/ Language: Русский / Genre:det_espionage, / Series: Военные приключения

По Волчьему Следу

Петр Прудковский

Эхо великой войны… Оно звучит неустанно, и совсем неважно, сколько лет прошло с тех пор, как перестали разрываться мины и снаряды. Продолжают таиться от возмездия фашистские прихвостни — предатели, полицаи, каратели, не оставляют попыток повернуть историю вспять те, кого итоги Второй мировой совсем не обрадовали. О борьбе с врагами Советского государства рассказывают произведения, включенные в эту книгу.

Петр Прудковский.

По волчьему следу.

Повесть

1

Они жили в вечном страхе. Леса, люди, жилища людей — все пугало их. На берегу реки Шары стояла покосившаяся, замшелая хибарка — в ней доживал свой век рыбак-белорус… Они выгнали старика и сожгли его лачугу; одинокая на пустынном берегу, она была опасна: отсюда, невидимый никем, меткий стрелок мог подстеречь своей пулей ходивших к реке солдат.

Их пугали стройные, в дымчатом кружеве листвы стволы берез; их пугала темная чаща дубов, пугали кудрявые, буйно зеленые кусты боярышника, подбегавшие, точно толпа шаловливых ребят, к самым кюветам шоссе, — и они вырубили лес на сотни метров по обе стороны дороги, повалили стволы деревьев, потоптали, посекли кусты… Но, и отодвинувшись от дороги, все еще был страшен дремучий лес, — и спеша миновать его, бешено гнали шоферы свои машины по оголенному шоссе, с опаской озираясь по сторонам…

Но еще страшнее было среди людей. И в селах, рядом с обычным человеческим жильем, они воздвигали вокруг своих логовищ уродливые, угластые палисады, опутанные колючей проволокой, строили блиндажи из бревен в три и четыре наката, рыли подземелья и, заползая в них, забывали на недолгий час о тех, кого считали своими рабами, — об их застывших, неподвижных взглядах, в которых было столько ненависти и презрения!

Так, в вечном страхе и трепете, жили на чужой земле они, — захватчики, и те, кто служил им. Так жили они еще тогда, когда сотни километров отделяли их от линии фронта, когда удары орудий не смешивались еще с раскатами летних гроз и завтрашний день не сулил еще постыдного, панического бегства. Что же должны были почувствовать они при виде того, как рухнула защищавшая их преграда и грозная, беспощадная волна хлынула вперед и стала заливать одну за другой их темные норы?… С воем, ощетинившись от ужаса, кинулись они спасать то, что еще осталось у них, — собственную шкуру, в надежде укрыться как-нибудь, спрятаться, отсидеться в какой-нибудь щели, выжить — все равно как, лишь бы выжить! С отчаянием обреченных они стали искать убежища в тех самых лесах, которые так страшили их, в той самой непроходимой чаще, где раньше на каждом шагу подстерегала их суровая рука мстителя…

Напрасно! Чужими и враждебными были для них леса поруганной ими Белоруси; негодуя, шумели вековые дубы и клены и с каждым днем все чаще роняли на землю пожелтевшие листья, словно торопились сбросить поскорей свой непроницаемый зеленый покров, чтобы враг не мог укрыться за ним, чтобы среди обнаженных стволов и ветвей легче было идти по следам зверя…

Неподалеку от города Б., но обеим сторонам железнодорожной насыпи, тянется большая болотистая низина. Редкая поросль березняка и ольшаника местами покрывает ее. Дороги разъезжены и ухабисты, в колеях их все лето не пересыхает вода.

Здесь, в жаркой июльской духоте, плотно сжатая отовсюду, несколько дней металась под непрерывным губительным ливнем огня большая группировка немецких войск с танками, артиллерийскими парками, обозами, штабами. Смертная петля с каждым часом затягивалась все туже, и никому не удалось вырваться из нее. И много дней спустя видны были здесь следы разгрома: сотни подвод, сцепившиеся колесами, танки, завязшие в трясине по самые орудийные башни, пушки с задранными к небу стволами, обгорелые кузова штабных лимузинов, черные плешины в траве и воронки, воронки без счета — от бомб, от мин, от снарядов…

По этой-то болотистой низине пасмурным осенним днем сорок четвертого года, подгоняемые резким северным ветром, пробирались люди. Их было семеро. Они шли гуськом, перепрыгивая с кочки на кочку и поминутно оглядываясь назад. У двоих из-под неплотно запахнутых крестьянских овчинных полушубков виднелись куцые серо-зеленые мундиры; остальные были в штатской одежде. Позади шагал рослый черноволосый мужчина лет тридцати пяти, в серой армейской шинели. Он вел в поводу лошадь, навьюченную мешками и узлами.

Рядом с ним шел, тяжело прихрамывая и спотыкаясь, человек в одной бумажной защитной гимнастерке. Это был пленник. Рот его заткнут и обвязан тряпкой, правая рука плотно прикручена к телу ремнем; левая, забинтованная, безжизненно висела на перевязи.

Силы покидали пленника; несколько раз, поскользнувшись на мокрых кочках, он падал на колени, но человек в шинели грубыми пинками принуждал его подыматься и идти дальше.

Нестерпимо болела грудь, ныла потревоженная рана на руке, не хватало воздуха; от втиснутого в рот кляпа ломило и сводило судорогой челюсти, но еще мучительнее было сознавать себя бессильным и беспомощным в руках врагов… Как это могло произойти? Только третьего дня он выписался из санбата, думал о том, как приедет на побывку домой… Попутная машина довезла его до большого села Лубяны. Всего с десяток километров оставалось пройти до станции железной дороги. Бойкий, смышленый деревенский паренек предложил подвезти его. Они сидели рядом на прочной пароконной подводе, на чувале с зерном, курили, разговаривали. Дорога шла по опушке леса… И вдруг, на повороте короткая автоматная очередь плеснула по ним. Он видел, как нелепо взмахнул руками и повалился навзничь паренек-возница… Лошади понесли; он попытался здоровой рукой перехватить вожжи, но было поздно: телега, тряхнувшись на кочке, перевернулась и накрыла его, сильно придавив грудь… Он потерял сознание, а когда очнулся, почувствовал, что уже связан.

Около перевернутой подводы возились люди, пересыпая в вещевые мешки зерно из чувалов; одна лошадь в оборванной сбруе стояла привязанной к дереву и дрожала всем телом; другая, раненая, билась на земле при последнем издыхании… Черноволосый человек натягивал его шинель и громко, мешая русские и немецкие слова, подгонял своих людей. Потом пленника заставили встать и повели в лес. Зачем?

«Уж лучше убили бы сразу, как того… паренька, — с тоской думал он, — а то будут измываться, замучают, гады… Чего он смотрит так, этот смоляной? Чего ему нужно?»

«Смоляной», действительно, не спускал глаз со своего пленника. Он, очевидно, остался доволен тем, что шинель бойца пришлась ему как раз впору; по крайней мере, на крупных ярких губах его мелькнуло что-то вроде усмешки, но за все время пути он не проронил ни слова.

Беглецы торопились добраться до леса, где рассчитывали устроить привал. Но пленник был помехой; он тащился все медленнее и падал все чаще, он хрипел и задыхался, и кровавые пятна все ярче проступали на бинтах его повязки. Наконец, он замертво свалился на землю, и ни удары, ни окрики «смоляного» не могли заставить его встать на ноги.

Один из бандитов подошел к главарю, остановившемуся над лежавшим у его ног человеком.

— Послушай, Юхим, — сказал он. — Долго мы будем возиться с этим большевиком? Прикончи его и пойдем быстрее. Тут всюду разъезды шныряют… Хочешь, чтобы накрыли?

— Помалкивай, — огрызнулся «смоляной». — Вожусь, значит, нужен. Не суйся не в свое дело…

И, подозвав двух немецких солдат, он приказал им поднять раненого и вести под руки. Когда они, чертыхаясь, грубо поволокли пленника, тот очнулся, глухо застонал, попытался было идти сам, но через несколько шагов снова впал в забытье…

Очнулся он еще раз уже в лесу, на поляне, усыпанной сухими листьями. День медленно гас; над вершинами деревьев клубились тяжелые дождевые облака. Прямо перед ним на пеньке сидел «смоляной» и все с той же гримасой-усмешкой рассматривал пачку документов, вынутую из карманов пленника. Поодаль, у ямки, в которой потрескивал костер, возились двое немцев — один прилаживал над огнем котелок, другой кромсал ножом буханку черного хлеба.

Один из документов пленного привлек особое внимание «смоляного». Это было врачебное свидетельство, выданное в санбате. Он несколько раз перечитывал его, потом нагнулся к пленнику и стал срывать повязку с его левой руки, обнажая не зажившую еще рану.

Жгучая боль заставила раненого задергаться всем телом; с завязанным ртом он не мог кричать, только приглушенный свистящий стон вырывался из его легких и на лбу выступили капли липкого пота.

«Смоляной» окончил свой осмотр, потом еще раз пошарил в карманах пленного; убедившись, что в них не осталось ничего, он несколько минут простоял над ним в раздумье, как бы соображая, не забыл ли чего. Затем подошел к немцу, резавшему хлеб, и молча взял из его рук нож.

Широко открытыми, застывшими в смертной тоске глазами раненый смотрел, как присевший подле него на корточки человек неторопливо счищал щепочкой прилипший к лезвию ножа хлебный мякиш. Губы «смоляного» продолжали кривиться усмешкой; видно было, что ему доставляет удовольствие эта агония обреченного, и он хотел бы еще продлить ее… Но в эту минуту веки пленника дрогнули и закрылись, и ни один мускул не дрогнул больше на его посеревшем лице, не дрогнул даже тогда, когда холодная сталь ножа прикоснулась к его горлу… Потерял ли он сознание, или, может быть, собрал всю силу воли, чтобы не дать врагу потешиться созерцанием мук своей жертвы, — кто ответит на это?…

2

— Вы уверены, что не ошиблись?

— Уверен, товарищ старший лейтенант! Следы совсем свежие… Да им, собственно, и податься некуда. Кругом — болото. А лесом — идет дорога на запад. Дорога, говорят, непроезжая, но это-то им на руку. Риску меньше. Кроме того, поглядите, что я нашел.

Боец-разведчик достал из кармана сверток газетной бумаги и высыпал на стол с пригоршню липкой, суглинистой земли, перемешанной с крупными пшеничными зернами.

— Что это?

— Пшеничка, товарищ старший лейтенант. Та самая, что малый вез на станцию. Должно быть, у кого-то из них мешок прохудился… Ну, и просыпалась. Я в двух местах подобрал. Определенно, в лесу сидят…

— Хорошо. Скажите Квашнину, чтобы подымал свой взвод. Кстати, не видели — майор Грачев вернулся?

— Так точно, вернулся. Прикажете передать…

— Не надо. Я сам скажу. Ступайте.

Разведчик вышел. Старший лейтенант Томилин аккуратно свернул карту района, на которой только что делал свои пометки, вложил ее в планшет и вышел на улицу. Было уже совсем темно. Подсвечивая себе карманным фонариком, Томилин прошел огородами к избе, где квартировал командир части майор Грачев. Тоненькая полоска света чуть брезжила в одном из окон, прикрытых снаружи ставнями. Около крыльца остывал забрызганный грязью «виллис».

Грачев ходил из угла в угол, сосредоточенно глядя себе под ноги, точно читая на глинобитном полу какие-то ему одному понятные письмена… Услышав шаги в сенях, он резко остановился, поднял голову.

— Ну? — обратился он к вошедшему Томилину. — Есть что-нибудь?

— Есть, товарищ майор! Боец Цигуров обнаружил следы. На него можно положиться, это один из лучших наших следопытов.

— Цигурова я знаю. Ну, показывайте, что у вас тут…

И он склонился над картой, которую Томилин развернул перед ним на столе.

— Вот здесь, товарищ майор, в этом участке леса… Следы ведут прямо туда. Боюсь только, что за ночь они постараются уйти возможно дальше.

Грачев отрицательно покачал головой:

— Навряд ли! Куда им идти? Скорей всего, они будут до поры до времени скрываться в окрестных селах. Правда, одна лошадь у них теперь есть…

— Та, которую они захватили у подводчика?

— Та самая. На всякий случай запомните: гнедая, грива подстрижена, мне в Лубянах сообщили. Но одна лошадь на всех — этого, конечно, мало. Заночевать им так или иначе придется. Вы наметили уже план операции? Да? Очень хорошо. Ну, товарищ Томилин… мне вас агитировать нечего. Постарайтесь никого не упустить. Среди них могут находиться важные персоны.

— Понимаю, товарищ майор!

— Учтите также, что все они — люди, которым нечего терять. Так что советую быть осторожнее. Ну, желаю успеха! Да, кстати: они захватили одного нашего товарища… надо выручить его, если он еще жив.

Томилин удивленно взглянул на майора Грачева.

— Откуда у вас такие сведения, товарищ майор? Банду видели в Лубянах… там только один полицай да несколько немецких солдат.

— Нет, товарищ Томилин. Пленный у них есть… я в этом уверен. Я объясню вам потом, а сейчас не будем терять времени. Ну, до завтра! Еще раз — желаю успеха…

…Через четверть часа два грузовика с потушенными фарами выехали на большак. Опустив стекло в дверце кабинки, Томилин пристально вглядывался в темноту. Назойливо моросил мелкий дождь, небо все плотнее затягивалось тучами. Не доезжая железнодорожного полотна, старший лейтенант тронул шофера за рукав шинели. Машина остановилась. Остановился поодаль и другой грузовик. Бойцы выскакивали из кузова и молча строились. Вскоре два отряда двинулись к черневшему впереди лесу — один в обход, вдоль насыпи, другой — напрямик, через болото.

Привалившись плечом к корневищу вывороченного бурей дуба и полузакрыв глаза, «смоляной» прислушивался к тому, что делалось вокруг. Костер давно погас; немцы, прикорнувшие около, взапуски храпели. В другой группе, расположившейся поодаль, некоторое время раздавался тихий говор, но и он вскоре затих. Слышно было, как сонно жует, вздыхает и переступает с ноги на ногу, шурша сухими листьями, лошадь, привязанная в ольшанике… Не спал, по-видимому, один только Лубянский староста Ступак, и это не нравилось «смоляному». Еще вечером, когда он возился с пленным бойцом, староста все время молча кружил около, как сова вокруг дупла, и, казалось, внимательно следил за всеми действиями вожака. И сейчас, улегшись с подветренной стороны небольшого холмика и натянув на голову полушубок, он сразу же начал как-то слишком уж старательно и ровно дышать, да и полушубком покрылся не вплотную, а оставив у лица заметную щель. И когда «смоляной», у которого от сырости и неподвижного лежания с поджатыми ногами пошли мурашки в ступнях, поднялся, чтобы пройтись и размяться, Ступак тотчас же откинул полу полушубка и с беспокойством в голосе окликнул его:

— Юхим!

— Ну?

— Ты куда?

— Никуда. Спи, пожалуйста.

Беспокойный староста повернулся было на другой бок, но тотчас же снова приподнял голову.

— Юхим, давай подымать людей. Время уже…

— Ничего не время. Много они пройдут такие-то… пусть отлеживаются. Спи, говорят тебе!

Дождь начал накрапывать сильнее. Порыв ветра прошел по вершинам деревьев, закачал полуобнаженные ветви, сдунул с них влажные пожелтевшие листья. «Смоляной» прислушался: вместе с порывом ветра до него долетел какой-то подозрительный шорох, не похожий на привычные ночные голоса леса.

«Э, черт! Все равно», — подумал он, нащупывая в кармане шинели рукоять маузера, и, уже не обращая никакого внимания на ворочавшегося под тулупом Ступака, быстро подошел к кустам, где стояла лошадь, и принялся отвязывать обрывок веревки, заменявший поводья.

— Юхим, Юхим, куда ты? Постой!…

Староста, заикаясь от страха, цеплялся за руку вожака.

— Пусти, дурья голова! Пусти, не то зашибу…

— Юхим… давай вместе… конь добрый, выдержит… Ну, Юхим… Тут же пропадешь с ними… Юхим!

— Э, чтоб тебя…

Он размахнулся и что есть силы ударил старосту в висок рукояткой револьвера. Ступак охнул, опрокинулся навзничь… Громко заржала лошадь, почувствовав тяжесть всадника. И почти тотчас же грохнул совсем близко отрывистый и тревожный выстрел. Над лесом взвилась и повисла ослепительно-белой звездой ракета; среди выхваченных из тьмы черных стволов замелькали перебегавшие, пригнувшиеся фигуры бойцов… Ошалело вскакивали, хватались за оружие, беспорядочно стреляли застигнутые врасплох немцы и полицаи… Скача по узкой лесной просеке, «смоляной» слышал, как стихал позади шум короткого боя, оборачиваясь, он видел смутное зарево, стоявшее над местом привала, но и оно вскоре погасло.

При свете карманных фонарей осмотрели и пересчитали убитых и захваченных живыми.

Придерживая правой рукой локоть левой, задетый шальной пулей, старший лейтенант Томилин нагибался над трупами, вглядывался в лица, измазанные грязью.

— Тут есть еще один, — услышал он голос Цигурова, обследовавшего заросли ольшаника шагах в двадцати от поляны.

Томилин пошел на звук голоса. Рядом со «следопытом», склонившись над скорченным неподвижным телом человека в полушубке, уже стояли командир взвода Квашнин и несколько бойцов. Они с удивлением рассматривали темный кровоподтек на левом виске мертвеца. Цигуров даже пощупал пальцем разбитый череп.

— Любопытно, кто это его так… Здесь ведь, собственно, и боя-то не было, — задумчиво произнес Квашнин. — Как думаете, товарищ старший лейтенант, чья это работа?

Томилин пожал плечами.

— Вот что, товарищи. Не трогайте покамест его… оставим все, как было, до рассвета. Может, что и выяснится. Кажется, одного все-таки упустили… вот беда! Где его теперь ловить?… Цигуров! Как только развиднеется, осмотрите получше всю местность.

— Ясно, товарищ старший лейтенант!

— Кто знает, Гаврилов пришел в себя?

— Так точно. Говорит, что его сбил с ног какой-то конник… Налетел в темноте, как черт…

— Так и есть — упустили! Эх…

…Когда на рассвете майор Грачев, получив донесение, подъехал на своем «виллисе» к месту операции, он сразу же, по хмурому лицу старшего лейтенанта, понял, что у того не все благополучно.

— Этого можно было ожидать, — сказал он, выслушав обстоятельный доклад Томилина. — Вы говорите, что нашли в лесу убитого человека. Где он? Пойдемте, посмотрим.

В ольшанике их уже дожидался Цигуров. Завидев майора, он козырнул с особенно довольным видом.

— Разрешите доложить, товарищ майор!…

— Докладывайте. Разобрались в том, что здесь произошло?

— Так точно, разобрался. Все — ясней ясного. По такой погоде следы разбирать — одно удовольствие… Прежде всего насчет конника, что Гаврилова в лесу сбил. Поскакал он по просеке, в северном направлении. Это — определенно. Здесь, в кустах, была коновязь — вон, сколько травы сощипано… да и лист кое-где с веток объеден. Здесь он и садился… а этот дружок, видно, удержать хотел… ну, он его и стукнул. Вот, поглядите сами.

Цигуров сломал с куста веточку и, нагнувшись, стал указывать ею следы на земле.

— Вот это его обувка — я уже примерил, в точности подходит. А те сапожки, поновее, — конника. Конник первым сюда подошел, а дружок гнался за ним — видите, затоптал кое-где его след… Потом оба они рядом топтались… и конь тут же копытами бил…

— Значит, убитый из их же шайки… так! А ну, товарищ Томилин, что вы там нашли у него?

— Особенного ничего. Складной нож. сухари, клочок газетной бумаги. Газета немецкая…

— Ну, ясно. Давайте посмотрим остальных.

На поляне Грачев внимательно осмотрел убитых, потом склонился к легко раненному в голову немецкому солдату, которому один из бойцов успел уже сделать перевязку. Немец вскинул на майора испуганные глаза и в ответ на его вопрос пробормотал что-то и махнул рукой по направлению леса.

— Так и есть, — сказал Грачев. — Пойдемте, товарищи!

В нескольких шагах от потухшего костра майор нагнулся и указал Томилину на лужицу крови, не успевшую еще впитаться в землю.

— Пошли дальше… вот сюда. Видите, следы крови остались на траве. Здесь его волокли по земле.

— Кого, товарищ майор?

— Сейчас увидим.

Грачев спустился в лощину, заросшую кустарником. Томилин, Цигуров и еще несколько бойцов последовали за ним. Искать пришлось недолго: под одним из кустов, слегка прикрытый хворостом, лежал труп человека — в одном нижнем белье. Грязная тряпка стягивала его рот, заткнутый кляпом. На шее чернела глубокая ножевая рана. Скомканные, окровавленные бинты были брошены тут же, рядом.

В течение нескольких минут майор Грачев молча смотрел на убитого, потом набросал несколько строк на листке, вырванном из полевой книжки, и обратился к старшему лейтенанту:

— Товарищ Томилин, прошу вас, распорядитесь, чтобы тело этого человека немедленно было доставлено в село. Записку пусть передадут капитану Иванову, он займется этим делом. Вас не сильно задело? Можете поехать со мной?

— Разумеется, товарищ майор. А куда?

— Туда, куда поскакал этот… конник. На всякий случай возьмем с собой Цигурова. Дорогой я расскажу вам…

3

Как ни старался шофер майора Грачева развить хоть сколько-нибудь приличествующую своему «виллису» скорость, — ничего не получалось. Машина с трудом пробиралась по еле приметной просеке. Время от времени Цигуров, поместившийся на переднем сиденье, соскакивал на ходу, пробегал вперед и каждый раз, довольный, возвращался обратно. След был верен: на вязком суглинке ясно виднелись отпечатки подков.

— Вы удивлены, что я заранее знал про этого человека? — начал Грачев. — Все дело, видите ли, в папиросе… Самой обыкновенной, вот такой, какие мы сейчас курим с вами. Я нашел ее вчера подле трупа подводчика; бедняга курил в ту минуту, когда было совершено нападение. Я осмотрел его карманы, нашел кисет с табаком, но папирос больше не было. Предположить, что только она одна завалялась у него в кармане, я не мог: мундштук был чист, не смят. Похоже, что кто-то угостил парня в дороге, — подумал я. И решил тщательнее осмотреть место происшествия. Вы помните, что повозка перевернулась по крайней мере шагах в ста от того места, где свалился парень?… Так вот, там, на земле, валялся второй окурок точно такой же папиросы. Значит, ехавших действительно было двое, оба они курили в момент нападения, и тот, кто дал папироску подводчику, остался жив и был захвачен в плен. С какой целью? Мне кажется, что и на такой вопрос можно ответить с большой долей вероятности, особенно теперь, когда нам удалось найти тело этого несчастного. Вы обратили внимание на белье, которое было на нем?

— Да, это белье с клеймом УВС.

— Прибавьте, бывшее в употреблении. А больше вы ничего не заметили?

— Право, не знаю.

— Белье хоть и бывшее в употреблении, но чистое, стираное совсем недавно. Можно смело сказать, что убитый носил его не более суток; второе, что, по-моему, очень важно, — это рана на левой руке: ампутирован указательный палец. Рана начала уже подживать. Вот пока что факты, которыми мы располагаем. Попробуем же сделать вывод. В Лубянах мне сказали, что парень поехал на станцию один; его видели одного и на самой околице села. Следовательно, попутчика он мог догнать только по дороге. Откуда же мог взяться этот попутчик, несомненно, военный, с полузажившей раной на руке и вдобавок — в чистом, незаношенном белье? Ясно, что он шел из госпиталя, расположенного где-то поблизости. Для вожака банды такой человек был настоящей находкой… Он воспользовался его одеждой и документами… а потом зарезал его и, на всякий случай, чтобы скрыть следы, оттащил тело в овраг… Асам поспешил распрощаться со своей шайкой.

— И заодно пристукнул своего «дружка», как говорит Цигуров… Теперь мне понятна эта стычка у коновязи.

— Да… — волчий закон!

Томилин подумал с минуту, что-то соображая.

— Вы говорите — госпиталь… Но в районе Лубян, насколько я знаю, нет ни одного госпиталя.

— В таком случае придется навести справки в санбатах полевых частей. Я написал Иванову и думаю, что к нашему возвращению он сумеет установить личность этого человека. Гриша! Долго, по-твоему, будем мы так трястись? Что?

— Сейчас поедем, как надо, товарищ майор! Лес кончается.

Просека, действительно, становилась все шире. Почти у самой опушки ее пересекла другая лесная дорога. Цигуров соскочил с «виллиса», на минуту замешкался, разглядывая колеи на перекрестке, но потом успокоительно махнул рукой.

— Поехали дальше, товарищ майор. Вот сюда, направо… Вот он как пришпорил свою конягу: вскачь пошла!

Шофер повернул и, радуясь, что дорога стала лучше, дал полный газ. Но не прошло и четверти часа, как снова начались ухабы и колдобины; дорога все круче заворачивала в чащу леса.

— По-моему, мы обратно едем, — сказал Грачев. — Погодите-ка, надо проверить следы…

Отпечатки подков по-прежнему виднелись на земле, но располагались как-то бестолково — то посередине дороги, то по обочинам, зигзагами. Цигуров нахмурился.

— Конник-то наш либо заснул, — сказал он, — вон, как петляет. Тут что-то неладно, товарищ майор. Боюсь, обдурил он нас…

— Что?

— Обдурил. Лошадь-то сама по себе шла… Точно!… Так и есть — обдурил. Глядите-ка!

И он указал рукой в сторону от дороги.

Шагах в двадцати, поддеревьями, устало поводя боками, мирно пощипывала поблекшую траву гнедая лошадь с подстриженной гривой. Обрывок веревочного повода болтался на уздечке.

— Надо поглядеть получше, — сказал Грачев, когда машина вернулась к злополучному перекрестку. — По-моему, отсюда он отправился пешком, а лошадь просто-напросто вывел на дорогу и хлестнул посильнее… вот она и поскакала. Но куда он мог пойти? Товарищ Томилин, дайте-ка вашу карту.

Морщась от боли (рана на руке ныла все сильнее), старший лейтенант достал из планшета свою километровку и развернул ее на сиденье автомобиля. Тем временем Цигуров, смущенный и раздосадованный неудачей, ходил вокруг, неотрывно глядя себе под ноги; ему посчастливилось найти несколько отпечатков знакомого сапога, но дальше, по-видимому, человек сошел с дороги, и под деревьями, где почва была тверже, никаких следов обнаружить не удавалось.

— Не по воздуху же он полетел, гад! — бормотал себе под нос боец, — должен же наследить за собой?…

И он продолжал шаг за шагом осматривать местность, все дальше уходя от перекрестка.

— Смотрите, — указал Грачев своему спутнику место на карте, — эта дорога привела нас почти на самую окраину города. Вот тут, за этим перелеском, — линия железной дороги… до станции всего полтора-два километра. Наш молодчик неплохо ориентируется на местности… Теперь весь вопрос вот в чем: намерен ли он скрываться пока что в городе или подался дальше с каким-нибудь проходящим эшелоном? Второе — более вероятно, ведь он раздобыл себе отпускной документ и с ним может заехать черт знает куда.

— Выходит, товарищ майор, это все равно, что искать иголку в стогу сена…

— Да, иголку. Иголку, которая, если не извлечь ее поскорей, может пребольно уколоть… Давайте не терять времени. И гак мы потеряли уже больше десяти часов. Прежде всего, поедем на станцию и узнаем, проходили ли за это время поезда и в каком направлении. А там решим, что предпринять.

— Погодите, товарищ майор. Кажется, Цигуров нашел что-то. Пойдемте к нему.

На поляне, окруженной редким кустарником, они увидели Цигурова. Присев на корточки, боец внимательно разглядывал следы на примятой и утоптанной траве.

Увидя подошедших офицеров, он поднялся и молча протянул на ладони стреляную револьверную гильзу.

— Гильза от маузера, немецкого… Где вы ее нашли? — спросил Грачев.

— Вот здесь, товарищ майор… А стреляли отсюда… Вот тут он стоял, это его след. И стоял довольно долго — трава притоптана в нескольких местах.

— Да, я вижу.

Он взял гильзу, понюхал.

— Стреляли совсем недавно… Чувствуется запах пороховой гари. Интересно, в кого это он?… Больше вы ничего не обнаружили?

— Никак нет, товарищ майор.

— А ну, поглядим еще. Здесь он стоял… так! Потом ступил вот сюда… Так! Э, черт! А это что такое?

Он нагнулся, поднял несколько опавших листьев, мокрых от недавнего дождя, и долго разглядывал их. Томилин с любопытством следил за всеми действиями майора.

— Ну, что ж, товарищ Томилин, поехали дальше. Время дорого. А тут мы больше вряд ли найдем что-нибудь… Могу сказать одно: волк вырвался из капкана, но, кажется, капкан все же здорово перешиб ему лапу!

4

Было около полудня, когда майор Грачев со своими спутниками прибыл на станцию. Крупный железнодорожный узел, где сходились две магистральные и одна рокадная дороги, жил обычной, шумной, прифронтовой жизнью. На запасных путях стояло несколько воинских эшелонов. Деловито сновал взад и вперед, подавая отрывистые сигналы-гудки, маневровщик; из теплушек, по опущенным деревянным лесенкам, выбегали с котелками в руках бойцы, направляясь к развалинам взорванного станционного здания, где с раннего утра шла бойкая торговля. Крестьянки расставили на обломках кирпичных стен решета с черникой, кувшины с молоком и опрятно укрытые холстиной ведра, от которых шел аппетитный запах горячих картофельных пирожков, начиненных жареным луком.

Дежурный по станции сообщил Грачеву, что за ночь прошло в сторону фронта несколько составов, но ни один из них не останавливался.

— Следует посмотреть по эшелонам, — сказал Томилин. — Возможно, что он пристроился где-нибудь…

— Не думаю. Молодчик не так прост… к тому же ему теперь волей-неволей придется задержаться в городе. Но на всякий случай оставим на станции Цигурова. Погодите, я дам ему необходимые указания.

Подозвав к себе разведчика, майор что-то сказал ему вполголоса.

— А теперь поедем в город, — повернулся Грачев к старшему лейтенанту. — Но прежде вам надо переменить повязку… Тут недалеко, помнится, должна быть железнодорожная амбулатория. Проедем туда.

…Пока врач-хирург осматривал раненую руку Томилина, майор Грачев сидел в углу кабинета, сосредоточенно глядя на обшарпанные, давно не крашеные, но вымытые и выскобленные до белизны половицы. Вдруг он поднял голову.

— Скажите, доктор, не был ли у вас сегодня утром на приеме раненый боец? — спросил он врача, заканчивавшего перевязку.

— Раненый боец?

— Да… боец или сержант, или вообще — человек, раненный в левую руку.

Врач отрицательно покачал головой.

— Нет, раненых сегодня не было. Товарищ старший лейтенант — первый пациент у меня.

— А где здесь еще могли бы оказать первую помощь раненому?

— В городе есть больница. Но это — далеко, с час ходьбы.

— Так… До свиданья, доктор. Спасибо за помощь. Поехали, товарищ Томилин.

За городом, в поле, возле больницы, Грачев велел шоферу остановиться и зашел в приемную хирургического отделения. Однако пробыл он там недолго.

— Ничего нового, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Томилина. — Сюда он тоже не заходил. Где же в таком случае ему сделали перевязку?… Не мог же он сам…

— Но почему вы думаете, что этот человек ранен? Ведь, судя по всему, он улизнул еще до того, как началась перестрелка.

— А как вы полагаете, для чего понадобилось ему выстрелить из маузера там, в лесу, одному?

— Право, не знаю.

— Он сам прострелил себе руку, прежде чем идти в город. Откуда я знаю об этом? Сейчас объясню. Когда я осматривал землю на том месте, где Цигуров нашел гильзу, то заметил следы крови на опавших листьях… дождь не успел смыть их. Кровь капнула как раз там, где стоял стрелявший из маузера. Это — во-первых. А во-вторых, не из одного же любопытства он сорвал повязку с руки убитого им бойца?

— Так неужели же…

— Вот именно, товарищ старший лейтенант! Мы имеем дело с отчаянным человеком, готовым на все. Раз он намерен всерьез замаскироваться, то нет ничего удивительного, что решил слегка покалечить себя. Прошлым летом мне довелось иметь дело с одним диверсантом, которому в гестапо специально ампутировали ступню, чтобы потом забросить его в наш тыл под видом инвалида-фронтовика. Повторяю, это опасный человек, и счастье наше, что нам удалось все же напасть на его следы!

Грачев замолчал и задумчиво огляделся вокруг. Впервые за весь день солнце выбралось из гущи грязно-серых облаков, и его лучи заискрились в капельках дождя, еще дрожавших на стеблях придорожных трав. Какая-то пичужка выпорхнула с веселым щебетом из-под самых колес машины, взмыла круто вверх и, словно радуясь морю света, закружилась, подымаясь все выше и выше, пока не исчезла совсем в бездонной глубине неба. Томилин снял фуражку, откинулся на сиденье, с наслаждением подставляя лицо под ласковые солнечные лучи…

— Куда мы теперь, товарищ майор?

— Обратно, в город. Надо навести кое-какие справки. А вам советую ехать в часть и отдохнуть. Гриша отвезет вас. Цигурова же оставьте, он еще понадобится. Хотите курить?

Грачев протянул раскрытый портсигар.

— Спасибо, товарищ майор. Разумеется, берите Цигурова. В таких делах он незаменимый человек. Но и я, с вашего разрешения, тоже останусь. Чувствую я себя хорошо и могу помочь кое-чем…

Томилин улыбнулся, как человек, которого внезапно осенила какая-то счастливая мысль.

— Вы все преподаете мне искусство разведки… и увидите сейчас, что не напрасно. У меня есть одно соображение…

— Ну, ну, говорите!

— Допустим, что этот бандит, действительно, поранил себя. Но ведь отстрелить себе палец — это не какая-нибудь пустяшная царапина. Решиться на такое дело он мог только в том случае, если знал наверняка, чго найдет в городе человека, который окажет ему необходимую медицинскую помощь. Правильно я рассуждаю?

— Пока все правильно, как будто…

— Нет ничего удивительного, что ни в амбулаторию, ни в больницу он не обращался. С какой стати оставлять след, да еще нарываться на нежелательные расспросы? Ему нужен врач, который сделал бы ему перевязку на дому. И кажется, такого врача я вам сейчас назову…

— В самом деле?

— Да. Ведь я сам из этих мест. И в городе бывал часто. Знаю многих жителей… Ну, так вот. Проживает тут один старичок — по фамилии Власюк, Пал Палыч, как зовут его здешние обыватели. Был он когда-то земским врачом, потом, после революции, служил в городской больнице… но давно уже ушел на покой, хотя и продолжал иногда практиковать на дому. Среди горожан он довольно популярен. Он оставался в городе при немцах, хотя, правда, с ними не якшался…

— А сами вы видели когда-нибудь этого Власюка?

— Конечно, видел.

— Какое же впечатление он производит?

— Трудно сказать… Старичок, как старичок. Даже весьма добродушный на вид.

— А где живет?

— На Мельничном бугре… это такой переулок, на берегу реки. У него собственный домик, сад…

— А он вас тоже знает?

— Я думаю.

— Вот и отлично. Будет вполне естественно, если именно к нему вы обратитесь за помощью… перевязать руку.

Томилин с минуту молча глядел на майора, потом, сообразив, весело хлопнул себя по коленке.

— А ведь это идея! Но как же быть, ведь рука у меня уже перевязана врачом…

— Придется снять повязку и перевязать самим наскоро… У меня есть в запасе индивидуальный пакет. Но прежде необходимо привезти сюда Цигурова… Пусть Гриша слетает на вокзал, а заодно заедет в комендатуру, узнает, нет ли чего нового. А мы пока обождем тут… Незачем разъезжать по городу и обращать на себя внимание.

В ожидании, пока вернется машина, Грачев и Томилин уселись у дороги, в тени старого вяза, подле разрушенного до самого фундамента домика.

Утомленный дорогой, старший лейтенант подложил под голову полевую сумку и почти тотчас же задремал. Клонило ко сну и майора, но он пересиливал себя; как ни казался мирным окружавший их пейзаж, надо было соблюдать осторожность.

«Посмотришь кругом, — думал Грачев, — ну так бы и запел: хорошо, светло в мире божием… А как подумаешь, что в этом самом божием мире шляются где-то такие вот мерзавцы… или притаились, выжидая… И сколько гадостей могут еще натворить, если позволить им безнаказанно разгуливать по нашей земле! Нет, нельзя, чтобы такие могли жить! Пусть мы покончим с Гитлером… Они найдут себе новых хозяев. А то и так, в одиночку, будут пакостить, вредить, отравлять воздух… из зависти, из человеконенавистничества или, черт их знает, по каким еще побуждениям своей темной души… Нет, шалишь, дружок, не выгорит твое дело! Всех выловим, всех… и тебя в первую очередь».

И он еще раз перебрал в уме всю цепь умозаключений, построенных им, начиная с папиросы, найденной около убитого парня-подводчика, и кончая следами крови на опавших листьях, там, в лесу, на перекрестке двух дорог.

Все звенья этой цепи крепко держались одно за другое. Оставалось еще неясным, кем был беглец, ускользнувший во время облавы, и под чьим именем намерен он укрыться. Но и на этот вопрос майор Грачев рассчитывал получить ответ после допроса захваченных в лесу немцев и полицаев и справок, которые должен навести его помощник — капитан Иванов. Одно было несомненно: это один из тех, кто служил захватчикам, и обезвредить его они должны, во что бы то ни стало.

Приближались сумерки, когда вдали послышался шум мотора, и из-за поворота выскочил на дорогу «виллис». Через минуту машина поравнялась с развалинами домика. Из нее выпрыгнул разведчик Цигуров. Подойдя к Грачеву, он подал ему запечатанный пакет.

Майор быстро прочитал донесение и тронул за плечо крепко спавшего подле него Томилина.

— Вставайте, товарищ старший лейтенант! Новости!…

Тот мгновенно открыл глаза и приподнялся, опершись здоровой рукой о землю. Сна — как не бывало.

— Знаете, за кем мы с вами охотимся? Это Юхим Горобец, один из немецких ставленников. Ему удалось ускользнуть во время занятия города нашими частями. Оказывается, в последнее время он скрывался где-то в районе Лубян. Приметы его известны, и Иванов уже дал указание установить наблюдение на вокзале.

— А документы… Кто был убитый?

— Пока неизвестно. Но все равно: мы знаем, что у него отпускное удостоверение военнослужащего, находившегося на излечении. Кроме того — свежая рана на руке. Так что, как видите, зверь у нас обложен, и надо только не выпустить его за линию флажков… А теперь навестим нашего Пал Палыча. Гриша довезет нас до Мельничного бугра, а там пойдем пешком. Вы скажете, что ослабели от потери крови и поэтому зашли к нему… а не в больницу. Кстати, мой совет: расстегните заранее кобуру вашего «ТТ».

5

Домик, где проживал на покое врач Власюк, стоял у самого берега реки, прячась за высокой оградой палисадника. Середина двора была вскопана — здесь хозяин посадил огород. Дальше виднелась густая заросль кустарника, через которую, возможно, шла тропинка, сбегавшая по склону к воде. Жители этой окраины города рыбачили, и у берега стояло на причале несколько небольших лодок-дубков и плоскодонок. Все это приметили наши разведчики, прежде чем взойти по шаткому крыльцу на маленькую веранду.

Было уже довольно темно, и в одном из окон дома брезжил слабый свет. Когда Грачев постучал в дверь, свет в окне задвигался, скрылся на минуту, потом снова мелькнул в щелях сеней; стукнул отодвигаемый засов, и на пороге появился человек в широкой серой парусиновой блузе, доходившей ему почти до колен. Подняв левой рукой консервную банку, над которой дрожал язык желтого пламени, он молча разглядывал неожиданных посетителей. Томилин выдвинулся вперед так, чтобы попасть в полосу света. Власюк сразу узнал старшего лейтенанта, и на лице его вместе с удивлением отразилась радость. Он поспешно посторонился, давая проход. Слегка пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, оба офицера вошли в темную комнату; Грачев тотчас же осветил ее своим карманным фонарем, а Томилин опустился на первый попавшийся стул с видом человека, совсем обессилевшего.

Хозяин вошел следом, поставил свой светильник на стол и дрожащей рукой начал ковырять кусочком проволоки в фитиле. Пламя разгорелось ярче, тени по стенам заметались, точно вспугнутая стая летучих мышей…

В комнате было тесно от тяжелой старинной мебели; тускло поблескивал стеклами массивный книжный шкаф; на стене, над широким клеенчатым диваном с провалившимися кое-где пружинами, висело несколько потускневших фотографических карточек. Воздух в комнате был душный, пахло керосиновой копотью и какими-то лекарственными снадобьями.

Старик кончил возиться с каганцом и повернулся от стола.

— Нуте-с, — сказал он и вопросительно взглянул сначала на Томилина, потом на майора.

Грачев объяснил, в чем дело.

— Чем же мне помочь вам? — учтиво сказал Власюк. — У меня даже бинта порядочного нет… Погодите, может, найду что-нибудь.

И, выдвинув из-под дивана старый, полуразвалившийся кожаный чемодан, он стал рыться в каких-то свертках.

— Ну вот, на ваше счастье, нашел… Нуте-с, так что тут у вас?

Он долго осматривал раненую руку старшего лейтенанта, потом не спеша пошел в угол, откуда послышалось звяканье умывальника. Вернувшись, наложил повязку и снова как-то особенно пристально посмотрел — на этот раз только на одного майора.

— Я думаю, что товарищу следует отдохнуть немного… мы порядочно прошли пешком. Если не возражаете…

— Пожалуйста… прошу, — пробормотал старик и, заметив, что Грачев смотрит на запертую дверь в соседнюю комнату, торопливо схватил со стола каганец. — Можно и сюда… здесь никого нет…

Он широко распахнул дверь и шагнул вперед, чтобы посветить майору.

— Не беспокойтесь, я сам…

Маленькая комнатушка служила Власюку спальней. В полутьме виднелись кровать с высокой деревянной спинкой, платяной шкаф, комод. Единственное оконце, выходившее во двор, было закрыто и, кажется, даже замазано наглухо.

Грачев собирался уже потушить свой фонарик, как вдруг ему почудилось, что из одного угла на него глядят чьи-то неподвижные, широко раскрытые глаза…

— Что за черт! — невольно вырвалось у майора, и он направил луч света в этот угол.

В простенке между шкафом и комодом на низеньком сундуке была постлана постель, а на ней, откинувшись на подушку и расставив пухлые матерчатые руки, сидела большая кукла, в пышном платьице и кружевном чепчике.

— Так у вас, оказывается, дети, — повернулся Грачев к хозяину, все еще стоявшему у двери спальни.

— Внучка, товарищ офицер, внучка, — поспешно ответил тот, и лицо его болезненно искривилось. Он схватил куклу, крепко прижал ее к себе, точно защищая от опасности, и бросил быстрый взгляд в угол комнаты, где стоял шкаф.

— Где же она?

— Тут… недалеко… у соседей…

Власюк, все гак же напряженно глядя в глаза майора, еще нежнее обнял куклу, и лицо его исказила жалкая беспомощная гримаса.

Томилин, уже поднявшийся со стула, удивленно наблюдал эту странную пантомиму.

— Ну, что ж, — медленно проговорил Грачев, беря со стола фуражку, — мы пойдем, а вы разыскивайте вашу внучку и укладывайте спать. Пошли, товарищ старший лейтенант! Не будем утруждать хозяина.

Выйдя во двор, майор поглядел на небо. Оно было ясным, зажглось уже несколько звезд, а из-за угла дома над черным кружевом листвы подымался большой желтый серп луны. От ее света искрились капельки росы на железных крышах.

— Ну, куда же мы теперь… — начал было шепотом Томилин, но Грачев сделал ему знак замолчать.

Не останавливаясь, он прошел двор и, выходя за ограду, громко хлопнул калиткой. И только отойдя на порядочное расстояние от дома, повернулся к своему спутнику:

— Вы знали, что у старика живет девочка?

— Нет… Но до войны, помнится, в этом доме была какая-то женщина. Возможно, дочь или невестка… А какое это имеет значение?

— Такое, что Горобец, действительно, прячется у него. Скажу больше: в той самой комнате, где мы с вами были только что… в каком-нибудь закоулке…

— Да? Значит, я был прав?

В голосе старшего лейтенанта послышалось торжество. Он и сам не ожидал, что его подозрения так быстро подтвердятся. Грачев спокойно продолжал:

— Но в одном мы ошиблись: Власюк — честный человек. Он все-таки нашел возможность предупредить меня, хотя и рисковал многим. Подумаем, как нам быть. Нельзя допустить, чтобы поимка этого мерзавца стоила жизни ребенку!

— Значит, он держит ее заложницей… в своем логове?

— Конечно.

С минуту оба шли молча.

— А может быть, — в раздумье сказал Томилин, — наше посещение вспугнет его, и он сегодня же постарается перебраться куда-нибудь подальше…

— Вы правы. Отправляйтесь сейчас же в комендатуру и примите необходимые меры. А я с Цигуровым покараулю покамест…

— Есть, товарищ майор!

Приложив руку к козырьку фуражки, старший лейтенант быстро направился к концу улицы, где дожидался шофер Гриша со своей машиной.

Грачев проводил его взглядом и осторожно, стараясь все время держаться в тени домов, пошел обратно.

6

Сгорбившись и низко опустив седую голову, Павел Павлович Власюк долго стоял у двери, в которую вышли оба офицера. Понял ли его офицер? Кажется, понял. Что же будет дальше? При мысли, что сейчас он снова увидит ненавистную физиономию Горобца и что, может быть, тому удастся еще ускользнуть, — его охватывал невольный ужас…

В эту минуту он услышал тихий, настойчивый стук из дальнего угла комнаты. Поспешно задернув окно шторой, Власюк подошел к стене и отодвинул шкафчик, заслонявший низенькую дверцу в кладовку.

Дверца тотчас же распахнулась, и Юхим Горобец, пригнувшись, вылез из своего убежища.

— Можете забирать девчонку, — отрывисто бросил он старику и, быстро оглядев комнату, тускло освещенную дрожащим светом каганца, уселся поудобнее в угол дивана. В течение дня ему удалось немного отдохнуть, и хотя боль в раненой руке еще не утихла, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы продолжать путь. Первоначальное свое намерение — прожить несколько дней у Власюка — приходилось изменить; после первого же разговора со стариком Горобец понял, что рассчитывать на его гостеприимство было более чем неосторожно…

Неожиданный приход военных сначала сильно встревожил Горобца: он не доверял Власюку. Однако, наблюдая сквозь щель в деревянной переборке и прислушиваясь к тому, о чем разговаривали они со стариком-врачом, он не заметил ничего подозрительного и успокоился. Казалось невероятным, чтобы можно было так быстро и безошибочно напасть на его след. И все же лучше уйти. Чем дальше будет он от этих мест, тем меньше опасности быть узнанным.

А в это время Власюк, стоя на коленях перед кроватью, на которую уложил свою шестилетнюю внучку, и кутая ее старенькой ватной шубкой, шептал:

— Спи, спи, Машенька… не бойся, никого нет… спи!

Девочка пугливо всхлипывала, прижимаясь к теплой, морщинистой щеке деда и, наконец, успокоившись, затихла.

— Ну, долго вы там будете цацкаться? — раздался из соседней комнаты негромкий окрик. — Идите-ка сюда!

И когда старик, плотно прикрыв за собой дверь спальни, остановился выжидающе перед ним, Горобец жестом указал на стул:

— Садитесь… И нечего смотреть так! — гневно прибавил он, поймав на себе неподвижный, ненавидящий взгляд старика. — Вы передо мной кругом в долгу. Забыли разве, как валялись у меня в ногах, упрашивали не отправлять в Германию вашу девчонку? Куриная у вас память! Но в конце концов — черт с вами! Слушайте, мне нужно переправиться через реку. У вас есть лодка… я видел. Ночью перевезете меня и… можете убираться, больше мне от вас ничего не нужно. Понятно?

Власюк молча кивнул.

— Ну вот, значит, договорились. А теперь давайте, что у вас там есть съестного… Надо подкрепиться на дорогу!

Из зарослей, где устроил свой наблюдательный пост Цигуров, был хорошо виден весь двор, через который неминуемо должен был пройти каждый, кто пожелал бы войти в дом или выйти из него. После того, как майор и старший лейтенант ушли, свет в окне был виден еще некоторое время, пока плотная штора не заслонила его; дом, казалось, погрузился в сон. Но чуткое ухо разведчика уловило чьи-то осторожные шаги и шорох, точно от передвигаемых по полу тяжелых предметов.

Цигуров почувствовал, что кто-то трогает его за ногу. Обернулся и увидел позади себя человека, лежавшего пластом на земле. Это был Грачев. Он шепотом передал бойцу приказание и исчез в темноте. Цигуров не мог не подивиться искусству майора: не всякий сумел бы так бесшумно подползти к нему!

Прошел час, а может быть и больше. Луна поднялась еще выше и теперь величаво плыла среди ярких осенних звезд, как корабль с изогнутым, надутым ветром парусом.

Внезапно до слуха разведчика донеслось едва уловимое шуршание в кустах на противоположной стороне двора; немного спустя такой же шорох послышался справа от Цигурова — он понял, что это подоспела обещанная майором подмога. Домик Власюка был надежно оцеплен со всех сторон.

Но вот Цигурову показалось, что дверь, выходившая на веранду, вдруг дрогнула и стала тихо приоткрываться. Затаив дыхание, он еще плотнее прильнул к земле. Черная щель с каждой секундой становилась все шире, пока, наконец, в нее не протиснулся человек в длинной до колен блузе. Вслед за ним появился другой, выше ростом, в шинели с погонами и в шапке-ушанке. Скрипнули ступеньки крыльца. Тог, что вышел первым, приблизился к чулану, пристроенному к стене дома, и тотчас же вернулся обратно, держа в руке короткое весло. Оба быстро направились к спуску, ведущему к реке.

«Пора», — подумал Цигуров и, упруго оттолкнувшись от земли, бросился наперерез.

— Стой!

Человек в шинели отступил на шаг, дико глянул на бойца и вдруг, пригнувшись, сделал быстрый, неожиданный выпад вперед…

Цигуров покачнулся, задохнувшись от нестерпимой боли… Пальцы разжались, не успев нажать спусковой крючок.

Падая, он увидел майора, выбегавшего из зарослей, и еще двух бойцов… Но прежде чем те настигли «смоляного», Власюк, злобно закричав что-то, взмахнул своим веслом и изо всей силы ударил Горобца по ногам…

— Товарищ офицер! Это вы… Понимаете… я не мог иначе… Он грозил… перевези, говорит… И вот поневоле пришлось… — задыхаясь, говорил старик, узнав майора и схватив его за руку, в то время как бойцы вязали отчаянно сопротивлявшегося Юхима Горобца.

— Успокойтесь, Пал Палыч. Я все понимаю. Помогите лучше вон ему, — и Грачев указал на Цигурова, лежавшего без сознания на грядке с пожухлой картофельной ботвой. — Кажется, этот негодяй серьезно поранил его…