/ Language: Русский / Genre:sf_heroic, / Series: Полуденный мир

Полуденный Мир

Павел Молитвин

Дорога длиною... в жизнь. И жизнь эта полна невероятных приключений. Сколь много может ожидать одного человека на его долгом пути к заветной цели. Смертельные опасности и тяжкие испытания готовит безжалостная Судьба тому, кто решил пройти по Дороге дорог. Не уронить достоинство, сохранить незапятнанным честное имя, прийти на помощь попавшим в беду — вот кодекс настоящего воина. Именно о таком бойце, бесстрашном северянине Мгале, повествует эта книга.

Молитвин П. Полуденный мир Азбука СПб. 2002 5-267-00611-4

Павел МОЛИТВИН

ПОЛУДЕННЫЙ МИР

Пролог

ЧЕРВЬ ПОГУБИТЕЛЬ

На помощь! Помогите! Помогите! Крик донесся со стороны реки и заставил юношу остановиться. Можно было, не обращая внимания на призывы о помощи, идти вперед — Мгал не имел причин вмешиваться в местные усобицы. Однако он, помня наставления Менгера, привык воспринимать каждый зов о помощи как обращение лично к нему, не ответить на которое значило не только нарушить собственную клятву, данную над могилой старика, но и сделать весь поход на юг бессмысленным. Если он боится вступиться за гонимого, незачем было покидать родное селение — жить, трясясь за свою шкуру, он мог и там. Снова, в который уже раз за последние три года, внутренний голос сказал Мгалу: «Ты не сумел помочь гибнущему тогда, так не мешкай сейчас!» — и он стал пробираться к реке.

Голова пловца то исчезала, то появлялась среди пологих волн, но у Мгала не возникло ощущения, что тому что-то угрожает, пока внимание его не привлекло шевеление кустов на противоположном берегу. Ширина реки в этом месте достигала более полусотни шагов, и юноша не сразу заметил коренастые фигуры смуглокожих. Несмотря на то что путь их затруднял густой кустарник, похожие на гигантскую паутину переплетения лиан и заросшие высоким тростником болотца, преследователи почти не отставали от своей жертвы. Судя по тому, что юноша, звавший на помощь, не выпускал из рук обломок древесного ствола, пловец он был скверный, и рано или поздно течение должно было снести его к левому берегу, прямо в руки смуглокожих, на что те, по всей видимости, и рассчитывали.

— По-мо-ги-те! — вновь закричал юноша, и на этот раз в голосе его Мгалу послышался не только призыв о помощи, но и насмешка над преследователями, остановившимися на мгновение перед преградившим им путь широким ручьем.

— Держись! — крикнул Мгал и, отбросив мешавшие бежать копье и плащ, прибавил шагу.

Юноша приподнял над водой светловолосую голову, желая понять, откуда раздался ободряющий возглас. Преследователи завопили что-то нечленораздельное, вокруг пловца начали падать стрелы, и, понимая, что, помедли он хоть чуть-чуть, дело может принять дурной оборот, Мгал бросился в воду.

Несколько мощных гребков вынесли его на середину реки. Вцепившись в обломок дерева, державший незнакомца на плаву, и сильно работая ногами, он погнал его к правому берегу.

Видя, что добыча ускользает, смуглокожие не на шутку обозлились. Воздух огласили яростные вопли, стрелы дождем посыпались на Мгала и светловолосого юношу. Казалось, минуты их жизни сочтены, однако неровное течение реки мешало преследователям взять верный прицел, да и стрелками они оказались неважными. Ободренный неожиданной помощью, незнакомец повернул к Мгалу ухмыляющееся лицо:

— Нам бы только до того берега добраться, реку они переплыть не посмеют! Клянусь Небесным Отцом, в жизни не видал таких отвратительных лучников! Я… — Закончить ему не удалось. Короткая стрела клюнула его в голову, и вода вокруг окрасилась кровью.

— Проклятье! — проскрежетал Мгал, ухватил начавшего тонуть незнакомца за волосы и ещё сильнее заработал ногами и свободной рукой. До берега, к счастью, осталось совсем немного.

— Эмрик? — повторил Мгал и пожевал губами, словно пробуя незнакомое имя на вкус. — Чем же ты обидел смуглокожих? Что заставило их гнаться за тобой и желать твоей смерти?

— Доподлинно не знаю, а предполагать можно всякое, — беззаботно отозвался юноша. — Я зашел в их поселок, чтобы сменять шкуры на соль, и начал сговариваться с женщинами, но тут из общинной хижины высыпали их мужья и вознамерились схватить меня. Может, хотели продать Торговцам людьми, может, собирались превратить в общинного раба или принести в жертву своим божествам — спрашивать было недосуг.

Юноша говорил на языке Лесных людей, с незнакомым акцентом: чуть пришепетывая и невнятно произнося окончания слов. Имя у него тоже было странное, — впрочем, с тех пор как Мгал ушел из родного селения, ему постоянно приходилось сталкиваться со всевозможными странностями, и он уже начал привыкать к этому.

— Что заставило тебя покинуть отчий кров и куда держишь ты путь?

Эмрик задумался, поднял руку, то ли намереваясь почесать в затылке, то ли проверяя, не съехала ли наложенная Мгалом повязка. Узкое лицо его с тонкими бесцветными бровями и острым подбородком сделалось печальным.

— Я иду с запада. Моя деревня попала под власть Черного Магистрата, и мне пришлось бежать куда глаза глядят.

— Под чью власть?.. — переспросил Мгал, но ответа не получил.

Охватив длинными руками костистые плечи, Эмрик промолчал. Некоторое время он сидел неподвижно, уставившись на подернутые пеплом уголья костра, потом поднял глаза на Мгала:

— А как очутился в этих краях ты? Какой недобрый ветер пригнал тебя сюда с Благословенного севера?

— Слухи о Дивных городах юга достигли болот, раскинувшихся за Облачными горами. Желание увидеть их побудило меня добраться до снежных вершин и пройти Орлиный.

— Фью-ить! — тихонько присвистнул Эмрик и впился в Мгала испытующим взором.

Этот высокий широкоплечий красавец с гривой разметавшихся по плечам темных, почти черных, волос говорил невероятные вещи. Прошел Орлиный перевал — это ж надо! Хотя, глядя на его налитые силой, буграми выпирающие мускулы, гладкую, покрытую здоровым золотистым загаром кожу, можно было поверить и в это. Эмрик ещё раз взглянул на Мгала. Широкое скуластое лицо его спасителя выражало спокойствие, дружелюбие и уверенность в своих силах. Что ж, такому нет нужды врать. Эмрик вздохнул и подвинулся поближе к остывающим углям — ночь обещала быть холодной, а ни плащей, ни какой-либо иной одежды, кроме набедренников, у них не осталось.

— Куда собираешься ты направить свои стопы теперь? — — снова спросил Мгал и пошевелил палкой в костре, подняв легкое облачко пепла.

— Если не возражаешь, я пойду с тобой. Слухи о диковинах юга долетали и до меня.

Мгал кивнул.

— Жаль, что оружие свое я потерял, — прибавил Эмрик, с завистью глядя на рукояти клинков, торчавшие, словно маленькие крылышки, из-за плеч его собеседника.

Мгал понимающе усмехнулся и, отстегнув от пояса тяжелый нож, бросил его через костер своему новому товарищу:

— Быть может, это придаст тебе уверенности?

— Дважды я твой должник. — Эмрик обнажил клинок до половины и с просветлевшим лицом прицепил ножны к широкому поясу.

Плот, состоящий из трех связанных лианами бревен, медленно влекомый течением, скользил вдоль низких берегов на юго-восток. Далеко позади остались кострища смуглокожих, потерявших, по всей видимости, надежду добраться до Эмрика. Река постепенно расширялась, правый берег становился выше и выше, и Мгал не удивился, когда за очередным поворотом взору его открылось просторное сине-зеленое озеро.

Восточный, болотистый берег его был негостеприимен даже на вид, и приятели не сговариваясь направили плот вдоль правого берега. Песчаный пляж, нанесенный течением реки, сменился каменистым, нависающим над водой обрывом, оканчивавшимся гранитным языком, среди далеко отстоящих друг от друга валунов которого расхаживали высоконогие цапли, выклевывавшие на мелководье рыбешек и прилепившиеся к камням треугольные ракушки.

Эмрик свесился с плота, держа в руках палку с примотанным на конце ножом. Раз, второй, третий погрузил он свое орудие в воду, и вот уже среди бревен заблистали чешуей лупоглазые рыбины с длинными зубастыми мордами.

— Что ни говори, а край здесь благодатный. Где вода — там и пища, не то что у нас, — проговорил юноша, выкидывая очередную рыбину на плот, и поднял глаза на Мгала: — Ты будто встревожен чем-то или тебе не по вкусу здешние узколобы?

— Слишком хорошо это озеро, чтобы быть ничьим. Посмотри-ка вперед, на тот мыс. Или мне чудится?

Заслоняясь от солнца, Эмрик приложил к глазам ладонь:

— Похоже на священный столб?

Мгал промолчал, напряженно вглядываясь вдаль. Вечернее солнце било прямо в глаза, низко повиснув над темной щетиной леса, окаймлявшего западный берег. Посреди глубоко выдающегося в озеро мыса высился удивительно ровный столб, а рядом с ним, чуть ближе к воде, темнели какие-то вертикальные черточки. Северянин прищурился, но даже его зоркие глаза не могли различить подробности. Инстинкт охотника говорил ему, что каменный язык, мимо которого они проплывали, — лучшее место для ночлега, и в то же время любопытство, словно пчелу на цветок, тянуло его к дальнему мысу.

— Когда мы доплывем до него, солнце будет совсем низко, но заметить людей мы успеем, а тьма поможет нам скрыться, если в этом возникнет необходимость, — пробормотал Мгал — за время странствий у него появилась привычка размышлять вслух.

— Места поклонения посещают не часто. Почему бы здешним идолам не покараулить наш сон?

— Ты не боишься гнева местных богов?

— После того как Черные Маги пришли в нашу деревню, я перестал бояться чего-либо, — сказал Эмрик и оттолкнулся шестом от берега. Мгал взялся за грубое подобие весла, и неуклюжий плот, подгоняемый слабым течением, начал отдаляться от берега.

Расчет северянина оказался верным — они подплыли к мысу, когда последние солнечные лучи золотили темные воды обширного озера. Узкая и низкая гряда, выбегавшая из леса, являлась в отличие от предыдущей косы единым каменным массивом, кое-где растрескавшимся, поросшим стелющимся кустарником и буро-зеленым мхом. Казалось, огромный глег вошел некогда в озеро, намереваясь переплыть его, опустился по гребень в воду, да так и замер на века, пронзенный чудовищным дротиком священного столба.

Потемневший от времени, столб этот, изукрашенный диковинными резными мордами, фигурами рыболюдей, змеептиц, торгалов и вишу, укреплен был в глубокой трещине посреди мыса, в сотне шагов от воды. А прямо перед ним, значительно ближе к озеру, поднимались два столба поменьше, к которым был привязан человек.

— Жертвоприношение Духу озера, — нарушил молчание Эмрик, разглядывая обвисшую фигуру, руки которой были растянуты ремнями, закрепленными на верхушках столбов.

— Человек ещё жив, и мы можем спасти его. Однако это навлечет на нас гнев Озерного духа и зажжет в сердцах местных жителей жажду мщения. — Мгал отложил весло, соединил растопыренные пальцы рук и замер, то ли прислушиваясь к чему-то, то ли обращаясь к своим богам за помощью и советом.

— Смуглокожие, из-под носа которых ты меня утащил, до сих пор пылают жаждой мщения. Жжет ли тебя пожар их сердец?

— Тогда я знал — быстрая река унесет нас от беды. Но здесь… Охотники выследят нас в лесу, Озерный дух отомстит за обиду на воде.

— Дрожащего пожрет молочный поросенок, смельчак одолеет глега.

Мгал ухмыльнулся и погнал плот к каменной косе.

Как он и ожидал, в жертву Духу озера была предназначена девушка. Руки и ноги её украшали браслеты из мелких ракушек, шею и талию опутывали многорядные ожерелья и пояс, в которых раковины покрупнее чередовались с просверленными косточками мгеллы и каменного яблока. Черные волосы её были заплетены в дюжину тонких косичек, с подвешенными на концах деревянными фигурками рыб.

Девушка была без сознания и, когда Мгал перерезал поддерживающие её ремни, наверняка бы упала, не подхвати Эмрик бессильное тело на руки.

— Она совсем закоченела, но ещё дышит. — Эмрик опустил девушку на землю и принялся растирать ей руки и ноги.

— Напои её, пока я осмотрюсь. Авось отыщу местечко для ночлега. Тьма вот-вот падет, и забираться на ночь глядя в лес будет верхом безрассудства, — хмуро бросил северянин, исчезая в фиолетовом сумраке.

Эмрик удвоил старания, девушка стала дышать ровнее и, не открывая глаз, застонала. Руки и ноги её начали конвульсивно подергиваться.

— Сейчас, сейчас, потерпи немного… — Эмрик отнес девушку на берег и вылил ей на голову несколько пригоршней воды. Несчастная зашевелила потрескавшимися, распухшими губами, жадно сделала глоток-другой из его рук. Глаза её открылись, но сознания в них ещё не было.

— Пошли, есть тут неподалеку подходящая ложбинка, — проговорил Мгал, появляясь из сгустившегося мрака.

— Не забудь взять узколобов и мою острогу.

— Не забуду, — буркнул северянин.

Эмрик подхватил слабо постанывающую девушку. Плеснула о камень вода, и откуда-то издалека, с другой стороны озера, донесся унылый крик ночной птицы.

Мгал распластал узколобов и протянул рыбины товарищам:

— Костер пока разводить поостережемся.

Девушка благодарно улыбнулась; Эмрик же, понюхав сырую, пахнущую водорослями рыбью тушку, поморщился и недовольно покачал головой:

— Ее бы запечь в золе, отварить или хоть подкоптить малость.

Мгал пожал плечами и вонзил острые зубы в белое, истекающее соком мясо. Ночь они провели в неглубокой ложбине, тесно прижавшись друг к другу, и все же задолго до восхода солнца проснулись от цепенящего тело холода. Ветерок, гулявший над озером, прохватил до костей даже Мгала, давно уже привыкшего спать где придется, где застанут его превратности пути. Лязгая зубами от утреннего озноба, юноши ополоснулись и устроили короткую схватку, заставившую быстрее побежать кровь по жилам и согревшую, кажется, даже девушку, с любопытством наблюдавшую за их единоборством.

Мгал с наслаждением рвал зубами чуть сладковатое, волокнистое мясо, чувствуя, как с каждым съеденным куском живительное тепло разливается по телу. Занятый едой, он, однако, не забывал исподтишка наблюдать за своими сотрапезниками. Эмрик ел с видимым отвращением, ел, чтобы набраться сил и выстоять в испытаниях, которые готовит им грядущий день. Умело отделяя мясо от костей и чешуи, Девушка насыщалась с быстротой оголодавшего зверька, из чего северянин заключил, что последнее время ей редко удавалось наедаться досыта.

При свете занимавшейся зари он наконец смог рассмотреть незнакомку как следует и поразился странному, красно-коричневому цвету её кожи, так непохожему на желтоватую смуглоту населявшего здешние леса и равнины народа монапуа. Круглое лицо её с маленьким подбородком, ровными дугами бровей и сочными, выразительными губами ничем не напоминало грубые черты охотников монапуа — низколобых плосколицых людей, пегие волосы которых напоминали высушенный мох северных болот, служивший соплеменникам Мгала для затыкания щелей в избах. Покатые плечи её, высокая грудь с торчащими в разные стороны острыми сосками, тонкая талия, круглые бедра и плоский живот говорили о том, что девушка, которую вчера в потемках он из-за малого роста и хрупкого сложения принял было за подростка, уже вполне сформировалась и в недалеком будущем обещает стать настоящей красавицей.

— Твое племя всегда посылает Духу озера своих лучших дочерей? — спросил Мгал, отбрасывая тщательно обглоданный хребет узколоба в сторону и вытирая руки о набедренники.

Внимательный взгляд северянина не укрылся от девушки, а слова заставили зардеться от удовольствия. Чтобы скрыть блеск глаз, она на мгновение опустила ресницы и ответила, слегка коверкая наречие Лесных людей:

— Меня зовут Чика. Я родилась и выросла в поселке ассунов. Охотники монапуа выкрали меня вместе с другими девушками во время последнего набега.

— Ты принадлежишь к народу ассунов?

— Да! Мои предки были Строителями Городов. — Девушка гордо вскинула голову, но тут же снова потупилась.

— Твой поселок расположен за озером?

— За озером и лесом, у подножия Трех Холмов. — Чика махнула рукой, указывая на юго-запад.

— Что ж, может статься, нам окажется по пути. — Мгал поднялся и поправил ремни, к которым крепились скрещенные за его спиной мечи.

— По пути? — Улыбка на лице девушки погасла. — Бесстрашные воины, я благодарю вас за помощь, — Чика опустилась на колени и, склонив голову, коснулась ею земли, — но боюсь, отважный поступок ваш будет стоить вам жизни. Сюда уже, верно, посланы гонцы проверить, принял ли Озерный Отец приношение, а за ними явится все население деревни. Монапуа ненавидят чужеземцев и не простят святотатства. Чтобы умилостивить Озерного Отца, они всех нас принесут ему в жертву, и Червь Погубитель приплывет забрать её.

— Быть может, мы ещё успеем ускользнуть? Я не вижу лодок на озере. — Эмрик прищурился и после недолгого молчания уверенно повторил: — Нет, не вижу.

Чика грустно улыбнулась, снизу вверх глядя на статных юношей.

— Вы смотрите не туда. Монапуа придут из леса. Их лодки не посмеют коснуться воды, пока они не убедятся, что Озерный Отец принял жертву. Посланный им Червь Погубитель утопил недавно две лодки, и страх перед ним слишком велик. Потому-то и решили они принести в дар Озерному Отцу не зверя, как обычно, а человека.

— Если монапуа придут лесом и не надо опасаться погони на лодках, что мешает нам пересечь озеро на плоту? Сумеешь ты отыскать дорогу к своему селению?

Девушка напряженно вслушивалась в речь Мгала — она не долго жила в деревне охотников и не успела хорошо выучить язык Лесных людей. Сначала ей показалось, что она ослышалась, но, уверившись, что смысл сказанного северянином понят ею верно, вскочила и, с искаженным ужасом лицом, начала что-то быстро и взволнованно говорить на своем родном языке.

Мгал нахмурился. Он плохо знал наречия южан и понял одно: мысль о путешествии через озеро страшит девушку, твердо убежденную в том, что, пока гнев Озерного Отца не утолен, нечего и думать благополучно переправиться на противоположный берег по воде.

Заметив затруднение Мгала, Эмрик пришел ему на помощь:

— Чика говорит, что мы не ведаем страха и, конечно же, отважные воины. Мускулы наши похожи на корни дерева берро, и нам ничего не стоит убить дюжину монапуа, однако справиться с Червем Погубителем, стерегущим водный путь, не под силу всему племени охотников. Она говорит, что вера монапуа вовсе не вздор и если мы сомневаемся в её словах, то можем сами убедиться в существовании Червя Погубителя. Он приплывет сюда с первыми лучами солн-Ца. Клянусь Усатой змеей, похоже, мы попали в скверную историю. В лесу нас без труда изловят охотники, а на озере пожрет этот самый Червь.

— Ерунда! — Мгал нетерпеливо передернул плечами. — Никакие черви не помешали нам плыть вчера, не помешают и сегодня! Солнце, впрочем, уже взошло, пошли на берег и посмотрим, что за тварь служит здешнему Озерному Отцу.

Поверхность озера была подернута легкой рябью и совершенно пустынна. Не было видно птиц, не плескала рыба. Некоторое время все трое стояли неподвижно, любуясь вызолоченным зарей небом, наслаждаясь глубокой тишиной, в которой зарождался новый день.

— Ну, где же твой Червь? — обернулся Мгал к Чике. Зябко ежась, девушка молча вглядывалась в озерную гладь.

— Когда охотники монапуа приносят жертвы Духам леса, их обычно разрывают дикие звери или заживо сжирают красные муравьи. Обычай мерзкий, спору нет, но…

— Вон он, Червь Погубитель, глядите! — торжественно провозгласила девушка, прервав Мгала на полуслове.

Что-то белое на мгновение показалось на поверхности озера. Вода на расстоянии полета стрелы от оконечности мыса вспучилась, опала, пестрое длинное тело тускло блеснуло в солнечных лучах и исчезло. Эмрик попятился, Мгал издал негромкое восклицание, на лице его застыло выражение крайнего изумления.

Пятнистое тело вновь показалось над водой: словно полдюжины горбов одновременно выросли на поверхности и стремительно двинулись к берегу. Потом ближайший из них начал подниматься, превратился в чудовищную петлю, ушел под воду, снова вынырнул, распрямился, и юноши увидели мерзкую безглазую морду с круглым воронкообразным ртом.

— Ведьмин сок! Значит, все это истинная правда! — прошептал Мгал, отступая от воды. — Длина, гадины не меньше сорока шагов, и при этом она вдвое толще меня! Такой действительно ничего не стоит перевернуть лодку!

— Он обгонит самую быструю лодку, перевернет самый тяжелый плот! — лязгая зубами от страха, добавила Чика.

Пятнистый Червь между тем приближался к мысу. То исчезая под водой, то снова появляясь на поверхности, он, казалось, демонстрировал свое величие и мощь. Сбирал и распускал гигантские петли, поднимал фонтаны брызг или беззвучно, без единого всплеска, вкручивался в глубь озерного изумруда.

Мгал, Эмрик и Чика пятились все дальше от берега, не в силах отвести глаз от приближающейся твари.

Гигантский Червь достиг земли и извиваясь начал выползать на берег. Теперь можно было уже хорошо разглядеть его испятнанное бурыми кляксами белесое тело, покрытое густым слоем полупрозрачной слизи; узкие жаберные щели и короткие плавники у основания головы; длинный и низкий спинной гребень, придававший ему сходство с колоссальным угрем.

— Не червь, не рыба и не змея! — бормотал Мгал себе под нос. — Скверно должны себя чувствовать охотники монапуа, живя по соседству с таким гадом!

Выбравшись на берег, Червь Погубитель подполз к жертвенным столбам, застыл перед ними на несколько мгновений и двинулся к священному столбу. Обвил его кольцами и замер, подняв ужасную голову к небу.

— Он молится! Молится!… — простонала Чика и в изнеможении начала оседать на землю.

Червь же, будто и правда совершив какой-то обряд, развернул свои кольца и быстро заскользил к воде. И тут от дальнего, уходящего в лес конца мыса послышался тихий рокот барабанов.

Затравленно оглянувшись по сторонам, Мгал вцепился в рукояти мечей, торчащих над его плечами. Еще раз окинул взглядом узкий полуостров, далеко вдававшийся в пустынную гладь озера, н заскрежетал зубами.

— Охотники монапуа — это беда почище Червя Погубителя, — бледнея, промолвил Эмрик. Поднял острогу, сделанную из подаренного Мгалом ножа, подержал в руках и со вздохом отбросил в сторону. — Нет, силой тут ничего не добьешься…

Некоторое время он стоял в задумчивости, покусывая губу и наблюдая за тем, как смуглокожие охотники выходят из леса, потом повернулся к Мгалу:

— Я попробую спасти наши головы, но для этого ты должен оставить мечи в покое и попытаться припомнить две-три фразы на языке юргов.

Мгал кивнул, мрачно наблюдая за приближающимися охотниками. Растянувшись во всю ширину мыса, потрясая копьями и луками, подбадриваемые барабанным боем, они медленно надвигались на вторгшихся в их владения чужеземцев. Человек сорок—пятьдесят мужчин, а под прикрытием деревьев затаились женщины, не менее кровожадные, чем их мужья и братья…

Приказав Чике спрятаться, Эмрик сделал несколько шагов навстречу монапуа и, подняв над головой руки, зычно крикнул:

— О-хой! О-хэви ва хой! Мир великому народу охотников, живущему под покровительством Озерного Отца!

В рядах наступающих произошла заминка, однако барабаны продолжали вести свою зловещую перекличку.

— Большой колдун племени юргов и его младший брат пришли с молениями к Озерному Отцу монапуа!

— О-хой! — рявкнул Мгал во всю глотку.

— Что привело колдунов юргов на землю монапуа? — выкрикнул один из охотников, боевая раскраска которого была несколько ярче, чем у его соплеменников.

— Желтая смерть пришла в селения юргов, и нет от неё спасения ни старым, ни малым.

Остановились, смешались ряды охотников. Замолкли барабаны. «Желтая смерть, Желтая смерть, Желтая смерть…» — эхом прокатился над мысом многоголосый шепот. Страшная смерть, беспощадный бич, поражавший деревни и селения, стиравший с лица земли племена и целые пароды, вновь обрушился на мир.

— Что ищет Большой колдун юргов на земле монапуа? Разве не знает он и его младший брат, что смерть ожидает здесь всех чужаков? — снова вопросил все тот же охотник, но не было на этот раз уверенности в его голосе.

— Боги юргов бессильны против Желтой смерти. Они велели Большому колдуну просить помощи у Озерного Отца монапуа.

— О-хой! О вари та зи верги! Гарр! Гарр! Гарр!.. — прокаркал, пророкотал Мгал. Завыл волком-одиночкой, заклекотал, подражая зову фарби — божественной птицы юргов.

— Степями и лесами шел Большой колдун к Озерному Отцу, выполняя волю своих богов, — продолжал Эмрик размеренно и чуть напевно. — По реке и озеру лежал его путь к священному мысу монапуа. Червь Погубитель, сын Озерного Отца, не тронул Большого колдуна, признав его право вознести молитву. Почему же звучат боевые барабаны охотников? Или перестали они чтить Озерного Отца, или знают тайное слово, отведущее Желтую смерть от их деревни?

Снова пронесся над мысом испуганный шепот: «Желтая смерть, Желтая смерть, Желтая смерть…» Даже сквозь боевую раскраску охотников видно было, как побледнели, посерели от ужаса их лица при воспоминании о страшной болезни, от которой тело покрывается лимонными пятнами, вылезают волосы, выпадают зубы, вялыми и дряблыми становятся мощные мышцы и бодрый и сильный человек, превратившись за считанные дни в жуткое подобие скелета, в корчах и судорогах, с кровавой пеной на устах покидает этот мир.

— Погодите! Стойте на месте, чужеземцы! Нам надо посоветоваться, — возвестил Старший охотник — высокий мужчина с пестро раскрашенным лицом и грудью, с характерными для монапуа вывернутыми ноздрями и лиловыми бесформенными губами.

— Мы будем ждать решения Мужей Совета, — согласился Эмрик и опустился на землю. — Уф! — Он вытер выступившую на лбу испарину, узкое лицо его разом сморщилось и будто постарело. — Начало неплохое — нас не истыкали стрелами и не подняли на копья. Рычал и ревел ты восхитительно, — подмигнул он Мгалу и знаком предложил ему присесть рядом.

— Ловко ты придумал про юргов. И про Желтую смерть вовремя вспомнил. — Произнеся последние слова, северянин понизил голос и щелкнул пальцами, отгоняя призрак страшной болезни.

— Довелось мне с ними кочевать, да н про Желтую смерть я от них немало слыхал. — Эмрик судорожно зевнул, потер лицо руками и тихонько позвал: — Чика! Чи-ка!

— Тут я. — Девушка выглянула из заросшей кустарником лощины, в которой они провели ночь.

— Червь Погубитель на этот мыс только по утрам наведывается?

— По утрам, в солнечную погоду. Но лодки он топит в любое время дня и ночи.

— Ага, — юноша довольно хмыкнул, — это нам подходит.

Он наклонился к Мгалу и тихо зашептал ему что-то на ухо. Некоторое время тот внимательно слушал, потом на губах его появилась свирепая усмешка.

— Ты смел, как рысь, и хитер, как лесная мышь. Если нам удастся вырваться из этого осиного гнезда, моя добыча будет твоей добычей, а твои враги — моими врагами. — Мгал опустил тяжелую руку на плечо товарища.

— Мы вырвемся, клянусь Усатой змеей! Страх перед Желтой смертью сделает монапуа покладистыми, да и с юргами они в былые времена часто объединялись для набегов. Пусть охотники поверят мне хоть на четверть, даже тогда они не посмеют отказать нам в праве на ритуальное моление…

Призывно зарокотал барабан, юноши вскочили с земли, и Эмрик сделал несколько шагов к группе охотников, замерших в торжественных позах. Пестро раскрашенный высокий мужчина, начавший переговоры с Эмриком, отделился от своих и тоже сделал три церемонных шага навстречу чужеземцам.

— Вожди монапуа держали совет и решили разрешить Большому колдуну юргов молиться на священном месте. Пусть он попросит у Озерного Отца защиты от Желтой смерти не только для своего, но и для нашего племени. — Старший охотник говорил медленно, значительно покачивая головой в такт своей речи. И так же значительно кивали головами в круглых меховых шапочках, чудом державшихся на их затылках, кряжистые Мужи Совета, стоящие полукругом за его спиной. — Мы надеемся, что моления и беседы с Озерным Отцом не займут много времени, и требуем, чтобы Большой колдун юргов и его младший брат не покидали священного мыса. Если они попытаются войти в лес монапуа, их ждет скорая смерть.

— Они боятся, что мы попробуем удрать по суше! — процедил Мгал.

— Или страшатся, как бы мы не занесли на их землю Желтую смерть, — тихо отозвался Эмрик.

— Кроме того, мы хотим знать, что сделали чужеземцы с девушкой, предназначенной в дар Озерному Отцу, — продолжал Старший охотник. — Пусть брат Большого колдуна ответит монапуа, и охотники уйдут в лес.

— Большой колдун юргов благодарит Мужей Совета за разрешение обратиться к Озерному Отцу и в молениях своих не забудет великий народ монапуа. Мы уйдем отсюда вслед за Червем Погубителем на рассвете завтрашнего дня. — По толпе охотников прошел сдержанный гул удивления, но Эмрик сделал вид, что не понимает, чем он вызван. — Мы не будем пытаться войти в лес монапуа, однако для свершения ритуальных обрядов Большому колдуну необходим свежезарезанный кабан, древесный ствол длиной в семь шагов, толщиной в обхват и связка прочных лиан. Если охотники доставят все это на мыс, Большой колдун оставит им в благодарность за труды свои заговоренные мечи, снискавшие ему славу во многих набегах.

Стоящий в отдалении Мгал вытащил оба меча и поднял их над головой. Вид ярко блестевших на солнце широких обоюдоострых клинков исторг из уст охотников радостный вопль.

— Девушка мешала нашим молениям, но мы не причинили ей зла. Перед тем как уплыть, мы снова привяжем её на прежнем месте, и днем позже Червь Погубитель возьмет предназначенную ему жертву. — В знак того, что больше ему сказать нечего, Эмрик опустил воздетые к небу руки.

— Охотники монапуа удовлетворены. Все требуемое для свершения ритуальных обрядов вы получите ещё до того, как солнце достигнет зенита. Пусть Озерный Отец внемлет вашим мольбам, а Червь Погубитель будет к вам милостив.

— О-хой! О-хэви ва хой!

Ударили барабаны. Охотники монапуа, то и дело оглядываясь, потянулись к лесистому концу мыса, а Эмрпк лег на землю, пережидая, пока утихнет бившая его тело крупная дрожь.

Мужи Совета сдержали обещание, и к тому времени, как Эмрик, искусно орудуя острогой, сумел выловить десяток мелких рыбешек, а солнце вошло в зенит, охотники монапуа притащили на мыс все необходимое для молений Большого колдуна юргов. Вероятно, им хотелось поближе посмотреть на диковинного чужеземца, но, повинуясь наказам старейшин, опасавшихся Желтой смерти и колдовских чар, они, сбросив принесенный груз у основания мыса, поспешно удалились.

По совету Мгала Чика весь день оставалась в лощине, где наблюдатели монапуа, во все глаза следившие за чужаками, не могли её видеть. Прежде всего она, как требуют того нравы ассунов, сплела себе из травы передник и короткую юбку. Потом разожгла маленький костерок и испекла пойманных Эмриком рыб, предварительно выпотрошив их и набив душистой травкой шиссу, в изобилии росшей поблизости. Она не знала, чем занимаются юноши, перетащившие приношения охотников к священному столбу, но была уверена, что они приводят в исполнение какой-то хитрый план, позволяющий им спастись от монапуа, и, когда Мгал с Эмриком пришли на её зов к костру, ни о чем их не спросила.

Наскоро поев и похвалив стряпню девушки, они опять отправились на дальний конец мыса, откуда вскоре послышались пронзительные вопли и повалил густой дым, означавший, что моления начались. Чику чрезвычайно интересовало, что задумали её спасители, но, пересилив любопытство, она принялась за порученное ей дело — плетение из лиан длинной прочной веревки.

Солнце уже склонялось к западу, когда юноши вновь появились в лощине. Притащив безголовую тушу кабана, они забрали с собой готовую веревку и, черные от копоти и заметно утомленные, снова ушли. Заметив, что мечей за спиной Мгала уже нет, Чика решила, что приготовления к встрече с Червем Погубителем близятся к концу, и, вооружившись Эмриковым ножом, взялась за разделку кабана.

До позднего вечера на дальней оконечности мыса пылал дымный костер, слышались громкие завывания лжеколдунов, и, лишь только последние лучи солнца скрылись за стеной западного леса, юноши, пошатываясь от усталости, спустились в лощину.

— Похоже, мы сожгли здесь все, что может гореть, — сказал Мгал, повалившись около костра, и пожаловался: — Совсем голос сорвал.

— Зато слышно было, наверное, на другом конце озера. Я даже испугалась немного. — Девушка кокетливо потупилась и повернулась так, чтобы приятели могли лучше рассмотреть её новый наряд.

— О, Чика тоже старалась, костер её горел весь день! Кажется, нас ждет жаркое из жертвенного кабана? — Эмрик с блаженной улыбкой втянул носом воздух.

Чика раздала юношам палочки с нанизанными на них кусками жареного мяса, и некоторое время слышно было лишь потрескивание огня и хруст разрываемой крепкими зубами кабанины.

Пока Эмрик и Мгал насыщались, девушка с сочувствием разглядывала ссадины и царапины, появившиеся на их руках и плечах, свидетельствовавшие о том, что им пришлось немало потрудиться.

— После такого угощения самое время поспать. Тем более что поутру нас ждет изрядная драка. — Мгал первым утолил голод и вытер тыльной стороной ладони рот. — Но прежде я хотел бы задать тебе несколько вопросов…

— Слушаю тебя. — Девушка уселась на корточки около костра, и фигура её, освещаемая жаркими отблесками огня, показалась Мгалу на редкость красивой.

— Скажи, много ли детей у здешнего Озерного Отца? Есть ли у Червя Погубителя братья и сестры, или эта тварь живет тут одна-одинешенька?

Чика задумалась. Глядя в скуластое лицо Мгала, обрамленное гривой темных, почти черных, волос, она ощутила неизвестное ей доселе чувство покоя и умиротворения. На миг ей почудилось, что сильные руки его поднимают её к звездам, баюкают… Ей захотелось прижаться к этому мощному золотистому телу и ни о чем не думать, забыться, заснуть… И пусть бы эти руки обнимали её, сжимали в объятиях, а лицо с горящими, яркими, как языки пламени, глазами склонялось к ней все ниже и ниже… Что могут ей сделать монапуа, Червь Погубитель и сам Озерный Отец, если рядом будет этот странный чужеземец с широкими и твердыми, словно скалы, плечами, говорящий таким глубоким, таким спокойным от переполнявших его сил голосом?..

Мгал повторил вопрос, и Чика вздрогнула, очнувшись от наваждения.

— Один ли Червь Погубитель? Не знаю. Мужи Совета говорили всегда об одном, о том самом, что приплывает по утрам к этому мысу. Но молодые охотники рассказывали, что им не раз случалось видеть Червя Погубителя в одно и то же время в разных частях озера. При этом кто-то склонен был считать, что это один и тот же Червь, другие же утверждали, что у Озерного Отца много детей и лишь одному из них поручена забота о племени монапуа. — Чика так сильно коверкала диалект Лесных людей, что Мгал с трудом понимал девушку, и все же ему было приятно слушать её.

— Наверно, ты был прав, — обратился он к Эмрику, — и нам, быть может, придется иметь дело с собратьями этой твари. Но теперь-то уж все равно ничего не изменишь.

— Не изменишь… — улыбаясь повторил Эмрик, не открывая глаз. Его сморил сон, и видения, проносившиеся перед затуманенным взором юноши, похоже, не имели никакого отношения ни к Червю Погубителю, ни к охотникам монапуа.

— Спит, — мягко сказал Мгал. — Спит и видит счастливые сны. А что, твои предки и правда были Строителями Городов?

— Правда. Это они возвели Дивные города юга, о которых до сих пор ходят странные, а порой и страшные легенды. Легенды, в которые невозможно поверить. Но это было давно, много веков прошло с тех пор, как, теснимые морским народом сомауна, они вынуждены были покинуть свои города и отступать все дальше и дальше на север, утрачивая по пути прежние знания и навыки, растворяясь среди племен и народов, через земли которых вела их судьба. Говорят… — Чика подкинула в костер свежесрезанных веток, и тот нещадно задымил. — Говорят, нынешние ассуны совсем непохожи на своих предков. Те были высокими, белокожими, золотоволосыми… Чтобы выжить, нам пришлось вступать в союзы с разными народами. Моя бабка по материнской линии, например, происходит из племени барра, люди которого имеют черную кожу. В нее-то я, видно, и уродилась такой темной. — Девушка окинула себя критическим взглядом. — Но иначе было никак нельзя. Взять хоть охотников монапуа, на земле которых стоит наш поселок. Они ведь плохо ладят даже со своими родичами монапуа-земледельцами, а нас так и вообще считают своими смертельными врагами.

— Так же ведут себя и мои соплеменники, — подтвердил Мгал. — Убийство чужака, забредшего на их земли, они считают своим долгом и неотъемлемым правом…

Разговор затянулся, и лишь когда Небесный Единорог вышел напиться из Звездной Реки, Мгал, будучи не в силах разлепить отяжелевшие веки, привалился боком к Эмрику и мгновенно погрузился в глубокий, подобный смерти, сон. Поколебавшись, устроилась рядом с ним и Чпка.

Согретая теплом его большого сильного тела, она тоже скоро заснула. Однако сон её был тревожен, и не раз поднималась она среди ночи, чтобы подбросить в умирающий костер охапку-другую приготовленных специально на этот случай веток стелющегося по земле кустарника, росшего в многочисленных трещинах, подобно глубоким морщинам избороздившим каменную гряду. Кому, как не Чике, будущей хранительнице семейного очага, было заботиться о том, чтобы мужчинам было тепло, чтобы они могли хорошо выспаться и набраться сил для встречи со зреющим где-то в непроглядных глубинах ночи новым днем.

— Появился, — негромко сказал Эмрик, указывая на вспучившуюся неподалеку от мыса поверхность воды.

— Ох, я боюсь! Можно, я лучше в лощине пережду? — взмолилась Чика прерывающимся шепотом.

— Нельзя, — сухо ответил Мгал и отвернулся, чтобы не видеть её трясущихся губ и ставшего пепельным лица. Ему было жаль девушку, но разлучаться сейчас было действительно нельзя. Даже если все получится так, как они с Эмриком задумали, времени на то, чтобы вернуться в лощину, у них скорее всего не будет.

Извиваясь и играя в каскадах серебристых брызг и струях вспененной воды, точно радуясь погожему солнечному дню и гордясь своей всесокрушающей мощью, Червь Погубитель, так же как и вчера, неспешно приближался к берегу. Гигантское тело его скручивалось спиралью; мгновенно распрямившись, неслось вперед, словно пущенная из лука исполинская стрела; замирало, покачиваясь на воде, будто связка овечьих желудков, в которых женщины заквашивают сыр; свивалось, образуя пять-шесть выступающих над поверхностью озера горбов; полностью исчезало и вновь появлялось, вырастая над водой, подобно огромному растению; при этом голова его, лишенная шеи, поворачивалась из стороны в сторону и все тело плавно перекручивалось вокруг невидимой оси.

Зрелище это, несмотря на всю его чудовищность, зачаровывало, и Мгал постепенно начал постигать, почему монапуа поклонялись Червю. Была в этом монстре грация и мощь ушедших веков, той легендарной эпохи, когда процветали могущественные государства Уберту, Мондараг и Юш, строились Дивные города юга; люди совершали кругосветные путешествия по горько-соленой воде Дальних пределов, именуемой Великим Внешним морем, и приручали глегов, покорно выполнявших приказы их и капризы. Не из тех ли пучин времени явился и Червь Погубитель, дабы напомнить людям о былой их славе, насладиться зрелищем нынешнего уничижения и стребовать кровавую плату за былую службу?

Мгал прикрыл глаза, и перед внутренним взором его встало изумрудное озеро, на поросших пышно цветущими Деревьями берегах которого высились странные здания из бело-розового камня. В стоящих тут и там ажурных беседках восседали в окружении легконогих дев, облаченных в яркие и в то же время прозрачные одеяния, мужчины со светлыми величавыми лицами. Стоящие перед ними юноши в белых одеяниях извлекали из блестящих, будто из солнечных лучей выкованных, инструментов божественно мелодичные звуки, и, подчиняясь им, поднимались со дна хрустального озера удивительные, похожие на длинные переливчатые ленты существа. Причудливо изгибаясь, кружились они, сплетаясь, образовывали радужный хоровод, вновь распадались на тройки и пары; извивались, то паря в воздухе, то погружаясь в глубины зеленовато-прозрачных вод и продолжая там свой сказочно прекрасный танец, посвященный Утру Вечной Жизни…

— Мгал! Опомнись, Мгал, куда ты! — Резкий окрик Эмрика заставил северянина вздрогнуть и осознать, что он, поднявшись во весь рост, шагает к священному столбу.

— О, ведьмин сок и жабья слюна! — Мгал тряхнул головой и, опустившись на четвереньки, бросился назад, к товарищам. — Так вот в чем сила этой твари!

— Что случилось? В чем дело? — Вцепившись в Мгала, Эмрик и Чика засыпали его вопросами, но юноша только мотал головой: потом, потом…

Что мог он рассказать им, что объяснить, если сам ничего не понимал? Заворожил ли его Червь Погубитель, наслав неведомые чары, или просто танец этой твари оживил в памяти события давно минувших времен, свидетелями и участниками которых были его отдаленные предки? Явь это была, сон, поразившая его вдруг болезнь или морок, насланный Червем? Потом, потом он все обдумает и во всем разберется, сейчас у них есть дела поважнее…

Мгал тревожно огляделся. Монапуа не видно, хотя, разумеется, они следят за ними во все глаза и низкие кустики за их спинами, последние уцелевшие на всем полуострове, едва ли послужат прикрытием от острых взоров охотников. Что ж, пусть смотрят, беда не велика, до поры до времени вмешаться они все равно не посмеют. Плот, привязанный Эмриком у правого берега, в двух десятках шагов от их укрытия, мерно покачивается на легкой волне — прекрасно. Пять костерков, разведенных между ними и священным столбом, ровно дымят, присыпанные травой и мхом, и потому дальний конец мыса кажется подернутым туманом. Отлично, все, что было в их силах, они сделали, и теперь остается только ждать…

— Выползает! — Эмрик привстал, взволнованно вцепился в плечо Мгала. — Видишь, он стал двигаться быстрее и увереннее, он чувствует кровь кабана!

Выбравшись на берег, Червь Погубитель замер, подняв свою отвратительную безглазую морду, то ли принюхиваясь, то ли прислушиваясь. Затем пятнистое тело его пришло в движение: растягиваясь и сокращаясь — червь, да и только, — он уверенно пополз к жертвенным столбам.

Мгал и Эмрик следили за каждым движением чудовищной твари с неослабевающим вниманием; волнение их и охвативший юношей азарт предстоящего боя передались Чике, и, переборов страх, она тоже приподнялась, чтобы лучше видеть происходящее. Девушка ещё раньше обратила внимание на то, что за прошедший день над жертвенными столбами появилась перекладина — тот самый мощный брус, который принесли охотники. Заметила она также, что от бруса этого, замершего на вершинах жертвенных столбов в шатком равновесии, тянется к священному столбу сплетенная ею из лиан веревка. Теперь Чика была уверена, что разгадала замысел товарищей, и, тронув Мгала за локоть, хотела поделиться с ним пришедшими ей на ум опасениями, но юноша нетерпеливо мотнул головой и поднес палец к губам, всем своим видом показывая, что говорить о чем-либо уже поздно.

Учуяв запах кабаньей крови, Червь Погубитель вполз между жертвенными столбами и, двинувшись по кровавому следу, наткнулся на голову кабана, лежащую в полутора десятках шагов от священного столба. Мгновение он помедлил над ней, потом воронкообразный рот его стал растягиваться, верхняя и нижняя челюсти, оснащенные рядами загнутых внутрь зубов, начали раздвигаться, и вот безглазая, ставшая похожей на гигантский капкан голова Червя Погубителя, словно чехол, наделась на окровавленную кабанью голову.

Чика зажмурила глаза, стиснула лицо ладонями, её мутило от отвращения, однако юноши наблюдали за действиями монстра со все возрастающим нетерпением. Вот голова Червя подобно капюшону надвинулась на клыкастое кабанье рыло, на покрытый серо-седой щетиной покатый лоб, тварь сделала глотательное движение, и челюсти её сомкнулись. Туловище чудовищного пресмыкающегося начало сокращаться, все глубже и глубже пропихивая добычу, которая сначала выпирала бугром где-то в районе шеи Червя Погубителя, потом сдвинулась дальше, ещё дальше…

— Сработало! — прошептал Эмрик, и тотчас брус, лежащий на жертвенных столбах, рухнул наземь, впившись в тело Червя Погубителя.

Ловушка, придуманная юношей, действовала просто: потянув голову кабана, соединенную веревкой, охватывавшей священный столб, с брусом, Червь обрушил его на себя. При этом брус, превращенный в страшное оружие благодаря закрепленным на нижней его части мечам Мгала, должен был если не перерубить полностью, то по крайней мере рассечь тело Червя, пригвоздить его к земле. Двум вкопанным рядом с жертвенными столбами распорам надлежало заклинить брус и таким образом обездвижить чудище.

В первое мгновение Чика не поняла, что же произошло: гигантское пятнистое тело взметнулось, свиваясь в кольца, способные охватить и удавить полдюжины человек одновременно, хвост, подобно исполинскому бичу, молотил камень вокруг жертвенных столбов, а голова моталась из стороны в сторону, как будто утратив связь с остальным телом. И, только глядя на эти странные, несовместимые, казалось бы, движения различных частей Червя, девушка сообразила, что враг их попался.

— Ловко все устроилось! — Эмрик в восторге хлопнул себя ладонями по бедрам и повернулся к Мгалу: — Не пора ли нам… — Закончить он не успел.

Страшный удар пятнистого хвоста обрушился на один из жертвенных столбов, и тот с треском обломился у самого основания. Ожившая безглазая голова вздыбилась, длинное тело начало, утолщаясь, сокращаться, и Червь, силясь освободиться, совершил чудовищный рывок к священному столбу. Брус невесомой щепкой отлетел в сторону, и в тот же миг тело Червя, как по волшебству, распалось на две части. Из обрубков хлынула густая красно-бурая кровь. Хвостовая часть скручивалась, свивалась и тут же со свистом распрямлялась, утюжила землю, выбрасывая в стороны фонтаны черной крови. Головной обрубок некоторое время извивался, конвульсивно сокращаясь и удлиняясь, потом в отчаянном усилии дернулся и, миновав священный столб, обрушился в ближайший костер. Разметал его, корчась и содрогаясь от невыносимой боли, и метнулся к другому костру, улавливая испускаемое им тепло и принимая его за своего убийцу…

— Бежим! — Мгал рванул зачарованного невиданным зрелищем Эмрика за руку, подхватил полубесчувственную Чику и гигантскими прыжками устремился к плоту. Отпихнув его от берега, он принялся энергично орудовать шестом, Эмрик взялся за весло.

Только отогнав плот от берега на расстояние, равное сотне шагов, Мгал позволил себе перевести дух и оглянуться. Хвостовой, наиболее длинный, обрубок Червя все ещё вяло извивался, головной же затих навсегда, застыв подобно груде валунов, в беспорядке сваленных около священного столба.

— Издох наконец, — промолвил Эмрик, но в голосе его слышалась скорее тревога, чем торжество.

— Издох?.. — повторил Мгал с сомнением. Он не мог выразить словами, но ясно ощущал — и причиной тому было, вероятно, странное видение, посетившее его во время пляски Червя Погубителя, — что так просто все кончиться не может. Его не покидало чувство, что убитое ими существо чем-то отличается от обычных животных и это отличие должно ещё как-то проявиться. Поэтому он не слишком удивился, когда с покинутого ими мыса донесся ни на что не похожий долгий звук — то ли свист, то ли писк. Был он негромким, но у людей от него разом заложило уши, и Мгал подумал, что прощальный крик этот услышан будет в самом отдаленном конце озера. Чутко прислушиваясь, не раздастся ли ответный посвист, юноша окинул поверхность озера внимательным взглядом, но ничего подозрительного не обнаружил.

Несмотря на то что мужчины гребли изо всех сил, плот двигался медленно, и прошло немало времени, прежде чем им удалось вывести его на середину озера. Тревога, однако, покинула их — монапуа так и не решились спустить на воду лодки, надеясь очевидно, что чужаков, совершивших ужасное святотатство, покарает сам Озерный Отец. Кроме того, отсюда было уже отчетливо видно, что переплывают они весьма длинное озеро едва ли не посредине и посланная за ними по суше погоня догнать их не сможет.

— Представляю, как бесятся сейчас охотники! — Мгал гулко расхохотался. — Подумайте, что стоило им самим убить этого Червя, вместо того чтобы приносить ему жертвы и жить под постоянным гнетом страха встречи с ним на воде. К тому же поклоняться такой мерзкой твари! Бр-р-р! Не могу этого постичь. Кстати, Эмрик, как пришло тебе в голову придумать такую простую и действенную ловушку? Да ещё так быстро!

— На мысль о ней навели меня жертвенные столбы. Когда-то, может быть, их и поставили как капкан на Червей Погубителей. Чика, ты не слышала историй об этом, когда жила в деревне монапуа?

— Нет, — девушка отрицательно покачала головой, — но сейчас, вспоминая твой разговор со Старшим охотником, я начинаю кое-что понимать… Еще тогда мне показалось странным, что Мужи Совета так легко поверили тебе. Может быть, какие-то легенды о давних охотах на Червей и правда существуют, и Старший охотник догадался о твоем замысле. Червь Погубитель очень досаждал монапуа в последнее время, и, наверно, было заманчиво попытаться убить его чужими руками, не испортив при этом отношений с Озерным Отцом.

— Подобные мысли приходили и мне в голову, — подтвердил Эмрик. — Во всяком случае, удрали мы своевременно. Даже если монапуа и радуются избавлению от Червя Погубителя, нас-то они уж наверняка убили бы, чтобы умилостивить Озерного Отца, показав, как горюют о смерти его сына и как ненавидят его убийц.

— Да, расправа была бы ужасна! — содрогнулась Чика.

— Если я не ошибаюсь, Озерный Отец сам решил отомстить за своего сыпка, — произнес Эмрик внезапно изменившимся голосом. Мгал проследил за взглядом товарища и побледнел. Предсмертный призыв Червя Погубителя был услышан его собратьями.

— Далеко-далеко, слева от плота, вода вспучивалась и пенилась, время от времени открывая глазам людей длинные грязно-белые тела.

— Два, нет, три…

— А вон ещё один. — Чика указала направо.

— Значит, гнев Озерного Отца — это вовсе не выдумки суеверных охотников, — протянул Эмрик обреченно и уронил весло на бревна.

— Ерунда! Разве ты не видишь, что все они плывут в сторону мыса? Мы спасемся, клянусь Солнечным Диском! А дураки монапуа давно могли бы очистить свое прекрасное озеро от этой нечисти, если бы отвагу их сердец не растопили побасенки трусов и тех, кто находит корысть в поклонении Озерному Отцу. За дело, ночь я хотел бы провести на твердой земле!

Тенью прокравшись между деревьями, Мгал вернулся к догорающему костру. После обильного ужина из жареного кабаньего мяса, предусмотрительно погруженного Эмриком на плот, его тянуло ко сну, и, с завистью глядя на мирно посапывающего у костра товарища, он вынужден был признать, что тревожился напрасно. Они успели уйти достаточно далеко от озера, и обнаружить их стоянку могли разве что лазутчики ассунов. Но пока Чика с ними, их можно было не опасаться…

Мгал взглянул на девушку, уютно устроившуюся под корнями вывороченного ветром эрбука, и левая бровь его поползла вверх от удивления.

— Почему ты не спишь? Считаешь, что одного караульщика недостаточно?

Чика промолчала, словно не слышала вопроса, только в глазах её что-то вспыхнуло. Впрочем, может, это просто пламя ожившего на мгновение костра отразилось в расширенных, неподвижных зрачках девушки.

Юноша подгреб под себя приготовленную с вечера охапку сухих листьев и, подавляя зевок, сообщил:

— Вы с Эмриком были правы: сегодняшнюю ночь мы можем спать спокойно.

Девушка вновь промолчала, и северянин, начиная испытывать смутное беспокойство и раздражение, приподнялся на локте:

— Ты ведь говорила, до твоего селения отсюда не больше суток пути и в лес этот, кроме монапуа и твоих соплеменников, никто не суется?

— Да, опасаться нечего, — ответила девушка и неожиданно спросила с чуть слышной хрипотцой в голосе: — Тебе и правда хочется спать?

Плавным, кошачьим движением Чика поднялась на ноги, бросила в умирающий костер несколько сухих веток и, изогнувшись, замерла над весело заворчавшим огнем, будто впитывая всем своим гибким телом его живое тепло.

Теперь пришел черед промолчать Мгалу. Не в силах отвести взгляд от изящной, отливающей красной медью девичьей фигуры, он почти физически ощутил, как она притягивает его к себе. Вид её заставляет быстрее биться сердце, прогоняет сон, будоражит кровь, вливает силу в натруженные мышцы.

Беспричинно волнуясь и все же не желая поддаваться чарам этого хрупкого создания, юноша коротко фыркнул и спросил, будто продолжая начатый некогда разговор:

— Значит, ты уверена, что твои родичи примут нас как друзей? У нас нет оружия, нет одежды, но есть сильные руки, и мы не будем в тягость ассунам.

— Мужчины с мужественными и великодушными сердцами станут желанными гостями нашего поселка. Мои соплеменники будут рады, если вы останетесь у нас навсегда.

— Ведьмин сок! Отлично сказано! Но это вовсе не входит в наши планы. Мы пробудем у вас ровно столько, сколько потребуется, чтобы заработать плащи и наконечники для стрел и копий. Я неплохой кузнец и гончар, а Эмрик, сдается мне, на все руки мастер.

Чика отступила от костра и присела на корточки рядом с Мгалом. Ощутив исходящий от неё жар, испытывая одновременно влечение и непонятное замешательство, юноша невольно отодвинулся, жадно ловя в то же время трепещущими ноздрями пленительный запах сильного молодого тела, смешанный с горьковато-дурманящим, дразнящим ароматом неизвестной ему травы, которой девушка, по-видимому, успела натереться, пока он обследовал окрестности.

— Зачем тебе куда-то идти? Я заменю тебе юг. Я заменю тебе Дивные города. — Чика придвинулась ближе, мерцающие глаза её звали, завораживали… Горячая ладонь девушки легла на плечо северянина. — Подари мне сезон дождей и следующий за ним зимний сезон, а потом, если намерения твои не изменятся, ступай куда хочешь, — Она изо всех сил уперлась ладонью в плечо юноши, ощутила его каменную крепость и, сдвинув брови, страстно закончила: — Я хочу иметь от тебя сына! Я хочу, чтобы ты был первым мужчиной, который заночует у моего очага.

Губы Мгала раздвинулись в похожей на оскал улыбке, и он привлек Чику к себе. Сейчас он желал эту бронзовокожую девушку больше всего на свете. Кроме того, он хотел иметь сына. Какой мужчина не мечтает иметь сыновей?..

КНИГА ПЕРВАЯ

КРИСТАЛЛ КАЛИМЕСТИАРА

Часть первая. КАРАВАН

Глава первая

СОЖЖЕННАЯ ДЕРЕВНЯ

Мгал склонился над плетеной корзиной, служащей его сыну колыбелью, и некоторое время безмолвно смотрел, как беспокойно ворочается в ней пухленький карапуз. Потом обернулся к Чике, взял её за локти.

— Назови его Менгером. Это имя — мой талисман, может быть, и его убережет от беды, — сдавленно промолвил он и добавил: — Прощай.

Молодая женщина слабо улыбнулась:

— Я знала… Всегда знала, что ты уйдешь. — Привстав на цыпочки, она припала к его груди, едва сдерживая подступившие к горлу рыдания.

— Пора трогаться, — хмуро поторопил её отец. Словно очнувшись, Чпка оттолкнула Мгала от себя:

— Прощай! Протай, несносный непоседа! И пусть… Пусть исполнятся все твои бредовые мечты.

Тяжело груженные возы, влекомые попарно запряженными волами, медленно тянулись на север, один за другим скрываясь в высокой серебристой траве. Вскоре и тот, на котором ехала Чика с ребенком, стал едва виден. Отец её, обернувшись, последний раз взглянул на несостоявшегося зятя и в знак прощального приветствия взмахнул над головой бичом.

Мгал поднял сцепленные руки и чуть слышно зашептал заклинание «Счастливой дороги», хотя сам давно уже перестал верить в его силу.

А возы все тянулись и тянулись, горбились выцветшими холщовыми тентами, казавшимися серыми парусами на фоне ослепительного, без единого облачка, неба, которому не было ни конца, ни края. И не было видно конца отливающей серебром степи. И то ли от бесконечности этой поглотившей наконец последнюю повозку, то ли от пронзительного блеска неба и степных ковылей, на которые смотрел Мгал уже слишком долго, глаза у него начали слезиться…

— Полно печалиться, друг! — легонько хлопнул его по плечу Эмрик. — У каждого свой путь. Я видел, как поглядывал на Чику Оскол, и, клянусь Усатой змеей, место у её очага не долго будет пустовать.

— Так же как и место у очага твоей Фейры, — через силу усмехнулся Мгал. — Да поможет им Вожатый Солнечного Диска.

— Да поможет он всем нам.

Мужчины подобрали копья и заплечные мешки с дорожным скарбом и двинулись в направлении прямо противоположном тому, в котором скрылся обоз ассунов.

Сначала они шли не спеша, потом незаметно прибавили шагу. Местность вокруг была знакомая, хоженая-перехоженая. Вскоре они поднялись на один из трех холмов, у подножия которых располагался поселок ассунов, и взорам друзей открылись пестрые квадраты полей. Этой весной их не распахивали, и ни одно зерно не было брошено в землю, исправно кормившую жителей поселка многие годы. За полями, подобно остовам диковинных зверей, дочиста обглоданных жадными степными муравьями, высились каркасы просторных шатров покинутого селения.

Здесь прожили Мгал и Эмрик полтора года, принятые как равные в дружную семью ассунов. Прожили бы, вероятно, и больше, если бы вести о движущихся с юго-востока Белых Братьях и набирающем на западе силу Черном Магистрате не заставили старейшин поселка принять решение откочевать дальше на север, в поисках той обетованной земли, которую вот уже много столетий искали и никак не могли найти распавшиеся на отдельные племена потомки некогда великого народа ассунов — Строителей Городов.

Вид покинутого, разоренного поселка производил тягостное впечатление, и, напившись вкусной, прохладной воды из окраинного колодца, Мгал и Эмрик снова зашагали вперед.

Они шли на юг, и вечернее солнце светило им в правую щеку. Что ж, у каждого свой путь: у южан — с юга на север, у северян — с севера на юг.

Земли, расположенные южнее поселка Трех Холмов, издавна принадлежали многочисленному народу барра, с которым ассуны поддерживали хорошие отношения и вели меновую торговлю. Мгал и Эмрик не раз уже побывали в деревнях чернокожих, отличавшихся от своих кровожадных соседей сравнительно мягким нравом. Настороженно относясь к чужакам, они все же не считали своим долгом убивать их, принося в жертву духам, продавать Торговцам людьми или обращать в рабство. Объяснялось это тем, что именно на их землях осуществлялся обмен товарами между северянами, жителями западных солончаковых пустошей и восточными племенами Лесных людей. Сюда же приходили порой караваны из южных земель, чтобы поменять искусно сделанное оружие и инструменты, невиданной красоты ткани, посуду и украшения на соль, кожи и выносливых лошадей западных скотоводов, медные слитки северных рудознатцев, меха, мед, воск и лечебные коренья, доставляемые из непроходимых лесов северо-востока. Жители деревень барра, занимавшиеся в основном земледелием, выступая в качестве посредников, получали свою долю товаров и потому терпимо относились к чужеземцам. Все это Мгал и Эмрик знали от ассунов, кое-чему и сами были свидетелями и рассчитывали миновать земли чернокожих беспрепятственно.

Чем дальше, однако, продвигались они на юг, тем подозрительнее и недоброжелательнее становились жители попадавшихся на их пути деревень. Хмуро встречали чернокожие неведомо откуда взявшихся пришлецов, торопливо обменивали шкуры и мясо животных, убитых Мгалом и Эмриком по дороге, на муку или лепешки, всем своим видом давая при этом понять, что чем скорее те удалятся от огороженной высоким частоколом деревни, тем сильнее обрадуют её хозяев.

Из туманных намеков и недомолвок явствовало, что с недавних пор в каждом чужаке барра видят соглядатая, служащего то ли Черному Магистрату, то ли Белому Братству, от набегов которого уже пострадала не одна деревня чернокожих. Опасения старейшин ассунов как будто подтверждались — даже в укрепленных своих деревнях барра не чувствовали себя в безопасности, хотя говорить о Белом Братстве впрямую решительно не желали. Мгала подобная скрытность выводила из себя, Эмрик же, слушая уклончивые ответы, лишь понимающе покачивал головой. Нежелание барра говорить о Белых Братьях, которых они, похоже, панически боялись, было, очевидно, сродни его нежеланию рассказывать что-либо о Черном Магистрате, из-за которого, как он сообщил Мгалу в первый же день их знакомства, ему пришлось покинуть родное селение.

Вспоминая разговоры с ассунами, знавшими, без сомнения, многое и о Черном Магистрате, и о Белом Братстве, Мгал с запоздалым недоумением отмечал, что касались они этих тем крайне неохотно и отвечали на вопросы с таким обреченным видом, словно речь шла о надвигающемся урагане или землетрясении, ни спрятаться от которого, ни тем более бороться с которым нечего было и думать.

Как бы то ни было, соблюдая все возможные предосторожности, двое странников довольно быстро продвигались к Меловым утесам, за которыми простирались Угжанские болота — естественный рубеж, отделявший земли народа барра от легендарных земель южан.

— Гляди, опять дым! — с тоской в голосе промолвил Мгал.

— Это уже третья — нет, четвертая сожженная деревня. Ничего нового мы здесь не увидим, давай лучше обойдем её стороной.

— Нет. Может, хоть кто-нибудь уцелел и сумеет объяснить нам, что тут произошло. Что это за Белые Братья, откуда они взялись, чего хотят и почему оставляют после себя черный след.

Эмрик что-то недовольно проворчал, но Мгал уже не слушал его. Прикинув кратчайший путь до густых столбов дыма, вертикально уходящих в празднично-яркое голубое небо, он сошел с межевой борозды и, пригнувшись, нырнул в высокую траву, клинья которой разделяли засеянные тулукой поля. Все ещё недовольно бормоча, Эмрик последовал за ним.

Ворота были сожжены напрочь, а примыкавшая к ним сильно обгоревшая часть высокого — в два человеческих поста — частокола продолжала тлеть, несмотря на то что с момента нападения на деревню прошло по меньшей мере двое суток. От раздражающе-кислого, ядовитого запаха щипало в носу, першило в горле, слезились глаза, и, ступив на выжженную, жирную от черной копоти землю, Мгал подумал, что Эмрик, наверное, прав, ничего нового они здесь не увидят. Так же как и во всех остальных обнаруженных ими деревнях, уничтоженных отрядами Белого Братства, никаких следов резни заметно не было. Только сожженные, обуглившиеся, сочащиеся густым смрадным дымом, обвалившиеся внутрь хижины и амбары. Только траурно-бархатная копоть на земле да снежинки сажи в воздухе. И глухая, цепенящая тишина.

Мгалу не раз приходилось и прежде видеть уничтоженные, разоренные дотла селения, но такие ужасные, поистине мертвые деревни встречались ему впервые. Не было слышно ни воя осиротевших собак, ни радостно-гнусного чавканья крыс-трупоедок, ни пронзительного клекота крылана-стервятника, созывающего родичей на кровавую тризну…

— На выжженной этой земле, говорят, даже трава десятки лет потом не растет… — тихо промолвил Эмрик. — Да, от нашествия Белых Братьев никакое чародейство не спасает…

— Чародейство?.. — бездумно переспросил Мгал, снова и снова оглядывая будто в насмешку окруженный прекрасно сохранившимся частоколом дымящийся пустырь.

— Ты не помнишь, как колдун барра заговаривал болезнь Оскола?

— Да-да, Чика тоже говорила, что чернокожие обладают тайными знаниями и многими колдовскими умениями. Она рассказывала, к примеру, что её бабка… — Не закончив фразу, Мгал, отбросив копье, сорвал с плеча лук, молниеносным движением извлек стрелу из колчана. — У вторых ворот…

— Вижу. — Эмрик мгновение всматривался вдаль, затем тоже отбросил копье, но вместо того, чтобы взяться за лук, приложил руки ко рту и гортанным голосом, явно подражая выговору барра, зычно возгласил: — Приветствую вас, чернокожие братья! Пусть вечно зеленеют ваши поля, пусть множится потомство ваше и беды забудут дорогу в ваш дом!

Страшной насмешкой, издевательством и кощунством прозвучала над дымящимся пепелищем ритуальная формула приветствия барра. Но действие она произвела именно то, на которое Эмрик и рассчитывал: в обгоревшем проеме ворот, зияющем посреди частокола подобно дыре от выбитого зуба, возникла сначала одна чернокожая фигурка, потом вторая, поменьше ростом и потоньше первой. В руках незнакомцев не было оружия.

— Мы скорбим о постигшем вас горе, и души наши обугливаются, становясь чернее ваших тел. Придите к нам, возрыдайте на нашей груди, чтобы вышла боль ваша слезами. Поведайте о злодействе, совершенном на этой земле, земле ваших отцов, дедов и прадедов, испокон века щедро кормившей любимых своих сыновей и принимавшей в лоно свое бренные тела их, в то время как души улетали к Самаату, в Страну Вечной Юности. Придите, разделите скорбь вашу с друзьями, и они возьмут часть её на свои плечи…

Опустив лук, Мгал с удивлением посмотрел на Эмрика. В чуть насмешливом обычно голосе его товарища было что-то заставившее северянина не только поверить в искренность Эмриковых слов, но и самому ощутить внезапно горе и боль утраты жителей этой деревни как свою собственную. Мгал был растроган обращением своего друга к незнакомцам, однако до конца поверить в глубину его чувства ему помешало воспоминание об охотниках монапуа, на которых речь Эмрика тоже произвела весьма сильное впечатление.

Впрочем, желания размышлять о том, насколько нелицемерен Эмрик в своем обращении к чернокожим, у Мгала не возникло, поскольку цели своей тот добился: незнакомцы, мальчик и молодой мужчина, медленно шли к ним через сожженную деревню, так старательно обходя дымящиеся останки хижин, словно пробирались среди незасыпанных могил.

— Их высокие повозки подкатили бесшумно. Их не было, нет! И вдруг они выросли из тьмы прямо перед воротами, будто видимые, но бестелесные духи — посланцы Самаата. Залаяли собаки, я затрубил в рог, а Руги спустился с караульной вышки и бросился будить старейшин. Он замешкался совсем ненадолго, все не мог поверить своим глазам: ведь дозоры, высланные в поля, не зажгли сигнальных костров. Руги все ждал, а их не было и не было… — Мальчишка окинул слушателей недоумевающим взглядом, словно ожидая от них объяснений, почему же сигнальные костры так и не загорелись. — Руги побежал будить старейшин, а Белые дьяволы вытащили из повозок бочонки, выбили из них днища и стали поливать ворота шипучей зеленоватой жидкостью, которая слабо светилась во тьме. Они все делали быстро и бесшумно, их плащи и капюшоны были снежно-белого цвета, и я снова подумал, что это не люди, а наваждение, насланное Самаатом. Сигнальные костры не горели, и, хотя собаки заливались злобным лаем, я испугался, что зря трубил в рог, а Руги напрасно побежал будить старейшин, но тут Белые дьяволы запалили ворота… — Мальчишка зябко повел узкими худыми плечами, поплотнее закутался в рваную обгоревшую хламиду, несмотря на то что солнце припекало вовсю. Черные живые глаза его потускнели, взгляд остекленел, и видел он, похоже, не сидящих вокруг мужчин и не праздничный купол ярко-голубого неба, а бесшумно снующие во мраке ночи призрачно-белые фигуры.

— Ворота вспыхнули, как огромный смоляной факел, разбрасывая во все стороны зеленые искры. Наши выскочили из хижин с оружием в руках и начали скапливаться у ворот. Военный вождь поднялся ко мне на караульную вышку, а Белые дьяволы подкатили повозку, при помощи которой стали перебрасывать через частокол большие глиняные шары. Ударяясь о землю, они раскалывались, и из них текло темное, дурно пахнущее масло, от запаха которого голова моя стала больная-больная, большая и тяжелая, как созревший орех цум-дум, готовый расколоться, чтобы пустить новый росток… Дальше я мало что помню, пусть говорит Гуг. — Лицо мальчишки сморщилось, и он, взявшись руками за голову, принялся тихонько раскачиваться из стороны в сторону.

Чернокожий мужчина посмотрел на Мгала, потом на Эмрика и, стиснув ладони, заговорил глухим невыразительным голосом:

— Наш отряд должен был охранять Западные ворота. Однако враг перед ними не появлялся, и сигнальные огни в полях не горели. Присланный одним из старейшин гонец велел нам спешить на помощь, но, прибежав к Восточным воротам, мы увидели, что они уже выломаны и догорают чуть поодаль. Все наши воины лежали как мертвые, а в деревню входили Белые дьяволы. Впереди шли арбалетчики, и мы начали стрелять в них из луков и кидать копья. Нескольких нам удалось убить, но их было слишком много, и у каждого под плащом была надета кольчуга или бронзовый панцирь. Их короткие тяжелые стрелы разили без промаха, словно камышовые циновки протыкая наши кожаные щиты и плетенные из прутьев железного дерева нагрудники. Мы яростно защищались, но враги все прибывали и прибывали. На помощь арбалетчикам подоспели меченосцы, и пока одни теснили нас к центру деревни, другие уже вязали наших бесчувственных товарищей и добивали раненых. — Гуг перевел дух и отхлебнул из поданного ему Эмриком бурдюка. — К нам присоединились женщины и дети, но прорваться за частокол мы не смогли. Белые дьяволы успели поджечь Западные ворота, а потом одна за другой запылали наши хижины. Мы были ещё живы, мы ещё отбивались от наседавших на нас со всех сторон врагов, когда их товарищи начали выводить из стойл наших волов, впрягать их в наши телеги, грузить их нашим добром. — Глухой голос чернокожего дрогнул от горя и бессильной ярости. — Как волки живьем пожирают загнанного и поваленного оленя, сердце которого ещё не перестало биться, грудь дышать, а глаза видеть, так и Белые дьяволы бросились растаскивать и жечь нашу деревню, позорить отчие дома, прежде чем последний из нас был убит или взят в плен…

Гуг продолжал свой рассказ, а Мгал, слушая его, думал о том, что все это хорошо знакомо ему. Будто собственными глазами видел он учиненную в деревне барра ночную резню, слышал рев взволнованных волов, истошный лай собак, визгливые крики женщин, писк детей, стоны и проклятия раненых и умирающих, треск разгорающегося пожара. Вместе с воинами дголей, племени, приютившего Мгала после того, как он прошел Орлиный перевал, ему доводилось участвовать в походах на становища Лесных людей. Случалось и отбиваться от набегов мстительных соседей, и он знал, как ведут себя в таких случаях победители и что ждет побежденных.

Судя по всему, Белые Братья, кем бы они ни были, решили всерьез взяться за барра, и ассунам здорово повезло, что они откочевали из этих мест. Не зря, значит, старейшины поселка Трех Холмов собрали все лучшее из того, чем владели их соплеменники, дабы купить у охотников монапуа право прохода через их земли на север.

Помнится, ему было дико и смешно слушать рассуждения ассунов о «благословенном Севере», и он всячески отговаривал их от замысла переселиться поближе к Облачным горам, но теперь… После рассказа чернокожих, после всего того, чему сам он стал свидетелем, Мгал начал склоняться к мысли о том, что лучше уж иметь дело с Лесными людьми — с монапуа, с дголями и другими племенами северных рудознатцев, — с любыми народами, живущими по эту и по ту сторону Облачных гор, чем оказаться на пути Белого Братства. Если только в одном из его отрядов насчитывалось не менее пятисот воинов, вооруженных так, как не снилось ни барра, ни дголям, ни монапуа, — бороться с Белым Братством поистине бесполезно…

— А все из-за этой травы! — горестно воскликнул Гуг, сжимая в руках пучок светло-зеленых побегов тулуки. — Нас предупреждали Лесные люди, предупреждали ассуны и караванщики с юга, недавно побывавшие в нашей деревне. Но мы не послушались. Наши старейшины решили распахать вдвое больше земли, чем в обычные годы, собрать богатый урожай и лишь после этого отправляться в путь. И вот дождались! Кому нужен теперь этот небывалый урожай, пропади он призрачным видением, забери его Самаат! Кто будет убирать его? Птицы, крысы, прыгунцы и прочие твари степные?..

— Быть может, ты и ошибаешься, — неожиданно прервал сетования чернокожего Эмрик. — Мы видели четыре сожженные деревни, на самом-то деле их, наверное, больше. Значительная часть живших в них людей не убита, а захвачена в плен, угнана куда-то Белыми Братьями, так? Но подумай, кто же сможет прокормить такую прорву народу, и если сможет, то как долго? Сдается мне, что если то, что я слышал о Белом Братстве, — правда, то очень скоро твои соплеменники вернутся на землю своих дедов и прадедов. Уж не знаю, в качестве рабов ли, данников или союзников Белого Братства в его борьбе с другими народами и племенами, но вернутся. Кстати сказать, и частоколы, по-видимому, оставлены не зря…

— Никогда! Никогда барра не были рабами или данниками кого бы то ни было! — пылко перебил Гуг Эмрика. — Лучше смерть, так тебе скажет любой чернокожий! Верно я говорю, Гиль?

Мальчишка, очнувшись от оцепенения, яростно закивал головой, подтверждая слова товарища.

— Сказать-то он скажет… — пробормотал Эмрик с сомнением.

Гуг стиснул кулаки, глаза его налились кровью, и Мгал, желая предотвратить назревавшую ссору и одновременно удовлетворить свое любопытство, спросил:

— Погоди-ка, ты ведь закончил свой рассказ на том, что тебя ранили арбалетчики? Но тогда почему?..

— Это все Гиль, его рук дело, — буркнул Гуг, недружелюбно косясь на Эмрика. — Он вытащил меня из-под мечей Белых дьяволов, он же и рану залечил.

— Да-а? — Мгал с интересом взглянул на Гпля: — Как же это тебе удалось? И как сам ты сумел уцелеть?

Опустошенное, ставшее стариковским от пережитого ужаса и горя лицо Гиля вдруг ожило, расцвело чудесной мальчишеской улыбкой, в которой обнажились все его неровные, ослепительно белые зубы. Длилось это, правда, лишь мгновение, но и его оказалось достаточно, чтобы мужчины забыли о спорах и тоже заулыбались, объединенные симпатией к младшему товарищу.

— Чего же тут было не суметь? — Гиль придал лицу серьезное выражение. Нестерпимое горе разлуки с матерью, отцом, сестрами и друзьями, с которыми вряд ли ему суждено когда-либо свидеться, на время уступило место законной гордости. Он совершил достойный поступок, и о нем просят рассказать его трое воинов, беседующих с ним как с равным.

— А что ж мне было не суметь? — повторил Гиль, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Очнулся я от дурмана, осмотрелся — лежу связанный на земле, а вокруг наши. Тоже все повязанные, и не понять, то ли дышат, то ли нет. Ну развязаться-то мне ничего не стоило — и вязали наспех, и вообще… Но одному-то что делать? Начал я своих трясти, одного, другого — бесполезно, трупами лежат. Видать, владеет ещё их телами дурман, Белыми дьяволами напущенный. А рядом, шагах в двадцати, арбалетчики стоят, ворота стерегут да за нами присматривают, — того гляди, заметят меня.

Повозился я еще, повозился — хотел Военного вождя в чувство привести — и решил пробираться к Западным воротам: на слух-то, вроде там ещё дерутся, держатся, значит, наши. Отполз потихонечку от своих и подался между пылающими хижинами — где бочком, где бегом, где на четвереньках — через деревню. На мое счастье, Белые дьяволы своими делами заняты были: одни пленных волокли, другие собак убивали, хижины грабили да добро наше на телеги грузили. Удалось мне проскользнуть к Западным воротам незамеченным, а там уж все кончено было. Наши перебиты, и в самих воротах арбалетчики стоят, чтобы, значит, улизнуть никто не смог. А кругом стоны, крики, кровь, огонь… Пополз я к ближайшей хижине, чтобы в яме зерновой схорониться, по дороге на Гуга и наткнулся. Лежит он, в бок стрелой раненный, кровью истекает. Затащил я его кое-как в яму, там мы сутки да ещё одну ночь и просидели безвылазно, пока Белые дьяволы из деревни не ушли.

— И они вас не обнаружили, когда шарили по хижинам?

— Не обнаружили. Отвел я им глаза.

— Он это умеет, не зря у Горбки, колдуна нашего, в учениках ходил, — поддакнул Гуг.

— Ловко! — поразился Мгал. — Слыхал я про ваших колдунов, но чтоб глаза воину отвести… А рану как залечил?

— Гляди! — Гуг распахнул задубевший от крови плащ, обнажил правый бок, на котором вздувался свежий розовый рубец размером с ладонь.

— Ай-ай-ай! — огорченно завздыхал Гиль, склоняясь над припухшим рубцом. — Шрам останется. Оторвал бы мне Горбия голову за такие дела! Но ведь и лечил-то как — одними руками, в грязи, впотьмах, да ещё чад этот от хижины обвалившейся… А он травами учил рану обрабатывать, с промываниями, на свежем воздухе… Да где он сам-то теперь, Горбия, жив ли?.. — Мальчишка опять скуксился, пригорюнился. Снова помутнели глаза, посерело черное лицо, словно пеплом его осыпали.

Мгал и Эмрик осмотрели затянувшуюся рану, залеченную учеником колдуна за двое суток, уважительно покачали головами, отдавая дань чужому мастерству. Гуг запахнул плащ и, мучимый жаждой, ещё раз отхлебнул воды из нагревшегося на солнце бурдюка.

— Угнали Белые дьяволы твоего колдуна, а коль не сберегся он от стрелы или меча, так в хижине труп сожгли. — Чернокожий помолчал, мысленно вновь и вновь возвращаясь к пережитому. — Мы, как из норы-то нашей окончательно вылезли, диву дались: ни одного мертвеца, ни стрелы сломанной, ни щита… Все пожгли либо с собой утащили Белые дьяволы, будто и не было здесь деревни нашей… Разве что частокол оставили…

— И в других деревнях то же самое, — заметил Эмрик и добавил: — Но колодцы они не завалили, не отравили, не испоганили.

Гуг неопределенно хмыкнул:

— Может, и верно, пригонят когда-нибудь сородичей наших назад. Только вот ждать нам этого недосуг, надо идти искать их. Может, хоть кого выручить, тайком увести из неволи удастся.

— А в соседние деревни за помощью обратиться не хочешь?

— К кому обращаться-то? Каждому своя шкура дорога. Если до сих пор объединиться не сумели… Мы ведь знали, что они селения жгут… — Чернокожий горько усмехнулся и поднялся на ноги. — Пора нам в дорогу.

Некоторое время он стоял молча, подбирая для прощания подобающие слова, имевшие для барра, как и слова приветствия, не столько обыденный, сколько ритуальный смысл.

— Да поможет вам Самаат и пошлет в помощь добрых духов своих. Да припомнит он в пору испытаний все достойные дела ваши и не забудет, как накормили вы сокрушенных бедой погорельцев, облегчили их души дружеской беседой, приняли боль их к сердцу своему. — Гуг приложил руку к груди и низко поклонился. Затем тронул неподвижно сидящего мальчишку за плечо: — Вставай, Гиль.

Мгал и Эмрик переглянулись.

— А ведь нам, пожалуй, по дороге. След отряда Белых Братьев уходит на юг, и мы к Меловым утесам путь держим. Срок придет, разойдемся, каждый своей судьбе навстречу, а пока — что ж нам вместе не идти? Вчетвером-то веселее будет.

Гуг на мгновение задумался, потом радостно ухмыльнулся и подтвердил:

— Веселее и безопаснее. Спасибо, друзья, мы идем с вами.

Глава вторая

ГЛЕГ-ЩИТОНОСЕЦ

Услышав прерывистый свист, Мгал спрятал нож в ножны, сунул заготовки стрел в заплечный мешок и взбежал по крутой тропинке на вершину утеса.

— Вон они. — Эмрик вытянул руку, указывая на нагромождение скал за перекрестком дорог.

— Да, но они идут с запада… — Мгал некоторое время всматривался в крохотные фигурки, то возникавшие, то исчезавшие в просветах между исполинскими желто-белыми глыбами. Люди в пестрых одеяниях шагали рядом с тонгами — приземистыми южными лошадьми, знакомыми Мгалу лишь по рассказам, и запряженными в повозки с непривычно высокими колесами. Между повозками сновали верховые воины — солнечные блики то и дело вспыхивали на их шлемах и панцирях. — Сторожко идут, вооружение не снимают. Словно опасаются чего.

— Кого им тут опасаться? Гуга с мальчишкой? — Эмрик пожал плечами. — Кстати, куда они запропастились?

— Пошли на охоту, хотят арбалет Белых Братьев испытать.

— Сделал ты им стрелы?

— Пять штук. Наконечники, правда, легковаты. Да ты не беспокойся, они где-то поблизости, сейчас появятся. — Мгал просвистел условленным свистом и принялся внимательно осматривать окрестности.

Развилка дорог, к которой они вышли вчера после полудня и у которой Гуг и Гиль решили ждать отряд Белых Братьев, была местом поистине легендарным. Одна из сходившихся здесь дорог, единственная на протяжении десятков дней пути на запад и восток, соединяла земли, раскинувшиеся севернее Меловых утесов, с землями южан. Именно напротив Развилки Угжанские болота, возникшие в пойме крупного притока могучей Угжи, были наиболее проходимыми. Именно здесь в стародавние времена неведомым ныне народом прорублен был Скальный проход, давший название всей дороге, которая пересекала Меловые утесы, неприступной стеной встававшие из Угжанских болот на юге и постепенно переходившие в плодородные земли барра на севере. И наконец, именно здесь Скальная дорога пересекалась с другой, ещё более древней Осевой дорогой, соединявшей некогда восточный берег Великого Внешнего моря с его западным берегом.

Впервые про Развилку, как и про многое другое, Мгал услышал от старого Менгера более трех лет назад, и теперь, оглядывая окрестности — иссеченную трещинами и все же непреодолимую стену Меловых утесов; наполовину скрытую гигантскими глыбами песчаника Осевую дорогу, словно ручей в озеро вливающуюся в просторную котловину, размерами не уступающую деревни барра и, как последняя частоколом, окруженную каменными берегами; вырывающийся из теснины и сбегающий к зеленым болотистым равнинам Скальный проход, — он вспоминал своего наставника и испытывал почти те же чувства, что и на Орлином перевале. Один из немногих, а может, и единственный из своих земляков, живущих за Облачными горами, он не только решился покинуть родное селение, но и повторил путь Менгера — путь, о котором любому его соплеменнику даже думать было тошно. За годы пути он столько увидел и узнал, что если и не суждено ему достичь своей цели, если не удастся выполнить поручение Менгера — старик предупреждал, что это едва ли в человеческих силах, — все равно сожаления о совершенном никогда не посетят его… Права была мать, говоря, что слишком горячая для северянина кровь бурлит в его жилах, и верно назвала его Чика на прощание «несносным непоседой». Даже не повстречай он Менгера, дорога рано или поздно позвала бы его. И он, повинуясь этому зову, все равно покинул бы родной дом, как покинул кузнеца-дголя, обещавшего сделать полюбившегося чужеземца своим восприемником и открыть ему тайны руд и металлов — сокровенные знания, передававшиеся из поколения в поколение в его роду, как покинул он Чику, сына своего, крохотного Менгера, и гостеприимных ассунов, искренне желавших принять его в свое племя…

— Они и правда уходили недалеко и вернулись с добычей, — прервал Эмрик размышления Мгала. — Похоже, стрелы, сделанные твоими руками, летят в цель без промаха.

Чернокожие, появившиеся на вершине утеса, приветствовали своих товарищей радостными восклицаниями. Гуг тащил на плечах агурти — большую каменную ящерицу, считавшуюся у барра отменным лакомством, Гиль, скалясь во весь рот, скакал рядом, неуклюже размахивая тяжелым арбалетом.

— Твои стрелы летят на триста шагов, они дробят камень! Если бы у нас было оружие Белых дьяволов, ни один из них не ушел бы живым из нашей деревни! — восторженно заявил Гуг, скидывая свою ношу у ног Мгала.

— Дробят мягкий песчаник, но кто знает, удастся ли им пробить металлический панцирь? К тому же сделать такой арбалет не под силу ни одному из известных мне племен, самострелы северных рудознатцев не идут с ним ни в какое сравнение, — отозвался Мгал. — Молодец Гиль, что сообразил подобрать его и утащил вместе с тобой в свое убежище. Зря только выкинул поразившую тебя стрелу — она послужила бы мне образцом, и мои поделки были бы более совершенны.

— Они и так… — начал было Гиль, но Эмрик прервал его.

— Погоди. Мы позвали вас для того, чтобы сообщить о появлении людей на дороге. Посмотрите, это и есть один из отрядов Белых Братьев?

Пять дней шли они по следам шайки, разорившей деревню Гуга и Гиля. Дважды ещё встречались им дотла сожженные поселения чернокожих, и трижды теряли они следы преследуемых, смешавшиеся со свежими следами других отрядов, посланных Белым Братством на земли барра. Разбойничьи шайки возвращались с богатой добычей, держа путь к Меловым утесам. Очевидно, они намеревались идти на восток по Осевой дороге, чтобы облегчить и ускорить движение груженных награбленным добром телег и пленных. Будучи уверенным, что развилки ни одному из отрядов Белого Братства не миновать, опасаясь ощибиться и потерять время на преследование шайки, сжегшей чужую деревню, Гуг предложил бросить погоню и поспешить прямо к перекрестку дорог. Он рассчитывал, что им удастся опередить несколько разбойничьих отрядов и без особого труда отыскать среди них тот, который угнал в рабство его односельчан.

— Ну как, это они? — спросил Мгал, внимательно наблюдая за выражением лица Гуга, всматривавшегося вдаль.

— Нет. — Чернокожий разочарованно вздохнул. — Это возвращается южный караван.

— Караван с юга?..

— Кто бы это ни был, нам лучше спуститься с утеса и спрятаться. Дозорные их уже близко, — заметил Эмрик.

— Напротив, давайте выйдем навстречу. Быть может, караванщики согласятся взять вас с собой, с ними вы пересечете Угжанские болота, не подвергая жизнь напрасному риску. Мы же узнаем от них о передвижении отрядов Белых дьяволов.

Эмрик с сомнением взглянул на Гуга:

— Ты уверен, что южане не причинят нам вреда?

— Уверен. Они всегда хорошо относились к народу барра и, если верить слухам, не меньше нашего ненавидят Белых дьяволов, захвативших недавно два их города.

— Хорошо, спустимся и поговорим с ними, когда караван повернет к Скальному проходу, — решил Мгал.

— Этот арбалет действительно изготовлен мастерами Белого Братства. Вот клеимо. — Хог, начальник караванной охраны, указал на стилизованное изображение петуха, выжженное на прикладе, и протянул арбалет одному из обступивших его воинов.

— М-да-а-а… Рассказ ваш кажется мне странным. Более того, невероятным и подозрительным. — Старший караванщик оглядел из-под насупленных бровей Мгала и его спутников. — Два человека с севера мечтают увидеть Дивные города… Это забавно само по себе, давно уже я не слыхал ничего более неправдоподобного. Значит, ты утверждаешь, что пришел из-за Облачных гор?

Мгал кивнул. Крючконосый старик нравился ему все меньше и меньше. Ясно было, что он не верит ни одному их слову или по каким-то причинам делает вид, что не верит. И неверие его разделяют, похоже, все три десятка окруживших их воинов и караванщиков, разницу между которыми на первый взгляд усмотреть трудно: и те и другие вооружены короткими прямыми мечами, у многих, кроме того, имеются копья и луки. Нечего и думать прорваться сквозь их ряды. Убедить Старшего караванщика в своей правдивости тоже невозможно — все мыслимые доводы разбиваются о его несокрушимую подозрительность.

— Ну допустим. Допустим даже, что твой светловолосый друг явился к нам из Солончаковых пустошей. Хотя поверить во все это, прямо скажем…— Старик покрутил головой, увенчанной войлочной шапочкой, и седые пряди длинных, легких, как паутина, волос закрыли его морщинистое, желтое и сухое лицо. — Но согласись сам, поверить в то, что чернокожие уцелели во время разгрома деревни, сумели завладеть оружием Белых Братьев, встретились с вами и решили проводить вас к Развилке… Поверить в такое количество случайностей и совпадений просто невозможно.

Мгал скосил глаза на Эмрика, но тот лишь возвел очи горе. На этот раз его красноречие успеха не имело, и ничего лучшего, чем подождать дальнейшего развития событий, предложить он не мог. Гуг слушал Старшего караванщика молча, не поднимая глаз от земли. Гиль кусал губы, едва сдерживаясь, чтобы не встрять в разговор старших, что по понятиям барра считалось верхом неприличия.

— Зато легко представить, — Старший караванщик зловеще прищурился, — что Белые Братья оставили на Развилке своих соглядатаев. Двое из них должны примкнуть к каравану и каким-нибудь образом задержать его. Сделать это не трудно, подсыпав тонгам какого-нибудь зелья или просто наведя на них порчу. Двое других должны дать знать о караване ближайшему отряду Белых Братьев. Не правда ли, это звучит более убедительно, чем все рассказанное вамп? — Старик обернулся к своим товарищам и добавил: — Вы знаете — три каравана не вернулись из земель барра. И я не думаю, что причина тому — глег, облюбовавший нашу тропу через Угжанскпе болота.

— Ни одному глегу не под силу уничтожить весь караван до единого человека. Это дело рук Белых Братьев, — подтвердил Хог. Стоящие поблизости воины и караванщики согласно загудели.

— Не проще ли было в таком случае нашим товарищам наблюдать за караваном издали, не показываясь вам на глаза? — спросил Мгал. Он знал — старик не придаст значения его словам, но что ещё ему оставалось делать?

— Проще и правильнее. Но ведь и Белые Братья должны иногда ошибаться, так я говорю?

— Так, так! — хором подтвердили караванщики. Мгал слегка развел руками, а Гиль, не сдержавшись, громко фыркнул.

— Барра всегда были друзьями караванщиков с юга. Они принимали их в своих деревнях как друзей, как братьев. Гуг и Гиль хотят отомстить Белым дьяволам. Или язык мести не понятен убеленному сединами? Караванщики всегда верили барра и ели их хлеб, не боясь отравы и порчи, разве не так? Разве что-нибудь изменилось и у тебя есть причины не доверять нам? — Гуг говорил медленно и тяжело, и глаза его горели темным гневным огнем. Видно было, как трудно давалось ему внешнее спокойствие.

— С появлением в этих краях отрядов Белых Братьев изменилось многое, и мы не можем доверять никому. Однако, в память о наших добрых отношениях с барра, мы не убьем вас. Двое северян, желающих увидеть Дивные города, пойдут с караваном по своей воле — им с нами по пути. А вам, — Старший караванщик кивнул на Гуга и Гиля, — придется идти с нами ради нашей безопасности. Впрочем, и ради вашей собственной тоже, если вы не лгали… Мстить Белым Братьям так же безрассудно, как лезть в логово глега…

— Предатель! — Гуг выхватил из-под плаща кривой нож и ринулся на старика, но мгновенно был сбит с ног навалившимися на него со всех сторон воинами.

Гиль бросился на помощь товарищу, однако Мгал успел перехватить его.

Старший караванщик отшатнулся от рухнувшего к его ногам Гуга, маленькие, глубоко посаженные глазки его злобно сверкнули, и он резко скомандовал:

— Упрямца связать! Остальных, если будут сопротивляться, тоже. Глаз с них не спускать, слышишь, Хог?!

— Отдайте оружие — и вам не причинят зла, — обратился начальник караванной охраны к Мгалу и его спутникам. — Быстрее! Великий Регну свидетель, мы и так потратили слишком много времени на разговоры.

Мгал стиснул зубы, криво усмехнувшись, снял с плеча лук, колчан, отцепил ножны от пояса и протянул ближайшему воину. Эмрик последовал его примеру и, глядя, как ловко воины вяжут Гуга, невольно поморщившись, пробормотал:

— Может, старик и проявляет разумную предусмотрительность, но больно уж его караванщики сноровисто действуют. Очень они сейчас на Торговцев людьми смахивают…

— Гуг, Гуг, там на поляне Иси!

Крик мальчишки, бегущего со всех ног к повозкам, встревожил караванщиков.

— Что он там увидел? Кто такой Иси? Глег идет к дороге?

— В чем дело? — властно вопросил Хог, осаживая своего тонга около Гуга. — Что там привиделось твоему мальчишке?

— Жаба. Жаба, плюющаяся ядом. Вы называете её Геньгу, — нехотя ответил чернокожий.

— А, та самая тварь, слюной которой барра и Лесные люди смазывают наконечники боевых стрел… — Караванщики, успокаиваясь, начали возвращаться к своим повозкам.

— Ее можно поймать. Иси отдаст свою слюну, и та принесет смерть сотне Белых дьяволов! — отдышавшись, проговорил Гиль, переводя вопросительный взгляд со своего старшего товарища на начальника караванной охраны. — Горбпя рассказывал мне, как варить яды и готовить отравленные стрелы.

— Отравленные стрелы — это серьезное оружие, — проговорил Хог задумчиво.

— Отпустишь меня с Гилем или кто-нибудь из твоих людей пойдет с ним? — Гуг окинул насмешливым взглядом потупившихся воинов. — Жаль упускать такой случай. Иси встречается не так уж часто, а люди, умеющие готовить из её слюны яд, — и того реже.

— Интересно было бы взглянуть на эту тварь… — Хог в раздумье погладил свою короткую курчавую бородку. Затем на обветренном, прокаленном солнцем лице его появилась угрюмая усмешка. — Но тебя-то я с мальчишкой не отпущу. Разве что кто-нибудь из твоих друзей-северян решится составить ему компанию?

Хог тронул сапогами бока тонга, и тот поскакал вперед, туда, где брели за передовыми повозками Мгал и Эмрик.

Гуг проводил его равнодушным взглядом, посмотрел на Гиля, ожидавшего лишь знака, чтобы устремиться за начальником караванной охраны, и пожал плечами:

— Беги догоняй его, раз не терпится.

На второй день пути Мгалу и Эмрику вернули оружие, а Гуга развязали, предоставив ему возможность шагать за одной из телег наравне с прочими караванщиками. Несмотря на постоянный надзор двух дюжих воинов, он, вероятно, сумел бы исхитриться и бежать, однако попыток вернуться к Развилке не предпринимал. Что-то сломалось в нем, перегорело. Он смирился с судьбой и, почти не глядя по сторонам, молча шел за телегой, с видом скорее безучастным, чем покорным.

— Я слышал об Иси, называемой вами Гень-гу, и видел воинов-дголей, умерших от её слюны, — неторопливо сказал Мгал, выслушав Хога. — Я бы даже попытался её изловить, но… Кто изготовит яд из слюны Иси и кому он достанется?

— Тебе, — ответил не колеблясь начальник караванной охраны. — С меня довольно будет посмотреть на Гень-гу. Тем более что приготовить яд ни один из наших людей все равно не сумеет. За это готов взяться чернокожий мальчишка.

— Идет. Мы с Гилем скоро догоним караван.

— Если не вернетесь, мы убьем ваших товарищей, — предупредил Хог и, отъезжая, добавил уже совсем другим тоном: — Будьте осторожны, я слышал, эти твари плюют чуть ли не на десять шагов.

— Ткань защитит от яда, прикрывай лицо. — Эмрик протянул товарищу свой плащ. — Да хранит вас Солнечный Диск.

— Ведьмин сок! Сам не понимаю, что заставило меня согласиться на эту охоту? — Мгал смущенно хмыкнул, передал Эмрику лук и колчан и, вооруженный одним копьем, двинулся навстречу Гилю мимо мерно поскрипывавших караванных повозок и телег.

— Она ждет нас там, на поляне! — сообщил мальчишка, едва не приплясывая вокруг Мгала от возбуждения. — Ты когда-нибудь видел Иси? Эта похожа на замшелый камень, темно-зеленая, вся в красных бородавках и величиной… величиной с две твоих головы, не меньше.

— Ладно, показывай, куда идти. Да смотри внимательно по сторонам, вдруг она там не одна.

Шагая следом за Гилем, Мгал размышлял о том, что Угжанские болота, о которых он был наслышан от барра, повторявших рассказы караванщиков юга, оказались на самом деле не такими уж страшными. То ли постоянно петлявшая дорога была проложена на редкость удачно, то ли сухое лето явилось тому причиной, но настоящие топи встречались здесь довольно редко и были вполне проходимыми благодаря гатям, которые караванщики старательно подновляли, специально для этой цели срубая попадавшиеся на пути деревья и перевозя их на наименее загруженных телегах. Быть может, в глубине этих топей, смрадными языками перерезавших влажную, мшистую, поросшую кустарником и чахлыми деревцами равнину, и таились глеги, ехидны и прочие чудовищные твари, рассказами о которых матери пугали непослушных детей, но видеть ни одно из этих легендарных существ Мгалу не довелось. На равнине же водились зайцы, лисы, шерстоморды, рогачи и похожие на гигантские кожаные мешки, размерами превосходившие груженую повозку муглы, столь же неуклюжие и безобразные, сколь и безобидные. За мелким зверьем охотились болотные гиены, злобой и отвагой вдвое превосходившие волков, а также шипохвосты и многозубы. Пришедшую напиться к озерцам с коричневой, кислой, торфянистой водой живность подстерегали прыгающие пиявки и ротаны. Одиноким путникам местность эта, разумеется, представлялась малопривлекательной и полной опасностей, но людям, идущим с караваном по веками проторенной дороге, следовало остерегаться разве что всевозможных ядовитых гадов и насекомых, которых тут и правда было значительно больше, чем на землях, раскинувшихся севернее Меловых утесов.

— Смотри-смотри, Мгал, вон она сидит! — шепотом предупредил Гиль.

Мшистая поляна, о которой говорил мальчишка, оказалась совсем рядом с дорогой, однако, только выйдя на нее, Мгал понял, почему Гиль был так уверен, что Иси станет их ждать. Тут и там темно-зеленый бархат мха был испятнан серыми плоскими грибами, похожими на лепешки засохшего коровьего навоза. Над грибами, привлеченные источаемым ими сладковатым ароматом, тучами вились мухи, жуки и бабочки — любимое блюдо жаб и лягушек, так что вышедшей на промысел Иси не было нужды уходить с поляны, чтобы набить свое вместительное брюхо. Судя по всему, она, так же как и её более мелкие родичи, питалась в основном насекомыми.

— Ну, видишь ты ее? — нетерпеливо спросил Гиль.

— Вижу, не суетись.

Застыв, подобно изваянию из диковинного камня, перед тремя сросшимися грибами, как перед накрытым столом, большая бородавчатая жаба лишь время от времени распахивала безобразную, безгубую и беззубую пасть, из которой. молниеносно вылетал длинный язык. На клейкой поверхности его замирало сразу несколько насекомых, что, однако нисколько не смущало остальных, продолжавших как ни в чем не бывало кружить над грибами.

Деталей Мгал, конечно, не мог рассмотреть с расстояния, превышавшего два десятка шагов, но ещё мальчишкой он достаточно часто наблюдал за жабьими охотами и хорошо представлял процесс насыщения Иси.

— Ты когда-нибудь за подобными тварями охотился? — обратился Мгал к Гилю и, получив отрицательный ответ, повторил вопрос по-другому: — А за обычными лягушками?

Мальчишка смущенно ответил, что — да, приходилось когда-то, в неурожайные годы.

— Тогда ты, верно, помнишь, что легче всего они замечают движущийся предмет, а на неподвижный почти не реагируют. Поэтому сделаем так: ты подойдешь к ней сзади, а я спереди. Двигайся осторожно и, когда Иси обернется, замри. Если начнет плеваться — закройся. Если сумеешь подобраться близко — накидывай на неё плащ, но лучше предоставь это мне. Действуй только наверняка и помни: твое дело отвлекать эту тварь, не дать ей убить себя — не более того. Понял?

— Понял, понял. — Лицо Гиля расплылось в ухмылке, он подхватил плащ Эмрика и двинулся в обход поляны.

Мгал воткнул в землю копье и скинул плащ, оставшись в высоких сапогах из мягкой кожи, коротких, до колен, штанах и вывернутой мехом наружу безрукавке, надетой на голое тело. Примерился, сможет ли использовать плащ в качестве ширмы, и сделал несколько бесшумных шагов вперед. Мальчишка тоже начал подкрадываться к жабе, причем дурашливость его и нетерпение словно рукой сняло — движения стали вкрадчивыми, точными и стремительными, как у вышедшего на охоту хищника.

Все дальнейшее произошло так быстро, что Мгал даже не успел испугаться за своего юного помощника. Поначалу смертоносная тварь никак не реагировала на их приближение, но когда охотники подошли к ней шагов на пятнадцать, жаба заворочала круглыми выпученными глазищами, задвигала кожей на лбу, зоб её начал раздуваться и часто-часто пульсировать. То замирая, то делая ещё шаг-другой, они подобрались к Иси совсем близко. Мгал уже готовился набросить на неё свой плащ, когда жаба, неожиданно хрипло квакнув, прыгнула в сторону и плюнула, а точнее, брызнула в него ядовитой слюной. Гиль прыгнул ей вслед, споткнулся о гриб и растянулся в нескольких пядях от бородавчатой твари. Иси проворно отскочила, обернула к мальчишке отвратительную морду, но тут Мгал в свою очередь совершил гигантский прыжок, изловчившись при этом накинуть плащ на раздувшуюся и издававшую какие-то странные булькающие звуки жабу.

— Попалась! — проворчал он, придавливая концы плаща, из-под которого тщетно пыталась выбраться хрипло стонавшая и гневно булькавшая Иси.

— Осторожно, ты задушишь ее! Пусти-ка меня. — Мальчишка на четвереньках подобрался к Мгалу, на мгновение замер над плащом, вглядываясь в расположение темных пятен, расплывающихся по выцветшей холстине. Потом внезапно опустил руку, нащупал одному ему известные точки на выпирающем из-под плаща бугре жабьей головы и нажал на них большим и указательным пальцами. Вскрики и бульканье тотчас затихли, всякое движение под плащом прекратилось, и Гиль, тяжело дыша, поднялся с колен.

— Спит. Теперь надо вставить ей в пасть соломинку и замотать чем-нибудь морду. Да хоть бы твоим плащом — оторвать от него несколько полос. Все равно придётся выкинуть — смотри, как она его ядом измарала.

— Гадина какая! Такой хороший плащ был… — пробормотал Мгал, чувствуя, что руки у него трясутся, а безрукавка взмокла от пота.

— Дивные города?.. — повторил Хог задумчиво. — Трудно сказать, кто первый придумал это название. Мы, южане, называем наши города, как людей, — по именам: Уртак, Эостр, Ханух, Кундалаг, Исфатея, но никому и в голову не придет говорить о них «дивные». Ты и сам с этим согласишься, увидев наш родной Уртак. Хотя на того, кто никогда прежде не видел городов, наверное, даже этот может произвести впечатление. Особенно дворец и кварталы хадасов и унгиров.

— Так у нас называют знатных людей и богатых купцов, — пояснил начальник караванной охраны, заметив недоумение Мгала. — А в основном — пыль, грязь, нищета… Крепостные стены и те развалились, одно слово — захудалый городок на границе Дикого края.

— Ладно тебе, Хог, прибедняться. Город как город, не хуже других. На юге, может, оно и покрасивше, побогаче живут, зато законами всякими задушены, вечно грызутся между собой, вечно воюют, землю поделить не могут, — подал голос один из караванщиков.

— Верно говоришь, и я про то. В общем-то, что Уртак, что Исфатея — разницы большой нет.

— Странно. Я слышал рассказы о людных портовых городах, в которых воды не видно из-за теснящихся в гавани кораблей. О городах-оазисах, на чьи шумные, веселые и богатые базары стекаются из пустынь и степей бесчисленные купеческие караваны, везущие диковинные товары на тонгах, лошадях, дромадерах и двугорбых верблюдах. О городах, где днем и ночью не смолкает грохот молотов о наковальни, где ткут легкие, как паутина, и теплые, как мех зверей, ткани. О прекрасных, городах-дворцах, сплошь покрытых вечно цветущими садами, и городах-крепостях более неприступных, чем Меловые утесы и Облачные горы…— Мгал говорил медленно, припоминая рассказы, услышанные им некогда от старика чужестранца на крохотном островке посреди Гнилого озера.

Молча внимали его словам сидевшие у костра воины и караванщики, и Хогу на мгновение показалось, что этот чудной северянин видит сказочные города, о которых говорит, в пляшущих языках пламени.

— Чушь! — Начальник караванной охраны тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Нету таких городов. Может, когда-то они и существовали; диковинные развалины дворцов, замков и строений, вовсе уж ни на что не похожих, не редкость в нашем крае. Но именно развалины, засыпанные песками, затянутые болотами, пожранные джунглями. Кто из нас не слыхал о могущественных государствах прошлого — Мондараге, Юше, Уберту, — об ушедшей на дно Великого Внешнего моря Земле Колдунов? Но все это когда было!

— Было… — эхом отозвался Мгал.

Так и рассказывал ему Менгер о былом величии и упадке их мира. Старику не было нужды врать, он много странствовал и многое повидал на своем веку. Он не мог ошибаться, и все же в глубине души Мгала жила надежда, что где-то осколки прежнего великолепия ещё уцелели и ему удастся приобщиться к тайному знанию и мудрости древних, собственными глазами увидеть Дивные города юга, созданные гением народа Чики.

— Все это было, но почему превратились в прах некогда грозные державы, почему Дивные города стоят в руинах? — задал Мгал давно мучивший его вопрос, ответить на который не смог или не пожелал Менгер.

— На то была воля Отца Небесного, — нехотя промолвил Хог. — Говорят, все началось с того, что колдуны запада раскрыли сокровенные тайны Владыки Жизни и тот в гневе своем низринул их земли на дно Великого Внешнего моря. Говорят также, что жители Земли Колдунов сами навлекли беду. Выпустив благодаря чародейству заточенные Владыкой Жизни силы зла на волю, они не сумели совладать с ними, и те погубили их, а затем, чтобы скрыть содеянное от Небесного Отца, погрузили земли, простиравшиеся на тысячи дней пути западнее границы Юша, под воду.

Однако пострадали не только колдуны. Бедствия, вызванные ими, обрушились на весь уцелевший мир людей. Землетрясения, наводнения, извержения вулканов, чудовищной высоты морские волны и смерчи, сметавшие все на своем пути, поколебали могущество древних государств, а последовавшие вслед за ними засухи, голод, вспыхнувшие междоусобицы и эпидемии болезней ещё более страшных, чем Желтая смерть, довершили их разрушение.

Кто-то из караванщиков пошевелил веткой дрова в костре, и огонь взметнулся вверх, высветив скуластые, загорелые до черноты лица сидящих вокруг людей, отчего глаза их запылали отраженным светом, словно драгоценные каменья.

— Да, древние державы погибли, но оставшиеся от них развалины куда величественнее и великолепнее дворцов наших Владык. — Воин, расположившийся по левую руку от Хога, завистливо вздохнул. — Однажды мой тесть принес из заброшенного храма Великого Регну такую штучку…

— Но-но, полегче! Забыл, чем грозит указ о храмовой неприкосновенности?

— Ха, указ! Полно, Кубег, разве можно уследить за всеми развалинами в окрестностях города?

— Можно проследить за тем, что люди продают на базаре. И я, между прочим, не раз видел, как Черные Маги этим занимаются.

Наступившую после слов Хога неловкую тишину нарушил Эмрик:

— Что делают Черные Маги в Краю Свободных Городов?

— Свободных Городов? Хм-м… Ну и названий вы там на вашем севере понапридумывали. От кого и для кого, спрашивается, свободны города юга?

— Пока что они свободны от Белого Братства и Черного Магистрата.

— А-а-а… До меня тоже дошли слухи о том, что Белые Братья присоединили к своим землям Норгон и Манн, но я не поверил. Торговать с ними мы, во всяком случае, продолжаем, а на своей земле они наших караванщиков не обижают. Однако при чем тут Черный Магистрат?

— Вот именно, при чем? Чародеи отсиживаются в своих западных замках и обителях, нам не мешают. А те, что у нас появились, кажется, никому зла не чинят…

— Это тебе так кажется. Что делают Маги в вашем городе? — повторил свой вопрос Эмрик.

— Они купили у Владыки Уртака право на раскопки старых развалин, и он издал указ о том, чтобы под страхом смертной казни никто в городе и округе не смел этим заниматься. Как раз об этом указе я и говорил Гарту, — пояснил Кубег.

— Значит, руки Магистрата дотянулись и до вас. А что они ищут в развалинах — золото, драгоценности?

— Ха! — Гарт рассмеялся. — Зря ищут, нет там давно ни золота, ни драгоценностей. Попадаются изредка искусно сделанные безделушки, но продажа их не окупит плату землекопам, которых наняли эти чудаки.

— Они разыскивают не безделушки. Они ищут кристалл Калиместиара.

— Что?

— Кристалл Калиместиара — ключ от Сокровищницы Маронды, — повторил начальник караванной охраны.

— О Великий Регну, и ты веришь в эти сказки?

— Это не сказки, Гарт. Маронда действительно существовал, и старинные монеты с его профилем и именем — лучшее тому подтверждение. На вот, полюбуйся. — Хог снял с шеи цепочку, на которой висела большая золотая монета, и протянул её воину. — Давно уже такие монеты стали редкостью, и эту я ношу как талисман, она досталась мне в наследство от отца. Ну, убедился?

— В чем? Читать-то я все равно не умею, — буркнул Гарт.

— Тогда тебе придется поверить мне на слово.

Мгал заглянул через плечо воина — надпись на древней монете была полустерта, уроки, преподанные Менгером, почти забылись, и все же в неверном свете костра он сумел прочитать: «МАРОНДА — ВЕРХОВНЫЙ ВЛАДЫКА УБЕРТУ».

Вздрогнув, Мгал провел рукой по лицу. Значит, все, что говорил Менгер, правда. Правда от начала до конца. Конечно же, он верил ему, но одно дело — легенды и предания, истории, похожие на сказки, поведанные стариком юноше, почти мальчишке, в глухих чащобах севера, и совсем другое — тяжелая золотая монета с именем Маронды, указ о храмовой неприкосновенности и поиски Черными Магами кристалла Калиместиара в древних развалинах.

— Расскажи, кто такой Маронда, что за сокровища он оставил и почему ключом к тайнику является кристалл Калиместпара?

— О, это длинная история, и её можно рассказывать до утра. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

Начальник караванной охраны громко зевнул, поднялся на ноги и зашагал к своему костру. Воины и караванщики, подошедшие послушать беседу Хога с северянами, разбрелись по лагерю, а оставшиеся, кутаясь в плащи, начали укладываться спать вокруг костра.

— Теперь, после того как начальник караванной охраны возвратил тебе арбалет, вы с Гилем можете вернуться к Развилке. Едва ли южане решатся послать погоню за человеком, вооруженным отравленными стрелами, — сказал Мгал, искоса поглядывая на Гуга.

— Можем, — согласился чернокожий, — но тогда Старший караванщик прикажет убить тебя и Эмрика.

— Ну, такой приказ легче отдать, чем исполнить, — усмехнулся Мгал.

— Конечно. Тем более что мы предупредили бы вас о своих намерениях заранее, чтобы вы имели возможность вовремя уйти и не подвергать опасности свою жизнь. Меня останавливает другое… — Чернокожий помолчал, наблюдая за тем, как передовые повозки медленно переползают с устланной полусгнившими бревнами болотной дороги на высокий травянистый берег, и заметил с некоторым недоумением: — Смотри-ка, ни одного мугла нет, а казалось бы, самое им тут раздолье.

— Так что же тебя останавливает? — спросил Мгал, стараясь побороть смутное беспокойство, охватившее его после слов Гуга. Повинуясь инстинкту, он оглянулся и передвинул колчан из-за спины на бедро, хотя причин для тревоги решительно не было: смрадная, предательски хлопающая и проседающая под ногами топь кончалась, до Красной долины оставалось, по словам караванщиков, не больше трех дней пути, а оттуда до Уртака рукой подать.

— Я много размышлял и пришел к выводу, что нашествие отрядов Белых дьяволов на наши земли — это испытание, посланное Самаатом моим соплеменникам. Объединившись против общего врага, мы выдержали бы его с честью. Но каждый думал только о себе и должен претерпеть за это. Чтобы увериться, правильно ли понята мною воля Самаата, противиться которой не под силу ни одному смертному, я просил Гиля спросить об этом самого Создателя земель и народов…

— И что же ответил тебе Самаат — Создатель земель и народов, именуемый южанами Небесным Отцом и Владыкой Жизни, а северянами — Вожатым Солнечного Диска? — поинтересовался Эмрик у Гиля.

— Он… — хотел было ответить за Гуга мальчишка, но донесшийся с берега громоподобный рев и отчаянное ржание тонгов заставили его умолкнуть на полуслове.

Невидимый зверь снова огласил окрестности цепенящим душу ревом, и, словно в ответ ему, раздались истошные вопли караванщиков:

— Глег! Глег-щитоносец на дороге! Спасайтесь! Спасайтесь, кто может!

— Стойте! Стойте, во имя Великого Регну! Лучники, ко мне! — гремел Хог. Ему вторил пронзительно-скрипучий голос Старшего караванщика:

— Назад дороги нет! Вы перетопчете друг друга и погубите караван! Остановитесь! Остановитесь, трусливые выродки, вам говорят!

Однако призывы их мало кто слышал. Бросая телеги и повозки, караванщики, успевшие выйти на берег, бежали обратно к топи. Между ними, усиливая смятение, сновали верховые воины, тщетно пытавшиеся сдержать обезумевших от ужаса тонгов. Лишь немногим седокам это удалось, менее ловкие спрыгивали, скатывались с седел, были и такие, которых вышедшие из повиновения животные сбрасывали наземь или затаскивали в слепом порыве ужаса в топь.

Люди, оставшиеся на бревенчатой дороге и поначалу оцепеневшие от неожиданности, начали бестолково суетиться, всячески мешая друг другу. Одни нахлестывали тонгов, надеясь добраться до берега и спастись бегством. Другие пробирались в хвост каравана, двое или трое упавших в топь, захлебываясь, молили своих товарищей о помощи. Кто-то, пытаясь развернуть телегу с бревнами, перегородил ею и без того узкую дорогу через болото, что ещё больше усилило неразбериху. К ржанию тонгов и проклятиям насмерть перепуганных людей добавился треск ломавшихся повозок, и надо всем этим воем, визгом, скрипом и хрустом царил невыносимо жуткий рев невидимого большинству караванщиков — и оттого казавшегося ещё более ужасным — зверя.

— Эта тварь будет, пожалуй, покрупнее Иси, — пробормотал Мгал, крепко сжимая древко копья.

Рев напавшего на караван глега не встревожил и не напугал северянина — предпочитая явные опасности тайным, он, напротив, испытал даже нечто вроде облегчения. Чувство это передалось его товарищам и помогло им не поддаться отчаянию, охватившему караванщиков.

— Определенно крупнее, — повторил Мгал, чутко прислушиваясь к звукам происходящего где-то за холмом побоища и не сводя прищуренных глаз с мечущихся по берегу фигурок. — И все же лучше нам выбираться на твердую землю, чем топать обратно по этому проклятому болоту.

— Иди вперед, мы от тебя не отстанем, — сказал Эмрик Мгалу и, обернувшись к Гилю, не то в шутку, не то всерьез спросил: — Сумеешь отвести глегу глаза? На тебя вся надежда.

Сталкиваясь с бегущими людьми, уворачиваясь от копыт встающих на дыбы тонгов, пролезая под высокими повозками, перелезая через телеги, Мгал и его товарищи не заметили, как достигли твердого берега. Оглушительный рев на некоторое время затих, и им казалось, что глег ещё довольно далеко, когда Гуг, первым взбежавший на холм, внезапно остановился, попятился и придушенно вскрикнул:

— Смотрите, глег! Глег-щитоносец…

Мгал, а за ним и Эмрик с Гилем застыли рядом с чернокожим воином, пораженные открывшимся перед ними зрелищем. Десятка полтора высоких тяжелых повозок были опрокинуты, раздавлены и разбросаны по склону холма, а сам глег — чудовищный то ли зверь, то ли ящер в три человеческих роста высотой — тяжело топтался среди них, довершая разгром головной части каравана, выискивая людей и тонгов. Страшно было смотреть, как под ударами его когтистых лап и хвоста, похожего на исполинскую булаву, утыканную костяными шипами, рассыпаются обломки повозок, сминаются, словно берестяные туески, бронзовые котлы, которые южанам не удалось продать в землях барра, разлетаются в разные стороны мешки, сундуки, короба и тюки, устилая землю своим содержимым: мукой, брусками соли, медными слитками, вяленым мясом, штуками драгоценного сукна, связками кож и мехов.

— Много я слышал о чудищах юга, но такого даже представить себе не мог, — проговорил Эмрик, глядя на резвящегося глега с выражением благоговейного ужаса на лице.

Мгал покачал головой и опустился на землю, сделав товарищам знак последовать его примеру и не привлекать внимание грозной твари.

Глег-щитоносец — одно из самых крупных существ, обитавших когда-либо на суше, — был похож одновременно на крепостную башню и на увеличенную в сотню раз ящерицу. Длина его приближалась к длине двух многовесельных пирог, то есть равнялась двадцати — двадцати двум шагам, каждая из четырех лап, с громадными загнутыми когтями, толщиной превосходила торс взрослого мужчины, а квадратная голова на мощной короткой шее, чуть выглядывавшая из рогового воротника, напоминала общинный жбан, в котором дголи в канун солнцестояния варили всем селением пиво.

Причем жбан этот имел гигантскую пасть, усеянную сотнями крупных кинжалообразных зубов, и снаружи был покрыт роговыми пластинами, словно боевая куртка охотников монапуа. Пластины эти перекрывали друг друга подобно рыбьей чешуе и крепостью едва ли уступали граниту. Такими же, только более мелкими и реже посаженными, пластинами были защищены бока и брюхо глега-щитоносца, получившего свое название благодаря двойному ряду огромных — локтя по четыре в поперечнике — треугольных щитов, тянущихся вдоль горбатой, гороподобной спины звероящера от рогатого воротника, формой схожего с лепестками распустившегося цветка, до кончика шипастого. хвоста.

Закончив топтать и трепать остатки повозок, глег, издав удовлетворенный, вполсилы от прежнего, гневного, рев, остановился, будто размышляя и прислушиваясь. Первый приступ ярости, вызванный у охотника за муглами появлением людей, прошел, и щитоносец, одержав столь блестящую победу, казалось, готов был покинуть поле боя. Громя головные повозки, он в пылу схватки, вероятно, не обратил внимания на основную часть каравана, оставшуюся по ту сторону холма, а теперь и вовсе забыл о ней. Вопли перепуганных караванщиков, долетавшие с болота, определенно раздражали гиганта, и все же диковинная тварь, растерзавшая уже с дюжину людей и тонгов, быть может, убралась бы в свое логово, если бы не Гарт, которого злосчастная судьба внезапно вынесла на холм.

Воин ли погнал своего тонга вперед, или потерявшее от страха голову животное само повлекло его подальше от ударившихся в панику караванщиков, сказать трудно, но в первый момент Мгалу показалось, что Гарт сумеет проскочить мимо щитоносца. Оказавшись на гребне холма, северянин сразу понял, что спастись бегством, обойдя глега по суше, им не удастся — чудовище топталось в непосредственной близости от перешейка, соединявшего холм, на который начал выбираться караван, с простиравшейся впереди равниной. На полностью лишенном растительности холме-ловушке бегущему человеку было не укрыться от глега, однако у верхового оставался шанс, и Гарт искусно его использовал. Обогнув разбитые повозки справа, он, изо всех сил погоняя низкорослого гонга, направил его по самому краю болота. Великолепное животное неслось как вихрь, и заметивший его глег казался по сравнению с ним столь неуклюжим и медлительным, что кусавший от волнения губы.

Гиль презрительно заухал.

Несколько мгновений бешеной скачки отделяли тонга и его седока от спасительного перешейка, когда щитоносец, будто очнувшись от спячки, встряхнулся, угрожающе взревел и грузной рысцой бросился наперерез ускользающей добыче. Пластины на его спине ходили ходуном, голова вытянулась, словно была самостоятельным, алчущим крови существом, хвост молотил по сторонам, вздымая в воздух пыль и комья земли и оставляя после каждого удара глубокие вмятины. Издали вид этой неповоротливой и, казалось бы, неприспособленной к бегу твари производил забавное впечатление, но двигалась она с удивительной быстротой, и Мгал понял, что всадник не успеет попасть на перешеек. Чуть позже Гуг, издав негодующее восклицание, вскочил на ноги и потряс над головой арбалетом, а Эмрик бесстрастно промолвил:

— Ему не уйти от щитоносца. Эта образина отличается поразительным проворством.

Гарт, очевидно, тоже сообразил, что прорваться не удастся, поднял тонга на дыбы и, развернувшись под самым носом глега, помчался назад, на холм.

— Что он делает?! Смердючий пес, он погибнет сам и погубит всех нас! — прорычал кто-то слева от Мгала, и тут же справа послышался громкий и звучный, как боевая труба, голос начальника караванной охраны:

— Эй, ребята, настало наше время! И да поможет нам Великий Регну и Владыка Жизни! Докажите, что вы не зря ели хлеб караванщиков. Десять золотых тому, кто выбьет глаз этой твари. Столько же получите за второй.

Пробираясь к берегу и поднимаясь на холм, Мгал и его товарищи видели столько перепуганных насмерть, едва не воющих от страха людей, что у них создалось впечатление, будто они единственные из всего каравана сохранили спокойствие и мужество. Поэтому они были приятно удивлены, когда, откликнувшись на призыв своего командира, тут и там начали подниматься незамеченные ими прежде воины.

— Безумцы! Щитоносец раздавит их и даже не заметит этого, — буркнул Мгал, отбросил копье и поднял лук. Поколебавшись, вытащил из специального отделения колчана стрелу с пропитанным ядом наконечником и положил на тетиву. — Поглядим, что за зелье изготовил мальчишка.

Злобно ухмыляясь, Гуг поднял арбалет. Эмрик, вооружившись луком, передал свое копье Гилю со словами:

— Пырни эту тварь в брюхо, если будет уж очень приставать. Или поколдуй, чтобы у неё отнялись ноги, тогда, быть может, хоть кто-нибудь из нас уцелеет.

Приготовления к схватке с глегом заняли считанные мгновения, и все же их оказалось достаточно, чтобы щитоносец взбежал следом на гребень холма, подковой тянущийся от одного конца перешейка до другого. Теперь он мог видеть оставшуюся часть каравана, Мгала с товарищами и десятка два воинов Хога, ожидавших его приближения с копьями и луками в руках. Нанимаясь для охраны каравана от бродяг, промышлявших разбоем на торных дорогах, люди эти, разумеется, не предполагали, что им придется сражаться с глегом, и все же готовились с честью выполнить свой долг. Впрочем, выбора у них не оставалось — спешившись, они обрекли себя на битву с чудовищем, хотя каждый в глубине души молил Небесного Отца, чтобы тот избавил его от этого испытания.

Гарт между тем, видя, что глег вот-вот настигнет его, принялся нахлестывать своего тонга плетью и даже покалывать ножом, но эта последняя, крайняя мера не ускорила бег несчастного животного, и так несущегося во всю прыть. Глаза тонга налились кровью, бока покрылись кровью и испариной, с морды клочьями капала розовая пена, а щитоносец, неотвратимый как смерть, все приближался и приближался. Расстояние между ними сократилось до пятидесяти шагов, до тридцати, пятнадцати…

— Стреляйте, стреляйте, дети тьмы, змеиные выкормыши! — взревел Хог, и дюжина стрел взвилась в воздух. Однако расстояние для прицельной стрельбы было ещё слишком велико, часть стрел упала, стукнувшись о панцирные щитки глега, другие переломились, не причинив ему никакого ущерба.

— Глаз! Мне нужен его глаз, дармоеды! — зарычал Хог. Ответом ему был дикий рев щитоносца, настигшего наконец свою жертву. Могучая лапа исполина едва коснулась крупа тонга, и тот, вместе с седоком, взлетел на воздух, описал пологую дугу и грянул наземь кровавым месивом.

Глег же, не останавливаясь, продолжал мчаться на воинов, снова поднявших луки и пускавших стрелы одну за другой, уже без команды своего предводителя.

Громадный и неукротимый, щитоносец неудержимо несся вперед, сметая все на своем пути, словно был не одушевленным существом из плоти и крови, а стихийным бедствием, от которого нет спасения. Будто ожившая крепостная башня, неуязвимый каменный утес с непостижимой быстротой надвигался на людей. Десяток стрел уже торчало из щелей между костяными щитами, и некоторые из них, принадлежавшие Мгалу, Эмрику и Гугу, были отравленными, однако они не только не остановили глега, но, напротив, ещё больше разъярили его…

Мгал уже чувствовал отвратительную вонь, исходившую от чудовища, он мог различить каждый роговой нарост на его безобразном теле, каждую замшелую костяную пластину, превышающую толщиной фалангу большого пальца, а щитоносец и не думал останавливаться.

Первым не выдержал Гиль. Издав короткий сдавленный писк, он отшвырнул бесполезное копье и кубарем скатился с гребня холма к разбитым повозкам. Потом бросился вниз один из лучников, оказавшийся в двух десятках шагов от глега. Другой, дождавшись, когда щитоносец окажется совсем рядом, выстрелил чуть ли не в упор. Стрела впилась в тяжелое кожистое веко чудовища, но сам воин тут же был сбит с ног и раздавлен гороподобной громадиной.

— Вниз, Эмрик, вниз, иначе мы погибли! — крикнул Мгал и выпустил последнюю отравленную стрелу. Он ещё успел увидеть, как короткая арбалетная стрела Гуга пронзила левый глаз чудовища, навеки погасив пылавший в нем желтый огонь, и огромными прыжками понесся вниз по склону. Услышал отчаянный вскрик настигнутого глетом чернокожего воина, жуткий вой щитоносца, обрушившегося на Хога и последних оставшихся подле него лучников, преграждавших путь к каравану, и, споткнувшись, рухнул на землю.

Некоторое время Мгал лежал неподвижно, собираясь с силами, а когда поднялся, рев чудища доносился уже с противоположной стороны холма. Осмотревшись, он окликнул Гиля, сидевшего на земле чуть поодаль. Вдвоем они быстро разыскали Эмрика, помогли ему встать и, поддерживая захромавшего товарища, медленно побрели на холм.

— Гуг! Где ты, Гуг?

Чернокожего не оказалось среди растерзанных трупов воинов, и Гиль бросился на поиски пропавшего односельчанина, в то время как Мгал и Эмрик замерли на гребне холма, не в силах отвести глаз от глега, яростно громившего остатки каравана.

Вскоре к ним присоединился Хог, отделавшийся переломом руки, и два лучника. Все они, чудом уцелевшие в страшном побоище, понимали, что не время мешкать, надо воспользоваться случаем и бежать, попытаться уйти как можно дальше до возвращения чудовища, и все же ни один из них не двигался с места. Как зачарованные смотрели они вниз, туда, где на краю болота буйствовал щитоносец.

Глег ревел не переставая. Как ураган разбрасывает кучи сухих листьев, раскидывал он в разные стороны повозки и телеги, рвал на части не сумевших выпутаться из упряжи гонгов, словно гигантским цепом крушил направо и налево ужасным своим хвостом-булавой, на одном из шипов которого взлетало и опускалось проколотое насквозь тело зазевавшегося караванщика.

На первый взгляд ярость щитоносца казалась слепой, и, лишь приглядевшись внимательно, можно было заметить, что ни разу чудовище не подступило к болоту слишком близко и повозкам, брошенным на старой гати, ничто не угрожает. Напрасно караванщики сломя голову убегали по бревенчатой дороге, оставляя на произвол судьбы драгоценные товары и тонгов.

— Если бы знать, что эта тварь не полезет в болото! А ведь могли бы догадаться… — Хог скрипнул зубами. Лицо его кривилось от боли, но думал он вовсе не о собственной ране. — Сколько людей зря погибло! А сообрази мы вовремя, что к чему, постреливали бы по глегу из-за повозок, беды не ведая!

— Мгал, я нашел его, он лежит там, на склоне… — сообщил появившийся Гиль прерывающимся от горя голосом.

— Гуг?

— Да, он… Мертв… — Мальчишка всхлипнул и разрыдался.

— Он попал в глаз щитоносцу. И оставался на гребне холма до последней минуты. — Мгал обнял плачущего Гиля за плечи и прижал к себе. — Он вел себя как подобает войну, и Самаат позаботится о нем.

— Но я… Я сбежал и оставил его…

— Разве устоял бы ты со своим копьем против глега? — вмешался Эмрик и неожиданно добавил: — Впрочем, если я не ошибаюсь, ты сделал больше, чем любой из нас. — И, заметив удивленные взгляды южан, пояснил: — Присмотритесь к движениям щитоносца, вам не кажется, что они стали менее стремительными? Это подействовал яд, сваренный Гилем.

— Яд? — повторил начальник караванной охраны, и лицо его просветлело. — То-то и мне почудилось… Глядите, он и правда как будто затихает.

Смертоносные удары глега замедлились. Теперь он двигался вперед вяло, словно нехотя, то и дело замирая в не решительности. Все чаще занесенная лапа его тяжко опускалась, не успев нанести удара, голова стала судорожно подергиваться, потом поникла, склонилась к земле на вытянувшейся шее, хвост уже не бил — перекатывался из стороны в сторону.

Стоявшие на вершине холма люди во все глаза смотрели на кончину казавшегося им прежде несокрушимым и неуязвимым щитоносца, и, когда громадные, похожие на каменные столбы ноги его подкосились, не в силах более удерживать исполинскую тушу, крик радости и торжества вырвался одновременно из шести глоток.

— Кто бы мог подумать! Яд какой-то жабы! Гень-гу! Маленькая Гень-гу убила гиганта глега! — ликовали воины.

— Щитоносец мертв, и мы можем похоронить Гуга. Пойдем, покажешь, где он лежит. — Мгал отстранил Гиля и, легонько подтолкнув его вперед, повернулся к Эмрику: — Оставайся тут, незачем тебе ковылять с нами. Мы принесем тело Гуга на холм и здесь похороним.

— Нам надо помочь раненым и снарядить погибших в последний путь, — сказал Хог, морщась от боли. — Но прежде мы должны спуститься вниз и зажечь костер. Увидев дым, Старший караванщик поймет, что с глегом покончено, и приведет сюда сбежавших людей.

Совершив обряд прощания с Гугом, Мгал, Эмрик и Гиль предали его тело земле по обычаю барра и спустились к болоту.

Как и предполагал Хог, увидев дым сигнального костра, караванщики вернулись, и теперь на берегу вовсю кипела работа. Оставшиеся в живых люди вытаскивали уцелевшие повозки и телеги на обращенный к болоту склон холма, собирали разбросанные, втоптанные глегом в землю товары, сносили останки своих товарищей к сложенному из обломков возов погребальному костру, перевязывали раненых, готовили пищу. Работали молча и быстро, времени до заката оставалось не много, а души умерших могли лететь к Небесному Отцу лишь при свете Солнечного Диска. Откладывать же похоронную церемонию на завтра начальник караванной охраны решительно не хотел, сообщив, что ночные стервятники, привлеченные трупом щитоносца, обязательно заявятся сюда справить свою кровавую тризну и осквернят прах воинов.

— Воинов? Разве можно назвать воинами твоих дармоедов? Я ведь говорил, что они способны только жрать и спать! Стыдно вымолвить, вы позволили какой-то вонючей ящерице уничтожить половину каравана! Чем я расплачусь с возницами, что скажу хадасам и унгирам, доверившим мне свои товары? — скрипел и блеял Старший караванщик, бегая вокруг Хога с воздетыми над головой скрюченными руками. Сочтя убытки, он установил, что из полусотни повозок едва ли тридцать смогут продолжать путь, и теперь кипел негодованием. — Вам бы не луки и копья носить, а юбки и передники! Мыслимое ли дело, отдать караван на растерзание этой безмозглой неповоротливой твари! Жаль, что она тебе руку, а не шею сломала!

Слушая старика, начальник караванной охраны молча поглаживал короткую бородку и, судя по всему, отвечать не собирался. Из двадцати семи погибших двадцать два были воинами — людьми, которых он знал уже много лет, с которыми ежегодно водил караваны и не раз попадал в скверные переделки. Это были не просто его подчиненные, это были его товарищи, его друзья, но Хог молчал, зная, что стоит ему открыть рот, и он наговорит крючконосому старику много такого, о чем впоследствии будет жалеть. Он стискивал зубы и молчал, невозмутимо поглаживая бородку здоровой рукой и тем ещё больше выводя из себя Старшего караванщика. Наконец, видя; что Хог пропускает его слова мимо ушей, старик с досадой плюнул на запыленный сапог начальника караванной охраны и побрел к туше щитоносца. Здесь-то он и столкнулся с Мгалом и его товарищами.

— Ага, явились, дети тьмы, пожиратели пиявок! — приветствовал он разглядывавших мертвого глега друзей. — Вы небось думаете, что совершили великий подвиг, всадив в эту паршивую ящерицу свои отравленные стрелы? Так знайте, что это не так, большей глупости вам, вероятно, не доводилось делать за всю вашу жизнь. Встреча с этим глегом, посланным нам самим Владыкой Жизни, была редчайшей удачей! Мы извлекли бы из брюха этой твари по меньшей мере бочонок серой амбры, ценящейся на базарах Исфатеи на вес золота. Бочонок золота! — Старик закатил глаза. — Из неё сделали бы драгоценные курения и благовония, достойные Владычиц, а теперь… Отравленная вашими проклятыми стрелами, она даже на корм бездомным псам не годится! В земле чернокожих мы. не продали в этот раз и трети своих товаров, но, если бы не вы, все можно было бы поправить… — Старший караванщик неожиданно поднял глаза на Мгала и попятился. Невразумительно пробормотав какие-то угрозы, он поспешил отойти, то и дело опасливо оборачиваясь на ходу.

— Я думал, ты его убьешь. — Гиль ухватил Мгала за руку и заглянул ему в лицо: — Ну что ты, ну мало ли чего этот полоумный старик наплетет!

— Убил бы, ведьмин сок, будь он помоложе, а так… — Мгал расслабил одеревеневшие мышцы и через силу улыбнулся: — Пусть живет, недолго уж ему поганить землю своими стопами.

Эмрик недовольно хмыкнул, но промолчал.

— А ну-ка посторонитесь! — крикнул друзьям кто-то из группы караванщиков, шедших к глегу с топорами в руках.

— В чем дело?

— Будем у этой твари зубы и когти вырубать. Заодно Старший караванщик велел и панцирные пластины прихватить. За них на базаре хорошую деньгу получить можно.

— А-а-а… — протянул Мгал понимающе. Подставил Эмрику плечо, обнял Гиля, и они медленно побрели прочь от трупа щитоносца, ставшего похожим на бесформенную каменную глыбу.

— Между прочим, знаете, откуда здесь появились глега? — спросил Эмрик и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Этих существ Владыки древних держав когда-то аж с архипелага Намба-Бота привозили! На материке-то они уж к тому времени окончательно вымерли. Приручали их, для битв готовили, а потом даже разводить начали. Щитоносцев и прочих всяких… Больших денег эти чудища стоили, а когда Землю Колдунов затопило, они на свободу вырвались и разбрелись кто куда. Многих людей пожрали.

— Да, я что-то подобное слышал. Будто им даже пластины их и шипы как-то специально выращивали, — отозвался Мгал.

Последние лучи солнца угасали, когда около болота вспыхнул погребальный костер и послышались удары топоров, вгрызавшихся в тело щитоносца. Костер горел всю ночь, освещая глега, и всю ночь, сменяя друг друга, кромсали тушу павшего исполина караванщики, криками и ударами металла о металл отгоняя от трупа ночных стервятников.

Глава третья

УРТАК

Дождь лил не переставая, мутные потоки несли по узким улочкам грязь и песок. Ноги Мгала и его спутников по щиколотку увязали в бурой пенистой жиже, и людям казалось, что они снова очутились в Угжанских болотах. Сквозь желтую пелену дождя едва виднелись высокие глиняные заборы, над которыми кое-где вздымались кроны плодовых деревьев да поблескивали глянцевые широкие листья молочных пальм. Изредка, оказавшись на возвышенности, путники могли видеть спрятавшиеся за дувалами глинобитные хижины с плоскими кровлями, окнами-щелями, защищавшими их обитателей от летнего зноя, и крохотными внутренними двориками. К хижинам лепились амбары и пристройки для скота. Бедно жили горожане, и, вопреки уверениям караванщиков, Уртак, во всяком случае увиденная часть его, произвел на Мгала удручающее впечатление. Оплывшая, полуразрушенная крепостная стена, узкие кривые улочки, захламленные арыки — все это свидетельствовало о том, что Уртак не принадлежал к числу Дивных городов, о которых северяне слагали сказки, но вполне соответствовало рассказам Менгера.

Миновав Красную долину, изрядно поредевший караван подошел к городу и остановился на Караванном поле, раскинувшемся вблизи крепостной стены. В ожидании ливня караванщики разбили походные шатры и лишь после этого, выставив на ночь усиленную охрану, ушли в город, к заждавшимся их семьям. Мгал, Эмрик и Гиль тоже намеревались взглянуть на Уртак, но Старший караванщик категорически запретил им уходить с Караванного поля до . своего возвращения. Ночью пошел дождь, а наутро присланный крючконосым стариком юноша передал его приглашение оставшимся у повозок воинам пожаловать в свой дом, дабы отметить благополучное завершение похода. Мгалу и его товарищам посланец сообщил, что они тоже будут на пиру желанными гостями и, кроме того, Старший караванщик хочет сделать им выгодное предложение. Состояло оно, как предполагал Мгал, в том, чтобы отправить их в качестве охраны с двумя дюжинами пустых повозок к Угжанским болотам. Кое-какие товары, зубы, когти и панцирные пластины, вырубленные из спины глега, не на чем было увезти, и Старший караванщик оставил Хога вместе с десятком воинов охранять их, пообещав прислать за ними повозки сразу по возвращении в Уртак, Стражники, пришедшие с посланцем, сменили воинов Хога, и те вызвались проводить Мгала и его спутников к дому Старшего караванщика на другом конце города.

Долго плутали путники в хитросплетениях узких улиц, пока не выбрались наконец на сравнительно сухую широкую дорогу. Арыки вдоль неё содержались в порядке, убогие калитки в дувалах сменили парадные массивные ворота, а видневшиеся за ними двухэтажные дома из обожженных глиняных блоков привлекали взгляд богатой каменной отделкой. Редкие прохожие — в промокших насквозь плащах, с глубоко надвинутыми на глаза капюшонами — перестали попадаться вовсе, и Мгал подумал, что, если бы не сопровождавшие их воины, они едва ли нашли бы дорогу к дому Старшего караванщика. Впрочем, если бы не ливень, конца которому не предвиделось, вряд ли они приняли бы приглашение алчного старика, поскольку возвращение в Угжанские болота не входило в их планы.

Перейдя один из мостиков, перекинутых через арык, в котором бурлил и пенился грязевой поток, воины Хога остановились перед тяжелыми воротами, украшенными затейливой резьбой. На стук отворилось маленькое окошко, потом распахнулись и сами ворота, и воины один за другим проследовали на просторный двор. В отличие от голых, лишенных всякой зелени улиц, площадка перед домом густо поросла невысокой травой, а за многочисленными сараями, амбарами и навесами стояли высокие плодовые деревья — там располагался сад, где в жаркую пору хозяин, его домочадцы и торговые гости находили спасение от палящего солнца.

Знавший пришедших в лицо, привратник проводил воинов до крыльца, препоручив их заботам улыбчивого толстяка, одетого в роскошный, расшитый золотом халат, непомерно широкие шаровары и туфли с узкими, загнутыми вверх носами. Кланяясь, приседая и пришепетывая что-то восторженное, толстяк провел гостей в небольшую комнатку, где те оставили оружие и мокрые плащи, после чего перешли в просторный сумрачный зал. Здесь за длинным столом, уставленным блюдами с дымящимся мясом и кувшинами с вином, уже сидело два десятка мужчин, в которых Мгал и его товарищи без труда узнали возниц и воинов, разошедшихся вчера вечером по домам с Караванного поля. Очевидно, Старший караванщик собрал их не только на пир по случаю благополучного возвращения, но и для того, чтобы расплатиться за труды.

Из разговоров лучников Мгал понял, что пир этот запросто может завершиться скандалом — крючконосый старик отличался известной всему городу скупостью, и северянин приготовился весело провести вечер, однако толстяк управляющий, предоставив воинам рассаживаться, кто где пожелает, поманил его за собой и таинственным шепотом сообщил:

— Тебя и твоих друзей желает видеть хозяин. Следуйте за мной, и вы не пожалеете, что пришли в этот дом.

Масляная рожа и хитрый прищур толстяка пришлись очень не по душе Мгалу, но возразить на приглашение было нечего — вполне естественно, что Старший караванщик желает покончить с мелкими делами немедленно, чтобы ни на что уже больше не отвлекаться при расчете с воинами и возницами. Тем более что к тому времени они успеют как следует поесть и выпить и станут более сговорчивыми.

Мгал жестом позвал Эмрика и Гиля, и все трое двинулись за толстяком по полутемному коридору, освещенному маленькими оконцами.

Хихикая и потирая руки, толстяк прошел одну заваленную циновками, заставленную сундуками, бочонками и глиняными корчагами комнату, другую, в которой громоздилась на каменном полу куча мешков и мешочков, растворил дверь в третью и, ступив в темноту, пробормотал:

— О Владыка Жизни, опять эти нерадивые псы забыли зажечь свечи!

Щурясь, Мгал шагнул следом, положив руку на висевший у пояса нож, и тут же чудовищной силы удар обрушился на его голову. Он отшатнулся назад, услышал рев Эмрика, истошный визг толстяка, испуганный вскрик Гиля. Выхватив нож, ударил куда-то вправо, где ощутил движение и дыхание. Под его левой рукой что-то хрустнуло, невидимый противник захрипел, но в этот момент новый сокрушительный удар бросил северянина на колени. Ему показалось, что на него рухнул потолок; перед глазами поплыли цветные кольца, в ушах звенело не переставая, а потом разом нахлынули темнота и тишина.

Мгал очнулся оттого, что кто-то тихо звал его по имени. Попытался встать, но понял, что не в состоянии даже шевельнуться — руки и ноги были словно в тисках зажаты.

— Мгал, ты жив? — снова спросил мальчишеский голос, и северянин узнал Гиля.

— Кажется, жив. — Он с трудом разлепил разбитые, потрескавшиеся губы и почувствовал во рту привкус крови. Говорить было трудно — глотку словно толстый слой песка облепил. — Где мы?

— Похоже на амбар или сарай, — подал голос Эмрик. — Долго ты в себя приходил, мы уж думали — умер.

— Сколько времени прошло?

— Больше суток. Лежим на земляном полу, дверь слева от тебя. Пошарь вокруг, где-то рядом должен быть кувшин с водой и миска с похлебкой.

— Не могу шелохнуться. — Мгал покрутил головой, но серая тьма перед глазами не рассеивалась. — Кроме того, я ничего не вижу.

— Сейчас ночь. Погоди немного, глаза привыкнут, и освоишься.

— Мы закованы в деревянные колодки. Ножной брус неподвижен, но руками шевелить можно. Если они у тебя целы. — Голос Эмрика доносился справа, а Гиля — от противоположной стены.

Мгал ещё раз попробовал двинуть руками. Его пронзила острая боль, и все же он с радостью ощутил, что руки у него не повреждены. Тяжелая деревянная доска, в прорезь которой они были заключены, затрудняла движения, боль была едва переносимой, однако он, приподнявшись, пошарил вокруг и нащупал высокий кувшин. Поднес к лицу, сделал несколько жадных глотков. В голове начало проясняться, хотя боль в затылке продолжала пульсировать, то приливая, так что перед глазами вспыхивали алые всполохи, то отливая, и тогда Мгал вновь обретал способность соображать.

— Нас схватили слуги Старшего караванщика?

— Да, но прежде Эмрик успел убить толстяка. Ты тоже поразил одного или двух нападавших, — сказал Гиль с гордостью за своих старших товарищей. — У меня не было ножа, но я дрался, пока они не свалили меня с ног.

— Молодец. — Мгал помолчал, борясь с подкатившей к горлу тошнотой. — Старший караванщик, по-видимому, решил продать нас Торговцам людьми и тем поправить свои дела. Интересно, знал ли о его намерениях Хог?

Вопрос его остался без ответа, и Мгал снова поднял голову:

— Гиль, ты говорил, что можешь распутывать узлы и сумел без особого труда освободиться от веревок Белых Братьев. Если бы нам удалось избавиться от колодок…

— Нет, с железными скрепами мне не справиться, я уже пробовал, — отозвался Гиль, а Эмрик с горечью промолвил:

— Как мы могли довериться старику, ума не приложу! Предательство у него прямо на лбу написано! И этот толстяк…

— Со Старшим караванщиком мы делили еду и питье, как же было не верить ему? Заподозрить человека в предательстве — это почти то же, что самому предать его.

— Я слышал, у жителей юга другие законы, другие нравы. Я должен был предостеречь вас…

— Все южане такие. Я понял это, когда они захватили нас у Развилки. Жаль, мало их щитоносец покрошил! — Гиль завозился в своем углу и спросил с надеждой: — Но ведь мы выберемся отсюда? Мы удерем? Я лучше покончу с собой и уйду к Самаату, чем стану рабом предателя!

— Разумеется, мы сбежим, но, быть может, это произойдет не так скоро, как нам хотелось бы. А насчет южан ты не прав. Подлецы и предатели есть везде… Уверен, что Хог не позволил бы Старшему караванщику совершить эту гнусность. Да и воинам старик скорее всего наврал что-нибудь несусветное.

— Но что это меняет, Эмрик? И что нам делать теперь? — не унимался мальчишка.

— Запастись терпением и ждать, не вспомнит ли о нас Вожатый Солнечного Диска, — ответил Мгал больше самому себе, чем Гилю, и закрыл глаза. — Прежде всего необходимо восстановить силы, а уж потом… Никакие стены и стражники не удержат нас в неволе, клянусь жизнью!

— Слышите? Кто-то скребется на крыше! — прошептал Гиль.

— Наверное, ветер треплет солому. Но, по правде, я, кроме бурчания собственного желудка, не слышу ничего. Третий день эти мерзавцы кормят нас тухлой похлебкой, и, если так пойдет дальше, мы просто не доживем до невольничьего рынка! — ответил Эмрик.

— Тссс! — Мгал приподнялся, насколько ему позволяли колодки, изо всех сил вглядываясь в непроницаемую тьму. — Это человек.

— Мгал, Эмрик, вы здесь? — послышался откуда-то сверху осторожный шепот.

— Здесь, здесь. Целы и невредимы, и если бы не колодки…

— Сейчас я собью их. Куда тут можно спрыгнуть, не наделав шума?

— На полшага влево под тобой, кажется, ничего нет. Рослый мужчина бесшумно спрыгнул на земляной пол, вытащил из привязанных за спиной ножен короткий широкий меч и замер, прислушиваясь и приглядываясь.

— Где вы? Ничего не вижу!

— Иди сюда, на голос, — тихонько позвал Мгал. — Ударь-ка вот здесь, только осторожно, иначе ты меня без рук оставишь.

Пальцы незнакомца пробежали по деревянным колодкам, чутко ощупали металлические скрепы.

— Ага… — Послышался короткий стук, скрежет. — А ну ещё разок.

— Стражник ушел от двери?

— Нет, спит.

Звук удара показался Мгалу оглушительно громким в безмолвии ночи. Он напрягся, стремясь поскорее освободиться, зажимы ослабели, и после ещё одного титанического усилия колодки распались.

— Если у тебя есть нож, ноги я освобожу сам, — прошептал северянин, растирая затекшие от локтей до кончиков пальцев руки.

Нож лег ему на колени, а незнакомец шагнул в дальний угол — к Эмрику. Некоторое время в амбаре слышалась только приглушенная возня, потом тишину нарушил ликующий мальчишеский голос:

— Свободен! Свободны! Я знал, знал, что цепи рабов не для нас!

— Тшшш! До свободы ещё далеко. Мгал, подсади Эмрика. Вот так, теперь мальчишку. Скорее, мне не хотелось бы пускать кровь вашему сторожу. Готовы?

С плеч Мгала Эмрик перебрался на стену, помог подняться Гилю и незнакомцу. Все вместе они вытянули к себе Мгала и один за другим выбрались на крышу.

— Здесь трава, прыгайте и бегите к деревьям. Незнакомец первым спрыгнул на землю, остальные последовали за ним и, путаясь в зарослях колючего кустарника, устремились под густые кроны деревьев.

— Клянусь Усатой змеей, эта ночь будто создана для побега. Ни одного огня в доме, ни слуг, ни собак не слышно.

— Старик поместил вас в самом дальнем амбаре. На границе с Диким краем не больно-то жалуют Торговцев людьми и тех, кто имеет с ними дело. Даже из прислуги Старшего караванщика не многие знают, какими делишками он промышляет, так что самое трудное было отыскать вас.

— Тебя зовут Кубег?

— Да. Хог догадывался о замыслах старика и поручил мне присматривать за вами. Лучше, однако, поспешить, есть там одно скверное местечко…

Кубег скрылся между деревьями, за ним двинулись Гиль и Эмрик. Мгал, вооруженный длинным ножом, шел замыкающим.

Миновав сад без всяких происшествий, они, повинуясь знаку Кубега, остановились под старой молочной пальмой. От высокого забора их отделяла теперь только широкая ровная дорожка, освещенная отблесками сторожевых костров, разложенных у центральных ворот, по левую руку от беглецов, и у калитки в ограде справа, в конце сада.

— Сторожа обленились: они не заметили меня, когда я перелез через дувал, — но четыре-то человека вряд ли сумеют ускользнуть от их внимания. За нами будет послана погоня, и наше спасение — в быстроте, — предупредил Кубег своих спутников, забросил меч в ножнах за спину и скомандовал: — Пошли!

Все четверо кинулись к забору. Эмрик подхватил Гиля и, как пушинку, поднял на дувал. Северянин подсадил Кубега и, держась за его руку, вскарабкался сам. Эмрик замешкался — мальчишка не мог втащить его наверх, но совместные усилия Мгала и воина увенчались успехом: он оказался рядом с товарищами в тот самый миг, когда от калитки донесся крик дозорного, возвещавший о том, что их заметили.

— Быстрее, они открывают ворота!

Ссыпавшись с забора, беглецы одним прыжком преодолели арык и со всех ног устремились вверх по дороге. Земля за эти дни подсохла, бежать было легко. К тому же Кубег заранее обдумал план отступления и, не добежав до вершины холма, неожиданно свернул с большой дороги в какой-то переулок, потом — ещё в один… Теперь они неслись под гору, к слободам бедноты, где узкие, постоянно петляющие улочки образовывали лабиринт, в котором настичь беглецов было почти невозможно.

В погоню за ними бросилось не менее дюжины сторожей, причем большая часть была убеждена, что преследует воров. Вскоре, считая, что порученное им дело — отпугивать лихих людей от дома хозяина — выполнено, они с чистой совестью повернули обратно. Остальные, посвященные в тайны Старшего караванщика, преследовали беглецов несколько дольше, но и они вскоре прекратили это опасное занятие — северяне слыли хорошими бойцами, и, настигнув их, сторожа рисковали заплатить за непомерное усердие головой.

Совершив множество хитрых поворотов и убедившись, что топот преследователей затих, Кубег перешел с бега на шаг.

— Теперь им не догнать нас, и мы можем поговорить о ваших дальнейших планах. Если у вас нет дел в Уртаке, то лучше вам покинуть наш город как можно скорее. Старший караванщик — хитрая бестия, и от него можно ждать любой пакости.

— Пожалуй, ты прав. И если бы кто-нибудь проводил нас до крепостной стены…

— Именно это я и хочу сделать.

— А сам-то ты не боишься, что старик проведает о том, кто нас освободил? — поинтересовался Эмрик.

— Нет. Мои товарищи отправились сегодня утром за зубами, костями и броней щитоносца. Если понадобится, они подтвердят, что я был с ними.

— Ну, раз тебе ничто не угрожает…

Кубег заверил спутников, что опасаться за него нечего, и принялся рассказывать о деревнях и селениях, расположенных вокруг Уртака, о ближайших городах, в которых пришлось ему бывать с торговыми караванами. Однако вскоре его красноречие иссякло, а крепостной стены все ещё не было видно. Беглецы шли, шли и шли по безлюдным улицам и переулкам, и лишь звук их шагов да ворчание собак за дувалами нарушали тишину спящего города. Уртак начал казаться им бесконечным, и они глазам своим не поверили, когда после очередного поворота перед ними возникли смутные очертания долгожданной стены.

— Вот мы и пришли. Идите вперед, пока хватит сил, днем отдохнете. Никакие предосторожности не будут лишними, если имеешь дело с нашим Старшим караванщиком. — Кубег отвязал ножны и вместе с мечом подал Эмрику: — На память и на бой. — Расстегнул куртку из потрескавшейся кожи, снял с шеи цепочку, на которую была прицеплена большая золотая монета, и протянул её Мгалу: — Это велел передать тебе Хог.

— Нет, нет, я не могу принять такой дар! Это же талисман.

— Хогу жаль было с ним расставаться, но раз уж решился… Он хотел, чтобы я отдал его тебе, если вы надумаете покинуть Уртак, не дождавшись его возвращения.

Мгал принял монету и, низко поклонившись воину, надел цепочку на свою могучую шею.

— Спасибо, друг. Небесный Отец послал тебе прозорливого начальника. От всего сердца благодарю тебя и его за все, что вы для нас сделали.

— Прощайте. Доброго пути.

— Да хранит вас Солнечный Диск!

Три фигуры двинулись к крепостной стене, миновали пролом и скрылись в предрассветном сумраке. Некоторое время Кубег смотрел им вслед, затем, услышав первый петушиный крик, запахнул поплотнее куртку и зашагал назад, в город.

— Из первого «дивного» города ноги нам унести удалось, посмотрим, как-то повезет в других… — пробормотал Эмрик, устраиваясь под деревом рядом с Гилем.

В словах его не было ни вопроса, ни упрека — так, ворчание усталого человека, которому приходится ложиться спать голодным, но случай показался Мгалу подходящим, и он сказал то, что давно уже собирался сказать:

— Не знаю, как нас встретят другие города, да, честно говоря, меня это и не особенно волнует. Удача нужна мне лишь в одном из них — в Исфатее. — Мгал присел в ногах Эмрика и продолжал, тщательно подбирая слова: — Я, вероятно, должен был сказать об этом раньше, но до недавнего времени у меня у самого не было твердой уверенности… В общем, я покинул родное селение не только ради Дивных городов, но и для того, чтобы исполнить волю моего учителя и друга. Он, быть может, единственный из людей сумел разобраться в манускриптах, уцелевших после гибели древних держав, и узнать, где хранится кристалл Калиместиара. Тот самый кристалл, который, по словам Хога, разыскивают Черные Маги. Кристалл, служащий ключом к сокровищнице Маронды — Последнего Верховного Владыки великого государства Уберту.

— Ты?.. — Эмрик приподнялся на локте, и глаза его вспыхнули зеленоватым светом. — Ты знаешь, где находится ключ к Сокровищнице Знаний?

— О чем вы говорите? Кто такой Маронда, что за кристалл разыскивают Черные Маги? — вмешался было в разговор Гиль, но тут же затих под взглядом Эмрика. Лицо его приняло испуганное и виноватое выражение, он даже поднес ко рту ладонь, стремясь удержать рвущиеся с языка вопросы. — Я больше ни слова не скажу, клянусь таинствами Самаата!

— Нет, отчего же? Тебе тоже предстоит решить, пойдешь ли ты со мной или выберешь свой путь. Юг велик, и в любой деревне, я думаю, найдется человек, готовый принять тебя в свой род, — промолвил Мгал и обернулся к Эмрику: — Менгер, мой учитель, открыл мне, где находится ключ от Сокровищницы Знаний, которые могут неузнаваемо изменить наш мир. Более того, он завещал мне отыскать кристалл, и я намерен выполнить его поручение.

— То есть завладеть кристаллом? — уточнил Эмрик, переводя взгляд с лица Мгала на равнину, расстилавшуюся за его спиной.

— .Да. Быть может, это окажется мне не по плечу, но… рискнуть можно и должно! Конечно, если у вас другие планы… Э-э, да что я кручусь и верчусь вокруг да около! — Мгал яростно впечатал кулак в землю. — Втроем мы сумеем сделать то, что не под силу одному. И главное, я успел привязаться к вам обоим…

— Иду! — взвизгнул Гиль и, совершенно забывшись, издал пронзительный кошачий вопль и прыгнул на плечи Мгала. — И-йо! Плевать на ключ и сокровища! Хоть под землю, хоть под воду — иду с тобой!

— Вот спутничка-то Небесный Отец послал, а! — Северянин захохотал, ухватил мальчишку под ребра и, легко оторвав от себя, бросил в кучу сухих листьев.

— Погоди, придет час, будешь ещё Самаата за меня благодарить! — пообещал Гиль, выбираясь из листьев и тщетно силясь согнать ослепительную улыбку с угольно-черного лица.

— Ну а ты что скажешь? — обратился Мгал к Эмрику.

— Позволь, я прежде спрошу. Зачем тебе ключ от сокровищницы Маронды? Ведь сам по себе, как я слыхал, кристалл ценности не представляет. Или ты считаешь, что если тебе завещан ключ, то завещание это распространяется и на все то, к чему он открывает доступ? Тогда ключ лишь ступень к сокровищнице, но зачем он тебе — ради хранящихся в ней драгоценностей или ради мудрости древних?

— Хм-м… Говорить об этом преждевременно, поскольку до ключа ещё надо добраться, да и сокровищница находится на другом конце материка, и все же я не буду делать вид, что вопрос этот не приходил мне в голову. — Мгал задумчиво посмотрел на Эмрика, потер покрытый щетиной подбородок. — Менгер не успел сказать, как надобно распорядиться содержимым сокровищницы. Не сказал даже, надо ли её открывать, но если имеется ключ, то… Сами по себе драгоценности, хранящиеся в сокровищнице, меня не слишком прельщают — цену им знают южане, не мы. Однако, мне кажется, именно они могут превратить мудрость древних в реальную силу. А я… — На суровом лице северянина появилась какая-то детская, светлая улыбка. — Я все ещё мечтаю увидеть Дивные города, о которых пела песни и рассказывала сказки моя мать, а после и Менгер. Даже если мне самому придется возводить их.

— Мечтатель… — чуть слышно прошептал Эмрик и после недолгого молчания сказал: — Я иду с тобой. По мне, так лучше бы не трогать этот кристалл, пусть себе лежит где лежал. Но раз ты все равно пойдешь за ним, да ещё Черные Маги взялись за его розыски… В их руках и хлеб обращается во всепожирающий пламень, а уж во что превратится мудрость древних, и представить трудно. Да, я иду с тобой в Исфатею.

— Я рад. — Мгал растянулся на траве, закинул за голову руки. — В Исфатею… Вы слышите? Как волшебный напев это имя, похожее на имя прекрасной женщины.

— Исфатея… Исфатея… — бормотал он засыпая. Снился ему, однако, не город со странным, волнующим названием, а гибкая бронзовокожая девушка. Его жена. Мать его сына, которого ему вряд ли доведется когда-либо ещё увидеть.

Часть вторая. ДЕТИ ГОРЫ

Глава первая

ПЕЩЕРА УТЕРЯННЫХ ГОЛОСОВ

— Мгал, Эмрик, рыкари похитили Чаг! Они караулили за Девичьей горой и, когда она, увлекшись погоней за рогачом, оторвалась от свиты, набросились на неё и поволокли в Ущелье слез, — выпалил Гиль, появляясь из-за скалы.

— Ага! Охотник наконец стал дичью! Замечательно… — Эмрик радостно потер руки. — И упрячут они её, надо думать, в пещере Утерянных Голосов?

— Из Утлого гнезда я не мог проследить их дальнейший путь, но другого логовища у рыкарей в ущелье нет.

— Нет, — подтвердил Эмрик и выжидающе посмотрел на Мгала. Северянин сидел неподвижно. Соединив растопыренные пальцы рук и устремив невидящий взор вдаль, он то ли прислушивался к чему-то, то ли обращался к своим богам за помощью и советом.

— М-да-а-а… Ну ладно, садись поешь. Да расскажи поподробнее, как старшая принцесса из рода Амаргеев в плен угодила. Она что же, не сопротивлялась, почему свита не поспела на помощь?

— Еще как сопротивлялась! Двоих рыкарей из лука подшибла, а потом мечом начала махать — только держись! Но они её арканами достали. Конечно, двадцать мужиков на одну девку набросились… Она хоть и принцесса, хоть и мускулистая, да где ж ей с целой шайкой совладать… — Вооружившись ножом, мальчишка отхватил от висящего над потухшим костром куска жареного мяса изрядный ломоть и продолжал с набитым ртом: — Заарканили, значит, её, с коня стащили и мешок на голову —вжик! Руки-ноги связали, поперек седла перекинули — и ходу.

— А свита что же? Охрана-то её где была?

— Так она подоспела, когда уж и след рыкарей простыл. Служанки её, придворные, челядь дворцовая, воины рассыпались по оврагам, ищут. Верно, до сих пор аукаются. В общем, все как обычно, только на этот раз принцесса-то тютю. Точь-в-точь как Мгал предсказывал получилось.

Услышав свое имя, северянин очнулся, провел ладонями по лицу:

— Ожидания наши оправдались. И если мы сумеем добраться до верхнего лаза в пещеру незамеченными… — Он поднялся на ноги. — Медлить нельзя, скоро половина Исфатеи будет здесь, и в безопасности мы окажемся только в пещере Утерянных Голосов. Эмрик, седлай Резвого, а мы с Гилем соберем пожитки. Думаю, возвращаться сюда нам уже не придется.

— Хороша безопасность — очутиться в одной норе с рыкарями! — проворчал Гиль себе под нос.

— Что ж, полгода, прожитые здесь, были не худшими в моей жизни… — пробормотал Эмрик, окидывая прощальным взглядом нагромождение гигантских валунов, отдаленно напоминающее исполинский шалаш, в котором легко могли уместиться полсотни верховых.

Держа наготове луки, Мгал и Гиль торопливо шли по едва заметной тропинке. Эмрик, ведя под уздцы Резвого, следовал за ними в некотором отдалении. Близились сумерки, однако воины, посланные на розыски принцессы Чаг, старшей дочери Владыки Исфатеи Бергола, ещё могли их заметить, и друзья, тревожно оглядываясь по сторонам, все ускоряли и ускоряли шаги.

Утес, вершины которого они стремились достичь, издали казался одной из половинок гигантского каменного каравая, рассеченного исполинским мечом. Так оно, до известной степени, и было. Высившуюся здесь с незапамятных времен гору несколько веков назад раскололо землетрясение, а образовавшуюся между утесами-близнецами теснину жители Исфатеи назвали Ущельем Слез. Впрочем, название это связано было не с землетрясением, а с битвой, происшедшей между войсками Владык Исфатеи и Кундалага уже в более поздние времена.

Здесь, на восточных отрогах Гангози — горы-великана, у подножия которой стоит Исфатея, высилось множество таких вот утесов-горбушек, пологих и лесистых с одной стороны и отвесных, поросших лишь колючим терновником да кустами камнегрыза — с другой. В причудливых скоплениях их угадывались очертания диковинных башен и огромной пироги, шатра и вздыбившегося глега. Местность была не только красивая, но и богатая дичью — недаром её облюбовали бродяги, беглые рабы, обнищавшие, вконец разорившиеся землепашцы и ремесленники, которые объединялись в малые и большие ватаги и называли себя рыкарями: они действительно умели искусно подражать во время облавных охот реву и рыку хищных зверей. Жили они кто бобылями, кто семьями; так же как Мгал и его товарищи, промышляли охотой, продавали мясо и шкуры на базарах Исфатеи или Кундалага, покупая на вырученные деньги соль, металлические наконечники для стрел, одежду и вино. Иногда и просто обменивали добычу свою на хлеб и муку в ближайших деревнях.

С давних пор жили тут ватаги обездоленных, то увеличиваясь, когда некуда было деваться ограбленному, пожженному и обиженному во время межгородских усобиц люду, то сокращаясь, когда непрочный мир воцарялся между Исфатеей и Кундалагом. И поскольку уж лет десять не возникало между городами-соседями ни ссор, ни раздоров, число рыкарей к моменту появления здесь Мгала с товарищами сократилось до двух дюжин, среди которых остались только самые отпетые. Раза два-три Мгал и Эмрик встречались с ними во время охоты, однако держались рыкари настороженно, да и в окрестных деревушках стали поговаривать, что «бродяга нынче пошел не тот, шалить на дорогах начал». Пока ещё на них не указывали прямо как на виновников исчезновения того или иного купца, но слухи ходили упорные, и Мгалу не единожды доводилось слышать рассуждения деревенских жителей о том, что зря, мол, принцесса Чаг продолжает свои охотничьи забавы в этих местах, не доведет этакое баловство до добра. Эти-то речи и навели его на мысль поискать логово рыкарей и попытаться разведать их намерения относительно принцессы.

Если слухи о том, что последняя охотничья ватага превратилась в обычную разбойничью шайку, верны, то принцесса Чаг — лучшая для неё добыча. Богатые караваны были слишком крупны и опасны, мелкие купцы, возившие товары между Исфатеей и Кундалагом без охраны, прознав о том, что дороги опять стали опасными, уже не решались пускаться в путь в одиночку или маленькими группами, а свита принцессы, любившей охотиться в этих местах, далеко не всегда поспевала за лихой наездницей из рода Амаргеев. Взяв её в плен, рыкари могли потребовать солидный выкуп за жизнь и свободу первой принцессы Исфатеи, и Мгал не скрывал надежды, что так они и поступят. Гиль и Эмрик разделяли его ожидания, хотя, как и северянин, вовсе не желали зла незнакомой девушке. Более того, в их планы входило при первой же возможности освободить принцессу из плена и попытаться завоевать её расположение, так как только Владыки из рода Амаргеев и их ближайшие родственники имели право молиться в храме Дарителя Жизни. В том самом храме, где, по словам Менгера, хранился кристалл Калиместиара.

С тех пор как друзья покинули Уртак, они успели многое повидать: руины Дивных городов и возведенные неподалеку новые города и селения, Заозерные леса, равнину Муглов. Они заходили в десятки деревень, на местном наречии, которому научились ещё в селении ассунов, разговаривали с самыми разными людьми, всю осень прожили в предместьях Исфатеи и неплохо узнали привычки и обычаи южан — пахарей и ремесленников, воинов, караванщиков и охотников, — однако отыскать обиталище рыкарей, место их более или менее регулярных сборищ им удалось далеко не сразу. Искусно замаскированный кустами камнегрыза вход в пещеру Утерянных Голосов начинался в Ущелье Слез и вел в гигантскую залу, в каменных стенах которой на разной высоте прорублено было два десятка ходов, каждый в человеческий рост. Сделаны эти лазы были, судя по всему, очень давно, и рыкари не пользовались ими — места в центральном зале вполне хватало и тонгам, и людям. Здесь же они хранили запасы сена, вяленое мясо и остальные припасы, здесь же готовили над обложенным камнями очагом похлебку в громадном медном котле, ели, спали и длинными зимними вечерами, когда в окрестностях Гангози шумели ливни и свирепствовали ураганы, рассказывали вполголоса странные и страшные, похожие на сказки истории, заставлявшие, казалось, даже тонгов вздрагивать и жаться поближе к людям.

Разумеется, всего этого Мгалу и его друзьям не удалось бы увидеть и услышать, если бы Гиль не исхитрился при помощи своих волхвований обнаружить, что один из ходов-штолен, расположенный в самом верху пещеры и невидимый снизу из-за некоего подобия карниза, — сквозной и выходит на поверхность где-то на вершине утеса. Потратив несколько дней на поиски, чернокожий мальчишка каким-то чудом сумел разыскать среди каменной россыпи лаз в пещеру, и с тех пор друзья неоднократно наблюдали за сборищами рыкарей, оставаясь при этом незамеченными.

Место это не зря называлось пещерой Утерянных Голосов — звуки здесь, казалось, поглощаются стенами, не вызывая эха, и все же, несмотря на хорошую слышимость, ни Мгалу, ни его товарищам ни разу не удалось уловить ни слова, свидетельствовавшего о том, что рыкари и впрямь намерены захватить принцессу Чаг. Да, они действительно промышляли разбоем в последнее время, но поднять руку на старшую дочь Владыки Исфатеи, видимо, не осмеливались. Друзья уже начали подумывать, что, следя за рыкарями, даром тратят время, когда Гиль сообщил им о похищении принцессы. Ожидания их оправдались, настал решительный момент, и, торопливо шагая по тропинке, вьющейся среди мощных деревьев-ветеранов и темневших на склонах утеса рощиц молодняка, Мгал снова и снова обдумывал план вызволения принцессы, отчетливо сознавая, что, если затея их окажется невыполнимой, придется искать какой-то иной путь, ведущий в храм Дарителя Жизни, а малейшая оплошность может стоить жизни не только ему самому, но и его товарищам.

Сумерки затопили Ущелье Слез и теперь медленно, словно темная вода, поднимались к вершине утеса, когда Мгал, Эмрик и Гиль добрались до каменной россыпи. Стреножив Резвого, друзья оставили его пастись на укрытой деревьями полянке и вступили под сень исполинских валунов, каждый из которых был раза в три выше человека.

Поплутав некоторое время среди каменных исполинов, они подошли к знакомому лазу под нависающей, похожей на кривобокую корону глыбой известняка и один за другим скрылись в узком отверстии. Мгал высек огонь, зажег фитиль, плавающий в плоской чашке с древесным маслом, и передал её Гилю. Мальчишка сделал шаг, другой, приноравливаясь к неровностям круто уходящего вниз каменного пола, и ловко заскользил вперед. Мгал и Эмрик последовали за ним.

Идти было легко, углубления в полу, казалось, специально выдолбили вместо ступеней. Попав сюда первый раз, северянин сразу предположил, что к созданию пещеры Утерянных Голосов и идущих от неё ходов-штолен приложили руки древние строители. Вырубить в камне весь зал им, вероятно, было не по силам, хотя — кто знает, рассказывают о них и не такое, а вот обработать его, пробить лазы-штольни… Для чего предназначались они, зачем понадобился древним столь обширный подземный зал? Святилище ли это какого-то божества, дворец или тайное укрывище на случай вражеских нашествий? А ведь, похоже, пещерные чертоги продолжались и в глубине соседнего утеса, составлявшего некогда с этим единое целое. Мгал представил некое колдовское действо с огнями и танцами, ревом барабанов, призывными звуками рожков и пронзительным пением флейт. Всплески цветного пламени, изломанные в безумной пляске обнаженные тела, клубы странного светящегося дыма, сладкий запах благовоний, мечущиеся фигуры колдунов в развевающихся, как крылья упырей, одеждах, ритмичное позвякивание бубенцов, громовые заклинания, стеклянно-звонкий удар жезла об пол, от которого утес раскалывается на две части…

Северянин протер глаза, отгоняя видение. Велики чудеса юга, и сталкивается с ними человек не там, где ожидает. Недаром, значит, рыкари про всякую жуть толковать любят, верно, и они ощущают сохранившийся здесь от прежних веков дух тайны, жестокости и колдовства.

Огонек светильника замер на месте — Гиль оставил его у поворота, зайдя за который можно было уже видеть отсветы костра, разведенного в зале. Сделав несколько шагов, Мгал опустился на каменный пол рядом с Гилем и осторожно заглянул вниз.

Костер, пылавший в большом очаге посреди зала, давал мало света, и углы пещеры тонули во мраке, из которого слышалось шумное дыхание и пофыркивание тонгов. В освещенном круге сидела перед перевернутым, накрытым чьим-то халатом котлом принцесса Чаг и писала письмо. За спиной её теснились шесть-семь рыкарей, остальные, расположившись поодаль на шкурах и охапках соломы, доскребали деревянные миски, хрустели черствым хлебом. Принцесса — широкоплечая девица в роскошном, хотя и несколько пострадавшем во время борьбы охотничьем костюме, состоявшем из черных шаровар, серой рубахи и серого же, расшитого серебром кафтана, — яростно грызла кисточку для письма. Фигурой, одеждой, прической и крупными чертами лица Чаг походила на мужчину, крепостью же мышц и воинской осанкой она, пожалуй, превосходила любого рыкаря, и те, чтобы оградить себя от неприятных неожиданностей, не только связали пленнице ноги, но и примотали к ним левую руку царственной богатырши, оставив свободной лишь правую — для письма.

Очевидно, выкуп, потребованный похитителями, не был чрезмерным, раз Чаг так быстро согласилась отписать отцу. Непривычная обстановка и два десятка звероподобных мужиков, казалось, не пугали старшую дочь Бергола, однако сам процесс письма явно причинял ей страдания. Она то склонялась над листом пергамента с таким видом, словно собиралась вонзить в него кисточку, то откидывалась назад, морща низкий лоб и короткий толстый нос в тягостном раздумье. Обступившие её рыкари сочувственно вздыхали и кряхтели; грубые, обветренные лица их морщились и кривились, точь-в-точь как у принцессы, будто им тоже приходилось составлять сложные, непокорные слова, подгонять их друг к другу, как неповоротливые гранитные глыбы, и лишь один из рыкарей, высокий мужчина с длинным, узким, как нож, лицом, глядел на пергамент с пониманием. Улыбка, скользившая по его тонким губам, свидетельствовала о том, что он не только разумеет грамоте, но и тайно посмеивается над муками сочинительницы.

Наконец Чаг, сделав последнее усилие, отбросила кисточку, торжествующе огляделась по сторонам и низким, глухим голосом объявила:

— Готово. Можете везти письмо моему отцу.

— Заруг, проверь, так ли она написала! — потребовал у длиннолицего коренастый круглоголовый крепыш, атаман рыкарей.

— Написано, как договорились. Гонца сейчас пошлем или дождемся утра?

— Подождем до завтра, спешить нам некуда.

Заглядывая в пергамент, уважительно покашливая и скребя в бородах, рыкари один за другим начали расходиться от очага и укладываться на ночлег. Атаман, скатав письмо в трубку, сунул его за пазуху, связал принцессе руки за спиной и, пожелав ей сладких сновидений, направился к выходу из пещеры — проверять дозоры. Около девушки остался один Заруг.

— Пора! Он ведь может всю ночь не спать — караулить. — Гиль нетерпеливо заерзал, почесал стрелой спину, проверил, не разлохматилась ли тетива лука.

— Погоди, не время еще. Подождем, авось без кровопролития обойдется.

К тому времени, как атаман вернулся, протяжные зевки сменились мирным похрапыванием. Не спала только принцесса, не сводившая глаз с пляшущих языков пламени, да Заруг, не сводивший глаз с принцессы.

— Не спишь? Правильно, гляди, гляди за ней в оба. Деться ей отсюда некуда, а все ж на душе неспокойно. Шутка ли — мешок золота девка стоит. Двух мужиков из-за неё потеряли… Ай-ай-ай… — Атаман обошел пещеру, ещё раз проверил, надежно ли связана пленница, и улегся на шкуру рогача в десятке шагов от очага. Поворочался, бормоча что-то невнятное, и затих, по-детски свернувшись калачиком и положив ладонь под щеку.

Мгал вытащил из переметной сумы веревку, при помощи которой уже не раз спускался в зал, закрепил её в расщелине между камней. Гиль и Эмрик положили перед собой луки со стрелами. Время тянулось медленно, тишину, царившую в пещере, нарушали только вздохи и посапывание спящих; огонь в очаге начал гаснуть.

— Кажется, заснул…

— Нет, нет, я чувствую, он не спит. О, Самаат, этот длиннолицый задумал какую-то пакость! Может, всадить в него стрелу? Грамотей среди рыкарей — ох не к добру это!

— Погоди, прикончить его мы всегда успеем. Смотри-ка, и правда…

Заруг поднялся, подбросил в очаг охапку хвороста и склонился над принцессой:

— Ну-ка проснись, дело есть.

Девушка неловко села, помогая себе связанными за спиной руками, ожившее пламя осветило её угрюмое, встревоженное лицо.

— Что ещё тебе от меня надобно?

— Хочу узнать маленький секрет рода Амаргеев. Как удается вам проникать в храм Дарителя Жизни?

Гиль вздрогнул, Эмрик многозначительно прошептал:

«Ага!» — и только Мгал остался безмолвным и недвижимым. Он предвидел, что на пути к кристаллу Калиместиара их ещё ждут многие неожиданности.

— Это не маленький секрет. Это родовая тайна, и выдавать её первому встречному разбойнику я не намерена. Достаточно того выкупа, который…

— Меня не интересуют деньги! Я хочу знать тайну храма, и если будешь ломаться — тебе же хуже: для начала лишишься глаз. Ясно? — В руках Заруга блеснул узкий длинный кинжал.

Чаг отпрянула, насколько позволяли ей путы, и сдавленным голосом произнесла:

— Я не знаю тайны храма. Внутри он ничем не отличается от других посвященных Небесному Отцу. Разве что сохраннее и чище…

— Не прикидывайся глупее, чем ты есть. — Заруг коротко, скрипуче рассмеялся. — Ты знаешь, как войти в святилище, с меня довольно и этого. Не вздумай кричать — смерть твоя на кончике моего кинжала. — Лезвие стилета коснулось шеи девушки.

— Мгал, Эмрик! Позвольте, я уложу этого длинного? Я попаду, не зря столько времени тренировался! — взмолился Гиль, дрожа от возбуждения.

— Свою лихость покажешь, когда мы поднимем сюда принцессу. Путь до Исфатеи не близкий, и вам с Резвым придется изрядно потрудиться. А пока — наберись терпения.

С отвращением и страхом смотрела Чаг на склонившегося над ней мужчину. Ее не пугали рыкари — бродяги и охотники, вставшие на путь разбоя, но этот тонкогубый, шипящий, как змея, человек был ей непонятен и внушал необоримый ужас. Преследующий какие-то свои неясные цели или одержимый бесами, он был готов к убийству. Принцесса прочитала это в его взгляде и, поколебавшись несколько мгновений, уступила:

— Не знаю, что надобно тебе в храме нашего рода. Не ведаю, зачем тебе наша тайна, но если ты хочешь убить меня из-за нее…

— Короче! Как попасть в храм Дарителя Жизни?!

— Справа от входа, на портале, среди резных фигур есть изображение агурти — каменной ящерицы, охранительницы сказочных сокровищ. В пасти её скрыта щель, в которую надо бросить старинную золотую монету с изображением Маронды — Последнего Верховного Владыки государства Уберту. Она откроет дверь в храм.

— У тебя есть такая монета?

— Нет. Я никогда не ходила в это святилище одна, но если тебе так надо, обратись к менялам или ювелирам — они, верно, сумеют отыскать монету Маронды.

— Хм-м-м…— Заруг опустил кинжал и задумался. — Что ж, совет дельный. И слова твои будет не трудно проверить.

Он двинулся к выходу из пещеры, но неожиданно остановился:

— Поклянись здоровьем отца, что у тебя нет этой монеты с собой или во дворце!

— Клянусь здоровьем отца. У меня нет нужной тебе монеты, — устало отозвалась Чаг.

Заруг скрылся в тоннеле, ведущем в Ущелье Слез, и, когда стих звук его шагов, Мгал поднялся на ноги:

— Самое время спускаться.

— А надо ли теперь возиться с принцессой? Ты знаешь, как войти в храм, и нам нет дела до того, что Берголу придется раскошелиться. Вот с этим Заругом я бы побеседовал… — Эмрик мрачно усмехнулся.

Мгал потер подбородок, нахмурился, потом решительно тряхнул черной гривой волос:

— Ты прав, с грамотеем стоило бы поговорить, похоже, он более всех заинтересован в похищении. Но ведь его без шума не возьмешь. А что касается принцессы… Она нам не нужна теперь, и все же мы должны попытаться вытащить её отсюда.

Эмрик пожал плечами и взялся за веревку. Гиль застыл на краю карниза, изготовившись к стрельбе, а Мгал, привычным движением пропустив веревочную петлю под мышками, начал спуск, упираясь ногами в вертикальную стену зала.

Расстояние от карниза до пола пещеры Утерянных Голосов равнялось примерно трем десяткам' шагов, и Мгал преодолел его в считанные мгновения — сила, природная ловкость и несколько предыдущих спусков сделали свое дело. Коснувшись ногами земли, он сбросил веревку и, настороженно озираясь, чутко прислушиваясь к мерному дыханию спящих, двинулся к девушке, неподвижно сидевшей у очага. На лице её застыло выражение страха и недоумения, вид Мгала, внезапно вынырнувшего из тьмы и ловко пробиравшегося к ней между спящими рыкарями, не только не обрадовал, но, казалось, ещё больше испугал её.

— Принцесса, я пришел спасти тебя. Я сумею вырвать тебя из рук разбойников, если ты доверишься мне.

Северянин выхватил из-за пояса нож, однако Чаг, вместо того чтобы возликовать и достойно приветствовать своего спасителя, с тихим стоном отшатнулась от него.

— Я друг, друг! Позволь перерезать веревки и освободить тебя!

— Уходи! Уходи, иначе я закричу! Ты не южанин, тебя выдает твой говор, и я никуда не пойду с тобой!

— Но… Послушай, ведьмин сок! Я хочу спасти тебя!

— Нет! Не надо мне никаких спасателей! Тут, по крайней мере, я знаю, чем заплачу за свободу. А что потребуешь ты, одному Небесному Отцу ведомо. Слышишь шаги? Это возвращается Заруг!

— Так ты не пойдешь со мной?

— Нет!

Лицо девушки не оставляло сомнений в том, что решение её непреклонно, и Мгал, бесшумно отступив от костра, опустился на шкуру рогача и прилег рядом с атаманом рыкарей — шаги Заруга приближались, и нечего было и думать скрыться до его появления в пещере.

— Чего вскочила? На сегодня все. — Заруг уселся около угасавшего костра, и губы его искривила усмешка, похожая на гримасу. — Через день-два узнаем, не соврала ли ты мне, и тогда отправим гонца к Берголу.

— Это что же, вы ещё трое суток намерены держать меня вот так, спутанной по рукам и ногам? — угрюмо поинтересовалась Чаг.

— Там видно будет. Спи пока.

Девушка скосила глаза в сторону Мгала и откинулась на охапку соломы.

Некоторое время Заруг с непроницаемым видом смотрел на нее, потом достал откуда-то из складок плаща изогнутую трубку, повернулся к очагу, и вскоре душистый голубоватый дымок тонкой струйкой потянулся к потолку пещеры.

Мгалу доводилось слышать об ароматной травке, навевающей сладкие сны и волшебные видения, и сейчас, глядя, как поникли плечи Заруга, все ниже и ниже клонится его темноволосая голова, он подумал, что скверная привычка длиннолицего видеть сны наяву сослужит на этот раз добрую службу. Убить сидящего у костра человека было нетрудно, но северянин предпочитал без крайней необходимости не лишать жизни ни одно существо.

Терпеливо ожидая, когда Заруг окончательно погрузится в сладкую дрему, он размышлял о неожиданном отказе принцессы принять его помощь; о том, что скорее всего про хранящийся в храме Дарителя Жизни кристалл проведали Черные Маги и они же спровоцировали похищение Чаг; о том, что можно рискнуть удрать отсюда через нижний ход, воспользовавшись лошадьми и тонгами рыкарей, но тогда либо он должен будет покинуть своих друзей на время, либо им придется спуститься вниз, однако у Эмрика это получается не особенно лихо, а тут ещё и веревку некому держать…

Заруг сидел неподвижно, опустив голову на грудь, дыхание его было тихим и ровным, потухшая трубка выпала из руки и лежала возле очага. Выждав изрядное количество времени, Мгал поднялся на ноги, шепотом позвал принцессу и, не получив ответа, крадучись направился в темноту, к стене, с которой свисала оставленная им веревка.

Движение за спиной он скорее ощутил, чем услышал, стремительно обернулся и встретился глазами с совершенно осмысленным и злорадным взглядом длиннолицего. В тот же миг в руках северянина оказался широкий охотничий нож, Заруг выхватил кинжал и, зловеще ухмыльнувшись, промолвил:

— Драться я с тобой не буду. Тебя… — Закончить фразу он не успел — длинная стрела ударила его в грудь, и он, взмахнув руками, рухнул как подкошенный на каменный пол.

Вскрикнула принцесса, и Мгал, не теряя ни секунды, рванулся к стене. Затянул под мышками веревочную петлю и тут же ощутил, что Эмрик и Гиль начали поднимать его. Снизу, подобно разъяренному глегу, взревел проснувшийся атаман; ворча и рассыпая проклятия, начали пробуждаться ничего не понимающие рыкари. Кто-то подкинул в очаг хворосту, кто-то бросился помогать раненому, а Эмрик с Гилем дружно рванули веревку — взметнувшиеся вверх языки пламени осветили внутренность пещеры едва ли не до потолка.

— Вон он, поднимается! Ловите его! Стреляйте, стреляйте! — бесновался атаман, заметивший наконец беглеца, однако рыкари ещё не вполне очнулись ото сна, и к тому времени, когда в воздухе засвистели первые стрелы, руки Мгала коснулись спасительного края карниза. Мощным рывком он забросил свое тело на уступ, прикрывавший его товарищей от стрел, и, глядя, как они тяжело переводят дух, сказал:

— Вовремя!

— Зря ты рисковал. А жаль, никогда не видел вблизи ни одной принцессы. Здорово я этого длинного сбил, верно? А кто его подослал?

— Не знаю. Только, сдается мне, что Заруга ты не убил, — заметил Эмрик, сматывая веревку и прислушиваясь к доносившимся из зала воплям рыкарей. — Надо быстренько к храму Дарителя Жизни пробираться. Как бы нас не опередили!

— Успеем.

Мгал закинул за спину переметную суму, поднял светильник и первым двинулся в узкий лаз.

Глава вторая

СВЯТИЛИЩЕ АМАЙГЕРАССЫ

Принцесса Чаг лукавила, говоря, что святилище рода Амаргеев мало чем отличается от других храмов Исфатеи, посвященных Небесному Отцу. Несмотря на многочисленные достройки, с первого взгляда было ясно, что здание это неизмеримо древнее окружавших его домов и, очень может статься, воздвигнуто ещё в те времена, когда здесь и города-то не было. Сколько ни старались придворные строители и ваятели украсить мрачный и тяжелый даже на вид, гигантский, чуть приплюснутый куб отделкой из розового известняка, сколько ни покрывали приземистые квадратные колонны, образовывающие открытую галерею в нижнем ярусе храма, причудливой резьбой, изображениями диковинных птиц, рыб и зверей, все же как было это святилище инородным включением в тело города, состоящего из изящных и уютных двухэтажных домов людей состоятельных и глиняных хижин бедноты, так грозным, чуждым им великаном и осталось.

Храм стоял на холме и низким, заслоненным колоннадой главным входом своим обращен был к юго-восточному склону Гангози — горе-великану, печально известной жуткими тварями, обитавшими в её недрах и нападавшими на рудокопов, прозванными жителями Исфатеи кротолюдами. На небольшой террасе перед входом Владыка города время от времени устраивал открытые моления, приглашая на них жрецов и смотрителей из других святилищ. В обычные же дни здесь играли босые и голые, вечно чумазые дети ремесленников, хижины которых облепили холм и упорно карабкались все выше по отрогам Гангози. Задний фасад храма выходил на рыночную площадь, где горожане продавали свои изделия заезжим купцам и жителям окрестных деревень, привозившим в Исфатею фрукты и овощи, мясо и рыбу, муку и мед. Здесь всегда толпился народ, было шумно и весело, особенно когда выступали циркачи, песельники и сказители, а по праздникам городские богатей учиняли для своих менее имущих соседей обильные пиры, неизменно сопровождавшиеся восхвалениями Небесного Отца — Дарителя Жизни, пением малопристойных куплетов, плясками, боем петухов, потешными бегами в мешках и прочими безыскусными забавами, до которых так охоч трудящийся люд.

Невзирая на запреты, к задней стене святилища были пристроены всевозможные лавки, навесы, сараи и амбары. В общем, жители Исфатеи привыкли не замечать странности здания, которое более двух веков назад кто-то из предков Бергола стал, без каких-либо на то оснований, называть своим родовым храмом. Караванщиков и заезжих купцов, многое повидавших за свою беспокойную кочевую жизнь, святилище это тоже не особенно поражало, тем более что проникнуть в него было невозможно, а внешние формы здания изумляли разве что своей простотой. И все же, приближаясь к гигантскому, чуть приплюснутому кубу, Мгал всегда испытывал невольный трепет. Так было и на этот раз, когда в сопровождении Эмрика и Гиля он подошел к храму со стороны торговых рядов. Теперь, правда, у северянина были основания волноваться, и друзья полностью разделяли его тревоги и надежды.

Несмотря на раннее утро, базарная площадь уже гудела, как растревоженный улей. Между прилавками, телегами, тентами и шатрами сновали мальчишки-рассыльные; хозяйки, пришедшие за снедью, придирчиво рылись в грудах серебристых рыбин, в разноцветных горах яблок, вань-ги, ранних арбузов, дынь и ференгов; подмастерье хлебопека, сторговавшись, выводил из рядов две телеги, груженные мешками с мукой. Землепашцы приценивались к плугам, лопатам и кучкам гвоздей. Прибывшие из Хануха караванщики в одинаковых полосатых халатах азартно спорили с продавцом тканей, присматривались к медным чайникам, сверкавшим как золотые, к ручным и ножным браслетам и более мелким изделиям из серебра — гордости исфатейских ювелиров. Из рук в руки переходили большие медные монеты — ганы, мелкие — полуганы и четвертушки; капельками ртути светились в заскорузлых ладонях серебряные лиды, кусочками солнца вспыхивали порой золотые солы. Но крупные сделки совершались не здесь. Богатые караванщики, чинные купчины, цеховые перекупщики и владельцы больших лавок и складов собирались в тенистых садах, рассаживались за резные деревянные столики у бассейнов и фонтанов, пили прохладительные напитки и легкие душистые вина, угощались засахаренными орехами, цукатами, истекающими соком фруктами — и тихими певучими голосами вели беседы о здоровье Владык, о семьях, видах на урожай, ценах на рынках в близлежащих городах и пограничных районах. Там купля и продажа совершались на пергаментах и листах толстой желтоватой бумаги, там не были слышны крики верблюдов, ржание тонгов и лошадей, прибаутки, ворчание, проклятия и смех базарного люда; не пахло горячей, бьющей через край жизнью: потом, дегтем, соленой рыбой, смолистыми досками и дымом от костров, на которых жарили для проголодавшихся продавцов и покупателей, для людей с белой, желтой, бронзовой и черной кожей — кто только не жил и не приезжал в Исфатею, — куски мяса с хрустящей на зубах корочкой, ломтики рыбы и дичь на вертелах, пекли круглые, размерами с чашку или с тележное колесо, лепешки, подогревали нагыр — страшной крепости напиток, благоухающий подобно торговцу пряностями. Оттого-то нередко и покидали купчины, перекупщики и владельцы цеховых лавок, считавшие деньги не монетами — мешками, свои роскошные покои и сады, и отправлялись на базар не для корысти, а так — для утехи души.

Хорош был базар в Исфатее — богат, шумен, весел и ярок по-южному, и не проходили обычно мимо Мгал и его товарищи, оказавшись в городе, — и по делу заглядывали на него, и без дела, — подивиться чужим нравам и обычаям, послушать рассказы о делах минувших и дальних краях, о том, что делается в Исфатее и окрестностях. Однако в этот раз они не прислушивались к чужим разговорам, не обращали внимания на товары, лежавшие на земле, на повозках, лотках и прилавках, развешенные на столбах, оглоблях телег и над входами в шатры. Как аромат цветка влечет к себе пчелу, так притягивал их к себе храм Дарителя Жизни.

Протискиваясь и проталкиваясь, отругиваясь и отшучиваясь, достигли они наконец его задней стены и по узкой отмостке начали пробираться к главному фасаду, где находился парадный, он же и единственный, вход в святилище. Вход, двери которого должна была открыть перед ними монета с изображением Маронды, висевшая на шее Мгала.

Как и следовало ожидать, на террасе перед храмом ещё никого не было. Редкие прохожие, спешившие на базар по улочке у подножия террасы, посматривали на Мгала и его товарищей без интереса, — мало ли любопытных приходит взглянуть на родовое святилище Амаргеев. Осмотревшись по сторонам и удостоверившись, что никто не наблюдает за ними, Мгал шагнул в низкую галерею, образованную нависающей частью здания, которую поддерживали приземистые квадратные колонны, скользнул взглядом по покрывавшей их замысловатой резьбе и направился вдоль стены к порталу храма.

Вход в святилище представлял собой две арки, ступенями углубленные в толщу стены и украшенные фигурами различных диковинных тварей. Мощные бронзовые двери обрамляли изваянные из белого мрамора рыболюди, змее-птицы, торгалы, вишу и глеги. Каменная ящерица агурти выглядела в такой компании несколько простовато, однако именно её изображение заставило глаза Мгала загореться торжествующим огнем. Голова ящерицы находилась на уровне его плеч, и, заглянув в её пасть, северянин дрогнувшим голосом сообщил:

— Здесь и правда есть щель!

Расстегнув плащ и ворот меховой безрукавки, он снял с щей массивную золотую монету и уже готов был опустить её в щель, когда взгляд его упал на Гиля. Лицо чернокожего мальчишки посерело от волнения; чтобы скрыть недостойные воина чувства, он кусал губы и, разумеется, готов был отдать полжизни за право бросить чудесную монету в пасть агурти.

— Действуй. — Мгал протянул Гилю на раскрытой ладони монету Маронды.

— Я?! Но ведь…

— Давай-давай! — Эмрик легонько подтолкнул мальчишку вперед.

— Да поможет нам Самаат и все добрые духи его!

Гиль приподнялся на цыпочках, пробормотал непонятные слова, очевидно охранительные заклинания, и осторожно опустил золотой в пасть каменной ящерицы.

— А ну-ка!.. — Эмрик надавил на бронзовые створки двери, и они бесшумно разошлись, открывая вход в святилище. Из темной глубины храма на друзей пахнуло холодом и священными благовониями.

Мгал обнял Гиля за плечи и шагнул в распахнутые двери. Эмрик вытащил из переметной сумы сальную свечу, высек огонь и лишь после этого переступил порог. Захлопнул створки двери. Тотчас щелкнул невидимый запор, и к ногам друзей скатилась откуда-то сбоку монета Маронды.

Мгал поднял золотой и огляделся.

От широкого низкого коридора, упиравшегося в двери из странного белого металла, отходили в разные стороны два коридора поуже, торцы их терялись во мраке, а на полу, покрытом толстым слоем пыли, не было видно ни одного следа.

— Похоже, Бергол со своими домочадцами ходит прямо. Натоптано около белой двери, наверное, и нам не надо сворачивать, — пробормотал Мгал, ни к кому не обращаясь, и двинулся по широкому коридору. Едва он приблизился к дверям, как они сами собой растворились; не ожидавший этого, северянин замер и попятился. — Здорово, ведьмин сок! Всякое я видал, но такого…

Перед друзьями раскинулся огромный зал, в противоположном конце которого таинственно светились оранжевым три высокие арки. Наклонные стены зала были гладкими, и в полированных поверхностях их мутно отражались дальние арки и озаряемые пламенем свечи фигуры вошедших людей. Пыльный пол покрывало множество следов, а на потолке неясно проступали очертания квадратных плафонов.

— Кто мог зажечь огонь в этих арках? Неужели мы опоздали?! — спросил Эмрик тревожно, нашаривая под плащом нож.

Они слышали разговор Заруга с принцессой позапрошлой ночью. К утру пришли в Исфатею, но здесь Мгал настоял на том, чтобы отдохнуть перед посещением храма, а заодно припрятать оружие, ношение которого на улицах города не поощрялось. Неужели за один день люди Заруга успели отыскать монету Маронды и проникнуть в храм? Или кроме Бергола это святилище посещает ещё кто-то?..

Мысли эти молнией пронеслись в голове Эмрика, но спросить он ничего не успел, потому что Мгал тихо рассмеялся.

— В чем дело? Чему ты радуешься?

— Все в порядке. Менгер предупреждал меня, что здесь должен гореть Негасимый Холодный огонь. Он-то и укажет нам местонахождение кристалла.

Ободренные словами Мгала, друзья медленно двинулись через зал, вдоль стен которого стояли на серых постаментах изваянные из разноцветного мрамора, гранита и алебастра бюсты Владык Исфатеи. Между ними лежали засохшие жертвенные венки тысячецвета, посверкивали пыльным золотом и потемневшим серебром священные сосуды, вазочки для благовоний и курильницы. Посреди зала, рядом с низким, обитым пурпурным бархатом креслом, находился столик на гнутых, выполненных в виде когтистых птичьих лап ножках, на котором были установлены хрустальные полушария для призывания божественных духов, два семисвечных шандала, несколько серебряных блюд и кубков и множество скляночек, флаконов, кувшинчиков. Бергол не только молился здесь, но и подолгу размышлял в одиночестве, и, надо признать, зал этот способствовал отрешению от суетных мыслей. Скульптуры, венки и прочие атрибуты святилища казались здесь лишними — громадное затемненное пространство словно очищало от сиюминутных забот, подготавливая душу человека к общению с божеством лучше всяких ритуальных побрякушек.

— Мрачноватое место. И хотел бы я знать, что это за Негасимый Холодный огонь? — нарушил Эмрик глубокую тишину, царившую в зале. Ни один шорох не проникал сюда с улицы, с шумевшего за стенами храма базара, а звуки шагов гасила устилавшая каменные плиты пыль.

— Менгер не объяснил мне, что это за огонь, откуда он берется и почему не гаснет. Может, не успел сказать, а может, не знал. Древние манускрипты содержат отрывочные и часто противоречивые сведения, а самому Менгеру увидеть Холодный огонь так и не довелось.

Они подходили все ближе и ближе к трем высоким аркам, из-за которых струилось ровное оранжевое сияние. Причем теперь это было уже отчетливо видно — мощный источник света находился где-то в глубине центральной арки.

— «Как жемчужины в раковинах, покоятся символы Знания и Силы в свете Негасимого Холодного огня Амайгерассы — олицетворения Вечно Возрождающейся Жизни…» — процитировал Мгал торжественно. — Смотрите, огонь меняет цвет. Эмрик, погаси свечу.

Они остановились в десятке шагов от арок, выточенных из цельного черного камня, когда оранжевое сияние стало желтеть, словно наливаясь солнечным светом; потом в нем проявилась едва заметная прозелень…

Мгал ощутил, что сердце его начинает биться частыми толчками, перед глазами поплыл золотисто-зеленый туман, из которого постепенно сгустилась исполнявшая какой-то медленный, плавный танец обнаженная женщина. Мощные формы танцовщицы были удивительно соразмерны, и казалось, она не просто танцует, а отправляет какой-то торжественный ритуал, светясь и одновременно создавая своим телом томительную, сладостно-печальную музыку. Черты лица её было не разглядеть, угадывалось лишь, что оно юное и мудрое, но это не удивляло: в могущественно-непобедимой беззащитности танцовщицы ясно ощущалась высшая гармония — нерасторжимое единство противоположностей, которые, дополняя друг друга, только и могут явить миру совершенство.

Плавная, как течение большой реки, мелодия неожиданно прервалась резкими, как вскрики, аккордами, и танцовщица, совершив ряд неуловимо-стремительных движений, растроилась. Теперь перед Мгалом было уже три женщины: золотисто-зеленая, бирюзово-лиловая и оранжево-алая. Каждая из них исполняла свой танец, и все же были они так связаны, так сплетены между собой, что казалось — движется одно и то же тело, ведомое одной и той же душой, пребывающей в разных своих воплощениях.

Мгал знал смысл этого танца, этого развоплощения единого целого, но вспомнить, извлечь это знание из глубины души не мог, пока откуда-то извне не пришла к нему фраза, сказанная голосом Менгера: «Триединому Времени поклонялись последние мудрецы государства Уберту: Умершему-но-живому, Текущему-с-нами-и-мимо-нас и Грядущему-с-нашей-помощью. Умершее, затянутое малиновым маревом беды, скрывает горе и ошибки. Сквозь текущее в лилово-голубом сумраке не разглядеть врагов и друзей, не различить Добро и Зло. Золотисто-зеленое Грядущее откроет тайны, излечит язвы и превратит язвящую сталь в благоухающий цветок».

Мгал открыл глаза, потер лицо руками, словно пробуждаясь от долгого сна. Взглянул в проем арок, где зеленый свет успел смениться голубым и уже переходил в густосиний.

— Стойте! Стойте, пока не вспыхнет золотисто-зеленый огонь, иначе нас ждет гибель!

— Да мы и так стоим, это ты что-то не в себе: то плачешь, то смеешься. Спишь, что ли, с открытыми глазами? — Эмрик смотрел на Мгала с недоумением и тревогой, да и Гиль поглядывал на него с опаской.

— Тебя что, посетили духи, посланцы Самаата?

— Ну-у-у… Некоторым образом, — уклончиво ответил северянин, в ушах которого все ещё звучал голос Менгера. — И они подали мне хороший совет.

Густо-синий свет сменился лиловым, потом малиновым, алым, оранжевым, и, лишь когда в золотистом пламени, клубящемся в глубине арок, появилась прозелень, Мгал в последний раз взглянул на нетронутую полосу многолетней пыли впереди и, кивнув своим товарищам, сказал:

— Теперь можно. Пошли.

Он первым шагнул под левую арку и не ощутил жара — огонь был и вправду холодным. Сначала он окружил Мгала плотной светящейся стеной, сквозь которую решительно ничего не было видно, затем интенсивность его стала уменьшаться, золотисто-зеленая пелена начала редеть по краям, стягиваться к середине центральной арки.

— Клянусь Усатой змеей, выглядит это забавно. — Вступив под арку, Эмрик протянул руки, пытаясь поймать клочья огненного тумана, но тот бесследно таял на его ладонях, словно живой расползался в разные стороны.

— Велики чары древних! Многое умел Горбия, о многом рассказывал, но тут бы и он изумился, — тихонько проговорил Гиль, закончив бормотать заклинания.

Огненный туман между тем собрался за центральной аркой; пульсируя и мерцая, он уплотнялся и уплотнялся, пока не превратился в подобие пригрезившейся Мгалу танцовщицы. Северянину казалось, что он видит её пребывающие в постоянном движении руки и ноги, крутые бедра, точеную талию, щедрую грудь и гордо приподнятую голову, увенчанную замысловатой высокой прической. Он хотел было спросить у Эмрика, видит ли тот огненную танцовщицу или нет, но тут Гиль неожиданно опустился на колени перед колышущимся сгустком холодного пламени и громко запел на незнакомом Мгалу языке.

— Чего это он? О чем? Мне казалось, что барра и ассуны давно уже говорят на языке южан. Ты что-нибудь понимаешь?

Эмрик прислушался и неуверенно покачал головой:

— Это древний язык Строителей Городов, а песней этой барра приветствуют и восхваляют предводительницу добрых духов, жену Самаата. Хотя мне сдается, что Строители Городов никогда не поклонялись Создателю племен и народов.

— Значит, Гиль тоже видит танцовщицу. А ты?

— Танцовщицу?.. Скорее уж какую-то богиню древних.

Быть может, это и есть Амайгерасса, о которой ты нам говорил?

— А кроме Вечно Возрождающейся Жизни может Амайгерасса олицетворять и Триединое Время? Или одно из его воплощений?

— Откуда мне знать? Я и об этой-то богине сегодня от тебя в первый раз услышал.

Мужчины замолчали, наслаждаясь танцем огненной женщины. Долго смотрели они на неё и ещё дольше любовались бы прекрасной танцовщицей, пляшущей в золотисто-зеленом пламени, если бы не окликнул их Гиль:

— Мгал, Эмрик! Где кристалл, за которым мы пришли? Я не знаком с магией древних, но чувствую, что лучше здесь не задерживаться. И так уж немало времени смотрите вы на Небесную жену, как бы не прогневался Самаат, пора и честь знать.

— Верно. — Мгал с трудом оторвал взгляд от Негасимого Холодного огня и, оглядываясь по сторонам, пробормотал: — «Как жемчужины в раковинах»… Жабья слюна! Авторы древнего манускрипта были точны, а Менгер ошибся — это вовсе не красочное сравнение!

Небольшое пространство за арками было ограничено тремя плоскими нишами, и в крайних на высоте человеческого роста висели две огромные, похожие на круглые щиты раковины, которые, вероятно, сразу привлекли бы внимание Мгала, не будь он так поражен сгустившейся из Холодного огня красавицей. Врезанные в черную стену центральной ниши металлические полосы образовывали чудной изломанный рисунок, показавшийся северянину чем-то знакомым, однако изучением его он решил заняться попозже. Нежно-розовые двухстворчатые раковины, очертаниями и рельефом своим напоминавшие стилизованное изображение восходящего солнца, были, без сомнения, именно теми шкатулками, в которых должен храниться кристалл Калиместиара — символ Знания, и ещё нечто символизирующее Силу.

— Эмрик, Гиль, вот то, ради чего мы пришли сюда! Помогите мне снять раковины со стены.

Вдвоем с Эмриком им без труда удалось снять сначала одну раковину с поддерживающего её крюка, потом вторую. Они положили их около Негасимого Холодного огня — женщина, сотканная из пламени, все ещё продолжала свой неповторимый танец — и попытались разомкнуть створки, но из этого ничего не вышло. Безуспешно подсовывали они в мелкие щели лезвия ножей — раковины не раскрывались. Дело кончилось тем, что широкий клинок Мгала сломался у самого основания, и северянин, в раздражении отбросив рукоять ножа, проворчал:

— Колдовство и чары, быть может, вещи и полезные, но тут древние явно перестарались. Гиль, не сумеешь ли ты пропеть над этими шкатулками что-нибудь этакое, от чего они разведут створки?

— Попробую, — без особой уверенности согласился чернокожий мальчишка, положил руки на лежащую у его ног раковину и забормотал что-то невразумительное.

Оставив свою раковину, Эмрик спрятал нож и решительно направился в зал.

— Постой…— позвал было его Мгал, но, видя, что ничего плохого с его товарищем не случилось, когда тот вышел из-под арки, повернулся к центральной нише, чтобы получше рассмотреть показавшийся ему знакомым рисунок.

Долго всматривался он в причудливые изгибы серебристых линий, в мерцавшее разноцветие драгоценных камней, тут и там яркими точками вкрапленных в полированную поверхность черной стены, в мелкие золотые надписи, составленные вроде бы из знакомых букв, но полностью лишенные смысла, пока блестящие желтые паучки не начали складываться в слова: Юш, Уберту, Мондараг… «Это же карта!» — догадался Мгал, и, словно по волшебству, всплыли в его памяти рисунки, нацарапанные Менгером на клочках коры, начертанные на земле. Несмотря на прошедшие годы, он вспомнил их и теперь с новым интересом стал вглядываться в значки, обозначавшие границы государств, города, озера, моря. Вот Облачные горы, река Угжа, южное побережье, архипелаг Намба-Боту… А это что же — Земля Колдунов? А это?.. Мгал потер подбородок — местами карта явно не совпадала с рисунками Менгера, и объяснялось это скорее всего тем, что здание, называемое ныне храмом рода Амаргеев, было возведено прежде, чем на людей обрушился гнев Небесного Отца, изменивший лицо земли. Хранители древнего святилища пережили беды, потрясшие мир, повесили раковины-шкатулки, ограничили доступ непосвященных в зал, снабдив его бронзовыми дверьми с хитрым замком, а карту переделывать не стали. Хотя… Вот оно, так и есть! Мгал коснулся пальцем алого камня, рядом с которым было написано название столицы Уберту. Здесь, в Танабаге, жил Последний Верховный Владыка этого государства, и крупный золотисто-зеленый камень, вставленный чуть ниже — и, вероятно, значительно позднее алого, — мог означать только одно: тут, как и рассказывал ему Менгер, находится сокровищница Маронды.

Мгал ещё раз взглянул на карту и, не найдя других камней-городов, лишенных названий, удовлетворенно хмыкнул.

— Над чем задумался, что обрадовало тебя? — спросил Эмрик.

— Посмотри, вот карта мира, созданная ещё до того, как ушла под воду Земля Колдунов.

— Если это так, то храму этому немало веков! Мы с Гилем обязательно взглянем на карту древнего мира и послушаем твои пояснения, но прежде мне хотелось бы вскрыть хоть одну раковину. Глянь, какие инструменты я отыскал в зале, среди священной ветоши.

— О, жертвенные мечи! — оживился Мгал, взял один из клинков и, осмотрев его, с видом знатока заметил: — Такой не сломается. Сильно почитает Бергол своих предков, раз посвятил им столь превосходное оружие.

Оба меча, принесенные Эмриком, были действительно великолепны, однако, даже вооружившись ими, мужчины не смогли разомкнуть крепко сжатые, словно сросшиеся створки раковины. Гиль перебрал все известные ему заклинания, но тоже не добился успеха и, оседлав свою раковину, с сочувствием наблюдал за тщетными усилиями Мгала и Эмрика.

— Мне кажется, тут использовано не колдовство, а какая-то простенькая хитрость, — сказал он, выждав момент, когда его товарищи, исцарапав руки и ноги о шероховатую поверхность створок, остановились отдохнуть.

— Ясно, что хитрость! Но вот какая — хоть убей, не знаю!

— Хитрость? — переспросил Эмрик, щурясь. — Но, может, как раз тут никакой хитрости и нет, а?

Взмахнув мечом, он обрушил его на край раковины. Раздался громкий хруст, и бело-розовая скорлупа пошла трещинами. Следующий удар расколол сцементировавшиеся створки на множество черепков, среди которых тускло блеснул какой-то удлиненный предмет, отдаленно напоминавший малый ритуальный жезл.

— На кристалл это не похоже, — сказал Мгал, поднимая тяжелый жезл из черного металла, усеянный всевозможными рычажками и кольцами разных диаметров, снабженный изогнутой, чрезвычайно удобной ребристой рукоятью и похожим на арбалетный спусковым крючком. — Стало быть, мы добыли не что иное, как «символ Силы». Хотя, быть может, я неправильно понял слова Менгера и это «Сила, охраняющая символ Знания» или даже «Сила, сберегающая владельца ключа к Знаниям на его пути к мудрости древних»?

Он покрутил странный жезл в руках, направил его конец на основание арки и нажал на спуск, однако ничего не произошло.

Эмрик тем временем снова взмахнул мечом, в три удара разбил вторую раковину и склонился над осколками.

— Вот он, кристалл Калиместиара!

На ладони Эмрика блеснул прозрачный куб, преломляясь в котором золотисто-зеленый свет, испускаемый Негасимым Холодным огнем, играл всеми оттенками радуги.

— Кристалл — ключ к Сокровищнице Знаний, — повторил Эмрик, всматриваясь в глубину тяжелого прозрачного куба, пронизанного тончайшими металлическими волосками подобно струнам, натянутым между его ребрами.

Мгал передал Гилю черный жезл и принял из рук Эмрика хрустальный куб. Покрутил перед глазами, разочарованно протянул:

— М-да-а-а… Я ожидал чего-то более эффектного. Если не знать, что кубик этот — ключ к сокровищнице Маронды, то можно принять его за искусно сработанную безделушку. А как тебе этот кристалл? — обратился он к Гилю.

Мальчишка заглянул ему через плечо:

— Да никак. Вот жезл — это вещь, сразу видно.

— Ну и ладно. С ним ты ещё наиграешься, а пока пойдем посмотрим на карту древнего мира и будем отсюда выбираться.

Следом за Мгалом Гиль и Эмрик подошли к центральной нише, и северянин, вглядевшись в изломанные металлические линии, сказал:

— Разумеется, Исфатеи на этой карте нет, но, если Угжа не слишком изменила русло, мы сейчас находимся где-то тут. Западнее простираются земли, принадлежавшие некогда государству Юш. На северо-востоке были владения Мовдарага, оттуда-то и совершают свои набеги Белые Братья. Сейчас мы находимся в северной части бывшей державы ассунов — Стране Дивных городов, а на юго-востоке от неё некогда располагалось самое большое и могучее государство нашего мира — Уберту. Смотрите, этот золотисто-зеленый камень обозначает местонахождение сокровищницы Маронды.

— Далековато, если идти по суше, да и по Жемчужному морю путь не близкий. — Эмрик с любопытством взглянул на Мгала: — Так ты решил пробираться к Сокровищнице Знаний?

— Я ещё ничего не решил. Я не знаю, ходят ли по этому морю корабли, не знаю, что за земли лежат между Исфатеей и сокровищницей Маронды, что за племена и народы обитают на них. Я, честно говоря, даже не знаю, смогут ли принести пользу нашему миру знания древних, и порой мне думается, что мои грезы о Дивных городах — это просто томление по несбывшемуся, которое знакомо, наверное, каждому человеку. Сейчас, когда кристалл Калиместиара у меня в руках, когда сделано дело, замысленное Менгером и казавшееся мне, да и ему тоже, почти невыполнимым, я чувствую смятение и разочарование. — Мгал нахмурился, левая бровь его поползла вверх, широкий лоб избороздили морщины. — Цель оказалась всего лишь средством. Но если в руках ключ и где-то есть шкатулка, хранящая секреты — как сделать сталь тверже, стекло прозрачнее, кожу мягче, как научить человека летать подобно птице и плавать подобно рыбе, слышать и видеть то, что происходит на расстоянии десятков дней пути, — тогда…

— Но сделают ли эти тайны людей счастливее?

— Не знаю. До сих пор я был всего лишь стрелой, пущенной в цель рукой Менгера. Понимаешь, я был уверен, что у нас впереди ещё много времени, чтобы поговорить и о кристалле, и о сокровенных знаниях. Но его убили, и мне никогда уже не услышать ответы на все те вопросы, которые хотел я ему задать тогда — их было так много, — и на те, которые возникли у меня теперь и которых со временем становится все больше и больше. Я не сумел защитить и спасти Менгера и потому должен был выполнить его заветное желание — отыскать кристалл. — Мгал поднял хрустальный кубик на уровень глаз и едва ли не с отвращением уставился в его мерцающую глубину. — Что делать с ним, Эмрик? Быть может, достаточно перепрятать его? Быть может, путь наш лежит вовсе не к сокровищнице Маронды, а к шатрам ассунов, к народу, подарившему нам дружбу сыновей своих и любовь дочерей? Что скажешь, красноречивый и хитроумный?

— Мне нечего сказать тебе. Я не мудрец и не стремлюсь стать обладателем мудрости древних. Я не верю, что знания их, навлекшие беду на великие государства прошлого, осчастливят нас или наш мир. Но я хорошо представляю, сколько горя они могут принести, если попадут в руки Черных Магов или Белых Братьев, в руки таких людей, как Заруг или Старший караванщик. Ты должен был взять кристалл, чтобы он не достался им, однако, что с ним делать дальше, я не знаю. Уничтожить его я бы не решился, но и идти к сокровищнице Маронды…

— Гиль, а как бы ты поступил с кристаллом?

Мальчишка оторвался от карты, которую он внимательно разглядывал, и повернулся к друзьям:

— Слыхали вы когда-нибудь песню барра о Семи волшебных жемчужинах, Семи чудесных талисманах Самаата, при помощи которых он спас людей от гибели?

— Нет, не слыхали.

— Это женская песня, исполняют её редко, я сам слышал всего два или три раза, так что не только спеть, даже пересказать точно не смогу. Зато я отчетливо помню её конец, потому, наверное, что он удивил меня. Там поется, что все Семь волшебных жемчужин, при помощи которых Самаат спас мир, он раздал потом людям, живущим в разных землях, чтобы они берегли их как зеницу ока; и что, если миру снова будет угрожать опасность, он возьмет свои чудесные талисманы у Сберегателей жемчужин для борьбы с грозящим людям злом. Песня старая и местами малопонятная, — зачем Самаату надо было раздавать людям волшебные жемчужины? Но если под жемчужинами понимать кристаллы Калиместиара…

— Кристаллы?!

— Ну да. Смотри-ка, если мы находимся здесь, то оранжевый этот камень вполне может обозначать не город, а древнее святилище, вот это самое, переименованное в храм Дарителя Жизни. И тогда остальные оранжевые камни — тоже святилища, в которых хранятся Семь волшебных жемчужин. Взгляните, я нашел ещё шесть камней такого же цвета.

— Менгер допускал, что ключей к сокровищнице было изготовлено несколько, но жители Исфатеи рассказывают, что на склонах Гангози до сих пор стоят руины древнего города. Он-то скорее всего…

— А может, его вот этот камешек обозначает! — не сдавался Гиль.

— Нет, все равно не получается, — покачал головой Мгал. — Посмотри, камень, обозначающий сокровищницу Маронды, вставлен позднее, чем остальные, и под ним нет надписи. Хотя… Погоди-ка, погоди! Может, ты и прав: если кристаллы были переданы в святилища, выстроенные некогда для совершенно иной цели… Храмы, посвященные Вечно Возрождающейся Жизни, имелись, вероятно, и в других государствах и были весьма почитаемы, а это значит…

— Стало быть, древние изготовили семь ключей к сокровищнице Маронды, и добраться до них Черным Магам не так уж трудно. Клянусь Усатой змеей, это мне совсем не нравится! Тогда нам действительно надо попытаться попасть в сокровищницу раньше Магов и воспользоваться древними знаниями, чтобы преградить им путь к ней.

— Но сумеем ли мы этими знаниями воспользоваться? Я едва умею читать…

— А мы с Гилем и вовсе не умеем. Однако думаю, что, если хотя бы часть рассказов о сокровищнице Маронды правда, мудрость древних хранится там в доступной для нас форме. Иначе ценность её будет меньше базарной цены этого кристалла.

— Менгер тоже был уверен в этом. Ну ладно, все это мы ещё успеем обсудить, а пока давайте-ка выбираться отсюда.

Мгал в последний раз посмотрел на карту, запоминая расположение древних городов, озер и рек, и, скользнув взглядом по танцующей огненной женщине, вышел из-под арки.

Эмрик последовал за Мгалом, за ним двинулся Гиль, и, как только он вышел из-под арки, за спиной его разлилось золотисто-зеленое сияние. Друзья невольно обернулись: огненный туман вновь заполнял межарочное пространство.

— Прощай, Танцовщица Холодного Пламени! — пробормотал Эмрик и зажег свечу. Гиль оглянулся по сторонам:

— Мгал, может, нам взять с собой несколько Золотых посудин? Будет с чем начинать долгий путь, а тут они все равно без пользы пылятся, грязью зарастают.

— Нет, не гоже нам уподобляться грабителям храмов. Кристалл Калиместиара и черный жезл не принадлежат Берголу, а ритуальные сосуды — собственность рода Амаргеев.

— А мечи? Вы ведь не собираетесь их возвращать? — лукаво спросил чернокожий мальчишка.

— Мечи?.. Хм-м-м… С таким оружием трудно расстаться воину, и мы… Мы возьмем их на время, для охраны своих жизней и кристалла. С копьем, арбалетом или луком мы были бы слишком заметны на улицах Исфатеи, мечи же можно спрятать под плащом, и они не будут видны.

— Одно-два золотых блюда тоже. Ведь и их можно взять как бы на время.

— Зачем? От города к городу мы будем двигаться с попутными караванами — на воинов сопровождения везде спрос. Пища и кое-какие деньги у нас будут, а к роскоши мы не слишком приучены, — проговорил Эмрик с таким видом, словно поход к сокровищнице Маронды — дело решенное.

Мгал усмехнулся, подумав, что Солнечный Диск послал ему славных спутников, и шагнул в широкий низкий коридор. Пересек его и, взявшись за округлые, в виде птичьих голов, ручки двери, потянул их на себя.

Створки легко разошлись ему навстречу, в лицо ударил свет солнечного дня, лишь едва пригашенный тенью от нависающего лба здания, поддерживаемого галереей, образованной приземистыми квадратными колоннами. Северянин полной грудью вдохнул воздух, показавшийся ему особенно . свежим после долгого пребывания в пропитанном благовониями и ароматными курениями зале, сделал шаг, другой, чтобы поскорее выбраться на солнце, полыхавшее отчаянным полуденным жаром, и замер.

Из-за ближайшей колонны слева выступил коренастый воин в блестящем панцире, сияющем шлеме с рыжим гребнем и с обнаженным мечом в руках. Следом за ним появился второй, третий… Справа из-за колоннады вышло полдюжины воинов дворцовой гвардии Бергола, а со стороны улочки, ведшей на базар, скорым шагом двигался отряд по меньшей мере из трех десятков рослых стражников.

Мгал и Эмрик разом обнажили мечи — было в угрюмом молчании воинов Бергола что-то не оставлявшее сомнений в их намерениях, да и проникновение в родовой храм строго каралось во всех известных друзьям городах. Случайно ли кто-то увидел, как Мгал и его товарищи пробрались в храм Дарителя Жизни, и поспешил донести об этом блюстителям порядка, или то были козни Заруга — сейчас это не имело значения. Мгновенно оценив обстановку, северянин понял, что единственный их шанс — укрыться в святилище, и, не задумываясь о том, что это даст им в дальнейшем, сорвал с шеи монету Маронды, обернулся и бросил её Гилю:

— Отворяй двери!

Мальчишка с обезьяньей ловкостью схватил на лету золотой кружок и прыгнул ко входу в храм.

Молча, подобно цепным псам, гвардейцы бросились на друзей, зазвенели мечи. Один из противников Мгала сразу же отпрянул в сторону, плечо его окрасилось кровью. Меч другого, лязгнув, упал на каменные плиты, остальные подались назад, устрашенные столь яростным и удачным отпором, однако Эмрик действовал далеко не так успешно.

Великолепный стрелок из лука и арбалета, мечом он владел хуже северянина. Удары его были сильны и точны, но навалившиеся на него воины парировали их без особого труда. Кровь уже в нескольких местах проступила сквозь его одежду, когда Мгал, заметив бедственное положение товарища, обрушился на гвардейцев.

Он колол и рубил с изумительной ловкостью, ухитряясь не только наносить, но и отражать сыпавшиеся со всех сторон удары так, словно на затылке у него была ещё пара глаз, и все же ясно было, что долго ему не продержаться. Северянин знал это, когда схватка ещё не началась, и ждал лишь подходящего мгновения, чтобы осуществить свой план, суливший спасение если не ему самому, то хотя бы его друзьям и кристаллу Калиместиара.

С грозным ревом бросаясь из стороны в сторону, он сумел в то же время извлечь из складок плаща хрустальный кубик и, улучив момент, сунул его в руку продолжавшего отбиваться от врагов Эмрика.

— В храм! — рявкнул Мгал хрипло, обрушил меч на панцирь коренастого воина, того самого, что первым появился из-за колонны, и ринулся к воротам святилища.

Утвердившись в распахнутых дверях, Эмрик, невзирая на раны, успешно рубился с прорвавшимся к ним стражником; Мгал был уже в двух-трех шагах от товарища, и казалось, остановить его теперь никому не под силу. Рассыпая удары направо и налево, он был скорее эффектен, чем опасен, и это объяснялось тем, что цель его была не уничтожить противников, а, напугав их, отступить и суметь , укрыться в храме. Удивительнее было то, что и гвардейцы как будто не желали его смерти и удары их приносили ему несравнимо меньше вреда, чем могли бы. Причина этому могла быть только одна: нападающие, вероятно, получили приказ взять его живым.

Догадка эта придала Мгалу уверенности, и он пропустил момент, когда один из воинов — круглый, маленький и юркий, как мышь, — проскользнул под занесенным над ним мечом и ринулся ему под ноги. Северянин пошатнулся, сделал отчаянную попытку удержать равновесие, но сокрушительный удар, который он едва сумел парировать, окончательно сбил его с ног. Тут же груда тел навалилась на него, кто-то вышиб оружие из рук, кто-то ударил ногой в живот, вцепился в горло…

«Задавят ведь, шерстоморды проклятые!» — подумал Мгал и, теряя сознание, услышал скрежет захлопывающихся бронзовых дверей.

Светлый высокий зал был почти пуст: за длинным столом сидело всего пятеро мужчин — Владыка Исфатеи Бергол и его советники, а также две девушки — принцессы из рода Амаргеев.

«Стало быть, Чаг уже успели выкупить у рыкарей», — подумал Мгал с облегчением — смутное чувство вины перед оставленной им в пещере Утерянных Голосов девушкой не покидало его даже в дворцовой тюрьме, и присутствие её здесь показалось ему добрым предзнаменованием.

Остановившись в торце стола и скрестив на груди скованные руки, северянин с любопытством разглядывал собравшихся в зале. Советники и дочери Бергола тоже смотрели на него с нескрываемым интересом. Судя по всему, они только что отобедали — со стола, застеленного белой скатертью, испятнанной кое-где вином и жирными подливками, расторопные служанки успели уже убрать блюда с остатками трапезы и теперь ловко расставляли между высокими серебряными кувшинами и кубками вазочки со сластями и ажурные корзинки с ярко горящими апельсинами, лимонами, персиками, грушами и гранатами. Над фруктами, источавшими аромат, от которого у голодного северянина, несколько дней питавшегося исключительно плесневелыми лепешками, желудок подступал к горлу, вились мухи и пчелы. Сидящие за столом отмахивались от них пестрыми веерами.

Наконец бесшумно снующие служанки удалились из зала, и Владыка Исфатеи, вдоволь насмотревшись на своего пленника, потребовал:

— Расскажи, как очутился ты в родовом храме Амаргеев. Что привело тебя туда, что побудило нарушить запрет на его посещение.

Бергол — тучный пожилой мужчина с низким лбом, коротким толстым носом и обвисшими щеками — очень походил на свою старшую дочь, и, если бы не умный, хитрый блеск маленьких бегающих глазок его, Мгал, пожалуй, удивился бы, как удается этому сонному борову в кричаще-ярких одеждах, столь долгие годы управляя Исфатеей, снискать если не любовь, то уважение своих подданных. Правда, в мирное время титул Владыки города значил не слишком много, и уважение, с которым горожане относились к Берголу, вызвано было не столько его мудрым правлением, сколько тем, что он слыл самым богатым купцом Исфатеи и Кундалага.

— Я охотник, — начал Мгал, — родился у подножия Облачных гор и забрался так далеко на юг, привлеченный рассказами и преданиями о Дивных городах. Более полугода жил я в богатых дичью окрестностях Исфатеи с двумя товарищами, лишившимися по воле Небесного Отца крова и родных. Случайно довелось нам стать свидетелями того, как дерзкие оборванцы захватили старшую принцессу из рода Амаргеев…

— Понятно, — прервал Бергол северянина низким, утробным голосом. — Дальнейшее нам известно из рассказа принцессы Чаг. Вы слышали её разговор с одним из рыкарей и решили посмотреть, что представляет собой наше родовое святилище, так? Но откуда у вас взялась монета Маронды?

— Это талисман моей матери, и раньше я никогда не подозревал…

— Я предупреждал, что он будет все отрицать, — неожиданно подал голос моложавый широкоплечий мужчина, сидевший по правую руку от Бергола. — Отдайте его мне, и я скоро буду знать всю правду.

— Правду? — переспросил Бергол со странной интонацией в голосе. — Боюсь, что ты, мастер Донгам, сумеешь вытянуть из него нечто большее, чем голая правда.

Остальные советники — и, насколько Мгалу было известно, богатейшие торговые люди Исфатеи — зашевелились, заерзали на своих тяжелых стульях, тревожно посматривая на Донгама — единственного среди них светловолосого человека с невозмутимым лицом и твердым взглядом прирожденного бойца.

— Всем известно, что Черные Маги давно подбираются к кристаллу Калиместиара, и едва ли можно считать появление этого «охотника» в храме Амайгерассы простой случайностью.

— Чшс-с-с… — по-змеиному зашипел советник с морщинистым обезьяньим личиком. — Он не должен слышать…

— Он не может не знать, что кристалл и Жезл Силы похищены. Раковины-хранительницы разбиты, случилось то, что я и предсказывал, и теперь поздно секретничать.

Донгам говорил совершенно бесстрастно, и все же Мгалу послышалась в его словах глубоко упрятанная насмешка и почудилось что-то снисходительно-покровительственное, что проскакивает порой в речи взрослого, которому приходится разговаривать с упрямым младенцем. Отметив это как нечто подлежащее осмыслению в дальнейшем, Мгал сосредоточился на главном: стражники и гвардейцы Бергола проникли в святилище, но кристалла там не нашли. Не обнаружили они и Эмрика с Гилем, иначе зачем бы его вызывали на этот странный допрос.

— Я не думаю, чтобы наш «охотник» знал, где находятся сейчас его товарищи. — Бергол скользнул по северянину равнодушным взглядом.

Ага! После первого же обмена репликами Владыки Исфатеи и Донгама у Мгала создалось впечатление, что участь его уже решена Берголом и привели его сюда не затем, чтобы получить какие-то сведения, а для чего-то совсем иного.

— Не имею ни малейшего представления о том, где могут быть сейчас мои товарищи,—.подтвердил северянин, нисколько не лукавя. — Только из вашего разговора я и узнал, что им удалось благополучно покинуть храм Дарителя Жизни.

Бергол и обезьянолицый понимающе переглянулись.

— И все же я хотел бы допросить пленника по-своему, — сообщил Донгам, поглядывая на свои ухоженные ногти. — Судьба кристалла и Жезла Силы важнее старых предрассудков.

— Не потому ли мастера Донгама так волнует пропажа кристалла, что Белые Братья…

— А вот это уже лишнее, — остановил чуть косящего на левый глаз юношу Бергол. — Этак мы невесть до чего договоримся.

— Имейте в виду, что, если бы ему нужна была тайна святилища, он не стал бы пытаться выручить Чаг, — вмешалась младшая дочь Бергола, не промолвившая до этого ни слова, и Мгал в первый раз посмотрел на неё с невольной симпатией.

Высокая, крепкого сложения, девушка эта унаследовала внешность матери, считавшейся в свое время одной из красивейших женщин города. Правильный овал лица, точеный носик, длинные брови, маленький чувственный рот и голубые глаза, столь нехарактерные для жителей юга, ничем не напоминали черты Бергола, что и послужило основанием для распространения слухов о том, что Владыка Исфатеи вовсе не является её отцом. Слухов тем более упорных, что супруга Бергола уже много лет была в немилости и проживала у своих родичей в отдаленном поместье, находившемся ближе к Кундалагу, чем к Исфатее.

— Да, да, он не стал бы выручать принцессу Чаг, я уже приводил мастеру Донгаму этот довод. К тому же монеты Маронды никто у ювелиров в последнее время не спрашивал, я навел справки, — вступил в разговор ещё один советник с опухшим, словно искусанным осами, лицом.

— Ну, это ещё ни о чем не говорит. Ювелиры ваши — народ тертый.

— Позволено ли мне будет узнать, почему мастер Донгам просил стянуть городских стражников к храму именно в тот день, когда в святилище проникли злоумышленники? — вкрадчиво спросила младшая из принцесс, и Мгалу показалось, что во взгляде её, украдкой брошенном на него, мелькнуло сочувствие. — Была ли столь сильная тревога за кристалл внушена мастеру Донгаму Небесным Отцом, или, обращаясь к Владыке Исфатеи с просьбой выслать стражников и окружить святилище гвардейцами, он руководствовался сведениями из других источников?

— Батигар! — одернул дочь Бергол, и та кротко опустила густые ресницы под его свирепым взглядом.

«Жабья слюна! — внутренне ахнул Мгал. — Да ведь если девчонка права и Заруг связан с этим светловолосым… Тут идет какая-то тайная возня, смысл которой я уловить не могу, но и без того ясно, что, похитив кристалл, мы так здорово расшевелили это болото, что зашипел разом весь гадюшник! Ай да Менгер!»

— А может, магам служит кто-то из тех, кто был с нашим «охотником»? — спросил обезьянолицый, явно стремясь разрядить обстановку. — «Охотник» и правда мог ничего не знать, он ведь не воспользовался Жезлом Силы…

— Отдайте его мне, и к утру все станет ясно, — терпеливо повторил Донгам.

— Он хотел спасти меня от рыкарей, — тяжеловесно, ни к кому не обращаясь, сказала Чаг, не отрывая взгляда от ажурной корзинки с фруктами, и вдруг, неожиданно для всех, прерывающимся от бешенства голосом добавила: — А тебя, пыточных дел мастер, я когда-нибудь сама…

В следующий момент Чаг поднялась во весь свой немалый рост и, придерживая тяжелый меч у бедра, широким шагом двинулась из зала.

— Кхе-гм!.. — произнес Бергол и покосился на Донгама, продолжавшего с безмятежным видом разглядывать свои ногти. — Прошу извинить мою дочь, она несколько погорячилась. Однако я не могу не считаться с её чувствами, да и традиция…

— Владыки Норгона и Манна тоже пренебрегали мудрыми советами. Это были богатые и гордые люди. Где теперь их гордость, где богатство? Где они сами?

Слова Донгама повисли в тишине, только мухи и пчелы продолжали беспечально жужжать, кружа над фруктами, бессовестно пользуясь тем, что веера застыли в руках окаменевших людей.

«Норгон, Манн?.. Ба, да уж не о захваченных ли Белым Братством городах упомянул светловолосый?» — Мысли Мгала неслись вскачь, ему даже померещилось, что он улавливает какие-то тайные пружины этого странного разговора, который, видимо, неспроста затеял при нем Владыка Исфатеи. Но зачем, для чего? За кого он его принимает?..

Бергол между тем потянулся к ажурной корзинке с фруктами, выбрал громадную грушу и вонзил в неё зубы. Сладкий сок потек по его жирным волосатым пальцам, унизанным драгоценными перстнями. Некоторое время в зале слышалось лишь смачное чавканье Владыки Исфатеи, потом наконец прозвучали слова, подводящие итог бессвязному, на взгляд непосвященного, разговору:

— О чем, собственно, спор, мастер Донгам? Бери моих гвардейцев, а если надо, то и городских стражников прихвати и перетряси с ними всю Исфатею, вместе с окрестностями. Найдешь кристалл — будет твоим, мне он уже вот где сидит. — Бергол провел ребром ладони по горлу. — Но охотника этого я тебе не отдам. Во-первых, за него просят мои дочери, а во-вторых, я не желаю нарушать традиции. Уже много десятилетий в городе не казнили и не пытали в открытую ни одного человека, и, я надеюсь, мое правление не будет исключением. — Владыка Исфатеи поглядел в неподвижное, словно маска, лицо Донгама и закончил с усмешкой на устах: — Охотника этого, так же как и других преступивших наши законы, мы отправим в недра Гангози. Пусть испытают судьбу. Надеюсь, тебя это устроит, мастер Донгам?

— Вполне, — с поклоном согласился странный советник. И вновь почудилось Мгалу в его бесстрастном голосе что-то снисходительное, как будто взрослый сделал вид, что не видит, как малыш жульничает при игре в камешки.

— Благодари Владыку Исфатеи за великую милость, охотник! — громко и с видимым облегчением возгласил косоглазый юноша, делая северянину знак поклониться.

Мгал пожал плечами:

— Я плохо знаю ваши обычаи, но все же благодарю Владыку Исфатеи за то, что он, как вы считаете, милостиво отнесся ко мне.

Косоглазый постучал двузубой вилкой о кубок; услышав за спиной скрип открывающейся двери и тяжкую поступь стражи, Мгал отвернулся от стола.

Он был уже на пороге, когда ушей его достиг полнозвучный голос принцессы Батигар:

— Охотник, если хочешь спасти голову, не обнажай меч в недрах Гангози!

Глава третья

ОСУЖДЕННЫЕ

После мрака тюремной камеры свет солнечного дня показался Мгалу нестерпимо ярким. Глаза его слезились, ноги слегка тряслись от голода, и он не мог как следует рассмотреть своих товарищей по несчастью, пока стража вела их по людным, залитым солнцем улицам на базарную площадь. Здесь, под специально установленным навесом, им позволили перевести дух, дали воды, свежих лепешек и горячего бульона, после чего всех пятерых вывели на высокий помост, с которого глашатаи объявляли обычно городские указы, и зачитали приговор.

Двух грабителей храмов — Плосконосого и Вислоухого, настоящие свои имена они назвать отказались; рыкаря Готоро, причастного к похищению принцессы Чаг; Дагни — женщину, убившую в припадке ревности своего мужа, и Мгала-северянина, проникшего в родовое святилище Амаргеев, Городской совет присудил к смертной казни. Однако Владыка Исфатеи — да продлит Небесный Отец дни его жизни! — заменил казнь через отсечение головы отправкой осужденных в недра Гангози, где, проявив чудеса храбрости в борьбе с кротолюдами, мерзкими тварями, постоянно нападающими на рудокопов в старых серебряных шахтах, они могут завоевать себе жизнь и свободу. Если Небесный Отец будет милостив к преступникам и позволит им выбраться из недр Гангози, совершенное ими зло предадут забвению, а сами они вольны будут беспрепятственно идти в любом выбранном направлении, но возвращение в Исфатею запрещено им под страхом безотлагательной казни, отмене не подлежащей.

В то время как толпа у помоста громкими криками выражала свой восторг по поводу мягкосердечного решения Владыки Исфатеи, Мгал, в голове которого после непродолжительного отдыха и угощения, приготовленного сердобольными горожанами, немного прояснилось, оглядел своих мрачно молчавших товарищей. Внешность Вислоухого и Плосконосого соответствовала их прозвищам, это были типичные громилы, готовые, не задумываясь, зарезать родную мать. Готоро — плечистый малый лет тридцати с небольшим — производил впечатление простодушного деревенского парня, и северянину показалось, что прежде он действительно видел его среди рыкарей. Дагни — молодая женщина с фигурой борца и руками молотобойца — мало чем отличалась от большинства женщин Исфатеи, вынужденных заниматься тяжелым трудом, и, глядя на её флегматичное лицо, Мгал подумал, что надо было, верно, приложить немало усилий и изобретательности, чтобы разбудить ревность в этом ко всему безучастном существе, которое столь рано превратилось в покорное вьючное животное.

Удовлетворив первое любопытство, северянин окинул внимательным взглядом базарную площадь и убедился, что если Эмрику с Гилем и правда удалось улизнуть из храма Амайгерассы и они намереваются помочь ему сбежать из-под стражи, то здесь любая попытка освободить его обречена на провал — слишком много вокруг охраны. Мгал не сомневался, что, оказавшись на свободе, друзья сделают все возможное, чтобы выручить его, сам же он, закованный в крепкие железные кандалы, мог пока лишь запастись терпением и возложить надежды на счастливое стечение обстоятельств, которое позволило бы ему совершить побег на пути к Гангози.

Приговор был дочитан до конца, толпа на площади наоралась вдоволь, преступники подобрали лепешки, куски жареного мяса и фрукты, брошенные на помост щедрыми горожанами; стражники незаметно подгребли к себе медные полуганы и четвертушки, справедливо рассудив, что приговоренным они теперь едва ли понадобятся. Повинуясь косоглазому юноше-церемониймейстеру, из боковой улочки выдвинулся, сверкая на солнце начищенными доспехами и обнаженными мечами, отряд гвардейцев Бергола, которому поручено было вывести осужденных из Исфатеи.

Сначала преступников, окруженных со всех сторон рослыми, прекрасно вооруженными гвардейцами с приметными огненно-рыжими плюмажами на медных шлемах, сопровождало несколько десятков любопытных, но к тому времени, как отряд подошел к окраине города, лишь дюжина босоногих, коричневых от загара мальчишек бежала следом, отчаянно пыля и громко визжа от избытка чувств. Городской совет выносил приговор не чаще чем раз в полгода, и дни эти, черные для осужденных, становились знаменательными событиями для всех прочих законопослушных горожан.

У северных ворот отряд гвардейцев остановился и после обмена паролями передал осужденных верховой полусотне, которая должна была доставить их к Гангози и осуществить приговор, спустив преступников в её недра. Мгала и его спутников усадили на приготовленных лошадей, пристегнув кандалы к седлам и соединив цепями со скачущими по бокам воинами, после чего полусотня выехала за городские ворота и двинулась на запад, взбираясь все выше и выше по юго-восточному склону горы-великана.

День начал клониться к вечеру, солнце пекло нещадно, и вскоре гвардейцы один за другим стали стаскивать свои великолепные шлемы и накручивать на головы белые тряпицы. Старая дорога, ведущая на вершину горы, петляла и кружила между красно-коричневыми утесами, копыта лошадей поднимали облачка едкой, колкой пыли, от которой першило в горле и ужасно чесалось все тело. Потные и хмурые люди ехали молча, с завистью поглядывая на раскинувшийся внизу город, где было много зелени, много тени и где чуть не на каждом перекрестке журчали питьевые фонтанчики и бежали по дну арыков потоки воды, в которых уставший путник мог омыть утомленные, горящие от долгой ходьбы ноги. В солнечном мареве плавились и таяли голубые мозаики на порталах и башенках богатых домов, в изумрудный туман превращались фруктовые сады, озерными миражами манили купола храмов Небесного Отца.

Зноем и потом истекало, казалось, само время, мерная изматывающая скачка длилась и длилась, и в конце концов Исфатея исчезла из глаз всадников. Не разглядеть стало даже мазанок и чахлых огородов ремесленников, которых нужда заставляла селиться на краю города, за крепостными стенами на склонах Гангози. Зато все чаще начали попадаться ветхие деревянные навесы и вышки, длинные, на три-четыре дюжины человек, дощатые хижины, обнесенные хлипкими плетнями.

— Заброшенные поселения рудокопов, — лаконично ответил на вопрос Мгала воин, скакавший по левую руку, и замолчал, то ли не желая, то ли не будучи в состоянии продолжать разговор.

Кое-где на заборах висели выцветшие куски ткани, виднелись насаженные на колья глиняные и деревянные миски и корчаги, вился бледный от солнечных лучей дымок далекого костра. В некоторых шахтах, очевидно, рудокопы продолжали свою работу, но беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что рудное дело пришло в упадок, и оставалось только изумляться, как это Исфатее до сих пор удается поддерживать славу Серебряного города. Если верить базарным толкам, караваны с драгоценным металлом по-прежнему регулярно отправлялись отсюда в другие города, и, по слухам, немалая толика серебра в них принадлежала Берголу. В каких заповедных шахтах добывал его хитрый и умный Владыка Исфатеи? Владыка, которому почему-то приходилось заигрывать с одним из своих советников, с неким мастером Донгамом, не бывшим даже купцом и тем не менее пользующимся явным влиянием при дворе Бергола…

Звякнув цепями, Мгал машинально потянулся почесать давно не бритый подбородок. Мысли его сами собой вернулись к Городскому совету, на котором он присутствовал не то в качестве подсудимого, не то в качестве тайного посланника, до которого Владыка Исфатеи желал довести некоторые сведения. Трое суток, прошедших после совета, ломал северянин голову над тем, каков же истинный смысл услышанного им, и постепенно пришел к довольно любопытным выводам. Если бы его не морили голодом и не поили тухлой водой, он, без сомнения, сумел бы придумать, как наилучшим образом использовать свои догадки. Может быть, и сейчас было ещё не поздно, но проклятая жара и нестерпимый зуд во всем теле не давали ему сосредоточиться…

Мгал мотнул головой, пытаясь стряхнуть застилавший глаза пот, и с облегчением вздохнул: отряд въезжал в широкую полосу тени, отбрасываемую утесом, похожим на поднятый к небу огромный кулак. Следом за северянином облегченно вздохнул гвардеец, ехавший слева; воин справа потянулся за флягой, и тут спереди донесся зычный голос командира полусотни:

— Привал! Подъем продолжим, когда солнце зайдет.

Весь вечер отряд, конвоировавший преступников, поднимался на Гангози и лишь глубокой ночью достиг расщелины, в которую утром гвардейцы должны были спустить осужденных. С заходом солнца пришла благословенная прохлада, лица людей прояснились, послышались шутки, воины начали обмениваться впечатлениями прошедшего дня. Вскоре, однако, прохлада сменилась холодом, гвардейцы стали доставать форменные плащи, а когда отряд остановился на ночевку, Мгал почувствовал, что ещё до встречи с кротолюдами рискует умереть от холода.

— Что же, мы так и будем всю ночь дрожать? — обратился он к одному из сопровождавших его воинов, тщетно пытаясь поплотнее укутаться в свою донельзя истертую меховую безрукавку.

— Для костров здесь нет топлива, к тому же мы вступили во владения кротолюдов, а они не любят огня, — ответствовал тот, зябко заворачиваясь в плащ, но не выпуская при этом конца цепи, прикрепленной к кандалам северянина.

— М-да-а-а… Предпочел бы провести последнюю ночь в более уютной обстановке, — проворчал Мгал, лязгая зубами и искоса поглядывая на гвардейцев, расседлывающих лошадей. За весь день ему не представилось ни малейшей возможности для побега, конвоиры проявляли чудеса бдительности, и северянин начал всерьез опасаться, что они получили самые строгие распоряжения и избежать подземелий Гангози ему не удастся.

На ночевку отряд расположился на круглой каменистой площадке, укрытой от ветра мощными спинами утесов. После непродолжительной суеты, всегда возникающей при остановке на ночлег значительной группы людей, — суеты тем более обидной, что использовать её в своих целях Мгал не мог, поскольку двое гвардейцев застыли по обеим сторонам от его коня, — мало-мальский порядок все же установился. Лошадей отвели в овражек, где из потрескавшейся земли торчали иссушенные солнцем стебельки трав; осужденных согнали в центр круглой площадки, а затем подъехавший к северянину командир полусотни лично отомкнул его кандалы от седла. На миг Мгал ощутил некое подобие свободы, но дарована она ему была исключительно для того, чтобы он мог спешиться и присоединиться к своим товарищам по несчастью, — караульщики занялись своими делами, только когда цепи его были прикреплены к кандалам Готоро и Плосконосого.

Несмотря на мрачное пророчество сопровождавшего Мгала воина, откуда-то, словно по волшебству, появились аккуратные деревянные поленца и брикеты кизяка. Повинуясь распоряжениям командира полусотни — молчаливого воина средних лет, с морщинистым лицом и белыми от седины висками, — Вислоухий и Плосконосый ловко развели небольшой костерок, вокруг которого, скованные единой цепью, расположились осужденные.

Разложенный больше для надзора за приговоренными, чем для обогрева, костер тем не менее сразу стал сердцем импровизированного лагеря. Подшучивая над тем, что лучшие места вечно достаются бездельникам и дармоедам, гвардейцы, за исключением десятка часовых, принялись рассаживаться поблизости. Из седельных сумок была извлечена домашняя снедь и фляги с холодным, но удивительно душистым нагыром.

Под большими, низкими и ясными звездами темной холодной ночью все люди чувствуют себя немного братьями, и нет ничего удивительного в том, что, выпив, как водится, за процветание родного города и здоровье его Владыки, конвоиры подняли фляги за удачу осужденных, за то, чтобы те сумели отстоять свои жизни в битве с кротолюдами и невредимыми выбрались из недр Гангози. Здравицу приняли единодушно, и десятки фляг потянулись к приговоренным.

— Пейте и ешьте, набирайтесь сил, и да пребудет с вами милость Небесного Отца, Дарителя Жизни! — наперебой желали гвардейцы своим поднадзорным, протягивая им лепешки, яблоки, ломти вяленой дыни и куски жесткого сушеного мяса.

Не принять то, что предложено от чистого сердца, — обидеть дающего, и Мгал с товарищами ели и пили за десятерых, пока не почувствовали, что более ни крошки, ни капли вместить не могут. Вислоухий и Готоро начали негромко похрапывать; устраивая поудобнее седла под головы и кутаясь в плащи, отходили ко сну намаявшиеся за день гвардейцы. Только пять или шесть воинов, видя, что Мгал, Плосконосый и Дагни спать не собираются, придвинулись поближе к огню, и разговор, начало которому положил рассказ северянина о краях, где он родился и странствовал, постепенно перешел на дела южан, а затем, как и следовало ожидать, коснулся горы-великана и странных тварей, обитающих в её недрах.

— Видать-то их никто давненько уже не видал, но говорят, что похожи эти существа на маленьких, покрытых густой шерстью человечков с желтыми, видящими даже в кромешной тьме глазами, кривыми ногами и цепкими руками. И живут они в Гангози будто бы с незапамятных времен, потому и гору эту люди испокон веку стороной обходят. Никто по доброй воле на неё не поднимется. Разве что рудокопы… Но и те больше по нужде в старые штольни забирались, чтобы семьи свои прокормить, — начал пожилой воин, руки и голова которого были испещрены шрамами и рубцами, свидетельствовавшими о том, что участвовал он едва ли не во всех междоусобицах, то и дело вспыхивавших между Исфатеей и другими городами, а особенно Кундалагом — ближайшим соседом Серебряного города. — Однако теперь и рудокопов в Гангози никакими посулами не заманишь, слыхал я, ушла их братия от греха подальше в Оловянный лог.

— Но кто-то же здесь трудится? Видно было, когда мы проезжали, что не все шахты покинуты, а? — спросил Мгал, вспомнив длинные дощатые хижины, миски и корчаги на кольях, тряпье на ветхих плетнях.

— Ковыряют ещё иные смельчаки гору, может/заклятие какое от кротолюдов знают, а может, долговые расписки отрабатывают, — неохотно признал старый воин. — Только сам посуди, много ли они серебра добыть могут, подневольные люди?

— Откуда же тогда оно берется? Прежними запасами, что ли, купцы торгуют, последнее распродают?

— Кто последнее, а кто и по-другому драгоценный металл получать наловчился. Слухи вот ходят, будто мастер Донгам из обычной глины его вываривать умеет.

— У кого язык без костей, тот и не такое нарасскажет!

— Ах вот оно что… Ну а чем рудокопы кротолюдам-то этим мешают? Серебро, что ли, не поделить или лазы подземные?

— Да нет, тут другое — кротолюды ведь людей не убивают. Они их похищают, в гору утаскивают и там уж, у себя, пожирают. И не одних рудокопов, кстати. Вот лет семьдесят назад, например, пришли из западных степей лошадники — то ли мор у них приключился, то ли ещё что, — ну и решили они здесь обосноваться, поселились по ту сторону горы, на лесистом склоне. Предупреждали их, что нехорошее место выбрали, так не послушались. С тех пор о них ни слуху ни духу…

— Может, они и нынче там живут припеваючи, никто ж проверять не ходил! — прервал старого воина гвардеец с черными, лихо закрученными усиками.

— Оно конечно, да ведь не бывает так, чтобы сосед о соседе семьдесят лет слыхом не слыхивал. Соли, меди, железа, ещё чего — должно же им занадобиться, верно я говорю? ан нет. Вот и выходит, что пожрали их кротолюды.

Сидящие у костра переглядывались, напряженно и опасливо всматриваясь в обступившую со всех сторон тьму. Руки сами собой потянулись к амулетам, зачертили в воздухе охранительные знаки.

— Пропадают люди, ох пропадают… — промолвил один из гвардейцев испуганным шепотом. — У меня братан, кузнец, ушел за сырец-травой на гору — сколько поколений ею на восточных отрогах запасались, для закалки стали первое средство, — так до сих пор по нему вдова убивается. А прошло уж лет восемь-девять.

— У меня вот тоже пяток лет назад поручники в этих местах сгинули, — подал голос Плосконосый. — Проведали, что тут где-то древний город прежде был, и айда сюда. Я тогда порубанный лежал, не то б тоже с ними увязался.

— Верно говорят — от судьбы не уйдешь. Не в тот раз, так в этот с кротолюдами свидишься.

— А возвращаются ли когда те, кого в недра Гангози спускают, или не бывало такого? — спросила Дагни, все это время безучастно теребившая подол застиранной юбки.

— Так ведь это как сказать, — снова вступил в разговор пожилой воин. — Обратно в Исфатею-то им пути нет, а одного видали вроде не то в Хануге, не то в Эостре.

— Как же кротолюды живут под землей, как дышат? В старых шахтах обосновались или сами ходы копают?

— Сказывают, целый город там кротовый отрыт. Норы, норы, вся гора будто сыр прогрызена, а дышат… Дышат они как люди, питаются корешками, жуками всякими, червяками, человечинкой, если попадется, не брезгуют. Детишек же своих в яйцах откладывают, будто птицы или змеи.

— А мне говорили — они, как свиньи, по дюжине за раз кротолюдиков приносят.

— Если за раз столько, их и не прокормить, не может такого быть!

— Коли не все выживают, может. И людей они похищают, потому как детенышей их человечьей кровью выкармливать надо. Им наша кровь заместо молока материнского — знай соси из живого, вот и не убивают на месте-то.

— Ох, изверги! — ахнула Дагни. — Да как же Небесный Отец таких злыдней терпит, зачем создал?

— Об этом разное говорят. Будто и не создавал их Даритель Жизни вовсе, а сами они, как черви в гнилом мясе, в горе этой завелись.

— Нет, нет, истинно их Отец Небесный сотворил. Для охраны серебра, людям корыстным для устрашения.

— Ну уж это ерунда! Много рудокопам корысти в серебре том было? Не слыхивал я что-то, не припомню, чтобы из них кто в унгиры выбился!

— А мне вот старый книгочей рассказывал, что некогда в горе этой построен был Заморскими Колдунами подземный город, — вмешался в разговор неслышно подошедший после обхода часовых командир полусотни. — Будто множество всяких городов и замков они на нашем материке заложили и творили в них всевозможные злодейства. А как наслал Небесный Отец на Землю Колдунов Великое Внешнее море да покончил с ними, так и принялся искоренять их потомков и последышей. Кого как покарал, а тех, что в Гангози схоронились, в кротолюдов превратил.

— Может, так оно и было, — потупил глаза пожилой воин, — но все ж не перемерли кротолюды, а, напротив, силу забрали. Мало того что людям с ними не сладить — ушли рудокопы-то из Гангози, — так, говорят, твари эти даже вишу — подземных зверей — приручить сумели. Разводят стадами, и ездят на них, и доят их, и на мясо забивают.

— Тебя послушать…

— Что же это за звери такие? Слышал я на севере про вишу, но уж больно чудные истории.

— Звери это огромные, в почве живущие. Роют они рогами ходы и тоннели, открывают ключи, очищают источники подземные и тем самым наполняют реки и озера водой. Роста они громадного и зовутся «мышами, которые прячутся», потому как если выберутся на поверхность земли погожим днем, тут же от солнечных лучей и издохнут.

— Ох и силен ты, Рагул, сказки сказывать! — засмеялся командир полусотни, хлопая пожилого воина по плечу. — Всю ночь небылицы готов плести! Однако время позднее, пора на покой.

— Эти сказки бывалые люди сказывали, так что правды в них больше вымысла! Но время и верно позднее, — ворчливо согласился Рагул, подымаясь от костра. Начали расходиться и остальные гвардейцы.

— «На покой пора»! — повторил Мгал сердито, пытаясь поудобнее устроиться у едва теплящегося костерка. — Боюсь, как бы завтра кое-кому из нас навеки не упокоиться!

Услышанные им рассказы о кротолюдах не обнадеживали, и заснул северянин с самыми скверными предчувствиями, причем больше всего тревожили его почему-то слова Батигар о том, что он не должен обнажать меч в недрах Гангоэи.

Когда Мгал проснулся, солнце уже осветило верхушки утесов, но круглая каменистая площадка, на которой отряд провел ночь, была ещё погружена в предутренний сумрак.

— Подъем! — вторично воззвал командир полусотни, и пронзительный звук рожка разбудил далекое многоголосое эхо.

— Эк ведь ему не спится! — Плосконосый выругался и сплюнул в погасший костер.

Мгал промолчал. Глядя на далекую вершину Гангозй, темно-лиловым силуэтом выделявшуюся на фоне рассветного неба, он вспоминал мать, Менгера, приютившего его после перехода через Орлиный перевал кузнеца-дголя, Эмрика и Гиля. Как-то они там? Какая судьба ждет их и какую роль сыграет в ней кристалл Калиместиара? Короткая жизнь близится к концу, а жаль, он только-только начал входить во вкус…

Освеженные сном, гвардейцы собрались вокруг командира в ожидании приказаний, при этом большинство из них старались не встречаться взглядами с осужденными. Какие бы преступления те ни совершили, они все же люди, и перспектива отдать их на растерзание мерзким подземным тварям воинов не радовала. Командир полусотни, верно, угадал настроение гвардейцев и, чтобы не дать разгореться их сочувствию к приговоренным, решил поторопиться с приведением приговора в исполнение.

— Настало время совершить то, ради чего мы сюда пришли, — начал он хриплым от утренней прохлады голосом. — Бургок, возьми трех человек из своего десятка, укрепите веревки» на краю расщелины и проследите, чтобы они были достаточно длинными. Леонгир и кто-нибудь ещё с ним, принесите мечи для осужденных, факелы и огниво. А ты, Рагул, позаботься о еде и воде, да пригляди, чтобы сменили караульных, задали лошадям корм и свели их к ручью. — Отдав ещё несколько распоряжений, командир отряда обернулся к приговоренным: — Не взыщите, но мешкать нам недосуг, к вечеру мы должны быть в Исфатее. Поедите на дне расщелины, вместе с мечами и факелами мы спустим Вам кое-какую снедь и бурдюк с водой. Вам-то все равно, где закусывать, а нам до жары надо преодолеть хотя бы треть пути к городу.

— Конечно, скакать по такой, как вчера, жаре — одно мучение, — простодушно подтвердила Дагни.

Командир полусотни благодарно улыбнулся ей и, неуклюже переваливаясь, стал подниматься по едва заметной тропинке между утесами. Осужденные, в окружении гвардейцев, молча двинулись за ним.

Расщелина, на краю которой Бургок и его расторопные помощники уже успели закрепить веревки, представляла собой широкое и длинное ущелье, пересекавшее Гангозй с юга на северо-восток и тянувшееся в обоих направлениях насколько хватало глаз. Отвесные стены его исчезали в густом сизо-сером тумане, из которого тут и там вздымались узкие и острые, как кинжалы, блестевшие от росы вершины скал. Определить глубину ущелья не было никакой возможности, однако Мгал отметил, что веревки достигали в длину по меньшей мере полторы сотни шагов каждая.

— Ну что ж, все готово, — проговорил командир отряда, внимательно осмотрев крепления веревок и сложенные на краю расщелины узлы. — Никто из нас не знает наверное, что ждет вас внизу. Мы не можем дать совет, в каком направлении лучше двигаться, и потому нам, перед тем как выполнить свой долг, остается лишь ещё раз пожелать вам удачи. Кто хочет первым начать спуск?

— Я, — сказал Плосконосый и сделал шаг вперед. Грабитель храмов подождал, пока гвардейцы отсоединят его от цепи, сковывающей остальных осужденных, и проденут под мышки веревочную петлю, после чего с легким недоумением спросил:

— Вы что же, так и будете спускать меня в кандалах?

— Да. Ключ от них ты возьмешь в свертке с едой. Мы пришлем его последним. Есть у тебя какие-нибудь пожелания или поручения?

— Глоток нагыра, если можно. Кротолюды-то меня им вряд ли попотчуют, — криво ухмыльнулся Плосконосый.

— Возьми мою флягу, — предложил один из гвардейцев.

— Спасибо, друг, но это уже лишнее. — Плосконосый сделал несколько больших глотков и осипшим голосом скомандовал: — Давай, ребята, опускай!

Голова его скрылась в расщелине, и четверо воинов, упершись ногами в выступ скалы, начали медленно травить веревку. Все затаили дыхание, однако не успели гвардейцы отдать и четверть расчетной длины, как веревка вдруг резко дернулась и обвисла. Снизу донесся затихающий крик и глухой удар.

— В чем дело? Что это?! Что случилось?

Воины рывками стали выбирать веревку, а командир полусотни, жутко осклабившись, предупредил:

— Бургок, если веревка была гнилая, следующим в расщелину отправишься ты!

Воин, ответственный за длину, прочность и крепление веревок, побледнел — слова командира, как правило, не расходились с делом — и заплетающимся языком прошептал:

— Клянусь, веревка была совершенно целой!

— Обрезана, обрезана! — в один голос закричали его товарищи, едва конец веревки показался над краем расщелины. — Плосконосый не захотел достаться на обед кротолюдам и сам перерезал ее!

— Обломок кинжала, спрятанный в лохмотьях, избавил его от страхов и приблизил вечный покой, — заметил пожилой воин. — Он решил обмануть судьбу и во второй раз избегнуть встречи с кротолюдами. Встречи он избежал, но вот удалось ли ему при этом обмануть судьбу?

— Это ты дал ему нож, Рагул? — Лицо командира полусотни потемнело от прилива крови.

— Как можно?! — притворно изумился Рагул и мгновением позже спокойно признался: — Да, я. Быть может, ты и меня собираешься отправить в расщелину?

Командир отряда стиснул кулаки и отвернулся, а когда гвардейцы и осужденные вновь смогли увидеть его лицо, на нем не было заметно и тени волнения.

— Кто следующий?

Готоро исчез в расщелине без лишних слов, попросив напоследок, чтобы гвардейцы не мешкали со спуском мечей. Следом за ним в веревочную петлю залез Вислоухий и, прихватив флягу, которую не пожелал взять с собой Плосконосый, скрылся в туманной глубине.

Оба благополучно достигли дна и отцепили веревки. Наступила очередь Дагни и Мгала, причем женщина пожелала, чтобы ей предварительно завязали глаза какой-нибудь тряпицей, поскольку она с детства боится высоты.

— Ты остался последним, — обратился командир отряда к северянину. — Что мы можем сделать для тебя?

Мгал помедлил в нерешительности, потом подал знак «спускайте». Командир полусотни поднял руку в прощальном приветствии, и северянин ощутил запоздалую симпатию и сочувствие к этому человеку, вынужденному выполнять противные его натуре приказы.

В следующие мгновения перед глазами его заскользила влажная буро-голубая поверхность скалы в черных и рыжих потеках, исчерченная сетью трещин, покрытая пятнами грязно-зеленого лишайника. Затем его развернуло лицом к центру расщелины, и он, словно в серебристо-серый кисель, погрузился в пелену плотного тумана.

Сначала Мгалу показалось, что он вот-вот захлебнется, в глазах потемнело, в висках забухали тяжкие молоты, но удушье тут же прошло. Полосатый, похожий на слоеный пирог, туман начал редеть. Мгал ударился локтем о какой-то выступ и услышал предостерегающий крик:

— Подожми ноги!

Северянин последовал совету и пружинисто опустился на широкий каменный уступ, где уже стояло трое осужденных.

— С прибытием! — весело приветствовал его Вислоухий, помогая освободиться от веревочной петли. — Все в сборе, теперь подождем, пока нам спустят факелы и прочее обещанное добро.

— Подождем, — согласился Мгал и, чтобы проверить возникшее у него при спуске чувство, задрал голову вверх. Как он и предполагал, стена имела небольшой обратный уклон, то есть нависала над площадкой, приютившей осужденных. Убедившись, что подняться по ней невозможно, северянин подошел к краю уступа и заглянул вниз, но сгущавшийся локтей через пятьдесят сумрак не позволил разглядеть дно пропасти, в которую рухнул Плосконосый.

— Долгонько ему пришлось лететь, лучше бы нам поискать другой путь к спасению. — Вислоухий, склонившийся рядом с северянином, точно угадал его мысли.

— Да, забираться так глубоко нам вроде бы ни к чему.

Мгал увернулся от спущенного сверху узла с мечами и факелами и, предоставив Готоро отвязывать его, продолжал осмотр ущелья.

Противоположной стороны расщелины не было видно, и, значит, о ней можно было на время забыть. Оставался только послуживший им временным прибежищем уступ. Ширина его не превышала пяти шагов, и к северо-востоку он заметно повышался.

— Пока вы принимаете второй узел, я попробую посмотреть, не удастся ли нам тут пройти, — предложил северянин. Вислоухий склонил в знак согласия голову.

Теперь уже Мгал не сомневался, что те, кто придумал такую странную замену смертной казни, имели представление о недрах Гангози и знали, что выбраться из этого ущелья нелегко, однако он все же испытал некоторое разочарование, обнаружив, что шагов через сто уступ заканчивается обрывом.

— Стало быть, хотим мы того или нет, путь у нас один — по уступу на юг. Там-то нас, по-видимому, и встретят кротолюды. И все же спускаться вниз, вслед за Плосконосым, — дело ещё более безнадежное, — пробормотал Мгал себе под нос, возвращаясь к товарищам, которые уже успели распаковать оба узла, избавиться от кандалов и вооружиться мечами.

— Оружие скверное, но вот еды целых три сумы. О, да тут и фляга есть! — радостно сообщил Вислоухий, закончив изучение одной из котомок.

— Лучшего приговоренные к съедению и не достойны. — Мгал поморщился, взвешивая на руке плохо сбалансированный меч, и принялся снимать кандалы.

— Плохой ли, хороший — а коровенку за такой на базаре выменять можно. — Дагни любовно погладила зазубренное серое лезвие. — Посечен маленько, а так-то, что ж, грех жаловаться.

Освободившись от кандалов, Мгал предусмотрительно сунул их в одну из сумок, порадовался, глядя на длинную веревку, которую Готоро наматывал на согнутую в локте руку, — не пожалел командир полусотни табельного снаряжения, знал, что в горах может пригодиться, — и спросил:

— Сейчас перекусим или сразу в путь двинемся?

— В путь. Пожрать всегда успеем, сначала надо осмотреться, — решил за всех Вислоухий. Он был самым старшим из осужденных и, судя по всему, решил взять руководство исходом из недр Гангози в свои руки.

Мужчины, не сговариваясь, повесили на плечи котомки с провизией и разобрали факелы. Вислоухий, подтянув истертый ремешок на драных шароварах, заправленных в сбитые порыжевшие сапожки, критически осмотрел свой маленький отряд и ткнул в Мгала пальцем:

— Пойдешь замыкающим.

После этого он, вскинув два факела на левое плечо и держа обнаженный меч в правой руке, зашагал по уступу. За ним двинулся Готоро, потом Дагни. Северянин, как ему и было поручено, замыкал шествие.

Время, казалось, остановилось в Гангози, и Мгал не мог определить, как долго они уже идут по уступу, то сужавшемуся до нескольких локтей, то расширявшемуся до десяти—двенадцати шагов. Иногда камень под ногами становился мокрым и скользким, и двигаться вперед приходилось с величайшей осторожностью; порой же почва начинала слегка пружинить, и северянин замечал бледные ростки каких-то хлипких растеньиц, семена которых чудом попали в углубления, веками заполнявшиеся каменной пылью, песком и землей, и дали всходы.

Туман постепенно рассеялся, однако Мгал чувствовал: вокруг становится все темнее и темнее. Этому могло быть два объяснения: или уступ, по которому они идут, медленно, незаметно понижается, или смыкаются стены ущелья над их головами. И то и другое было одинаково неприятно, поскольку означало, что скоро осужденные окажутся в полном мраке и им придется зажечь факелы. Впрочем, выбора у них все равно не было, и они продолжали идти вперед, изо всех сил тараща глаза и придерживаясь руками за стену, служившую им единственным ориентиром.

Они шли, шли и шли, и Мгалу уже стало казаться, что конца этому шествию обреченных не будет, когда Вислоухий неожиданно остановился:

— В стене есть какой-то лаз!

— Лаз?

— Что-то вроде тоннеля или коридора. Давайте-ка осмотрим его.

— Да, да, давайте отдохнем и зажжем хотя бы один факел. — Не дожидаясь ответа, Дагни опустилась на корточки и устало привалилась к скале.

Вислоухий ударил кресалом и принялся раздувать затеплившиеся на труте искорки. Мрак сгустился, со всех сторон обступил осужденных, которые невольно придвинулись ближе друг к другу. Отчаяние шевельнулось в сердце Мгала, он впервые с пронзительной ясностью понял, в каком безнадежном положении они оказались. Страх мягкими мохнатыми лапками коснулся спины, сдавил горло, но тут факел вспыхнул, и северянин, смахнув ладонью холодный пот со лба, взял себя в руки. Он даже нашел в себе силы ободряюще улыбнуться Готоро, тело которого сотрясала крупная дрожь.

— Нет ничего страшнее, чем ожидание смерти во мраке и со связанными руками. Но у нас есть факелы и мечи. Кто, жабья слюна, сказал, что мы легкая добыча?! И кто сказал, что выхода из недр Гангози не существует?! — рявкнул северянин нарочито громко, и обрывистое, гулкое эхо раскатило его слова по ущелью, превратив их в боевой клич. В глазах Вислоухого мелькнула ярость смертника, и он хрипло прокаркал:

— На свету и во тьме я буду защищаться до последнего, и эти кротолюды или людодавы, кем бы они ни были, дорого заплатят за каждую каплю нашей крови. Побольше мужества, и мы выйдем из проклятой горы, клянусь своими ушами!

Вызывающие крики Мгала и Вислоухого приободрили их спутников, дрожь, охватившая Готоро, унялась, и даже Дагни потянулась к брошенному было мечу. Между тем расщелина в свете разгоревшегося факела приобрела таинственный и зловещий вид: уступ сделался ещё уже, пропасть справа ещё черней и бездоннее, нависающая слева скала, казалось, готова рухнуть и раздавить пришлецов из солнечного мира, а круглый ход в ней напоминал разверстую пасть, из которой тянуло холодом и сыростью.

— Похоже, лаз выточен подземным источником, — сказал Вислоухий, поднося чадящий, потрескивающий факел к краю отверстия и опасливо заглядывая внутрь.

— Нам нет смысла менять направление. — Мгал достал из заплечной сумки бурдюк с водой и протянул его Дагни, которая усиленно облизывала пересохшие губы. — Мне кажется, лучшее, что мы можем сделать, — это продолжать путь по уступу.

Готоро уселся рядом с Дагни и принялся извлекать из своей сумы нехитрую снедь, всем своим видом показывая, что ему совершенно все равно, идти ли вперед вдоль расщелины или воспользоваться открывшимся лазом.

— Тогда продолжим путь по уступу, — подумав, согласился с северянином Вислоухий. — Я тоже не горю желанием лезть в эту нору.

Лезть в нору тем не менее пришлось. Наскоро поев и утолив жажду, осужденные снова двинулись по уступу, но слабый наклон его, о котором раньше северянин лишь догадывался, стал быстро увеличиваться и вскоре закончился столь крутым обрывом, что спуститься по нему можно было только с помощью веревки. После непродолжительных колебаний Мгал вызвался опробовать этот путь и убедился, что длины веревки не хватает, чтобы добраться до конца обрыва.

— Выбор у нас не велик, — подытожил результаты разведки Вислоухий, — расположиться здесь и дожидаться смерти от голода и жажды либо вернуться и посмотреть, куда ведет тот проход.

Сначала в круглом, похожем на трубу тоннеле идти можно было лишь пригнувшись, затем стены его раздвинулись, пол начал повышаться, и путники вздохнули с облегчением. Дважды тоннель пересекали узкие низкие лазы, протиснуться в которые взрослый человек не смог бы при всем желании, а потом, неожиданно для всех, извилистый ход закончился гигантским высоким залом.

— Смотрите! Порази меня молния Небесного Отца, если это не пещера алмазов! — Вислоухий визгливо захохотал, и факел в его руке описал огненную дугу.

— Что это?! — тихо ахнула Дагни.

Готоро издал какой-то нечленораздельный горловой звук, а северянин, сделав шаг назад, застыл, пораженный открывшимся перед ним зрелищем.

Просторная пещера была пронизана слабым разноцветным сиянием. Его испускали стены, потолок, с которого спускались мерцающие сосульки длиной в человеческий рост; пол был ровный, будто отлитый из волшебно искрящегося стекла, и лишь звук падающих в воду капель указывал на то, что осужденные очутились на берегу подземного озера.

— Вода, много воды, это замечательно, но стены… Неужели и правда драгоценные камни?.. — сдавленно пробормотал Вислоухий. Дрожащей рукой поднес факел к ближайшей стене, и сказочный грот потряс стон разочарования: — Мох! О Даритель Жизни, да это же обычный дрянной мох! Хо-о-о!..

— Мох? — Мгал прикоснулся пальцем к облепившим камень кажущимся белесыми в свете факела нитям. — Ну да, раз есть влага… Постойте, так, выходит, шли-то мы по стоку! Когда в сезоны дождей озеро выходит из берегов, избыток воды стекает по нему в расщелину. И если, конечно, озеро это питают не подземные ключи, в стенах его должны быть ходы, по которым вода поступает сюда с поверхности… Эй, Вислоухий!

— Мох… Всего лишь мох… Я никогда не верил в сказки о подземных сокровищах, и все же… — шептал грабитель храмов, уныло ковыряя пальцем стену. Видя, что на Вислоухого надежды мало, Мгал ещё раз оглядел мерцающий таинственными огнями зал. По обрамлявшему озеро бордюру из камней можно обойти всю пещеру и как следует осмотреть её стены. В их каменных складках наверняка есть стоки, несущие сюда дождевые воды со склонов горы. Отыскать их — значит получить шанс выбраться отсюда. Быть может, единственный верный шанс.

— Дай-ка факел. Э-э, да он уже догорает, придется зажечь новый. А вы, — обернулся северянин к безучастно стоявшим Готоро и Дагни, — следуйте за мной. Очень может статься, что гибель в горе от голода и жажды, равно как и встреча с кротолюдами, минует нас.

Прыгая с камня на камень, Мгал с горящим факелом в . руке двинулся вдоль озера, пристально вглядываясь в неровности стен и потолка пещеры. Ему попадались узкие глубокие трещины, мелкие отверстия с рваными краями, тупиковые углубления, только на первый взгляд напоминавшие водосток, — не то, все не то… Между крупными камнями стояла похожая на черное зеркало вода, и, уловив в ней какое-то движение, Мгал, заинтересованный, опустил факел. От отвращения, волной подступившего к горлу, он едва не соскользнул с камня — грязно-белая рыбина пялила на него из глубины свои огромные слепые глаза, из которых, словно черви, вылезали два длинных извивающихся уса.

— Тьфу ты, жуть какая! Хуже смертогрыза гадость! — выругался Мгал и, оглянувшись, махнул факелом, призывая товарищей поторопиться. Окрыленный надеждой отыскать внешний водосток, по которому можно было бы подняться на поверхность, он так заторопился, что значительно обогнал Готоро, Дагни и Вислоухого, бросившего свой потухший факел в озеро. Теперь, вынужденные двигаться чуть ли не вслепую, они отставали от него все больше и больше.

Подождав товарищей, Мгал, рассудив, что четыре пары глаз лучше одной, поделился с ними возникшей у него надеждой, и осужденные, воспрянув духом, уже все вместе продолжали поиски водостока. Они оступались, в кровь обдирали руки и ноги, обшаривая каждую неровность стен, падали в воду, снова и снова ахали от радости и ругались от разочарования, пока наконец Дагни торжественно не провозгласила:

— Вот он! Это я, я его нашла, идите сюда, глядите!

Да, это, без сомнения, было то, что нужно. Они почти завершили обход озера, и несколько раз им встречались норы со сглаженными водой краями, но все они были слишком малы для человека. Этот же не только был достаточно широк, но и уходил вверх под достаточно пологим углом.

— Туда мы пролезем, а если он потом сузится, как выбираться будем? — спросил Вислоухий, начиная приходить в себя от потрясения, испытанного им на пороге мерцающей пещеры.

— Как-нибудь выберемся, — пообещал Мгал легкомысленно, заглядывая в отверстие стока, пробуравленного некогда водой в мягких слоях породы.

— Надо прежде пополнить бурдюки, — внезапно вмешался Готоро, произнесший за последние двое суток не более десятка фраз. — Я попробовал, здешнюю воду пить можно.

Мгал поежился, вспомнив отвратительную бледную рыбину, но вынужден был признать правоту их молчаливого спутника.

Новый водосток имел чуть вытянутое по вертикали овальное сечение, пол и стены его были сглажены потоками воды, и первое время идти по нему оказалось даже приятно. Затем уклон стал увеличиваться, а отверстие сужаться, — впрочем, не так сильно, как опасался Вислоухий, хотя путникам и пришлось встать на четвереньки.

Передав свою котомку и запасной факел Дагни, Мгал, держа зажженный факел в правой руке, а меч в левой, пробирался первым по узкому, время от времени делавшему плавные повороты проходу. Несмотря на то что все вроде бы шло пока как надо, северянина не покидало чувство щемящей тревоги, пришедшее на смену радости, вызванной догадкой, посетившей его на берегу подземного озера и обнаружением Дагни нового водостока.

Мгал почти физически ощущал давление огромной толщи горы, готовой в любую минуту осесть и раздавить его. Ему чудилось, что он замурован в каменном мешке, и порой чувство это становилось столь острым, что спирало дыхание, и лишь вид продолжавшего как ни в чем не бывало гореть факела немного успокаивал его — воздуха для дыхания хватает. Но хуже всего было то, что догадка по поводу водостока перестала казаться ему столь уж удачной. Они двигались вглубь горы по единственно возможному и, стало быть, наверняка известному кротолюдам пути — то есть сознательно лезли в приготовленную людоловку, и избежать этого не было никакой возможности.

Все, наверное, так и было, но общую картину нарушала единственная неясность: какой интерес связывает Бергола с кротолюдами? В существовании такой связи Мгал уже не сомневался и, если допустить разумность кротолюдов, мог бы, пожалуй, с уверенностью утверждать, что в обмен на осужденных, которых скорее всего не съедают, а превращают в рабов, и, вероятно, ещё за кое-какие услуги Владыка Исфатеи получает серебро, добытое хозяевами горы и выдаваемое им потом за драгоценный металл, вываренный мастером Донгамом из обычной глины.

— Эй, ты что там, заснул? — послышался снизу недовольный голос Вислоухого. — Что случилось?

— Все в порядке. — Мгал тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и полез вперед.

Тоннель, по которому они поднимались, привел их в большую полукруглую пещеру, в стенах которой, после беглого осмотра, путники обнаружили целых три стока, собиравших, по-видимому, воду с достаточно удаленных друг от друга склонов Гангози. Трудно было предположить, что подобный водосборник мог образоваться сам собой, без участия человеческих рук, однако Мгал не стал обращать на это внимание своих товарищей, слишком утомленных для того, чтобы задумываться над подобными вопросами. Все они, включая Вислоухого, уверовали в то, что северянин сумеет вывести их из горы, и вряд ли имело смысл развеивать подобные настроения. Учитывая сложившуюся обстановку, Мгал принял беззаботный вид и предложил поесть, отдохнуть и только после этого продолжать путь наверх.

Предложение было дружно одобрено, а веру в прозорливость и счастливую звезду северянина укрепила сделанная Готоро находка — полустертое изображение стрелы над отверстием одного из водостоков. Значок этот, указывавший на то, что прежде здесь уже проходили люди, настолько взбудоражил Дагни и Вислоухого, что они готовы были немедленно двигаться дальше.

— Если не будем задерживаться, никаким кротолюдам нас не сыскать и не догнать, а отдохнем уж на свежем воздухе, — радостно потирая руки, убеждал товарищей грабитель храмов. — На склонах Гангози, конечно, не так уютно — то холодно, то жарко, — но все же, поверьте, и пища покажется там сытнее, и вода вкуснее, чем здесь.

Мгал не разделял оптимизма Вислоухого, напротив, он был убежден, что стрела, выцарапанная на стене пещеры, как раз и подтверждает наличие ловушки, но спорить не стал, настояв лишь на том, что надо хоть немного перекусить и отдохнуть. Без сомнения, попытка осужденных воспользоваться каким-либо другим ходом тоже предусмотрена, и лучше не тратить попусту силы на игру, результат которой заведомо предрешен.

После короткого отдыха маленький отряд снова пустился в путь. Идти по отмеченному стрелой тоннелю было легко — слабый уклон и достаточная высота его позволяли двигаться • быстро и не пригибаясь, и Мгал, снова вставший замыкающим, уже начал подумывать, что подозрения его и дурные предчувствия не подтвердятся; по приблизительным прикидкам, до поверхности земли оставалось совсем немного, когда Вислоухий остановился и удивленно сказал:

— Гляньте-ка, здесь ещё один ход! Вот уж истинно говорят, что гора эта изъедена кротолюдами, как трухлявое древо.

Мгал заглянул в темное отверстие нового тоннеля и скорее почувствовал кожей, чем увидел или услышал присутствие чего-то живого. Не колеблясь, сделал десяток шагов вперед, сторожко выставив перед собой обнаженный клинок.

— Куда ты?! Возвращайся, незачем нам забираться туда! — окликнула его Дагни. К ней присоединился Вислоухий, и северянин повернул назад, пожалев, что не догадался захватить с собой горящий факел. Он готов был поклясться, что какая-то тварь, испуганная возгласом молодой женщины, бросилась в дальний конец тоннеля, но говорить об этом не стал — теперь это уже не имело значения.

— Вперед, вперед, скоро будем на поверхности! — Вислоухий зашагал дальше, высоко держа факел над головой. — Ого, ещё один ход!.. О, я уже чую запах травы…

«Ход спереди, ход сзади — самое время людоловке захлопнуться. Но трава… Откуда на склонах Гангози взяться траве и кому придет в голову её там косить?» Мгал тоже ощутил запах подсыхающего сена, однако донесся он почему-то не спереди, а сзади.

— Как хорошо-то! Я уж и не чаяла, что выберемся… — послышался откуда-то издалека счастливый голос Дагни.

Ноги северянина вдруг налились свинцом, он отчаянно замотал головой, пытаясь стряхнуть навалившуюся на него сонную одурь. Вот оно, то, о чем рассказывал Гиль, — запах, от которого людей валит в сон и их можно складывать подобно снопам. Но он ещё в силах постоять за себя и за всех тех, с кем свела его судьба в этой проклятой горе! Мгал отвернулся от слабого света факела Вислоухого, факела, горевшего, судя по всему, уже на полу, и сделал на негнущихся ногах шаг, другой…

Он готов был встретиться лицом к лицу с любым противником, но в ушах его внезапно прозвучало напутствие Батигар, призывавшей не обнажать меча в недрах горы. Очевидно, совет младшей принцессы из рода Амаргеев крепко засел в мозгу Мгала, потому что даже сейчас, будучи в полубессознательном состоянии, Мгал сумел каким-то внутренним чутьем понять и принять заключенную в нем правду. Нехотя бросил северянин меч и, не сопротивляясь более накатывавшим на него радужным волнам беспечности, опустился на каменный пол тоннеля. На душе стало легко и спокойно, и удивило Мгала лишь то, что появившиеся из мрака значительно больше походили на обычных людей, чем на маленьких мохнатых кротолюдов с кривыми ногами, цепкими руками и глазами, горящими желтым огнем.

Глава четвертая

В НЕДРАХ ГАНГОЗИ

Дверь, набранная из толстых, тесно пригнанных брусьев, беззвучно отворилась, и в комнату вошли три человека. Все трое были одеты в короткие, непомерно широкие в плечах куртки с жесткими стоячими воротниками, узкие темные штаны и низкие, явно сделанные на исфатейский манер сапожки с тупыми носами. Двое из вошедших держали в руках короткие, утолщающиеся к рукояти металлические трубки — вероятно, оружие, — и от всех троих исходило голубоватое свечение, подобное тому, которое излучали стены, потолок и пол лишенной иного освещения комнаты, такое же, как испускали руки и ноги самого Мгала.

— С пробуждением в недрах Горы, — после короткого молчания произнес самый старший из вошедших, заметив, что северянин, хотя и поднялся навстречу им со своего низкого ложа, первым начинать разговор не намерен.

— Спасибо, — коротко ответствовал Мгал, продолжая рассматривать хозяев горы. Кожа болезненно-белая, длинные до плеч волосы неопределенного серо-бурого цвета, но самое удивительное — это глаза, занимающие по меньшей мере треть лица.

По обстановке комнаты, в которой он проснулся, посуде, питью, пище, заботливо прикрытой и оставленной на деревянном столике у изголовья его ложа, Мгал догадался, что ему предстоит иметь дело с людьми, и все же приятно было убедиться в этом собственными глазами. Что же касается огромных глаз его посетителей, то, если они большую часть времени проводили в подземном мраке, удивляться тут нечему. Кому-то такие большеглазые лица могли даже показаться красивыми.

— Мое имя Ртон, — представился старший, пришедший без оружия, и сделал шаг вперед. Ростом он был не ниже северянина, но, несмотря на плечистую куртку, выглядел более тщедушным. — Я уже виделся с твоими товарищами и теперь хочу побеседовать с тобой. — Ртон говорил без акцента и слова произносил правильнее северянина, — по-видимому, наречие южан было его родным языком.

— Мои товарищи живы и здоровы?

— Конечно. Им ничто не грозит, и они рассказали о тебе кое-что интересное. Ты проник в святилище Амайгерассы, чтобы похитить кристалл Калиместиара?

— Да, — неожиданно для самого себя сказал Мгал. — Я проник в храм Дарителя Жизни, чтобы взять кристалл. Ключ от сокровищницы Маронды никогда не принадлежал роду Амаргеев.

— Ах даже так! — Ртон слегка склонил голову набок, подобно петуху, готовящемуся клюнуть приглянувшееся ему зерно. — Значит, ты считаешь, что ключ от сокровищницы Маронды волен взять каждый, кто намерен воспользоваться знаниями древних?

— Каждый, кто может его взять, — уточнил Мгал, с интересом разглядывая суровое лицо своего собеседника. «Лет ему этак пятьдесят, и человек он явно не последний среди обитателей горы».

— «Каждый, кто может взять»… — повторил Ртон, не спуская с Мгала огромных, пугающе-неподвижных глаз. — Рассуждение кощунственное, но вполне в духе времени. — Он повернулся и Сделал сопровождающим знак удалиться. — Итак, ты проник в святилище, но завладеть кристаллом не сумел. Это сделал кто-то из твоих сообщников?

— Из моих друзей.

— И ты сможешь отыскать этих друзей, если попадешь в Исфатею?

— Мм-м-м… Если я вернусь в Исфатею, то меня скорее всего незамедлительно казнят и… Во всяком случае, моим друзьям будет легче разыскать меня, чем мне их. — Мгал почувствовал, что судьба его зависит от этого разговора, и слегка заострил тему, пытаясь понять, чего же от него ждет большеглазый. — Однако даже если кристалл и попадет когда-нибудь в мои руки, я вовсе не намерен возвращать его на прежнее место или отдавать кому-либо.

— Этого, пожалуй, и не потребуется. — Ртон опустил голову и надолго замолчал. — Похититель кристалла Калиместиара вряд ли уживется в Горе, и в то же время грех не попытаться извлечь пользу из его возвращения в Исфатею… — пробормотал наконец большеглазый, словно позабыв о присутствии Мгала. — Придать возвращению в город выбравшегося из Горы преступника скандальный характер не составит особого труда, и, поскольку друзья его легко овладеют секретом Жезла Силы, результаты такого «посольства» могут превзойти все ожидания. Но даже если этого не случится, в Исфатее они все равно не задержатся, а как только кристалл окажется вне города, у нас будут развязаны руки и Бергол примет наши условия…

Ртон поднял голову и снова вперил в северянина неподвижный взгляд. Тонкие губы его сложились в жесткую улыбку, и, подводя итог каким-то своим, непонятным Мгалу, соображениям, он сказал:

— Я сообщу о тебе остальным Хранителям Горы. Думаю, ты именно тот человек, который нам нужен… — И, заметив, что северянин хочет что-то спросить, добавил: — Твое заключение, я полагаю, не будет долгим, скоро ты сможешь задать все интересующие тебя вопросы и получить ответы на них. Надеюсь, ты многое сумеешь узнать и понять, прежде чем предстанешь перед Хранителями Горы и они примут относительно тебя окончательное решение.

Как и предсказывал Ртон, заключение Мгала оказалось недолгим. Сообщил ему об освобождении пришедший без охраны высокий хрупкий юноша с медленной речью и огромными печальными глазами, в глубине которых стояла безысходная стариковская тоска.

— Меня зовут Фалигол, я — Вопрошатель Сферы, — представился он и, жестом руки остановив готового задать вопрос Мгала, неторопливо продолжал: — Хранители Горы выслушали Воспитателя людей Ртона и поручили мне рассказать тебе обо всем, что тебя заинтересует, и показать тебе все, что ты пожелаешь увидеть. Тебя не задержат здесь надолго, а потому в твоих же интересах узнать как можно больше и не пытаться самовольно покинуть Гору.

Мгал изумленно уставился на юношу, стараясь проникнуть в смысл его чудных слов.

— Значит ли это, что я не пленник, а скорее желанный гость и что Хранители Горы заинтересованы, чтобы я задавал вопросы и получал на них правдивые ответы?

— Да. Тебе надо многое узнать, прежде чем ты отправишься на розыски сокровищницы Маронды.

— Что же хотят получить от меня взамен?

— Тебе предстоит отправиться в Исфатею и передать наше послание Берголу. Ты ведь говорил Ртону, что в городе либо сам сумеешь найти своих друзей, либо они разыщут тебя? Значит, путь твой и так лежит в Исфатею, и, вероятно, поручение Хранителей Горы не покажется тебе слишком обременительным.

— Это ловушка? Вы надеетесь схватить их и завладеть кристаллом Калиместиара? — спросил Мгал, бессознательно ощутив, что Фалигол не станет ему врать и всему сказанному им можно верить.

— Нам не нужен кристалл Калиместиара. Теперь, когда он похищен из святилища Амайгерассы, больше всего мы заинтересованы в том, чтобы его как можно скорее увезли из Исфатеи.

— Кто это «мы»?

— Жители Исфатеи и её окрестностей называют нас кротолюдами. — В первый раз за время разговора на лице большеглазого юноши отразились какие-то эмоции — он слабо улыбнулся. — Но сами себя мы зовем файголитами — обитателями Горы.

— Стало быть, никаких маленьких мохнатых тварей, выкармливающих своих детенышей человечьей кровью, не существует? Понятно… А скажи, что за голубое сияние исходит от всех окружающих предметов? Свечусь даже я сам, хотя прежде за собой такого не замечал.

— В твое питье добавляют специально приготовленный травяной отвар, позволяющий видеть во мраке.

— А серебро? Сначала я думал, что кувшин, миска и кружка, которыми я пользуюсь, оловянные, но потом понял, что это серебро, верно?

— Верно. Мы можем добывать его в огромных количествах из глубин, не доступных людям, и если бы род Амаргеев торговал с нами честно…

— Значит, вы поставляете серебро Берголу?

— Ты догадался об этом уже в Горе? Кстати, ваша группа затратила на дорогу значительно меньше времени, чем предыдущие, и Ртон сразу предположил, что в ней найдется человек, заслуживающий особого внимания.

— Вы обмениваете серебро на осужденных? — спросил Мгал, пропустив комплимент мимо ушей.

— Лишь малую толику. В обмен на серебро Бергол и его советники поставляют нам пищу, одежду, кое-какие инструменты — словом, все, в чем у нас возникает нужда.

— Но хлеб мне давали свежий, причем приготовленный так, как это принято на севере.

— У нас есть свои пекарни. Множество людей, принявших Законы Горы, работают на склонах Гангози: сеют хлеб, пасут стада. Среди них есть и северяне, так что каждый может питаться тем, к чему привык, тем, что ему больше по душе. Если хочешь, поднимемся на поверхность, и ты увидишь наше верхнее хозяйство. Если же тебя больше интересуют недра Горы, то сегодня начался очередной разлив Серебряного Ковша, и ты можешь посмотреть, что умеют наши мастера.

— Вряд ли ваши стада и поля сильно отличаются от тех, что мне доводилось видеть прежде, а вот как у вас поставлено серебряное дело, взглянуть было бы любопытно. Тем более что обычно кузнецы и рудознатцы не слишком охотно посвящают чужаков в тайны своего промысла.

— У нас нету тайн, — покачал головой Фалигол, — однако многое ты, несмотря на мои пояснения, скорее всего не поймешь. Хранители Горы будут говорить с тобой через три дня — за это время можно многое увидеть, но для того, чтобы по-настоящему разобраться в увиденном, недостаточно будет и нескольких лет.

— Ладно, веди, по дороге поговорим, — решил Мгал, которого уже начала раздражать медлительная речь и отсутствующий вид Фалигола.

— Куда ты поведешь меня сегодня? — приветствовал северянин своего флегматичного проводника. — В нашем распоряжении остался последний день, и я хочу, чтобы ты показал мне то, что считаешь главным в вашем подземном городе.

— Хорошо, твои пожелания совпадают с моими намерениями. Я сведу тебя в Хрустальный Чертог Посвященных. Но прежде исполню обещанное: ты увидишь своих товарищей — тех, с кем тебе пришлось плутать в недрах Горы. Ты ведь этого хотел, не так ли?

— Так, — подтвердил северянин и двинулся за Фалиго-лом по коридору, связывавшему жилые ячейки, расположенные на одном ярусе.

После двух дней, проведенных с Вопрошателем Сферы в подземном городе, голова северянина слегка закружилась. Порой ему казалось, что попал он в сказочный мир древних, а порой одолевали сомнения — не сон ли это: не могло всего этого быть на самом деле. Чего стоил, например, один Серебряный Ковш — настоящее серебряное озеро в огромной, полукруглой, выточенной из камня чаше, расплавленное при помощи торчащих из её дна стержней, разогревающихся от жара солнца. Но какое может быть солнце на глубине многих сотен шагов от поверхности горы? А разлив яростно клокочущего, сияющего, ослепительного, несмотря на защитные стекла для глаз, металла по формам и формочкам, крутившимся вдоль поочередно открываемых стоков на удивительных блестящих колесиках по не менее удивительным полозьям! А изумительно точные отливка и штамповка изысканных кубков, блюд, браслетов, колец и прочего ювелирного товара, выдаваемого в других городах караванщиками Бергола за изделия исфатейских мастеров! А колоссальные стволы шахт с тяжкими подъемными блоками, извлекавшими из бездонных глубин горы дробленой породы, измельчаемой затем в каких-то сложнейших мельницах едва ли не до пыли, просеиваемой через десятки сит и обрабатываемой вдобавок ядовитыми растворами в чудовищных чанах!..

Фалигол был прав: для того чтобы разобраться во всем этом, необходимы были годы. И не потому, что Вопрошатель Сферы что-то скрывал. Нет, и сам он, и файголиты, которые добывали руду, разливали серебро, управляли разогревом Серебряного Ковша; файголиты в масках, передниках и защитных стеклах — спокойные, дружелюбные, все как один громадноглазые — готовы были ответить на любой вопрос пришельца, да вот беда — чем более подробными были их разъяснения, тем непонятнее становилось происходившее перед его глазами.

Непонятной, впрочем, была не только работа ревущих, подобно разъяренным глегам, шипящих и скрежещущих механизмов, используемых при добыче руды и выплавке драгоценного металла. Непонятным было и устройство самого подземного города, располагавшегося многими ярусами в глубине горы-великана и более напоминавшего исполинский каменный улей. Из разъяснений Фалигола Мгал узнал, что тысячи ячеек, пробуравленных в толще скалы железными камнегрызами, соединены специальными отверстиями, предназначенными для подачи воды и воздуха, для удаления нечистот. Он бродил по межъярусным лестницам, поднимался и спускался на подъемниках, пронизавших гору. Заходил в огромные залы, куда каждый файголит мог прийти в определенное время и получить горячую пищу. Юноша с печальными глазами показал ему места отдыха и развлечений своих сограждан: бассейны для плавания, площадки для ритуальных танцев и представлений, расположенные на берегах полноводной подземной реки и в радужно мерцающих пещерах, не имеющих ничего общего с грязной норой, где растущий на стенах светящийся мох был принят Вислоухим за драгоценные камни. Многое из увиденного северянином приводило его в восторг, многое удивляло, но, несмотря на объяснения Фалигола, он так и не мог понять, как живет эта махина, управляемая из века в век Семью Хранителями Горы, каждый из которых отвечал за дело, в котором лучше всего разбирался, и готовил достойного восприемника.

Больше всего, однако, поражало Мгала то, что Фалигол действительно ничего не скрывает от него. Вопрос об усыпляющем оружии файголитов, с действием которого северянин познакомился в людоловке, вызвал у печальноглазого юноши улыбку, но не смутил его. Он привел Мгала к подвешенным в расщелинах изящным корзинкам-беседкам и объяснил, что на них его соплеменники спускаются в бездонные пропасти для охоты на гигантских ядовитых слизней, обитающих в скальных пустотах и необходимых файголитам для изготовления усыпляющего газа. Он показал северянину мастерские, где делается сонный газ и распыляющие его трубки, заметив кстати, что в сильной концентрации газ этот смертелен. Он рассказывал об оружии файголитов так же обстоятельно, как о машинах, грызущих камень, о подземных озерах, в которых обитатели Горы разводят водоросли, способные заменить хлеб и мясо, и о многом, многом другом, заинтересовавшем Мгала.

Впрочем, всего того, что увидел и узнал за это время, северянину было сразу не перечислить и не упомнить, и, следуя за своим провожатым в предвкушении ещё одного дня чудес, он испытывал нечто вроде пресыщения. Подобно голодающему, дорвавшемуся до еды, он попытался разом постичь и впитать все, что веками накапливали обитатели Горы, и теперь чувствовал себя не способным не только задавать вопросы, но и удивляться. Больше всего ему хотелось сейчас остаться одному и обдумать увиденное и услышанное, но два соображения удерживали Мгала от того, чтобы обратиться к Фалиголу с просьбой оставить его на сегодня в покое. Первое заключалось в том, что северянин понимал: ему удивительно, невероятно повезло и скорее всего ничего подобного в жизни он уже не увидит, и, Ртон был прав, надо суметь вобрать, впитать в себя как можно больше; обдумать же все, чему он стал здесь свидетелем, можно будет когда-нибудь потом. И второе: Мгал постоянно ощущал, что существует какое-то сродство, какая-то внутренняя связь между сокровищницей Маронды, кристаллом Калиместиара и этим городом в чреве Горы. Северянин мог поклясться, что интуиция не обманывает его, но что-то мешало ему спросить об этом Фалигола. Не то чтобы он чувствовал табу, а просто не хватало ему слов, умения сформулировать вопрос, и оставалось надеяться, что эта угаданная им взаимосвязь всплывет как-нибудь сама собой, не может не всплыть, надо только смотреть и слушать. Чем больше он увидит и услышит, тем больше вероятность того, что ему удастся поймать эту ускользающую нить, это очевидное на уровне подсознания родство, через постижение которого должно открыться что-то важное, быть может то самое, ради чего и занесла его судьба в этот город…

— Вот мы и пришли, — прервал размышления северянина Фалигол, выходя из подъемника.

Мгал последовал за ним. Поглощенный своими мыслями, он не заметил, как они вошли в подъемник, сколько ярусов миновали, и, беззвучно выругавшись, дал себе слово сосредоточиться и отложить всевозможные не относящиеся к настоящему моменту переживания и размышления до более подходящего места и времени.

Отворив одну из множества дверей в длинном коридоре, файголит, а следом за ним и Мгал вошли в маленькую комнатку.

— Сейчас ты сможешь посмотреть на своих товарищей, они проходят подготовку, обязательную для всех, кто хочет жить в подземном городе. Законам Горы их обучает знакомый тебе Ртон — лучший Воспитатель людей, один из Семи Хранителей Горы. Прошу тебя не шуметь и вообще не выдавать своего присутствия. Товарищи тебя все равно не увидят и не услышат, а Ртона во время работы лучше не отвлекать.

Мгал кивком подтвердил, что принял предупреждение к сведению, и прошел за Фалиголом в следующую дверь.

Они оказались на низком балконе, который опоясывал квадратный зал, рассчитанный человек на пятьдесят. Сейчас большинство скамей пустовало, и лишь на одной сидели три человека, в которых северянин без труда узнал Дагни, Вислоухого и Готоро. В пяти—семи шагах перед ними, в центре зала, было квадратное возвышение, по сторонам которого стояли четыре диска высотой в человеческий рост, с нанесенными на них черными и белыми делениями, напоминавшими деления солнечных часов, только расположенные значительно чаще. Три диска были неподвижны, четвертый же, находящийся прямо перед людьми, вращался, причем можно было догадаться, что состоит он из нескольких раздельных, наложенных друг на друга кругов различных диаметров, которые крутятся с разной скоростью, в результате чего возникает меняющийся рисунок, образованный перетекавшими из одной в другую фигурами.

В глазах Мгала, привыкшего уже за постоянным голубым сиянием различать истинные цвета и формы предметов, начало рябить; он поспешно отвернулся от вертящихся вразнобой кругов, но тут послышался какой-то ритмичный гул, и его потянуло снова взглянуть на диск. Он чувствовал, что смотреть на это вращение черно-белых полос нельзя, что появляющийся в процессе их чередования причудливый, ритмично повторяющийся рисунок завораживает его, очаровывает, притягивает, подобно взгляду змеи, — чувствовал и все же не мог оторвать глаз от диска.

Мелькание полос ускорилось, окружающий мир стал таять, исчезать, размываться, пока весь его не заслонил черно-белый рисунок, изменениям которого должно было подчиниться все: дыхание, зрение, слух, все чувства и разум. Даже кровь начала как будто пульсировать в такт смене фигур, в такт странному гулу, становившемуся то громче, то тише и превратившемуся постепенно в человеческую речь, в которой можно было различить уже отдельные слова и целые фразы:

— …Жи-и-изнь… жи-изнь… жизнь человеческая священна… свя-щен-на… свя-а-а-щен-на… Жи-и-и-тель… жи-и-тель… житель Горы священен… свя-ще-нен… свя-а-ще-е-нен…

Мгал больно ущипнул себя за руку, тряхнул головой, скрипнул зубами и, превозмогая желание посмотреть на колдовской диск, повернулся к файголиту:

— Что это, Фалигол? Что это за наваждение?

Печальный юноша взглянул на него с любопытством:

— Ртон, как всегда, не ошибся, житель Горы из тебя не получится. Ты не можешь принять Музыку Двух Начал, и, следовательно, Законы Горы никогда не станут законами твоего сердца и разума.

— А ты? Ты ведь тоже можешь противиться очарованию этой Музыки? — Мгал ткнул пальцем в продолжавший крутиться диск.

— Я файголит, Законы Горы впитаны мной с молоком матери. Музыка Двух Начал предназначена для обращения и воспитания людей. К тому же я Вопрошатель Сферы, и, значит, сердце и разум мой подчинены иной музыке. — В голосе Фалигода послышалась боль.

— Вопрошатель Сферы? — повторил Мгал, давно уже собиравшийся выяснить значение этого титула, но его отвлекли донесшиеся из зала голоса. Трое людей, разом поднявшись со скамьи, вытянув руки перед собой и запрокинув головы, запели недружно, но вдохновенно:

— Священна Гора и живущие в ней! Священны жизни исповедующих Законы Горы! Гора, мать и защитница! Гора, подательница благ, кормилица, живи во веки веков… Гора, Гора, мы твои новые дети, прими нас, очисти от скверны, пошли нам новые, безгрешные жизни… Гора, Гора, мы будем достойны великой милости, кровью и дыханием, сердцем и разумом клянемся…

— Довольно противно поют. Это колдовство, клятва на верность?

— Да нет, какое там колдовство. Всего лишь воспитание и обращение. А поют они хорошо, искренне, это даже я слышу. — Фалигол прислушался, полузакрыв глаза, потом снова обернулся к Мгалу: — Тебе, быть может, невдомек, но жизнь здесь достаточно нелегка и… э-э… ну, скажем, имеет свои особенности. Нередко у нас случается, что благополучие многих зависит от душевных качеств одного человека, и предательство, трусость, а то и просто сомнения и колебания могут повлечь за собой катастрофические последствия. Так уже бывало… Впрочем, — неожиданно прервал себя файголит, — зрелище это, вероятно, с непривычки и правда кажется неприятным. Но мне все же хотелось, чтобы ты познакомился с ритуалом и знал, что характеры живущих в Горе выковываются воспитанием, внушением, знанием с такой же тщательностью, с какой обитатели городов выковывают свое лучшее оружие.

Разумеется, принятие Законов Горы несколько ограничивает возможности человека не только в поступках, но и в мыслях, — продолжал Фалигол. — Делается это ради общего блага, однако пользу приносит любому члену нашей общины. Каждый живущий в Горе и исповедующий её Законы может быть уверен, что, если ему будет угрожать опасность, плечом к плечу с ним встанут все дети Горы. И любой из нас, человек, или файголит — Хранитель Горы, или новообращенный, не раздумывая отдаст за него свою жизнь.

— Звучит красиво, и все же я рад, что мне не пришлось принимать Законы Горы, — сказал Мгал, не сводя глаз с людей в зале, снова опустившихся на скамью и словно окаменевших. — Кстати, где же Ртон?

— Вон там, за кругом Двух Начал. Работа у него тонкая, не так-то просто подобрать ритмический рисунок к рисунку звука и голоса. Каждый раз это зависит от числа и состояния обращаемых, от самочувствия и даже настроения самого Воспитателя. Но обращенные Ртоном всегда проходят испытание успешно.

— Что это за испытание?

— Без колебаний отдать свою жизнь за другого обитателя Горы. О, это большой праздник для всех нас — принятие в общину новых товарищей. Но ты его уже не увидишь, тебя к тому времени здесь не будет. Итак, если ты готов, я исполню твою просьбу и сведу тебя туда, где находится то, что я считаю главным в нашем городе.

— Я готов, — подтвердил Мгал, и они вновь пустились в путь, переходя из коридора в коридор, с лестницы на лестницу, с подъемника на подъемник, уносивших их все глубже и глубже в недра Горы.

— После осмотра Серебряного Ковша ты спросил, какой смысл отыскивать сокровищницу Маронды, если файголиты не только обладают знаниями древних, но и успешно используют их в жизни, — сказал Фалигол, приостанавливаясь в коридоре, прорезавшем сплошной массив черного стекла. — Тогда я не сумел ответить тебе, поскольку обитатели Горы никогда не стремились обладать кристаллом Калиместиара и добраться до сокровищницы, ключом от которой он является. Но сейчас пришла пора объяснить, почему нам не нужен кристалл, и рассказать заодно историю подземного города, после чего тебе легче будет решить, есть ли смысл разыскивать сокровищницу Маронды.

«Вот оно!» — пронеслось в мозгу у Мгала, и он замедлил шаг.

— Каждый народ по-своему помнит историю нашего мира, и файголиты не могут утверждать, что располагают достаточными знаниями о ней. Тем не менее мы считаем их наиболее полными: жители городов юга, ассуны, барра, монапуа, юрги, Лесные люди и многие другие племена лишь смутно упоминают в своих преданиях о Времени Большой Беды, а о Семи Сферах Посвященных, кажется, и вовсе не сохранили воспоминаний. В хрониках файголитов сведений тоже не слишком много, и все же они дают некоторое представление о том, каким был наш мир до прихода Большой Беды. На планете — огромном круглом шаре — посреди Великого Внешнего моря существовало три материка: два больших и третий, расположенный между ними, маленький. На больших материках человеческие цивилизации развивались по-разному: на западном, называемом теперь Землей Колдунов, люди поклонялись неведомым теперь божествам, изучали магию и могли творить с её помощью вещи поистине поразительные; на втором, восточном, люди создали машинную цивилизацию, они поклонялись знаниям, полученным научным путем, и чудеса, творимые при помощи созданных ими машин, были не менее удивительны. Наш материк, лежащий между двумя этими богатыми и густо заселенными землями, был признан их жителями нейтральным и почти не испытал на себе влияния ни западной магии, ни восточной науки, хотя здесь и имелись небольшие поселения магов и ученых. — Фалигол закинул руки за спину и уставился в пол коридора, словно читая на черном стекле повествование о давно минувших временах. — О том, что вызвало Большую Беду, можно лишь догадываться: случайно ли нарушили маги и ученые природное равновесие, или причиной тому была разразившаяся между ними война — неизвестно, но, как бы то ни было, чудовищная катастрофа потрясла планету до основания.

Оба больших материка погрузились на дно Великого Внешнего моря, исчезли также два спутника нашей планеты — две луны, вращавшиеся прежде вокруг неё и делавшие ночи на ней значительно светлее, чем теперь. Да, да, я знаю, что многое в моей речи кажется тебе непонятным, но спросишь об этом позже, сейчас я хочу рассказать главное, — остановил файголит северянина. — Большая Беда неузнаваемо изменила наш мир, обрушилась на маленький центральный материк наводнениями, землетрясениями, извержениями вулканов и прочими ужасами.

Черные тучи пепла закрыли солнце, отравленным воздухом стало невозможно дышать, из рек и озер нельзя брать воду, от ядовитых дождей люди, жившие здесь, мерли как мухи. Небольшие страны, расположенные на нашем материке, — Юш, Мондараг, Уберту, Край Дивных городов, теперь-то о них воспоминают как о могучих и огромных государствах, — были буквально стерты с лица земли. Жизнь повсеместно угасала, и тогда, чтобы оставить о себе хоть какую-то память для тех, кто, быть может, через сотни веков вновь заселит нашу планету или сумеет каким-то чудом пережить катастрофу, жители малого материка, нашедшие на нем приют западные маги и восточные ученые собрались в Танабаге — столице государства Уберту, по милости судьбы уцелевшей среди моря разрушения, — и надежно упрятали спасенные ими знания в сокровищнице, специально построенной для этой цели Марондой — Последним Верховным Владыкой Уберту…

— И они же изготовили кристаллы Калиместиара? — спросил Мгал умолкнувшего файголита.

— Нет, ключи для сокровищницы не были предусмотрены. Погоди-ка, вот и ниша, в которой мы сможем закончить наш разговор, прежде чем войти в Хрустальный Чертог Посвященных. — Фалигол указал на полукруглую комнатку, замыкавшую коридор из черного стекла. Подождав, когда северянин усядется на грубо сколоченную скамью, файголит продолжал: — Ключей для сокровищницы не сделали, поскольку никто не предполагал, что они когда-то понадобятся.

Жизнь, как я уже сказал, угасала на последнем континенте планеты, и спасти её не было никакой возможности. Государства перестали существовать, города опустели, — казалось, все кончено, но тут на материке появились Посвященные. Кто они такие и откуда взялись, так и осталось неизвестным. Можно только гадать, спустились ли они со звезд или вышли из глубин Великого Внешнего моря, посланы были сюда Небесным Отцом или Амайгерассой, олицетворявшей Вечно Возрождающуюся Жизнь. — Фалигол слегка пожал плечами. — Но кем бы ни были Посвященные, они вовремя появились на нашем материке и сумели спасти едва теплившуюся на нем жизнь. Они разделили его на Семь Сфер влияния и сделали так, что воздух на нем снова стал пригоден для дыхания, а вода — годной для питья. Они не дали погибнуть от страшных болезней оставшимся жителям материка и… какую-то часть из них привели вот в этот подземный город. Он существовал здесь и прежде, но Посвященные перестроили его, и жизнь в нем с тех пор не прекращается.

— Так они, эти Посвященные, были богами?

— Не знаю. Никто не знает, как удалось им спасти наш мир, откуда они пришли и кем были. Но думаю, вряд ли богами, во всяком случае не теми вездесущими, премудрыми и всемогущими, какими их изображают и каким поклоняются теперь, награждая именами Дарителя Жизни, Содателя Племен и Народов, Самаата и Вожатого Солнечного Диска, иначе им едва ли понадобилась бы сокровищница Маронды и не пришлось бы делать ключи к ней, чтобы воспользоваться знаниями древних. И все же они их сделали, и они же, перед тем как исчезнуть навсегда, оставили семь ключей в семи святилищах Амайгерассы, находящихся в Семи Сферах Очищения.

— Но куда они ушли и зачем тогда им было спасать нашу землю? Я не понимаю. — Мгал покачал головой. — Неужели в хрониках файголитов об этом не сохранилось никаких сведений?

— Сведения сохранились, однако разобраться в написанном порой бывает не под силу и самым мудрым. Существует множество предположений по поводу того, для чего Посвященные спасали наш мир, но это всего лишь предположения, и не имеет смысла перечислять их все. Я позволю себе упомянуть лишь об одном, довольно любопытном на мой взгляд. Если, проходя по городу, ты увидишь горящий дом и гибнущих в дыму и пламени детей, что ты сделаешь?

— Я вытащу их из огня.

— Ага! И если ты даже узнаешь, что дом подожгли эти самые неразумные дети, ты ведь все равно бросишься их спасать?

— Да! Да, конечно же! — раздраженно перебил Мгал неторопливого файголита. — Но при чем здесь наша земля и Посвященные?

— Ну-у-у… Они, возможно, приняли её за дом, где гибнут дети, поджегшие его по своему недомыслию. Теперь продолжим наше сравнение. Пожар потушен, дети спасены, тебе нужно вновь пускаться в путь, и волей-неволей ты снова оставляешь неразумных детей одних, заперев предварительно все опасные предметы, которыми они могут нанести себе увечья, в кладовую. Заметь, вещи, необходимые в хозяйстве, — огниво, топор, вилы, косу и прочее. Если у детей хватит разумения не подходить к кладовой, пока они не подрастут, все будет хорошо, если же нет…

— Ты хочешь сказать, что сокровищница Маронды — это и есть та самая кладовая?

— Возможно. Вероятно, Посвященные позаботились о том, чтобы пока дети не подрастут, им было не добраться до топора, но ведь всего не предусмотришь. Они могут притащить лом, чтобы открыть дверь кладовой, приволочь табуретку, чтобы дотянуться до замка. Однако это только одно из предположений. Можно, например, допустить, что одно прикосновение к знаниям древних, к которым и Посвященные добавили толику своей мудрости, сделает слабых — сильными, злых — добрыми, глупцов превратит в умников и мир наш станет совсем иным. В нем все люди — братья и сестры — забудут слово «смерть», а о болезнях и несчастьях станут рассказывать сказки, как о чем-то диковинном и невозможном. Если мы в состоянии из преступников сделать людей честных, совестливых, самоотверженных и отважных, которым можно не задумываясь доверить не только свои жизни, но и судьбу Горы, почему не допустить, что и сокровища Маронды способны принести в наш мир свет истины и человечности?

— Значит, мысль о том, чтобы завладеть кристаллами Калиместиара, приходила вам на ум, но сомнения удержали от решительных действий? — задумчиво проговорил северянин.

— «В сомнении воздержись от поступков» — так гласит старая пословица. Кстати, выражение «кристаллы Калиместиара» не совсем правильно передает настоящее положение вещей. Калиместиар — это сакральное имя, принимаемое старшим жрецом святилища Амайгерассы, который отвечает за сохранность порученного этому храму кристалла Посвященных. Таких жрецов, по количеству кристаллов и уцелевших святилищ, было семь, однако постепенно культ Вечно Возрождающейся Жизни растерял своих поклонников и пришел в упадок. И все же до сих пор, точнее, до недавнего времени кристаллы Посвященных почитались величайшими святынями, даже приближаться к ним считалось опасным кощунством. Да ты и сам знаешь, что только тот, кому ведома тайна смены огней, способен без риска для жизни проникнуть в святая святых храма.

Северянин кивнул, подумав, что, очень может статься, тайна эта неведома была ни Белым Братьям, ни Черным Магам.

— Теперь мы можем наконец вернуться к истории нашего города. — Фалигол вытянул ноги, устраиваясь на скамье поудобнее. — Ты увидел у нас много такого, что показалось тебе удивительным, превосходящим твое понимание. Должен признаться, ты в этом не одинок — немалая часть того, что служит нам верой и правдой, так же непонятна обитателям Горы, как и тебе. Мы используем механизмы, магические формулы и заклинания древних, которые вручили нашим предкам Посвященные, и порой лишь в самых общих чертах представляем принципы их работы. А порой и вовсе не представляем, передавая из поколения в поколение заученные фразы и движения, потому что переданы были нам не знания о работе механизмов, формул и заклинаний, а лишь способ их применения. Ты улавливаешь разницу? Мы можем пользоваться камнегрызной машиной, но починить её в случае поломки или сделать новую, точно такую же, не в состоянии. В Хрустальном Чертоге Посвященных я покажу тебе, как применяем мы магические формулы, но ни изменить их, ни проникнуть в глубь магических заклинаний нам не под силу. Даже лучшие, самые знающие из нас — не более чем Хранители Горы, хранители того, что Посвященные оставили нам, чтобы мы могли выжить. И хранители, надо заметить, прескверные, потому что многие механизмы уже перестали действовать, заклинания утратили силу, и рано или поздно нам предстоит покинуть Гору, жить в которой с каждым десятилетием становится все труднее и опаснее.

— Тем больше у вас причин добраться до сокровищницы Маронды! Обладая полнотой знаний древних, вы сумели бы починить то, что сломалось, или построить новое. Вам это было бы легче, чем кому-либо! — не выдержал Мгал. — Вы, видать, тут совсем отвыкли от мира и обленились, или… Быть может, вы просто боитесь?

— И это тоже, ты верно меня понял. Но тут есть и другое: мы бережем уголок нашего общего мира. Уголок, завещанный нам Посвященными, в котором файголиты и люди, принявшие Законы Горы, поистине счастливы. Поверь, мы здесь действительно счастливы, я знаю, о чем говорю, хотя у меня меньше, чем у любого другого из детей Горы, имеется оснований утверждать это… — Фалигол задумался, лоб его пересекла вертикальная морщина, и продолжал он уже не глядя на Мгала, угнетенный какими-то своими невеселыми мыслями: — Мир меняется, и, если знания древних будут изъяты из сокровищницы Маронды, он начнет меняться ещё сильнее. Не знаю, пойдет ли это людям на пользу. Потому-то не стремились и не стремимся мы владеть ключами Калиместиара. Но с другой стороны, раз Посвященные оставили эти ключи, то, вероятно, они предвидели, что знания древних ещё понадобятся нам. Вопрос в другом: кому предназначались они? Когда и в чьих руках они принесут нам гибель… Или спасение? Не знаю.

Никто из обитающих в Горе — может быть, именно потому, что мы слишком оторваны от остального мира и давно уже перестали жить его заботами, — не знает и не берет на себя смелость решить, как должно поступить с кристаллами Калиместиара. Тем более что с недавних времен, с тех пор как один из трех прочитавших «Книгу Изменений» нарушил клятву и поведал о них миру, кристаллы стремятся разыскать и Белое Братство, и Черный Магистрат. История повторяется…

— И, зная все это, вы остаетесь равнодушными наблюдателями? — спросил Мгал внешне спокойно, и только левая бровь его поползла вверх, указывая на то, что он едва сдерживает возмущение.

— Наблюдателями — да, а вот что до равнодушия… Нам не слишком нравятся Белые Братья и ещё меньше по душе Черные Маги, хотя не исключено, что намерения и у тех, и у других самые лучшие. Однако намерения и отдаленные цели — это одно, а средства… Потому-то мы и рады, что в отыскании ключей Калиместиара включилась третья сила, имя которой Мгал-северянин, Мгал-непоседа, Мгал — избранник Менгера.

— Как, вы знаете о Менгере?

— Он один из троих прочитавших «Книгу Изменений», и мы знаем о нем достаточно, чтобы доверять его избраннику, желая помочь которому Хранители Горы и позволили осмотреть наш город. В надежде на то, что увиденное и услышанное здесь когда-нибудь пригодится тебе, я не щажу твоих ног и ушей, и, если ты не слишком устал за эти дни, продолжим поход по нашим подземельям.

— Продолжим?.. Конечно, я благодарю тебя, но Менгер… Все это как-то странно… И еще… Почему ты назвал меня третьей силой?

— Потому что ты и есть третья сила или, быть может, в скором времени станешь ею. Многое зависит от тебя самого. Ведь Менгер поверил в тебя. В тебя поверил Ртон. Верю и я. Для Хранителей Горы этого достаточно. Впрочем, осталась ещё одна маленькая проверка, после которой, может быть, ты сам откажешься от своих замыслов, а может, и я буду просить тебя оставить поиски сокровищницы Маронды, бросить кристалл Калиместиара на произвол судьбы и отправиться в становище ассунов. Растить сыновей — хорошее дело, а вырастить маленького Менгера достойным носить имя Менгера-мудреца — дело сколь полезное, столь и многотрудное.

С этими словами Фалигол поднялся с лавки и, не дав Мгалу прийти в себя от изумления, воздел руку и произнес певучую фразу на неизвестном северянину языке. Черная стена, замыкавшая нишу, отъехала в сторону, и файголит легонько подтолкнул Мгала вперед:

— Пойдем, сейчас ты поймешь, почему меня называют Вопрошателем Сферы и откуда я знаю многое такое, чего знать, казалось бы, не должен.

Мгал зажмурился от нестерпимого сияния; казалось, он очутился внутри резной хрустальной шкатулки и со всех сторон льется в неё ярчайший солнечный свет, преломляется на гранях диковинных узоров, рассеивается радужным семицветьем, от которого ломит в висках и слезятся глаза.

— Не останавливайся, это пройдет, как только мы доберемся до кресел, — раздался за спиной северянина голос Фалигола.

Мгал сделал наугад ещё несколько шагов и, едва различая в разноцветном сиянии полдюжины вспыхивающих ослепительными огоньками, причудливых, словно сотканных из серебряной паутины, кресел, опустился в одно из них. Сияние не погасло, но стало мягче; из переливчатого, будто живого, света, за которым на расстоянии десяти шагов было ничего не разглядеть, выплыла фигура печально-глазого юноши и скользнула в образованный креслами круг, в центре которого, поддерживаемый семью гнутыми ножками, стоял обруч из красной меди.

Файголит уселся в соседнее с северянином кресло и чуть охрипшим голосом предупредил:

— Сейчас перед тобой появится Пророческая Сфера, и ты получишь возможность заглянуть в Грядущее, заглянуть в собственное будущее. Не бойся и не удивляйся, но попытайся понять, запомнить и правильно истолковать увиденное. От того, удастся ли тебе это, зависит, быть может, не только твоя судьба, но и судьба всего нашего мира.

Фалигол протянул к медному обручу руки с растопыренными пальцами и то ли запел, то ли заговорил на непонятном языке, причем где-то в вышине, как будто в ответ на его слова, зазвенели струны. Сначала неуверенно, потом все яснее, громче, тверже зазвучала повелительная мелодия, сплетаясь с голосом файголита, поддерживая его и усиливая. Сияние, пронизывающее Хрустальный Чертог Посвященных, стало меркнуть, придвинувшаяся со всех сторон черно-фиолетовая клубящаяся мгла словно сдавила его, сжала в шар. Вот он уменьшился до размеров круга, образованного семью креслами, сделался как будто плотнее, ещё сжался и вдруг, ослепительно вспыхнув, овеществился, превратившись в маленькое солнце, опоясанное обручем из красной меди.

Северянин почувствовал, что онемевшее тело его потеряло вес, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог оторвать глаз от огненной сферы, зачарованно следя за тем, как поверхность её блекнет, синеет, затвердевает по краям, приобретая матовый блеск остывающего металла, хрупкость тоненькой корочки льда, затягивающего озеро. Процесс завершился — огненная сфера затвердела, превратилась в подобие зернистого серебряного шара; затем по поверхности её разбежались мелкие трещины, и она с оглушительным хлопком лопнула, и малиновый туман затопил весь мир.

Не было ни времени, ни пространства, один бурлящий, кипящий малиновый туман, в котором что-то пучилось, корчилось, мучительно набухало, оформляясь в темное зерно, отдаленно напоминавшее человеческую фигуру.

— Менгер!

Утратив свое тело, утратив голос, Мгал не мог крикнуть, и все же беззвучный зов его, зов любящего и скорбящего сердца, был услышан и помог выращенному малиновым туманом зерну оформиться. Фигура высокого грузного мужчины, закутанного в странные бордовые одеяния, словно проявилась, вынырнула из малинового безвременья. Засеребрились сединой волосы, прорезался тяжелый орлиный нос, выпятилась характерно оттопыренная нижняя губа. Из-под густых бровей глянули чуть прищуренные насмешливые глаза, и Мгал задохнулся от нахлынувших на него воспоминаний. Вот так же смотрел Менгер на задиристого, своевольного и до ужаса любопытного мальчугана на крохотном островке посреди заброшенного в далеких северных чащобах Гнилого озера. Как давно это было… Как много успел передать ему мудрый учитель, и как много осталось недосказанного и недоспрошенного…

Но… Менгер ли это? Тот Менгер был стариком, а этому до старости ещё далеко. Тот смотрел спокойно и мудро, будто была у него в запасе вечность и он наперед знал, что сбудется все по его слову. Тот Менгер был не просто умен, он был добр и снисходителен. Этот же глядел на Мгала строго и выжидательно, требуя отчета о совершенном. Время обучения и наставлений кончилось, пришло время дел, и он был вправе спросить со своего ученика за науку и вразумление. Плату, которой должно было стать выполнение завещанного им дела.

— Я отыскал святилище Амайгерассы и нашел кристалл Калиместиара, — беззвучно прошептал-выдохнул Мгал, но выражение лица Менгера не изменилось. — Ты недоволен? Но я не знаю, что нужно делать с кристаллом. Ты не сказал мне, а сам я не могу решить, принесут ли знания древних пользу нашему миру. Вот видишь, даже Хранители Горы сомневаются… Менгер, ты мой учитель, ты мой второй отец и должен дать мне совет! Почему же ты молчишь? Или ты считаешь, что все уже сказано? Если бы ты думал, что кристаллы надо предоставить их собственной судьбе, то не стал бы о них рассказывать… Значит, несмотря ни на что, моя дорога — это дорога к сокровищнице Маронды?..

Скорее всего Мгалу почудилось, что, прежде чем исчезнуть, Менгер ободряюще улыбнулся ему, однако даже внезапное исчезновение его было достаточно красноречивым ответом. Обдумать это северянин не успел, потому что пришедшие на смену малиновому туману синие сумерки неожиданно взорвались шумом и суетой исфатейского базара.

Солнце, как ему и положено, палило вовсю, одуревшие от жары торговцы хрипло и протяжно нахваливали свой товар, пронзительно визжали мальчишки — продавцы воды, взлаивали на разные голоса собаки, полоскались под слабым ветром полосатые тенты, толкались потные, пестро одетые покупатели. Пахло воском, навозом, свежим сеном, смолой и жареным мясом — было здесь, как обычно, пыльно, весело, многолюдно. Мгалу казалось, что он кожей ощущает полуденный зной, полной грудью вдыхает сухой пыльный ветер, пропитанный знакомыми базарными запахами, и все же северянин понимал — присутствие его в Исфатее иллюзорно хотя бы уже потому, что покупатели и продавцы не замечали его, а он шел, влекомый неведомой силой, прямо сквозь них, не замечая плотности тел, пронизывая людей и предметы подобно призраку.

В первый момент он не сообразил, зачем занесла его сюда Пророческая Сфера, но вот вдали мелькнула знакомая чернокожая фигурка, и Мгал едва не вскрикнул от радости — да ведь это Гиль! Потом внимание его привлек высокий светловолосый мужчина с узким лицом, бесцветными бровями и острым подбородком; небрежно облокотившись на повозку, груженную поливной глиняной посудой, он внимательно прислушивался к разговору двух торговцев. На мужчине был халат исфатейца, голову его прикрывала вышитая простеньким узором войлочная шапочка, в каких любят щеголять здешние ремесленники, но даже в этой непривычной одежде Мгал сразу узнал Эмрика.

«Ага! Они в городе и пытаются разузнать, не слыхал ли кто из жителей Исфатеи или её окрестностей обо мне», — с удовлетворением подумал северянин. Он не сомневался, что друзья ещё в городе и не теряют надежды свидеться с ним, — Гиль, как-никак, ученик колдуна, и уж на то, чтобы узнать, жив его друг или нет, знаний, полученных им от Горбии, должно хватить. И все же увидеть их было приятно: одно дело — верить и совсем другое — знать.

«Хорошо было бы подать им какой-нибудь знак, что встреча близка», — пронеслось у Мгала в голове, но тут — словно вспугнутое этой его мыслью — видение исфатейского базара разом пропало. В глаза брызнули золотисто-зеленые лучи, и северянин очутился в маленькой, пышно убранной комнатке, стены которой были увешаны серебряными зеркалами и драпировками из дорогих тканей.

В комнатке находился мастер Донгам — в роскошном медном нагруднике, украшенном изображениями дерущихся глегов, с длинным мечом у пояса — и стройная черноволосая девушка в темно-синих, расшитых серебром широких шароварах, короткой малиновой безрукавке, оставлявшей открытой часть груди и живота. Голову девушки, её высокую замысловатую прическу и лицо, прикрывала спускавшаяся едва не до пояса полупрозрачная накидка, и Мгал не сразу признал в незнакомке младшую дочь Бергола. На тонких запястьях её поблескивали браслеты, в ушах подрагивали большие серебряные серьги, на грудь опускалось многорядное ожерелье. Девушка была очаровательна, и северянин удивился тому, как он не заметил этого ещё во время Городского совета. Конечно, она была несколько иначе одета, да и ему не до того было, и все же…

Донгам говорил что-то со свойственной ему невозмутимостью, но Мгалу не было слышно ни одного звука, равно как не доносились до него и ароматы благовоний, которые, без сомнения, должны были пронизывать эту изящно убранную и обставленную комнату. Ответы Батигар северянин тоже не слышал, но по тому, как хмурилось её лицо и все больше и больше темнели синие глаза, ясно было, что разговор ей крайне неприятен. Донгам между тем продолжал настаивать. Густые брови девушки сошлись в прямую линию, глаза сузились, и после очередной фразы мастера она ответила так коротко и решительно, что Мгал, даже не слыша ни звука, готов был поклясться — принцесса сказала «нет!».

Донгам шагнул вперед, намереваясь, по-видимому, положить руку на плечо Батигар, но та увернулась и мгновенно извлекла из-под вороха тканей на столике длинный стилет. «Молодец, девчонка!» — ахнул от восхищения Мгал. Попытался сделать шаг вперед, чтобы помочь храброй девушке, но при первом же его движении видение комнаты и находящихся в ней людей разбилось, пошло волнами, как отражение на воде, в которую бросили камень. Северянин замер, выжидая, когда рябь уляжется, но новая возникшая перед ним картина ничем не напоминала прежнюю.

Мрачная темная туча низко нависла над желто-бурой степью, по которой мчались всадники на странных зверях, отдаленно напоминающих неповоротливых муглов. Высотой с лошадь, они были раза в три-четыре шире и мощнее, грузное, покрытое словно броней толстой заскорузлой кожей туловище стремительно несли вперед короткие мощные ноги, а массивную голову венчал грозный рог, росший, казалось, прямо из носа диковинного зверя. Еще больше поразили Мгала всадники — это были зрелые женщины и совсем юные девушки, полуголые, такие же чернокожие, как Гиль и его сородичи, и все как одна вооруженные тяжелыми луками и копьями. Будто ветер промчались они мимо северянина и сквозь него, даже не заметив присутствия на своем пути чужака, а Мгал, словно поднятый порывом урагана, вознесся вдруг на недосягаемую высоту и, подобно гигантской птице, завис над степью. За спиной у него и правда оказались громадные крылья…

А потом видения начали чередоваться с непостижимой быстротой, так что Мгал порой не мог понять, что открывается его взору: пустыня и уходящий вдаль нескончаемый караван верблюдов; подземная река, несущая утлую лодчонку к гибельному свету в конце тоннеля, где водопад низвергался из пещеры с чудовищной высоты; деревья-великаны, растущие на бескрайней песчаной отмели; руины города, поднимающиеся прямо из озера; ряды угрюмых воинов в тускло поблескивающих шлемах и панцирях, и над ними знамя с изображением петуха; огромная, похожая на базальтовую глыбу голова с костяным наростом, выныривающая из морских волн; разбитый в щепки корабль и разорванные криком рты утопающих; острова среди зеркально-спокойной воды и снующие между ними лодки с золотокожи-ми светловолосыми людьми; развалины гигантского города среди песков, со странными и страшными фигурами, украшающими порталы и ниши тянущихся к небу домов; громадный зверь жуткого вида, желающий почему-то лизнуть его ноги, останки многоэтажного, красного в лучах заходящего солнца города, из проломов в сферических крышах которого выплескивалась буйная зелень; гнилая заводь с торчащими из воды деревьями в несколько обхватов толщиной, увенчанными развесистыми кронами; дорога в дюнах; тропа, едва намеченная на склоне почти отвесной скалы; просека, прорубленная в изумрудно-зеленой стене джунглей, и снова дороги, тропинки, дорожки…

— О Солнечный Диск, как велик и удивителен мир! — воскликнул Мгал, чувствуя, что картины начинают плыть перед его глазами, накладываться одна на другую, сливаться в какой-то пестрый орнамент. — Довольно! Довольно уже и того, что я видел! — Он закрыл лицо руками, и калейдоскоп Цветных, удивительно реальных, красочных образов прекратился, уступив место серому сумраку, лишь чуть-чуть подсвеченному неяркими серебристыми сполохами.

Мгал перевел дыхание, пытаясь прогнать сковавшее тело оцепенение. Передернул плечами, покрутил головой, вглядываясь в густой серый сумрак, и почувствовал, что к нему возвращается чувство реальности. Постепенно проступили очертания поддерживаемого семыр гнутыми ножками обруча, кресел вокруг него и в самом правом — фигуры уронившего голову на грудь файголита.

— Фалигол! Ты жив, Фалигол? — позвал северянин, с трудом разлепляя запекшиеся губы.

Юноша поднял голову, обвел вокруг себя пустыми огромными глазами, неуверенно улыбнулся:

— Все хорошо, твоя дорога ждет тебя. Помоги мне встать. С усилием поднявшись, Мгал осторожно извлек печаль-ноглазого юношу из кресла и понес прочь из Хрустального Чертога Посвященных, который он так и не сумел как следует разглядеть.

Пролежав некоторое время на деревянной скамье, Фалигол зашевелился. Мгал помог ему сесть, с изумлением и болью заметив, как побледнело лицо юноши, запали огромные, налитые мутью глаза, как разом постарел он и осунулся.

Файголит пошарил за пазухой и извлек плоскую глиняную флягу. Выдернул зубами пробку, сделал несколько глотков и передал флягу Мгалу. Северянин, поморщившись, отхлебнул горького травяного настоя и спустя несколько мгновений почувствовал, что лекарство помогло: в голове прояснилось и онемение тела стало проходить.

Фалигол тоже начал оживать: лицо приобрело осмысленное выражение, исчезла так испугавшая Мгала мертвенная бледность. Юноша повернулся к северянину, смахнул выступившую на лбу испарину и заговорил тихим, прерывающимся от слабости голосом:

— Увиденное мною в Пророческой Сфере свидтельствует о том, что выбор наш сделан верно. Ты тот, кто нам нужен, хотя до конца верить пророчествам Сферы нельзя Мы, Хранители Горы, советуемся с ней только по важным делам, и она дает нам верные советы. Сложность заключа ется в том, что надо суметь правильно понять увиденное. Сфера ведь показывает не то, что будет на самом деле, а то. что при благоприятном стечении обстоятельств, при ожи даемых действиях, необходимых для достижения той или иной цели, может произойти. Детали показанного ею и детали действительных событий почти никогда не совпадают. Более того, из многих представленных Сферой картин осуществляются лишь некоторые. Лишь часть их обретает реальность во времени и пространстве в зависимости от того, какие решения в тех или иных обстоятельствах принимает вопрошающий. При всем том, однако, общий характер показанного обычно соответствует тому, что ожидает нас в Грядущем, — закончил свою речь Фалигол и утомленно откинулся на спинку скамьи.

— М-да-а-а… Но я видел в основном дорогу. Дорогу без конца и края. Можно ли принять это за поощрение к действию и за… мм-м… пожелание успеха?

— Можно, поскольку Сфера предсказывает, что путь твой не прервется в самом начале. Но, быть может, ты расскажешь мне о том, что увидел? Мне-то Сфера показала совсем иные картины, касающиеся тебя лишь косвенно. Кроме того, я ведь не только Вопрошатель Сферы, но и толкователь показанного ею.

Мгал согласно кивнул. Увиденное им явно требовало каких-то пояснений, и он, как умел, рассказал файголиту о выпавших на его долю пророчествах.

— Ну что ж, общее содержание картин действительно благоприятное, — подумав, заключил Фалигол. — Менгер посетил тебя из прошлого, товарищи наводят о тебе справки в Исфатее, а базар для этого лучшее место. О том, что за разговор произойдет между мастером Донгамом и Батигар.и чем он будет вызван, я догадываюсь, точнее, знаю наверняка, но это тебя никоим образом не затронет. Чернокожие всадницы на единорогах — это Девы Ночи, воинственное племя, населяющее степи, раскинувшиеся восточное Бай-Балана. А зеленое море и особенно золотокожие люди в лодках, плавающие среди островов, указывают на то, что тебе предстоит пересечь Жемчужное море и, быть может, попасть на архипелаг Намба-Боту. Находится он значительно западнее Танабага, и все же это обнадеживает… Что же касается разрушенных городов, то они есть везде. Как видишь, не много, но большего и ожидать было трудно, уж больно далек задуманный тобою поход.

— Да уж, и правда не много. Ну а что видел ты? — спросил Мгал несколько разочарованно: увидел невесть что, Да и тому не очень-то стоит верить.

— Сфера показала мне другие картины, — нехотя сказал Фалигол. — Они предсказывают судьбу жителей Горы, их ближайшее будущее, и тебе едва ли будут интересны. Пересказ их мало что даст, я же связан некоторыми клятвами и не мог бы открыть их тебе при всем желании.

— Хорош предсказатель! Зачем же мне было смотреть в эту Сферу, если я и трети увиденного не понял! Если ещё и сам ты ничего не увидел!.. — возмутился Мгал.

— Ты понял главное — тебе предстоит долгая дорога, и начнется она успешно. И что, может быть, ещё важнее для тебя, кое-что понял я. Остальное увиденное прояснится, а может, и пригодится тебе впоследствии. Что же до того, какой из меня получился Вопрошатель Сферы, то тут уж ничего не поделаешь, я единственный, который есть, и, говорят, не такой уж дурной. Между прочим, не сам я назначил себя предсказателем. Из многих детей Вопрошатель Сферы выбирает одного восприемника и готовит его до конца своих дней. А дни наши, да будет тебе известно, не такие уж долгие — ни один из моих предшественников не прожил больше сорока лет. Не говоря уже о том, что каждый Вопрошатель Сферы обязан ограничивать себя в пище и питье, соблюдать обет безбрачия и ещё кое-какие обеты, о которых тебе знать вовсе не к чему. Согласись, что, будучи ограничен во многом, я вольно или невольно должен полюбить свое ремесло, находить в нем отраду и утешение и, следовательно, стать мастером своего дела. Впрочем, никто другой и не может беседовать со Сферой…

— Извини, я не хотел тебя обидеть, я… Просто рассчитывал на нечто большее.

— Пора возвращаться. — Файголит поднялся со скамьи. — Имей только в виду, что общение со Сферой было значительно важнее для меня, чем для тебя. И собственно, для того, чтобы я мог задать ей интересующие меня вопросы, мы сюда и пришли.

— Но зачем же тогда ты взял меня с собой? — Без знакомства с тобой Сфера не смогла бы мне ответить. Видишь ли, для того, чтобы заставить её говорить, надо уметь задать вопрос, а это вовсе не простое умение. Чтобы правильно задать вопрос и верно истолковать ответ, сумев извлечь из него наибольшую пользу, надо не только помнить кое-какие магические заклинания, но и обладать обширными знаниями о нашем мире, накопленными многими предыдущими поколениями. Теми, что содержатся в летописях и хрониках файголитов, древних манускриптах и записях караванщиков, которые те ведут по нашим просьбам крайне неохотно и нерегулярно. Чем больше ты знаешь, тем больше можешь извлечь из предсказаний Сферы, и потому посещение Хрустального Чертога Посвященных обычно разочаровывает не только людей, но и файголитов. — Фа-лигол печально усмехнулся, и Мгал подумал, что обитатели Горы испытывают, видимо, к Вопрошателю Сферы смешанные чувства и находятся такие, кто считает его жуликом и шарлатаном. — По дороге назад ты можешь задать мне интересующие тебя вопросы, а я постараюсь ответить на них прежде, чем мы расстанемся. Теперь, думается мне, ты имеешь некоторое представление о нашем городе, и лучше нам прервать его осмотр и отдохнуть перед завтрашним днем, перед встречей с Хранителями Горы.

— Проходи, Хранители Горы ждут тебя. — Сопровождавший Мгала файголит распахнул дверь и пропустил северянина в небольшую комнату, где за прямоугольным столом сидели Ртон, Фалигол и какой-то тощий маленький человечек в темных одеждах.

— Приветствуем тебя, Мгал. — Ртон поднялся со своего места и указал северянину на свободный стул с высокой массивной спинкой. Подождал, когда Мгал усядется, и продолжал: — Собравшись всемером, мы приняли относительно тебя окончательное решение, и остальные Хранители Горы поручили нам довести его до твоего сведения. Саргон — Устроитель торговли, — файголит указал на сухонького человечка с глазами нормальных размеров на очень бледном лице, — расскажет, какое мы хотим дать тебе поручение.

Саргон покивал маленькой птичьей головой:

— Да, да, мы хотим просить тебя об одном одолжении. Быть может, наше поручение причинит тебе некоторые неудобства, но зато поможет встретиться с друзьями и э-хэм-м… вступить во владение кристаллом, который они вынесли из святилища Амайгерассы. — Голос Саргона поскрипывал, как несмазанные двери, а сам человечек близоруко щурился и хмурился — то ли у него болели глаза, то ли в ужимках этих проявлялось действие отвара, позволявшего людям видеть в темноте.

«А может, он так долго живет в Горе, что и без этого снадобья научился видеть во мраке», — подумал Мгал, так до конца и не сумевший привыкнуть к голубоватому сиянию, повсюду сопровождавшему его в подземном городе.

— Прежде всего мне поручено сообщить тебе, — продолжал Саргон, — что мы одобряем и приветствуем твое намерение отправиться на поиски сокровищницы Маронды. У нас существуют для этого свои причины — мы заинтересованы в том, чтобы кристалл Калиместиара, раз уж он унесен из святилища Амайгерассы, как можно скорее покинул Исфатею. — Человечек вопросительно посмотрел на Ртона, словно спрашивая, не желает ли тот что-нибудь добавить, но Воспитатель людей лишь отрицательно мотнул головой. — Дело в том, что обитатели Горы уже много лет торгуют с родом Амаргеев на весьма невыгодных условиях, причем алчность Бергола превосходит все мыслимые пределы. Если бы мы могли свободно продавать добываемое нами серебро и изделия из него в Кундалаге или любом другом городе, то имели бы возможность приобрести несравненно больше необходимых нам вещей, изготовленных мастерами Верхнего мира. Я… э-хм-м… понятно говорю? Мгал кивнул.

— Разъезды гвардейцев Бергола не позволяют караванщикам из других городов доставлять свои товары к подножию Гангози. Но это ещё не беда — справиться с гвардейцами не так уж сложно. — Саргон запнулся, побарабанил пальцами по столу, на котором стоял кувшин с питьем и четыре серебряных кубка. — Да, мы справились бы с гвардейцами, и мы сообщили об этом Берголу, требуя у него равноценного обмена серебра на нужные нам предметы, но, обуреваемый жадностью, он отверг наши условия. Более того, зная нашу силу, он в свою очередь предупредил нас, что, если мы предпримем попытку торговать с кем бы то ни было, минуя его посредничество, кристалл Калиместиара будет немедленно продан им Белому Братству.

— Как я уже говорил, мы считаем, что, если кристалл попадет в руки Белых Братьев, это принесет много горя всему нашему миру, и потому вынуждены были в ущерб себе смириться с условиями Владыки Исфатеи, — вставил Фалигол.

— Да, да. Мы вынуждены были смириться с его грабительскими условиями, — подтвердил Саргон. — Но теперь, когда кристалл унесен из святилища, мы можем потребовать у Бергола установления новых цен на серебро. Мы в состоянии перебить или взять в плен его людей…

— Или, если он будет упрямиться, заменить его более покладистым Владыкой, — жестко добавил Ртон.

— Мастер Донгам — один из Белых Братьев? — поинтересовался Мгал.

— Да, Бергол держит его при своем дворе как пугало против нас. Кроме того, Донгам оказывает ему ещё кое-какие мелкие услуги.

— Вот почему мы хотели бы, чтобы ты встретился со своими друзьями и, прихватив кристалл, покинул Исфатею, — снова взял слово Саргон. — Однако тебе, по твоему же признанию, будет довольно трудно отыскать их, и потому мы придумали следующее. Ты отправишься к Берголу и сообщишь ему о том, что обитатели Горы не намерены более позволять себя грабить. Или он втрое увеличит поставки товаров за наше серебро, или мы вынуждены будем налаживать торговлю с другими городами. Кроме того, мы желаем, чтобы нашим именем перестали пугать детей, и впредь намерены жить с исфатейцами в мире и дружбе. Поэтому мы предлагаем Берголу распространить слух о том, что народ файголитов, пришедший с северо-запада, поселился в недрах горы Гангози, истребив предварительно племя э-хм-м… кротолюдов, питавшихся человеческой кровью. Довольно уже мы жили в полной изоляции, ни к чему хорошему это не привело.

— Вопрошатель Сферы, вероятно, говорил тебе, что как это ни горько, но недалек тот день, когда мы должны будем покинуть недра Горы, и готовиться к этому надобно уже сейчас. — Ртон вперил в Мгала неподвижный взгляд своих огромных глаз. — Кроме того, мир меняется, время обособленных родов, кланов и братств уходит. Люди разных городов, племен и народов начинают осознавать себя как некую единую общность. Если мы хотим выжить, то должны отказаться от своего замкнутого образа жизни и выйти в Верхний мир.

— Время родов и кланов проходит? — Мгал удивленно поднял левую бровь. — Но Белое Братство и Черный Магистрат, как я слышал, именно сейчас набирают силу.

— Увы, это правда, хотя противоречит нашему пониманию развития мира. Усиление их могущества настораживает и пугает. И Белые, и Черные, как две противоположные крайности, кажутся нам одинаково опасными. Как тесто, поднимаются они на дрожжах старых ошибок, как мерзкий гнилостный гриб — набухают и разрастаются на старом гной-бище. И те и другие уверяют, что цель их — объединить человечество, сделать его богатым и счастливым, но идут они к этой цели по трупам и искалеченным жизням… — Голос Фалигола дрогнул, и он умолк.

— Время родов, кланов и братств проходит! — упрямо повторил Ртон. — Черный Магистрат и Белое Братство не показатели — это уродство, болезнь на теле нашего мира, и мы либо сумеем излечиться от нее, либо она сожрет нас и сведет в могилу. Потому-то мы и предпочитаем, чтобы кристаллом Калиместиара владел ты, а не они. Тем более раз Фалигол уверяет, что твои руки — самое надежное место для сбережения ключа от сокровищницы Маронды.

— Вот как? — Мгал покосился на печальноглазого юношу. — А как насчет остальных шести кристаллов?

— Они пока не доступны ни Белым, ни Черным. Об этом, так же как и о том, что седьмой кристалл будет вполне сохранен в твоих руках, поведала мне Сфера, — пояснил Фалигол.

— Все это прекрасно, но не пора ли нам вернуться к делам насущным? — негромко проскрипел Саргон.

— Продолжай, мы действительно несколько отвлеклись.

— Итак, ты передашь наши условия Берголу. Скорее всего он прислушается к твоим словам, и ты, как посланник великого народа, истребившего кротолюдов и протягивающего руку дружбы исфатейцам, будешь щедро награжден и отпущен с миром. Не исключено, правда, что самоуверенность и алчность возьмут верх и, чтобы показать нам, что он плюет на все наши требования и угрозы, Владыка Исфатеи прикажет публично казнить тебя…

— Погоди-ка, погоди! — Мгал приподнялся со стула. — Что-то мне это не очень по душе…

— Ты сначала дослушай. Во-первых, Бергол — правитель умный, и разве что помрачение рассудка заставит его рубить кормящее весь город дерево. Во-вторых, весть о твоем появлении мгновенно облетит Исфатею, и друзья твои будут знать, где тебя разыскивать. И в-третьих, э-хм-м… даже если тебя приговорят к казни, привести приговор в исполнение не удастся. Об этом позаботимся мы, и цель наша — не только сберечь твою жизнь, но и дать Берголу урок, продемонстрировать ему и его советникам нашу силу.

— Ведьмин сок! Звучит не больно-то заманчиво, но если только на этом условии вы отпустите меня из Горы… — начал северянин.

— Только на этом. Мы обдумали разные варианты и пришли к выводу, что этот будет самым выигрышным и для нас, и для тебя. Да и Сфера дала наилучшие предсказания. Ну а теперь поговорим о деталях… — как о чем-то решенном сказал Ртон, и Мгал понял, что, прежде чем он навсегда распростится с обитателями Горы, Берголом и его гвардейцами, ему ещё предстоит пережить немало неприятных мгновений.

Глава пятая

ПЛЕННИК БЕРГОЛА

Хранители Горы позаботились о том, чтобы на Мгала обращали внимание: на плечи его, поверх ярко-алой безрукавки, был наброшен богато расшитый золотом бордовый плащ с угольно-черным подбоем, мускулистые руки украшали массивные браслеты, у широкого, декорированного серебряными бляхами пояса висел короткий меч, а восседал северянин на породистом, ослепительно белом коне. Несмотря на зной, Мгал не снимал драгоценного плаща, и ни один встречный не остался равнодушным при виде столь великолепного всадника. Восхищенными взглядами и завистливым шепотом провожали его не только женщины и дети — даже мужчины и старики не могли удержаться, чтобы не посмотреть ему вслед. Скромно одетый спутник северянина, с болезненно-бледным, невыразительным лицом, трусивший в полутора десятках шагов позади него на пегом тонге, разумеется, не привлекал ничьего внимания, однако Мгал постоянно чувствовал на себе его взгляд. Взгляд стерегущий, цепкий, оценивающий каждое его движение.

За сутки, проведенные в одном из сумрачных ущелий Гангози, до того как глаза вновь привыкли к дневному свету, Мгал всего несколько раз слышал голос своего сопровождающего и успел от всей души невзлюбить его обладателя. Особого недружелюбия или недоверия со стороны молчаливого спутника северянин не замечал, было тут нечто иное, более страшное, чем открытая вражда, — слепая готовность выполнить полученный приказ: грудью своей защитить от любой опасности или убить при малейшем подозрении. Убить без злобы, без ненависти — холодно и деловито. Северянин гнал от себя подобные мысли, прекрасно понимая, что человек этот послан с ним прежде всего ради его же безопасности, и все же его упорный, сверлящий спину взгляд телохранителя-палача был ему в высшей степени неприятен — мешал радоваться солнечному свету, свежему ветру, восхищенному шепоту земледельцев и ремесленников, спешивших в Исфатею по своим делам.

Однако чем ближе подъезжали они к городу, тем сильнее охватывало Мгала радостное возбуждение, а при виде гостеприимно распахнутых северных ворот он не только не смог сдержать улыбки, но и, по-мальчишески громко рассмеявшись, отсалютовал стражникам, уставившимся на него во все глаза и онемевшим от изумления. Еще бы, не прошло и десяти дней, как он выезжал отсюда в цепях, в компании преступников, приговоренных к смертной казни, под охраной отряда гвардейцев, а сейчас возвращался живой, здоровый, свободный, разодетый не хуже самого богатого городского купчины!

Механически ответив на приветствие северянина, стражники словно окаменели, а когда пришли в себя от неслыханного нахальства, перед ними из пыльного зноя возник всадник с болезненно-бледным лицом, сидевший на невзрачном пегом тонге. Он бросил к ногам старшего стражника кожаный мешочек, в котором что-то мелодично звякнуло, и тихо спросил:

— Узнал этого человека?

— О да! Это же тот самый негодяй, что проник в родовое святилище Амаргеев и был отправлен на съедение кротолюдам!

— Пошли кого-нибудь во дворец, пусть сообщит, что преступник, выбравшийся из недр Гангози, вернулся в Исфатею.

Стражник подхватил мешочек, ощупал его и, радостно осклабившись, кивнул. Белолицый тронул бока тонга сапогами и скрылся в глубине улицы. Вскоре он нагнал северянина, который, памятуя наказы Саргона, направлялся к исфатейскому базару. Здесь, как всегда, было шумно и многолюдно, и если раньше в душе Мгала теплилась надежда, что счастливый случай сведет его тут с Гилем и Эмриком, то, глядя на продающие, покупающие, отчаянно торгующиеся, спорящие, хохочущие и ругающиеся среди повозок, шатров и навесов толпы людей, он вынужден был признать, что ожиданиям его сбыться не суждено. Северянин проехал по ювелирному ряду, где было несколько менее людно, чем в других местах, приценился к двум-трем безделушкам и, убедившись в том, что его заметили и узнали, направил коня к одной из фруктовых лавок. Кинул пожилой усатой женщине мелкую монетку, выбрал три больших персика и с аппетитом вонзил зубы в сочную мякоть, краем глаза наблюдая за тем, как вокруг, перешептываясь и указывая на него пальцами, стал собираться жадный до всяких новостей базарный люд.

— Эй, друг, ты никак из Гангози выбрался? — окликнул его пестро одетый бородач, державший на плече высокую клетку с крикливой птицей.

— Выбрался, как видишь, — ответил Мгал. Швырнул косточку в пробегавшую мимо собаку и принялся за второй персик. И тут же поощренные его ответом люди засыпали северянина вопросами:

— Ну как там, в горе-то? Перебил кротолюдов? Где остальные? Зачем ты вернулся или указа не знаешь? Что вырядился, как петух, гляди, проведает о твоем возвращении Бергол!

— К нему-то во дворец я и направляюсь, — сообщил Мгал и, видя, как выкатываются от изумления глаза, вытягиваются лица и раскрываются рты, готовые обрушить на него новую лавину вопросов, похлопал коня по шее, направляя его в одну из боковых улочек. Теперь он мог быть уверен, что, попав на базар, друзья наверняка узнают о его появлении в Исфатее.

Весть о его возвращении разнеслась по городу быстрее, чем он мог ожидать. Когда Мгал добрался до центра города, застроенного каменными двухэтажными домами, порталы и башенки которых были украшены голубой мозаикой, а из-за окружавших их высоких заборов неудержимо выплескивалась буйная зелень фруктовых садов, за ним следовала не только стайка горластых мальчишек, но и небольшой отряд верховых гвардейцев, посланных, по-видимому, Берго-лом, чтобы силой доставить нежданного гостя во дворец, в случае если тому вдруг вздумается изменить свой маршрут. За их спинами северянин не мог различить человека с болезненно-бледным лицом, ехавшего на неказистом пегом тонге, но он не сомневался, что тот находится где-то поблизости и не спускает с него своего цепкого взгляда.

Мимо выложенных плитами арыков, мимо журчащих питьевых фонтанчиков, узорных решеток, каменных и глиняных оград, мимо стройных, тянущихся к выцветшему безоблачному небу храмов Дарителя Жизни, купола которых ласкали глаз переливами сине-зеленой керамической отделки, двигался Мгал ко дворцу Бергола, и чем ближе подъезжал, тем отчетливее чувствовал, как сжимается вокруг него кольцо из высланных Владыкой Исфатеи воинов и соглядатаев. Сейчас, даже если бы он захотел, отступать было поздно, и миг встречи с Берголом, — которого едва ли могли порадовать условия Хранителей Горы, — казавшийся северянину совсем недавно ещё чем-то далеким и не особенно страшным, все приближался и приближался. Неотвратимость предстоящей встречи и воспоминания о грязной, вонючей камере, кандалах и скудости заплесневелых лепешек заставили Мгала поежиться при виде покрытого каменной резьбой здания с узкими оконцами-бойницами — дворца и тюрьмы Владыки Исфатеи. Однако делать было нечего, северянин сплюнул в пыль косточку от последнего персика и, спешившись, повел коня к дворцовой коновязи.

Словно от заразного, шарахнулись от него стражники, бесшумно отворились высокие, глубоко утопленные в толстую стену двери, и выступивший навстречу Мгалу из полумрака просторной залы горбатый человечек сказал не терпящим пререканий голосом:

— Следуй за мной, Владыка Исфатеи желает видеть тебя немедленно.

Маленький квадратный глазок в массивной двери приоткрылся, и Мгал, повернув голову, поймал выжидающий взгляд тюремщика.

— Эй, чужеземец, есть в чем нужда?

«Проверяют, жив ли еще. Ну погоди же!» Северянин потянулся к кувшину, в котором ему оставили воду, и изо всех сил метнул его в дверной глазок. Глиняная посудина с треском разлетелась, из-за двери послышался истошный вопль, крики: «Убил! Убил!» Глазок захлопнулся, по коридору загрохотали сапоги убегавших людей.

— Похоже, они и правда хотели напоить меня отравой, — пробормотал Мгал, глядя на темные потеки, оставшиеся на двери камеры. — Ведьмин сок! На этот раз мне действительно не выкрутиться. — Он опустился на каменный пол, возвращаясь к прерванным размышлениям.

…Встреча с Берголом произошла совсем не так, как ожидал северянин. Владыка Исфатеи принял его в небольшой, лишенной всяких украшений, тускло освещенной комнатке, причем из прежних советников при нем были только обезьянолицый старик и косоглазый юноша. Выслушав требования Хранителей Горы, все трое не выказали ни малейшего удивления, как будто ничего иного услышать от Мгала и не рассчитывали. «Значит, к Магам ты отношения не имеешь… , Ай-ай-ай, какая жалость!» — задумчиво проговорил Бергол, потирая обрюзгшее лицо пухлой, усеянной перстнями рукой, после чего, хмуро усмехнувшись, предложил «дорогому гостю» подождать в «специально отведенном ему помещении». Мгал не питал иллюзий относительно того, что это за помещение, однако драться со стражниками, которыми кишел дворец, не имело смысла, тем более что меч ему ещё раньше пришлось оставить в зале ожиданий. Таким-то вот образом он снова оказался в уже знакомой ему камере, бежать из которой было совершенно немыслимо: единственное крохотное отверстие, располагавшееся под самым потолком, было забрано решеткой и выходило во внутренний двор резиденции Бергола, а каменную кладку не разрушили бы и стенобитные орудия.

Обдумав поведение тюремщиков, отобравших у него браслеты, плащ и пояс — словом, все представлявшее хоть малейшую ценность, — Мгал пришел к выводу, что участь его решена, причем вовсе не так, как предполагали Хранители Горы и созерцал Фалигол в Пророческой Сфере. Разумеется, Бергол не отпустит его с миром — требования файголитов не явились неожиданностью для Владыки Исфатеи, и, видимо, он успел принять какие-то меры против обитателей Горы. Если бы он собирался превратить казнь Мгала в поучительное зрелище для горожан, то едва ли позволил бы тюремщикам обирать узника. Стало быть, его, Мгала, решено убить прямо здесь, в темнице, а потом объявить народу, что казнь состояться не может, потому как Даритель Жизни за многие прегрешения прекратил счет дней жизни дерзкого ослушника. Как объяснит Бергол возвращение северянина в Исфатею — не столь уж важно, что-нибудь его советники придумают, а вот почему он решил лишить исфатейцев представления — праздника, который бы ему ничего не стоил?.. Испугался, что файголиты отобьют своего посланника? И почему он не передал его в руки Донгама? Если раньше Бергол принимал Мгала за приспешника Черных Магов, которых явно побаивался и, быть может, мечтал стравить с Белыми Братьями, то теперь сомнения его на этот счет рассеялись. Удивительно и то, что Донгам не присутствовал при последнем разговоре северянина с Владыкой Исфатеи…

Вопросов было много, но больше всего беспокоило Мгала, каким образом попытается разделаться с ним Бергол. Судя по тому, как часто заглядывал в камеру тюремщик и как кричал потом, когда жидкость из кувшина попала ему в лицо, его действительно хотели отравить — самый простой способ избавиться от заключенного. Однако теперь им придется поискать другое средство. Знать бы какое… Мгал заворочался — во рту пересохло от жажды, тело ломило от холода каменных плит.

Что ещё может изобрести Бергол? Подослать убийц? Но это крайняя мера — лишние свидетели столь бессмысленного, на взгляд непосвященного, убийства Владыке Исфатеи ни к чему. К тому же, чтобы пресечь разные слухи и досужие домыслы, Берголу выгодно показать исфатейцам тело преступника, убитого Небесным Отцом, который не пожелал, чтобы древние традиции города, касающиеся отмены смертной казни, были нарушены. А показать тело можно, только если на нем нет следов борьбы и убийства. Можно, конечно, и тайно предать его земле, и все же… Во всяком случае, держать узника в темнице Владыка Исфатеи не будет, чтобы не искушать файголитов устроить ему побег.

Побег… Мгал снова оглядел камеру. Свет совсем перестал проникать в крохотную отдушину под потолком — ночь спустилась на Исфатею, и, если бы не слабое голубое мерцание, испускаемое предметами — от не прошедшей ещё способности видеть в темноте, — он не разглядел бы и собственной руки. Нет, о побеге отсюда без посторонней помощи нечего и мечтать. И нечем встретить подосланных убийц — не то что оружия, даже табурета нет. Северянин облизал пересохшие губы, присел на корточки, прислонившись спиной к деревянной двери, и тяжко задумался, тщетно пытаясь отыскать путь к спасению.

Из задумчивости его вывел чуть слышный шлепок, донесшийся из противоположного угла камеры. Открыв глаза, он несколько мгновений изо всех сил таращился в темноту и наконец понял, откуда исходил звук, а поняв, похолодел от ужаса и отвращения. Тонкая и маленькая, не больше локтя, змейка, брошенная кем-то в крохотное зарешеченное отверстие на пол его камеры, была, без сомнения, легендарной мобеле-мбанглой — самой быстрой и ядовитой тварью песчаных пустынь, о которой северянину когда-либо доводилось слышать. Так вот какую казнь приготовил Бергол для своего пленника!

Рассмотреть страшную гостью повнимательнее у Мгала не было времени: заметив, что тело мбанглы изогнулось волнистой линией, он шарахнулся в сторону — за миг до того, как змея прыгнула вперед. Движения её были стремительны и неуловимы, прыжок мбанглы сравнивали с полетом стрелы, и все же северянин избежал ядовитых зубов. С содроганием услышал глухой стук змеиного тела о брусья двери, гневное шипение и метнулся в дальний угол камеры, на ходу срывая с себя безрукавку.

Мбангла, мгновенно оправившись от удара о дверь, свернула свое тело в тугую спираль, словно проверяя его готовность к новой атаке, и заскользила к Мгалу. И вновь северянин отпрянул в сторону. Отпрянул чуть прежде, чем следовало, — змея успела заметить его движение и изменить направление броска, однако морда её лишь слегка коснулась руки Мгала, который всем нутром, всеми фибрами почувствовал, что третьей атаки мбанглы ему не пережить. Услышав характерный шлепок змеиного тела о каменные плиты, он, повинуясь инстинкту охотника, повернулся и кинул в направлении звука скомканную безрукавку, прыгнул следом и принялся изо всех сил топтать сапогами шевелящуюся ткань.

Он остановился, когда все уже было кончено. Отшвырнул ногой безрукавку с налипшими на неё клочьями змеиного мяса и дико расхохотался — он и в этот раз победил. Победил во мраке, без оружия, победил мобеле-мбанглу — Вестницу смерти, как называют её караванщики юга, Стрелу смерти, как величают её ассуны, давно уже не разбивавшие шатров в песках пустынь и все же сохранившие воспоминания об этой твари в своих сказках и преданиях.

— Я победил, но долго ли мне торжествовать? — чуть слышно прошептал Мгал, отсмеявшись. — Бергол и его советники придумают ещё что-нибудь, а потом еще… Не проще ли было выпить кувшин с отравленным питьем и не затевать этого безнадежного поединка?

Проснувшись от шороха за дверью, Мгал чуть приоткрыл глаза, но не двинулся с места. В Смотровом глазке мелькнул свет факела, послышался шепот, звякнул тяжелый засов, и массивная дверь, заскрежетав, отворилась. В щель просунулась одна голова, потом другая, блеснули в неверном свете обнаженные мечи.

— Эй, ты, а ну-ка проснись! Тебя ведено перевести в другую камеру.

Мгал не шелохнулся, не проронил ни звука, чувствуя, что у него появляется крохотный, слабый шанс.

— Мертв. — Один из тюремщиков выставил руку с факелом за дверь. — А где змеюка?

— Задавил. Вон лохмотья в углу валяются. Убил он её, но и сам, видать, от яда не уберегся, да смилуется над ним Небесный Отец, — возбужденным шепотом сказал второй, а голос из-за двери опасливо предупредил: — Вы, глядите, осторожнее, он и притвориться может. Горежа-то как отделал — всю жизнь теперь с обезображенным лицом ходить будет.

— Сейчас проверим. Дай-ка копье.

Мгал напряг мускулы и в который уже раз за сегодняшнюю ночь мысленно возблагодарил Вожатого Солнечного Диска за то, что тюремщики не озаботились заковать его в кандалы. Впрочем, оно и понятно — кандалы здесь держат для особо торжественных случаев.

Первый тюремщик — наголо обритый мужчина средних лет, с длинными висячими усами — протиснулся в приоткрытую дверь, держа в левой руке факел, а в правой меч. Из-за его спины выглянул юноша с копьем.

— Ну точно, прибил он змеюку, а я-то боялся, вдруг бросится, — громким шепотом сказал он, вглядываясь в лохмотья алой безрукавки.

Мобеле-мбанглы он боялся значительно больше, чем неподвижного узника, кольнуть которого копьем намеревался исключительно для очистки совести.

Отточенный наконечник был в пяди от ребер Мгала, когда северянин, почувствовав, что дальше медлить опасно, с диким ревом прыгнул на первого тюремщика и точным, сокрушительным ударом в грудь поверг его на пол. Юноша, тонко, по-заячьи, пискнув, рухнул от удара ногой в живот, однако третий, самый осторожный и опытный тюремщик успел рвануть на себя дверь и задвинуть засов.

Мгал скрипнул зубами от сознания собственного бессилия, подхватил оброненный первым тюремщиком меч и плашмя ударил им по голове начавшего подниматься юношу. Бритоголовый тем временем успел откатиться в сторону, вскочить на ноги и выхватить из-за пояса нож. Северянин рассмеялся лающим смехом, отшвырнул ногой факел и сделал шаг вперед, но ослепительная вспышка за спиной бритоголового отбросила его к двери.

Сквозь боль в глазах, полуослепший, он все же успел увидеть, как корчится на полу бритоголовый, на котором разом загорелась кожа и одежда, а потом ему показалось, что в камеру вплыло огромное, нестерпимо сияющее, пышущее чудовищным жаром солнце. Испепеляющие лучи его пробуравили, взорвали закипевший мозг северянина, и он рухнул на горячие каменные плиты.

Очнулся Мгал оттого, что кто-то лил ему на голову воду. Прохладная влага стекала по лицу, и он жадно ловил её пересохшими губами, умоляя Небесного Отца о том, чтобы это длилось вечно.

— Жив?.. — донеслось до Мгала откуда-то издалека. Он с трудом разлепил веки, поднял гудящую голову и увидел сияющее лицо Гиля. Губы чернокожего мальчишки шевелились, в глазах стояли слезы, он что-то говорил, спрашивал о чем-то, но слова его путались в голове северянина, смысл их ускользал.

Мгал сделал усилие, поднял ставшую почему-то свинцо-во-тяжелой руку, смахнул с лица воду и спросил чужим, хриплым голосом:

— Откуда ты тут?

— А из печки. Погоди, сейчас и Эмрик появится.

Мальчишка отступил в сторону, и глазам Мгала открылось удивительное зрелище — черная, в человеческий рост, дыра под потолком камеры, с оплавленными и все ещё не остывшими, пылавшими темно-красным огнем краями.

— Что это? — От изумления северянин подался вперед, забыв на мгновение о боли, пронзившей все его тело.

— Так, пустяки — пришлось дыру в стене выжечь. Иначе как до тебя доберешься? — ответил мальчишка, сияя улыбкой, и тут же, снова склонившись над Мгалом, заботливо спросил: — Сильно ранен? Идти сможешь?

Красной, словно обваренной, рукой северянин оперся о стену, чувствуя, что от запаха горелого мяса тошнота подступает к горлу, стиснул зубы и начал подниматься.

— Вот и отлично!.. — начал Гиль, но тут что-то заслонило раскаленные камни, послышался негромкий удар, и кошкой проскользнувший к Мгалу Эмрик так сжал его в объятиях, что у северянина потемнело в глазах.

— Живой?!

— Живой, что мне сделается., — прошептал Мгал, борясь с застилавшей глаза темнотой.

— Тогда не будем терять время. — Эмрик подхватил с пола факел и огляделся: — Надо нам быстренько выбираться отсюда, пока весь дворец на ноги не подняли.

Неожиданно взгляд его упал на слабо шевелившегося у ног северянина юношу.

— Тюремщик? Клянусь Усатой змеей, это как раз то, что нам сейчас нужно! Гиль, спрысни-ка его водичкой.

Мальчишка вылил на юношу остатки воды из кожаной фляги, и тот со стоном открыл глаза. Эмрик рывком поднял тюремщика с пола, поставил на подгибающиеся ноги.

— Покажешь, как выйти из дворца или сразу тебя прикончить?

— По-каж-жу! — щелкнул зубами юноша.

— Тогда вперед!

Эмрик поднял руку, в которой блеснул странно изогнутый черный короткий жезл, и направил его на дверь камеры. От последовавшей затем вспышки Мгал зажмурился и вновь едва не потерял сознание, а открыв глаза, обнаружил, что двери нет. Вынесенные огненным смерчем в коридор, останки её звездной россыпью дотлевали во тьме.

— Веди к главному входу! — рявкнул Эмрик и отвесил тюремщику столь мощный тумак, что тот пушинкой вылетел в коридор. — Обопрись на меня, и пойдем. Мешкать нельзя. — Гиль подставил северянину плечо, и тот, тяжко опершись на него, сделал первый шаг. Темные коридоры переливались из одного в другой, в конце их то и дело мелькал свет факелов, резкие голоса кричали что-то угрожающее, но жезл в руке Эмрика выплевывал очередную порцию ослепительного пламени, крики затихали, и друзья снова бежали куда-то вперед. Падали, поднимались, карабкались по лестницам вверх, скатывались вниз. Мгал чувствовал, что силы покидают его, сердце заходится, ноги слабеют, но Гиль упрямо тянул и тащил его все вперед и вперед, то ласково что-то шепча, то взвизгивая от злости, ругаясь и призывая на помощь Самаата и всех добрых духов, и северянин опять бежал, шагал, ковылял, полз, плача от невыносимой боли и ненависти к маленькому чернокожему мучителю. А жезл в руках Эмрика все харкал огнем, и тошнотворный запах горелой плоти лез в ноздри, и весь этот кошмар, казалось, будет тянуться вечно.

— Все, пришли! — неожиданно остановился тюремщик. Вспышка черного жезла высветила большой, виденный уже когда-то Мгалом зал, ряды строенных колонн, высокие, инкрустированные медью двери, у которых копошились какие-то уродливые фигуры…

— Твое счастье, что не ошибся! — Эмрик, толкнул проводника в темноту.

Огненный шквал сжег и сорвал с петель двери, словно сухие листья разметал толпившихся поблизости стражников, и Мгал неожиданно ощутил, как повеяло на него из звездного мрака ночной свежестью, прохладой и покоем.

«Свобода!» — с облегчением вздохнул он, но Гиль — маленький неугомонный негодяй — все продолжал тащить и тянуть его. Сначала вниз по лестнице с широкими и низкими неудобными ступенями, потом куда-то вправо, вдоль нескончаемо длинного здания, украшенного затейливой каменной резьбой, в окнах-бойницах которого метались тревожные факельные огни. Ага, да это же та самая коновязь…

Мгал смутно помнил, что Эмрик и Гиль усадили его на коня и опутали ноги стременами, а вот от бешеной скачки через спящий город у него осталось лишь чувство пронизывающего насквозь, обжигающего холода. Зато в памяти отчетливо запечатлелся треск мгновенно обуглившихся, разлетевшихся в щепы от огненного удара восточных ворот, бестолковая суета заспанных стражников, свист ветра в ушах, восторженные вопли Гиля и бледная полоска зари, занимавшейся где-то у горизонта, за которым исчезала пустынная, зовущая в дальние дали дорога.

— К Исфатее движется то ли караван, то ли большой отряд всадников, — сообщил Гиль, возвращаясь к товарищам.

— Те, что едут в сторону Исфатеи, едва ли нас потревожат. Странно, я был уверен, что Бергол вышлет за нами погоню.

— Может, и выслал, но, зная, что мы владеем Жезлом Силы, и испытав на себе его действие, гвардейцы не будут особенно стремиться к встрече с нами, — лениво заметил Эмрик и, продолжая прерванный разговор, спросил: — Выходит, подвели тебя Хранители Горы?

— Да нет, скорее всего действия Бергола и для них были неожиданными, — ответил Мгал неторопливо, любуясь залитыми солнцем полями. Почти двое суток отсыпался он после побега из Исфатеи и теперь чувствовал себя вполне окрепшим и, как заново рожденный, не уставал радоваться просторному, светлому миру, каждой травинке, малейшему дуновению ветерка. — Но в главном, в том, что мне удастся выбраться живым из этой заварухи, файголиты не ошиблись. Думаю, что на вас-то они в основном и рассчитывали.

— Наверное, узнали, что мы выбрались из храма Дарителя Жизни с помощью Жезла Силы, и были уверены, что пустим его в ход для твоего освобождения, — предположил Гиль.

— Пожалуй, — согласился Мгал. — Потому-то Бергол и решил отменить показательную казнь и разделаться со мной без лишнего шума. А кстати, почему вы не отбили меня у гвардейцев ещё раньше?

— Эмрик так занемог…

— «Занемог»! После того как мы выбрались из святилища Амайгерассы, я чуть было прямиком на свидание с Небесным Отцом не отправился. Раны загноились, и если бы не Гиль со своим колдовством…

— Надо же! А я тогда только ушибами и царапинами отделался. И сейчас, казалось, вот-вот лягу и умру, а на самом деле волосы слегка опалил да кожу малость обжег. — Северянин взглянул на свои руки, жирно блестевшие от изготовленной Гилем мази. — До сих пор поражаюсь, как это вам удалось проскользнуть во дворец Владыки Исфатеи. Столько стражников, а вы под самым их носом…

— Я же тебе рассказывал, это все Гиль. Это он тогда, сообразив, как Жезл Силы действует, решил из святилища Дарителя Жизни без трофеев не уходить. «Мы, — говорит, — теперь не грабители храмов, а воины, вступившие в схватку с Берголом. И нечего нам от законной добычи отказываться — ещё пригодится». И прихватил-таки с собой пяток золотых блюд.

— Так ведь пригодились же! — вмешался Гиль. — Эти блюда нам двери во дворец и открыли.

— Затаились мы там и стали за оконцами камер наблюдать. Около одного весь вечер человек какой-то бродил, а ночью в нем же огонь блеснул. Вот мы и решили — не иначе как тут-то ты и прохлаждаешься. Между прочим, о том, что тебе опасность угрожает, тоже Гиль узнал. И от кого бы ты думал? От Батигар!

— От кого? От младшей дочери Бергола?

— Ну да. Призвал он на помощь все свое колдовское умение и… Нет, не сумею я объяснить, как это ему удалось.

— Я… ну как бы стал мысленно искать того, кто к тебе во дворце расположен и знает, что тебя в ближайшем будущем ждет. Первой была Чаг — я сразу к ней обратился. Не словами, а… — Мальчишка поморщился, покрутил пальцами и безнадежно махнул рукой. — В общем, это не важно. Так вот, с Чаг у меня ничего не вышло, уж очень она невосприимчива, хотя и сочувствует тебе. А от Батигар прямо-таки исходили волны тревоги и страха, и я понял, что медлить нельзя.

— И похож был Гиль после своего колдовства на живого мертвеца, — добавил Эмрик, ласково поглядывая на мальчишку.

— Вот оно что… — протянул Мгал. — Задал, выходит, я вам работы…

Под взглядами мужчин Гиль смутился, опустил голову, но тут же поднял её, прислушиваясь.

— Слышите? Эти, которые в Исфатею скачут, уже в ущелье въехали.

— Пойдем посмотрим, что за люди. — Эмрик поднялся и первым зашагал к краю утеса. Друзья затаились между валунами, глядя на колонну всадников, занявшую всю ширину дороги. Теперь уже не было сомнений в том, что это воинский отряд по меньшей мере из тысячи верховых, одетых в белые плащи, на которых красовалось стилизованное изображение петуха — провозвестника зари.

— Белые дьяволы! — с ненавистью прошептал Гиль.

— Белые Братья, — эхом повторил Мгал, вглядываясь в группу ехавших впереди отряда командиров. Один из них — в роскошном медном нагруднике — показался северянину странно знакомым. Где-то он уже видел этого светловолосого моложавого мужчину со спокойным, уверенным лицом… — Да это же мастер Донгам! Вот, стало быть, с чьей помощью Бергол надумал усмирить обитателей Горы.

— Тот самый, которого Чаг хотела убить при первой возможности? — поинтересовался Гиль.

— Да. Гляди-ка, за отрядом следует обоз и какие-то механизмы. Похоже, файголитам придется туго. Трудно поверить, какие последствия повлекло за собой исчезновение кристалла Калиместиара из святилища Амайгерассы, — покачал головой Мгал и, последний раз взглянув на лес копий над всадниками, начал отползать от края утеса.

—  — Я надеюсь, ты не считаешь себя обязанным предупредить Хранителей Горы о появлении здесь Белых Братьев? — с тревогой в голосе спросил Эмрик, когда они вернулись под сень раскидистых деревьев.

— В этом нет необходимости. Они умеют собирать интересующие их сведения, и, кроме того, у них есть Пророческая Сфера. Мне хотелось бы посмотреть на кристалл, если ты не возражаешь.

— Пожалуйста. — Эмрик раскрыл кожаную заплечную сумку, извлек оттуда тряпицу, развернул её и положил в ладонь северянина хрустальный куб. — Он по праву принадлежит тебе, и, клянусь Усатой змеей, я с радостью сниму с себя заботу о нем.

— Ну разве не удивительно, что от такой безделушки зависит судьба множества людей? — прошептал Мгал, вглядываясь в глубину тяжелого прозрачного куба, пронизанного тончайшими металлическими волосками подобно струнам, натянутым между его ребрами. — Теперь дело за немногим — отыскать сокровищницу Маронды.

— Вот уж и правда пустячок! — хихикнул Гиль. — К сожалению, это действительно будет нелегко, и все же я знаю, что должен добраться до сокровищницы Последнего Верховного Владыки Уберту. Если это не сделаем мы, то может сделать кто-то другой…

— Значит, несмотря ни на что, ты выбираешь Дорогу дорог?

— О какой дороге ты говоришь? — не понял Мгал.

— Каждый идет по жизни избранным путем, своей, наиболее любезной его сердцу, дорогой, — сказал Эмрик задумчиво. — Собственными дорогами идут Старший караванщик и Бергол, Хог и Хранители Горы: одни — дорогой алчности, другие — дорогой чести и долга. Мы с Гилем следуем за тобой. И лишь немногие — так гласят старинные предания — идут Дорогой дорог, той, на которой решаются судьбы народов и племен, судьбы всего мира. Взявшись за поиски ключа Калиместиара, ты, сам того не подозревая, вступил на Дорогу дорог, — продолжал Эмрик негромко, словно размышляя вслух. — Куда приведет она тебя? Сложат ли о тебе песни благодарные потомки, проклянут ли на вечные времена имя твое, или бесследно исчезнет оно из памяти людской вместе с кончиной друзей и врагов твоих, как исчезает сделанный на песке рисунок под действием ветра и дождя? Кто знает?

Будешь ли ты всю жизнь идти этой дорогой или свернешь, не вынеся тягот и опасностей пути, на укромную тропку личного благополучия? Присядешь ли отдохнуть на обочине, прельстившись зеленью свежей травы, чтобы, отяжелев и пустив корни, уже не подняться более, не взять в руки посох странника? Или будешь шагать и шагать вперед, сбивая ноги, залечивая на ходу раны, теряя старых и обретая новых товарищей, пока не свершишь положенного или пока не придет твой смертный час? Кто может сказать? Однако я верю в тебя и рад, что начал с тобою этот путь.

— Но… Почему ты так говоришь? Разве ты не идешь со мной дальше?

— Иду, хотя теперь, когда кристалл Калиместиара в твоих руках, путь твой станет более тернистым, более опасным.

— Думаешь, Белые Братья?..

— И Белые Братья, и Черные Маги. Они мечтают добраться до сокровищ Маронды и знают — или скоро будут знать — о том, что ты завладел ключом, отворяющим двери сокровищницы. — А меня, меня почему ты не спрашиваешь, пойду ли я с тобой? — спросил Гиль, и Мгал с изумлением заметил на глазах мальчишки слезы.

— Тебя? Но зачем мне спрашивать тебя об этом? Что делать нам на Дороге дорог без тебя? Кто будет предупреждать нас о тайных происках врагов и вызволять из дворцовых подземелий? — Северянин перестал улыбаться, и голос его дрогнул. — Кто, наконец, закроет нам глаза и примет кристалл из наших слабеющих рук, если смерть настигнет нас прежде, чем мы отыщем сокровищницу Маронды? — На мгновение Мгал замолчал, а потом торжественно заключил: — Тебя, Эмрик, прошу быть моим наследником и, когда меня не станет, принять на себя заботу о кристалле Калиместиара. Прошу тебя, Гиль, позаботиться о том, чтобы ключ от сокровищницы, хранящей знания древних, не попал в недостойные руки, если судьба распорядится так, что ты станешь его владельцем.

— Ладно уж, мы позаботимся о нем. Не выкинем в придорожные кусты и не продадим за бесценок первому встречному. — Гиль фыркнул, но, поймав укоризненный взгляд Эмрика, смутился: — Ну, чего ты на меня так смотришь? Ты вот лучше ему скажи. Свободный, здоровый, как… как глег, а сам о наследниках печется!

— Богатому не спится: богатый вора боится, — усмехнулся Мгал, взглянул на солнце и тихонько присвистнул: — Ого, уже полдень! Отдохнули мы изрядно, наговорились вволю, не пора ли в путь? Дорога дорог ждет нас!

КНИГА ВТОРАЯ

ПИРАТЫ ЖЕМЧУЖНОГО МОРЯ

Часть первая. ЧИЛАРСКИЕ ТОПИ

Глава первая

НАЙТИ СЕВЕРЯНИНА

— Батигар? Чего тебе здесь надо? Я ведь просил, чтобы ко мне зашла твоя сестра, а не ты. — Бергол с раздражением уставился на свою младшую дочь. Батигар не любила Владыку Исфатеи, и пересуды горожан о том, что Бергол вовсе не её отец, позволяли ей не принимать близко к сердцу его радости и огорчения, которые она не понимала и не разделяла.

— Не знаю, зачем ты вызвал Чаг, — я пришла к тебе с собственными заботами.

— Вот как! Теперь и у тебя наконец появились заботы? — На одутловатом лице Бергола проступило нечто напоминающее улыбку. — Что же тревожит тебя?

— Мастер Донгам предложил мне выйти за него замуж.

— Этого следовало ожидать. По-моему, ты вполне созрела для замужества. — Бергол окинул ладную фигуру дочери оценивающим взглядом.

Батигар поморщилась и демонстративно стянула на груди полупрозрачную накидку, прикрывавшую её высокую замысловатую прическу, лицо и обнаженные плечи.

— Вероятно, ты прав, но я предпочитаю сама выбрать себе мужа. Я отказала мастеру Донгаму.

— Чем он пришелся тебе не по нраву? Сорок лет, богат, недурен собой, бывалый воин.

— Нахальный выскочка без роду без племени едва ли подходящая пара для принцессы из рода Амаргеев. Впрочем, это не главное, достаточно того, что он мне просто не нравится.

Бергол сцепил толстые, усеянные крупными перстнями пальцы и, откинувшись на спинку кресла, насмешливо прищурился, отчего глаза его почти полностью утонули в щеках.

— Он не из рода Владык и даже не хадас, но за ним стоит мощь Белого Братства, а это что-нибудь да значит. Замужество принцессы — дело, касающееся всего города, и одного твоего «просто не нравится» здесь будет, пожалуй, маловато.

— Иными словами, ты знаешь о его намерении и одобряешь его? — Синие глаза девушки — явление крайне редкое среди жителей Края Дивных городов — потемнели.

— Знаю, одобряю и считаю очень своевременным. Лучшего зятя, чем Донгам, я и желать не могу. А твоей родовитости вполне хватит на двоих.

— Так ты искал подходящего зятя себе или мужа для меня? — Батигар нахмурилась, и её густые черные брови сошлись в прямую линию.

— Я никого не искал. Он нашелся сам. И очень кстати. Без поддержки его воинов кротолюды захватят Исфатею. Поддерживать же ему нас, после того как этот мерзавец северянин похитил кристалл Калиместиара и удрал из города, совершенно незачем. Ты — единственное, что может заставить Донгама драться с кротолюдами. Это, надеюсь, тебе понятно?

— Отец, ты звал меня? — спросила принцесса Чаг, входя в комнату.

— Да. — Бергол покосился на Батигар, намереваясь отослать её, но передумал и перевел взгляд на старшую дочь: — Я посылал за тобой, чтобы поручить тебе важное и трудное дело.

— Слушаю, отец.

— Я хочу, чтобы ты догнала Мгала-разрушителя и вернула в Исфатею кристалл Калиместиара. Хитростью или силой, ты должна добыть его для меня. Если он окажется в моих руках, кротолюды, опасаясь, что я продам его Белым Братьям, уберутся в недра Гангози и не посмеют донимать нас своими ни с чем не сообразными требованиями. Мастер Донгам умерит свою спесь, а твоя сестра, — он указал на Батигар, — получит возможность выбрать себе мужа по вкусу.

— Ты посылаешь её на верную смерть! Ты видел, во что северянин превратил твою тюрьму? А восточные городские ворота? Захватив в нашем родовом святилище Жезл Силы, он стал непобедимым! — горячо заговорила Батигар.

— Ну это мы ещё посмотрим! — хмуро произнесла Чаг, расправляя широкие плечи. Старшая дочь Бергола не разбиралась в ювелирных украшениях, не интересовалась ухищрениями портновского искусства, плохо владела грамотой, но в бою на мечах стоила двух, а то и трех хорошо обученных воинов. Она мало походила на принцессу: не подкрашивала лица, не играла на скейре, но могла затравить оленя, набить из лука жирных болотных крякв и даже выйти на волка-отшельника с одним ножом. Мужская прическа, грубые черты загорелого и обветренного лица, мозолистые от постоянных упражнений с оружием руки и твердый взгляд серых глаз — все это подтверждало, что слова её не были пустой похвальбой.

— Я дам ей пятьдесят гвардейцев и лучших лошадей. Больше выделить не могу — кротолюды и так уже уничтожили несколько наших разъездов и, того и гляди, попытаются ворваться в город. Пятьдесят воинов против троих оборванцев — это не так уж плохо.

— Но почему их должна вести Чаг? Мало, что ли, у тебя командиров? — воскликнула Батигар в негодовании. — Неужели, кроме наследницы престола, тебе некого послать в погоню?

— Разве что тебя. Нет, и тебе бы я этого дела не доверил. Человек, завладевший кристаллом, скорее всего не вернется в Исфатею. Он продаст его Черным Магам или Белым Братьям. Только на Чаг я могу положиться как на самого себя.

— Спасибо за доверие, отец. Я верну тебе этот кристалл. Хотя не понимаю, почему из-за его пропажи поднялось столько шума, зачем он всем так понадобился.

— Ты не только позволил унести кристалл из-под самого своего носа, но и упустил похитителей. За время моей вынужденной отлучки ты не исправил ошибку, а лишь усугубил свою вину. Загладить эти просчеты можно единственным способом — догнать северянина и отнять у него кристалл Калиместиара вместе с Жезлом Силы. Они должны принадлежать Белому Братству. Сокровища Маронды не должны достаться никому другому. — Голос Донгама был, но обыкновению, бесстрастным, но его собеседник давно знал говорившего и не мог не заметить угрозы, таившейся в словах мастера Белого Братства.

— Мои люди ищут следы похитителей. Получив известия об их местонахождении, я тотчас покину Исфатею. Должен ли я, завладев кристаллом, вернуться сюда, или у вас есть на этот счет другие распоряжения? — спросил собеседник Донгама — высокий мужчина с длинным и узким, как нож, лицом — и, помедлив, добавил: — Должен ли я убить похитителя, или он нужен вам живым?

— Убей Мгала и его спутников. Здесь у меня хватит забот и без них. Тебе незачем возвращаться в Исфатею. Добыв кристалл, ты направишься на северо-восток и передашь его протектору Нортона — консулу Лотару. А чтобы ты смог успешно избежать досадных случайностей и недоразумений, тебя будет сопровождать Уиф с десятью арбалетчиками. — Донгам щелкнул пальцами, и из-за портьеры появился приземистый широкоплечий крепыш с очень короткими ногами и мощными, свисавшими едва ли не до колен руками. — Уиф, это Заруг. С ним и его людьми тебе предстоит догнать и убить похитителей кристалла.

— Будет исполнено, мастер Донгам, — прохрипел обезьяноподобный коротышка и принялся беззастенчиво разглядывать своего будущего спутника.

— Значит ли это, что я поступаю под команду Уифа? — холодно поинтересовался Заруг, стараясь, чтобы голос его звучал так же равнодушно, как голос Донгама.

— Нет. Ты поведешь отряд и будешь действовать по собственному усмотрению. Уиф вмешается, только если у тебя опять что-нибудь не заладится. Например, если спутники Мгала всадят в тебя ещё одну стрелу.

Заруг невольно коснулся рукой груди, того места, куда, прорвав кольчугу, ударила роковая стрела, помешавшая ему схватить северянина.

— За этот выстрел они дорого заплатят. Однако уверены ли вы, что моя служба в Исфатее закончена? Мои связи с горожанами, рыкарями и заезжими купцами могли бы принести вам немалую пользу…

— Не думаю, что это так. Мгал-разрушитель, подобно шмелю, попавшему в паутину, изорвал и изломал все, что мы создали здесь. Файголиты вышли из недр Гангози, и загнать их обратно не удастся. Вести переговоры с Берголом они не будут, и потому его придется убрать. Впрочем, у любой неприятности есть и хорошая сторона. Этот северянин так сильно потряс яблоню, что нам остается лишь собирать яблоки. — Донгам усмехнулся каким-то своим мыслям и, перестав расхаживать по комнате, остановился перед Заругом. — Настала пора заявить о себе в полный голос. Мы договоримся с файголитами, повысим цены на поставляемое ими серебро, но зато обеспечим безопасность горожан, и они сами попросят принять Исфатею под протекторат Белого Братства.

— Ходят слухи, что вы намерены взять в жены принцессу Батигар…

— Ах так, горожане уже болтают о моей свадьбе? Тем лучше.

— Ваша женитьба на принцессе Батигар сильно упростит дело, но останется ещё её старшая сестра, прямая наследница Бергола.

Донгам пристально посмотрел на собеседника и подтвердил:

— Принцесса Чаг не испытывает ко мне добрых чувств и при определенном стечении обстоятельств может доставить нам массу хлопот.

— Я слышал, она давно собирается посетить свою матушку, живущую в изгнании неподалеку от Кундалага. Если она решит отправиться к ней, не испросив предварительно разрешения отца, вряд ли это кого-нибудь особенно удивит. Всем известно, что Бергол не жалует бывшую Владычицу Исфатеи и не позволяет дочерям навещать её, — задумчиво проговорил Заруг и после поощрительного кивка Донгама продолжал: — Если же она не вернется из своего паломничества, это, пожалуй, тоже не вызовет кривотолков, все знают, что на дорогах нынче неспокойно.

— Слухи всякие, конечно, поползут, но, если что-то подобное произойдет, одной заботой будет меньше. — Губы Донгама тронула улыбка. — Мы с тобой недурно сработались, и мне будет не хватать тебя. Климат тут хороший, и ты, верно, захочешь вернуться сюда после посещения Нортона. Я дам тебе письмо для консула Лотара, и, думаю, он не станет возражать против твоего возвращения в Исфатею. При том, разумеется, условии, что ты привезешь ему кристалл Калиместиара. — Можете не сомневаться, я прийезу его, — заверил Дон-гама Заруг, и тонкие губы его зазмеились в похожей на гримасу ухмылке.

— Батигар? В этом наряде тебя не узнать. Ты собралась проводить меня? — спросила Чаг, и некрасивое лицо её преобразила улыбка. Нос казался теперь не таким уж коротким и толстым, лоб — не таким низким, а губы — не такими бесформенными.

— Да, неизвестно, что ждет нас впереди. Скажи своим воинам, чтобы ехали вперед, мне надо поговорить с тобой наедине.

— Ждите меня у Восточных ворот! — коротко приказала Чаг и с недоумением посмотрела на сестру. Тонкая кольчуга, оранжевый плащ и искусно сработанный, покрытый изящными узорами шлем делали Батигар похожей на младшего командира гвардейцев. — Зачем ты так вырядилась, кажется, ратные игрища никогда не увлекали тебя? В обычных своих одеждах ты выглядишь значительно привлекательней.

Батигар проводила взглядом последних воинов Чаг, скрывшихся в лабиринте улочек, и негромко сказала:

— Я вырядилась так не только для того, чтобы проводить тебя до городской стены. Я намерена ехать с тобой и дальше, до тех пор, пока ты не завладеешь кристаллом Калиместиара.

— Это ещё что за блажь? Или ты думаешь, мы без тебя не управимся? — нахмурилась Чаг.

— Управитесь или нет, я еду с вами.

— Посмотрим, как отнесется к этому отец.

— Не вздумай обращаться к нему.

— Я и так знаю, что он будет против!

— Конечно! Он ждет не дождется выдать меня за До-нгама. Или ты хочешь, чтобы он стал моим мужем?

— Я привезу кристалл, и ты сможешь найти себе мужа получше.

— Во-первых, Бергол не будет ждать твоего возвращения, а во-вторых, почему ты так уверена, что сможешь отыскать Мгала-разрушителя?

— Что ты хочешь этим сказать? — Чаг непроизвольно сжала коленями бока лошади, и та, тихо заржав, начала нетерпеливо переступать с ноги на ногу. — Отъедем от дворца, и я все объясню. — Батигар тронула своего жеребца и, подождав сестру в одной из боковых улочек, продолжала: — Выдав меня замуж, Бергол обеспечит себя поддержкой Донгама, который надеется со временем стать Владыкой Исфатеи и сумеет или договориться с файголитами, или защитить от них город. Ты стоишь на его пути, и, поверь мне, он сделает все, чтобы от тебя избавиться. Бергол же сейчас полностью зависит от Донгама. Не понимаешь? Ну хорошо, скажи мне тогда, где ты собираешься искать Мгала-разрушителя?

— Отец сказал, что северянин отправится в Эостр, оттуда по Дайе переправится в Манагар и, если сумеет нанять там корабль и пересечь Жемчужное море…

— Сестра! Что ты говоришь?! — с болью в голосе прервала её Батигар. — Не повторяй чужих слов! Подумай сама, откуда Берголу известен путь северянина?

— Но эта дорога к сокровищнице Маронды ничем не хуже других! — Чаг снисходительно усмехнулась: — Отец много знает, не зря Исфатея считается одним из самых богатых городов юга.

— Он не знает, не может знать, куда направится Мгал! Он просто хочет заставить тебя идти этим путем. И если ты не вернешься, не будет огорчен. Для него важно сохранить власть в Исфатее, и помочь ему в этом может только Донгам.

— Постой, у меня голова идет кругом! — Чаг дернула уздечку, и лошадь её поднялась на дыбы. — Отец желает моей смерти? Этого не может быть!

— Послушай меня! Я не утверждаю, что он ищет твоей погибели, возможно, Донгам сумел убедить его, что северянин выбрал именно этот путь. Не это важно. Главное — он хочет убрать тебя подальше, чтобы ты не нарушила его планов. Добудешь кристалл — хорошо, Бергол заставит Белых Братьев раскошелиться. Нет — тоже не беда. Сам кристалл ему не нужен, но он хочет использовать похищение его в своих целях.

Принцесса Чаг недоверчиво покачала головой, и Батигар в отчаянии хлопнула себя ладонями по коленям:

— Я думаю о нас обеих! А ты не хочешь меня понять! Но…— Она закусила нижнюю губу. — Знаю! Я скажу тебе, где найти Мгала, если ты обещаешь взять меня с собой. — Ну и где же? — спросила Чаг, тщетно пытаясь осознать сказанное Батигар. Все это не укладывалось в её голове, но она привыкла прислушиваться к словам младшей сестры, которая давала, как правило, дельные советы и значительно лучше разбиралась во всем, что не касалось охоты и оружия.

— Надо обратиться к Бессмертному Юму. Он один может предсказать будущее. Он один скажет правду. Только у него есть единая правда для бедных и богатых, людей и файголитов, для Исфатеи и Кундалага, своих и чужих.

Лицо принцессы Чаг выражало тяжелое раздумье.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Обратимся к Бессмертному Юму. Пусть он укажет верный путь. Пусть он рассудит нас. Если его слова подтвердят твои, ты поедешь со мной. Если же нет — вернешься во дворец. Негоже Исфатее оставаться без наследницы престола.

Увидев в окно двух подъезжавших к его хижине командиров гвардейцев, Юм, прозванный жителями Исфатеи Бессмертным, нисколько не удивился. К нему часто приезжали и приходили за пророчествами, и чем беспокойнее было время, тем большее количество людей нуждалось в его услугах. Все они хотели знать свое будущее, но далеко не все, узнав его, сумели использовать пророчество себе на пользу. Происходило это, вероятно, потому, что большинство обращавшихся к Юму за предсказаниями надеялись услышать от него совершенно определенный ответ, совпадающий с их планами. И если предсказания не соответствовали их желаниям, они старались уверить себя, что прорицатель — выживший из ума старик и обращать внимание на его бредни нет смысла.

За долгую жизнь Юм не раз спрашивал себя: для чего нужно ему говорить людям правду? Угадать, чего ждет от него проситель, было не трудно — значительно легче, чем верно предсказать затейливые повороты судьбы, и все же он никогда не лгал и не говорил обращавшимся к нему людям того, что они хотели бы от него услышать. Это было невыгодно, а порой и опасно, но таким уж он, Юм, уродился. И знание собственного страшного конца, к которому рано или поздно должны были привести его прорицания, нисколько не влияли на правдивость ответов. «В этом насквозь лживом мире кто-то должен осмелиться говорить людям правду» — так отвечал он немногим друзьям, когда они спрашивали о причинах, побудивших его вновь вызывать гнев власть имущих своими прорицаниями. Однако почему этим «кто-то» должен был быть именно он, Юм не мог объяснить даже самому себе.

Старинный его приятель, ученый и философ Менгер, попавший в руки Торговцев людьми и сгинувший где-то на чужбине, так определял это свойство характера Юма: «Змея создана, чтобы ползать, птица — летать, а ты — чтобы говорить правду в ущерб себе». Это признание факта мало что проясняло, однако оно-то до известной степени и позволяло Юму утверждать, что, если он не будет говорить правду, дар прорицателя покинет его. Так говорил он нищим и власть имущим, и слова эти до поры до времени служили ему чем-то вроде охранной грамоты. Ибо им-то, власть имущим, больше, чем кому-либо, нужен был человек, говорящий правду, и ради того, чтобы услышать её, они позволяли ему жить и открывать другим то, что видел он в дымке грядущего.

Гвардейцы спешились и, потоптавшись в нерешительности перед крыльцом, вошли в хижину. Теперь, разглядев их вблизи, Юм понял, что это те самые люди, которым он первый раз в жизни должен был дать ложное пророчество. Он не хотел делать этого, но двое пришедших ранним утром мужчин пригрозили ему длинными изогнутыми ножами и теперь затаились за холстиной, заменявшей дверь в соседнюю комнату. Они ждали, чтобы он исполнил их приказ и послал принцесс из рода Амаргеев по ложному следу.

Выбора не было. Ножи хорошо отточены, и пришедшие не замедлят пустить их в ход. Они ждут его слов так же, как ждут их пришедшие в одежде гвардейцев, собравшиеся в дальний путь принцессы.

Разумеется, он мог бы попытаться предупредить девушек, и, вероятно, они успели бы убить сидевших в засаде незнакомцев прежде, чем те вонзили бы в него свои ножи. Всем известно, что Чаг прекрасно владеет мечом, да и Батигар время от времени берет уроки обращения с оружием, но стоило ли ссорить принцесс с Черными Магами, которые не преминули бы отомстить за убийство посланных ими людей?

— Бессмертный Юм, прости, что тревожим тебя и отрываем от размышлений, — робко начала та, что была более Хрупкого сложения и обладала изящными чертами лица.

— Спрашивай, принцесса Батигар, я отвечу тебе, если это будет в моих силах, — произнес Юм намеренно слабым, старческим голосом. Он хотел, чтобы те, кто подслушивает их разговор, убедились в его немощности и покорности.

Девушки переглянулись. То, что он сразу узнал, кто они, сбило их с толку, но в то же время облегчило начало разговора и сделало ложь и всякие уловки ненужными.

— Мы пришли узнать, верно ли указал нам отец путь, по которому мы должны преследовать Мгала-похитителя, — прямо сказала Чаг.

— Куда же послал вас Владыка Исфатеи?

— Э-э, нет, задавать вопросы буду я, ты же — отвечать, а вовсе не наоборот. Итак, куда северянин направился, вырвавшись из тюрьмы?

Она говорила так, будто старый мудрый Юм обязан отвечать, будто он дешевая базарная гадалка. Двое с отточенными ножами тоже были веским аргументом, и старик подумал, что раз в жизни он может позволить себе солгать. Появление незнакомцев и странное требование их заставили его заинтересоваться судьбой северянина и принцесс из рода Амаргеев, и он знал, что девушек, если они пойдут по тому пути, который избрал Мгал, ожидает незавидная участь.

— Северянин направился в Кундалаг, — произнес Юм, и помимо воли пальцы его рук, сложенных на груди, сделали невидимый соглядатаям знак, обозначающий Чилар. — По Ромее он двинется в Ханух. — Пальцы изобразили воды Гатианы и портовый город Сагру.

Юм поднял выцветшие глаза на принцесс. Батигар благодарно кивнула — она не понимала языка жестов, знакомого кочевникам и охотникам; на лице Чаг застыло недоумение.

«Нас подслушивают», — передали пальцы старика, а нетвердый голос возвестил очередную ложь:

— От Хануха по морю Грез Мгал доберется до Эгри, а оттуда по Эристее до города Шим. — Старик помолчал, давая возможность Чаг отделить правду от лжи, и продолжал, подтверждая игрой пальцев свои слова: — В порту он постарается нанять корабль, чтобы пересечь на нем Жемчужное море и достичь сокровищницы Маронды, расположенной близ Танабага.

«Их ждут битвы, кровь, любовь и смерть, какой бы путь они ни избрали», — подумал Юм. Причем для одной из принцесс гибельной была любая дорога…

— Благодарим тебя, Бессмертный! — Чаг бросила к ногам старика золотой и, подхватив под руку сестру, раскрывшую рот для дальнейших расспросов, торопливо увлекла её из хижины.

Со двора донесся цокот копыт, и Юм, прозванный Бессмертным, устало потер лицо сухими ладонями.

— Молодец, старик! Умеешь беречь свою шкуру! — глухо сказал один из прятавшихся за холстиной незнакомцев и тоже кинул к ногам старика золотой.

Незнакомцы вышли из хижины, а Юм, подобрав деньги, задумался, припоминая дорогу в Уртак. Он знал, что не должен ни дня оставаться в Исфатее. В отличие от тех, кто не верил в его пророчества, Юм знал цену своему дару и не собирался искушать судьбу, хотя покидать насиженные места на старости лет очень не хотелось.

— Унгир Эрзам, вас хочет видеть Кодр, — доложил слуга и, дождавшись, когда хозяин, наблюдавший за плавающими в бассейне рыбами, сделал разрешающий жест, скрылся за колоннадой, окружавшей внутренний дворик.

Снаружи дом Эрзама мало чем отличался от домов других богатых купцов, но внутри являл собой полную их противоположность. Обычно дома унгиров служили им кроме жилья ещё и складами, караван-сараями и лавками, однако Эрзам любил комфорт, и покои его походили на дворцовые залы, куда допускались только избранные. Почему скромный базарный писец был отнесен к числу этих счастливцев, слуги Эрзама не знали, но, привыкнув к странностям хозяина, не слишком задавались этим вопросом, исправно докладывая о Кодре, когда бы тот ни появлялся.

— Магистр Эрзам! — Сухонький человечек с невыразительным, словно стершаяся монета, лицом приветствовал унгира почтительным поклоном. — Рад видеть тебя, Кодр. — Хозяин кивнул пришедшему и поманил его к бассейну. — Радужным рыбкам понравилось в моем доме, напрасно говорят, что они могут жить только в дельте Угжи. Смотри, у них скоро будет потомство. — Он указал на пестрых, размером с ладонь рыбок, жадно поглощавших плававшие на поверхности мелкие желтые семена.

— Тебе пришлось немало потрудиться, и все же ты своего добился, — признал Кодр, с уважением глядя в умное, выразительное лицо Эрзама — представителя Гроссмейстера Черного Магистрата в Исфатее и ещё в двух-трех близлежащих городах.

Высокий, широкоплечий, он, несмотря на преклонные годы, был полон сил, и, хотя роскошный халат скрывал его могучие мускулы, Кодр не сомневался, что принявший личину унгира магистр в случае нужды в состоянии вышибить из седла любого гвардейца Бергола, а в схватке на мечах или боевых топорах уступит разве что телохранителям Владыки Исфатеи. Это он, Эрзам, полтора десятка лет назад совершил во главе Третьего экспедиционного корпуса легендарный переход по южному берегу моря Грез от Либра до Илии, в устье которой и основал город, названный его именем. Это он, спустившись по Илии в Шим, всего за три года подкупом, лестью, угрозами и тайными убийствами сумел сделать своего племянника, тоже аллата — читающего мысли на расстоянии, — Владыкой города. Он же спас Шим, когда в его гавань вошла флотилия дувианских пиратов…

— Да, я умею добиваться своего, но эти рыбки задали мне задачу. Состав воды в дельте Угжи почти не отличается от обычного, и мне пришлось повозиться, чтобы понять, что необходимым условием жизни радужных рыбок являются эти вот водоросли… — Эрзам, продолжая говорить, склонился к краю бассейна и опустил пальцы в воду.

«В этом он весь», — подумал Кодр с легким раздражением. Дипломат, стратег, воин и аллат, Эрзам был, безусловно, человеком незаурядным, но увлекающимся. Причем увлечения его были порой весьма странными и мешали основному делу. Последние полгода он, например, целиком посвятил разведению этих пестрых рыб, годных лишь для похлебки бедняка. И это в то время, когда вокруг происходило столько событий! , — Рыбки эти — создания и правда удивительные, — вкрадчиво начал Кодр, с трудом дождавшись паузы в рассуждениях Эрзама, — но я решился оторвать тебя от исследований, чтобы сообщить, что принцессы Чаг и Батигар выехали с отрядом гвардейцев из города.

— Они таки отправились на поиски Мгала-похитителя? — Эрзам с явной неохотой оторвал взгляд от радужных рыбок.

— Все происходило так, как мы и предполагали. Они посетили Юма, и тот передал им то, что велели ему посланные нами люди.

— Посланные тобой, — вяло уточнил Эрзам. — Меня интересует Мгал, а не принцессы. Как только мне стало известно о побеге северянина, я соединил свое сознание с аллатами Кундалага и Эостра и передал им сообщение о нем. Они пошлют гонцов в Шим, Чилар, Сагру и Манагар. Полагаю, магистр Сагры и Маги других городов примут необходимые меры и заберут кристалл у похитителя.

— Это будет не так просто сделать, нам ведь завладеть кристаллом не удалось! — В голосе Кодра послышалась досада — магистр ловко увел разговор от основной темы.

— Мы понадеялись на Бергола, для которого вернуть кристалл означало спасти собственную жизнь. К сожалению, мозги этого старого мугла так заплыли жиром, что он проспал северянина, а вместе с ним и трон, и собственную голову.

— Ты так уверен в Белых Братьях?

— Я знаю мастера Донгама. Он захочет договориться с файголитами и стать Владыкой Исфатеи. Кроме того, он тоже послал за Мгалом погоню.

Кодр ощутил покалывание под ложечкой. Вот тебе и рыбки! Кажется, магистр опять сумел узнать куда больше, чем он сам.

— Да, да, он послал за Мгалом Заруга с двумя дюжинами головорезов и ещё десяток человек из той тысячи воинов, что пришла из Норгона и старалась незамеченной миновать окрестности Эостра.

— Ты говоришь об этом так спокойно, будто уверен, что им не добраться до кристалла.

— Они и не доберутся. А если даже это произойдет, далеко им не уйти. Один из головорезов Заруга — мой старый знакомый. Он служил под моим началом ещё в Шиме и хорошо разбирается в ядах.

Кодр опустил голову, потом снова встрепенулся:

— Ты умеешь видеть скрытое от других, не зря тебе присвоено звание Магистра — Ревнителя тайн. Однако, быть может, и мои усилия не напрасны? Я перехвачу дочерей Бер-гола в Кундалаге и верну не позднее чем через двадцать дней. Неужели принцессы из рода Амаргеев так уж ни на что не сгодятся?

Эрзам покачал головой и устремил взгляд на радужных рыбок.

— Мы могли бы найти им мужей, преданных Черному Магистрату. Разве плохо иметь Владыкой Исфатеи своего человека? — продолжал развивать свою мысль Кодр.

— И этим человеком хочешь стать ты? Ну что ж, займись этим, хотя, насколько я знаю принцесс, их невозможно приручить. Да и мастер Донгам вряд ли уступит кому-либо престол Бергола.

— Ты мог бы подчинить их своей воле, затемнить их сознание, а убрать Донгама — штука не хитрая.

— С такими, как эти принцессы или Юм, трудно иметь дело, — возразил магистр. — Затемнив им сознание, я превращу их в совершенно других людей, и они будут потеряны для нас.

— Бессмертный Юм и так сделал все, как ему было велено. Жаль, что ты не позволил допросить старика и разузнать, какой путь выбрал Мгал на самом деле.

— По своей воле он ничего бы не сказал, портить же без пользы человеческий материал нет смысла, нас и так не слишком жалуют за неразборчивость в средствах. Юм может нам ещё пригодиться, а планы Мгала будут меняться в зависимости от обстоятельств, и предсказать их трудно — слишком многие принимают участие в поисках кристалла. — Эрзам опустился на край бассейна и продолжал тихо, словно разговаривал сам с собой: — Я тоже думал поначалу послать погоню за похитителем, но потом решил, что нам незачем дробить силы. Не надо отправлять людей в Кунда-лаг. Если принцессы прибудут туда, там найдется кому их встретить. Я позабочусь об этом.

Чувствуя, что сейчас-то магистр и скажет самое главное, и опасаясь пропустить хоть единое слово, Кодр подобрал полы выцветшего плаща, подсел к Эрзаму, и тот, ещё больше понизив голос, произнес:

— Сокровищница Маронды далеко, и добраться до Мгала у нас ещё будет время. А вот убрать Донгама, свалить вину за его смерть на файголитов, стравить их с Белыми Братьями и подарить бесхозную Исфатею Черному Магистрату можно и нужно в ближайшие дни. — Магистр доверительно коснулся плеча мага; — Мы сделаем это, мы единственные останемся в барыше от сумятицы, которую учинил северянин, потому что умеем до поры до времени держаться в тени. Но для этого нам понадобятся все наши люди и все силы. Боюсь, времени у меня не найдется даже для моих рыбок. Мир меняется, и мы не должны позволять судьбе тащить нас за собой на аркане событий.

«Чтоб тебя!..» — подумал Кодр, искренне восхищаясь магистром.

Глава вторая

ДЖУНГЛИ

Проверив садки, Тофур бросил в корзину трех рыб — каждая около локтя в длину — и взялся за бечеву, привязанную к выступавшему из земли корню берро. По тому, как затянулся узел, он сразу понял, что усач проглотил живца, и зацокал от волнения языком. Хитрая и сильная рыбина трижды портила его снасти: если бы она и сегодня оборвала бечеву или поводок, пришлось бы оставить её в покое — такой убыточной рыбной ловли он себе позволить не мог.

Юноша, замирая от волнения, потянул бечеву. Сначала она пошла свободно, потом дернулась, движение её замедлилось, и скуластое загорелое лицо Тофура расплылось в улыбке. На этот раз усач не ушел, попался! Самонадеянный усач — самая большая, самая вкусная и сильная рыба озера — думал, что опять сможет безнаказанно сожрать бело-брюхого лягушонка; он не знал, что бечеву эту, сработанную в Исфатее, Тофур прошлой весной выменял у заглянувшего в их деревню купца, а поводки сделал сам, вплетая в них волоски, заговоренные знахарем Абулом.

Почувствовав новый рывок, юноша отпустил бечеву и полез на берро. Скинул наземь припрятанный в его кроне обломок косы, насаженный на длинную палку, и спрыгнул сам. Острогу эту Тофур изготовил специально на усача, хотя уверенности в том, что она ему когда-нибудь понадобится, у него до сегодняшнего дня не было. Никому в деревне он не говорил, что собирается поймать усача, даже Дии, хотя она-то уж наверняка не стала бы над ним потешаться — ведь рыбина эта нужна была ему, чтобы сделать свадебный дар её отцу. Однако, сомневаясь в успехе затеянного дела, он не говорил об этом даже ей, и если бы ему удалось вытащить усача…

Все ещё улыбаясь, Тофур проверил заточку лезвия, убедился, что держится оно на рукояти крепко и прошедший недавно дождь не повредил обмотку. Он не должен допустить ни одной оплошности — два года назад усач, может быть этот же самый, едва не отхватил старику Пайлу ногу, шрамы на ней видны до сих пор. Положив острогу рядом с собой, юноша снова взялся за бечеву и медленно и плавно потянул.

Он выбрал её уже локтей на десять, когда слабина кончилась и стал ощутим вес огромной рыбины. Вероятно, она заглотила живца на рассвете и после тщетных попыток избавиться от ограничивающей её движения бечевы успокоилась и стояла у самого дна. Может быть — Тофур не взялся бы ничего утверждать наверняка, — усач даже не заметил, что попался на крючок. Ход бечевы, снабженной тремя поводками и грузом, лежащим на дне, был достаточно большим. Тяжесть грузила невелика, и усач, если он не намеревался уплыть из облюбованной им озерной ямы, мог свободно таскать его за собой; учитывая размеры рыбины, это не должно было доставлять ей сильного неудобства.

Испытывая нарастающее сопротивление, Тофур выбрал ещё локтей пять-шесть, прежде чем ощутил рывок — усач предупреждал, что игра эта перестает ему нравиться. Юноша накинул петлю на корень берро и в свою очередь дернул бечеву. Из рассказов Пайла он знал, что мелкую добычу усач заглатывает целиком, и если тот уже пытался и не смог освободиться, значит, крюк прочно засел у него в брюхе, а толстая, чуть не с мизинец, бечева выдержала испытание. Если же нет, то сейчас и наступил решающий момент…

Рыбина выдала ещё несколько локтей слабины, а потом, как и ожидал Тофур, рванулась с такой силой, что он едва не полетел в воду. Дерево, на корень которого была накинута петля, содрогнулось, и юноша мысленно поблагодарил купца и направившего стопы его в их деревню Небесного Отца. Ловя более мелкую рыбу в других уголках озера, он использовал множество уловок, позволявших вытащить горихвостов и толстолобов, не порвав тонкие снасти, но здесь, без лодки, Тофур вынужден был положиться на прочность бечевы и знание повадок усачей, которое он почерпнул из рассказов Пайла. Когда-то старику, по его словам, случалось вылавливать этих гигантских рыбин, хотя на памяти юноши никому из деревенских сделать это не удавалось. Впрочем, они и вообще-то не часто рыбачили.

Односельчане Тофура, несмотря на близость джунглей и озера, кормились преимущественно тем, что им удавалось вырастить на своих огородах и пашнях. Выкармливали они кое-какую живность в хлевах, били птиц и крупных грызунов на лугах, раскинувшихся севернее деревни, на озеро же, за рыбой, наведывались редко, а в джунгли, до которых было рукой подать — надо лишь с плато спуститься, — и вовсе не ходили. Даже старик Пайл — завзятый рыболов и охотник, заменивший Тофуру рано умершую мать и неизвестного отца, — не отваживался углубляться в джунгли, хотя по краю их прежде хаживал изрядно.

Юноша подождал, пока рыбина дернет раз, другой, третий, с замиранием сердца прислушиваясь к сердитому гудению мокрой бечевы, и, улучив момент, потянул её на себя. Еще, ещё чуть-чуть… Новый рывок усача не застал его врасплох, и он не только не отдал выбранное им, но, изо всех сил упершись ногами в землю и работая руками так, что мускулы взбугрились и закаменели, сумел отвоевать ещё несколько локтей. Накинув на корень следующую петлю, он проследил, чтобы первый вытащенный им поводок не запутался, и заметил, что наклон бечевы изменился. Прежде круто сбегавшая в глубину, теперь она уходила в воду более полого — усач начал подниматься со дна. Воодушевленный этим, Тофур снова взялся за резавшую руки бечеву и отыграл ещё с полдюжины локтей за счет того, что, повернувшись спиной к озеру, перенес тяжесть снасти на левое плечо.

Он тянул и тащил, тащил и тянул, пока сопротивление усача внезапно не прекратилось. Юноша, не удержавшись на ногах, рухнул на землю, но и лежа продолжал быстро выбирать появившуюся слабину. Длилось это недолго, последовавший за мнимой уступкой рыбины рывок подтащил Тофура к самой воде, и он едва успел упереться ногами в спасительный корень. Вытравив локтей пять, он умудрился накинуть на корень очередную петлю, смотал второй поводок и поднялся на ноги. Вытер о короткие кожаные штаны мокрые, дрожавшие от напряжения руки, смахнул застилавший глаза пот.

Глубина озерной ямы была чуть меньше ста локтей, и, если он соберется с силами, а усач не выкинет какой-нибудь финт, долго мучиться ему не придется. Главное, выдержала бечева. Не зря купец говорил, что её даже глегу не порвать. Правда, насчет глега полной уверенности не было — юноша вспомнил многократно слышанный им в джунглях рев и содрогнулся. Вслушиваясь в этот рев и натыкаясь на следы чудовищных животных, он понимал нежелание земляков подвергать свою жизнь риску, охотясь у подножия плато, на котором стояла деревня, и даже давал себе слово не углубляться в страшные леса больше чем на два-три полета стрелы. Но зеленые дали, открывавшиеся ему с края обрыва, манили его едва ли не сильнее, чем ямочки, появлявшиеся на щеках Дии, когда та улыбалась. Кроме того, джунгли кормили и одевали его и Пайла, и если бы он не поймал в них певуна, то не смог бы выменять у исфатейского купца эту великолепную бечеву. Певуна он ловил для Дии, но девушка испугалась взять страшную на вид перепончатокрылую тварь. Тогда Тофур обиделся, но теперь-то ему ясно, что страх этот наслан был на неё Небесным Отцом неспроста. Он провидел и предопределил и появление купца в деревне, и капризы отца Дии.

Хозяин лавки заглянул в свой хлебный амбар как раз в тот момент, когда юноша тискал его девчонку, и устроил жуткий скандал, а на просьбу отдать дочь замуж за Тофура заявил, что согласится на это, только если тот сумеет показать себя настоящим мужчиной. Юноша не понял, что имел в виду лавочник, и попробовал отшутиться, обещав доказать свое право называться мужчиной самым очевидным способом — наделав тестю кучу внуков и внучек. Услышав это предложение, проклятый лавочник запретил дочери встречаться с «безродным шатуном» и взялся за стоявшие поблизости вилы. Тофур не обиделся. Ко всяким прозвищам он привык, а на Сасфа и вовсе глупо было сердиться — язык у него был без костей, сгоряча и не такое мог ляпнуть. Посмотрим, что-то он запоет, увидев усача… Руки у юноши перестали дрожать, и он вновь взялся за бечеву. Рывок следовал за рывком, бечева впивалась в ладони, и все же после каждого рывка усача ему удавалось подтянуть рыбину чуть ближе к берегу. Пот катился с Тофура градом, безрукавка давно взмокла, ноги гудели, по щиколотку увязнув во влажной земле. Вибрирующая бечева, по которой прыгали блестящие на жарком послеполуденном солнце капли, двоилась перед глазами, и казалось, или она, или жилы на его руках вот-вот лопнут, но неожиданно ход её сделался легче, а затем сопротивление совсем перестало ощущаться.

Судорожно выбирая слабину, Тофур едва не пропустил момент, когда темная масса, принятая им за тень от дерева, начала двигаться, поверхность озера вздулась и скошенный спинной плавник появился над водой. Мигом позже показался и сам усач — гигантский, бурый в ржавых пятнах, сверкающий от скатывавшейся с его боков воды.

Продолжая выбирать бечеву, юноша не мог отвести глаз от поднявшегося из озерных глубин чудища. Пайл не зря говорил, что усач — отважная, хитрая и самодовольная рыба, которая всегда улыбается, широкая морда его действительно ухмылялась злобно и страшно, а в глазах стоял такой гнев и коварство, что в голову видевшему их невольно закрадывалась мысль: кто же кого поймал, кто тут дичь, а кто охотник? Отвага и решительность усача тоже не вызывали сомнений — он пер к берегу, как таран на ворота, неумолимый и сокрушительный.

Тофур замешкался лишь на мгновение, и усач, словно поняв, какое впечатление он должен производить на увидевшего его впервые, воспользовался этим. У самого берега он круто свернул в сторону, ударил серпообразным хвостом и ринулся прочь, используя свободный ход бечевы, чтобы набрать разгон для решающего рывка. Вытравив от неожиданности с десяток локтей, юноша начал придерживать бечеву, потом отработанным приемом, поворачиваясь спиной к воде, перекинул её на плечо, остановил и принялся медленно выбирать.

Почувствовав внезапно появившуюся слабину, он, усвоив урок, бросил бечеву и схватил острогу. Повернулся, сделал шаг к воде и, подняв руки как можно выше, обрушил острогу на голову усача.

Лезвие ударило в покатый рыбий лоб и скользнуло, не причинив ей ни малейшего вреда. Удар только оглушил, лишил усача стремительности, и поворот вышел у него не столь быстрым и изящным, как в прошлый раз. Тофур вновь взмахнул острогой и, когда рыбина уже уходила из зоны досягаемости, ударил снова, вдогонку, в левый бок, чуть выше грудного плавника. Острога выскользнула из его рук, сам он, не устояв на скользком берегу, плюхнулся в темную воду. Ужас перед усачом, которому теперь ничего не стоило расправиться с ним, придал ему сил. Юноша в мгновение ока выбрался на берег и огляделся: гигантской рыбины не было видно, бечева стремительно убегала в воду, а на месте схватки расплывалось бурое облачко крови.

Тофур схватил бечеву. Она обожгла ладони, дернулась раз, другой. Он привычно навалился на неё всем своим весом, и она медленно и неровно, толчками, будто нехотя, стала поддаваться.

Когда усач всплыл, острога все ещё торчала из его бока. Вода вокруг была красной от крови, и он уже не казался таким огромным. Пять, от силы шесть локтей — не больше…

Уже на подходах к деревне они почувствовали что-то неладное, а войдя в нее, начали тревожно переглядываться. Вид четырех мужчин, тащивших на ремнях гигантскую рыбину, должен был вызвать переполох, поднять на ноги и вернувшихся с полей, и на поля не уходивших, заставить выскочить на улицу всех от мала до велика. Никто, однако, не попался им на глаза, не завопил от изумления и восторга, а старуха Баска, целыми днями гревшаяся на солнышке под изгородью своего дома, завидев их, скользнула по усачу равнодушным полубезумным взглядом и вместо приветствия прошамкала беззубым ртом:

— Рыбку для пришлых пымали? Эт-то хорошо. Сасф обрадуется, а то уж с ног сбился, не знает, чем такую прорву народа кормить.

Мужчины, которых Тофур отыскал на ближних к озеру полях и уговорил помочь перенести усача во дпор отца Дии, остановились и засыпали старуху вопросами:

— Пришлые в деревне? Много? Где они? Что делают?

— А на площади. У Сасфа в доме на всех места не хватило. Больно много их пожаловало. Сидят, веселятся.

Спутники Тофура зашевелились, переминаясь с ноги на ногу, словно вьючные животные, услышавшие бич надсмотрщика, и, прибавив шагу, двинулись к дому Сасфа. «Если бы старуха не сказала, что пришлые остановились там, — а где ещё они могут остановиться? — помощнички мои бросили бы, пожалуй, рыбину в дорожную пыль и умчались смотреть на гостей», — подумал юноша с легким презрением. Они любопытны, нетерпеливы и капризны, как женщины.

Совсем недавно они плясали, увидев усача, но стоило им услышать о пришлых, как гигантская, невиданная здесь уже много лет рыбина была забыта. Неужели это тяжелая и нудная работа на полях сделала их такими? Тогда Пайл прав — лучше рыбачить и охотиться, ежедневно рискуя жизнью, чем, ковыряясь в земле, стать таким же восторженным и забывчивым.

Что им до пришлых? Они приходят и уходят, а цели их и дела остаются непонятными. Что сохранилось у него в памяти от тех трех незнакомцев: двух мужчин и чернокожего парня, которые пять дней назад появились в деревне, переночевали у Сасфа, набили походные котомки лепешками s и ушли в джунгли? Ничего. Откуда они пришли, за чем ушли — никто не знает. Пришлые были не слишком разговорчивы, зато Сасф болтал без умолку, и жители деревни слушали его раскрыв рты. Почему? Что он сказал им нового?

Что им до пришлых, если они слушали в основном Сасфа? Размышления Тофура были прерваны появлением Мули — дочери Зейра. Выскочив из-за изгороди, сплетенной из веток и колючего вьюна, она увидела покачивавшегося на ремнях усача, с разбегу остановилась и восторженно заголосила:

— Рыба, рыба, рыба! Тофур поймал большую рыбу!

Хмурое лицо юноши просветлело.

— Вы несете рыбу Сасфу, да? У него собралось много пришлых, все наши там! Я скажу им, что вы несете самую большую рыбу, которая водится в озере! — Выпалив это Одним духом, Мули, сверкая грязными пятками, умчалась на деревенскую площадь, а несшие усача, ускорив шаги, насколько это было возможно под такой ношей, последовали за ней.

Маленькая площадь была заполнена людьми, которые шумно приветствовали Тофура и его спутников. Они уже вволю накричались и наспорились по случаю появления в деревне трех десятков пришлых, но вызванное таким обилием нежданных гостей любопытство и возбуждение не успело остыть и смениться обычной апатией благодаря выкаченному Сасфом на середину площади бочонку хмельной чимсы.

Почему Сасф расщедрился на угощение односельчан, было Тофуру непонятно, и он предположил, что, возможно, это пришлые решили таким образом отпраздновать свое прибытие. Впрочем, судя по тому, что местные жители, рассевшиеся вперемежку с пришлыми на циновках и ковриках, постланных прямо посреди площади, уже передавали из рук в руки оплетенные соломой глиняные кувшины, было ясно: неожиданно разразившийся праздник, напоминавший гуляния, устраивавшиеся здесь по случаю окончания уборки урожая или прихода женихов из соседних деревень, уже не зависел от щедрости лавочника или гостей. Языки развязались, скрюченные рутиной будней души развернулись, и прижимистые обычно селяне будут теперь тащить на площадь заветные кувшины, свежие лепешки, сушеные фрукты, вяленое мясо и прочую снедь до тех пор, пока темнота и усталость не разгонят их по домам.

Недружно, но с энтузиазмом проорав приветствия Тофуру и его спутникам, деревенские и пришлые, оставив на время кувшины и закуски, потянулись к удачливому рыболову и, отогнав ребятишек, успевших, подобно мухам, облепить усача, принялись шумно восхищаться и обсуждать невиданную добычу. Похлопав по чешуйчатому боку рыбины, подергав её за обвисшие усы, уважительно потрогав по-' хожие на крючья зубы, они бессвязно поведали припозд-нившимся о появлении в деревне гостей и вернулись к прерванному веселью, позволив наконец Тофуру приблизиться со своим трофеем к дверям лавки, служившей постоялым двором для редких в этих местах пришлых и питейным заведением для местных. На поднявшийся шум из лавки вышел Сасф в сопровождении двух незнакомцев, из-за плеча его выглядывало круглое свежее личико Дии.

Подождав, пока шум немного утихнет, а несшие усача приблизятся, Сасф указал высокому узколицему незнакомцу на Тофура:

— Наш лучший рыбак и охотник. О нем-то я вам и говорил. — И, обращаясь к юноше и его спутникам, воскликнул: — Вот это добыча! Давненько не видали в наших местах такой рыбины! — Глаза лавочника возбужденно блестели, губы лоснились от жира, лицо раскраснелось — отец Дии, в отличие от сопровождавших его незнакомцев, успел, как видно, уже угоститься на славу, и Тофур подумал, что более подходящего случая для примирения и вручения свадебного дара ему не представится.

— Не правда ли, поймать такого усача мог лишь настоящий мужчина? — обратился он громким голосом к собравшимся.

— Да! Ты рыбак! Охотник! Мужчина! — закричали деревенские с разных концов площади. Их поддержали пришлые, которые, как следует нагрузившись, тоже были не прочь поорать, благо повод был, и верно, внушительный.

— Ты слышал, что они говорят? — обратился Тофур к Сасфу. — Они подтверждают, что я настоящий мужчина. Твое условие выполнено, позволь мне преподнести тебе этого усача. Выдай за меня свою дочь!

— Свадьба! Быть свадьбе! Молодец Тофур! Счастья и многих детей Дии! — взорвалась площадь хмельными криками.

Дия заулыбалась, залилась румянцем и спряталась за спину отца. Тофур улыбнулся. При всех своих недостатках, его односельчане были добрыми и славными людьми и умели радоваться за соседа так же, как за самих себя. Порой они посматривали на юношу косо: мыслимое ли дело, вместо того чтобы трудиться в поле или на огороде, целыми днями охотиться и рыбачить? Но, с другой стороны, чего ещё ждать от сироты, приемный отец которого сам шатун и ничему другому научить не может? К тому же благодаря странному юноше, ни во что, кажется, не ставящему собственную жизнь, любой пожелавший свежей рыбки или дичины мог не трудить ноги, не рисковать, а выменять их у старика Пайла на хлеб и овощи. Слава Тофуру, какой он ни есть, а свой, родной, пусть будет счастлив и скорее брюхатит Дию, чтоб деревня огласилась криками новых, вечно путающихся под ногами ребятишек!

— Ты мужчина, и я принимаю свадебный дар. Дия будет твоей женой! — торжественно произнес Сасф, придавая соответствующее случаю выражение своему круглому, пышущему здоровьем и довольством лицу. Про себя он подумал, что дурацкая размолвка с Тофуром закончилась к обоюдному удовольствию. Дия не будет больше плакать по ночам, будущий зять показал себя героем, а ему не надо опасаться, что Тофур, замяв под кустом его дочь, сделает ей ребенка и, подобно отцу своему, удерет искать судьбу где-нибудь в чужих краях.

— Неси усача во двор. Дия, позови мать, надо разделать рыбину, пока не протухла.

Помощники Тофура, ворча, двинулись к калитке во двор. Следуя указаниям Дии, затащили усача за амбар, бросили на широкий разделочный стол, содрогнувшийся под. тяжестью рыбины, и поспешили на площадь, чтобы присоединиться к веселящимся товарищам.

— Как ты поймал такую громадину, такую страшилину? — спросила Дия, глядя при этом не на усача, а на юношу счастливыми, широко распахнутыми глазами.

— А вот так! — Тофур обнял её правой рукой за плечи, а левую сунул ей под юбку. Девчонка радостно взвизгнула и, прильнув к нему всем телом, часто-часто задышала, ища влажными приоткрытыми губами губы любимого.

— Это ещё что за безобразие! — послышался голос матери Дии, вышедшей из дома с большой плетеной корзиной и двумя ножами в руках. — Ишь шустрый! Лучше иди о свадьбе подумай, жених! Чем народ кормить-потчевать будешь? А ты нож бери, потроши рыбину, успеешь ещё со своим удальцом помиловаться!

Расцепившись, новоиспеченные жених и невеста прянули в разные стороны, однако Тофур напоследок успел шепнуть Дии:

— Как все утихнет, не спи смотри. Я тебя за хлевом ждать буду.

К концу первого дня Тофур отыскал следы трех незнакомцев, которых преследовали пришлые, возглавляемые Заругом и Уифом. Дело было за немногим — догнать их. Юноша прилагал к этому все усилия, и не его вина, что люди Заруга оказались плохо приспособлены к походу через джунгли. Они постоянно проваливались в ямины, оступались, подвертывали ноги и то в ужасе шарахались от безобидного сухосверча, то лезли прямо в глотку пятнистому удаву, а уж шумели так, будто по лесу целая армия глетов марширует. Их счастье, что не наступило лето и эти самые глеги не вышли ещё из Чиларских топей. Цепенящий душу рев доносился порой откуда-то издалека, и лица пришлых становились белее молока, хотя поворачивать назад они пока не собирались.

Тофур поправил уложенную под голову котомку и тихо вздохнул, прислушиваясь к разговору пришлых, в который уже раз вспоминавших ужасные истории, рассказанные Сасфом о джунглях в тот памятный вечер. Послеполуденный отдых ещё только начался, и юноша прикрыл глаза и расслабил мышцы, подумав, что пришлые ещё хуже деревенских. Они не умеют идти по лесу, не видят творящегося в пяти шагах и даже отдыхать не могут так, чтобы скопить за время короткого привала как можно больше сил. Поэтому-то, несмотря на все его заботы о них, двое уже мертвы, а троих, отмеченных страшной лапой джунглей, Заруг отослал назад. Вот только сумеют ли они вернуться? Сасф многое приврал и преувеличил, но кое-что из сказанного им заслуживало внимания, и в главном, в том, что кому попало соваться в джунгли не след, он был, безусловно, прав.

«Истинный бич наших лесов — сухопутные пиявки. Они живут всюду: во мху, под камнями, в перегное, на кустах и деревьях — и ползают удивительно быстро. Некоторых животных они покрывают не только снаружи, но и изнутри. Они заползают спящему в глотку и, наглотавшись крови, разбухают и закупоривают горло так, что человек в муках умирает от удушья», — вещал Сасф, закатывая глаза и сам ужасаясь рассказанному. Тофур усмехнулся. Быть может, где-то такие страшные пиявки и водятся, но здешние отличаются медлительностью. Иногда они, правда, присасываются к сапогам, но если посадить их на свежеубитую дичь, дать напиться крови, а затем собрать и поджарить — лакомство выходит исключительное.

«Еще хуже мелкие пчелы, норовящие ужалить человека в глаз, залезть в уши и ноздри», — продолжал пугать слушателей лавочник. Тофур тогда едва сдержался, чтобы не добавить, что укус пчелы действительно весьма болезненная штука, однако от этой напасти есть простое средство — срезать ветку и отогнать ею назойливое насекомое, не дожидаясь, пока оно укусит или залезет в ноздрю.

«Укус алого клеща сводит человека с ума, колижук забирается под кожу и колет изнутри так, что звери отгрызают себе лапы, лишь бы избавиться от него», — зловещим шепотом повествовал лавочник, не подозревая, по всей видимости, что алые клещи встречаются крайне редко, а от колижука, размером не превышающего крохотное семечко, не избавится только ленивый. Для этого надо сделать маленький надрез и выковырять паразита из-под кожи. Глубоко он забраться не может, а сквозь шерсть и мех ему вообще не проникнуть. Спору нет, водятся в лесах жгучие улитки, которые, падая с ветвей, оставляют на коже болезненный след, похожий на ожог. Но на открытые части тела — руки и лицо — они падают не часто, а кому придет в голову бродить по джунглям голышом?

«Бодрствующий человек ещё может какое-то время уцелеть в наших лесах, спящий же становится жертвой нетопырей, высасывающих из него кровь. А если ему удастся спастись от них, его настигают смертоносные мушки, которые откладывают яйца в носу и ушах несчастного. Через несколько дней из яиц вылупляются личинки и начинают поедать беднягу заживо. Они уродуют лицо, прогрызают под кожей глубокие ходы, и человек, потеряв от боли рассудок, умирает мучительной смертью», — разглагольствовал ни разу в жизни не спускавшийся с плато Сасф, и пришлые слушали его, раскрыв рты от изумления и ужаса.

Отнеся усача за амбар, Тофур заглянул в лавку и скоро из разговоров присутствующих понял, что Заруг и его спутники разыскивают трех ночевавших недавно в их деревне незнакомцев и нуждаются в проводнике. Когда Заруг и Уиф вышли из лавки проследить, как устраиваются на ночлег их подчиненные, будущий тесть сообщил юноше, что если тот согласится быть проводником пришлых, то он, Сасф, обещает приготовить к его возвращению все необходимое для свадьбы. Предложение это пришлось очень не по душе Тофуру, кое-кто из деревенских, сидевших рядом с ним за длинным дощатым столом, тоже возмутился, обвиняя Сасфа в том, что тот посылает будущего зятя на верную смерть. Эти-то хмельные выкрики, из которых Тофур понял, что, вернувшись из джунглей, станет для односельчан настоящим героем, да ещё мысль об отсутствии денег на устройство большого свадебного угощения и заставили его дать согласие.

Поэтому, когда Сасф, расписав ужасных насекомых, которыми кишат джунгли, перешел к рассказам о чудовищных птицах, гадах, зверях и глегах, о которых не имел, разумеется, ни малейшего представления, юноша даже не улыбнулся. Ясно было, что говорит все это лавочник не только из любви почесать языком или желания предостеречь пришлых, но и для того, чтобы набить цену его, Тофура, услугам. И это Сасфу таки удалось. Пять круглых, полновесных, блестящих золотых монет — деньги в здешних краях неслыханные — перекочевали из рук Заруга к Сасфу.

— Нет, нет, деньги я должен получить сейчас, иначе он с вами никуда не пойдет, — решительно заявил лавочник своему гостю, когда тот пообещал расплатиться с самим проводником по окончании похода. — Если вам удастся отыскать в джунглях тех, кто вам нужен, то, быть может, у вас пропадет охота платить, а нам бы не хотелось, чтобы с нашим охотником произошло какое-нибудь несчастье. Или чтобы он вернулся к нам без денег. Если же вы не вернетесь, а такое очень даже возможно, мне придется искать для своей дочери нового жениха и некому будет возместить нам ущерб, причиненный потерей этого. — Сасф ласково похлопал Тофура по плечу.

— А вдруг ваш охотник сбежит? Деньги-то ведь уже заплачены, зачем ему подвергать свою жизнь опасности? — хриплым голосом поинтересовался Уиф.

— Во-первых, если у вас есть сомнения — не спускайте с него глаз. Тофур знает, что арбалетная стрела быстрее человека. А во-вторых, вы сможете вернуться в деревню и за то, что он вас бросил, сжечь его дом и убить приемного отца, — ответил лавочник улыбаясь и протянул раскрытую ладонь. — Итак?..

Разговор этот крайне не понравился юноше, а слова Сасфа о том, что в случае его гибели Дии придется искать нового жениха, придали ему решимости, когда дочь лавочника, услышав его свист, вышла к хлеву. Она устала за весь этот шумный, бурный, не похожий на другие день, и, если бы не слова Сасфа, Тофур, тоже изрядно утомившийся, вероятно, оставил бы её в покое, послушался испуганных увещеваний и отпустил с миром. Но мысль о том, что он может не вернуться из джунглей — тут лавочник был совершенно прав, — сделала его настойчивым. Он остался глух к просьбам и мольбам девушки, впрочем, по