорый конец его правления.

Свернув на Войлочную улицу, Хималь с Нивралом начали тревожно переглядываться, и девушка искренне пожалела, что Лагашир еще слишком слаб и не может принять участия в освобождении Эмрика. Эти нахальные, самоуверенные юнцы, повадившиеся лапать ее в темных коридорах дома городского судьи, никогда не участвовали, насколько она знала, в настоящих сражениях и охоту на степных барсов почитали героическим деянием, достойным быть увековеченным лучшими певцами Бай-Балана. Хималь был Черным магом и умел, по его словам, пользоваться боевым магическим жезлом, а Ниврал, опять же по словам Хималя, входил в десятку лучших бойцов города, охотно демонстрировавших свое искусство на базаре по праздничным дням. На взгляд Мисаурэни, хозяин и телохранитель были под стать друг другу и, вместе взятые, стоили немного, но выбирать было не из кого, и в конце концов единственная роль, которую девушка отводила сопровождавшим ее парням, - вынести Эмрика, если Белые Братья с ним скверно обходились, из подвала и доставить в дом Фараха. Уж это-то они в состоянии сделать?

Подойдя к освещенным фонарем воротам, девушка ощутила, что радостное нетерпение, охватившее ее, едва она вышла на улицу, достигло апогея. Вынужденная дни и ночи напролет сидеть подле Лагашира, перед которым она чувствовала себя в неоплатном долгу, Мисаурэнь редко и ненадолго покидала дом Фараха. Ее страстная, нетерпеливая натура требовала немедленных действий, ей не хватало поклонников и смены обстановки, и вот - слава Двуполой Улыпе! вынужденному заточению приходит долгожданный конец! Завтра она увидится с Батигар, а там, глядишь, и Мгал, уразумев, что Белые Братья в покое его не оставят, продолжит поход к сокровищнице Маронды. Гиль мигом поставит Лагашира на ноги своими чудодейственными отварами и заговорами, и она избавится наконец от сомнительного удовольствия видеть влюбленную рожу Хималя, решительности которого не хватает даже на то, чтобы затащить приглянувшуюся ему девку в постель...

Мисаурэнь бросила Нивралу плащ, расстегнула две пуговки на рубашке, обнажая соблазнительные полушария грудей, и, шепотом велев мужчинам прижаться к ограде, стукнула дверным кольцом по звонкой меди. Створки ворот издали мелодичную трель, и спустя недолгое время в одной из них открылось небольшое квадратное окошко.

- Чего надо? - Голос привратника нельзя было назвать приятным и дружелюбным, но принадлежал он не старому еще, полному сил мужчине, и это было главное.

- Тебя, красавчик! - проворковала Мисаурэнь так нежно, что у старавшегося слиться с камнями ограды Хималя заныло сердце. - Заждался небось свою малышку? Озяб? Сейчас я тебя согрею, бедняжечка...

- Ты чего? Ты кто? Тебе кого надобно? - загудел привратник и, разглядев соблазнительно оголенные плечи девушки, посунулся к окошку, столь усердно выпучив глаза, что казалось, еще чуть-чуть, и они выкатятся из глазниц.

- Ой, это не тот! - ахнула Мисаурэнь, испуганно отступая от ворот. Алая юбка облепила ее стройные ноги, и привратник шумно сглотнул слюну. - Мне такой смаз-ливенький, хорошенький такой, с усиками нужен... - жалобно пробормотала девушка, подпуская в голос хрипотцу, от которой стоявшие поблизости мужчины ощутили некоторую пульсацию в нижней части тела.

- Хм! Я хоть и не смазливенький, но тоже ничего себе парень... - начал привратник, и тут Мисаурэнь послала короткую и четкую мысленную команду: "Открыть ворота!" Вероятность того, что привратника снабдили ала-браслетами, с помощью которых можно не только определить наличие у собеседника магических способностей, но и защитить мозг от чужого воздействия, была настолько мала, что принимать ее в расчет не имело смысла. Кокетничать с приставленным к воротам полудурком стоило лишь для того, чтобы ослабить его внимание и не тратить сил понапрасну, но в какой-то момент девушка ощутила приятную уверенность, что, будь у нее время, она бы и без внушения заставила стража открыть ворота. Впрочем, даже ее легкомыслие не простиралось настолько, чтобы приступить к проверке немедленно.

Шагнув в распахнутые ворота, ведьма приказала привратнику затворить их и отправляться в свою будку спать. С удовольствием отметив, что лица последовавших за ней Хималя и Ниврала изрядно посерели и скрыть это не может даже скудный свет масляных фонарей, укрепленных на внутренней стороне ограды, она мельком взглянула на висящий у ворот гонг и принялась осматриваться по сторонам.

Большеротый мальчишка оказался прекрасным соглядатаем и сумел точно описать все, что увидел, наблюдая за Домом Белых Братьев с верхушки единственного растущего поблизости высокого дерева. Два здания, поставленные под прямым углом друг другу, в месте соединения были увенчаны маленькой башенкой, силуэт которой четко выделялся на фоне звездного неба. Перед длинным приземистым сооружением с узкими, бойницеобразными окнами, служившим Белым Братьям складом для привозимых из Нинхуба и приготовленных к отправке товаров, росло несколько низко остриженных кустиков, за которыми, в случае опасности, не спрятался бы даже кролик. Три дерева, посаженные вдоль фасада двухэтажного жилого дома, представлялись более подходящим укрытием, однако стоит в окнах зажечь свет...

Словом, спрятаться здесь было действительно негде, но если Федр правильно угадал, что Эмрика держат в подвале отведенного под склад здания и охранять его будет такой же раззява, они управятся задолго до возвращения Заруга и его шайки. Мысль эта напомнила Миса-урэни о необходимости спешить, и, махнув мужчинам рукой, чтобы не отставали, она двинулась вдоль длинного здания. Обогнув его, выглянула из-за угла и поспешно юркнула назад. Во-первых, в двух или трех окнах жилого дома горел свет, а во-вторых, посреди двора высился каменный столб с зажженным на верхушке фонарем, под которым, скрестив руки на груди, стоял стражник в белом плаще.

- Клянусь Змееногим и Змееруким, это нам совершено ни к чему! И сильно усложнит дело! - процедила девушка сквозь зубы. - Федр следил за ними несколько ночей и о дозорном во дворе не сказал ни слова. Стало быть, Заруг допускал, что за Эмриком могут прийти друзья... Ай-ай-ай...

- Разве ты не можешь и этого... усыпить, как привратника? - спросил Хималь, извлекая из-под плаща боевой жезл с наконечником, выполненным в виде морды оскалившего клыкастую пасть глега.

- Нет. Чтобы внушение подействовало, я должна видеть лицо человека, его глаза. А еще лучше перемолвиться с ним парой слов. Однако этот часовой, если не лишен мозгов, поднимет тревогу раньше, чем я успею подойти к нему. Сигнальный гонг у него под рукой и... - Взгляд девушки упал на Ниврала, через левую руку которого был переброшен белый плащ. - О, это как раз то, что нам нужно! Приятно видеть, что кроме мускулов ты умеешь работать еще и головой!

Телохранитель Хималя полыценно качнул головой и, скинув темную хламиду, облачился в плащ привратника. Когда Мисаурэнь излагала юношам свой план вторжения в Дом Белых Братьев, они отнеслись к нему скептически, несмотря на то что Хималю-то уж во всяком случае было кое-что известно о ее способностях. Им не хотелось признавать, что крохотная, похожая на изящную статуэтку девчонка и впрямь обладает силой, которой сами они лишены, но стоило увидеть ее в действии, как все сомнения были забыты. Более того, эти парни, похоже, не поверили, что ей на таком расстоянии не достать часового, и подозревают, что она просто капризничает! О, Грозногла-зый, мужчины даже к старости мало чем отличаются от детей, и только безнадежные дуры не могут вить из них веревки!..

- Ты поведешь меня к стражу. Я буду упираться и ныть. Тогда ты толкнешь меня, и я упаду. Ты склонишься надо мной, чтобы он не увидел твоего лица. Нам надо отманить его подальше от гонга и фонаря. Помни, чем ближе он подойдет, тем легче мне будет завладеть его сознанием. Понял? И никаких драк! - Ведьма погрозила Нивралу пальцем. - Прибереги свою мощь до тех пор, пока без нее будет не обойтись.

- Может, лучше я?..- Хималь просительно заглянул Мисаурэни в глаза, но та лишь досадливо поморщилась.

- Успеешь еще показать свою удаль. Ты потощее Нив-рала и будешь выглядеть не так убедительно.

Заметив появившуюся из-за дома девушку, белая рубашка и алая юбка которой были отчетливо видны даже в обступавшем двор сумраке, часовой, подобно сторожевому псу, сделал стойку и потянулся было к гонгу, но, разглядев за ней фигуру в форменном плаще, расслабился. Видя, что товарищ его не может сладить с упирающейся и бормочущей какую-то жалобную чепуху девкой, он хихикнул и, по достоинству оценив едва прикрытые одеждой прелести незнакомки, плотоядно ухмыльнувшись, отправился навстречу странной паре. Пришедшие с одноглазым мореходы из Нинхуба в корне изменили здешнюю жизнь, и если им разрешат еще и девок сюда таскать, то следует возблагодарить шторм, потопивший их корыто неподалеку от Бай-Балана...

Девка вякнула что-то несообразное, и нинхубец в ярости швырнул ее на землю,- ох и нравы у них там! Присел рядом - что же, он ее прямо здесь трахнуть собирается? Ну и народ - на таких поглядишь и удивляться перестанешь, как это им удалось Манагар под себя подмять! Если так дальше дело пойдет, скоро и в Бай-Балане протектор из Атаргате появится...

Лицо девчонки неожиданно вынырнуло из-под склонившейся головы нинхубца, и страж, увидев огромные, в самую душу глянувшие глаза, ощутил, как падает, падает, падает, уносится в страшную пустоту, которой нет ни конца, ни края...

- Иди за мной! - поднявшись с земли и оправляя юбку, приказала Мисаурэнь часовому. Тот дернулся и послушно зашагал за ведьмой, которая внезапно ощутила скверную пустоту где-то под ложечкой. Что бы там ни говорили о Белых Братьях, а людей своих они готовить умеют, и если ей придется еще кого-нибудь "вразумлять", то к дому Фараха понесут не Эмрика, а ее саму.

Заметив, что девушку качнуло, Ниврал подхватил ее под руку, и она, благодарно улыбнувшись, приняла своевременно предложенную помощь. Не ослабляя контроль над сознанием часового, Мисаурэнь подошла в ведущей в подвал лестнице, подле которой их уже поджидал переминавшийся с ноги на ногу Хималь.

- Ранена? Ушиблась? - нетерпеливо спросил он. Ведьма отрицательно мотнула головой, и маг перевел взгляд на часового. - А этого вы зачем с собой тащите? Не проще ли его тут и прирезать? Хлопот он доставит больше, чем пользы.

- Пусть идет впереди нас. Раз уж Заруг позаботился выставить дозорного во дворе, то и в подвале нас могут ожидать неприятные сюрпризы.

Пожав плечами, Хималь пропустил часового, двигавшегося медленно и неуверенно, словно с тяжкого похмелья, и, прежде чем ступить на лестницу, окинул двор пытливым взглядом. Никто, однако, не заметил исчезновения караульного, и, беспрепятственно спустившись по истертым ступеням, Мисаурэнь и ее спутники остановились перед приоткрытой дверью. Из подвала изрядно пованивало старыми перепревшими кожами и прокисшим вином. По-видимому, его давно уже не использовали для хозяйственных нужд и дверь не заперли, с тем чтобы в помещение был хотя бы небольшой приток свежего воздуха.

- Мерещится мне, или оттуда и правда брезжит свет? - тихо поинтересовался Хималь, вытягивая шею и подозрительно вглядываясь через плечо завороженного дозорного в глубину подвала.

- Сейчас увидим, - пообещала Мисаурэнь, легонько отталкивая поддерживавшего ее Ниврала. - Будьте наготове, а ты ступай вперед!

Часовой протиснулся в приоткрытую дверь и оказался в коротком коридоре. Свет, лившийся из противоположного конца его, не только помогал пришедшим ориентироваться, но и ясно свидетельствовал о присутствии в подвале по крайней мере одного тюремщика.

- Взламывать двери не придется, зато без драки будет не обойтись! заявил Хималь, выжидательно поглядывая на ведьму.

- Я предпочла бы избежать кровопролития, - буркнула девушка. - Быть может, нашему молчаливому другу удастся ввести своего товарища в заблуждение? Она нахмурила брови и беззвучно зашевелила губами.

Часовой мерным шагом пересек коридор, вышел в залитое тусклым светом пространство, и тут же невидимый страж строго вопросил:

- Зачем пожаловал? Чего тебе здесь нужно? Отвечай!

- Вперед! - шепнула Мисаурэнь, и Хималь с Нивралом рванулись за безответным караульщиком, который, не обращая внимание не окрик, продолжал двигаться в сторону невидимого стража.

Уже догадываясь, что произойдет в следующий момент, девушка поспешила за своими спутниками. По-шмелиному густо прогудела тетива, и тяжелый арбалетный болт отбросил завороженного Мисаурэнью караульщика к стене. Послышался свист клинков, и вбежавшая в низкую квадратную комнату ведьма успела увидеть приставленного сторожить Эмрика воина. Вращавший в руках два хищно изогнутых меча крепыш был совсем не похож на обычного тюремщика и ринулся на незваных гостей с такой прытью, что девушке почудилось: еще мгновение-другое - и он размажет их по стенам, расшвыряет, как ураган сухую листву. И так бы оно, верно, и случилось, не окажись в руках Хималя боевого магического жезла. Вырвавшийся из него шар фиолетового пламени настиг воина-двуручника в прыжке. Глаза Мисаурэни уловили багровый свет раскалившегося бронзового нагрудника, а затем двуручник вспыхнул подобно облитому маслом соломенному чучелу, и бесформенный ком горящей плоти, испуская страшное зловоние, шлепнулся на выщербленные плиты пола. Задыхаясь от удушающего смрада, кашляя и перхая, девушка, прикрывая рукой лицо, устремилась к замеченной ранее двери, расположенной в дальнем конце комнаты.

В отличие от трех других потемневших от времени дверей с намертво заржавевшими петлями и выломанными скобами для замков, на этой стоял новенький запор, да и выглядела она несравнимо более сохранной и надежной. Бросив беглый взгляд на кувшин, кружку и миску с объедками, стоявшие на пузатой приземистой бочке, ведьма переступила через разряженный арбалет и рванула засов облюбованной ею двери. Тот не поддался, и Мисаурэнь снова изо всех сил дернула железную щеколду.

- Погоди-ка! - Подоспевший Ниврал плечом отодвинул девушку и, высоко подняв вынутый из настенного кольца-державы факел, ловко подцепил сильными пальцами не замеченный его спутницей стопор. Потянул на себя дверь, и та, скрежеща и царапая пол перекошенным полотном, растворилась.

Шагнувший из камеры Эмрик скупо улыбнулся Мисаурэни, кивнул Нивралу и, щурясь от света, показавшегося ему с непривычки слишком ярким, окинул комнату ищущим взглядом. Осунувшееся лицо его при виде Хималя просветлело, но он почти сразу понял свою ошибку. Отвернулся, точным движением сгреб с бочки кувшин и приник губами к его краю.

"Надеялся увидеть Мгала", - догадалась Мисаурэнь и подумала, что Лагашир прав: северянин окажет спасителям своего друга самый радушный прием. Эти двое дополняли друг друга как правая и левая рука, хотя девушке приходилось больше слышать о пресловутой мужской дружбе, чем видеть ее воочую.

- Мои тюремщики исправно потчевали меня соленой рыбой, но забывали приносить воду, - сообщил Эмрик в качестве оправдания и, бросив пустой кувшин на пол, приложил руки к груди. - От всего сердца благодарю вас за спасение из мрачного плена.

- Все такой же шутник, - прошептала Мисаурэнь, испытывая неожиданный прилив радости при виде этого высокого жилистого мужчины, на которого прежде смотрела с полным безразличием, а вслух произнесла: - До спасения еще далеко. Надо удирать, пока не хватились дозорных и не подошли остальные Белые Братья.

Морщась от запаха горелой плоти, Эмрик подхватил два оброненных двуручником клинка и двинулся из подвала вслед за Хималем. Ниврал испытующе взглянул на ведьму, но та, знаком показав, что не нуждается в помощи, поспешила к выходу. Шагая за Эмриком, она внезапно поймала себя на том, что совершенно не думает о грозящих им опасностях, мысленно унесясь в завтрашний день. Она представляла, как обрадуются встрече считавшие друг друга погибшими Мгал и Эмрик, как, забыв о напускной степенности, по-мальчишески завизжит от восторга Гиль, как расширятся глаза Батигар, когда та увидит ее целой и невредимой... Почему-то Лагашир в сцене встречи отсутствовал, он не вписывался в нее никоим образом, так же как Хималь и Ниврал, и это тревожило ведьму. Хотя еще более странным представлялось ей, что Эмрик, перестав быть в ее глазах неким безликим существом, от которого зависело, примет ли Мгал их с Лагаширом в свой отряд или нет, превратился вдруг в мужчину, которому она хотела бы понравиться. Желание странное, особенно если учесть, что сам он на нее поглядывал обычно весьма холодно. Мисаурэнь же не любила тех, кто не восторгался ею, и потому, ясное дело, не обращала на Эмрика никакого внимания. То, что именно пущенный его рукой горшок с зажигательной смесью уберег ее от клыков и когтей глега, никакого значения не имело - они бились плечом к плечу и счеты в таких случаях неуместны. Причину проснувшегося у нее интереса к Эмрику следовало скорее всего искать в том, что без него отряд Мгала представлялся ей ущербным, и, значит, было что-то в этом хитроумном и неунывающем, до неприличия долговязом выходце с Солончаковых пустошей, хотя длинное незапоминающееся лицо его производило прямо противоположное впечатление...

- Т-с-с! Что это, слышите? - Хималь поднял руку, и теперь уже все услышали негромкое бряцание оружия. - Это где-то неподалеку. Неужели возвращаются Белые Братья?

Занятая своими мыслями, Мисаурэнь не заметила, как они выбрались из подвала и обогнули склад. В жилом доме было по-прежнему тихо, отсутствие дозорного во дворе и привратника прошло незамеченным, шум происшедшей в подвале драки поглотили толстые стены и перекрытия. Оставалось выбраться за ворота, а там уж затеряться в лабиринте темных улиц не составит никакого труда.

- Они приближаются со стороны порта! Скорее, быть может, нам еще удастся проскочить незамеченными и уйти на окраины! - Не сомневаясь, что он правильно определил направление встревоживших Хималя звуков, Ниврал схватил Мисаурэнь за локоть и со всех ног бросился к воротам.

Отдавая себе отчет в том, что судьбу их решают мгновения, девушка неслась как ветер, хотя, разумеется, не могла обогнать Хималя и Эмрика. Они пересекли двор, выскользнули из ворот, которые, к счастью, не пришлось отпирать, и, чувствуя себя победителями, устремились к Горелому полю, когда сзади, со стороны площади Нерушимой Клятвы, донесся яростный вопль, подхваченный разом едва ли не дюжиной глоток.

- Им не догнать нас! - прерывающимся голосом бросил Хималь, желая подбодрить товарищей.

Мисаурэнь набрала в легкие побольше воздуха, чтобы обругать его за неуместное бахвальство, оторвала глаза от дороги, которую и без того было почти не видно, споткнулась и со всего размаха грянула наземь. Три пары сильных рук подхватили ее, подняли и как следует встряхнули. Девушка отпихнула излишне старательных помощников, сделала шаг, другой и, охнув от пронизывающей боли в левой ноге, уцепилась за плечо Эмрика, чтобы не упасть.

- Ногу подвернула? О, гнойбище Тараскала и во веки веков проклятой матери его! - выругался Хималь, едва не кусая губы от досады, и распорядился: Эмрик, тащи ее к Горелому полю, там не то что человека - бирему можно спрятать, за год не найдешь. Мы с Нивралом задержим преследователей.

Подхватив ведьму на руки, Эмрик шаткой рысцой пустился вверх по Войлочной улице, а Черный маг и его телохранитель замерли, поджидая Белых Братьев. Их было человек десять, разъяренных и окровавленных, словно только что примчавшихся с поля боя. "Похоже, стычка с Мгалом была жаркой и успехом не увенчалась. Теперь они выместят злобу на нас", - пронеслось в голове Хималя, и в следующее мгновение магический жезл в его руках выбросил в нападавших шарообразный сгусток фиолетового пламени. Послышались крики боли, один из атакующих, корчась в агонии, огненным факелом повалился под ноги товарищам, и кровавые отсветы заплясали на перекошенных ненавистью и страхом лицах, среди которых Хималь не приметил одноглазого, которого так страшилась Мисаурэнь. Жезл выбросил один за другим еще два огненных шара, но ожоги, причиненные ими, не могли остановить жаждущих крови Белых Братьев. Они доподлинно знали, что боевые жезлы магов предназначены для короткого боя и, выплеснув заряд, становятся не страшнее подобранной на дороге палки, ибо наполнение их энергией - процесс длительный и трудоемкий.

Отшвырнув бесполезный жезл, Хималь выхватил из-под плаща меч. Оправившиеся от замешательства, Белые Братья сомкнули ряды, и ощетинившийся клинками полукруг вояк встретил жест мага издевательским ревом. Радость их, однако, была преждевременной. Отступивший за спину господина телохранитель успел вытащить из переметной сумы несколько склянок мутного стекла и, крикнув Хималю, чтобы тот прикрыл глаза, одну за другой начал метать их под ноги атакующим. Ярчайшие сполохи белого огня озарили улицу, и Ниврал поволок замешкавшегося мага прочь от полуослепших преследователей, бестолково топтавшихся на одном месте и вопящих так, что слышно их было, надо думать, по ту сторону Жемчужного моря.

- Клянусь Усатой змеей, эти крики способны оживить мертвецов! Если уж и они не привлекут городскую стражу, значит, ее специально набирают из слепых и глухих! - прохрипел Эмрик, косясь на поравнявшихся с ним Хималя и Ниврала. Надо куда-то свернуть, иначе, чует мое сердце...

Досказать, что именно чуяло его сердце, ему не удалось, потому что из ближайшего переулка навстречу им выскочило пятеро городских стражников, настроенных, судя по всему, самым решительным образом. Привлеченные поднявшимся на Войлочной улице шумом, караульщики, завидев тащивших девушку вооруженных мужчин, сочли, что совершено дерзкое похищение, и не замедлили вмешаться, благо численный перевес был явно на их стороне.

- А ну стой! Отпусти девчонку! Брось оружие! - прогремел командир дозора, и мечи его товарищей со звоном вылетели из ножен.

- Этого нам только не хватало! - упавшим голосом пробормотал Хималь. Если они дознаются, кто мы, хлопот не оберешься. Трудно будет объяснить этот маскарад, не вдаваясь в подробности.

- Подробности им знать ни к чему, - согласилась Мисаурэнь и обратилась к предводителю стражников: - О доблестный воин, меня не похищали! Для беспокойства нет причин!

- Отдайте оружие и следуйте за нами! Шум, поднятый вами, доказывает, что причины для беспокойства имеются.

- Хватит болтать! - Хималь, оттеснив товарищей, выступил вперед, и клинок его с лязгом скрестился с мечом стражника. Ниврал бросился на помощь своему господину, и Эмрику не оставалось ничего иного, как пустить в ход прихваченные в подвале мечи. Он полагал, что если бы спаситель его со сбившейся набок фальшивой бородой дал ему переговорить со стражниками, боя можно было бы избежать, но юношам свойственна поспешность. Приноравливаясь к новому оружию, Эмрик размышлял о том, что прежде не особо искусно владел мечом, однако Мгал потратил много труда, чтобы превратить их , с Гилем в отменных рубак, и негоже позорить память учителя...

Проковыляв к покосившейся деревянной ограде, Мисаурэнь с замиранием сердца следила за тем, как изогнутые мечи Эмрика приняли удар тяжелого палаша, как безрассудно орудует кинком Хималь и мастерски парирует выпады нападавших Ниврал. Клинки, скрещиваясь с чистым звоном, высекали густые снопы искр, и первые мгновения девушке казалось, что ее товарищи обречены, уж очень быстро сумели стражники взять их в кольцо, очень дружно и уверенно наседали. Но первое впечатление было обманчивым. Меч Хималя, чиркнув по руке атакующего, заставил того попятиться. Ниврал, отразив град ударов, сделал стремительный выпад, и один из его противников согнулся и, выронив оружие, схватился за живот. Клинки Эмрика, сперва только отклонявшие и отражавшие удары, постепенно стали наращивать темп и вскоре уподобились сияющим смертоносным лучам, вычерчивавшим затейливый рисунок, пришедшийся весьма не по нраву стражникам, привыкшим иметь дело с подвыпившими ремесленниками, рыбаками и матросами, которых можно утихомирить несколькими зуботычинами. Вот мечи Эмрика поочередно коснулись одного противника, другого, зубовный скрежет и стоны подтвердили точность ударов, которые в сумраке ночи трудно было даже заметить.

- Остановитесь! Прекратите ради всех богов! - неожиданно решившись, воззвала Мисаурэнь звенящим голосом. - Мечи в ножны! Довольно кровопролития!..

Голос ее набрал силу колокольной меди, и противники замерли. Фигура скорчившейся у забора, едва различимой во тьме девчонки выпрямилась и начала расти прямо на глазах потрясенных воинов. Окружившее ее зеленовато-голубое мерцание придало ей таинственности и величия, и голос, произносивший напевные заклинания на неведомом языке, доходил, казалось, до самого сердца. Сияющая фигура выросла до шести, потом семи локтей, дрогнула, качнулась и начала изгибаться в странном струящемся танце. Когда-то в исфатейском храме Дарителя Жизни Эмрику уже довелось видеть нечто подобное, и, забыв о том, что в рутах у него мечи, вокруг - враги, а перед ним всего лишь творящая волшбу ведьма, он опустился на колени и прошептал:

- Амайгерасса!..

- Дева-воительница! Бессмертная Ульша! Тьма Созидающая! Всеблагая Мать!..

Последовавшие примеру Эмрика мужчины заговорили в один голос, и, хотя каждый видел в сияющей женщине воплощение собственного божества, в порыве своем они были едины и приказ Божественной бросить оружие и идти с миром восприняли как нечто само собой разумеющееся и обсуждению не подлежащее...

Сбежавшиеся спустя некоторое время на шум драки обитатели Войлочной улицы не обнаружили на месте схватки ни одного бойца. Нимало этим не огорченные, они принялись растаскивать по домам брошенное противниками оружие, и, вероятно, обшаривая землю в поисках оброненного меча или кинжала, кто-нибудь из них в конце концов наткнулся бы на полубесчувственную девушку, свернувшуюся калачиком под высоким покосившимся забором. Однако Федр, ожидавший этой ночью чего-то подобного и потому первым оказавшийся на месте столь странно закончившегося боя, раньше других отыскал переодетую служанкой ведьму и с помощью старшего брата доставил ее в дом городского судьи. Встретивший их сын Фараха попытался было при виде девушки придать лицу своему удивленное выражение, но, бросив взгляд на собственную кое-как перевязанную руку, не стал придумывать хитроумных историй, которым ни Федр, ни его брат все равно бы не поверили. Вместо этого он сделал именно то, что и следовало сделать: вручил парням увесистый мешочек с серебром и посоветовал держать язык за зубами. Последнее, впрочем, было совершенно излишним, так как Федр, несмотря на старания отца, хранить свои тайны умел значительно лучше, чем уважать чужие. То же самое можно было сказать и о его старшем брате.

Опираясь связанными руками о луку седла, Батигар с изумлением разглядывала вынырнувших из облака пыли диковинных животных, на спинах которых восседали чернокожие всадницы. Огромные и грузные, как муг-. лы, создания, от топота которых содрогалась выжженная солнцем степь, приближались со скоростью ветра, и через несколько мгновений девушка уже разглядела, что тупые морды их в самом деле венчает грозный рог. Единороги! Но как же не похожи эти гигантские, кажущиеся неповоротливыми существа на легендарных изящных созданий, изображаемых дувианцами на своих знаменах! И какими крохотными и хрупкими выглядят скачущие на них всадницы - те самые нгайи, для которых ее похитили жители этой проклятой всеми богами деревни!

...Бродя по рыночной площади Бай-Балана, Батигар старалась не отставать от Бемса и Лив, но, потеряв их из виду, не особенно встревожилась и уж во всяком случае не огорчилась. Прожорливый толстяк мог утомить своим бесконечным чавканьем и более терпеливого человека, да и манеры дувианской пиратки, без всяких на то причин ревновавшей ее к Мгалу, оставляли желать лучшего. За время совместного путешествия Батигар успела привыкнуть и даже привязаться к новым спутникам, но сказанное Рашалайном о Тайгаре не шло у нее из головы, и, чувствуя, что ей необходимо остаться наедине со своими мыслями, Батигар не стала разыскивать товарищей. Шум базара нисколько не мешал ей, и, переходя от одного навеса к другому, девушка едва замечала разложенные и развешенные для продажи товары.

Вероятно, именно ее отсутствующий вид и привлек внимание Нжига деревенского старосты, пришедшего в Бай-Балан с несколькими телегами, груженными зерном, кожами, овощами и фруктами. На вырученные от продажи всего этого добра деньги он должен был купить оружие и ткани, которыми нгайи изымали дань с отдаленных от города деревень. Но торговля шла из рук вон плохо. Из-за болезни, поразившей старшего сына старосты, выход обоза задержался, и купцы, постоянно закупавшие у Нжига товары, уже успели приобрести все необходимое у приезжих из других деревень. Однако дань Девы Ночи должны были получить в срок, и, поскольку нгайи не брезговали живым товаром, Нжиг приказал приехавшим с ним парням следить за погруженной в собственные мысли девушкой, которая, на его взгляд, была легкой добычей, и схватить ее при первой же возможности.

Без особого интереса поглядывая по сторонам, Батигар продолжала бродить среди палаток, навесов и телег, с которых продавали мешки с зерном и мукой. Она не подозревала, что по пятам за ней следуют трое здоровенных детин, и почувствовала неладное, лишь когда очутилась между рядами крытых повозок и увидела спрыгнувшего с одной из них парня. Живо вспомнив чиларскую подземную тюрьму, девушка рванулось было назад, подальше от гадко ухмылявшегося детины, помыслы которого явно не отличались чистотой, но тут чья-то мускулистая рука, высунувшись из-под тележного тента, ухватила ее за горло и сдавила с такой силой, что в глазах у Батигар начало темнеть. Она попыталась вырвать из ножен стилет, но посланцы Нжига были настороже. Прекрасно сознавая, что в случае невыплаты дани нгайи спалят их деревню дотла, а жителей обратят в рабство, они в мгновение ока связали девушку так, что она и пальцем пошевелить не могла. Сжимавшая ее горло лапа разжалась лишь после того, как рот ее был заткнут кляпом, а лицо обмотано пыльной холстиной.

Нападение было столь внезапным и стремительным, что Батигар не успела и глазом моргнуть, однако потрясение, испытанное ею в чиларском подземелье, было столь велико, что, пока похитители тащили ее к своим телегам, она едва не умерла от ужаса, и Нжиг при виде бьющейся в истерике добычи не на шутку испугался. Брать на душу грех смертоубийства ему вовсе не хотелось, и он начал с того, что попытался привести пленницу в чувство, вылив ей на голову бадью тухловатой воды. В результате этого Батигар едва не захлебнулась, и староста вынужден был прибегнуть к более действенному средству. Велев парням как следует держать пленницу, он влил ей в глотку полкувшина крепчайшего хлебного вина. Жертва его зашлась страшнейшим кашлем, а потом затихла, перестав подавать какие-либо признаки жизни.

Батигар проспала чуть меньше суток и очнулась, когда телеги Нжига уже покинули Бай-Балан и вовсю катили по вьющейся среди сжатых полей дороге. Видя, что девушка пришла в себя, староста чрезвычайно обрадовался и взялся ухаживать за ней с таким рвением и заботой, словно та была его родной дочерью.

По-своему этот кряжистый основательный землепашец был неплохим человеком и ничуть не походил на торговца людьми. Пока обоз шел среди безлюдных полей, он обращался с принцессой как с дорогой гостьей, хотя путы с рук не снимал. Однако едва вдали показывалась очередная деревня, Нжиг тотчас завязывал ей рот и прятал девушку под тентом. Делал он это с таким видом, словно стыдился содеянного, и, прислушиваясь к его ворчанию, Батигар убедилась, что так оно и было. Лишь крайняя нужда заставила Нжига похитить ее, но далеко не сразу девушке удалось узнать, каким образом она могла отвести беду от его селения. А узнав, принцесса в который уже раз прокляла себя за легкомыслие и беспечность, за то, что в свое время подробно не расспросила Рашалайна о Бай-Балане и жителях здешней земли, казавшейся ей удивительно благополучной и не сулящей никаких неприятных неожиданностей.

Увы, как это часто случается, благополучие было только внешним, и если обитатели Бай-Балана чувствовали себя за стенами города в сравнительной безопасности, то этого никак нельзя было сказать о жителях окрестных деревень,. постоянно помнящих, что селения их стоят на земле Черных Дев. Разумеется, отшельник кое-что рассказывал о племени чернокожих кочевниц, да и в самом Бай-Балане посетители "Счастливого плавания" и гости Калихада упоминали нгайи, но девушка не особенно прислушивалась к этим разговорам. Бай-баланцы говорили о Девах Ночи неохотно, как о каком-то далеком неизбежном зле, к ним самим никакого касательства не имевшем, и так оно в общем и было. Облагая окрестные деревни данью, повелительницы единорогов, блюдя собственную выгоду, не тревожили покой горожан, а те, в свой черед, делали вид, что нгайи их совершенно не интересуют, стараясь тем самым избыть чувство собственной беспомощности и вины перед селянами.

Трясясь день за днем на скрипучей повозке, Батигар сперва лишь прислушивалась к ворчанию Нжига, потом стала задавать вопросы и к тому времени, как обоз добрался до его родной деревни, уже знала все, что было известно ему о чудном племени воинственных чернокожих женщин, о многолетней вражде их с пересекшими Жемчужное море переселенцами, воцарившемся в конце концов мире и уготованной ей самой участи.

Если верить словам деревенского старосты, племя чернокожих жило на этих землях испокон веку и поклонялось богам-прародителям Оцулаго и Омамунге. Мужчины, как положено, охотились и пасли скот, женщины растили детей, готовили пищу, дубили кожи для шатров, но потом в племени произошел раскол. Большая часть его, в основном мужчины, ушла на север, а оставшиеся женщины, предав забвению праотца своего Оцулаго, провозгласили Омамунгу Матерью Всего Сущего. Польщенная богиня научила Дев Ночи приручать единорогов и превратила их в отважных охотниц и воительниц, не нуждавшихся более в защите и опеке мужчин, которых они низвели до состояния полуслуг-полурабов, следящих за хозяйством и скотом своих хозяек.

Раньше обитавшие в степях нгайи появлялись на берегу Жемчужного моря лишь для того, чтобы поменяться товарами с жителями рыбачьих поселков, однако с той поры, как Бай-Балан начал расти и богатеть, а приплывший из Манагара, Нинхуба и других приморских городов люд принялся засевать окрестные земли, отношение Дев Ночи к своим западным соседям стало меняться, пока не сделалось откровенно враждебным. Крылись ли причины этого в жадности, обуявшей нгайи при виде чужого процветания, гневе, охватившем Омамунгу из-за того, что чужаки, придя на землю ее детей, продолжали поклоняться своим богам, или в участившихся стычках, вспыхивавших из-за этой самой, одинаково пригодной для выпаса скота и пахаты земли, теперь уже не установить.

Как бы то ни было, нгайи повадились совершать набеги на окружавшие Бай-Балан селения, а посылаемые горожанами в степи карательные экспедиции вырезали целые становища Черных Дев, чего Омамунга, естественно, стерпеть не могла. Ее восседающие на могучих единорогах дочери раз за разом стирали с лица земли деревни, предавали огню посевы, забирали собранный урожай, и хотя селянам благодаря бдительным дозорам удавалось обычно вовремя укрыться за городскими стенами, ущерб, понесенный ими от нгайи, не мог быть возмещен никакими походами вглубь степей. Снаряжавшие экспедиции унгиры не слишком охотно делились трофеями с пострадавшими, да и пользы от обращенных в рабство чернокожих воительниц было меньше, чем вреда. Нгайи со временем тоже поняли, что набеги на деревни не дадут им тех товаров, которые они могли бы получить в результате мирной торговли. В конце концов заинтересованные стороны пришли к соглашению: Девы Ночи, не появляясь на улицах города, получали право при посредничестве селян беспрепятственно продавать и закупать в Бай-Балане все что душе угодно, а удаленные от моря деревни обязались платить им небольшую дань, которую, при желании, можно было расценивать как плату за пользование принадлежащими нгайям землями.

В связи с тем, что Девы Ночи не отказывались получать часть дани рабами, наиболее предприимчивые сельские старосты, случалось, дабы поправить дела в неурожайный год, отправляли в Бай-Балан ловцов "живого товара". Те, чтобы не портить отношения с горожанами, ограничивали, как правило, свои аппетиты чужеземцами, и Совет унгиров смотрел на эти вылазки сквозь пальцы. А что еще ему оставалось делать? Война с нгайями - дело убыльное, а купцы деньги считать умеют... Нжиг, впрочем, уверял Батигар, что ничего худого ей Девы Ночи не сделают, - по-настоящему плохо приходится у них в рабстве мужчинам, женщин же, какого бы цвета кожи они ни были, Мать-Омамунга своим дочерям обижать не позволяет...

Глядя на приближающихся всадниц, принцессе хотелось верить, что староста знает, о чем говорит. До сих пор, во всяком случае, слова его не расходились с делом, и обращались с ней, как с очень дорогим товаром. Судя по тому, что других рабов она на груженных данью телегах, отправленных селянами к условленному месту встречи с Девами Ночи, не видела, цена ее в их глазах и правда была высока. Хотя рабыня, сколь бы дорогой она ни была, всего лишь рабыня и есть... Но Батигар-то долго оставаться в рабстве не собиралась! Так или иначе, она удерет и вернется в Бай-Балан, а там... Что ей делать в городе, если Мгал к тому времени покинет его, она решительно не представляла и старалась над этим вопросом не задумываться. Сначала надобно суметь из плена вырваться, а уж потом...

- Бай-ай-йар! Бай-ай-йар! - Истошные вопли чернокожих наездниц огласили окрестности, и единороги с рыси перешли на шаг. Тонг, на котором сидела Батигар, испуганно запрядал ушами, возницы телег, сбившись вокруг Нжига, замерли, настороженно осматривая подъезжавших нгайй.

- Да не оскудеет чрево Матери Омамунги! Да прольются милости ее на живущих под Небесным шатром! - гортанным голосом воскликнула предводительница Дев, и всадницы, все как одна, бросив упряжь, вскинули руки в ритуальном приветствии.

- Мир вам, дочери Великой Матери! - провозгласил Нжиг, как и всадницы вздымая обе руки над головой. - Примите наши дары в благодарность за то, что позволено нам вкушать плоды земли вашей!

- Бай-ай-йар! Бай-ай-йар! - дружно ответили ему восемь всадниц и, соскользнув со спин единорогов, устремились к трем тяжело груженным телегам. Предводительница их направила своего зверя к группе селян, спрыгнула с высокого седла в нескольких шагах от Нжига и негромко заговорила со старостой, в руках которого откуда ни возьмись появились восковые дощечки с долговыми записями.

Восседавшей на тонге Батигар никто, казалось, не интересовался, и ей представилась прекрасная возможность рассмотреть своих будущих хозяек и единорогов, вблизи представлявших еще более диковинное зрелище, чем издалека. В существах этих, высотой превосходящих тонгов и сравнимых с дикими северными лошадями, безусловно было что-то от глегов. Чрезвычайно широкие и массивные, они были покрыты толстенной, похожей на роговые пластины кожей, пробить которую смогла бы, да и то с очень близкого расстояния, только арбалетная стрела. Маленькие глазки их смотрели с тупым упрямством и злобой, но в то же время видневшиеся в открытых, истекавших слюной пастях зубы были плоскими, предназначенными скорее для того, чтобы перетирать растительную пищу, чем рвать мясо и крошить кости. Стопы коротких столбообразных ног оканчивались тремя сросшимися, похожими на копыта пальцами и тоже наводили на мысль о том, что, несмотря на грозный облик и устрашающий рог, существа эти не являются хищниками, хотя покладистым характером и не отличаются. Наверно, приручить их ходить под высоким, рассчитанным на двух всадниц седлом стоило большого труда, и, переведя взгляд на Дев Ночи, Батигар отметила, что при ближайшем рассмотрении хрупкими они не казались. Черно-красные, мускулистые тела их отличала звериная грация, и если на единорогах они выглядели изящными и невесомыми, то рядом со значительно уступавшими им в росте селянами нгайи производили впечатление сошедших на землю богинь. "Вот так же, верно, выглядели и мы с Чаг среди скарусов", - подумала Батигар, но тут же постаралась отогнать от себя невеселые мысли. Предаваться в ее отчаянном положении грустным воспоминаниям - роскошь совершенно непозволительная.

Наблюдая за тем, как ловко полуобнаженные нгайи, одеяние которых состояло из коротких пестрых юбочек, ожерелий, ручных и ножных браслетов, навьючивают снятые с повозок тюки на единорогов, принцесса не сразу смогла взять в толк, как посылаемым некогда бай-балан-цами экспедициям удавалось причинить хоть какой-то вред этим воинственным девам. Однако вновь пришедшие ей в голову воспоминания о скарусах как будто подтверждали рассказы Нжига. По крайней мере длинные копья нгайй с широкими, листоподобными наконечниками вряд ли пробили бы сплошной бронзовый нагрудник или пластинчатый доспех, и, сойдись Девы Ночи с исфа-тейскими гвардейцами без своих единорогов, не сносить бы им голов..

- Эй, рабыня, слезай с тонга! Дальше поедешь на гвейре!

Принцесса вздрогнула, не сразу сообразив, что это к ней обращается закончившая переговоры с Нжигом предводительница Дев Ночи.

- Тебе говорю, слезай! - повторила нгайя и повернулась к ближайшей чернокожей девушке, тащившей от телег огромную плетеную корзину. - Шигуб, помоги ей взобраться в седло! Поручаю тебе присматривать за новой рабыней!

Батигар послушно спрыгнула с тонга и двинулась к коротко остриженной девице, скуластое лицо которой можно было бы назвать красивым, если бы не нанесенный цветной глиной рисунок, придававший ему зверское выражение. Впрочем, лица, как и тела, были разрисованы у всех нгайй, и, вероятно, от этого они не производили впечатление голых, да и сами себя таковыми не чувствовали.

- Женщина моря? Хорошо. На гвейр ездить нет? Море гвейр нет, я знать! Шигуб улыбнулась, обнажив ровные, сияющие белизной зубы. Выхватив из висящих у пояса ножен широкий клинок, полоснула по стягивавшим запястья Батигар веревкам и легонько толкнула пленницу в спину. - Держать седло рука. Крепко. Упасть -мертв.

- Ничего, удержусь как-нибудь, - проворчала Батигар и двинулась к единорогу, решив, что прежде чем бежать, ей, хочешь не хочешь, придется научиться управлять этими жуткими тварями.

Услышав лязг засова, Мгал поднял голову и уставился на дверь. Двое стражников, войдя в камеру, вставили в настенные державы факелы и, опасливо поглядывая на узника и стараясь не поворачиваться к нему спиной, вышли в коридор. Дверь за собой они не затворили, и северянин понял, что сейчас его навестят высокопоставленные особы, по приказу которых он был доставлен сюда из "Счастливого плавания".

Кожа двух вошедших в камеру мужчин свидетельствовала о том, что это уроженцы империи Махаили, причем один из них, оставшийся у двери с обоюдоострым топориком в руках, - телохранитель. Третий, круглое, чисто выбритое лицо которого прямо-таки лучилось добродушием, был облачен в черно-белые одеяния, наподобие тех, что носили чиновники Бай-Балана. Едва переступив порог камеры, он подозрительно втянул носом воздух и, уверившись, что воняет в подземелье в самом деле скверно, воскликнул:

- Ужасно! Какой смрад! Какая грязь! Какое безобразие! Что может подумать о городском судье, в ведении которого находится тюрьма, чужеземец, побывав в столь отвратительном месте? А ведь городской судья - это я!

"Стало быть, эта хитрая хрюшка и есть Мартог", - беззлобно подумал Мгал, поднимаясь со скамьи навстречу пришедшим.

- Не буду уверять, что рад случаю свести знакомство. Обстановка не располагает благодарить за гостеприимство. К слову сказать, и приглашен я сюда был недостаточно вежливо.

- О да! Как я понимаю тебя, почтеннейший Мгал-чужеземец! Достойный человек, попав в место, где держат преступников, имеет основания возмущаться и негодовать. Увы, виной всему ужасное недоразумение! Посланные мною олухи все перепутали и, вместо того чтобы передать приглашение, набросились, оглушили и притащили сюда, как куль с зерном, уважаемого гостя нашего города. Мерзавцы! Я строго спрошу с них! Нет им прощения, как нет его и мне!

- Полно, любезный Мартог! - с усмешкой прервал северянин разглагольствования толстяка. - Если это всего лишь недоразумение, то нет ничего проще, чем исправить его, отпустив меня на все четыре стороны. Поверь, я даже не буду в претензии к стражникам, которые спутали мою голову с колодой для рубки дров.

- Я так и хотел сделать! И, разумеется, так и сделаю, но прежде расскажу о причине, побудившей меня послать за тобой этих глеговых сыновей. Ибо хотя прощения ни им, ни мне нет и быть не может, выслушав меня, ты согласишься, что побуждения у меня были самые добрые.

- Ни разу в жизни мне не попадался злодей, чьи побуждения не были "бы кристально чистыми, - чуть слышно проворчал Мгал, искоса поглядывая на мланго,

с сухощавого лица которого не сходила снисходительная улыбка.

- Я вижу, ты готов выслушать меня, за что я бесконечно тебе признателен, - заключил городской судья из молчания северянина. Улыбка его оставалась по-прежнему лучезарной, а пухленькими, короткими ручками он беспрестанно делал в воздухе успокаивающие, оглаживающие движения.

- Готов, - подтвердил Мгал, видя, что проще всего разобраться в ситуации, терпеливо выслушав Мартога, не умевшего, а может, и не желавшего говорите кратко и называть вещи своими именами.

- Тебе, вероятно, невдомек, что за несколько дней до твоего прибытия в Бай-Балан здесь объявилась группа потерпевших кораблекрушение моряков, нашедших приют в Доме Белых Братьев. Событие в общем ничем не примечательное, и я не стал бы о нем упоминать, если бы давеча мастер Амбириш не посетил меня и не потребовал немедленно схватить тебя и твоих спутников, обвинив вас в похищении некоего кристалла.

Мгал мрачно кивнул - чего-то подобного следовало ожидать, и дураком он был, решив, что, пересеча Жемчужное море, сумел укрыться от глаз охотников за кристаллом Калиместиара. Если бы с ними был Эмрик, уж он бы не позволил им вести себя столь беспечно и так глупо купиться тишиной и спокойствием, царящими якобы в этом городе.

- Нам нет дела до преступлений, совершенных нашими гостями у себя на родине, - продолжал между тем Мартог, благожелательно поглядывая на молчаливого узника. - Многое из того, что происходит за морем, представляется обитателям Бай-Балана бессмысленным и непонятным, и мы склонны судить чужеземцев лишь за те деяния, которые они совершили у нас на глазах на нашей земле.

Северянин снова кивнул, терпеливо ожидая продолжения.

- Я сообщил уважаемому Амбиришу, что даже если бы Мгал-чужеземец украл все сокровища Атаргате, убил мать и отца почтенного мастера, а сестру продал торговцам людьми, то и тогда он был бы в Бай-Балане желанным гостем. До тех пор, естественно, пока не совершил что-либо противоречащее нашим законам. Амбириш не стал спорить и доказывать, что учиненные за морем злодеяния требуют отмщения. Вместо этого он привел другой, более веский аргумент. - Мартог сунул руку за пояс халата, и Мгал услышал переливчатый звон монет. - Будь я Владыкой Бай-Балана, а не городским судьей, вынужденным давать отчет о своих действиях Совету унгиров, возможно, этот аргумент оказался бы решающим. Но, увы, я не Владыка и не могу нарушать городские законы, не опасаясь, что за это мне придется держать ответ перед согражданами, имеющими, к твоему сведению, длиннющие уши и языки...

- Ты объяснил уважаемому Амбиришу, что если бы я заявился в Бай-Балан один, или хотя бы без Рашалай-на, то можно было бы рискнуть, а связываться с отшельником - себе дороже, - предположил Мгал, которого, несмотря на серьезность положения, начала забавлять манера речи городского судьи.

- Вот-вот! Именно это я и сказал почтенному мастеру! - просиял от догадливости узника Мартог. - И тогда Амбириш прибегнул к самому убедительному и, надобно заметить, самому неприятному аргументу. Он пригрозил, что если я не схвачу тебя и не передам ему с рук на руки, то со мной вскорости может произойти несчастный случай и за мою жизнь, равно как и за жизнь моих родичей, он не даст и апельсиновой корки. Согласись, крайне неприятно слышать подобное заявление, особенно если знаешь, что человек, сделавший его, слов на ветер не бросает.

- Да, Белые Братья беспощадны с теми, кто, по их мнению, создает им трудности в достижении тех или иных целей, - признал Мгал, начиная догадываться, что делают здесь имперские моряки. Впрочем, разглядев получше спутника городского судьи, он пришел к выводу, что уж этот-то молодчик на жизнь себе зарабатывает не морской службой.

- Прекрасно! Изумительно! До сих пор мы как нельзя лучше понимали друг друга! - восхищенно воскликнул Мартог и тут же, понизив голос, добавил: Надеюсь, и в дальнейшем нам удастся обойтись без обид и прийти к взаимовыгодному соглашению. А поможет нам в этом Ваджирол, прибывший, как ты уже, верно, догадался, из империи Махаили.

- Ты хочешь пригласить меня на свое судно, и тогда почтенный судья сможет, оставив у себя лучший из аргументов Амбириша, сообщить уважаемому мастеру Белого Братства, что схваченный по его просьбе чужеземец бежал из тюрьмы. Не так ли? - обратился Мгал к Ваджиролу, и тот чуть заметно кивнул. Предположим, у тебя нашлись аргументы, чтобы склонить Мартога к подобному выходу, из затруднительного положения...

- Нашлись, - впервые подал голос краснокожий. - Мне не пришлось долго уговаривать уважаемого Мартога - суда империи заходят в Бай-Балан чаще, чем корабли, снаряженные Белым Братством. Узнав правду о твоем исчезновении, Совет унгиров в очередной раз признает умение городского судьи с честью выходить из щекотливых положений. Но тебя, полагаю, больше волнуют собственные заботы, чем затруднения, с которыми приходится сталкиваться правителю Бай-Балана?

- Бескорыстная помощь попавшему в беду - замечательная вещь, однако люди, готовые оказать ее незнакомцу, тем более чужеземцу, встречаются так редко...

- Что ты предпочитаешь иметь дело с теми, чьи добрые намерения подкреплены личной заинтересованностью, - закончил за северянина Ваджирол. - Не буду ходить вокруг да около: мы перехватили сообщение аллатов Черных магов о похитителе кристалла Калиместиара и прибыли сюда ради того, чтобы взять его на борт "Кикломора". Повелители империи Махаили считают себя наследниками государства Уберту, однако надеются, что содержимого сокровищницы Маронды, ключ от которой ты добыл в Исфатее, за глаза хватит не только тебе и твоим товарищам, но и тем, кто поможет вам до нее добраться.

- Приятно слышать, что ты не забыл о моих спутниках. Значит ли это, что они тоже получили приглашение плыть на "Кикломоре"?

- Да, причем в более изысканной форме, чем ты. Они уже на борту судна и ждут тебя. В отличие от Черных магов и Белых Братьев, мы признаем ваше право взять из сокровищницы все, что вы пожелаете и сможете унести. Стопы ваши направляет Кен-Канвале, а Истинно Верующие чтут тех, кто исполняет волю Предвечного.

- Исполняет так, как вы ее понимаете... - пробормотал Мгал и после недолгого раздумья произнес: - Я принимаю твое предложение. Быть может, сам Небесный Отец свел нас, во всяком случае ты первый из охотящихся за кристаллом готов удовольствоваться частью сокровищ, хотя сила на твоей стороне и, убив меня, тебе не было бы . нужды делиться с кем-либо.

- Бессмысленные убийства претят Кен-Канвале и его служителям. К тому же, как знать, не ты ли избран им, дабы отворить двери сокровищницы Маронды? Однако принимая во внимание, что согласие взять нас в долю дано тобой в несколько необычной обстановке, - Ваджирол окинул выразительным взглядом камеру, - ты, полагаю, поймешь мое стремление обезопасить себя от неприятных сюрпризов? Будь любезен передать мне кристалл Калиместиара. На хранение, так сказать, ибо я не считаю себя достойным отворить двери сокровищницы.

Северянин нахмурился, потом, пожав плечами, расстегнул пояс и протянул его Ваджиролу.

- Не беспокойся, я буду беречь его как зеницу ока. - Мланго открыл оттопыренный кармашек и, удостоверившись, что кристалл на месте, спрятал потертый пояс под плащом. - А теперь в путь. Мартог, позаботься, чтобы во дворе никого не было, это в твоих интересах.

Следом за Ваджиролом и его телохранителем Мгал шел темными извилистыми коридорами и не уставал дивиться тому, как много народу оказалось втянуто в историю с кристаллом. Подобно брошенному с горы камешку, вызывающему лавину, похищение кристалла из исфатей-ского храма Дарителя Жизни нарушило покой множества людей, и, похоже, еще немало будет пролито крови, прежде чем кому-либо удастся распахнуть двери сокровищницы Маронды.

Во дворе, не освещенном ни единым фонарем или факелом, Ваджирола поджидало девять закутанных в темные плащи фигур. Вглядевшись в них, северянин отметил, что, во-первых, они вооружены до зубов, а во-вторых, судя по характерной переваливающейся походке, значительно увереннее чувствуют себя на качающейся палубе корабля, чем на твердой земле.

Не желая привлекать внимания городской стражи, не посвященной, скорее всего, в планы Мартога, Ваджирол от дома городского судьи двинулся по улочке, ведущей к южным окраинам Бай-Балана, и, удалившись от центра, повел своих людей самыми темными и грязными переулками. Благодаря этой предосторожности процессии до поры до времени удавалось избегать нескромных глаз, но в полупустой гавани их наверняка должны были заметить, и Мгал не особенно удивился, когда выход из Парусного переулка им преградили пятеро стражников. Северянин решил было, что без смертоубийства тут не обойдется, но он явно недооценил Мартога. Городской судья предусмотрел возможность подобной встречи и сообщил Ваджиролу пароль, услышав который, стражники, обменявшись недоумевающими взглядами, посторонились, пропуская закутанных с ног до головы в плащи незнакомцев.

Возглавляемая Ваджиролом процессия беспрепятственно подошла к пирсу, у которого швартовались шлюпки с иноземных кораблей, и северянин уже начал подумывать, что мланго большие перестраховщики - если они опасались только городских стражников, то, зная пароль, Ваджиролу незачем было брать столько охраны, - как вдруг из-за покосившихся сараев, в которых рыбаки хранили свою нехитрую снасть, высыпало полторы дюжины Белых Братьев. Тускло поблескивавшие в свете звезд мечи не оставляли сомнений в их намерениях, и окружавшие Мгала моряки, не дожидаясь приказа, обнажили широкие тесаки, которые абордажные отряды испокон веку предпочитали любому другому оружию.

Появившийся откуда ни возьмись в руках Ваджирола длинный свисток издал пронзительную трель, и Мгал решил, что по крайней мере часть услышанного им этой ночью от городского судьи является правдой и байку о побеге узника Мартогу придется заменить историей о похищении заключенного имперцами. Впрочем, глядя на решительный вид Белых Братьев, можно было предположить, что уважаемый Амбириш бросил в бой все свои силы и сам возглавляет их. Так что запросто может статься, Мартогу не перед кем будет оправдываться...

Размышления эти не помешали северянину внимательнейшим образом следить за развернувшейся перед его глазами схваткой. Белые Братья, поторопившись выскочить из-за сараев, позволили тем самым мланго перестроиться и лишились преимущества внезапной атаки, однако в первые же мгновения боя численное превосходство нападавших дало себя знать. Два матроса упали на землю, не успев пустить в ход свои грозные тесаки, но остальные оградили Ваджирола кольцом свистящей стали, и Мгал порадовался, что в руках Белых Братьев не было столь любимых ими арбалетов.

Блеск и звон клинков будоражили северянину кровь, и, хотя поначалу он не собирался принимать участия в схватке, гибель еще одного моряка подвигла его подхватить выпавший из ослабевшей руки тесак и, встав над коченеющим трупом, заполнить брешь в рядах защитников Ваджирола.

Стремившиеся закончить бой до появления ночного дозора, Белые Братья рубились столь яростно, что морякам пришлось туго и примкнувший к ним Мгал едва успевал отражать сыпавшиеся на него удары. Противник северянина отменно владел клинком, грудь его защищал бронзовый нагрудник, и некоторое время он казался совершенно неуязвимым, однако, раз за разом уходя от сокрушительных ударов, Мгал сумел приноровиться к стилю меченосца и, уловив нужный момент, сделал стремительный выпад, затем еще один. Воин глухо вскрикнул - правая рука его повисла плетью, но он все же успел перебросить меч в левую. Мгал рванулся вперед, чтобы прикончить противника, и чудом ушел от рубящего удара слева.

Пришедший на помощь раненому дрался так, словно ничуть не дорожил своей жизнью, и северянин вынужден был податься назад. Сверкающее лезвие мелькало в опасной близости от его лица, горла, живота, но это была атака безумца - такой бешеный темп не мог сколько-нибудь долго выдержать даже самый закаленный боец. Одно неверное движение могло стоить пренебрегавшему защитой противнику жизни, и, парируя удар за ударом, Мгал терпеливо ожидал неизбежной при таком напоре ошибки. Вот меч нападающего метнулся в сторону, традиционный каскад ударов сверху, снизу, завершающий выпад в сердце - должен закончиться уходом в оборону... Вместо этого безумец продолжал атаку, и северянин, предугадав следующее движение, парировал верхний рубящий удар, после чего кончик его падающего тесака косо чиркнул по груди противника.

Звякнула рассеченная кольчуга, и в этот момент Мгал разглядел лицо нападавшего.

- Заруг?!

- Да! - гневно, как ругательство или проклятье, бросил раненый и, отступая, подобно копью метнул меч в лицо северянину. Тот отпрянул в сторону.

- Вот ведь неуемный...

Раздавшийся сзади радостный вопль мланго заставил Мгала обернуться. Толпа матросов неуклюжим галопом неслась по пирсу, горя желанием принять участие в схватке, а к месту сражения уже подходила еще одна шлюпка.

- Мгал! - Возникшая словно по волшебству фигура могла принадлежать только Гилю. - Хватит махать мечом! Батигар похитили нгайи, ей грозит смерть!

- Кристалл у Ваджирола!

- Хватайте мальчишку! Вяжите Белых Братьев! Глядите за северянином!

- Лив и Бемс дерутся с белыми дьяволами! Им не выстоять без тебя! Беги на Якорную улицу!..

Дюжий телохранитель Ваджирола сграбастал Гиля за шиворот, а недавние соратники северянина, оставив Белых Братьев прибывшему с "Кикломора" подкреплению, уже разворачивались, чтобы отрезать ему путь в город.

Бежать на помощь друзьям и бросить кристалл? А как же Менгер и Дорога Дорог, о которой так вдохновенно говорил Эмрик? И как бы он поступил на его месте?..

- Не дайте уйти северянину! Взять живьем!

- Гиль, я вернусь! - рявкнул Мгал. В два прыжка достиг преграждавших ему дорогу моряков, взмахнул тесаком... Но мланго уже расступились, не желая оказаться на пути разъяренного северянина, вид которого соответствовал его страстному желанию крушить все вокруг.

- Живьем!.. - саркастически пробормотал один из моряков, провожая почтительным взглядом уносящуюся во мрак фигуру. - Такого не очень-то и мертвым возьмешь, а живьем брать - он из нас штабель сложит! Видали в деле!..

Мгал со всех ног мчался к Якорной улице, проклиная себя за то, что оставил кристалл и Гиля в руках Ваджирола. За то, что был непростительно беспечен и угодил в' тюрьму. За то, что не проявил и половины той предусмотрительности, которая порой так раздражала его в Эм-рике. Не будь он раззявой, его друзьям ничего бы не угрожало и кристалл остался бы при нем...

Громоподобный рев Бемса достиг ушей северянина прежде, чем тот увидел верзилу-дувианца, из последних сил отбивающегося от полудюжины Белых Братьев. Городских стражников, как и следовало ожидать, поблизости не было. "Когда они нужны, их и Вожатый Солнечного Диска не сыщет!" - пронеслось в голове Мгала, и, издав боевой клич, он врубился в кучку облепивших Бемса воинов.

Тесак его, мгновенно окрасившийся кровью, разил направо и налево, а яростный рык, которому позавидовал бы глег-щитоносец, окончательно убедил Белых Братьев в том, что на них обрушился шквал или какое-то иное стихийное бедствие, принявшее по воле Небес человеческий облик. Ободренный подмогой, Бемс, взревев как оскопляемый бык, с удвоенной силой заработал огромной шипастой булавой, и кольцо нападавших развалилось, рассыпалось, обратилось в бегство.

Помогая Лив подняться на ноги и освобождая ее от веревок, которыми Белые Братья, подобно паукам, успели опутать свою полубесчувственную жертву, Мгал убедился, что серьезных ран девушка не получила. Ссадины, царапины, синяки и мелкие порезы, которыми отделался Бемс, также свидетельствовали о том, что нападавшим, по-видимому, было приказано захватить их в плен, но не убивать.

- Вовремя ты появился, еще бы немного - и повязали нас! - возбужденно проговорил верзила, оглядывая поле боя. - Гляди-ка, все ноги унесли! А я думал, несколько голов таки проломил! Обидно!

- Может, и проломил, да они с перепугу не заметили, - утешил северянин не на шутку огорчившегося приятеля. - Пошли в гавань, там имперцы Гиля схватили, может, удастся его выручить. - Он сам не верил своим словам, но что еще оставалось им делать?

- Так это мальчишка тебе о нас рассказал? Не напрасно, значит, я его за подмогой послал. Думал, он стражников приведет, а вместо них... Погоди, хлопнул себя толстяк ладонью по лбу, - откуда ты-то тут взялся? Тебя же в тюрьму уволокли!..

Поддерживая девушку, которая, судя по всему, еще мало что соображала, Мгал с дувианцем двинулись в гавань. Рассказав в нескольких словах о том, как он очутился на Якорной улице, северянин в свою очередь узнал, что Бемс и Лив, вернувшись в "Счастливое плавание" и поговорив с трактирщиком, отправились к тюрьме, надеясь разведать там что-нибудь о судьбе своего товарища.

До полуночи они болтались возле здания Городского Совета, в подвалах которого содержали взятых под стражу преступников, и там-то их и разыскал Гиль. Он был твердо уверен, что Мгала нынче же ночью доставят на борт "Кикломора", и предложил напасть на стражей, которые поведут его в гавань. Юноша был так убежден в успехе задуманного им предприятия, что Бемс и Лив без особых возражений последовали за ним. По дороге Гиль начал рассказывать им, как по совету трактирщика отправился побеседовать с нищими, обосновавшимися на базарной площади, и те, подобно хозяину "Счастливого плавания", обвинили в похищении Батигар чернокожих кочевниц, прозванных бай-баланцами Девами Ночи. Ничего путного о нгайях юноша, правда, сообщить не успел, ибо рассказ его был прерван нападением Белых Братьев.

Зорко осматриваясь по сторонам, Мгал вывел своих спутников к коптильням, от которых даже в предрассветных сумерках была видна изрядная часть гавани. Опасаясь засады, а то и встречи с высланным на его поиски отрядом мланго, северянин не рискнул идти прямо к пирсу, на который высаживались матросы с "Кикломора". Тяжело опиравшаяся на его плечо Лив, не проронившая с момента их встречи ни слова, походила больше на сомнамбулу, чем на жизнерадостную, полную сил девицу. Бемс заметно прихрамывал, да и сам Мгал чувствовал предательское колотье в боку, живо напоминавшее ему о Глеговой отмели. Из неглубоких, пустяковых в общем-то ран, полученных ими во время стычки с Белыми Братьями, продолжала сочиться кровь, и ясно было, что встреча с мланго может кончиться для них плачевно. Впрочем, одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться - принятые предосторожности совершенно излишни. "Кик-ломор" снялся с якоря и на веслах уходил в открытое море, увозя кристалл Калиместиара, Гиля и, если Бемс верно понял юношу, Рашалайна.

При виде истаивающего в фиолетовой дымке трехмачтового судна Мгал испытал почти незнакомое ему чувство отчаяния, но потом мысль о том, что чернокожий юноша и отшельник сделают все возможное, дабы ключ от сокровищницы не был использован во зло кому бы то ни было, несколько успокоила его. Гиль обладал удивительными, еще не полностью осознанными им самим способностями и мог совершить такое, о чем простой смертный-и помыслить не смел. Рашалайн, если уж на то пошло, тоже знал и умел несравнимо больше, чем можно было ожидать от прозябавшего в уединенной пещере старца. Выяснить бы, что это за нгайи, выручить Батигар и... В конце концов империя Махаили не за семью морями лежит и кристалл Калиместиара - не пустяк, следы его они и в стране мланго как-нибудь да разыщут...

Лагашир вернулся в дом городского судьи только к ужину, и лицо его было чернее ночи. Дожидавшиеся мага за накрытым столом Мисаурэнь, Эмрик и Хималь уже по долгому отсутствию ушедшего на заре Магистра поняли, что планы его по каким-то причинам изменились, но и представить себе не могли, сколь скверными окажутся принесенные им известия. Выпив укрепляющий напиток, собственноручно приготовленный из найденных в кабинете Фараха снадобий, Лагашир с нескрываемым отвращением поковырял двузубой вилкой в аппетит-нейших блюдах и сообщил, что вчера днем Мгал схвачен был городскими стражниками и отведен в тюрьму. Этой ночью он бежал оттуда при помощи имперцев, корабль которых на рассвете вышел в открытое море. Кстати, весь город говорит о таинственном исчезновении отшельника Рашалайна, и нашлись рыбаки, уверявшие, что видели, как он вчера вечером поднимался на борт "Кикломора".

- Здорово! Значит, Мгал уплыл в Махаили? - нарушил воцарившуюся в столовой тишину Эмрик.

- Я тоже так подумал. Но с выводами торопиться не стал и решил отправиться за достоверными сведениями к городскому судье. Меня, видите ли, помимо всего прочего заинтересовало, какое участие принимал во всем этом Мартог. Точнее, я хотел знать, на каком основании он велел схватить Мгала. Хималь, помнится, говорил, что Бай-Балан потому и растет так быстро, что городские власти не преследуют чужеземцев за преступления, совершенные ими за морем.

- Совершенно верно! - подтвердил юноша, баюкая на перевязи раненную в ночной стычке руку.

- Городской судья принял тебя? Он рассказал тебе что-то новое? поторопил мага Эмрик.

- Поначалу он показался мне человеком, стремящимся скрыть свои мысли за потоком пустых слов. Но после того как я покрутил у него перед носом боевой жезл, которым предусмотрительно снабдил меня наш уважаемый хозяин, речи Мартога наполнились смыслом и он подробнейшим образом рассказал мне о причинах, побудивших его взять северянина под стражу. В порыве красноречия он поведал мне даже то, о чем я вовсе не собирался его спрашивать. Мартог сообщил, что Мгал не уплыл на "Кикломоре". Утром соглядатаи городского судьи видели его на базаре беседующим с какими-то нищими побирушками, после чего он купил лошадей и вместе с двумя спутниками выехал из города. А поскольку побег из тюрьмы - проступок не шуточный, за ним немедленно была послана погоня.

- Это меняет дело, - протянула Мисаурэнь. - Удалось ли тебе узнать, кто сопровождал северянина? - Девушка проспала чуть ли не весь день и все же чувствовала себя неважно, но благодаря заботам Хималя, более или менее сносно разбиравшегося в снадобьях отца, силы постепенно возвращались к ней.

- Я надеюсь, ты расстался с Мартогом по-дружески? Он наверняка разузнает, где ты живешь, а нам портить отношения с городским судьей совершенно ни к чему!

- Мы расстались друзьями, - успокоил Хималя Лагашир. - Памятуя, что этот жезл у тебя последний, я не стал демонстрировать Мартогу его боевые качества, и правитель Бай-Балана оценил мою сдержанность. Он был настолько очарован мною, что указал, в каком направлении поскакал Мгал, и по секрету добавил, что посланные в погоню стражники не будут из кожи вон лезть, чтобы схватить северянина. Мартог произвел на меня впечатление здравомыслящего человека, который очень не любит осложнять свою жизнь чужими заботами и предпочитает договариваться со всеми полюбовно.

- Хм-м... Клянусь Усатой змеей, все это плохо укладывается у меня в голове! - недоверчиво пробормотал Эмрик, поглядывая на Магистра без особой приязни. - Узнав все это, ты, надо думать, захотел поговорить с теми самыми нищими, ради беседы с которыми Мгал рискнул появиться на базаре, чего делать бежавшему из тюрьмы ни в коем случае не следовало?

- Верно. Я отправился на базар и узнал, что северянина интересовала судьба Батигар, похищенной, как говорят знающие люди, по приказу старосты какой-то отдаленной деревни, дабы откупиться ею от Дев Ночи. Эти кочевницы сильно досаждают здешним селянам.

- Стало быть, Мгал умчался спасать Батигар! Очень на него похоже, проворчал Эмрик. - А кто сопровождал его?

- Лив и Бемс. Куда делся Гиль, мне выяснить не удалось, но пока вы собираетесь в дорогу, я попробую это сделать. Нам уже приходилось связываться друг с другом при помощи "второго зрения", а по знакомой тропинке можно идти и с завязанными глазами.

- Ты хочешь ехать на поиски северянина немедленно? - удивленно спросил Хималь.- Но какой смысл пускаться в путь на ночь глядя?

Магистр поднялся из-за стола, всем своим видом показывая, что спорить тут решительно не о чем.

- Ты ведь сам еще не вполне здоров! Мисаурэнь тоже не оправилась от вчерашнего, да и Эмрику после заключения у Белых Братьев...

- Знаю, однако времени у нас в обрез. Мгалу свойственно передвигаться так стремительно, что он обгоняет слухи о своих деяниях. Пока след еще горяч, отыскать его будет нетрудно, а мы и так медлили слишком долго.- Лагашир явно чувствовал себя виноватым в том, что они упустили северянина, и видно было, что никакие доводы не заставят его переменить решение. - Позаботься, чтобы у нас было все необходимое, и, главное, раздобудь быстрых лошадей. На тонгах, что стоят у тебя на конюшне, мы Мгала вовек не догоним.

С этими словами маг вышел из-за стола и двинулся к лестнице, ведущей к отведенным гостям комнатам. Вслед за ним отправилась за своими скудными пожитками Мисаурэнь, а Эрик обратился к Хималю:

- Не могу ли я быть полезен тебе чем-нибудь?

- Нет. Со сборами затруднений не будет. Лагашир предупреждал, что вы можете выехать из Бай-Балана в любой момент и все уже давно приготовлено. Вот разве что ты пожелаешь выбрать себе оружие по руке... Не стесняйся, я кое-что должен Лагаширу и буду рад услужить его друзьям.

- Услужить друзьям?.. - задумчиво повторил Эм-рик. - Что ж, если так, стесняться и впрямь нечего...

Сборы в дорогу заняли у спутников мага совсем немного времени, и, когда он спустился в столовую, Эмрик и Мисаурэнь уже поджидали его.

- Ну как, удалось тебе выяснить, где сейчас Гиль? - спросила девушка, которой до смерти не хотелось рыскать по городу в поисках чернокожего целителя. При проходе через Глегову отмель парень держался молодцом, и было бы досадно, попади он здесь в какую-нибудь заваруху, но после схватки с Белыми Братьями, а потом еще и со стражниками им с Эмриком следовало показываться на улицах Бай-Балана как можно реже, а еще лучше - поскорее уносить из этого города ноги.

- Полагаю, Гиль вместе с Рашалайном находятся на борту "Кикломора",ответил маг и вопросительно взлянул на появившегося в дверях Хималя. - Все готово? Тогда в путь!

Единороги скакали день и ночь, словно сами они и всадницы их выкованы были из металла и усталости не ведали. Остановки на сон и еду становились все короче, гортанные возгласы, которыми обменивались нгайи, звучали все тревожнее. Батигар плохо понимала наречие кочевниц, а на языке Края Дивных Городов свободно могла говорить только Очивара - предводительница отряда, не снисходившая до бесед с новообретенной рабыней. Шигуб, знавшей десятка три слов на языке бай-баланцев, удавалось кое-как объясняться с бывшей принцессой, и она по мере возможности обучала ее самым употребимым выражениям, но успехи пленницы оставляли желать лучшего. Их хватило на то, чтобы сообразить - безумная скачка вызвана тем, что нгайи боятся дождя, однако чем же он их страшит, девушка уразуметь так и не сумела.

Грязно-лиловые грозовые тучи время от времени в самом деле затягивали небосвод, и порой Батигар казалось, что нгайи гонятся с ними наперегонки, яростно понукая и без того рысящих во всю прыть гвейров. Поведение Дев Ночи было похоже на игру. Они поглядывали на хмурящиеся небеса с таким ужасом, будто боялись безвозвратно погубить свои парадные одеяния, но, поскольку таковых у них не имелось, рисковали только вымокнуть и лишиться покрывавших их черно-красные тела узоров, нанесенных цветной глиной. Тщетно пыталась Шигуб объяснить девушке, что затяжные ливни превратят степь в сплошное болото, передвигаться по которому будет совершенно невозможно. Слова ее не доходили до Батигар, и причина этого заключалась не в одном лишь языке, а еще и в том, что ей трудно было представить болото на месте спекшейся и потрескавшейся от зноя земли. Она помнила, что о дождях, являвшихся для здешних жителей и милостью богов и стихийным бедствием, любил порассуждать и Нжиг, но понять его волнение, равно как и тревогу нгайи, Батигар не могла, пока собственными глазами не увидела, что представляют собой сезонные ливни.

Это случилось в ночь возвращения отряда Черных Дев в родное становище. Усталые гвейры вынеслись на вершину очередного, ничем не примечательного холма, и перед девушкой открылся расцвеченный алыми огнями костров распадок. На склонах двух холмов стояло несколько десятков пирамидальных шатров, принадлежавших одному из кланов огромного, рассеянного по необъятной степи племени нгайи. Несмотря на позднее время, в становище было оживленно: вокруг костров сновали женские фигуры, распадок оглашали обрывки песен, неразборчивые крики, радостные восклицания, откуда-то издалека доносилось возбужденное мычание больших длинношерстых быков, являвшихся главным достоянием нгайи.

- Идти дождь - один, два людей - нести горе, смерть. Становище - людей много - нести радость. Видеть праздник - ждать дождь. Он идти, расти новая трава, новая жизнь, - объяснила Шигуб.

Сидевшая в заднем седле Батигар пробормотала в ответ что-то невразумительное, к этому времени скачка на гвейре так утомила ее, что она обрадовалась появлению становища не меньше своих чернокожих хозяек. А те, оглашая воздух душераздирающими воплями, уже гнали единорогов к шатрам.

Возвращение отряда переполошило все становище, и начавшее было затихать веселье разгорелось с новой силой. Подкинув в костры сухой травы и бычьих лепешек, нгайи приветствовали появление соплеменниц столь пронзительными криками, что в ушах Батигар засвербило. Сбежавшиеся со всего становища Девы стащили прибывших с седел и поволокли к большим медным котлам, распространявшим соблазнительный дух мясной похлебки, сдобренной пахучими травами. В руки им совали бурдюки с пенящимся хмельным напитком, которого, по-видимому, уже вдоволь напробовались все, от мала до велика.

На некоторое время и о привезенной дани, и о Батигар как будто забыли, и оставшаяся в седле девушка с интересом осматривалась по сторонам. Потом, однако, усталость взяла свое, костры стали терять четкие очертания, расплываться перед ее глазами, превращаясь в мерцающие алые пятна. Радостные возгласы и пение слились в неразличимый шум, отдаленно похожий на рокот морского прибоя, и Батигар уже начала погружаться в трясину сна, когда на лицо и обнаженные руки ее упали первые капли дождя.

С криками "бар-вар! бар-вар!" толпа нгайй ринулась к единорогам и принялась отвязывать притороченные к их спинам тюки и корзины. Затем девушка ощутила, как кто-то дергает ее за лодыжку, и увидела Шигуб. Глаза нгайи горели сумасшедшим огнем, рисунок на лице размазался, а рот был растянут в улыбке, обнажавшей все зубы до единого.

- Бар-вар! Айдаху джай вар силагиби! У-хор! - провозгласила она хрипло и торжественно. Сообразив, что светлокожая рабыня ничего не понимает, Шигуб снова дернула ее за ногу и нетерпеливо приказала: - Слезать! Бежать шатер! Бар-вар! Дождь идти! Быстро!

Испуганное и в то же время восторженное выражение лица нгайи позабавило Батигар, а мысль о том, что ее отведут в шатер и она, наконец, сможет как следует выспаться, показалась столь заманчивой, что, перебарывая сонную одурь, девушка спрыгнула с седла и последовала за Шигуб.

Крепко ухватив свою подопечную за руку, нгайя потащила ее через становище, не останавливаясь ни у костров, подле которых плясали ее сверстницы, ни у снятых с огня котлов с вкусно пахнущим варевом, ни у группы старух, каркающими голосами изъявивших желание взглянуть поближе на новую рабыню. Слишком утомленная, чтобы задавать вопросы и выказывать хоть какой-то интерес к происходящему вокруг, Батигар послушно доковыляла до шатра, и тут небеса разверзлись. Грянул оглушительный раскат грома, и на землю обрушилась сплош-ная стена воды, скрывшая от глаз девушки и разом погасшие костры, и Дев Ночи, и усеянные шатрами склоны распадка.

- Это бар-вар! Мы успеть! - прокричала Шигуб в .самое ухо Батигар, и больше та не смогла разобрать ни слова в грохоте громовых раскатов, треске молний и реве тяжких струй невиданного доселе ливня.

Девушки не успели задернуть полог шатра и мгновенно промокли до нитки, но Шигуб это нисколько не смутило. Сделав еще одну попытку перекричать шум воды и раскаты грома, она прекратила это бесполезное занятие и, издав протяжный торжествующий вопль, скрылась в потоках дождя.

О, что это был за дождь! Такого Батигар не только никогда прежде не видела, но даже не подозревала, что подобное вообще возможно. Это был всем дождям дождь! Тугие струи хлестали по шатру, и кожаные стены его гудели подобно огромному барабану. Потоки воды вмиг превратили высохшую до звона землю в черную грязь, а в вышине продолжало грохотать, как будто рушился и раскалывался вечный небосвод. Ливень, грозивший затопить весь мир, казалось, не думал униматься, напротив, набирал силу, входил в раж. Журчали, кипели и пенились ручейки, ручьи и реки бегущей с холмов, смывавшей все на своем пути воды. Было мгновение, когда Батигар почувствовала, как покачивается земля под ногами и дрожит, будто раненый зверь, приютивший ее шатер. Девушка была уверена, что и его вот-вот смоет, сметет, сорвет с кольев рычащий и грохочущий вал, но вскоре убедилась, что опасения ее напрасны. Окружавшие шатер канавы, перебираясь через которые она едва не переломала ноги, исправно отводили воду, а натертое бычьим жиром, продымленное и пропитанное какими-то хитроумными составами кожаное покрытие почти не пропускало влаги...

Да, такого дождя Батигар видеть еще не доводилось! Но не только дождь поразил ее воображение. При свете частых ветвистых молний она могла разглядеть, что Девы Ночи, которые, как ей казалось, смертельно боятся дождя, теперь приветствовали его как кормильца и благодетеля. Когда ливень чуть-чуть стихал, из шатра видно было, как скачут под потоками льющейся с неба воды голые чернокожие фигуры. Батигар слышала их радостные крики, визг, смех и хихиканье! Забыв о погасших кострах и недовольно взревывающих где-то поблизости единорогах, нгайи резвились как малые дети, гонялись друг за другом, шлепались в грязь, катались по раскисшей, превратившейся в черное месиво земле, и зрелище это было, право же, не менее поразительным, чем стена воды, вновь и вновь обрушивавшаяся с небес и словно плотным занавесом отделявшая заходящихся в дикой пляске обнаженных женщин от глядевшей на них во все глаза принцессы.

Странная эта, безумная ночь длилась и длилась, и наступил момент, когда Батигар ощутила, что сна у нее не осталось ни в одном глазу, усталость многодневной скачки забыта, зато от холода зуб на зуб не попадает и зверски хочется есть. Впрочем, вполне может статься, что голод она почувствовала, лишь когда на пороге шатра возникла фигура совершенно голой и мокрой Шигуб, держащей в одной руке полупустой бурдюк, а в другой - маленький котелок, заботливо прикрытый закопченной крышкой.

- Холодно! До чего же холодно! Я вот-вот сдохну от этого проклятого холода! - пробормотала Батигар, которой при виде Шигуб стало еще холоднее.

- Жарко! Уф! - промолвила Дева Ночи и, отстранив принцессу, нырнула в чрево шатра. Батигар последовала за ней, хотя в темноте не могла разглядеть даже собственной руки. Споткнувшись о какую-то кожаную подушку, упала в пахнущее травами и шерстью тряпье, и , тут в глубине шатра вспыхнул слабый огонек. Оставив зажженный светильник и принесенный с собой котелок, Шигуб присела перед своей подопечной на корточки и сунула ей в руки бурдюк.

- Пить! Быть здорова! Жарко! Пить! - настойчиво произнесла она и, видя, как морщится Батигар от исходящего из бурдажа кислого запаха, залилась хриплым смехом. Отсмеялась и ткнула горлышко ей в губы. - Надо пить!

Вонючая жидкость брызнула в лицо пленнице, рука Шигуб стиснула плечо будто железным обручем, и она против воли глотнула раз, другой. "О, Даритель Жизни, кончится ли когда-нибудь этот кошмар!" - мысленно взмолилась Батигар. Незнакомый напиток обжег глотку, грудь, костром запылал в животе, и девушка вдруг ощутила, как тело ее расслабляется, жаркие волны подхватывают, качают... Она сделала еще пару глотков, губы ее растянулись в улыбке, и из горла вырвался похожий на кашель смех.

- Легко? Жарко? Быть здорова, надо есть! - Шигуб отняла у Батигар бурдюк и водрузила ей на колени котелок. Девушка сняла крышку и вытащила из густой похлебки кость с разварившимся, одуряюще пахнущим мясом. В памяти всплыли изящные застолья во дворце Бер-гола, которые портил лишь сам Бергол, но что за польза вспоминать об изысканных трапезах минувшего? Она вонзила зубы в теплое мясо и услышала поощрительный смех Шигуб. Что-то знакомое почудилось ей в этом смехе: точно так же смеялась Мисаурэнь - крохотная обворожительная ведьма с высокой грудью и осиной талией - прежде чем нашла смерть в водах, омывающих Глегову отмель... Но нет, она не собирается предаваться бесплодным воспоминаниям! Чтобы бежать отсюда и вернуться в Бай-Балан, ей надобно быть сильной!

Батигар в один присест покончила с мясом, обглодала кость и, наклонив котелок, сделала несколько глотков густого душистого варева. Почувствовала, как ее прошибает пот, и уже без колебаний приняла из рук Шигуб изрядно полегчавший бурдюк.

- Вейк! Пить вейк, смеяться, жить! - Видя, что пленница вошла во вкус, Дева Ночи попыталась отобрать у нее бурдюк, но Батигар не собиралась отдавать сосуд с живительным напитком. Чего ради?!

- Попробуй возьми!

- Взять? - переспросила нгайя и потянулась за бурдюком.

Принцесса подалась назад, завалилась на спину и вдруг увидела над собой сверкающие глаза, ощутила, как колено Шигуб раздвигает ей бедра. Ладони чернокожей девушки стиснули ее плечи, скользнули по груди, проникая под мокрые лохмотья. Батигар рванулась, спасаясь от чутких пальцев, ласково сомкнувшихся на ее сосках, вскрикнула... Рот нгайи накрыл ее губы, Дева Ночи впилась в них, словно намеревалась высосать из принцессы жизнь, и та неожиданно почувствовала, что не хочет и не может противиться более своей мучительнице. Раскинув руки и ноги, она отдала свое жаждущее ласк тело умелым рукам и губам чернокожей девы, отзываясь стонами и содроганиями на каждое ее прикосновение.

Нежные и вездесущие, пальцы Шигуб становились все настойчивей, все смелей и уверенней. Блуждая по телу принцессы, они заставляли его выгибаться, трепетать и корчиться от предвкушения чего-то невыносимо сладостного. Это было совсем иначе, чем с Мисаурэнью, но по-своему прекрасно. Дева Ночи, казалось, не ласкала, а истязала свою прекрасную пленницу, и все же та, до крови кусая губы, обливаясь потом и слезами, испытывала ни с чем не сравнимое блаженство, когда отвердевшие пальцы нгайи, подобно железному клину, впивались в ее распаленное лоно, терзали горящие соски, стискивали ягодицы...

Батигар чувствовала себя тестом, из которого Шигуб лепит нечто невообразимое, и в какой-то миг, не в силах вынести пронзительного наслаждения, оттолкнула раздиравшие ее руки. Нгайя, недовольно фыркнув, отстранилась, и девушка ощутила такую пустоту, такое страшное разочарование, что сама вцепилась в свою мучительницу, беззвучно моля простить ей невольное сопротивление. И та, как будто понимая, что испытывает ее жертва, вновь приникла к ней жаркими губами, и сладостный кошмар продолжался под аккомпанемент непрекращающегося дождя, барабанившего по коже шатра то тише, то громче, то тише, то громче до самого рассвета.

- Эскальдиор Гносс, мастер Нагат явился по вашему приглашению, доложил слуга и, дождавшись краткого:

"Проси!" - скрылся в колоннаде, отделявшей храм Вечного Света от Ректуриона - Дома паломников. Приехав около полутора лет назад в Нинхуб, Гносс решил пожить несколько дней в Ректурионе, ибо приготовленный для него Нагатом особняк показался ему слишком помпезным, да так, за недосугом, и не присмотрел себе более подходящего жилища. Из окон Ректуриона были видны гавань и устье Лианжа, до центра города - рукой подать, а паломники за полвека успели до такой степени загадить прекрасное здание, что, по мнению Гносса, их не следовало и близко подпускать к храму, построенному великим Терзиной.

Эскальдиор любовно погладил серый мрамор колонны и направился к фонтану, журчавшему посреди круглого дворика. Занятый подготовкой переворота в Манагаре, а затем и в Сагре, он не заметил, как управляющий сделал ремонт, и теперь с удовольствием отмечал, с каким тактом отнеслись приглашенные Цебуном художники и строители к порученному им делу. Рисунок, образованный восьмигранными напольными плитами, полностью восстановлен, именно восстановлен, а не выполнен заново; увечные блоки окружающего фонтан парапета заменены, а оставшиеся вычищены так, что налет времени все же ощущается. Выщербины в благородном камне, подобно морщинам на лице, подчеркивают его индивидуальность, и патина на бронзовых статуях радует глаз не в пример больше солнечного блеска золотых безделушек...

- Во имя Света и Единства! Ты звал меня, эскаль-диор? - Маленький юркий Нагат внешне настолько не соответствовал занимаемой им должности правителя города, да еще такого, как Нинхуб, что, глядя на него, Гносс всякий раз удивлялся, каким чудом в столь невзрачном и тщедушном теле может обитать столь деятельный и неукротимый дух.

- Да, брат мой, я посылал за тобой. Мои люди допросили поодиночке каждого из приплывших с Гельфаром людей, и все они подтвердили его слова.

- Гельфар - это тот, который затравлял нам о каком-то северянине, исфатейских принцессах и Черном маге, завладевшем кристаллом Калиместиара и потопившем "Норгон"?

- Тот самый, у тебя превосходная память, дружище. Ты видел его один раз, однако хорошо запомнил...

- Хм! Еще бы мне не запомнить человека, принесшего известие о гибели "Нортона"! Да я... - Нагат поднял глаза на Гносса и умолк. Дружба дружбой, но эскальдиор едва ли вызвал его для того, чтобы удостовериться, пребывает ли он в здравом уме и доброй памяти. И раз уж завел разговор о Гельфаре, стало быть, сведения, сообщенные капитаном, шлюпка которого была подобрана неподалеку от Нинхуба, подтвердились в полной мере.

- Помимо рассказов спутников Гельфара я получил два послания, также свидетельствующих, хотя и косвенным образом, о том, что он говорил нам правду. Одно пришло из Сагры, его привез капитан "Манна" - мастер Толеро передал ему все полномочия, перед тем как броситься в погоню за судном, увозившим кристалл Калиместиара. Другое - из Дортонала.

- А-а-а... - понимающе пробормотал Нагат. Из двух избираемых тайной жеребьевкой в День Свершений эскальдиоров один ведал делами мира и безвылазно жил в столице Атаргате - Дортонале. Второй, ведавший делами войны, находился, как правило, там, где больше всего требовалось его присутствие. Обязанности обоих властителей страны были распределены раз и навсегда, и если оба они заинтересовались этим самым Гельфаром, дело принимает серьезный оборот...

- Судьбой капитана, долгое время служившего Черному Магистрату, пусть занимаются твои чинуши, но то, что он рассказал о кристалле Калиместиара, оставлять без внимания нельзя. И тут уж решения принимать нам. Кстати, Платид тоже сообщает, что, по сведениям, доставленным надежными людьми в Дортонал, ключ от сокровищницы Маронды похищен из Исфатеи неким Мга-лом, родившимся где-то на севере, за Облачными горами.

- Но если Гельфар сказал правду и его корабль...

- "Посланец небес", - подсказал Гносс.

- ...попал в Манамануш, то кристалл покоится сейчас где-то в лабиринте проток Глеговой отмели. Если его не проглотила какая-нибудь слишком уж расторопная тварь.

- Понимаешь, если бы на "Посланце небес" не было

Черного мага, я, возможно, и поверил бы в это. Потому что мне очень хочется в это верить! - доверительно прибавил эскальдиор. - Но на судне был маг. Более того, там был Магистр! А это, клянусь смрадными ямами Гайи, совершенно меняет дело.

- Магистр! - с отвращением повторил правитель Нинхуба.- Какая мерзость! Если так, то уверенным быть нельзя совершенно ни в чем.

- Зато предполагать следует наихудшее. Эти сыны тьмы так давно пытаются добраться до сокровищницы Маронды, что в этот раз им может повезти. И поскольку помешать этим порождениям ночи кроме нас некому, я намерен послать в Танабаг три... нет, пять бирем. Они возьмут на борт столько воинов, сколько смогут, и преградят магам дорогу к сокровищнице. А если судьба улыбнется нам - завладеют кристаллом.

- Пять бирем? Тысяча матросов и столько же воинов? Ты хочешь послать две декарды невесть куда, не будучи даже уверен, что кристалл не попал к глегу в желудок и не лежит где-нибудь на дне Жемчужного моря? Тогда все наши планы дальнейшего продвижения на запад действительно рухнут! Ты уничтожишь их собственными руками!

- Ну зачем же так трагически? Они будут просто отложены на некоторое время.

Нагат уставился на эскальдиора так, будто видит его впервые в жизни. Всегда подтянутый, высокий, на редкость молодо выглядевший обычно, Гносс был сейчас и в самом деле не похож сам на себя. Сжатые челюсти, разбежавшиеся от крыльев прямого костистого носа морщины и холодный блеск прищуренных, буравящих собеседника глаз заставили правителя Нинхуба вспомнить, что эскальдиору давно перевалило за сорок и человек этот, еще в молодости прозванный Кремнем, с годами не становился мягче. Люди, называвшие его за глаза "эстетом", не видели, как он на скаку врубался в ощетинившиеся копьями ряды чомбаров, хлынувших на северные рубежи Атаргате в Год Великого Холода. Не слышали, как он сорванным голосом приказывал не брать пленных при памятном штурме Нахидивы - столицы вагадзор-ских пиратов. Они не знали, что именно он возглавлял высадку Девятой декарды меченосцев на мыс Вундухун, который восточные поморы три года превращали в неприступную крепость. Они... "Впрочем, и сам я, похоже, забыл, с кем имею дело", - подумал Нагат, вслушиваясь в сказанные будничным голосом слова:

- Пять бирем и тысяча воинов. К сожалению, это все, что мы можем выделить для экспедиции, которая должна отплыть в ближайшее время. Но, боюсь, этого окажется мало, чтобы полностью контролировать подходы к сокровищнице. А потому, дабы возместить количество качеством, мне придется самому возглавить эскадру. - Эскальдиор сухо рассмеялся. - Полагаю, мой опыт не будет лишним в этом походе.

- Ты... ты с ума сошел!

- Нисколько. Мы можем расценивать похищение кристалла как бедствие или счастливый случай, но не воспользоваться этим шансом было бы непростительной глупостью. От того, что мы присоединим к владениям Братства еще один или два города, в сущности ничего не изменится, если же нам удастся овладеть знаниями древних...

- А если это всего лишь сказка и никакой сокровищницы не существует? Что если вход в нее уничтожен лавиной или завален оползнем? Наконец, там могут храниться не знания древних, а истлевшая за много веков рухлядь, и так оно скорее всего и есть!

- Это было бы великолепно! - широко улыбнулся эскальдиор. - Тогда мы забудем о сокровищнице и с чистой совестью вернемся к прерванным трудам.

- Не кажется ли тебе, что развеять иллюзии мог бы кто-то другой? Посылать пять бирем под твоим командованием на ту сторону Жемчужного моря - не слишком ли это дорогое удовольствие, когда речь идет о байках выживших из ума старцев? - продолжал настаивать Нагат, прекрасно сознавая, что переубедить Гносса ему не удастся.

- В существование кристалла Калиместиара тоже мало кто верил. А о сокровищнице Маронды упоминается в стольких старых рукописях, что тут и спорить не о чем. Я отписал Платиду о своих планах и к тому времени, как корабли будут готовы к отплытию, рассчитываю получить ответ из Дортонала. Хватит тебе тридцати дней на подготовку эскадры?

Нагат кивнул. Разговор окончен, спорить с эскальдиором бесполезно. Гносс никогда не отказывался выслушать мнения подчиненых, но редко брал на себя труд возражать им и отстаивать свою точку зрения. Еще реже он менял решения, которые принимал после долгих и порой мучительных раздумий.

- Ну не хмурься! Я знаю, ты сам охотно принял бы участие в этой вылазке и завидуешь тому, что я собираюсь сбежать от важных дел и совершить небольшое и во всех отношениях приятное путешествие. - Гносс обнял правителя Нинхуба за плечи и подвел к краю террасы, с которой открывался прекрасный вид на вспененный ветром Зеркальный залив. - Признайся, тебе ведь хочется ощутить под ногами вибрацию корабля, летящего на всех парусах?

- Мне хватает забот с теми судами, что строятся на верфях Нинхуба, ворчливо ответствовал Нагат. - А ты, я вижу, и правда рад пуститься в путь! Надоела небось крысиная возня моих чиновников, допросы, беседы с соглядатаями, проверка финансовых отчетов новоиспеченных правителей наших разрастающихся с каждым годом земель?

- Надоела, - признался эскальдиор, с просветлевшим лицом вглядываясь в морскую даль, перечеркнутую мачтами сгрудившихся в гавани кораблей.

Глава четвертая ГОСТЕПРИИМСТВО НЖИГА

Простояв сутки в укрытой ото всех ветров бухте, "Кикломор", вместо того чтобы продолжать двигаться на юг, повернул к Бай-Балану. Удивленный неожиданным изменением курса, Гиль хотел было обратиться с расспросами к Ваджиролу, относившемуся к юноше скорее как к почетному гостю, чем как к пленнику, но выражение лица вышедшего поздним утром на палубу ярунда заставило его отказаться от этого намерения. Жрец Кен-Канвале был мрачней грозовой тучи, и, судя по тому, как шарахались от него моряки, лезть к нему с вопросами явно не стоило. Припомнив, что накануне Ваджирол и старший ярунд - Ушамва имели длительную беседу с Рашалайном, юноша подумал, что бывший отшельник может знать причины происходящего, и отправился в отведенную старцу каюту.

На сработанном имперскими корабелами трехмачтовом торговом судне, размерами сравнимом с биремами Белого Братства, помимо матросских кубриков имелась дюжина кают для пассажиров. Каморки эти, по мнению Гиля, больше всего походили на перевернутые шкафы, но то, что Рашалайна, его самого и даже Заруга поместили в отдельные каюты, показалось юноше хорошим предзнаменованием. По-видимому, имперцы надеялись извлечь из их пребывания на борту "Кикломора" какую-то выгоду, хотя какую именно, юноша решительно не мог себе представить. Заглянув в каюту Рашалайна, он в первое мгновение подумал, что ошибся дверью, а затем сообразил: никакой ошибки не произошло, просто мудрец успел уже каким-то образом оправдать ожидания хозяев корабля, и те не замедлили выразить ему свою признательность. Вчера еще голая стена над узкой койкой была завешена серебристо-голубым ковром, на откидном столике, в окружении вазочек с фруктами и какими-то диковинными заедками, высился медный узкогорлый кувшин, а на плечах самого Рашалайна красовался вишневого цвета халат с богатым золотым шитьем.

- Заходи, что в дверях застыл? - пригласил юношу старец, делая приветственный жест рукой, в которой зажата была весело посверкивающая стопка. - Тебе небось никогда не доводилось пробовать "девяностоцветный" бальзам? Поди и не слыхал о таком? Человек, пьющий его по утрам и натощак, скоро забывает о каких бы то ни было болезнях, а о старости знает лишь понаслышке. Тебе-то он пока без нужды, и все же попробуй, будет о чем детям и внукам рассказать.

Рашалайн наполнил еще одну стопку и протянул Гилю.

- Я вижу, разговор с хозяевами корабля принес щедрые плоды. - Юноша втянул носом источаемый коричневой жидкостью аромат и осторожно пригубил напиток, заслуживающий внимания хотя бы потому, что ему удалось привести Рашалайна в столь благостное состояние духа.

- К месту сказанное слово дороже груды бриллиантов. Присаживайся, Рашалайн указал на аккуратно заправленную койку, - и вкуси дары тех, кто, припав к источнику знаний, сумел оценить его по достоинству.

Глядя на лучащегося самодовольством старца, восседавшего на шатком трехногом табурете так, словно это был изукрашенный самоцветами трон, Гиль подумал, что Рашалайн сильно изменился со времени их первой встречи и сейчас в нем трудно узнать смиренного отшельника, отвратившего помыслы свои от мирской суеты. И дело было не в том, что старец, прибыв в Бай-Балан, сменил бесформенную серую хламиду на тончайшей шерсти белоснежную тунику, расшитую у ворота и рукавов затейливыми узорами; не в том даже, что цирюльник подравнял его космы, остриг и завил чахлую бородку, а банщик напитал тело благовонными целебными мазями и маслами. Все это были внешние, малозаметные в общем-то изменения, главное же заключалось в том, что непостижимым образом преобразилась осанка старца, значительнее и благообразнее сделались избороздившие лицо морщины, тверже и увереннее стал взгляд...

- Внешность должна соответствовать положению и обстоятельствам, - изрек Рашалайн, перехватив изучающий взгляд юноши, и в то же мгновение лицо его озарила такая хитрая, такая лукавая улыбка, что Гиль не удержался и радостно хихикнул. - Мудрецу следует иметь множество личин, иначе век его будет краток и безрадостен. Учитель мой Астий не считал лицемерие за добродетель и поплатился за это жизнью. Но что же ты не попробуешь эти орехи? Засахаренный сок шуньгаи тоже весьма неплох. А эти цукаты и зерна кайры? Даже в Бай-Балане подобные заедки считаются редкостным деликатесом, а за Жемчужным морем их пробовали считанные Властители. О, мланго большие мастера по части ублажения желудка! Впрочем, если верить слухам, они умеют ублажать все свои чувства, а наши удовольствия считают варварскими забавами безвкусных дикарей.

- Не ты ли говорил, что там процветает самое отвратительное рабство? напомнил Гиль и, отставив опустошенную стопку, потянулся за вазочкой с орехами.

- Я, - подтвердил Рашалайн без тени смущения. - И готов повторить, пока поблизости нет ни одного мланго, что считаю рабство самым омерзительным изобретением человечества. Однако, согласись, противоречия тут нет. Пресыщенные, избалованные люди несравнимо более взыскательны и привередливы в отношении еды, живописи, поэзии и любовных утех, ибо имеют возможность -сравнивать и выбирать. Да-а-а, если бы ты видел оружие, изготовленное умельцами Магарасы, ковры и одеяния из Шима... - старец мечтательно прикрыл глаза и покачал головой.

- Я слышал много доброго об оружейниках Магарасы, но арбалеты Белого Братства, будучи неказисты на вид, стоят, по-моему, самого распрекраснейшего меча. Кстати, не Заругу ли мы обязаны тем, что "Кикломор" повернул к Бай-Балану?

- Нет, и по тому, как преобразилась моя каюта, ты, конечно же, догадался, что имперцы изменили курс после беседы со мной. Не пытайся хитрить и не воображай, что тебе ловко удалось перевести разговор на интересующую тебя тему. Я бы и сам заговорил об этом, если мог чем-нибудь тебя порадовать. Но корабль не войдет в бай-баланскую гавань и нам не позволят сойти на берег. Рашалайн вздохнул и, тихонько побарабанив пальцами по столу, добавил: - Мланго тайком проникнут в город, дабы разыскать Мгала, а за нами будут следить в оба, так что я бы на твоем месте и не помышлял о побеге.

- Они собираются искать Мгала? Но зачем он им сдался, если кристалл у Ваджирола? - Гиль уставился на Рашалайна в полном недоумении, и тот, наслаждаясь изумленным видом юноши, разразился квохчущим смехом. Потер сухие ладони и сообщил:

- Без Мгала этот кристалл не более чем забавная безделушка. Ну да ладно, давай начнем по порядку. - Старец поудобнее угнездился на табурете и продолжал, глядя в крохотное окошко под потолком: - Тайгар - Верховный Маг, Гроссмейстер Черного Магистрата - уже посылал некогда своих людей к сокровищнице Маронды. В Либре, в храме Амайгерассы, они взяли кристалл Калиместиара и по морю Грез добрались до Эрзама. Спустились по Илии в Шим и на трех судах пересекли Жемчужное море. Два корабля погибло неподалеку от Танабага, третий же сумел каким-то чудом дотащиться до Бай-Балана, однако россказни двух дюжин полусумасшедших моряков были столь неправдоподобны, что никто не воспринял их всерьез. Никто кроме меня. Ибо было в них несколько деталей, придумать которые моряки были просто не в состоянии...

- Здорово! Что же ты раньше-то об этом молчал? - воскликнул Гиль.

- Так ведь и мы, коли помнишь, не на век расставались, - хитро усмехнулся Рашалайн, и юноша, в который уже раз, подумал, что не прост старичок этот, ох не прост! И хотя кажется он поройне в меру разговорчивым, на самом деле лишнего слова и в бреду не сболтнет.

- О чем же рассказывали посланцы Верховного Мага?

- Все, что они говорили, мне нынче и не упомнить, да это и неважно. Черных магов среди них не было - ни один из сокровищницы не вернулся, - у мореходов же язык мягок: что хочет, то и лопочет. Но одну дельную вещь они все же сказали, а я запомнил накрепко: вход в сокровищницу не открылся потому, что кристалл был доставлен в нее не тем человеком.

- Как это не тем?

- А вот это и есть самое интересное. Ты о трех мудрецах, "Книгу Изменений" прочитавших, слыхал?

- Говорил Мгал что-то такое. Ему файголиты в Гангози поведали...

- Ага. Ну тогда ты, верно, знаешь, что одним из них был учитель Мгала Менгер, вторым - Тайгар, а третьим - Ирвил. Так вот Ирвил-то этот самый, сгинувший потом неведомо куда, был настоятелем храма Вечного Света в Манагаре и оставил в "Манагарских летописях" шифр к прочтению "Книги Изменений". А поскольку "Книга" считается священной, списки ее есть едва ли не в каждом храме, и нашлись, разумеется, желающие воспользоваться шифром...

- Ух ты! А я об этом даже краем уха не слышал!

- Чего ж тут удивительного? Кого теперь интересуют священные книги древних? Хотя есть и другая причина, по которой история эта огласки не получила, и заключается она в том, что шифр Ирвил оставил не полный и "Книгу Изменений" целиком прочитать так никому и не удалось. Одни абзацы в ней вроде бы совершенно понятны, а другие представляют бессвязный набор слов, и что с ними делать - совершенно непонятно.

- Погоди-погоди, при чем же тут моряки, которые в Бай-Балан вернулись? Они-то что об этой "Книге" знали?

- Ничего. Однако они сказали, что кристалл не только не открыл дверь сокровищницы Маронды, но по прошествии некоторого времени и сам истаял, превратился на их глазах в прах. А кто-то из присутствовавших при этом Черных магов обмолвился, что случилось это из-за того, что человек, вложивший ключ в скважину, оказался "не тем". Слова эти подвигли меня перечитать нужную главу в "Книге Изменений" и по-новому осмыслить написанное в ней. Было там одно темное место, которое в моем прочтении звучало бы примерно так: "Лишь человек, взявший ключ от сокровищницы древних и владевший им, может открыть двери ее для себя и присных своих и войти в нее беспрепятственно".

- Взявший ключ от сокровищницы и владевший им...- повторил Гиль, - Но это значит...

- Вот именно! Это значит, что Фарах напрасно пытался умертвить Мгала, и, думается мне, Тайгар не отдавал ему подобного приказа. И имперцам кристалл Кали-местиара без владельца даром не нужен! Потому-то и повернули они к Бай-Балану. Убедить их в своей правоте оказалось делом не простым, но Ушамва, к счастью, не зря носит титул старшего ярунда. Некоторые куски текста "Книги" он наизусть помнит и, услышав мою расшифровку, не нашел в ней ни единого изъяна.

- Неужели только ты сумел верно истолковать рассказ матросов и текст книги? А Тайгар? А Белые Братья?

- А хотят ли они проникнуть в сокровищницу Маронды? Нужны ли им знания древних? Скорее они боятся, как бы ими не завладел кто-то другой, чем желают получить их сами. Боятся, я подозреваю, даже того, что до сокровищницы доберется их же посланец, ибо не уверены, удастся ли им удержать его после этого в повиновении. Когда-то я был знаком с Тайгаром и готов признать, что как маг и мудрец он желает обладать сокровенными знаниями, однако, будучи правителем, не может не понимать, сколь гибельными они могут оказаться для его власти.

- Хорошо, - произнес после некоторого раздумья юноша, силясь осмыслить услышанное. - Допустим, власть имущие не особенно стремятся вступить во владение столь грозным наследством. Но скажи, ради чего было Маронде изготовлять столь хитрый ключ к своей сокровищнице? Ключ, "привыкающий" к своему первому владельцу?

- Это как раз объяснить нетрудно. От любого храма Амайгерассы до Танабага - путь не близкий, и если человек сумеет проделать его - значит, на огромной территории царит относительный мир и покой и знания древних не превратятся, едва явившись на свет, в орудия убийства. Опять же тут возникает и вопрос доверия посланцу. Ведь ни Белые Братья, ни Черные маги не пытались выкрасть кристалл Калиместиара из храма Амайгерассы в Исфатее, хотя уж правители-то их должны были знать о семи храмах, в которых хранилось семь ключей к сокровищнице. К слову сказать, я совсем не уверен, что Тайгар в конце концов не сумел правильно расшифровать "Книгу Изменений"...

- Ты хочешь сказать, что он мог послать своих подчиненных к сокровищнице, не предупредив их о том, кто должен отпереть ее дверь? - тихо спросил юноша.

- Почему бы и нет? У любого повелителя есть подданные, от которых он рад был бы избавиться под благовидным предлогом. Мерзки души человечьи, но души правителей многажды мерзостнее всех прочих.

- И все же ты помогаешь правителям империи добраться до сокрытых в сокровищнице Маронды знаний? - с упреком спросил Гиль.

- Пока что я пытаюсь помочь воссоединить кристалл с его владельцем, которого ты, кажется, тоже не прочь увидеть как можно скорее? Впрочем, судя по твоим рассказам, Мгала в Бай-Балане уже нет и встретиться вам в ближайшее время едва ли удастся. Зато ко мне мланго будут относиться теперь с надлежащим пиететом, и, полагаю, оба мы от этого только выиграем. А в дальнейшем... Задумал я показать им один фокус, когда "Кикло-мор" вновь повернет на юг, но тут мне понадобится твоя помощь. Кое-что ты умеешь, я видел. Кое-чему я тебя научу, и если после этого имперцы не станут нас на руках носить, значит, я уже вовсе из ума выжил. Вот послушай...

Ярдан Баржурмал, сын Богоравного Мананга и наследник трона его, въехал в Ул-Патар глубокой ночью. Вернувшегося в столицу империи с победоносной войны ярдана не встречала толпа ликующих горожан. Парчово-халатная знать не ожидала его с венками и цветами у Арки Свершений. Не трубили звонкоголосые, свернутые в тройное кольцо золоченые трубы, не ухали гигантские барабаны-горбасы, не гремели медные диски. Ни один желтохалатный служитель Предвечного не склонил перед сыном опочившего год назад Мананга чисто выбритую голову и не бросил под копыта его горбоносого дурбара священные листья бессмертника. Последнему, впрочем, Баржурмал был искренне рад - чем позже проведают ярунды о его возвращении, тем лучше.

Негоже было наследнику престола возвращаться в собственный дворец подобно вору, однако посланное "тысячеглазым" Вокамом донесение заставило Баржурмала спешить, бросить войско и пренебречь не только традициями, но и соображениями собственной безопасности. Дабы не терять времени и не привлекать внимание вездесущих жрецов Кен-Канвале, он взял с собой всего двадцать хван-гов, да и тем велел оставить копья и высокие грозные шлемы в лагере Китмангура, а оружие и панцири укрыть под темными плащами.

Ярдан не тешил себя надеждой, что возвращение его останется тайной для ярундов. Среди стражников-ичхоров, то и дело преграждавших путь маленькому отряду, найдутся, естественно, желающие выслужиться перед Хранителем веры, но едва ли доклады их достигнут ушей Базурута раньше рассвета, а к тому времени ярдан будет уже в малом дворце. Золотая раковина, хвала Предвечному, Базуруту пока не по зубам, и если тот не догадался устроить засаду... Хотелось бы думать, что до этого Хранитель веры еще не дошел, да как бы за глупые мысли умную голову с плеч не сняли...

Стальные подковы высекали искры из каменных плит, тяжкий скок дурбаров будил гулкое эхо в ущельях улиц, и если бы не тамга "тысячеглазого", даже знание самых секретных паролей не позволило бы ярдану и его людям добраться до центра столицы. Грозные окрики и блеск направленных в грудь всадников копий сменяли хмурые улыбки и поднятые в воинском приветствии руки, стоило ичхорам взглянуть на золотую пластинку с изображением "крылатого ока". Даже пронюхав о намерении ярдана вернуться в Ул-Патар, Хранитель веры не мог подкупить всех ичхоров, однако способен был поставить своих людей около Золотой раковины, и этого-то Баржурмал страшился больше всего. Поэтому, когда отряд его вырвался из окружения приземистых каменных зданий на простор Ковровой площади, он сразу заметил в дальних ее концах предательский блеск стали.

- К воротам, Келелук! К воротам! Этих тамга не остановит! - крикнул ярдан и хлестнул ладонью по крупу дурбара. Это животное он получил на указанном в донесении "тысячеглазого" постоялом дворе, и оставалось надеяться, что Вокам отобрал для его отряда лучших скакунов, ибо от скорости их зависела теперь не только жизнь верховых, но и судьба империи.

Хлынувшие справа и слева, с улицы Пестрых перьев, а затем и с Невестиной улицы всадники скакали в полном безмолвии, и длинные двузубые копья их яснее всяких слов говорили о том, что в переговоры убийцам вступать не ведено и, как бы ни развернулись события, пощады не получит ни ярдан, ни сопровождавшие его хванги. Базу-рут решил не дожидаться Священного дня и покончить со всеми связанными с престолонаследием вопросами одним ударом. Если яр-дан сгинет, ничто уже не помешает айдане объявить себя невестой Кен-Канвале и поручить управление империей служителям Предвечного...

- Мананг! Мананг! - взревели за спиной Баржурмала хванги и скинули по знаку Келелука плащи. Звездный свет заискрился на чешуйчатых панцирях телохранителей яр-дана, устрашающе блеснули рогатые полукружия боевых топоров, и Баржурмалу почудилось, что дурбары убийц замедлили бег. Кем бы ни были посланные Базурутом на злодейское дело люди, они заколебались. Ибо хванги были не только лучшими воинами империи, не только телохранителями, но и друзьями ярдана, и предпочли бы быть сто раз изрубленными, чем прослыть трусами или раззявами, не уберегшими своего господина.

За решетчатыми воротами окружающей Золотую раковину крепостной стены замелькали факелы, послышались возбужденные голоса, и Баржурмал подумал, что если "тысячеглазый" не заменил инвалидную команду дворцовых стражников своими людьми, то ни хванги, ни летевший как ветер дурбар не спасут его. Убийцы, посланные Хранителем веры, очнутся прежде, чем заспанные ветераны успеют зенки продрать, не говоря уж о том, чтобы распахнуть ворота...

- Смерть сыну рабыни! За веру! - взвыл предводитель отряда, вырвавшегося из Невестиной улицы, и со стороны улицы Пестрых перьев ему ответили недружно, но вдохновенно: - Ай-дана! Айдана!

- Вперед! - Баржурмал выхватил из ножен кинжал и кольнул им дурбара. Вперед, стервячий корм!

Краем глаза он видел, как хванги устремились наперерез норовившим взять его в тиски убийцам. Как сверкающие бабочки, блеснули метательные кольца, пропев песнь смерти, отыскали добычу дротики, а затем, подобно лопастям чудовищных мельниц, закрутились боевые топоры.

Звон стали, крики раненых дурбаров, стоны умирающих людей повисли над Ковровой площадью, и Баржурмал понял, что миг, который хванги должны были подарить ему по долгу службы и дружбы, истекает. И приостановленные ценой их жизней отряды всадников вот-вот обрушатся на него справа и слева. Обрушатся и раздавят, растопчут, изорвут в клочья перед самыми воротами, стражи которых до сих пор не сообразили, что их надобно не запирать на дополнительные запоры, а распахнуть перед своим господином...

- Выбора нет. Не знаю, умеешь ли ты летать, но придется тебе осваивать это искусство. Прыгай, во имя Предвечного! Прыгай! - крикнул он что есть мочи в ухо скакуна и вновь кольнул его кинжалом, ударил каблуками сапог.

Дурбар скосил налитой кровью глаз, и роняя клочья розовой пены, устремился ввысь, словно брошенный из пращи камень. В лицо Баржурмала прянула затейливо выгнутая из кованых бронзовых прутьев решетка ворот, сзади, словно стая бешенных слуг Агароса, злобно завопили упустившие жертву убийцы, и яр-дан почувствовал резкий рывок. Неведомая сила перевернула его через голову, и, теряя стремена, он понял, что летать дурбар не умел и в последний миг своей жизни так и не постиг этой птичьей науки...

- Ай-а-а!... - заверещал кто-то дурным голосом. Ярдан ткнулся во что-то мягкое, руку обожгло болью, и его покатило, поволокло по жестким каменным плитам. Мелькнули оранжевые огни факелов, испуганное лицо Кависа, перекошенные физиономии других стражников, которые, впрочем, тут же начали расплываться и таять, как утренний туман под лучами набирающего силу солнца.

- Очнись! Жив ли ты, яр-дан? Приди в себя! Первое, что он увидел, открыв глаза, была бездыханная туша дурбара, повисшая на остриях венчавших ворота пик. Потом ее заслонило усатое лицо Кависа, настойчиво вопрошавшего:

- Жив ли ты, мой повелитель? Жив? Лучше бы тебе укрыться во дворце, а ну как эти порождения Агароса начнут ворота ломать? Ты хоть встать-то можешь?

"О Предвечный, почему я не заменил этих пропивших свои мозги калек хвангами или хотя бы простыми ичхорами? Разве то, что они воевали рука об руку с моим отцом, дает им право быть такими кретинами?" - подумал Баржурмал и попытался приподняться.

- Могу, - криво усмехаясь, ответствовал он, чувствуя себя точь-в-точь как раздавленная лягушка. Однако, подхваченный десятком заботливых рук, наследник престола все же сумел встать на ноги и даже шагнул к воротам, но Кавис торопливо заступил ему дорогу:

- Не надо, мой повелитель! Там только эти... они... А вдруг случайная стрела? Или копье? Смотреть-то не на что, раненых они уже добили.

- Двадцать хвангов против... Сколько их там, этих выродков? Двести? Триста?..

- Они уходят! Уходят! - крикнул мальчишеский голос из воротной башни, и в тот же миг в нескольких шагах от яр-дана послышался жалобный стон.

- Это кто? Из моих? - Баржурмал подался вперед, силясь оттолкнуть скалой стоящего перед ним Кависа. Ощутил пульсирующую боль в раненой руке и, вглядываясь в вяло шевелящуюся около ворот массу, скрипнул зубами: не может это быть хванг. Все они там полегли. На площади. Все.

- Гукхав это. На него-то ты и свалился. Потому кости и не поломал, объяснил поддерживавший яр-дана стражник. - А руку, верно, об копье его распорол. Давай-ка перевяжу.

- Гукхав?.. Благодарю, Гукхав... Вовремя в нужном месте оказаться полезная способность. - Баржурмал рванул с шеи золотую цепь и сунул в руки одному из ветеранов. - Разделите. А ты, Кавис, веди во дворец.

Была глубокая ночь, и все произошло так внезапно, что стражники, полгода охранявшие пустой дворец отправившегося в военный поход яр-дана, спросонья не враз осознали, что стоящий перед ними грязный, покрытый пеной и кровью дурбара парень с побелевшим, исковерканным гримасой ненависти и горя лицом и есть сам яр-дан - будущий Владыка империи Махаили. Они болтали с ним как с равным, и лишь Кавис, глупый старый рубака, с первого взгляда признав Баржурмала, тщился сообразить, как же тот оказался здесь один-одинешенек, и что с ним теперь делать, и что вообще станется с империей, если наследники трона превращаются в дичь в собственной столице... К несчастью, изрядная доля ударов, полученная ветераном за долгие годы службы, пришлась на его многострадальную голову, отчего соображал он даже среди бела дня не слишком быстро, и ему понадобилось немало времени, дабы понять, что раненому яр-дану не к лицу тащиться во дворец пешедралом. Потребовалось некоторое время и на то, чтобы уговорить упрямого и к тому же слегка одуревшего от падения наследника престола сесть на принадлежащего стражникам ветхого одра, - словом, когда Баржурмал добрался наконец до дверей Золотой раковины, там его уже поджидал невесть как узнавший о возвращении яр-дана в столицу Вокам. И это оказалось большой удачей, потому что Во-кам соображал на редкость быстро и лучше всех других знал, как привести в чувство молодого мужчину.

Лекарь, банщик, умелая рабыня, теплая ванна, чистое белье, легкое вино и закуска появились в покрытых толстым слоем пыли покоях Золотой раковины вслед за Во-камом, несказанно обрадованным возвращением яр-дана в свой дворец, поскольку понимал, что возвратиться сюда живым и почти невредимым Баржурмал мог только чудом. И когда он сообщил об этом наследнику, тот не стал возражать, хотя знал, что на самом-то деле никакого чуда не было. А было двадцать отданных за него жизней, и был хорошо вымуштрованный, хотя и не умевший летать дурбар, и был толстый неуклюжий стражник, не успевший увернуться от яр-дана, рухнувшего ему на голову прямо с усеянного звездами неба.

Баржурмал не спорил и вообще старался помалкивать, пока мысли его не обретут надлежащую мыслям наследника престола ясность, пока голос не обретет твердость и слезы на щеках не высохнут. А потому ни лекарь, ни банщик, ни умелая рабыня не заметили ни смятения чувств, ни дрожи в голосе, ни слез на щеках яр-дана. Заметил все это лишь Вокам, не зря же он занимал пост "тысячеглазого". И заметив все это, Вокам решил, что кому-то очень скоро придется очень дорого заплатить за происшедшее нынешней ночью. И он, разумеется, был прав: травить наследника престола надобно умеючи, то есть до смерти, а иначе дело может оказаться вовсе бесприбыльным и даже убыльным. Особенно если наследник этот - сын рабыни. Ведь дети рабынь прощать не умеют.

Чем дальше от Бай-Балана уносили путешественников добрые кони, тем меньше селений попадалось на их пути, тем гостеприимней и радушней становились селяне. Понять их было немудрено - торговцы не часто наведывались к ним даже в погожее время года, а в канун дождей не появлялись вовсе, боясь увязнуть со своими повозками в непролазной грязи. Между тем в деревнях наступило время свадеб, гости же, как. известно, к счастью. Особенно прибывшие из такой дали, как Сагра. Подумать только - из-за моря приплыли, и так на обычных людей похожи! Пляшут, как все, и подраться на кулачках мастера, и байки потешные сказывать умельцы, а как девка, в мужские портки одетая, поет - заслушаешься! Хотя без девки-то, право слово, было б еще лучше. Из-за нее деревенские парни того гляди оглоблями друг друга охаживать начнут.

И начали бы, пожалуй, уж больно хороша была Лив, уж больно непохожа на сырых сельских девок, но, глядя на гороподобного Бемса, жрущего и пьющего за троих, даже самые охочие до сладкого молодцы умеряли свой аппетит и тискаться лезли к старым подружкам - не так интересно, зато зубы на месте останутся. Разумеется, могучая фигура дувианца не могла не произвести впечатление на деревенских девчат и молодок, а уж тот из кожи вон лез, дабы не разочаровать их при более близком знакомстве. Заглядывались девки и на северянина, было что-то этакое в серо-голубых глазах и вкрадчивых движениях его, хотя сам он на местных красоток посматривал без особого интереса, предпочитая бражничать с людьми пожилыми и солидными.

Что за корысть ему была слушать нескончаемую болтовню их, сказать трудно, ну да мало ли чудаков по свету бродит? Этому вот запало в голову разыскать своего брата, отправившегося с дюжиной телег в степь, чтобы торговать - с кем бы вы думали? - с нгайями! Оба братца, видать, не от мира сего, но старшему-то уже ничем не поможешь, а меньшого жаль. И статен, и ладен, личико, правда, немного подкачало, ну да ведь с лица не воду пить...

Рассуждая подобным образом, девицы, которым любой заезжий молодец казался привлекательней своих, с детства намозоливших глаза красавчиков, продолжали трясти перед Мгалом юбками и вилять бедрами, а тот слушал и слушал словоохотливых деревенских старожилов, хмелевших от собственных историй сильнее, чем от самого крепкого вина. С непостижимые терпением выуживал он из подвыпивших говорунов все, что те знали об обычаях и нравах чернокожих кочевниц, о племенах, взимавших ежегодную дань с деревень, о проезжавших с бай-баланского базара селянах, и картина похищения Батигар, равно как и ожидавшая ее участь, все ясней и ясней вырисовывалась перед внутренним взором северянина.

Старания его увенчались успехом, и в конце концов Мгал и его спутники добрались до деревни Нжига, где тоже, как и следовало ожидать, попали на свадьбу. С присущей ему дотошностью Мгал и здесь продолжал свои расспросы, которые, впрочем, едва ли могли добавить что-нибудь к тому, что удалось ему узнать о нгайях в других селениях. Слушая захмелевшего старосту, в третий раз принявшегося рассказывать о болезни сына, которого деревенскому знахарю насилу удалось спасти от неминуемой смерти, Мгал понял, что ничего нового о судьбе Батигар от хитрого Нжига не узнает. Старик был не настолько глуп, чтобы хвастаться продажей похищенной в Бай-Балане чужеземки перед первым встречным, тоже, кстати сказать, чужеземцем.

Лениво потягивая кисловатое вино, северянин думал о том, что мог бы найти способ заставить старосту подробнейшим образом поведать все-все о похищении Батигар и выдаче ее нгайям, но особой нужды в этом не было. Нжиг при всем желании не сумел бы им помочь, а мстить ему за содеянное представлялось Мгалу бесполезной тратой времени и сил. Он чувствовал себя далеко не безгрешным, чтобы судить других. Мысль о том, что он упустил из рук кристалл Калиместиара, не давала ему покоя. К тому же, если Бемс относился к поискам Батигар как к очередному приключению - дувианцу, казалось, все равно, куда плыть, идти или скакать, он везде чувствовал себя как дома и всюду оказывался желанным гостем, - то Лив с каждым днем становилась все мрачнее. И северянин вынужден был признать, что у девушки были основания считать его источником обрушившихся на нее бед. Что бы там ни пророчествовал Одержимый Хаф, не свяжись Дижоль с Мгалом, быть может, до сих пор топал бы по палубе "Забияки". Но если на этот счет у Лив еще могли быть сомнения и в гибели Дижоля северянин оказался повинен лишь косвенно, то плавание, забросившее их на бай-баланское побережье, было целиком на его совести. Бесславный конец "Забияки", гибель команды, а теперь еще эта скачка по выжженной солнцем степи...

Да, у Лив определенно были причины недолюбливать Мгала, и самое скверное заключалось в том, что он не представлял, как загладить невольную свою вину перед этой славной девушкой. Потопил корабль, погубил друзей, затащил на край света, и добро бы в поисках сокровищ! Так ведь нет, ибо преследование Батигар с каждым днем отдаляет их от первоначальной цели путешествия, которая, после утраты кристалла Калиместиара, должна казаться дувианке вовсе недостижимой...

- Мгал! К оружию! На помощь! - Донесшийся со стороны амбаров рев Бемса перекрыл гул застолья и заставил северянина вскочить на ноги. Окинув взглядом изломанную линию столов, стащенных к дому жениха чуть не со всей деревни, он убедился, что Лив на обширном дворе нет, отметил, что никто из гостей не обнажил припрятанное оружие, и огромными скачками ринулся к ближайшему амбару. Если уж Бемс зовет на подмогу, значит, дела его плохи и опасения Мгала, что похитители Батигар могли видеть ее на базаре в компании с дувиан-цами, были не напрасны. Не надо, ох не надо было ему слушать их и заходить в эту деревню...

Нажун, бывший среди тех, кто следил за Батигар, узнал Бемса, едва тот появился в деревне, ибо спутать с кем-нибудь здоровенного моряка не смог бы даже подслеповатый Нжиг. А узнав, сообразил, что пожаловали чужеземцы в их селение не случайно. Собравшиеся в доме старосты полторы дюжины самых уважаемых селян после недолгих споров решили, что незваных гостей, от которых надобно ожидать больших неприятностей, следует убить, а пришедшую с ними девку, когда придет срок, отдать нгайям. Вопрос заключался в том, порешить ли чужаков до свадьбы или после? И, поскольку омрачать торжество пролитием крови никому не хотелось - свадьба дело серьезное, и предварять ее убийством дурной знак, хуже которого и придумать невозможно, - умудренные мудростью мудрых советчики Нжига сговорились принять гостей как ни в чем ни бывало, попотчевать на славу, а уж после завершения всех обрядов избавиться от них самым простым и верным способом.

Разумеется, среди добропорядочных землепашцев желающих резать глотки спящим сыскалось не много, но ведь для такого дела отряд собирать и не нужно одного-двух охотников более чем достаточно. Первым, естественно, вызвался Нунж - старший сын Нжига, считавший себя обязанным показать, что ради односельчан готов на все, ибо метил он когда-нибудь после смерти отца тоже быть избранным в старосты. Второго убийцу найти оказалось труднее, но после того, как Нжиг, в очередной раз проявив природную мудрость, предложил в качестве награды дать герою во временное пользование пришедшую с чужаками девицу, Нажун поспешил заявить, что готов избавить деревню от толстомордого иноземца, еще на базаре показавшегося ему человеком недостойным осквернять землю своим присутствием. О том, что ему приглянулась светловолосая девица, он, понятное дело, говорить не стал, чтобы не озлоблять своего будущего тестя.

Словом, все было оговорено, чужаков приветили, свадьба удалась на славу, и задуманный план, к удовольствию Нжига и его земляков, в условленное время был бы приведен в исполнение наилучшим образом, если бы Бемс не надумал уединиться под навесом для сушки сена с женой некоего Джигала. Крутобедрая разбитная девка эта, вбившая себе в голову, что инструмент, коим снабдили боги зычноголосого великана, изрядно отличается от тех, которые имелись в распоряжении местных парней, решила проверить свои домыслы, нисколько не заботясь о том, понравится ли ее любознательность мужу. Ветреность драгоценной супруги не особенно поразила Джигала, однако радости при виде того, как она увлекает чужака в укромное местечко, он тоже не испытал и, отозвав в сторонку Нажуна, предупредил, что намерен немедленно прирезать "блудливого мордача, дабы другим не повадно было лазить под юбки замужних женщин". Нажун даже не пытался отговаривать ревнивого мужа от его затеи, поскольку догадывался, что тот уже не один год мечтает пришибить кого-нибудь из многочисленных любовников своей жены и не упустит случая сделать это безнаказанно. Вместо того чтобы вразумлять ревнивца, Нажун поспешил к Нунжу, который, будучи достойным сыном своего отца, тотчас собрал четырех более или менее трезвых приятелей и бросился с ними на подмогу Джигалу, справедливо полагая, что тому, может статься, понадобится помощь - чужеземец не был похож на человека, безропотно позволявшего кому бы то ни было лишить себя удовольствия жить на этом изобиловавшем вкусной снедью, крепким вином и ласковыми женщинами свете.

Сын старосты увлек бы с собой и Нажуна, но тот, блюдя собственные интересы, вовремя нырнул за спины веселящихся односельчан. Если он теперь же не позаботится о себе, то Джигал, убив чужака, потребует в награду светловолосую девку, хотя бы ради того, чтобы досадить своей любвеобильной супруге. Стало быть, он, Нажун, должен его опередить и успеть снять сливки до того, как несчастный рогоносец доберется до кувшина с молоком. Причем сделать это надо не привлекая внимания холодноглазого северянина, а значит, лучше всего, взяв в долю брата, подослать к светловолосой какую-нибудь девчушку, чтобы та отозвала ее подальше от пирующих, якобы по поручению мордатого чужеземца...

Пока Нажун готовился выманить Лив из-за свадебного стола, Джигал, не мудрствуя лукаво, вооружился вилами и начал подкрадываться к навесу, под которым расположились Бемс и его любознательная подружка. Разгоряченная ласками моряка девица и думать забыла о существовании ревнивого мужа, не раз застававшего ее наедине с другими мужчинами, однако Бемс, на собственной шкуре испытавший гнев разъяренных супругов, держался настороже и, заметив в ранних сумерках подкрадывавшуюся к навесу фигуру, не на шутку встревожился. Вид тщедушного землепашца мог в лучшем случае смутить, но уж никак не напугать бравого морехода, если бы не вилы в его руках, о многом поведавшие ушлому великану.

- Не твой ли это знакомец за нами подглядывает? - поинтересовался он, отстраняясь от девицы и мысленно ругая себя за то, что уговорил Мгала завернуть в эту последнюю из лежащих на их пути к землям нгайй деревню.

- Мой, - ответствовала пылкая любовница, продолжая ластиться к моряку, судорожно шарившему по хрусткой соломе в поисках ремня.

- И что же, он всегда за тобой с вилами бродит? - спросил Бемс, но дождаться ответа ему было не суждено, ибо Джигал, не утруждая себя речами, ринулся вперед, норовя всадить вилы в широкую грудь дувианца.

- Ах ты мешок с дерьмом! Что ж ты, дурень, с вилами-то на людей лезешь! Винища опился или бешеную муху проглотил? - заголосила подружка Бемса, едва не насаженная своим муженьком на острые зубья. - Прекрати! Прекрати немедленно!

Она попыталась прикрыть любовника своим полуобнаженным телом, но, получив страшный удар рукоятью вил в челюсть, с визгом рухнула в устланное Бемсовым плащом, заботливо приготовленное совсем для других целей гнездышко из соломы.

- Опомнись, друг! - воззвал Бемс к ревнивцу и, перебросив через шею найденный таки ремень, вцепился в древко двузубых вил, дабы не проткнули они его, как вертел куренка.

- Смрадная тварь! Какой я тебе друг, сальная харя?! Упокойник уж почитай, а все в товарищи добрым людям набивается! - брызжа слюной, вопил Джигал, силясь вырвать вилы из рук морехода.

- Да ты что, неужто из-за бабы жизни меня лишить хочешь? - притворно изумился Бемс, отпуская вилы в тот самый момент, когда незадачливый ревнивец изо всех сил дернул их на себя.

Джигал грохнулся наземь, но тут же вскочил на ноги и несколько раз яростно ткнул вилами, метя в лицо своему обидчику.

- Тебе, шакалий выкидыш, баба, а мне жена! Не лапал бы чужого, так дожил до утра, а так, видно, не судьба...

- Уж больно ты грозен, как я погляжу! - проворчал Бемс. Взмахнул сорванным с шеи широким кожаным ремнем раз, другой, и тяжелая бронзовая пряжка надежно заякорила вилы. Последовал резкий рывок, двузубец, словно живой, выпрыгнул из рук Джигала. - Значит, говоришь, не переживу я ночь?

Отшатнувшись от направленных в живот вил, Джигал вновь грохнулся наземь. В этот вечер он выпил пару кувшинов вина и был сильно разозлен на свою супругу, однако ни пьяным, ни ослепленным ревностью назвать его было нельзя. Увидев, что Бемс поднимает вилы для нового удара, он быстренько сообразил, что не следовало ему срывать праведный гнев на ком попало, и, не поднимаясь с карачек, начал поспешно отползать от грозного чужеземца.

- Вот так молодец, мачта тебе в задницу! Другой бы радовался, что дети у его жены героями родятся, на папу-засранца не похожими, а этот еще с вилами лезет! Ты их лучше заместо рогов на голову себе пристрой, вилоносец! захохотал Бемс, глядя на позорное отступление деревенского дурня. - Да ты погоди, ты жену-то свою тут не оставляй, коли так уж о ней печешься!

- Как же, печется он! Сам не жрамши и вам не дам-ши! - Поднявшаяся с сена девка лязгнула зубами, словно застывшая над костью собака, и, криво улыбнувшись Бемсу, побрела за растворившимся в сумерках мужем.

- Гм! Теперь-то они, пожалуй, и впрямь до утра ждать не станут! пробормотал дувианец и устремился к свадебным столам, чтобы предупредить Мгала и Лив о грозящей им опасности.

Лив, впрочем, ни в каких предупреждениях не нуждалась. По тому, как многозначительно переглядывались между собой деревенские парни, как косились они на Бемса и Мгала, как ощупывали ее саму похотливыми взглядами, она очень скоро поняла, что те замыслили какую-то пакость. Несколько раз девушка порывалась предупредить об этом своих беспечно веселящихся товарищей, но затем сообразила, что спешить некуда - до конца свадьбы, во всяком случае, им ничего не грозит, а потом все упьются до такой степени, что и вовсе забудут о чужаках. Рассудив, что до утра их вряд ли побеспокоят, а к тому времени они всяко успеют покинуть деревню, Лив отдала должное стряпне местных кухарок, и лишь когда какая-то девчушка, теребя подол измазанного сладким соком платьица, сказала, что ее зовет Бемс, подозрения девушки вспыхнули с новой силой.

Дувианца за столами действительно не было, но она видела, как он уходил с какой-то девкой, и сомневалась, чтобы ему понадобилась чья-то помощь, дабы осчастливить ее. Не дождались, стало быть, утра, с досадой подумала Лив и направилась было к Мгалу, однако в последний момент решила собственными глазами удостовериться, что деревенские затевают какую-то каверзу и недоброе перемигивание их - не плод ее разыгравшегося воображения. На самом-то деле, и она это прекрасно понимала, ей просто не хотелось лишний раз говорить с северянином, не обращавшим на нее ни малейшего внимания. Если она ему до такой степени безразлична, что он на нее лишний раз и не взглянет, - хотя для кого, спрашивается, как не для него, она на этих дурацких свадьбах поет, и пляшет, и прихорашивается, как девка на выданье, - так и пусть себе со стариками лясы точит, дожидается, когда ему нож между ребер всадят.

В глубине души Лив понимала, что нож в себя Мгал Никому всадить не позволит, что восхищается он ею не меньше деревенских парней и вообще она к нему явно несправедлива. И от сознания собственной несправедливости, означавшей, что втюрилась она в северянина как последняя дурища, Бемсу на смех, себе на горе, чувствовала себя Лив невыносимо гадко. Лучшим же способом обрести нормальное состояние духа было учинить какое-нибудь чудовищное безобразие...

- Ну, говори, где ждет меня мой большой толстый приятель? - обратилась она к девчонке-замухрышке.

- Во-он за тем сараем. - Девчонка вытянула руку, и по тому, с какой быстротой она затерялась среди пустившихся в пляс селян, Лив лишний раз убедилась, что кроется в ее словах явный подвох. И это очень хорошо, потому что глупо срывать злость на друзьях, но если уж кто-то сам нарывается на неприятности, грех этим не воспользоваться...

Нажун и его брат поджидали Лив между двумя сараями, место, если учесть их намерения, самое подходящее --никто ничего не увидит, никто ничего не услышит. Предусмотрительный Нажун прихватил с собой веревки и тряпку, которую можно будет использовать в качестве кляпа, брат его, впечатляющих размеров детина, считал, что подобные ухищрения не понадобятся.

- Дам ей разок по башке, и если девка понятливая, никакие веревки не понадобятся. А ежели непонятливая, дам ей два раза по башке. Тогда и самая тупая поймет, что ей делать надобно. Ежели она, конечно, придет.

- Придет, - пообещал Нажун, потому что ему очень хотелось, чтобы светловолосая пришла. Однако он, еще наблюдая за ней на бай-баланском базаре, понял, что девка эта крепкая и повозиться с ней придется.

- Оно и хорошо, что крепкая. А повозиться я люблю. Люблю перед этим самым аппетит нагулять, - отозвался брат, выслушав предупреждение Нажуна. Смотри-ка ты, и правда идет. Я-то думал, ты опять умничаешь, невесть что выдумываешь.

- Тш-с-с... - прошипел Нажун.

Глядя, как спокойно и самоуверенно, не горбясь и не поднимая плечи, вышагивает светловолосая, как высоко держит голову и, будто нарочно, выпячивает высокую грудь, Нажун ощутил приятное жжение в паху. Представил, как сорвет с гордой девки широкую, шитую по подолу и рукавам голубой нитью рубаху, как вытащит из коротких, едва доходящих до колен штанов, оставляющих открытыми сильные стройные ноги, и хищно ухмыльнулся. Да, эта не чета деревенским дурехам! Тем под длинные юбки руку запусти, они уж и ноги раздвигают, хошь с медом их ешь, хошь уксусом прежде полей. Эт-та не такая - орлом смотрит! Как-то смотреть будет, когда они ее раком поставят? Нажун вновь ухмыльнулся.

Был он хорош собой, и уверенная, жестокая красота его, равно как и нахальные повадки, действовали на девок неотразимо. Зная это, он в последний момент даже огорчился, представив, что, не приведи Полевой бог, и эта от улыбки его растает и окажется как все, мягкотелой и покладистой. Зачем тогда и затевать все было? Но улыбку при виде шагнувшей в проход между сараями Лив погасить не смог и так, хищно улыбаясь, и сказал, глядя в ее спокойное, с чуть нахмуренными бровями лицо:

- Попалась, голубка. Прикончили мы дружка твоего толстомордого. А теперь тобой займемся. Сама одежонку скинешь или помочь придется?

Он ожидал чего угодно, только не того, что светловолосая улыбнется. Улыбнется с этакой яростной радостью, от которой у Нажуна нехорошо дрогнуло сердце и трусливо поджались пальцы ног. Он чувствовал, что тут что-то не так. Знал даже, что именно, но отступать было поздно. И надоумил же Полевой брата привести, один на один, может быть, и сговорились бы, тоскливо пронеслось у него в голове. А в следущее мгновение так ничего и не понявший братан отодвинул его плечом и проворчал:

- Ишь, стерва, еще и лыбится!..

Нажун хотел крикнуть, остановить брата, однако тот уже ринулся вперед, подобно стоялому быку, учуявшему запах стельной телки. Завис над неподвижной девушкой, закрыл ее необъятной тушей своей, готовясь сграбастать, смять мощными лапищами, и замер... Девка выскользнула из-за его спины, и даже в сумерках Нажун увидел, как дымится кровь на длинном, похожем на шип голубой уйхэйской розы кинжале, оказавшемся каким-то чудом в ее руке. А потом тело брата начало падать, и, издав рык смертельно раненного хищника, Нажун прыгнул на мерзко скалящуюся девку и почти достал ее.

И достал бы наверняка, если бы холодный шип не пробил его грудь, не остановил, как сам он не раз останавливал стрелой орлов-пустынников, устремившихся за вылезшим из норки свистунком. Брат тоже умел мастерски бить птицу, и его-то беспощадную улыбку, появлявшуюся, когда натягивал он тугой лук свой, и увидел Нажун давеча на лице светловолосой. Узнать-то он ее сразу узнал и значение смертоносной улыбки понял, да что толку...

Похожий на оскалившегося курогрыза парень рухнул на землю, и Лив, гадливо морщась, вытерла о его штаны кинжал и спрятала под широкую рубашку, измаранную кровью неуклюжих братьев. Подумала, что завоют ведь об убиенных этих ублюдках девки поутру, найдутся коровищи... И уже повернулась, чтобы вернуться к свадебным столам, когда откуда-то из-за сараев донесся оглушительный рев Бемса:

- Мгал! К оружию! На помощь!

- Экий неумеха! Никак не научится без криков обходиться! - раздраженно проворчала девушка и, перепрыгнув через бездыханные тела, побежала между сараями, прикинув, что так скорее окажется подле моряка, обладавшего самой могучей глоткой по обе стороны Жемчужного моря...

Увидев вынырнувших из-за длинного приземистого амбара пятерых деревенских парней, вооруженных кто цепом, кто вилами, кто косой, Бемс понял, что на этот раз ему придется туго, и, не желая проверять, сколь ловко эти молодцы умеют работать своими излюбленными орудиями труда, издал великолепный вопль, заставивший товарищей поспешить ему на помощь. Нападавшие замерли, краска покинула их разрумянившиеся от вина лица, а желание забить неповоротливого чужеземца куда-то улетучилось. Когда же они разглядели в руках здоровяка вилы и сообразили, что Джигал, видимо, уже мертв и застать гороподобного крикуна врасплох не удастся, настроение их испортилось еще сильнее.

- Вперед, ребята, прибьем жирного мугла! - завопил Нунж, чтобы хоть как-то приободрить товарищей. Грозно взмахнул цепом, однако сам почему-то на Бемса не бросился. Вместо него вперед рванулись двое других: один размахивал косой так, будто всю жизнь только и делал что людей косил, другой, вооруженный трехзубыми вилами, не дойдя полдюжины шагов до Бемса, замешкался, а потом что было мочи метнул их в моряка, и это едва не стоило тому жизни.

Бемсу приходилось драться чем угодно и с кем угодно, и все же он не был готов к тому, что противник станет кидаться в него оружием еще до начала схватки. Увернувшись от летящего трезубца в самый последний момент, верзила длинно выругался, помянув мачты, якоря, Шимберлала и многих родичей сухопутных придурков, идиотизм которых способен погубить самого славного бойца, и обрушился на косаря. Сделав два-три выпада, он сумел кое-как приноровиться к непривычному оружию и принялся теснить хлипковатого противника, но тут Нунж и еще один парень с цепом накинулись на него слева, норовя прижать к амбару, а владелец схожих с Бемсовыми вил попытался зайти ему за спину. Звяканье и бряцание доморощенного оружия, равно как и настырность селян, начали нервировать бравого моряка, и, вспомнив свой первый, поразивший их воображение вопль, он собрался с духом и с блеском повторил его.

- Бей! - заорал Бемс так, что содрогнулись стены амбара, и, рванувшись из-под замершего над его головой цепа, ткнул оглушенного и оцепеневшего владельца косы в левую руку. Тот затравленно взвизгнул и, повторяя подвиг первого нападавшего, бросил косу в Бемса и кинулся со всех ног от непобедимого чужеземца. И поступил, как вскоре пришлось убедиться его товарищам, более чем разумно. Ибо неслышно вынырнувшая из-за спины обладателя вил пиратка точным ударом оборвала нить его жизни, а брошенный Мгалом нож заставил сына старосты выпустить цеп и мешком осесть на землю. Последний из атаковавших Бемса уронил свое громоздкое оружие и пустился наутек. Дувианца так и подмывало испытать себя в качестве метателя вил, но бравый моряк нашел в себе силы не поддаться искушению и опустил занесенную для удара руку.

- Что бы ни воображали о себе эти селяне, драться они не умеют. Ничего удивительного, что им приходится платить дань Девам Ночи, - буркнул он в свое оправдание, заметив в глазах Лив кровожадные огоньки.

- Если уж поднял оружие, так будь любезен - хоть худо, но дерись! возразила пиратка, поглядывая на прикинувшегося мертвым Нунжа с гневом и презрением. Она даже сделала к нему несколько шагов, но Мгал, вытащив из тела юноши нож, преградил ей дорогу и не терпящим возражений голосом произнес:

- Хватит! Сейчас здесь будет вся деревня, и нам очень повезет, если мы доберемся до лошадей и поклажи прежде, чем кто-нибудь из здешних умников догадается устроить засаду у конюшни.

- Ба! Тогда мы вырежем эту засаду, а потом вооружимся мечами и перебьем всех, у кого недостанет ума спрятаться, - весело ответствовала Лив, и, судя по ее виду, можно было не сомневаться, что именно так она и намерена поступить.

- Довольно крови. Пошли к лошадям.

- Им не надо было похищать Батигар. Каждый должен заниматься тем, что ему на роду написано, - примирительно заметил Бемс, шагая за северянином. Одним убивать, другим лечить, третьим воровать или пахать землю. А ежели все землепашцы вздумают принцесс похищать - что же это за жизнь будет? И главное зачем? Неужто в этой деревне мужиков нет, которые от своих баб избавиться не хотят? Не может такого быть! Или это не обычная деревня, а какой-то приют умалишенных... Ведь нгайям этим, как я понял, все равно: принцесса ли, селянка - лишь бы хорошенькой была, верно? Так хорошенькие в замужестве и есть самые вредины, это ж каждому известно!..

- Прекрати жаловаться на судьбу, старик, - сказал Лагашир, брезгливо кривя губу при виде слез, неудержимо катящихся по морщинистому лицу Нжига. - Ты получил по заслугам и винить во всем происшедшем можешь лишь себя самого. Деревня ваша не так бедна, как ты пытаешься нас уверить, и заплатить дань нгайям вы были в состоянии, не прибегая к похищению девушки. Или ты считаешь, что твои слезы стоят в глазах Всевышнего дороже ее слез?

- О чем ты говоришь, чужеземец? Трое убитых и двое раненых, один из которых мой старший сын, и все из-за какой-то похищенной девки, которой, клянусь своими очами, мы не сделали ничего худого! Мы встретили проклятых чужаков как дорогих гостей...

- Мужчин попытались убить, а девушку задумали тоже отдать нгайям, - в тон ему продолжал Эмрик. - Тебе надобно радоваться, что северянин не слишком щедро расплатился за подобное гостеприимство. Насколько я его знаю, он не любит предателей и привык отдавать долги сторицей.

- Откуда ты знаешь, что мы хотели?.. - взвизгнул старик и тут же упавшим голосом пробормотал: - Мои односельчане помимо скудоумия отличаются еще и болтливостью... Но давайте не будем поминать прошлое. Крарасуб сказал, что вы великие колдуны и можете спасти моего умирающего сына...

- Зачем нам спасать того, кто получил по заслугам? - удивленно поднял брови Лагашир. - В речах твоих не слышно раскаяния. Даже заливаясь слезами, ты продолжаешь лгать и винить других в собственных прегрешениях.

- Что ж делать? Годы сделали меня таким, что и на последнем суде я буду изворачиваться и юлить, словно уховертка, - старик покаянно развел руками. Однако я готов заплатить за жизнь Нунжа любую цену.

- А заплатить нгайям, стало быть, не мог? - саркастически поинтересовался Эмрик.

- Три лошади, припасы в дорогу и рассказ о том, что ожидает переданную нгайям девушку, - сказал Лагашир, не глядя на старосту.

- Вы получите лучших лошадей, которые есть в селении, хотя едва ли они сравнятся с вашими собственными, - смиренно пообещал Нжиг.

- Ничего, на смену сойдут, - утешил его Эмрик и, поймав вопросительный взгляд Лагашира, сообщил: - Мисаурэнь уже поднялась к раненому и просила тебя навестить его, как только ты сможешь.

Склонившаяся над Нунжем девушка оглаживала его спину чуткими пальцами, а деревенский знахарь, искоса поглядывая на нее, толок в стоящей на столе ступке какие-то травы, бормоча себе под нос не то заговоры, не то молитвы. Миниатюрная ведьма явно проигрывала в сравнении с тощим крючконосым Крарасубом, облик которого как нельзя больше соответствовал представлениям селян о том, каким должен быть колдун и врачеватель, однако Нжиг хорошо понимал разницу между внешностью и содержанием, и если уж сам знахарь сказал, что только эта девчонка способна излечить его сына, значит, так оно и есть. Крарасуб весьма дорожил славой искусного целителя и раз уж, отбросив гордость, посоветовал обратиться за помощью к черноволосой красотке, стало быть, прознал каким-то образом о великих дарованиях ее, превосходящих его собственные способности, и теперь староста готов был в лепешку расшибиться, молоком этой девке ноги мыть, лишь бы та взялась врачевать Нунжа. И она таки взялась, причем, сознавая, что времени терять нельзя, сделала это еще до того, как ему удалось договориться с чужаками о плате. А одно это уже говорило о многом...

Протиснувшись в комнату старшего сына следом за Лагаширом, старик во все глаза уставился на обнаженную спину Нунжа, левый бок которого, изуродованный ножевой раной, побагровел и вздулся. С замиранием сердца смотрел он на то, как руки девушки то оглаживали тело его сына, то, зависая над почерневшей, дурно пахнущей раной, начинали делать тянущие, хватательные движения. Нжиг видел, как вздымался и опадал вспученный бок Нунжа, как тело его покрывалось потом и вздрагивало от невидимых усилий ведьмы. Он догадывался, что она пытается очистить рану, хотя по нависшей в комнате тишине, застывшему словно изваяние Крарасубу и напряженной позе Лагашира не мог судить о том, насколько успешно продвигается врачевание.

Ему казалось, что длится оно бесконечно долго и ничего путного у девки не выходит, но вот почерневшие края раны начали расходиться, красно-коричневые струпья стали трескаться и ломаться. Знахарь, подхватив миску, сделанную из половинки сушеной тыквы, поспешно поднес ее к боку Нунжа, и из лопнувшей, обнажившейся раны хлынул смрадный желто-зеленый гной. Из груди раненого вырвался протяжный стон, Мисаурэнь охнула - ей, как видно, тоже приходилось нелегко. Лагашир, шагнув вперед, возложил ладони ей на плечи, а незаметно появившийся в комнате Эмрик подался было к целительнице, но та запела что-то протяжное и снова склонилась над Нунжем. Пальцы ее опять заскользили по спине, по рукам распростертого на ложе скорби юноши. Из раны выступила сукровица, которую Крарасуб тщательно промокнул чистой тряпицей. Прерывистое, со свистом и хрипом вырывавшееся из груди сына старосты дыхание выровнялось, зато пение ведьмы сделалось отрывистым, запинающимся, на осунувшемся лице залегли зеленоватые тени...

- Отличная работа! - промолвил наконец Лагашир, единственный из всех понимавший, что же именно совершила несостоявшаяся жрица Двуполой Ульши и скольких сил ей это стоило. - Пусти-ка, дальше я сам. Довольно ты уже поистратилась на этого молодчика.

Он мягко отстранил Мисаурэнь от ложа раненого, и тут же выросший за ее спиной Эмрик подхватил девушку на руки и унес в отведенную ей комнату. А Лагашир, в свой черед, опустил пальцы на спину Нунжа и заворчал-зарокотал что-то успокаивающее, похожее на шум прибоя. Он не был врачевателем, но, как любой Магистр, умел оказывать необходимую помощь раненым и чувствовал себя в состоянии завершить начатое ведьмой исцеление. Все необходимые процедуры были уже совершены ею, и ему оставалось только влить в юношу, бывшего совсем недавно на пороге Вечности, некоторое количество жизненной энергии, после чего отваров и компрессов Крарасуба будет достаточно для окончательного выздоровления. Все было бы значительно проще, если бы перед ранением старшему сыну старосты не пришлось пережить дрожницу и организм его не был истощен этой распространенной среди южан болезнью. Впрочем, тогда бы чужаков вряд ли встретили здесь столь радушно...

Мысль о том, что небольшое избиение местных драчунов, учиненное Мгалом и его спутниками, пришлось как нельзя более вовремя, вновь посетила Магистра, когда он, оставив Нунжа на попечение знахаря, спустился в трапезную, дабы подкрепить силы вином и стребовать со старосты выполнения второй части их уговора. Усевшись за стол и без аппетита ознакомившись с содержимым поставленных перед ним старостихой мисок, маг узнал от нее, что Эмрик велел принести пищу и питье к Ми-саурэни в комнату и сам из нее до сих пор не выходил, а Нжиг, убедившись, что жизнь его сына вне опасности, ушел в деревню, чтобы распорядиться о сменных лошадях для дорогих гостей, намеревавшихся поутру пуститься в путь, и привести Жужунару, жившую некогда среди Дев Ночи.

- Шустрый старикан... - пробурчал Лагашир, ничуть не удивляясь расторопности старосты. Получив от чужаков желаемое и уверовав в их могущество, тот, конечно же, постарается как можно быстрее спровадить незваных гостей со двора. Что же касается Эмрика и Мисаурэни... По тем взглядам и прикосновениям, которыми они обменивались, Магистр давно понял, что рано или поздно эти двое захотят уединиться, и был даже рад, что произошло это именно сейчас. У девчонки будет время восстановить затраченные на врачевание Нунжа силы, а Эмрик поможет ей в этом лучше самых мудреных снадобий... Хорошо бы еще эта Жужунара действительно поведала что-нибудь полезное о Девах Ночи, ибо чем больше он будет знать о них, тем легче сумеет отыскать Мгала и кристалл Калиместиара. Кстати, о кристалле...

Припоминая разговор с городским судьей, Лагашир начинал склоняться к мысли, что Мартог знал и о Мгале, и о ключе к сокровищнице Маронды значительно больше, чем счел нужным рассказать ему. И это Магистру очень не нравилось, поскольку Мартог явно был подкуплен имперцами, а те обычно не совали нос в дела живущих на берегах Жемчужного моря народов. Если же они тоже решили принять участие в охоте за кристаллом, это могло сильно осложнить жизнь как Мгалу, так и самому Лагаширу... Надо было ему потрясти Мартога как следует, знал он что-то этакое о кристалле. Знал и не зря повернул разговор так, что собеседнику не оставалось ничего иного, как спешно сбираться в погоню за северянином. М-да-а-а... Не оказалось бы впоследствии, что умолчал бай-баланский голова о самом главном. Хотя о чем он мог умолчать. Магистр, сколько ни размышлял на эту тему, догадаться не мог...

- Лошади готовы, а это вот Жужунара, - радостно сообщил Нжиг, появляясь на пороге и подталкивая к Лагаширу дряхлую старушенцию с острыми маленькими глазками. - Она тебе все что хочешь о нгайях расскажет. Ее только спроси о них, весь вечер языком молоть будет.

Усадив старуху подле Магистра, Нжиг, прихватив с собой жену, выскользнул из трапезной, сославшись на то, что должен позаботиться об обещанных припасах, которые понадобятся путешественникам. Жужунара, окинув заставленный всевозможной снедью стол, одобрительно закивала головой, покрытой редкими, похожими на птичий пух, совершенно седыми волосами, и принялась запихивать в беззубый рот вымоченный в винном уксусе бухмат, соленые ортилы, начиненные песочными грибами, и сладкие стебли турнара. У Лагашира создалось впечатление, что вкуса этих отменно приготовленных кушаний старуха не различает и движет ею не голод, а жадность, сознание того, что, быть может, и не придется ей больше никогда в жизни полакомиться столь изысканными блюдами.

Ожидая, пока Жужунара насытится, Магистр задумчиво крутил на пальце кольцо Тальога, оживление которого едва не погубило его. Ловец Душ сделал свое дело:

в черном, оправленном в серебро камне вспыхивали и гасли похожие на далекие звезды искорки. Лагашир сумел совершить то, что давно уже не удавалось ни Черным магам, ни волшебникам и колдунам, не пожелавшим служить Черному Магистрату. Но удастся ли ему довести задуманное до конца? Стоило ли задействовать Ловца Душ и брать на себя такую страшную ответственность, если путешествию их не видно конца и несть числа опасностям, подстерегающим его на пути к сокровищнице Маронды? И ежели даже удастся ему завершить начатое, будет ли результат соответствовать его чаяниям?..

- Нжиг велел мне ответить на все твои вопросы, - прервала затянувшееся молчание насытившаяся старуха и ткнула пальцем в сторону Лагашира. - Спрашивай, чужеземец, и если байки сумасшедшей Жужунары смогут доставить тебе удовольствие, я буду болтать хоть до утра.

- До утра - это, пожалуй, слишком долго. - Магистр взглянул в окно: небо затянули низкие серые тучи, но до вечера было еще далеко. Подумал, что хорошо было бы как следует выспаться - когда-то теперь посчастливится увидеть крышу над головой, - и попросил: - Расскажи мне про нгайй. Говорят, ты жила среди них и знаешь привычки и обычаи Дев Ночи.

- Знаю, - подтвердила старуха, оторвала от пышной лепешки кусочек и опустила в кружку с вином. - Около двадцати лет я жила в их шатрах, и хотя было это давным-давно, едва ли обычаи нгайй сильно изменились с тех пор. Время течет медленно, это люди стареют слишком быстро. Нгайй захватили меня, когда мне было двенадцать или тринадцать лет. Тогда еще не все деревни платили им дань и набеги их были делом обычным. Они захватывали мужчин, женщин и детей, надеясь, что рабы будут ковать для них оружие, изготовлять ткани и посуду, не задумываясь о том, что в голой степи не устроишь кузницу и не поставишь гончарную печь. А прясть бычью шерсть, так же как и выделывать шкуры, их собственные мужчины были большими искусниками... Да, от захваченных рабов нгайй получали мало пользы. Непривычные к кочевой жизни селяне часто болели и умирали. Кое-кому удавалось сбежать от кочевниц и вернуться в Бай-Балан, и лишь немногие, подобно мне, сумели приспособиться к обычаям нгайй, в большинстве своем не таким уж диким, какими их пытаются представить Нжиг и все остальные,

- И все же ты в конце концов тоже сбежала от Дев Ночи, не так ли? спросил Лагашир.

- Сбежала, - согласилась Жужунара, отправляя в рот размоченный в вине кусок лепешки. - И это была самая большая глупость, которую я сделала в своей жизни. Ибо мужчина, ради которого я сбежала от нгайй, умер, пробыв моим мужем всего два года. Боги сыграли с нами скверную шутку: ему деревенская жизнь пришлась по вкусу, но он умер. А я живу, хотя мне-то здешние порядки совсем не по нраву.

- Почему же ты тогда не вернулась к Девам Ночи?

- Чтобы быть принесенной в жертву сыновьям Оцулаго? Или если придусь им не по вкусу, стать рабыней-отступницей и быть отданной на потеху мужчинам нгайй? Нет, лучше уж доживать свой век здесь. - Старуха тяжело вздохнула, глядя куда-то вдаль, мимо Лагашира.

- Расскажи мне, кто такие сыновья Оцулаго и почему Девы Ночи приносят им в жертву женщин и девушек? - Магистр уже знал, что Батигар должна была быть принесена в жертву, но кому, во имя чего и главное - где нгайй собирались совершить жертвоприношение, он мог только догадываться.

- Поверишь ли ты мне, если я скажу тебе, что сыновья Оцулаго - крылатые мужчины, живущие на вершинах Флатарагских гор, которые нгайй называют горами Оцулаго? Люди принимают мои рассказы об уроборах за бредни выжившей из ума старухи, однако я собственными глазами видела их, и не один раз! Поверить в их существование не могут даже мои односельчане, и я не стала бы толковать о них чужеземцу, если бы сам ты не спросил меня о сыновьях Оцулаго...

- Напрасно ты считаешь, что я не верю тебе, - успокаивающе проговорил Лагашир, наполняя вином опустевшую кружку Жужунары. - Если существуют на свете глеги, морские вишу и чудеса Мью-Морена, то почему бы не обитать во Флатарагских горах крылатым людям? Более того, упоминания о них встречались мне в старых летописях, и с я радостью выслушаю все, что ты сможешь припомнить об этих... уроборах.

- Ну надо же! Сподобили боги дожить до встречи с человеком, который не считает меня спятившей дурой! - Старуха громко шмыгнула носом и, хлебнув вина, продолжала:

- Я поведаю тебе о жертвоприношении и о том, как этими вот глазами видела крылатых сыновей Оцулаго, о котором нгайи рассказывают, что был он мужем могучей богини Омамунги. От их союза и появились будто бы первые чернокожие кочевники, которым жившие в любви и согласии боги от веку помогали словом и делом. И так продолжалось бы и впредь, кабы не прельстился Оцулаго красотой крылатой девы Юкалимбы. Обитала эта дева на далеком севере, где небесный шатер протыкают покрытые снегом горные вершины, и потому сама была светлокожа и холодна. Чуралась она и людей, и богов, а горы свои покидала лишь раз в год, чтобы отправиться с холодного севера на жаркий-жаркий юг, где горько-соленые волны Великого Внешнего моря омывают берега сказочных Солнечных островов. Долог и труден был ее путь с севера на юг, труден и долог с юга на север, и, чтобы дать отдохнуть прекрасным своим белоснежным крыльям, всего один раз опускалась Юкалимба на землю и делала это всегда в одном и том же месте - в горах Флатараг. Там-то и повстречал ее однажды Оцулаго. Увидел деву-птицу и не смог отвести от нее глаз. Увидел и влюбился без памяти. И так он был хорош собой, что холодная, как снег, укрывающий горные вершины ее родины, Юкалимба тоже полюбила его. И вместо того чтобы лететь на юг, осталась во Флатарагских горах и стала жить с Оцулаго, который, очарованный прелестями девы-птицы, и думать забыл о грозной и ревнивой божественной супруге своей и о потомках своих чернокожих кочевниках.

Сильно разгневалась на мужа Омамунга. Поведала она об учиненной ей обиде дочерям, и внучкам, и правнучкам своим, и те изгнали мужчин из шатров своих и велели им убираться из степей своих. И ушли мужчины. Не могли они противиться женам, и матерям, и дочерям своим, ибо вдохнула в них Омамунга великую ярость и великую силу. Прогнали они мужчин, а тех, кто не захотел уходить, обратили в слуг и рабов и обращаться с ними стали хуже, чем со скотом бессловесным. - Старуха замолчала, а магистр скорбно покачал головой и промолвил:

- Какая печальная история!

- Печальная, - согласилась Жужунара, пристально глядя в глаза мага. Лагашир, однако, не думал смеяться, и она продолжала:

- Омамунга многому научила своих дочерей, и те зажили лучше прежнего, и длилось их счастье до тех пор, пока до Оцулаго не дошли вести о происшедших в шатрах кочевников переменах. А дошли они до него не скоро, ибо понесла от возлюбленного своего Юкалимба и в положенный срок разрешилась тремя крылатыми сыновьями. Родив Оцулаго сыновей, дева-птица умерла, причем одни говорят, что умерла она родами, а другие называют совсем иную причину. Дескать, не просто так летала она ежегодно в такую даль, а дабы припасть к бьющему на одном из Солнечных островов источнику вечной молодости, благодаря которому жила уже на свете много-много веков, хотя и не была бессмертной. Будто бы так увлеклась она Оцулаго, что откладывала и откладывала со дня на день свой полет на Солнечные острова, а когда все же надумала лететь, не смогли изящные крылья ее поднять в воздух отяжелевшее, располневшее от трех зреющих в ней сыновей тело...

Долго горевал о светлокожей деве-птице Оцулаго, потом занят был воспитанием крылатых сыновей, и лишь когда вошли они в юношеский возраст, обратил он взор свой в бескрайние степи. Вгляделся в клубящуюся над степью пыль и узнал, что содеяла его божественная супруга. Узнал и едва не задохнулся от гнева. Ибо любил он чернокожих правнуков своих ничуть не меньше, чем крылатых сыновей. И взъярился Оцулаго на своих внучек и правнучек за то, что изгнали они мужей, и отцов, и сынов своих из шатров и земель, которые завещал он им. И сказал крылатым сыновьям своим: "Отныне нарекаю я кочевниц этих нгайями Девами Ночи и лишаю их любви и опеки своей! Пусть станут они добычей вашей и не дрогнут сердца ваши от жалости к слезам и мольбам их. Да убоятся они вас и бегут в великом страхе пред лицом вашим. Вы же поступайте с ними, как крылан-стервятник с землеройками и пискунами, и не страшитесь возмездия. Ибо те, кто прогнал родичей своих из шатров и земель их и обрек мыкать горе в чужедальних краях, заслужили кару небесную, и даже грозная Омамунга не способна ныне защитить внучек-правнучек и нарушить тем закон Воздаяния, по которому будет в свой срок каждому отплачено добром - за добро, любовью - за любовь, а за ненависть - ненавистью и за зло - еще большим злом. Злом неслыханным!"

Сказав так, Оцулаго исчез. Одни говорят, что отправился он проведать своих ушедших на север чернокожих потомков, да так и остался с ними. Другие сказывают, будто влюбчивый бог этот обзавелся новой подругой, а третьи утверждают, что и его не миновало Воздаяние и утратил он свою божественную сущность за измену супруге своей Омамунге.

- Любопытная история, - заметил Лагашир, подливая в кружку замолчавшей Жужунары вина.

- Кому-то это может показаться забавными россказнями, но нгайи свято верят, что именно так все и было. Они до сих пор лишь шепотом осмеливаются рассказывать, сколь ужасны были обрушившиеся на них, по слову Оцулаго, крылатые сыновья его. И каждый год исправно приносят им в жертву девушек и женщин, которых уро-боры утаскивают в свои высокогорные гнездилища. Я сама видела, как они это делали, и жуткое зрелище до сих пор стоит у меня перед глазами... А предпочитает Народ Вершин девушек со светлой, да-да, светлой кожей!

- А что будет, если Девы Ночи откажутся приносить жертвы уроборам?

- Будет то же, что было прежде. Сыновья Оцулаго начнут похищать нгайй, истреблять их скот. Кто им, крылатым, вольным как ветер, помешать может? Старуха осклабилась беззубым ртом и подмигнула магу: - Одно дело, когда уроборам чужачек или своих неугодных отдают, и другое - ежели они без разбору кого ни поподя хватать станут. Так ведь летуны эти и Мать рода, и Мать племени сцапать могут! Во потеха-то будет! Представляешь? Охо-хо-хо! - Жужунара пискляво рассмеялась, погрозила Магистру кривым узловатым пальцем, и Лагашир понял, что старуху начало развозить. Еще немного-и она примется нести околесицу, пора переходить от легенд и преданий к дням сегодняшним и делам насущным.

- Стало быть, уроборы эти Девам Ночи не по зубам и приходится им от сыновей Оцулаго откупаться, подобно тому как от них самих селяне откупаются. А где эти жертвоприношения происходят? И на что крылатым мужам бескрылые Девы надобны?

- Ох, шутник! Ну шутни-ик! Зачем, спрашиваешь, мужикам, хоть у них крылья к спине, хоть плавники приставлены, девки надобны? Ай да вопрос! Старуха открыла рот, словно собираясь разразиться неудержимым хохотом, разок на пробу - хихикнула, потом лицо ее сморщилось, пальцы судорожно забегали по вороту бесформенной мешковатой хламиды, и она, не глядя на мага, торопливо зашептала: - Я почем знаю - зачем? Может, для этого самого, для чего и всем? Может, чтобы жрать бедняжек или по потрохам их ворожить, судьбу свою угадывать?.. А может, с горных круч скидывать, глядеть, как они оземь шмякаться будут?.. Украшения из их зубов делать, кожей ихней крылья свои вампириные латать или еще для чего? То мне неведомо. О чем знаю, о том и сказываю. А о чем не ведаю...

- Твоя правда, - махнул рукой Лагашир. - Сказывай, о чем ведаешь. Страсти да глупости всякие оставь тем придумывать, кто ни нгайй, ни уроборов этих и в глаза не видывал.

Дождь лил не переставая три дня кряду, и все это время нгайи почти безвылазно просидели в своих шатрах. Бар-вар был великим бедствием и великим праздником, справлять который нгайи привыкли испокон веку. Ливень был бедствием для тех, кого он застал посреди степи, и праздником для всех остальных, знавших, что после дождей голая, выжженная солнцем, пыльная и местами потрескавшаяся земля превратится в огромный цветущий луг, на котором вволю порезвится и разнообразное зверье и охотники.

Три дня и три ночи провели Батигар и Шигуб в, большом шатре, обитательницы которого лишь ненадолго прерывали их уединение. Обменявшись с соплеменницей несколькими фразами, они, смеясь и понимающе переглядываясь, исчезали в дожде так же стремительно, как и появлялись. Казалось, они не видят ничего противоестественного в том, чем занимается их подруга со светлокожей девушкой, и так оно, по словам Шигуб, и было на самом деле. Девы Ночи прекрасно обходились без мужчин и были твердо убеждены, что изготовленные из тщательно отполированного дерева и кости жезлы могут доставить им несравнимо большее удовольствие, чем те орудия, которыми меньшая половина их племени была наделена природой от рождения. В том, что мужчин в племени действительно немного, Батигар убедилась, когда нгайи, пользуясь тем, что дождь временно прекратился, свернув шатры, двинулись к Флатарагским горам.

Две сотни единорогов, на каждом из которых восседало по две, а то и по три всадницы, представляли собой внушительное зрелище, и сотня быков с грязной и мокрой, напоминавшей нищенские лохмотья шерстью выглядела рядом с ними куда как неказисто. Полтора десятка затравленно поглядывавших на нгайй пастухов произвели на Батигар еще более жалкое впечатление, чем быки, и породили у девушки самые скверные подозрения.

- Это что же, все мужчины вашего племени? - обратилась она к Шигуб, которая, сидя перед принцессой на длинном седле, легонько почесывала древком копья за ухом несшего их по морю грязи гвейра.

- Нет. Еще полсотни дармоедов пасут быков в предгорьях под присмотром рода Агропы.

Со слов Шигуб Батигар знала, что основным богатством нгайй являются мохнатые быки, стада которых еще до начала сезона дождей Девы Ночи отгоняют к подножию Флатарагских гор - единственному месту, где те могут отыскать корм в это время года. На вопрос, почему вместе со стадами не откочевывает все племя, охотница отвечала весьма уклончиво, и принцесса поняла лишь, что все племена нгайй раз в год в строго установленном порядке должны подойти к слиянию двух рек, Сурмамбилы и Ситиали, для совершения некоего священного обряда. Что это за обряд, чернокожая дева говорить не пожелала, а принцесса не стала настаивать, решив, что и так замучила Шигуб расспросами и со временем все прояснится само собой.

- Всего, стало быть, шестьдесят-семьдесят мужчин? Но почему так мало? И куда делись все остальные? - Батигар приготовилась услышать что-нибудь ужасное, памятуя слова Нжига о том, что мужчин своих Девы Ночи за людей не считают, и была приятно удивлена, когда Шигуб ответила:

- Никуда не делись. Куда им деваться в степи? И вовсе их не мало. Дармоедов сколько ни родится - всегда много!

За время, проведенное наедине, девушки стали значительно лучше понимать друг друга, и все же порой ответы чернокожей охотницы ставили принцессу в тупик.

- Я не знаю, куда они могут деться, но мальчиков и девочек рождается обычно поровну. Одинаковое количество тех и других, - Батигар жестами постаралась пояснить свою мысль. - И если у вас на десять женщин приходится примерно один мужчина, значит, с остальными что-то случилось?

- У вас поровну! - Шигуб обернулась и ткнула пальцем в грудь принцессы. - Я слышала - глупый обычай. Мы не хотим поровну, - ндийя! - зачем нам дармоеды? Нужны красивые, сильные женщины. Так? Женщина берет мужчину, поит тридцать дней настоем ойры-тайи. Потом делает с ним, что должно. Потом Мать рода говорит над женщиной завещанные Омамунгой слова. Потом женщина рожает девочку. Та, кого не любит Омамунга, рожает дармоеда. Все указывают на нее пальцем. Кто-то жалеет. Ужасно глупо рожать дармоеда. Женщину, родившую двух дармоедов, отдают Сынам Оцулаго. Или мужчинам. Сильно виновата перед Матерью Всего Сущего. Поняла?

- Поняла, - растерянно пробормотала Батигар, едва веря ушам своим. - А кто такие Сыновья Оцулаго?

- Да-да, расскажи ей, кто такие Сыновья Оцулаго! И какая участь ожидает ее, когда мы придем к скале Исполненного Обета! - неожиданно вмешалась в разговор девушек скакавшая бок о бок с ними Очивара.

- Кондовиву! Старехе це-це джуа! Кто ждал твоих советов, кабиса? Шигуб смерила Очивару гневным взглядом. - Следи за тем, что делается под пологом твоего шатра, и оставь меня в покое!

- Гай! Ты хочешь сделать рабыне сюрприз и потому не говоришь об уготованной ей участи? Заботливая, добрая Шигуб! Но, может быть, ты забыла, что эта смазливая рабыня принадлежит всему племени, а не тебе одной? - Очивара говорила на языке жителей Края Дивных Городов, желая, по-видимому, чтобы Батигар понимала, о чем идет речь. - Я хочу, чтобы эту ночь она провела в моем шатре. Мои маджичо желают знать, чем она приворожила тебя? Белая дева научит нас любви белых женщин, а мы... Мы тоже ее кое-чему научим! Мы устроим для нее сасаа кууме, пусть все племя услышит, как она кричит от счастья!

- Учави! До скалы Исполненного Обета она моя! Если хочешь взять ее в свой шатер, мы будем биться - маеша! Тендуноно ники нийоте! Мванамуке усики хата, кабиса! Оцулаго намна, вачави унемпо! - яростно прошипела Шигуб, и тут Батигар, и без того испуганная перепалкой, к которой с интересом прислушивались скакавшие поблизости Девы Ночи, поняла, что в самом недалеком будущем ее ждут крупные неприятности.

В объятиях Шигуб она как-то не задумывалась о завтрашнем дне, потрясенная неистовой страстью чернокожей Девы, но теперь грядущее рисовалось ей в самых мрачных тонах. Как бы ни относилась к ней Шигуб, она была и остается рабыней, собственностью этих чернокожих кочевниц, которые, судя по всему, намерены принести ее на скале Исполненного Обета в жертву каким-то Сынам Оцулаго. А до этого Очивара желает сделать с ней в своем шатре то же самое, что учинили некогда "жеребцы" в подземной тюрьме чиларского торговца людьми...

От этой мысли и вызванных ею кошмарных воспоминаний принцесса содрогнулась и что было сил вцепилась в Шигуб.

- Ты... ты ведь не отдашь меня этой гадине? Чернокожая Дева промолчала, и Батигар с ужасом поняла, что надеяться не на что и, что бы Шигуб ни говорила, едва ли она станет портить из-за нее отношения со своими соплеменницами. Если им нужна рабыня для совершения какого-то жуткого ритуала, то какая резница, в чьем шатре она проведет следующую ночь?..

Не отвечая принцессе, Шигуб в бешенстве ударила древком копья по брюху гвейра, прикрикнула не него и погнала подальше от Очивары. Батигар же, сознавая, что у нее есть лишь один выход не превратиться в игрушку всего этого племени чернокожих развратниц, наклонилась к Шигуб и, ловко выхватив из висящих на поясе охотницы ножен широкий обоюдоострый нож, примерившись, со всей силы вонзила его себе под левую грудь. То есть ей показалось, что вонзила, потому что на самом-то деле свет у нее в глазах померк от точного удара, которым Шигуб выбила принцессу из седла.

Спрыгнув с гвейра, охотница вырвала нож из рук Батигар и, извлеча принцессу из грязи, перебросила поперек длинного двойного седла. Не обращая внимание на заливающихся смехом соплеменниц, Шигуб вскочила на гвейра позади Батигар и погнала могучее животное вперед. События неслись вскачь, и она оказалась не готова к тому, чтобы направить их в нужное русло. Но кто мог предположить, что сердце ее всего за несколько дней прикипит к светлокожей рабыне, в речах и любви столь непохожей на Дев Ночи? Кто знал, что Очивара начнет ревновать Батигар к своей бывшей любовнице? Как, наконец, сама она осмелилась бросить вызов кабисе? Вачави унемпо - поединок чести - для побежденной мог кончиться либо смертью, либо принесением ее в жертву Сыновьям Оцулаго. И нечего было и думать выйти из него победительницей - Шигуб слишком хорошо знала ловкость и крепость рук Очивары. Исход вачави унемпо был предрешен - сочувствующие и недоумевающие взгляды подруг свидетельствовали о том, что последствия совершенной ею глупости ни у кого не вызывали сомнений.

Шигуб вспомнила, как посерело лицо Очивары: похоже, кабиса - лучшая охотница рода Киберли - тоже не ожидала, что ревнивая выходка ее может повлечь за собой вызов на бой. Да и как могла она предположить, что дело примет столь серьезный оборот и Шигуб вступится за рабыню, если ту через несколько дней все равно отдадут крылатому Народу Вершин?..

Помогая пришедшей в себя Батигар усесться в седло, охотница мимоходом смахнула грязь с ее обнаженного плеча и, ощутив внезапный прилив нежности к своей светлокожей подруге, неожиданно поняла, что в глубине души, еще до ссоры с Очиварой, твердо решила: девушка эта не будет принесена в жертву на скале Исполненного Обета. Упоминание кабисы о сасаа кууме лишь подтолкнуло ее к действию, ибо мысль о том, что кто-то еще будет касаться этих плеч, этого живота, была ей совершенно непереносима. И теперь у них с Батигар оставался только один путь к спасению...

- Зачем ты помешала мне? Не захотела лишать удовольствия своих чернокожих подружек? - Принцесса попыталась стереть со щеки грязь и вместо этого размазала ее по всему лицу.

- Теперь ты такая же чернокожая, как они! - рассмеялась Шигуб горловым смехом и прижала Батигар к себе. - Не бойся, Очивара и ее маджичо не доберутся до тебя. Мы дождемся сумерек и убежим. Смотри, небо опять потемнело. Если пойдет дождь, мы сбежим еще до вечера. И никто не сумеет нас догнать.

Глядя на неспешно трусящих по раскисшей земле гвей-ров, Шигуб не сомневалась, что именно так все и произойдет. Никто не заподозрит ее в намерении бежать, раз она бросила вызов Очиваре: ни одно племя нгайй не примет беглянку, уклонившуюся от поединка чести. Если же все уверены, что бежать ей некуда, то и следить за ней не станут. А когда исчезновение ее будет замечено, погоня, конечно же, бросится на северо-запад, в направлении Бай-Балана, ведь именно там находится родина Батигар и, значит, там беглянки могут рассчитывать получить помощь и приют. Но они перехитрят погоню! Шигуб радостно ухмыльнулась, поскольку доподлинно знала, что отряд преследователей поручат возглавить Очиваре, а ход мыслей и действия своей бывшей возлюбленной она научилась угадывать на день вперед, потому-то ей в конце концов и прискучило жить в одном шатре с кабисой рода Киберли. Сила и ловкость ее поистине велики, но ей никогда не придет в голову, что беглецы решатся сделать плот и отправиться на нем вниз по Ситиале, на юго-восток, туда, где в свод небесного шатра упираются вершины гор Оцулаго...

Дождь лил, лил и лил, и настал момент, когда Мгал потерял всякую надежду на то, что когда-нибудь этот ливень прекратится. Подхваченная в одной из деревень дрожница нещадно трепала его могучее тело, в помутненном сознании всплывали лица и речи давно позабытых людей, и временами он переставал понимать, где же обретается его сотрясаемая крупной дрожью плоть: в Облачных горах, поселении дголей, деревне ассунов или в горе кротолюдов. Выныривая из болезненного забытья, он раз за разом видел одну и ту же серую, залитую дождем степь и бредущих, утопая по бабки в грязи, лошадей своих товарищей. Чтобы не выпасть из седла, он привязал ноги к стременам, а Лив с Бемсом по очереди вели его лошадь в поводу, молча страдая от того, что ничем не могут помочь северянину.

Несмотря на предупреждения местных жителей, никто из них не мог представить, что такое сезон дождей в голой степи, где нет ни клочка сухой земли, ни корма для лошадей - ничего кроме льющейся с неба воды. Одежда их давно промокла до нитки, и негде было ее обсушить, взятые в дорогу припасы раскисли и начали плесневеть и пованивать, и нечем было их пополнить. В бескрайней степи не сыскать было места для ночлега, и даже если бы путешественники захватили с собой шатер или палатку, едва ли они рискнули бы ставить их посреди непролазной грязи. Спасение было в одном - как можно скорее достичь подножия Флатарагских гор, где издавна пережидали дождливое время года Девы Ночи. Но беда заключалась в том, что из-за непрекращающегося дождя выдерживать выбранное направление было чрезвычайно трудно, и Лив с Бемсом, на все лады кляня судьбу и непогоду, давно уже пришли к выводу, что заблудиться на суше несравнимо легче, чем в море.

Будь Мгал в добром здравии, он, безусловно, сумел бы положить конец их блужданиям по степи, где стороны света не смог бы определить и сам Шимберлал, однако в редкие моменты просветления рассудка сил у него хватало лишь на то, чтобы хлебнуть мутной дождевой воды из фляги и проглотить скверно пахнущую кашицу из окончательно размокших лепешек и вяленого мяса. А потом перед внутренним взором его вновь начинали проплывать пейзажи далеких земель, мелькать лица Эмрика, Чики, новорожденного сына и его тезки - мудреца Менгера, которого Мгал не сумел некогда уберечь от своих сородичей, видевших в каждом чужеземце врага.

...Впрочем, и сам он в пятнадцать лет думал точно так же и считал, что добра от чужаков ждать не приходится. И первым побуждением его при виде старика, привалившегося к вросшему в землю замшелому валуну, было всадить в него копье, и не сделал он этого лишь потому, что тот и так был изрядно потрепан щервагом и едва ли мог дожить до заката. На изодранного когтями чешуйчатой твари чужака Мгал тогда, собственно, и внимания не обратил значительно больше заинтересовал его лежащий неподалеку от валуна щерваг. Тварей этих обходили стороной даже стаи оголодавших за зиму волков, и хотя Люди Чащоб, случалось, ставили на них западни-бревнода-вы, они и помыслить не могли о том, чтобы выйти на бой с бронированным чудищем, чью шкуру не могли пробить ни копье, ни меч или топор, ни даже рогатина с выкованными из железа оконечниками.

Сперва мальчишка подумал, что на чужака напало смертельно раненное, издыхающее от старости или ран чудище, однако тело щервага, достигавшее восьми шагов в длину и казавшееся отлитым из темной, кое-где позеленевшей от времени бронзы, не было изувечено, и, только обойдя его со всех сторон, Мгал разглядел торчащий из глазницы твари обломок узкого клинка. Того самого, чья обмотанная вытертым ремешком рукоять лежала у ног старика...

Если бы кто-нибудь сказал мальчишке, что израненный старик этот мог убить щервага, он смеялся бы до слез, хохотал до упаду. Он видел изувеченного молодым щервагом Дрягла и хорошо помнил охотничьи истории о неуязвимости приземистой и стремительной гадины, способной своими кошмарными жвалами перекусить человека пополам, но, повторно, внимательнейшим образом осмотрев дохлую тварь, иных ран на ее теле не обнаружил. Тогда он тщательно изучил следы на земле, и они окончательно убедили мальчишку в том, что охотившееся на старика чудище погибло от его жилистых, немощных, на первый взгляд, рук.

О! Чужак, убивший щервага, заслуживал того, чтобы приглядеться к нему повнимательней, решил Мгал, и, не выпуская из рук копья, приблизился к залитому кровью незнакомцу. Заглянул в побелевшее от боли лицо с густыми бровями, тяжелым орлиным носом и оттопыренной нижней губой и отметил, что кожа у старика сильно загорела. Потом осмотрел оставленные когтями щервага глубокие рваные раны на теле чужака и подумал, что, будь тот из племени Людей Чащоб, его можно было бы попробовать спасти. То есть попробовать можно и так, жаль будет, если первый известный Мгалу человек, одолевший щервага, истечет на его глазах кровью.

Помимо этой была и еще одна причина, наведшая мальчишку на мысль о необходимости помочь чужаку. Люди Чащоб не знали, что такое кража, и если он намеревался присвоить себе шкуру, жвала и когти щервага, то должен был что-то дать старику взамен или что-то сделать для него. Поколебавшись между торжественным погребением чужака или попыткой вернуть ему жизнь, Мгал остановился на последнем - уж очень хорош был щерваг: на крупных чешуях его не заметно было даже следа мутно-желтого налета, которым покрывалась шкура этих чудовищ к старости.

Наскоро перевязав истекавшего кровью незнакомца его же лохмотьями, мальчишка взвалил старика на спину - случалось ему таскать тяжести и побольше, например ветверогих ксиопов или пятнистых тхенгаров, - и зашагал по еле заметной тропе, ведшей к Гнилому озеру.

Чужак упорно не желал приходить в себя, и временами Мгалу казалось, что тот вот-вот уйдет в Чащобы Мертвых, но Вожатый Солнечного Диска явно благоволил к старику. И к Мгалу тоже, потому что не раз он, вспоминая впоследствии, как тащил Менгера по осеннему желто-красному лесу, думал, что с этого-то и началась для него новая жизнь. Жизнь, в которую прочно вошли Дивные Города, язык Лесных людей и зачатки языка южан, древние государства Юш, Мондараг и Убер-ту, Время Большой Беды и Великое Внешнее море, караванщики и владыки, мудрецы и пахари, стражники и красавицы танцовщицы, цифры, буквы и слова, способные, будучи начертанными на песке, заменить человеческую речь...

Но до этого, до тихих бесед у весело потрескивающего костерка, до нескончаемых рассказов Менгера, во время которых сильные пальцы старика плели сети или обтачивали древки стрел, было еще далеко. Ибо после того, как Мгал принес чужака на берег Гнилого озера и перевез в сшитой из коры пироге на крохотный островок, надо было прочистить кровоточащие раны незнакомца, приложить к ним старательно разжеванные и смешанные с золой стебельки пучай-травы, напоить взваром верли-цы... Никогда прежде мускулистый и рослый не по годам мальчишка не задумывался над тем, что для удержания жизни в теле раненого необходимо несравнимо больше сил, знаний и умения, чем для того, чтобы отправить человека в Чащобы Мертвых. И, быть может, именно с тех пор он потерял охоту убивать - с простым делом справится каждый, - если уж браться, так за то, что не всякому по плечу. Однако и эти мысли пришли позже, когда Менгер смог уже сам выбираться из шалаша, а туша щервага, за шкурой, жвалами и когтями которого Мгал, занятый уходом за раненым, так и не нашел время сходить, была уже изорвана и изглодана всеядным чащобным зверьем.

Старания Мгала принесли свои плоды, и с выздоровлением Менгера начались странные беседы старика с мальчишкой, перемежавшиеся рытьем землянки, поскольку близящуюся зиму в шалаше не пережить, а вести пришлеца в деревню было никак нельзя. Завет предков - убей чужака, - .сохранившийся, надо думать, еще со времен Большой Беды, родичи Мгала помнили и блюли неукоснительно. И даже с матерью, сетовавшей на слишком долгие отлучки младшего сына, из которых тот почему-то возвращается без добычи, мальчишка не решался поделиться своей тайной, и то ли тайна эта, то ли завораживающе сложный мир, о котором рассказывал ему Менгер, с каждым днем все больше отдаляли его от родных и близких: братьев, сверстников и соплеменников, не желавших знать ничего кроме охоты и возни на скудных своих, постоянно разоряемых всевозможным зверьем огородах.

Вновь и вновь перед внутренним взором северянина, сгорбившегося в седле понуро бредущей по бесконечной, промокшей насквозь степи лошади, возникало видение крохотного островка, лежащего посреди Гнилого озера, похожего на сотни других таких же озер, испятнавших лохматую шкуру Северных Чащоб. Он будто воочию видел склонившиеся к вызолоченной закатом воде ветви ливорив и слышал хрипловатый голос сидящего у костра Менгера, повествующего о Солончаковых пустошах, полноводной Гатиане и море Грез, о древних городах, занесенных песками пустынь, пожранных джунглями, утонувших в страшных бездонных болотах. Всему было место в рассказах чужака: великому переселению народов, вышедшим из берегов морям, крушению империй и появлению новых сел и городов, деяниям героев, подвигам и предательствам, бескорыстной любви и -испепеляющей душу ненависти, верности, тщеславию и всепобеждающему терпению созидателей, складывающих из кирпичиков прошлого здание грядущего. Оказавшийся совсем не таким старым, как показалось мальчишке в первый момент, Менгер, впрочем, был мастером не только рассказывать чудесные истории. Он умел ловить рыбу, бить зверя, рубиться на мечах и врачевать раны. Когда приспела нужда, он выдубил шкуры, снятые с добытых Мгалом зверей, и сшил из них одежду взамен изодранных шервагом лохмотьев. Вырезал миски из мягкой древесины, смастерил кружки из коры. Сделал лук, которому позавидовал бы любой охотник из племени Людей Чащоб, и с тех пор, как Мгал увидел, с какой ловкостью старик посылает изготовленные им же самим смертоносные стрелы в цель, он перестал опасаться оставлять его одного на острове.

О, Мгал уже тогда понимал, как многому успел научить его чужеземец, и не сомневался, что со временем сумеет перенять все, что знает его мудрый учитель, ибо тот ничего не скрывал от любознательного мальчишки. Он уже тогда сообразил, что Вожатый Солнечного Диска привел в их места не какого-то никчемного бродягу, а человека во всех отношениях незаурядного - Менгер упомянул как-то раз, что некие люди гнались за ним до самых Облачных гор и прекратили преследовать его, только когда он миновал Орлиный перевал. Не догадывался мальчишка лишь о том, что время ученичества его будет недолгим. Теперь-то, вспоминая грустную улыбку старика, не устававшего повторять что до многого Мгалу придется доходить своим умом, он понимал - мудрый учитель отдавал себе отчет в том, что рано или поздно Люди Чащоб выследят его ученика, и тогда...

Задумывался об этом и Мгал, но, памятуя, как метко пускает стрелы, как мастерски владеет мечом и копьем южанин, был уверен, что тот сумеет оборонить свою жизнь. Другое дело, не задавался он никогда вопросом: захочет ли Менгер защищаться? Старик не захотел. Изрубленное тело его взывало к отмщению, но Мгал не мог поднять руку на родичей. Не мог он и жить с убийцами своего учителя. Смертью своей Менгер, не обагривший руки свои кровью соплеменников Мгала, не оставил ему выбора. За взятую жизнь не было заплачено жизнью, примирение было невозможно, и выученик Менгера не вернулся в родную деревню, ибо стала она для него чужой. Ему не о чем было говорить с Людьми Чащоб и незачем видеть их заросшие бородами лица. Он заставил себя забыть их имена, попрощался, как должно, с учителем и, не дожидаясь возвращения бывших соплеменников на остров, кроваво-золотой осенью ушел к Облачным горам.

За осенью встречи пришла осень разлуки, и одного не мог простить плачущий ночами от нестерпимого горя мальчишка своему учителю: почему тот не сказал, не предупредил, не увел его на юг, подальше от свято чтущего обычаи предков племени? И лишь полгода спустя, на Орлином перевале, понял, что второй раз потрепанный щервагом старик не сумел бы перебраться через Облачные горы...

- Мгал! Ты слышишь меня? Проснись! У нас неприятности!

- Да, Менгер... Я слышу... - Северянин с усилием разомкнул веки и некоторое время с недоумением всматривался в серую пелену дождя. - Лив?.. Что случилось? Мы достигли подножия гор?

- Нет, кажется, нас обнаружили Девы Ночи! Гляди!

Прикрываясь ладонью от льющейся с неба воды, Мгал уставился в указанном дувианкой направлении.

- Я ничего не вижу. Или нет, постой... Однако прежде чем северянин сумел что-либо рассмотреть, из стены дождя вырвались обнаженные всадницы на разбрызгивающих во все стороны грязь, отчаянно фыркающих и сопящих, отдаленно напоминающих муглов тварях, носы которых были увенчаны устрашающего вида рогами.

- Бай-ай-йар! Бай-ай-йар! - истошно вопили чудные наездницы, черные, блестящие от воды, тела которых казались вымазанными дегтем.

- На этот раз удача нам изменила! - взревел Бемс, изо всех сил стараясь удержаться на обезумевшей от ужаса лошади.

Лив схватилась за меч, но удар, нанесенный ей в грудь древком копья, сбросил ее наземь, и тут же на спину девушке прыгнула одна из чернокожих наездниц.

Лошадь Мгала, заржав дурным голосом, поднялась на дыбы, и это окончательно вывело северянина из сонного оцепенения. Поймав узду и сжав бока перепуганного животного коленями, он огляделся по сторонам и, мгновенно оценив обстановку, зычно крикнул:

- Не сопротивляйтесь! Мы ищем моего брата-купца, пропавшего в степи! У нас нет причин враждовать с Девами Ночи!

- У нас-то нет! А у них, похоже, имеются! - просипел Бемс, которого две чернокожие девицы тщетно пытались вытащить из седла. Бравый моряк не сопротивлялся, так же как и Мгал, сообразив, видимо, что нгайи доставят их к подножию Флатарагских гор быстрее, чем они сумеют добраться до них самостоятельно.

Глава пятая СЫНОВЬЯ ОЦУЛАГО

- Тимилата, тебя желает видеть ярунд Уагадар. Не заставляй его ждать, толстяк и без того выглядит так, словно его лишанг укусил. - Сокама Блюстительница опочивальни ай-даны - выпучила глаза, надула щеки и, присев, развела в стороны руки с растопыренными пальцами, очень похоже изобразив дожидавшегося в приемной жреца.

- Скажи, что я сейчас выйду. - Тимилата хихикнула и пригрозила Сокаме пальцем: - Когда-нибудь ярунды доберутся до тебя и уволокут в свои тайные подземелья. Неужели ты не можешь насмехаться над кем-нибудь другим?

- О каких насмешках ты говоришь, Владычица? Все мы, призванные служить тебе, поглощены лишь одной заботой: наилучшим образом воплощать в жизнь замыслы нашей Богоподобной Повелительницы. - Сокама придала круглому улыбчивому лицу своему уныло-снисходительное выражение, и Тимилата догадалась, что служанка передразнивает Базурута. И вспомнилось ай-дане предупреждение Хранителя веры о том, что дерзкая Блюстительница опочивальни ее, не проявляя должного почтения к служителям Предвечного и постоянно оскорбляя их, дает тем самым повод злопыхателям утверждать, будто делает она это не по врожденной глупости, а подстрекаемая к тому госпожой своей.

- Прекрати! Прекрати немедленно и никогда больше не смей передразнивать жрецов! Базурут давно на тебя косо поглядывает, и я не уверена, что мне удастся вырвать тебя из рук желтохалатников, надумай они укоротить твой язычок!

- Хорошо, я буду молчать. По крайней мере до тех пор, пока они не возведут тебя на трон Мананга, - обещала Сокама, потупив глазки, и исчезла за тяжелой портьерой, отделявшей комнату для утренних туалетов ай-даны от приемной, в которой дожидался посланник Базурута.

Тимилата нахмурилась. В отличие от Сокамы, она понимала, что если ярундам и удастся провозгласить ее Владычицей империи в обход Баржурмала, то настоящей власти она все равно не получит до тех пор, пока не сумеет обуздать ни с чем не сообразные аппетиты Хранителя веры, а сделать это будет не просто. Ибо если Баржурмал, будучи сыном Мананга и рабыни для удовольствий, не мог претендовать не только на трон Владыки Махаили, но и на звание яр-дана, то и ее претензии на этот титул были не вполне законны. Трон империи по традиции переходил от отца к сыну, и если бы жрецы Кен-Канвале не поддержали ай-дану, едва ли хоть один мланго согласился бы видеть в ней наследницу Богоравного Мананга. Однако служители Предвечного сами рвались к власти, и Тимилата нужна была им для того, чтобы от ее имени править колоссальной империей. До поры до времени ай-дана поддерживала веру Базурута в то, что намерена объявить себя невестой Кен-Канвале и допустить Хранителя веры к делам правления, но совершать подобной нелепости, разумеется, не собиралась. И не потому, что была властолюбива или страдала манией величия, о нет! Просто любому здравомыслящему человеку было ясно, что, попытайся жрецы осуществить хотя бы десятую часть задуманных Базурутом преобразований, и великой империи придет безвременный конец. За подтверждением этого очевидного факта далеко ходить не надо: стоило Маскеру - наместнику Чивилунга - начать, по настоянию Базурута, насаждать среди кочевников истинную веру, как в провинции вспыхнуло восстание, унесшее тысячи человеческих жизней. А ведь это только первые робкие ростки того чудовищного древа, которое может произрасти из семян, посеянных Хранителем веры!

Погруженная в мысли о том, как хотя бы на первых порах обуздать Базурута, который в стремлении угодить Предвечному не остановится ни перед чем, девушка повернулась к большому серебряному зеркалу, чтобы закончить утренний туалет. Подняла глаза с полупрозрачного алебастрового столика, уставленного драгоценными шкатулками с красками и кисточками, щипчиками, ножничками и всевозможными ювелирными изделиями, на свое отражение и тяжело вздохнула, привычно подумав, что, сколько ни принаряжай и ни разукрашивай ослицу, все равно на дурбара похожа не будет.

Напрасно старались придворные ювелиры и художники, изготовляя для нее всевозможные диковинные украшения и чудесные краски для лица. Напрасно придумывали потрясающей сложности прически и наряды, все их усилия, все их мастерство не могли превратить дурнушку в красавицу. А Тимилата, без сомнения, была дурнушкой, и все старания поэтов, направленные на то, чтобы уверить ай-дану, будто бы наделена она какой-то особой, не всякому видимой красотой, были тщетны - девушка прекрасно понимала: заставь этих сладкоязыких льстецов воспевать голягу - бесшерстую тварь с вечно шелушащейся кожей и длинным мерзким хвостом, наносящую страшные убытки земледельцам, - они бы и ее представили идеалом неземной красоты.

Но эти выпяченные губы, плоский нос, широкий рот и крохотный скошенный подбородок определенно придавали лицу ай-даны обезьяноподобное выражение, уродство которого еще больше подчеркивали густые вьющиеся волосы. Да, волосы были действительно роскошные - черные, блестящие, однако если хороши только волосы - этого, право же, маловато. Недостаток роста можно скрыть туфлями на высоком каблуке и толстой подошве, маленькую, неразвитую грудь увеличить золотыми нагрудниками в виде чаш, но узкие прямые плечи и непомерно широкие бедра... Ах, да что там говорить! При желании все можно исправить: тут добавить, там подкрасить, здесь завесить драгоценностями или задрапировать изысканной тканью, но от себя-то ничего не скроешь! И зоркие глаза проницательных придворных, видящие на локоть под землей, тоже разгадают все эти хитрости...

Девушка провела кисточкой светлые полоски над глазами, тронула черной краской брови и поморщилась. Красно-кирпичное лицо ай-даны было несколько темнее, чем у ее сводного брата - сына светлокожей рабыни, и при неловком нанесении красок приобретало зловещее выражение - таким только непослушных детей пугать. Ти-милата коснулась уголков глаз кистью с нежно-зеленой краской и, махнув рукой - ничего хорошего, как и следовало ожидать, ее эксперименты не принесли, - направилась в приемную, где Уагадар, верно, уж заждался ай-дану.

- Приветствую тебя, Повелительница! - Поднявшийся навстречу девушке толстый жрец в роскошном желтом халате склонил в низком поклоне чисто выбритую голову. - Дело у меня к тебе срочное и секретное.

Распрямившись, он метнул красноречивый взгляд в сторону Сокамы, развлекавшей раннего посетителя игрой в многоугольный цом-дом, и служанка, презрительно пожав великолепными плечами, упорхнула в соседнюю комнату, где старший секретарь ожидал ай-дану, чтобы отчитаться о происшедших в столице за минувший день событиях. Уагадар сделал Тимилате знак отойти к окну, где их никто не мог подслушать, и, понизив голос, произнес:

- Базурут послал меня довести до твоего сведения, что нынешней ночью Баржурмал во главе двадцати хван-гов въехал в Ул-Патар. Он не терял времени даром и успел уже разослать приглашения всем высокородным, созывая их на пир, который намерен устроить завтра в Золотой раковине.

- Та-ак!.. - Тимилата стиснула кулачки, с трудом преодолевая желание заорать во весь голос что-нибудь непотребное. Она знала, что войско Баржурмала, разгромив кочевников и мятежных горожан, навело в Чивилунге порядок и возвращается в столицу. Oб этом знали все жители Ул-Патара, потому-то ай-дана с Базурутом и сговорились провести церемонию Восшествия на престол до Священного дня. Но, по сведениям лазутчиков, войско остановилось в Лиграт-Гейре, а суда, которые должны доставить его в столицу, еще не вышли из нее...

- Объясни, - выдавила, наконец, из себя ай-дана, - как это произошло. Базурук клялся, что по Ит-Бариоре даже малая рыбка без его ведома не проплывет, а войско Баржурмала...

- Он вернулся без войска, Повелительница. Китмангур и полтыщи воинов спустились вместе с Баржурмалом по Ит-Гейре, но едва ли сумеют добраться до столицы раньше завтрашнего вечера. Яр-дана и его хвангов ждали на постоялых дворах сменные дурбары и...

- Молчи! Как смеешь ты называть сына рабыни яр-даном! - выкрикнула Тимилата. Гримаса ненависти исказила ее некрасивое лицо, но в следующее мгновение она уже справилась с приступом гнева. Того самого необоримого гнева, который достался ей в наследство от ее Богоравного отца, пред которым трепетали эти желтохалатники, надумавшие, как видно, предать его дочь при первом же удобном случае. Впрочем, нет, Баржурмал никогда не пойдет на сделку с Хранителем веры, ведь именно его обвиняют в похищении матери яр-дана. И что бы она ни кричала, Баржурмал не присваивал этот титул, а получил его от Мананга. Злые языки болтают, что, проживи Богоравный чуть дольше и озаботься он составлением завещания, сын рабыни стал бы после его смерти Владыкой империи, но чего только не болтают корыстолюбивые мерзавцы...

- Прости мою вспыльчивость. Итак, Баржурмал вернулся в Ул-Патар с двадцатью хвангами?

- Да, Повелительница. И все двадцать полегли у во-рот Золотой раковины. Ужасное недоразумение, несчастный случай - так говорят в народе. Ичхоры приняли их за Ночных грабителей Мисюма...

- Поистине ужасное недоразумение! - Ай-дане хотелось изо всех сил заехать посланнику Базурута кулаком в лицо. Повалить на пол и сплясать на его толстом брюхе терсию - танец малопристойный, но на редкость веселый. - Кому нужны прискакавшие с Баржурмалом телохранители? Надо было убить его, его, а не их! И не рассказывай мне сказки о том, что по этому поводу говорят в столице! Я-то знаю что! Доблестный яр-дан - сын Богоравного Мананга - вернул империи провинцию, едва не отпавшую от нее из-за неразумных распоряжений Базурута. Яр-дан вернул империи провинцию, а его людей убили наемники Тимилаты, которая хотела убить и наследника престола, да не смогла. Руки оказались коротки! Ай-дана не удержалась и сунула свои изящные руки под нос Уагадару, едва не оцарапав холеное лицо бритоголового толстяка перстнями. - Ладно, хватит болтать! Что предлагает Хранитель веры? Если Баржур-мал заперся в Золотой раковине, извлечь его из нее силой не удастся. "Тысячеглазый" небось уже сменил дворцовых стражников и Ковровая площадь запружена ичхорами?

- Верно. И потому нам следует воспользоваться пиром, который Баржурмал устраивает по случаю умиротворения провинции Чивилунг и своего возвращения в столицу. Служители истинной веры и приверженцы ее задержат отряд Китмангура на подступах к Ул-Патару. Кроме того, у Хранителя веры есть на примете несколько высокородных, готовых послужить империи. Они тоже получили приглашение на пир, и если бы ты, со своей стороны, поговорила кое с кем...

- А-а-а... Стало быть, Базурут не желает ограничиваться убийством яр-дана! Он собирается учинить резню и разом избавиться от всех неугодных. Ну что ж, я поговорю со своими приверженцами. Однако в Золотой раковине им придется сдать оружие...

- Об этом можешь не беспокоиться. Оружие принесут шуйрусы. Специально обученные "птички" доставят все что надо на прогулочную террасу дворца... Уагадар наклонился к ай-дане и зашептал ей что-то в украшенное тяжелыми золотыми серьгами ушко.

- Быть по сему, - согласилась после недолгого раздумья Тимилата. - Я пошлю отряд мефренг к парковым воротам, хотя лучше бы вы обошлись без них. Чернокожие слишком заметны, и лишние пересуды едва ли пойдут нам на пользу.

- Никто кроме наших сторонников не покинет Золотую раковину. Я сам прослежу за этим, - заверил ай-дану Уагадар.

- Ты?

- Именно я должен подать сигнал шуйрусам, такова воля Базурута. Он видел моих "птичек" в деле и уверен в успехе задуманного предприятия. Кен-Канвале не покинет своих служителей и всех истинно верующих в годину испытаний! - Ярунд поклонился, и ай-дана знаком разрешила ему удалиться.

Глядя вслед толстому, но удивительно подвижному жрецу, Тимилата испытала неприятный холодок в области живота, и впервые ее посетила мысль, что ей, быть может, не стоило всего этого затевать. Заручившись поддержкой жрецов, от Баржурмала она так или иначе отделается, а вот удастся ли ей потом совладать с Хранителем веры и его приспешниками? Если они научились дрессировать шуйрусов, то найдутся у них и другие сюрпризы. Неужели правы те, кто утверждал, что Мананг покинул этот мир не без помощи служителей Кен-Канвале? Если это и в самом деле так, то не придется ли ей в скором будущем пожалеть о гибели яр-дана? За ним стоит войско и "тысячеглазый" Вокам, он любим народом, а она... Что может она противопоставить Хранителю веры и его желтохалатным слугам? Сотню, две, в лучшем случае три сотни высокородных, поверивших ее щедрым посулам? Хотя, если каждый из них соберет своих людей, получится не так уж и мало...

- Ты слышала? Баржурмал вернулся в столицу! - влетела в приемную Сокама. - Ой, что теперь буде-ет!

- Ничего не "бу-у-дет"! - передразнила служанку ай-дана. - За смертью своей он сюда вернулся!

- Тимилата, ты ведь с ним вместе росла! Он же брат твой! Неужто отдашь его бритоголовым на расправу?

- Цыц! - взвизгнула Тимилата и, ухватив со столика вазу с цветами, шваркнула о каменный пол, так что осколки драгоценного черно-алого стекла брызнули во все стороны. - Молчи, безмозглая! Много воли взяла говорить со мной!

Некоторое время девушки молча стояли, уставившись друг на друга, причем Сокама думала о том, что характер ее госпожи портится день ото дня и лучше бы она объединилась с Баржурмалом против забиравших все больше власти во дворце, столице и империи жрецов, чем натравливала их на брата. Тимилата же, рассматривая изящную фигуру служанки и миловидное личико ее, размышляла о том, что яр-дан, помнится, поглядывал на Сокаму с вожделением, и неудивительно, что она заступается за пригожего сына рабыни. Может, прав был Хранитель веры и ей в самом деле не следует доверять Блюстительнице опочивальни? Но кому же тогда, спрашивается, она вообще может верить?..

- Позови ко мне Уго и Гуновраса. А Флиду скажи, что- я выслушаю его доклад позже, - прервала затянувшееся молчание ай-дана и, глядя, как ловко двигается Сокама между усеявшими пол осколками вазы, как плавно покачивает округлыми бедрами, как гордо держит хорошенькую головку, отягощенную тугим узлом искусно заплетенных волос, с горечью подумала, что нестерпимо завидует собственной служанке. И собой хороша, и сомнений не ведает: брат для нее, даже сводный, даже сын рабыни, все равно брат, а убийца, даже ряженный в желтый халат служителя Кен-Канвале, все равно убийца.

Несмотря на большой вес, единороги из-за своей широкостопости продвигались по морю грязи значительно быстрее лошадей, а Девы Ночи направляли их бег так уверенно, словно перед глазами их был компас или маяк, хотя Лив, сколько ни старалась, так и не смогла понять, как им удается ориентироваться в голой степи, где из-за дождя не видно ни звезд, ни солнца. Сидящая перед ней чернокожая кочевница почти не знала языка, на котором говорили народы, живущие на побережье Жемчужного моря, да и не рвалась удовлетворить любопытство пленницы. Впрочем, скачка под проливным дождем не располагала к разговорам, и, убедившись, что, схватив Мгала и Бемса, Девы Ночи не причинили им никакого вреда, Лив решила запастись терпением и посмотреть, как будут развиваться события, когда отряд кочевниц доберется до становища.

Единороги, однако, скакали, вопреки ожиданиям, весь остаток дня и всю ночь, так что, когда серым промозглым утром глазам девушки открылось, наконец, скопление островерхих шатров, единственным желанием ее было завалиться спать. И, наскоро похлебав горячей мясной похлебки, она, едва добравшись до пахнущих дымом шкур, на которые указала ей одна из нгайй, тотчас заснула беспробудным сном и проспала без малого сутки. Возможно, она проспала бы и больше, если бы Девы Ночи не решили воспользоваться прекращением дождя, чтобы продолжать поход к подножию Флатарагских гор.

Разбудившая ее светлокожая девушка, назвавшаяся Тарнаной, сунув в руки Лив кусок холодного вареного мяса, заговорила с ней на языке приморских народов, и с первых же ее слов дувианка поняла, что видит перед собой такую же пленницу, как она сама.

Собрав шатры, Девы Ночи приторочили их к спинам гвейров и двинулись в путь, но, несмотря на поспешность, с которой действовали кочевницы, чуть ли не у каждой из них нашлось время подойти к пленникам и внимательнейшим образом осмотреть дувианку с головы до пят.

- Чего это они глазеют на меня, как на чудо заморское? поинтересовалась девушка, когда сборы, в которых ей с Тарнаной пришлось принимать самое непосредственное участие, закончились и они забрались в трехместное седло, притороченное к спине могучего гвейра. Сидевшая впереди нгайя - грузная женщина преклонных лет, покрикивавшая на пленниц гортанным простуженным голосом, пока те помогали собирать шатер, - в отличие от своих соплеменниц не проявила к Лив ни малейшего интереса, и дувианка решила, что та не будет возражать, если она задаст Тарнане десяток-другой вопросов.

- Слух о том, что в становище появилась девушка с невиданными в здешних краях золотистыми волосами, возбудил любопытство всего племени. Многие заглядывали в наш шатер, пока ты спала, и если бы не Кукарра - Мать рода Киберли, - Тарнана указала на сидящую перед Лив кочевницу, - тебя бы уже давно разбудили. Молодых нгайй так поразил цвет твоих волос, что они не задумываясь срезали бы их, чтобы украсить ими свое оружие и головные повязки. Я слышала, они называют их "живым золотом", дикарки - что с них взять! Хотя мне тоже до сих пор не приходилось видеть светловолосых людей, отчим так и не позволил маме свозить меня в Бай-Балан...

Тарнана, похоже, сильно стосковалась по собеседнице, и вскоре Лив уже знала, что ее товарка по несчастью была после смерти матери отдана односельчанами Черным Девам в качестве уплаты долга и уже свыклась с мыслью, что жить ей осталось недолго. Нгайи не скрывали, что собираются откупиться ею от крылатых Сыновей Оцулаго, и такая же судьба ожидает дувианку. Слушая худосочную, низкорослую девушку с невыразительными чертами маленького лица, Лив поначалу удивлялась спокойствию, с которым та повествовала о грядущем жертвоприношении, но по мере того, как Тарнана посвящала ее в подробности жизни у нгайй, дувианка начала понимать, что рассказчица воспринимает близкую смерть как желанное избавление от домогательств Дев Ночи и ничуть ие страшится уготованной ей участи. Обычаи нгайй показались дувианке в высшей степени омерзительными, но особого потрясения она не испытала - чего-то подобного следовало ожидать от племени женщин, ни во что не ставящих своих мужчин.

Видя, что золотоволосая пленница слушает ее с неослабевающим интересом, Тарнана болтала без умолку, и Лив, не прикладывая к тому никаких усилий, узнала, что совсем недавно от кочевниц сбежали две девушки: нгайя и светлокожая рабыня, по описаниям - вылитая Батигар. Посланный за ними отряд долго обшаривал степь и в конце концов вместо беглянок наткнулся на дувианку и ее спутников, которых, по словам Тарнаны, тут же передали на попечение пастухам. Услышав, что Мгала с Бемсом собираются определить подпасками, Лив хихикнула, а припомнив, что нгайй. не потрудились даже связать мужчин - о кандалах здесь, судя по всему, слыхом не слыхивали, - испытала небывалый прилив веселья и посочувствовала кочевницам, принявшим смертельно ядовитую ихейю за безобидного шипуна. Она не сомневалась, что, оправившись от дрожницы, северянин попортит шкуры немалому количеству кочевниц и вряд ли его остановит хвастливое присловье их о том, что "хоть степь и велика, а скрыться в ней от Дев Ночи и ящерица не сумеет". В голой степи, может, и не сумеет, а во Флата-рагских горах?

За разговорами время прошло незаметно, останавливаться на привал нгайй, пока не начался дождь, не собирались, и, только получив от молчаливой Кукарры мешочек с тонкими ломтиками сушеного мяса и флягу с водой, Лив заметила, что день близится к концу. А чуть позже налетевший ветер разогнал низкие тучи, и прямо перед собой девушка увидела Флатарагские горы, вершины которых были озарены лучами заходящего солнца. Самого солнца по-прежнему видно не было, но блеск его лучей, в которых выкрошенные временем и непогодой утесы сияли словно выкованные из красной меди, заставил Лив улыбнуться, преобразил личико Тарнаны и взбудоражил даже безучастную ко всему Кукарру.

- Горы Оцулаго! Вай-дай! Урамба! - приподнявшись в седле, каркнула она простуженным, скрипучим голосом, похожим на скрип несмазанной двери. И тут же напоминавшую непролазное болото степь огласили недружные вопли других нгайй:

- Вай-дай! Урамба! Хай-барарамла!

Всадницы погнали гвейров вперед, и те, поднимая фонтаны грязи, затопали так, что от тяжкого скока их вздрогнула земля и заколебались древние скалы. Последнее, впрочем, лишь померещилось дувианке, мгновением позже догадавшейся, что марево, подернувшее вершины, вызвано начавшимся где-то в предгорьях дождем. Далекий гром еще более определенно возвестил о приближении грозы, но нгайй продолжали скакать так, будто за ними мчалась стая разъяренных глегов.

- С ума они, что ли, посходили? - простонала Лив, подпрыгивая в седле и громко клацая зубами.

- Они хотят достичь места, пригодного для ночлега, прежде, чем пойдет дождь! - крикнула Тарнана в ухо дувианке, придерживая ее обеими руками за талию.

- Зар-разы! Так я себе всю корму отобью! - выругалась Лив, которой скачка на летящем во весь опор гвейре с непривычки казалась настоящей пыткой.

Предчувствия ее не обманули, и к тому времени, как нгайи достигли хорошо известного им пологого холма, а самые расторопные уже принялись устанавливать на его вершине каркасы шатров, "корма" дувианки нестерпимо болела и покрылась, надо думать, огромными синяками. Спрыгнув с гвейра, девушка с трудом устояла на ногах, и звуки, непроизвольно вырвавшиеся из-за стиснутых от боли зубов ее, больше всего напоминали шипение той самой ихейи, с которой она сравнивала недавно северянина. Начавший накрапывать дождь и отрывистые выкрики Кукарры, которая на ломаном языке бай-баланцев пыталась втолковать пленницам, как надобно ставить шатер, не способствовали умиротворению Лив. Соскочившие с других гвейров кочевницы, понаблюдав за тем, как светлокожие пленницы силятся воткнуть в землю одну опорную жердь, в то время как Кукарра успела поставить полдюжины, со смешками отстранив их, взялись за дело сами и действовали так сноровисто, что это еще больше озлобило дувианку, привыкшую к тому, что любая работа спорится в ее сильных и ловких руках.

- Увы, светлокожие женщины не годятся ни на что иное, как ублажать Сыновей Оцулаго! - раздался неожиданно за спиной Лив насмешливый голос, и она, вздрогнув, как ужаленная, и стремительно обернувшись, увидела высокую статную девушку, в которой сразу узнала Очивару - предводительницу взявшего ее в плен отряда нгайй.

- Не удивительно, что светлокожие мужчины помыкают ими, если даже вогнать жердь в землю представляется им непосильным трудом, - продолжала Очивара, пренебрежительно кривя губы и нарочито пристально разглядывая Лив. Ковыряться в земле, потакать скотской похоти мужчин и жрать жидкие, как бычьи лепешки, каши - вот все, на что вы способны!

Бросив беглый взгляд по сторонам, дувианка убедилась, что их с Тарнаной окружило около десятка пришедших вместе с Очиварой нгайй, а те, что помогали Кукарре натягивать на каркас шатра полотнища из бычьих шкур, бросили свою работу и с интересом наблюдают за разыгрывавшейся перед их глазами сценой.

- Учави! Да ты, златовласка, еще и язык проглотила со страху? - Очивара ткнула пальцем в сторону Лив и обернулась к подругам: - А помните, как она схватилась за меч? Представляете, она-то с мечом? - на этот раз обращалась Дева Ночи уже к помощницам Кукарры.

Раздавшийся среди нгайй смех и выражение испуга, застывшее на лице Тарнаны, очень не понравились дувианке, и, сдерживая душивший ее гнев, она оценивающе оглядела Очивару. Широкоплечая, мускулистая нгайя была на полголовы выше и года на три старше ее - вряд ли ей больше двадцати пяти - двадцати шести лет. Узкие бедра, крепкие ноги, торчащие в стороны тугие пирамиды грудей. На шее ожерелье, на руках медные браслеты, из одежды только короткая юбка, поддерживаемая ремнем, к которому подвешен длинный нож в кожаных ножнах.

- Ну, что смотришь? Раз пользы тут от тебя никакой, идем со мной, я тебе дело сыщу. Покажешь, как вы своих мужчин ласкаете. - Похотливо оскалившись, Очивара шагнула к Лив и ухватила за плечо, намереваясь увлечь к своему шатру, но дувианка, стиснув запястье кочевницы, резко повернулась к ней спиной и швырнула через бедро. С раннего детства Лив вынуждена была учиться оборонять свою жизнь, и умение драться не раз вызволяло ее из щекотливых и даже смертельно опасных положений, так что в глубине души она была уверена, что сумеет укоротить эту похотливую чернокожую суку, если, конечно, все племя не бросится ей на подмогу.

Бросок, проведенный дувианкой, был столь молниеносен, что не все стоящие поблизости нгайи успели сообразить, что же произошло, однако сама Очивара, мгновенно вскочив на ноги, кинулась на Лив, широко растопырив руки. Сильный удар в грудь заставил ее замереть, а от звучного хлопка ладонью по лицу из глотки кочевницы вырвался столь яростный вой, что Тарнана в ужасе присела и закрыла лицо руками.

Очивара прыгнула на Лив, норовя ударить ее ногой в лицо, но та вовремя отшатнулась и изо всех сил врезала нгайе кулаком под ребра. Кочевница, не устояв, ткнулась лицом в грязь и, вскочив на ноги, выхватила из ножен жутковатого вида клинок.

- Ронецо харвай! Вихвари умо дун, кабиса! - донеслось до Лив гневное карканье Кукарры, но девушка даже не взглянула на Мать рода Киберли. Внимание ее было всецело поглощено Очиварой, которая, не слушая угрожающих криков пожилой соплеменницы, начала подступать к дувианке мелкими танцующими шажками. Кочевница держала нож острием вниз и, значит, бить собиралась сверху. Лив криво усмехнулась - в портовых тавернах Магарасы, Сагры и Манагара она не только видела, как парируют такие удары, но и сама как-то раз, желая закрепить преподанные Дижолем уроки, выбила кинжал из рук подвыпившего морехода.

Устрашающе размахивая ножом, Очивара заставила Лив попятиться, а потом рванулась вперед, занося клинок для смертоносного удара. Дувианка сделала шаг вперед и, остановив левой рукой руку кочевницы, отработанным движением поймала плоскость ножа на предплечье, рывком, используя собственную руку как рычаг, выбила оружие из кулака нгайи, одновременно с этим коротко, без замаха, двинув ей под дых. Нож блескучей рыбкой вылетел из пальцев Очивары, сама она, охнув, сложилась пополам, и Лив с победным воплем обрушила сцепленные кулаки на затылок нгайи. Кочевница шлепнулась в грязь, Девы Ночи взвыли дурными голосами и надвинулись на дувианку. Окинув их искаженные гневом лица затуманенным взглядом, Лив поставила оплетенную ремешками сандалии ногу на шею поверженной противницы.

- Увемо джам! Хар ваувад тутабра! Уайя! - Девы Ночи качнулись к победительнице, множество рук потянулись к ней, сверкнул отточенный наконечник копья...

- Еще движение, и я сломаю ей шею! - рявкнула Лив, искренне жалея о том, что Мгал не может видеть ее в этот момент.

- Учано! Ронецо харвау! Довольно! - проскрежетала Кукарра, расталкивая оцепеневших нгайи. Остановилась напротив дувианки и, уперев руки в тяжелые бедра, промолвила, с трудом подбирая слова: - Ты победить! Убивать - нет! Трогать тебя - нет!

Убедившись, что Лив поняла ее, Мать рода Киберли отвернулась от победительницы и, воздев над головой бугристые, жилистые руки, заговорила так властно, что и без того взиравшие на нее с некоторым опасением Девы Ночи начали пятиться.

- Она запрещает им мстить и грозит созвать совет Матерей! - торопливо прошептала оправившаяся от испуга Тарнана дувианке. - О, теперь до жертвоприношения они не посмеют к нам прикоснуться! С Матерью рода шутки плохи!

- Со мной тоже! - процедила Лив и, поколебавшись, убрала ногу с шеи заворочавшейся в грязи Очивары.

Слепой певец склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, осторожно тронул струны скейры и произнес:

- Корабль, занесенный на Гдегову отмель, назывался "Посланец небес". Он вышел из Сагры и держал путь в Бай-Балан...

Ваджирол обвел взглядом собравшихся в каюте Ушам-вы людей и подумал, что в портовых тавернах Бай-Бала-на у Лориаля были несравнимо более благодарные слушатели. Чернокожий юноша сам был на борту "Посланца небес", и его едва ли приведет в восторг баллада об этом ужасном плавании. Любившего точность Рашалайна покоробят неизбежные поэтические вольности, а Ушамва так же равнодушен к песням бродячих певцов, как и к завлекательным улыбкам сельских девок - ему что-нибудь этакое подавай, чтобы глаза на лоб полезли. Что же касается самого Ваджирола, то он уже слышал эту балладу в "Счастливом плавании" и пришел к выводу, что голос, дарованный Лориалю Предвечным, намного превосходит поэтические способности певца. И все же Ваджирол считал, что Лориаль должен им спеть. Во-первых, необходимо продемонстрировать Ушамве, что за чудо он откопал в Бай-Балане и чего ради уговорил отправиться в Ул-Патар, где певцов и без него с избытком хватает. Во-вторых, чтобы как-то рассеять скуку долгого плавания на юг, ибо до Адабу - порта, стоящего в устье Эна-ны, еще по меньшей мере трое суток пути, а там предстоит, пересев на узкие длинные пироги, идти на веслах вверх по течению аж до самой столицы- Наконец, в-третьих, певец должен петь, дабы привыкнуть к тому, что теперь слушать его будет не портовая голытьба, а высокородные имперцы, вкусам которых угодить значительно труднее. Ярунд взглянул на Лориаля и с удовольствием отметил, что тот ничуть не смущен и слепота не помешала, а скорее помогла певцу приноровиться к новой для него обстановке. Значит, возвращение в Бай-Балан было не совсем уж бесполезным.

Самому себе Ваджирол должен был признаться, что в первый момент, узнав от Мартога о бегстве Мгала и его товарищей из города, испытал, как это ни странно, чувство облегчения. Теперь по крайней мере ему не придется вступать в сложные переговоры с Ушамвой, отпустившим его на берег с приказом во что бы то ни стало убить северянина, чего Ваджирол делать, естественно, ни в коем случае не собирался. Убивать хозяина ключа от сокровищницы Маронды представлялось ему верхом безрассудства, но у него хватило ума не затевать прежде времени споры, которые могли кончиться весьма плачевно, так как Ваджирол готов был рискнуть собственной головой и тем более головой старшего ярунда, лишь бы доставить Мгала целым и невредимым в Ул-Патар. Что поделаешь, жрецы Кен-Канвале не более чем люди и, случается, расходятся во взглядах на то, как лучше послужить Предвечному.

Слушая Лориаля, Ваджирол прикрыл глаза и откинулся на спинку легкого кресла, размышляя над вопросом, который все чаще занимал его мысли: как совместить понятие о свободе воли и праве выбора того или иного пути, предоставленном якобы Предвечным людям, с догмой о том, что без позволения его и птица не поет, и волосы на головах людских не растут. Кстати, о волосах. Ярунд провел ладонью по выбритому давеча черепу, живо напомнившему о том, что служба их с Ушамвой за пределами империи завершена и вечером ему предстоит совершить ритуал Возложения на плечи желтого халата.

В отличие от Ушамвы, пребывавшего в превосходном настроении с тех пор, как "Кикломор" повернул на юг, и искренне считавшего, что с задачей, которую им, по воле Кен-Канвале, предстояло решить, они справились как нельзя лучше, Ваджирола продолжали мучить сомнения. И сколько ни пытался ярдан убедить себя, что побег Мгала из Бай-Балана должно расценивать как знамение свыше, отделаться от сожалений об упущенной возможности ни больше ни меньше как изменить будущее империи не мог. "Услышавший" мысленные переговоры аллатов Черного Магистрата, Ушамва имел все основания гордиться собой: никому еще из "слышащих голоса" не удавалось использовать полученные при этом сведения с такой эффективностью. Вернуть Холодный огонь в главное святилище Кен-Канвале было давней мечтой многих служителей Предвечного, и возвращение кристалла Ка-лиместиара в Ул-Патар должно было обессмертить имена сделавших это ярундов, так что Ваджирол не менее Ушамвы был доволен проделанной ими в Бай-Баланс работой по изъятию его из рук северянина. Доволен до тех пор, пока не узнал от Рашалайна, что без Мгала ключ от сокровищницы Маронды не в состоянии отворить ее двери точно так же, как и любой другой ключ, изготовленный самым искусным мастером этого мира.

На Ушамву слова Рашалайна особого впечатления не произвели, поскольку он и в мыслях не мог допустить, что кристалл, после того как они доставят его в храм Обретения Истины, может быть вынесен за пределы святилища. Злоумышленники, похитившие некогда из главного храма столицы кристалл Калиместиара и Жезл Силы, убили тем самым считавшийся негасимым божественный огонь Предвечного, и честолюбивые замыслы старшего ярунда не простирались дальше оживления этого священного огня. Ваджирол же считал, что Холодный огонь должен быть возрожден лишь для того, чтобы укрепить истинную веру в сердцах мланго и подтвердить подлинность кристалла, после чего последний надобно использовать для проникновения в сокровищницу Маронды и овладения хранящимися в ней Божественными Откровениями. Во избежание скандала и обвинения в святотатстве он не стал делиться этими мыслями со старшим ярундом, а напротив, сразу после беседы с Рашалайном постарался убедить его в необходимости уничтожить Мгала, дабы ни Черные маги, ни Белые Братья не соблазнились похитить кристалл Калиместиара из храма Обретения Истины. Сделать это было не особенно трудно, сложнее оказалось уговорить Ушамву отправить на поиски северянина именно его, Ваджирола, и только то соображение, что старший ярунд должен остаться на корабле, чтобы оберегать святыню, смогло поколебать намерение возжаждавшего крови жреца лично заняться розыками Мгала. Но, увы, северянина в Бай-Балане уже не было, и все усилия и хитроумные планы Ваджирола пропали втуне.

Ярунд вновь погладил ставший непривычно голым и гладким череп и покосился на самодовольно улыбающегося Ушамву, оценившего-таки голос слепого певца. Да, старший ярунд имел причины для хорошего настроения:

Хранитель веры, безусловно, приблизит их к себе и введет в число Сберегателей веры, а его самого назначит, быть может, своим восприемником. Базуруту оживление Холодного огня в храме Обретения Истины окажет неоценимую помощь в его борьбе за власть, да и появление Рашалайна, что бы тот ни предсказал, верховный жрец сумеет использовать наилучшим образом. Собственно, именно за предсказателем "Кикломор" с двумя ярундами на борту и был отправлен к берегам Бай-Ба-лана, и если бы не бегство Мгала, следовало бы считать, что успех их плавания превзошел самые смелые ожидания... И так оно и будет оценено большинством жрецов, которым заботы о сегодняшнем дне мешают заглянуть в день завтрашний и понять, что империя стоит на пороге великих потрясений и возрождение Холодного огня, ежели его еще удастся возродить, пустяк по сравнению с утраченной возможностью добраться до сокровищницы Маронды возлюбленного сына Кен-Канвале.

Присоединив, после затяжной войны, к Махаили две новые провинции, Мананг, сам того не подозревая, нанес сокрушительный удар по культу Предвечного. Обычаи и верования завоевателей неузнаваемо изменили жизнь покоренных племен и народов, однако, как это уже не раз бывало, нравы и дикие традиции побежденных в свою очередь оказали на победителей сильное влияние, результаты которого становятся, к сожалению, с каждым годом все заметнее. Взять хотя бы то, что единого Предвечного жители Ул-Патара, на манер иноверцев, представляют ныне в двух ипостасях: как самого Кен-Канвале, ставшего в глазах черни и рабов благодетельным богом-созидателем, и тень его - Агароса бога-разрушителя. От одного этого жуть берет! А ведь это только начало! Страшно представить, к чему приведут множащиеся с непостижимой быстротой ереси, и начатую Базурутом борьбу за власть следовало бы на самом деле назвать борьбой за веру.

Если он одержит в ней верх и ему удастся встать во главе империи, то, истребив массу народа, жрецы, вероятно, сумеют отстоять чистоту веры и Махаили вновь станет достойна называться землей Истинно Верующих. Хотя от части провинций при этом придется, по всей видимости, отказаться. Чивилунг, Дзобу и Западные пределы Хранителю веры не удержать ни при каком раскладе, войска и наместников Ул-Патара терпят в них лишь до тех пор, пока они не мешают тамошним шаманам и ведунам совершать свои богомерзкие обряды. Если же Базурут не осилит яр-дана, а затем и ай-дану, то за деся-тилетие-другое культ Кен-Канвале, растеряв приверженцев, превратится в один из многих в огромной империи, заселенной людьми самых разных верований. И хотя думать так было величайшим кощунством, Ваджирол не знал, какой из этих вариантов будущего представляется ему привлекательнее. Реки крови и сокращение родной страны едва ли не вполовину или ослабление и угасание Истинной веры, культа Кен-Канвале, служение которому являлось целью его жизни?

Ярунд стиснул зубы. Еще совсем недавно ему казалось, что можно избежать и того и другого. Если бы им удалось проникнуть в сокровищницу Маронды и явить миру Божественные Откровения, это вернуло бы мланго к вере их отцов и дедов и способствовало распространению ее в самых отдаленных и неблагополучных провинциях. Однако Мгал сбежал у него, нерадивого служителя Божьего, прямо из-под носа, и нечего было и думать искать его в подступавших к Бай-Балану с востока бескрайних степях. Но являлось ли это его, Ваджирола, оплошностью, или была на то воля Предвечного, пути которого воистину неисповедимы? Оставалась, правда, еще смутная надежда, что после пребывания в храме Обретения Истины ключ от сокровищницы Маронды очистится и сможет воспринять нового хозяина, и об этом-то, равно как и том, в самом ли деле Холодный огонь возродится, если кристалл будет возвращен в святилище, Ваджирол намеревался поговорить с Рашалайном и Ушамвой при первом удобном случае...

- Мне нравится твой голос, - благосклонно обратился старший ярунд к Лориалю. - Полагаю, в Ул-Патаре тебя ждет достойный прием. Мои соотечественники высоко ценят тех, кто в состоянии усладить их слух, а твой голос заслуживает того, чтобы звучать в стенах императорского дворца.

- Да, мы получили большое удовольствие, благодарим тебя, Лориаль, добавил Рашалайн.

Певец сказал несколько более или менее учтивых слов, и Ваджирол сделал чернокожему юноше знак проводить Лориаля в его каюту - на качающейся, скользкой от дождя и пены палубе даже зрячий, но непривычный к морским путешествиям человек мог запросто сломать себе шею.

Взяв Лориаля под руку, Гиль вывел его из каюты, хотя отлично знал, что тот очень быстро освоился на "Кикломоре". Слепой передвигался по пляшущему на высоких волнах судну с завидной уверенностью, и нетрудно было догадаться, что прежде ему часто приходилось бывать в море. Гилю уже давно хотелось поговорить с Лориалем по душам, но тот, казалось, не ощущал потребности в собеседниках. Вот и сейчас, коротко поблагодарив юношу, он скрылся в отведенной ему клетушке, и Гиль так и не успел поблагодарить Лориаля за доставленное его пением удовольствие.

Боясь пропустить что-нибудь интересное из разговора бывшего отшельника с ярундами, он поспешил вернуться в каюту Ушамвы, и первое, что услышал, был заданный хрипловатым голосом Рашалайна вопрос:

- Уверены ли вы, что Холодный огонь погас именно вследствие похищения из храма кристалла Калиместиара и Жезла Силы?

- Да, храмовая летопись рассказывает о том, что он погас после того, как кристалл и жезл были унесены из святилища. Это произошло много лет назад, однако похищение описано очень подробно...

Гилю не было нужды прислушиваться к пересказу Вад-жирола событий, происшедших некогда в храме Обретения Истины. Укрывшись вместе с Эмриком от схвативших Мгала гвардейцев Бергола в святилище Дарителя Жизни, а точнее - в древнем храме Амайгерассы, он собственными глазами видел, как угасал Холодный огонь. Более того, движимый любопытством, он, внеся кристалл Калиместиара под центральную арку, убедился, что огонь по прошествии некоторого времени вспыхнул вновь. Стало быть, жрецы мланго верно догадались, что похищение кристалла, а не Жезла Силы и не какое-либо иное происшествие послужило причиной исчезновения Холодного огня. Но говорить этого юноша не стал. Они с Раша-лайном давно уже решили не распространяться о том, что Гиль был вместе со своими друзьями в исфатейском святилище Амайгерассы, когда те похитили из него кристалл и Жезл Силы. Об этом жрецам мог бы поведать Заруг, однако раны, полученные им в схватке на бай-баланском пирсе, заживали плохо и надолго уложили его в постель. Вероятно, Гиль сумел бы за день-два поставить Белого Брата на ноги, но, не испытывая к нему особой симпатии, он, вняв совету Рашалайна, не стал до времени обнаруживать перед ярундами своих колдовских способностей.

Слушая вполуха беседу предсказателя со жрецами, юноша испытывал недоумение по поводу их уверенности в том, что полученный ими от Мгала кристалл непременно должен возродить Холодный огонь в храме Обретения Истины. Еще удивительнее было слушать Рашалайна, явно не спешившего развеять надежды ярундов и как будто даже поощрявшего их, хотя из его же собственных рассуждений вытекало, что ни возродить Холодный огонь чужого храма, ни воспринять нового хозяина кристалл не способен. Бывший отшельник, впрочем, говорил обычно лишь то, что считал нужным сказать в данный момент, не слишком заботясь о том, насколько слова его соответствуют истине. И, рассудив, что ежели Рашалайн умышленно поддерживает заблуждения ярундов, то, верно, име-.ет на то веские причины, Гиль перестал прислушиваться к разговору. Ибо не прозвучал в нем, да и не мог прозвучать главный, занимавший его с тех пор, как Рашалайн объяснил ему, зачем жрецы возвращались в Бай-Балан, вопрос: кого же следует считать хозяином кристалла Калиместиара?

Он не стал разубеждать старца, уверенного в том, что им является Мгал, но сам, припоминая события в исфатейском храме, начал изрядно в этом сомневаться. Ведь первым прозрачный кубик взял в руки Эмрик. Потом он передал его северянину, а тот вновь вынужден был вернуть Эмрику, дабы им не завладели гвардейцы Бергола. И у Эмрика ключ от сокровищницы Маронды находился все то время, которое Мгал провел в Гангози и темнице Бергола, пока друзья не освободили его. Лишь в тот день, когда они увидели отряд Белых Братьев, ведомый мастером Донгамом в Исфатею, Эмрик вернул кристалл северянину, и означать это могло только одно: хозяином ключа был вовсе не Мгал. А коль скоро Эмрик погиб на Глеговой отмели, кристалл давно уже перестал быть ключом и не представляет теперь ни малейшей ценности...

- Пожалуй, я мог бы попробовать сделать предсказание о судьбе кристалла, если бы мне удалось вступить с ним в магический контакт, неуверенно произнес Рашалайн, и Гиль, подсознательно ожидавший услышать эту фразу, заставил себя отбросить посторонние мысли и сконцентрировать силы для того, чтобы показать имперцам задуманное бывшим отшельником представление.

- Попробуй сделать это. Картины грядущего, открывающиеся предсказателям, обычно смутны и противоречивы. Они доставляют больше беспокойства, чем радости, однако судьба кристалла Калиместиара связана, по-видимому, с благополучием нашей родины, и мы не можем пренебрегать даже крупицами знания, которые тебе, быть может, удастся получить, - сказал Ваджирол, заметно волнуясь, в то время как Ушамва, распахнув полосатый, изготовленный в Ханухе халат, извлек из-под него потертый кожаный пояс.

- Нужны ли тебе какие-нибудь магические предметы, чтобы вступить в контакт с кристаллом? - обратился к предсказателю старший ярунд, вытаскивая из кармашка невзрачного пояса тяжелый прозрачный кубик, пронизанный тончайшими металлическими волосками, натянутыми между его ребрами.

Старец взглянул на Гиля и отрицательно покачал головой.

- Думаю, на этот раз мне не потребуются магические атрибуты. Вещи, сделанные древними, не поддаются воздействию наших оберегов и прочих преобразователей магических сил. Они либо вступают в контакт, отзываясь на самые простенькие заклинания, либо упорно хранят тайны своих хозяев.

Оба ярунда слушали бывшего отшельника затаив дыхание, и предвкушавшему препотешное зрелище Гилю едва удавалось подавить улыбку. Юноше от самого Рашалайна было известно, что тот не владеет даже зачатками колдовского искусства и посещавшие его временами видения следовало расценивать как не слишком щедрый природный дар, сродни тому, которым обладали аллаты Черного Магистрата или, скажем, Ушамва, тоже, в известной степени, алллат, только прошедший совершенно иную подготовку. Бывший отшельник не скрывал от Гиля, да и не мог скрыть при всем желании, что случайные прозрения его способны снискать ему славу колдуна лишь в самой захудалой деревеньке и известностью своей он обязан полученным благодаря усердному труду знаниям, врожденной предприимчивости и пришедшему с годами умению разбираться в людях. Потому-то для представления, которое старец собирался устроить, ему была совершенно необходима помощь Гиля, умевшего многое из того, что сам он мог посулить, но никак не продемонстрировать.

Приняв из рук Ушамвы кристалл, Рашалайн, поднявшись с кресла, положил его на ладонь левой руки, а правой сделал над ним несколько волнообразных движений. Погладил завитую бородку и мерным голосом начал произносить звучное заклинание на незнакомом никому из присутствующих языке. Заставив себя не думать о том, что старец, скорее всего, читает любовные вирши, заученные специально для подобного случая и написанные забытым поэтом на давным-давно мертвом наречии, Гиль сосредоточился на таинственно посверкивающем кристалле, а затем перевел взгляд на ярундов. Беззвучно воззвал к Самаату и, припомнив, как отводил некогда глаза бродившим среди горящей деревни барра Белым Братьям, мысленно внес внутрь прозрачного кристалла зажженную свечу...

Ладони юноши взмокли, тело задеревенела от напряжения, но по лицам жрецов, вытаращивших глаза на стеклянный кубик как на диво дивное, он понял, что созданный им мираж удался на славу. Гиль прикрыл глаза и представил, как внутри кристалла вспыхнул желто-зеленый свет, волнами начавший расходиться по каюте. Тончайшие металлические волоски, залитые неправдоподобно прозрачным стеклом, завибрировали, и сидящие вокруг него люди замерли, внимая ласкающему слух перезвону...

Юноша расслабился, вспоминая танцовщицу Холодного огня, виденную им в исфатейском святилище Амайгерассы, и память услужливо явила его внутреннему взору богиню, олицетворявшую Триединое время. Обнаженная дева с мощными, но удивительно соразмерными формами поплыла в медленном танце, похожем на какой-то торжественный ритуал, светясь и одновременно создавая своим прекрасным телом томительную, сладостно-печальную музыку.

Плавная, как течение большой реки, мелодия неожиданно прервалась резкими, как вскрики, аккордами, и Гиль, вздрогнув, открыл глаза. Кристалл на ладони Рашалайна сиял пульсирующим золотисто-зеленым светом, а в глубине его исполняла диковинный танец крохотная обнаженная женщина. Будучи не в силах оторвать глаз от ее пребывающих в постоянном движении рук и ног, крутых бедер, точеной талии, щедрой груди и гордо приподнятой головы, увенчанной замысловатой высокой прической, Гиль в то же время понимал, что этого не может быть, сам он не в состоянии видеть созданный им мираж, существующий лишь в воображении зрителей, и все же...

- Я вижу... вижу! - сиплым голосом, от которого юноша невольно поежился, возвестил Рашалайн. - Крылья даруют меч, а магия станет щитом униженных! Я вижу залитый кровью дворец и толпы вооруженных людей. Вижу кристалл в руках молодого Правителя и кинжал убийцы. Вижу кристалл в руках Мгала и факелы, зажженные на вершине ступенчатой пирамиды. Жертва будет принесена и принята. Холодный огонь вспыхнет, и сломленный дух уступит тело свое духу, заточенному в перстне. Мертвый воскреснет, и тайный хозяин станет явным. Тверд будет Владыка в слове своем, и восславят его подданные, а Дорога Дорог ляжет к ногам странников голубой нитью...

Старец замолк. Струящийся из стеклянного куба золотисто-зеленый свет начал темнеть, превращаясь в подобие черного дыма, который, уплотняясь и стягиваясь' к центру кристалла, скрыл танцовщицу и превратился в плотный шарик. Уменьшаясь на глазах, шарик стал черной точкой и пропал, исчез без следа.

Из груди Гиля вырвался не то стон, не то вздох. Громко, дружно и взволнованно засопели оба ярунда, а Рашалайн, опустившись в кресло, смахнул со лба крупные капли пота. С плохо скрываемым страхом взглянул на кристалл, все еще лежащий у него на ладони, а потом уставился на чернокожего юношу с таким выражением, будто увидел впервые в жизни. "Кажется, он не сомневается, что это я заставил его произнести пророчество", - подумал Гиль и, чувствуя легкую дрожь в руках, сделал Рашалайну знак продолжать представление. Пусть приписывает происшедшее колдовским способностям своего младшего товарища, объясниться можно будет и позже.

Потянувшийся к прозрачному кубику Ушамва и беззвучно повторяющий слова пророчества Ваджирол были поражены и не сомневались, что Рашалайну удалось вступить в контакт с чудесным кристаллом. Побледневший и осунувшийся старец был уверен, что юноша обладает неслыханно сильным, потрясающим даром внушения. И только сам Гиль был не в состоянии найти объяснения случившемуся. Он мог создать мираж или, точнее, заставить людей увидеть то, что они ожидают увидеть. Достаточно трудно, но возможно было манипулировать предметами, в которых не было железа, например подправить усилием воли полет стрелы с бронзовым или кремневым наконечником или уронить кувшин, стоящий на краю стола. Однако здесь было нечто совсем иное. Каким-то образом его мысленное усилие вызвало ответную реакцию кристалла и позволило Рашалайну заглянуть в грядущее, Прозрение, впрочем, могло быть вызвано одновременным воздействием на старца как Гиля, так и кристалла, но сам-то кристалл разбудил именно он! И значит, речь, произнесенная бывшим отшельником о магическом контакте с изделиями древних мастеров была не такой уж бессмысленной, как представлялось юноше...

Ярунды, справившись с первым потрясением, набросились на Рашалайна, требуя растолковать изреченное им предсказание, а Гиль мысленно возблагодарил Самаата и всех добрых духов его за то, что не ему, а хитроумному старцу придется отдуваться и выкручиваться из создавшегося положения. Тщательно продуманное "пророчество", которое собирался огласить Рашалайн, было не менее туманным, чем только что произнесенное им, но смысл его, после непродолжительных размышлений, стал бы ясен каждому. С прозвучавшим предсказанием дело обстояло сложнее, однако чем-то оно, как это ни странно, напоминало придуманное. Кроме того, в чем-то оно оказалось созвучно задаваемым Гилем самому себе вопросам и внушало надежду, что остаток жизни он не проведет в каком-нибудь дворце в качестве любимого ученика многомудрого прорицателя.

Ливень, обрушившийся на степь, превратил Ситиаль в бурный клокочущий поток бурого цвета, и первое время Эмрик не мог отделаться от ощущения, что они плывут по реке грязи. Несмотря на то что плот, связанный из множества наполненных воздухом бурдюков, служивших основанием для помоста из жердей, сделан был на редкость добротно, несколько раз его едва не разорвало на части, и установленный на нем шатер, который должен был укрывать путешественников от дождя, им уже на второй день плавания пришлось разобрать и пустить на починку своего неповоротливого судна. Проделанная работа не позволила плоту развалиться; хотя разочаровавшийся в собственной затее Лагашир был уверен, что этим дело и кончится, однако плавание с утратой шатра даже привыкшему к превратностям бродячей жизни Эмри-ку начало представляться поистине кошмарным испытанием. О том, какие мучения испытывали маг и Ми-саурэнь, он мог лишь догадываться по их искаженным страданием лицам, ибо запас ругательств и проклятий они давно исчерпали и вот уже третьи сутки почти не раскрывали рта.

Потоки дождя низвергались сверху, грязь заливала снизу, причем в лучшем случае бурые воды Ситиали покрывали ноги путешественников по щиколотку, а в худшем, когда русло реки сужалось, волны дохлестывали до колен. Спуская плот на воду, Эмрик скинул с себя всю одежду, оставшись в одной набедренной повязке, и с тех пор не пытался укрыться от дождя. Мисаурэнь, а затем и Лагашир тоже избавились от влажных лохмотьев, и теперь все трое, мокрые, грязные и злые, походили больше на легендарных вишу, чем на обычных людей. И ни хитроумие Эмрика, ни магические заклинания Лагашира, ни колдовские способности Мисаурэни не могли помочь им обсушиться и согреться в этом пропитанном водой мире. Даже когда дождь ненадолго прекращался, не имело смысла причаливать к раскисшим, тестообразным берегам, ибо невозможно на них было отыскать ни сухой травинки, ни клочка твердой почвы, пригодных для разведения костра.

Все было почти так, как говорил Нжиг, и в точности так, как говорила Жужунара, твердо уверенная в том, что в сезон дождей степь можно пересечь либо на гвейре, либо на плоту. Эмрику, родившемуся на Солончаковых пустошах, трудно было поверить россказням пьяной старухи, но Лагашира ей каким-то образом удалось убедить, что единственный способ достичь скалы Исполненного Обета, на которой нгайи приносят жертвы Сыновьям Оцулаго, - это спуститься к подножию Флатарагских гор по течению Ситиали. Выходцу из северных степей казалось, что лошади пройдут везде, рекам же положено течь с гор, а не к их подножию, о чем он и заявил Лагаширу. Однако Нжиг, появившийся вслед за ним в трапезной, где маг беседовал со старухой, встал на сторону Жужунары, подтвердив, что Ситиаль и Сурмамбила в самом деле катят свои воды к Флатарагским горам. У подножия их обе реки сливаются и, согласно одним легендам, рассекая их надвое, а по другим проходя под ними, устремляются к земле Истинно Верующих.

Особого доверия слова Нжига не вызывали: старик не мог не сознавать, что, надумай его гости отправиться по реке, ему представится возможность не только сохранить своих, но и прибрать к рукам их собственных лошадей. Старосте ничего не стоило сговориться с Жужунарой, и все же Лагашир почему-то поверил им и так загорелся идеей плыть по реке, что уже на рассвете путешественники двинулись к Ситиали, ведя в поводу лошадей, навьюченных всем необходимым для изготовления плота. В сопровождении трех деревенских парней они под проливным дождем достигли реки, а на следующее утро началось это ужасное плавание, во время которого Эмрика утешала только мысль о том, что каждый проведенный на плоту день приближает его к встрече со Мгалом.

Ловко орудуя рулевым веслом, он зорко вглядывался в громадные валуны, которые все чаще стали попадаться на низких берегах и несомненно свидетельствовали о том, что плот приближается к подножию гор. За время плавания Эмрик убедился, что Жужунара была права: сколь ни отвратительным было их путешествие по реке, Мгалу, Лив и Бемсу, отправившимся в путь на лошадях, должно быть, приходится еще хуже. И хотя северянин способен был совершить многое, представлявшееся невозможным любому другому человеку, временами Эмрик начинал думать, что, бросившись в погоню за Девами Ночи, его могучий друг взялся за дело, которое окажется не по плечу даже и ему. Чем дальше плыли они по Ситиали, тем безнадежнее казалась ему затея с освобожденим Батигар, но теперь уже изменить что-либо было совершенно невозможно. Вернуться в Бай-Балан они сумеют лишь похитив у нгайй единорога, а сделать это, по-видимому, проще всего будет у скалы Исполненного Обета, поскольку до сих пор путешественники не видели еще ни одной Черной Девы, а искать их в степи было заведомо бесполезно...

- Эмрик, будь осторожен, впереди утес! - крикнула Мисаурэнь, стоявшая на носу плота с шестом в руках.

- Вижу, но это не утес. Скорее топляк.

- Это плот! - уверенно заявил Лагашир, который, давно уже оставив шест, вглядывался вдаль, прикрываясь ладонью от дождя.

- Вот не ожидала, что кому-то еще придет охота в такой грязи валандаться! - проговорила Мисаурэнь, брезгливо кривя губы. - Ну, этот, верно, тоже не по своей воле в путь отправился.

- Их там двое, - заметил Лагашир и принялся отвязывать от жерди, высящейся над залитым водой настилом, сверток с оружием.

Вглядываясь сквозь мелкий дождь в фигуры, зашевелившиеся на полускрытом водой плоту, Эмрик испытал одновременно радость и беспокойство. Приятно было увидеть человека в этом насквозь промокшем и раскисшем мире, где вымерло все живое: птицы и рыбы, звери и гады ползучие, не говоря уж о людях, - значит, не такая это всеми богами забытая сторона, как кажется. И тревожно, потому что было в одной из фигур что-то неуловимо знакомое...

- Да это же Батигар! - воскликнула Мисаурэнь и, потрясая шестом, завопила: - Ба-ти-гар! 0-эй!

Большой плот, будучи меньше нагружен, двигался быстрее маленького и чем ближе подплывал к нему, тем яснее становилось, что ведьма не ошиблась: одна из девушек была в самом деле исфатейской принцессой из рода Амаргеев, хотя наспех намотанные вокруг бедер лохмотья и покрытое разводами грязи тело явно не соответствовали высокому титулу наследницы престола Серебряного города, каковой Батигар имела полное право носить после гибели Чаг на Глеговой отмели. Чернокожая спутница ее, воинственно поднявшая копье, которое использовала прежде в качестве шеста, чтобы выводить плот на середину реки, была, безусловно, нгайей и, похоже, намеревалась отбиваться от невесть откуда взявшихся чужаков до последнего вздоха.

- Мисаурэнь?.. Ты?.. Здесь?.. - Испуг, недоумение и узнавание сменились на лице принцессы широкой улыбкой, и она во весь голос заорала: - Ты! Жива-й-й-а-а-а! - Батигар перевела взгляд на спутников ведьмы. - Эмрик? Лагашир? Но ведь вы же погибли на Глеговой отмели?..

- Да живы мы все, живы! Не так-то легко ведьму и Черного мага на морское дно отправить! А Эмрик, когда надо, и камень бездушный заставит себе на подмогу броситься! - Мисаурэнь кинула шест под ноги Лагаширу и заплясала на месте, протягивая руки к Батигар. Эмрик ощутил укол ревности и, не глядя на принцессу, едва сдерживающуюся, чтобы не прыгнуть в мутные воды Ситиали и не поплыть навстречу подруге, вперил взгляд в нгайю. И по тому, как дрогнуло ее выразительное, странное, но по-своему привлекательное лицо, как искривился в горькой усмешке рот, неожиданно догадался, из-за чего эти девушки оказались вместе на крохотном плоту. Припомнилась ли ему болтовня матросов на "Норгоне" и "Посланце небес", какие-то слова, оброненные Мисаурэ-нью, когда лежала она в его объятиях, или разглагольствования Жужунары о своеобразных обычаях Дев Ночи, но, как бы то ни было, он внезапно понял, что должно произойти в следующие мгновения и, навалившись изо всех сил на рулевое весло, заставил плот резко вильнуть вправо.

Брошенное нгайей копье просвистело в пяди от лица Мисаурэни, Батигар вскрикнула, повернулась к чернокожей и, оступившись на скользких жердях, шлепнулась в воду. Ведьма кинулась ей на помощь, а Лагашир вместе с Эмриком вцепился в рулевое весло, уводя плот в сторону от бултыхавшихся в воде девушек.

- Какая кровожадная особа! - промолвил маг, подозрительно посматривая на нгайю, с застывшей улыбкой на устах наблюдавшей за тем, как Мисаурэнь и Батигар, забыв обо всем на свете, отфыркиваясь, переглядываясь и пересмеиваясь, саженками догоняют успевший-таки обогнать их плот.

- Держи руль! - бросил Эмрик и метнулся на левый край плота, шедшего на сближение с плотом чернокожей.

Совершив гигантский прыжок, он упал на четвереньки, и плот нгайи под его весом накренился так, что сама она, не устояв на ногах, покатилась по скользким жердям. В руках Девы Ночи блеснул нож - Эмрик не ошибся и, проследив за взглядом Лагашира, увидел то, что ускользнуло от внимания мага. Не могло не ускользнуть, ибо Магистр видел в чернокожей стражницу, подругу, кого угодно, но не брошенную любовницу, готовую на все: убить соперницу, либо собственную возлюбленную, либо даже себя - как уж придется.

Схватив нгайю за лодыжку, Эмрик дернул ее, подгребая под себя, вывернул кисть, и нож, выпав из разжавшихся пальцев, застрял в щели между жердями.

- Уброха чибавма! Пусти! - прошипела Дева Ночи, и боль, плеснувшая из огромных черных очей ее, напомнила Эмрику совсем другие глаза, тоже полные горя и отчаяния, и он, помимо воли, прошептал, прекрасно понимая, что кочевница, скорее всего, и слов-то таких не знает:

- Разве поможет нож, если кровоточит душа? Но что-то нгайя все же поняла, потому что, когда Эмрик откатился от нее, не стала разыскивать нож или какое-нибудь другое оружие. Поднявшись на ноги, она оцепенело глядела, как Батигар, а за ней и Мисаурэнь карабкаются на плот, цепляясь за протянутую Лагаширом руку. Глядела и плакала. Да-да, плакала, Эмрик мог бы поклясться в этом Усатой змеей, хотя другие ничего не заметили - чтобы рассмотреть слезы на мокром от дождя, перепачканном грязью лице чернокожей, надо стоять очень-очень близко. Или чувствовать то же, что и она...

Девы Ночи подошли к скале Исполненного Обета вечером, и скакавшие вместе с пастухами Мгал и Бемс успели увидеть, как в сгущавшихся сумерках покидает свяшенный утес племя, совершившее уже обряд жертвоприношения Сыновьям Оцулаго. Чернокожие всадницы одна за другой направляли гвейров в воды Сурмамбилы, разлившейся подобно большому озеру слева от скалы, на вершине которой высилось пять столбов. Текущая справа от утеса Ситиаль была так глубока, что нгайи даже не пытались переправиться через нее, Сурмамбила же, несмотря на быстрое течение, оказалась в месте разлива столь мелка, что вода в ней едва доходила до брюха единорогов. С недовольным похрюкиванием огромные животные медленно брели по мелководью, обходя валуны, вокруг которых вскипала грязно-желтая пена, и, выбравшись на противоположный берег реки, скрывались в нагромождении скал. Следом за гвейрами к броду начали спускаться быки, и вскоре у подножия скалы Исполненного Обета не осталось ни одной живой души, однако захватившие Мгала и его спутников кочевницы не торопились приближаться к жертвенным столбам. Быстро и сноровисто нгайи начали расседлывать единорогов, отвязывать притороченные к их спинам части шатров, и северянин понял, что на вершину скалы кочевницы не поднимутся до самого жертвоприношения, а оно, по-видимому, будет зависеть от погоды. И если завтра с утра пойдет дождь...

- Если не идти дождь, Сыновья Оцулаго получить жертвы в полдня, охотно ответил на его вопрос Гвар-ра - пастух, за спиной которого Мгал проделал весь путь до скалы Исполненного Обета, и щелкнул бичом, а потом громко заухал, собирая быков, разбредшихся в тщетных поисках жухлых кустиков травы, чудом уцелевших на каменистой почве после стоянки здесь нескольких кочевий, приносивших жертвы Народу Вершин.

- А дождь будет? - с надеждой спросил Мгал, силясь разглядеть Лив среди суетящихся около гвейров Дев Ночи.

- Утром дождь не идти. Мать племени стара и хитра. Она знать, когда приходить к скале. Другие стоять тут, дождь идти, они ждать. Она знать: поздно прийти - ждать нет. Смотреть небо. - В подтверждение своих слов Гварра указал рукоятью бича на быстро летящие тучи, но, сколько ни вглядывался в них Мгал, понять, будет или нет завтра дождь, не мог.

Впрочем, он вполне доверял словам пастуха, за прошедшие дни ни разу не ошибшегося в предсказании погоды. Еще более полезной представлялась северянину способность его узнавать о том, что происходит в становище нгайй, появляться среди шатров которых без особого приглашения пастухам было строжайше запрещено. Именно от Гварра Мгал узнал о побеге Батигар и Шигуб, равно как и о схватке Лив с Очиварой, в результате которой кабиса рода Киберли не только утратила звание лучшей охотницы рода, но и была осуждена советом Матерей на принесение в жертву Сыновьям Оцулаго. Столь суровый приговор объяснялся тем, что по вине Очивары племя лишилось Шигуб и Батигар, и если это упущение она частично искупила пленением Лив, то поражение в схватке со светловолосой рабыней прощению не подлежало. То есть Мать племени могла бы устроить повторный поединок, если бы не узнала, что Очивара набросилась на рабыню с ножом. Попытка убить деву, предназначенную в жертву Сыновьям Оцулаго, была расценена как стремление навредить племени, хотя, по словам Гварра, немалую роль в вынесении жестокого приговора сыграло вызывающее поведение кабисы, давно уже бравшей на себя смелость оспаривать решения Кукарры и других Матерей родов.

Осведомленность пастуха удивила и заинтриговала северянина, но, заметив, как в одну из ночей тот украдкой направляется к шатрам нгайй, Мгал понял, что далеко не все Девы Ночи предпочитают проводить время в обществе подруг и пренебрежительное отношение их к мужчинам, являясь данью традиции, носит скорее показной характер, чем соответствует истинному положению дел. Как бы то ни было, благодаря Гварре северянин знал обо всем происходящем в становище и подозревал, что вылечивший его от дрожницы пастух не зря так пространно и охотно отвечает на все задаваемые ему вопросы.

- Ночь нгайи жечь благовония, просить Мать Ома-мунгу простить их. Ночь ругать пленниц - плохие дочери Омамунги, не жаль давать Оцулаго. Стеречь крепко, - продолжал Гварра, косясь на Мгала. - Утром вести к столбам, привязывать, жечь костер. Дым звать Сыновей Оцулаго. Нгайи стоять коленями на земле, хвалить Оцулаго. Думать о Боге-Отце. Так. Смотреть вокруг - нет. Понял ли?

- Погоди-ка! Ты хочешь сказать, что если мы с Бем-сом собираемся освободить Лив, то лучше сделать это не нынешней ночью, а утром, во время жертвоприношения? - Мгал понизил голос и оглянулся по сторонам. Он был уверен: Гварра давно уже догадался о том, что они с Бем-сом намерены грядущей ночью освободить Лив и удрать от Дев Ночи, спустившись на плоту по течению Ситиали до Земли Истинно Верующих. Судя по тому, что Очивара так и не сумела отыскать Батигар и Шигуб, девушки избрали именно этот путь, имевший перед бегством на гвейре то преимущество, что догнать спущенный в бурную реку плот нгайи, даже разгадав их замысел, не смогли бы при всем желании.

Северянин сознавал, что расспросы о местности и обычаях нгайй наведут пастуха на мысль о готовящемся побеге, но не особенно старался скрыть от него свои намерения. По нескольким оброненным как бы между прочим фразам он понял, что Гварра и его товарищи, не желая зла светлокожим пленникам, будут тем не менее рады, если те как-нибудь незаметно исчезнут, ибо кое-кто из Дев Ночи уже начал засматриваться на них, а уступать чужеземцам своих подружек пастухи не собирались. Мгал предполагал, что у Гварры имеются и более серьезные мотивы поощрять пленников к бегству, связанные каким-то образом с жертвоприношением, однако, видя нежелание его посвящать их в свои дела, не стал проявлять излишнего любопытства. Тем более что сам Гварра нескромных вопросов не задавал, делая вид, что не догадывается о замыслах пленников.

Услыхав последний вопрос северянина, пастух огорченно покачал головой и с сожалением развел руками:

- Ты говорить трудно, я не понять. Прости. Утром дождь не идти. Это так. Ты и Бемс - ставить шатер. Потом Бемс ехать со мной - собирать быков. Понял ли?

- Понял, понял, - усмехнулся Мгал и, спрыгнув с гвейра, направился к Бемсу, который уже помогал пастухам обтягивать их единственный шатер шкурами.

Прислушиваясь к доносящимся из становища нгайй крикам и заунывному пению, отрывистому бою маленьких поясных барабанов и сиплому гудению сопелок, северянин убедился, что Гварра не ошибся: спать в эту ночь кочевницы не собирались. А взглянув на небо, уверился, что и дождя, к которому он уже привык и на который они с Бемсом сильно рассчитывали, в ближайшее время ждать не приходится. Более того, ветер разогнал тучи - впервые с тех пор, как они покинули деревню Нжига, - и на темно-фиолетовом небе неожиданно засияли яркие низкие звезды.

Все складывалось в высшей степени неудачно: похитить Лив, являвшуюся, вместе с Тарнаной и Очиварой, в эту ночь центром внимания нгайй, было совершенно невозможно, и, значит, измысленный план бегства оказывался никуда не годным. Если бы они с Бемсом надумали удрать вдвоем, то сейчас никто бы не помешал им стащить к реке все необходимое для изготовления плота, но припрятать плот до рассвета было решительно негде. Обойдя становище, Мгал, за которым никому, естественно, и в голову не приходило присматривать, удостоверился в этом собственными глазами и вынужден был признать, что посетившая его после разговора с Гваррой мысль залечь на ночь в какой-нибудь расщелине поблизости от жертвенных столбов и оттуда уже выскочить на выручку Лив, когда нгайи будут этого меньше всего ожидать, тоже неосуществима. Сливаясь, две реки так подточили основание скалы Исполненного Обета, что она оказалась нависшей над ними, и никаких расщелин в ней, увы, не было. Точно так же, как не было у северянина, сколько ни ломал он свою бедную голову, ни одной мысли о том, каким образом перехитрить нгайй.

Спасти дувианку можно было единственным способом: прорваться к ней из-за спин кочевниц во время жертвоприношения, с тем чтобы всем вместе броситься со скалы и вверить себя милости богов и клокочущему потоку, который в месте слияния двух рек гудел, бурлил и взревывал, исторгая из своих недр клочья густой пены, тускло светившейся во мраке ночи. Придя к столь неутешительным выводам, северянин закончил осмотр местности, который, заметь его кто-нибудь из Дев Ночи на священной площадке у жертвенных столбов, стоил бы ему жизни, и в последний раз окинул взглядом шатры, скучившиеся у подножия скалы Исполненного Обета.

Невзирая на позднее время, по становищу шастали нгайи с горящими жировыми светильниками и копьями в руках - отгоняли злых духов. Засевшие же в самом большом шатре певицы продолжали оглашать окрестности двух рек громким недружным пением, от которого да-дсе у Мгала свербило в ушах и сосало под ложечкой. В шатре этом находились и предназначенные в жертву девушки, и если бы не неугомонные певицы, несравнимо лучше владевшие копьями, мечами и ножами, чем сопелками, дуделками и голосами своими, от которых толстокожие гвейры и те, вопреки обыкновению, ушли подальше от становища... Ах, как здорово было бы натравить этих огромных тварей на шатры кочевниц! Но нет, чужого они скорее на рог поднимут, чем послушаются, а испугать их, верно, и глегу не под силу...

Постояв еще некоторое время на берегу Ситиали, Мгал отправился в шатер пастухов и, не дожидаясь Бемса, помогавшего Гварре следить за быками, забрался в отведенный им угол и растянулся на пахнущих дымом шкурах.

Утро, как назло, выдалось таким погожим, что в прозрачном воздухе каждая складка, каждый уступ Фла-тарагских гор были отчетливо видны. До лугов и рощь, росших на пологих склонах, до карликовых изогнутых ветрами деревьев, вкогтившихся железными корнями в края неприступных утесов, казалось, рукой подать, и только вершины их скрывались в туманной дымке. С этих-то вершин, как гласили легенды, и взирали на степь орлиные глаза Сыновей Оцулаго, ожидавших условленного сигнала - дымного костра, разведенного перед пятью жертвенными столбами на скале Исполненного Обета.

В это утро Сыновьям Оцулаго не пришлось ждать долго. Едва рассвело, умолкли сопелки, гуделки и поясные барабаны, раскисшая от дождей кожа которых не успела еще как следует просохнуть, натянуться и обрести звучность. Затихли неугомонные, охрипшие и сорвавшие голос певицы, всю ночь умолявшие Мать Омамунгу простить их соплеменниц за то, что грядущий день - единственный день в году - должны они посвятить своему божественному отцу. За ночь изодравшим голос кочевницам удалось, надо думать, убедить богиню, что предназначенные в жертву неверному супругу ее девушки являются самыми скверными дочерями Великой Матери и жалеть их нечего. Теперь же настало время ублажить Оцулаго и уверить его в том, что предназначенные ему жертвы, которые получит он через крылатых сыновей своих, достойны грозного Отца. Сделать это было потруднее, чем договориться с Омамунгой, ибо Оцулаго, подобно всем мужчинам, больше доверял глазам своим, чем ушам, и потому-то, когда три обнаженные девушки были привязаны к трем столбам, перед которыми запалили исходящий клубами сизого дыма костер, наступил самый ответственный момент. Из толпы Дев Ночи, полукругом обступившей дымный костер и находившуюся за ним, расположенную на самом краю скалы площадку с жертвенными столбами, выскочило две дюжины чернокожих танцовщиц. Тела их были раскрашены яркими цветными глинами и увешаны браслетами, ожерельями и бусами, собранными со всего становища.

Под дробный звук щелкающих, подобно кнутам, деревянных дощечек, под звон медных колокольцев, привязанных к запястьям и щиколоткам, девушки образовали вокруг костра хоровод, который завертелся, закрутился, то распадаясь на пары извивающихся танцовщиц, то вновь сливаясь и кружась посолонь под поощрительные вопли многочисленных зрительниц, восторженно размахивавших над головами копьями и мечами.

- Хороши девки! Ах, хороши! Огонь да и только! - восхищенно бормотал Бемс, не в силах отвести жадных глаз от гибких фигурок танцовщиц, от прыгающих в такт пляске грудей, стройных ног, переступавших с неописуемой быстротой и грацией, от ходящих волнами бедер и плоских, покрытых бисеринками пота животов...

- Хороши-то хороши, а попробуй-ка прорвись через такой заслон! проворчал Мгал, оглядывая беснующуюся у подножия скалы толпу из-под приоткрытого полога шатра, стоящего ближе других к месту жертвоприношения. В отличие от Бемса, он ни на мгновение не забывал, ради чего они, нарушая все существующие у нгайй табу, пробрались сюда, и готов был грызть локти от собственного бессилия. Плясали кочевницы отменно, слов нет, Оцулаго не мог не признать в танцовщицах дочерей своих, не мог не простить их и, следовательно, не мог не принять их жертву. И, конечно же, сыновья его, давно заметив дымовой сигнал, летели сюда во всю прыть. Летели, чтобы забрать Лив, пробиться к которой сквозь толпу возбужденно потрясавших оружием нгайй не смог бы сам Вожатый Солнечного Диска...

- Калхай! Калхай! - завопил, перекрывая шум толпы, визгливый женский голос, от которого у северянина заломило в висках, и он понял - летят.

- Кала-хай! Кала-хай! Ай-ай-ай!... - завыли, запричитали, заскулили Девы Ночи, разом забыв о ритуальном танце, и повалились на колени, бросая оружие и прикрывая головы руками.

- Нар-ра-ай! Ай-пай! Кала-хай! - Танцовщилы кинулись к своим соплеменницам, как цыплята к наседке при виде камнем падающего на них из поднебесья балабана.

Несколько мгновений Мгал зачарованно смотрел в небо, на темные точки, которые, увеличиваясь на глазах, приобретали все больше сходства с летучими мышами, а потом, толкнув окаменевшего Бемса в бок, скомандовал:

- Вперед! Пришло наше время!

Выскочив из шатра, северянин ринулся к дымному костру и уже преодолел половину расстояния до толпы коленопреклоненных нгайй, когда одна из танцовщиц, не успевшая еще опуститься на землю, неожиданно взвизгнула, указывая рукой в его сторону.

Одна, две, три кочевницы повернули головы, на лицах их застыли страх и недоумение, и проклинавший себя в душе за гибельную торопливость Мгал уже решил было, что все еще может обойтись, но тут резво вскочившая с земли кривоногая старуха истошно заголосила:

- Пага тор! Вай-во! Унджасо бахот выриули!

- Ул! У л! - взвыли кочевницы, уразумев наконец, что ничего сверхъестественного не происходит, а просто какие-то белокожие рабы осмелились испортить торжественное жертвоприношение. Руки потянулись к брошенному оружию, нагайи повскакали на ноги, и в этот пре-неприятнейший момент приостановившийся Бемс издал свой знаменитый рык:

- Гар-р!

Совершив гигантский прыжок, Мгал врезался в толпу оцепеневших нгайй, яростно размахивая уворованным в шатре мечом. Девы Ночи отшатнулись, подались в стороны, и обрушившийся на них Бемс, непрестанно орущий, вращающий в каждой руке по половине копья, довершил разгром охваченных смятением кочевниц.

Рванувшись в образовавшийся проход, северянин выскочил к костру, задохнулся от едкого дыма, ринулся в сторону, огибая его слева, Бемс следовал за ним по пятам. До привязанных к столбам жертв оставалось шагов двадцать, когда сзади раздался режущий слух вопль старухи - Матери племени:

- Тор убайхо! Варсутал пага!

Увидев боковым зрением взметнувшиеся для броска копья, Мгал кинулся на землю, Бемс юркнул в дымовую завесу. Полдюжины копий с широкими листообразными наконечниками, способными срезать человеку голову с плеч, взвились в воздух, и, услышав сзади разочарованное уханье, северянин метнулся к столбу, у которого корчилась, тщетно пытаясь избавиться от опутывавших ее ремней, Лив. На миг его ослепили светлое золото волос дувианки и неправдоподобная белизна кожи, на которой призывно пылали выкрашенные алым соски. Мгал зарычал, отгоняя наваждение, рубанул по ремням и едва успел обернуться, чтобы отбить нацеленные ему в грудь клинки.

Уворачиваясь от сыпавшихся на него ударов и с трудом отбивая дрянным мечом те, от которых уйти было невозможно, он мельком видел, как ловко орудует своими палицами Бемс, силясь прорваться к светлокожей девушке, привязанной у соседнего столба, как воет, брызжа слюной и отчаянно жестикулируя, Мать племени, призывая нгайй забросать чужаков копьями. Если Девы Ночи послушаются ее, все будет кончено в считанные мгновения, пронеслось в голове Мгала, и он что есть мочи заорал:

- В реку! Прыгайте в реку! Скорей!

Но ни Бемс, ни Лив не слышали его. Бравый моряк вошел во вкус и махал обломками копья так самозабвенно, будто ему за это деньги плачены, а скинувшая путы девушка грызла зубами ремни, удерживавшие у столба ее товарку по несчастью.

- Проклятая дурища! - рявкнул Мгал, отступая под натиском нгайй к краю скалы.- В реку! Прыгай же, ведь-мин сок! Прыгай!

Слова его потонули в хлопанье громадных крыльев, небо потемнело, и северянин с ужасом увидел падающего на него птицечеловека. Отпрыгнув в сторону, ощутил острую боль в левом предплечье, в лицо ему ударил ветер от бьющихся совсем рядом крыльев, а затем наседавшие на него нгайй начали одна за другой валиться наземь, не то умоляя Сыновей Оцулаго смилостивиться над ними, не то поверженные уже их незримыми руками. Но Мгалу не было дела ни до Дев Ночи, ни до Народа Вершин, и, пользуясь тем, что натиск кочевниц прекратился, он кинулся к Лив, сумевшей-таки отвязать эту, как ее... Тарнану, и толкнул дувианку к краю скалы. - Прыгай!

Что-то обрушилось на северянина сверху, Лив вывернулась из его рук, он упал на спину и увидел целую стаю кружащих над скалой человекообразных тварей. Попытался вскочить и тут же был сбит с ног запнувшейся о него дувианкой. На мгновение перед глазами возник длинный тонкий шип, вонзившийся в икру девушки, и его озарило: духовые трубки! Сыновья Оцулаго расстреливают нгайй из духовых трубок!

Сознавая всю нелепость своего поведения, он попытался укрыть рухнувшую подле него Лив собственным телом, но какая-то неодолимая сила рванула девушку из рук Мгала, и он непроизвольно еще крепче вцепился в нее, почувствовав в то же время, как ноги его отрываются от земли. Крылатые твари пытались отнять у него Лив и тянули вместе с ней в поднебесье. Площадка для жертвоприношений стала отдаляться, северянин увидел лежащих вповалку вокруг все еще дымящегося костра нгайй, потом две крылатые твари вынырнули откуда-то снизу и опутали его мелкоячеистой сетью. Тело Лив обмякло и осело на Мгала, ему показалось, что они падают, но сеть, подхваченная тремя крылатыми людьми, вновь рванулась вверх. Северянина встряхнуло, он перевернулся лицом вниз и увидел далеко внизу скалу Исполненного Обета. Увидел и так был поражен происходящим на ней, что на какое-то время забыл о собственной незавидной участи.

Три шатра пылали, а расхаживавшие по жертвенной площадке люди тычками сгоняли уце