/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Библиотека любовного романа

Радуга

Патриция Поттер

Южные штаты Америки середины прошлого столетия. В обществе добропорядочных белых дочь богатого плантатора Мередит Ситон считают жеманной пустышкой, и она очень старается поддерживать такую репутацию, потому что это помогает ей успешнее справляться с тайной и опасной работой, которую она взялась выполнять. Но встреча с обаятельным и циничным Квинном Девро, владельцем парохода, курсирующего по Миссисипи, круто меняет ее жизнь. Она понимает, что полюбила человека, достойного ненависти.

1991 ru en Н. Л. Губина Black Jack FB Tools 2005-03-13 http://eleanorlib.narod.ru/ OCR Eleanorlib 9FCB198E-7013-4A45-9DFE-BE28F754AE3C 1.0 Поттер П. Радуга Библиополис 1994 Patricia Potter Rainbow 1991

Патриция ПОТТЕР

РАДУГА

Клану Поттер, всем и каждому

ПРОЛОГ

Плантация Ситон,

Виксбург, Миссисипи, 1839

Мередит Ситон старалась не дрожать.

Она отчаянно старалась удержать трясущиеся губы и стоять прямо; впервые в жизни она пошла наперекор отцу.

Отец был большим, высоким, его манера хмуриться была ей хорошо известна. Такое выражение лица предшествовало вспышке гнева, а гнев означал наказание. Хотя она не могла преодолеть страх, от которого подкашивались ноги, ей надо было обязательно сказать отцу, что значила для нее Лиза. Может быть, как раз сейчас он поймет и смягчится.

Весь день Мередит думала об этом, думала с того момента, как увидела Альму в слезах и узнала от нее, что больше не сможет играть с дочерью Альмы, Лизой.

Мередит слушала, застыв от изумления. Лиза, так похожая на нее, всегда была ее подругой в играх. Все время, не считая сна, они проводили вместе. На ночь Мередит отправлялась в чудесную большую комнату, а Лиза с матерью шла ночевать в жилище рабов.

Разница в их возрасте составляла всего два года: Мередит было восемь, а Лизе — шесть. Несмотря на столь незначительное превосходство, Мередит относилась к Лизе заботливо, отдавала ей свои игрушки и кукол, командовала в играх. Она любила Лизу, которая смотрела на нее с преданностью и обожанием и во всем слушалась. У Мередит больше никого не было. Ее мама умерла, когда Мередит была совсем маленькой, а папа, который так больше и не женился, был человеком суровым и сдержанным. Был старший брат, но он относился к ней как к досадной помехе, вспоминал о ней только тогда, когда ругал за какую-нибудь провинность.

Оставалась одна Альма, которая была ближе всех, после мамы, конечно, да Лиза, такая же нежная, с такими же темно-карими глазами. Только цвет волос был у них разный: у Лизы — черные, а у Мередит — совсем светлые.

В то утро, сбежав по лестнице вниз, в кухню, она не нашла Лизу, которая обычно всегда была здесь, рядом с матерью. Глаза Альмы были красными от слез.

— Где Лиза? — неуверенно спросила Мередит, внезапно чего-то испугавшись.

Вопрос вызвал новый поток слез, но Мередит придвинулась, чтобы мягко погладить по голове женщину, которая столько раз успокаивала ее самое таким образом. Но Альма вдруг резко отпрянула и посмотрела так, словно ненавидела Мередит.

Мередит отступила.

— Альма, — прошептала она.

Черная женщина смотрела на нее сквозь слезы. — Это ты виновата, — воскликнула она. — Хозяин увидел, что ты даешь Лизе новую куклу, и решил, что вы слишком близкие друзья. — Она выкрикнула последнее слово; из глаз текли горькие слезы, горячие, как лава вулкана, и такие же смертоносные. — Близкие друзья! — повторила она и засмеялась, но этот смех не понравился Мередит.

— А почему бы сестрам не быть близкими друзьями? — продолжала Альма тем же злым голосом.

— Сестрам… — прошептала Мередит, — но ведь Лиза…

— Рабыня, — сказала Альма. — Рабыня, которая может быть продана. Даже своим собственным отцом.

— Отцом?!

Мередит ничего не поняла. Она знала, что у них есть рабы, но многие из них, особенно домашние слуги, были ее друзьями. Некоторые внезапно исчезали, но она никогда не спрашивала куда. А Лиза, как она может быть ее сестрой? Конечно, они были похожи, но Лиза была…

Кем была Лиза? Мередит особенно не задумывалась над разницей в их общественном положении. В то время как Мередит сидела в комнате, занимаясь с учителем, Лизу отправляли на кухню помогать матери. Однажды Мередит спросила, почему Лиза не может заниматься вместе с ней, ведь так было бы гораздо веселее, но гувернантка сказала только, что у Лизы есть другие обязанности, и перевела разговор на другую тему. Однако, казалось, никто не возражал, когда они играли вместе, во всяком случае, после того как Мередит заканчивала свои уроки, а Лиза — работу по дому.

До вчерашнего дня. Мередит как раз дала Лизе одну из тех кукол, что получила в подарок на Рождество. Лиза прижимала к себе куклу, а Мередит подняла глаза и увидела, что ее отец внимательно и угрюмо наблюдает за ними.

— Иди к Альме, — велел он Лизе. Затем, нахмурившись, повернулся к Мередит. — А у вас, мисс, что, нет занятий?

— Я все сделала, папа, — ответила она.

— Тогда я попрошу мисс Вертворт заняться с тобой еще чем-нибудь.

— Да, папа, — послушно сказала Мередит. Она не помнила, чтобы он хоть когда-нибудь говорил с ней ласково и тепло обнимал ее, как бы ни старалась она ему угодить.

— Почему у Лизы твоя кукла? — резко спросил он.

— Я ей дала поиграть, — ответила Мередит, удивляясь тому, что он обратил на это внимание.

— Эту куклу подарил тебе твой брат, — сказал папа.

— Но у меня и другие есть, а Лизе эта очень нравится.

— Лизе ни к чему такие вещи, — сказал он. — Это только наводит ее на ненужные мысли.

— Но…

— Достаточно, мисс. Поднимайтесь в свою комнату и оставайтесь там.

Мередит узнала этот тон. Она испугалась: она боялась этого тона с того самого раза, когда не нарочно вывела отца из себя, и он выпорол ее ремнем. Она пошла в свою комнату, не понимая, что же такого она сделала.

Прошло несколько часов, прежде чем, беспокойная и несчастная, Мередит отважилась осторожно спуститься в кухню за домашним печеньем. В отцовской конторе она услышала голоса, но не поняла, о чем идет речь.

— Нам надо это сделать, — слышался сквозь дверь голос отца. — Они с Мередит слишком похожи и слишком тесно дружат. Этого не должно быть. Мне давно надо было это сделать, но Альма…

Ее брат ответил успокаивающе:

— Ты всегда сможешь завести себе другую черную бабу. Руби, например. Она и впрямь хороша в постели. И миленькая, и шустрая. — И он добавил уже более резко: — Мне вовсе не нравится видеть здесь черную единокровную сестру.

— Тогда решено, — сказал отец. — Утром пошлю за Сандерсом.

— Девчонку лучше запереть. А то Альма может сбежать с ней.

— Ты прав. Мне бы не хотелось ее наказывать.

— Переживет. Она всего лишь черномазая и знает, что это может случиться.

Мередит услышала шаги и поспешно убежала к себе. Она ничего не понимала, пока не увидела перекошенное от гнева лицо Альмы и ее беспомощный взгляд.

— Лиза? — сказала Мередит, чувствуя, как сильный страх поднимается откуда-то из живота.

— Хозяин продает ее, — сказала Альма. — Она в карцере для рабов и будет там до тех пор, пока не приедет работорговец.

Мередит отшатнулась.

— Нет. Он не может! Не Лизу! Мы же с ней дружим!..

— Из-за того, что вы дружили, ее и продают, — сказала Альма, опускаясь на стул. — Один Бог ведает, что с ней будет, с моей милой, нежной девочкой.

— Но…

Обычно бесстрастный голос Альмы был жутким от боли и ненависти.

— Они выставят ее на аукционе, одинокую, запуганную. Чтобы продать, как лошадь, или как мула, или… — она не могла говорить. Она годами скрывала свои чувства, унижения, обиды, прислуживая человеку, которого презирала, и все теперь заканчивалось трагедией. Ничто больше не имело значения. Она посмотрела на девочку без матери, которую однажды пожалела. Она старалась дать этому ребенку хоть немного любви, и все ее попытки привели к тому, что теперь продают ее собственную дочь, единственную отраду в ее жизни, полной отчаяния.

Мередит почувствовала, как рушится ее мир. Альма и Лиза были единственные родные ей души, их дружба была единственным блаженством в ее одинокой жизни.

— Я скажу папе, — сказала она. — Может быть, он изменит свое решение.

И Мередит, несмотря на свой страх, попыталась это сделать. Как она старалась, а ведь колени у нее дрожали и сердце прыгало в груди!

— Она моя подруга, — сказала Мередит.

— Рабы — не друзья, они — собственность, которую продают и покупают, — ответил отец, — И чтобы больше я об этом не слышал.

— Ну пожалуйста… я сделаю что-нибудь. Я всегда буду себя хорошо вести. Если ты хочешь, я никогда больше не буду с ней разговаривать.

— Хватит! — заорал отец. — Марш в свою комнату! Мередит храбро стояла на своем.

— Но…

Отец грубо схватил ее и потащил в комнату. Там он задрал ее платье и нижнюю юбку, Мередит закусила губу. “Я не заплачу. Нет”. Тяжелые удары отдались резкой болью, но, хотя в глазах стояли слезы, ни звука не сорвалось с ее губ. В конце концов, удары прекратились, и она услышала звук удаляющихся шагов, как открылась и закрылась дверь и ключ повернулся в замке.

Девочка долго лежала на кровати, слезы текли по щекам, сердце ее ныло от боли. Наконец, она поднялась и подошла к креслу у окна, откуда хорошо видна была дорога, ведущая к дому. Она попыталась сесть, но было очень больно, и она продолжала стоять, глядя сквозь ветки дерева, затенявшего комнату.

Мередит не знала, сколько прошло времени. Вдруг она увидела подъезжающий фургон. Из него вышел неопрятный толстый человек и о чем-то коротко переговорил с надсмотрщиком. Через несколько минут появилась Лиза с заплаканным лицом, и ее посадили в фургон. Потрясенная, Мередит увидела цепь вокруг Лизиной лодыжки.

— Мама! — пронзительно закричала ее подруга. — Мама! — Мередит увидела, как выбежала Альма, но ее тут же перехватил надсмотрщик и сбил ударом на землю.

— Мисс Мерри! — закричала из фургона перепуганная девочка. Мередит почувствовала, как на куски рвется ее сердце. Она должна бежать к Лизе, помочь ей. Она открыла окно, вылезла на одну из веток большого дерева и в мучительном страхе стала спускаться вниз. Но рука сорвалась, она закричала, падая с ветки вниз, и ее крик смешался с криком Лизы.

ГЛАВА 1

“Лаки Леди”,

Новый Орлеан, 1855

Квинн Девро оглядел просторную каюту на речном пароходе. После восьми лет ада, который Квинн пережил, эта каюта казалась ему эдемом. Он часто спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к ее роскоши.

Квинн сам обставлял свою каюту. Центральное место в комнате занимала большая кровать, напоминая ему, однако, лишь о ночах, когда вместе с другими каторжниками он был затиснут в тюремный фургон. Книги, собранные им в годы тоски и одиночества, стояли рядами вдоль отделанных красным деревом стен. Мягкая удобная мебель приветствовала тех немногих посетителей, которых он допускал сюда. В углу помещался шкафчик, хранивший самые изысканные вина.

Вдоль двух стен каюты располагались окна, широкие просторные окна, которые можно было открыть навстречу свежему бризу, дующему с океана или с реки.

В центре задней стены висела картина, писанная масляными красками, — изображение радуги; его глаза часто останавливались на этом холсте, и странное чувство неудовлетворенности терзало его тогда. Казалось, проклятая картина временами дразнила его.

Квинн стряхнул меланхолию, пытаясь восстановить обычные ощущения, которые он испытывал всякий раз, входя в свою каюту, — то спокойное и глубокое удовольствие, которое совсем недавно вернулось в его жизнь. Когда-то он думал, что всякое удовольствие, радость были вытеснены, выбиты из его жизни. Это было в годы, проведенные им в Австралии на дорожных работах, к которым приговорил его суд. Тогда он был уверен, что так и умрет, не ощутив на губах вкуса свободы.

Даже после чудесного спасения он не был уверен в том, что когда-нибудь сможет испытать какие-нибудь иные чувства, помимо. ненависти и горечи. Но медленно, очень медленно, некоторая доза покоя, если не счастья, просачивалась и в его жизнь. Тайное сотрудничество с Подпольной железной дорогой за последние три года ослабило страшное напряжение, которое в течение долгих месяцев после возвращения в Америку еще держало его в тисках. Временами Квинн даже чувствовал возобновлявшийся вкус к жизни, но всегда был осторожен. Одна ошибка — и он опять будет в тюрьме или погибнет. Последнее, он уже понял это, было предпочтительнее. Он никогда больше не будет страдать в тюрьме. Никогда.

Раздался резкий стук в дверь. Кэм! Только Кэм мог стучать с таким нетерпением и даже со сдержанной яростью, что выдавало в нем бывшего раба.

— Войдите, — крикнул Квинн, развязывая цветистый платок на шее и с раздражением бросая его на стул.

Дверной проем заполнила огромная черная фигура. Кэм был очень большим, на три дюйма выше, чем Квинн, который и сам возвышался над большинством мужчин.

— Особый груз уже на борту, — доложил Кэм.

— В какой он был форме?

— Не в лучшей, капитан.

— Пассажиры все?

— Некоторых еще нет.

— Никто не выглядит подозрительно?

— Двое. Я их видел раньше, и они глазеют.

— Придется отвлечь их игрой в картишки.

— Да, сэр, — Кэм едва заметно улыбнулся. Он начал улыбаться только через год после того, как его купил Квинн Девро. Кэм понял, что можно будет верить слову Квинна не раньше, чем он получит документ, удостоверяющий его освобождение от рабства. Теперь он мог бы отдать жизнь за своего бывшего владельца. Капитан Девро вернул ему душу.

— Есть еще какие-нибудь интересные пассажиры? — спросил Квинн с видом полного безразличия.

Кэм с любопытством относился к капитану Девро. Этот человек носил маску циника, но под ней скрывал жажду справедливости и сердце, которое очень часто болело за других. Кэму потребовалось немало времени, чтобы понять это да иногда и в его душу закрадывалось сомнение, особенно когда получал от капитана порцию едкой шутки. Он часто думал, что, наверное, никогда не поймет этого человека. Он сомневался, удастся ли это хоть кому-нибудь.

Внезапно Кэм улыбнулся:

— Женщина… хорошенькая… Но много хихикает. Квинн выгнул дугой бровь над одним из своих темно-синих глаз:

— Она далеко едет?

— В Виксбург. — С кем?

— С ней пожилая дама и служанка.

— А служанка хорошенькая? Теперь Кэм смотрел вопросительно.

— Служанка, — повторил Квинн. — Должна быть причина, по которой эта компания привлекла твое внимание. Обычно ты не подсказываешь мне, на каких дам смотреть.

Улыбка Кэма стала шире.

— А мне обычно и не надо этого делать. Вот, совсем недавно…

Кривая усмешка Квинна была быстрой, как ртуть. Быстро появилась, еще быстрее исчезла.

— А что насчет ее хозяйки? Спорю, ты уже выяснил ее имя.

— Некая мисс Ситон. Мисс Мередит Ситон.

— Мередит Ситон, — в голосе Квинна слышалось удивление.

— Вы знаете ее?

Взгляд Квинна смягчился, когда он вспомнил июньский день около шестнадцати лет тому назад. Или это было еще раньше? Казалось, ту жизнь, до Австралии, отделяли от него не годы, а века. Ему тогда был двадцать один год, и перед тем, как отправиться в Европу для завершения образования, он с отцом поехал в гости на плантацию Ситон. Мередит Ситон была очаровательным ребенком — немного застенчива, но сияющая как новая серебряная монетка. Он сделал ей качели и был удивлен ее благодарностью, словно до него никто не был с ней ласков. Вернувшись в Америку, он слышал, как Мередит однажды упоминал его брат, и, очевидно, она очень переменилась с тех пор, как он знал ее милой малышкой.

— Я встречался с ней как-то… много лет назад, — сказал Квинн. — Мой брат ведет ее банковские дела. Он не очень хорошего о ней мнения. Пустоголовая флиртующая девица, у которой деньги текут как вода, — говорит брат. — Квинн усмехнулся. — Совсем как я. Меня он тоже не одобряет. Он почти сходится с тобой в этом. Говорит, что она была бы очень милой, если бы научилась одеваться.

В его легкомысленных словах послышалась нотка боли, и он перестал улыбаться. Квинн хорошо понимал, что брат не одобряет его образ жизни. Хотя Бретт мало с ним говорил, Квинн знал, что его считают игроком, бабником и расточителем, недостойным своего отца, который потерял из-за него состояние.

На его губах появилась кривая усмешка. Разочарование брата было главной частью шарады. Он попытался стряхнуть грусть.

— Ну что ж… Я бы встретился с этими дамами. Кэм, почему бы не пригласить молодую леди и ее компаньонку за мой стол сегодня вечером?

— Я прослежу за этим.

— А также этих двоих, подозрительных.

Кэм кивнул, ничуть не задумываясь над странным подбором гостей за обедом. У капитана Девро всегда была причина поступать так, а не иначе. Даже если нельзя было ее сразу понять.

— Позаботишься обо всем?

— Да, капитан. — Это было сказано с терпеливым снисхождением, но Квинн вздохнул, уловив оттенок дерзости

— Мне надо было бы оставить тебя в Новом Орлеане на аукционе.

— Да, сэр, капитан, сэр, — ответил Кэм, размышляя о том что тот день был счастливейшим днем в его жизни, полной до этого несчастными днями.

Их глаза, в которых стояло воспоминание той сцены, встретились, а затем лица их одновременно стали бесстрастными, так как они оба были очень хорошо этому обучены. Ничего больше не говоря, Кэм повернулся, вышел, слегка прихрамывая, и закрыл за собой дверь.

Мередит наблюдала, как новая служанка аккуратно распаковывала ее одежду. Ища одобрения, девушка постоянно оглядывалась на свою хозяйку, и Мередит успокаивающе кивнула.

Но сама Мередит никак не могла избавиться от преследовавшего ее гнетущего чувства.

Это было еще одно бесполезное путешествие в поисках Лизы. Усилия обнаружить ее местонахождение по-прежнему не давали результатов. Но она нашла Дафну, а Дафна, похоже, нуждалась в ней не меньше, чем Лиза.

Ее новая служанка была похожа на испуганного кролика. Она находилась в тюрьме для рабов, дожидаясь аукциона, когда частный детектив, действовавший по поручению Мередит, доложил, что в тюрьме содержится девушка-мулатка, и Мередит в поисках Лизы отправилась туда, пользуясь отговоркой, что ей якобы нужна новая служанка.

Мередит вела поиски своей единокровной сестры в течение трех лет, с тех пор, как у нее появилось достаточно свободы, чтобы заниматься этим. Но она билась головой о стену. Никто ничего не знал о Лизе, светлокожей негритянке-рабыне.

Мередит оплакивала свою подругу детства с того самого дня, как продали Лизу, и поклялась отыскать ее и любым способом освободить. Как помогала освобождать других. Как планировала освободить еще многих.

Но мулатка в Новом Орлеане оказалась Дафной, а не Лизой. Мередит лишь взглянула на перепуганное лицо девушки и тут же купила ее. Ей не хотелось расспрашивать бедную девушку о прошлом. Лицо Дафны сказало ей больше, чем хотелось бы знать.

Ее компаньонка этого не одобрила, она вообще многое не одобряла. Но Мередит было двадцать четыре года, у нее были собственные деньги, и она “просто очень любила ездить в гости”. Все, что мог сделать ее брат, это отправить с ней тетушку жены и надеяться, что Мередит не опозорит его семью.

Мередит догадывалась, что самой заветной мечтой Роберта было выдать ее замуж. Желательно, за одного из владельцев плантаций, желательно — за Гилберта МакИнтоша, чья плантация соседствовала с их собственной.

Чтобы как-то избежать этого, Мередит часто выезжала в гости, заявляя, что присматривает возможных женихов. Это была причина не хуже других, и Роберт охотно ее принял, желая избавиться от сестры, от ее глупого хихиканья и странных выходок. И от ее упражнений в рисовании. От ее “дурацких безобразий”, как — Мередит однажды услышала это — он выразился в разговоре с женой. Все это выглядело весьма странно, особенно то, что она спихивала свои работы друзьям и даже просто знакомым.

Мередит знала, что ее эксцентричность Роберт приписывал тому случаю в детстве, когда она упала с дерева и два дня пролежала без сознания. Когда она очнулась, то уже не была прежней. Она стала замкнутой и молчаливой, и походила на тихую тень прежней Мередит, которая часами сидела над книгами и мало разговаривала с другими. Затем Мередит отправили в закрытую школу при монастыре в Новом Орлеане, где она провела десять лет. Только два раза за все это время она приезжала домой: на те злополучные каникулы перед Рождеством и на похороны отца.

Когда в возрасте восемнадцати лет она вернулась домой, ее темно-карие глаза по-прежнему хранили какие-то секреты но семья нашла ее веселой, даже капризной. Она хихикала и бесцельно болтала, и никто, казалось, не замечал, никто на это не обращал внимания, потому что никому не было дела.

Когда Мередит исполнился двадцать один год, она получила право пользоваться наследством. В это время она узнала, что при ее рождении ныне покойный дедушка открыл счет на ее имя. Капиталом управлял банк Девро в Новом Орлеане. Она могла пользоваться счетом в разумных пределах, но, согласно завещанию, основная масса денег должна была оставаться в банке, что страховало счет от охотников за наследством. Снятие со счета большой суммы требовало подтверждения директора банка. Сейчас этим человеком был Бретт Девро.

Хотя никто не говорил ничего определенного, Мередит подозревала, что она никогда бы не узнала об этих деньгах, если бы не потребовалось выдать ее замуж за соседа. Собственные деньги могли позволить ей иметь собственные причуды. Так и случилось. Эти деньги дали Мередит еще одно оружие, в котором она нуждалась. Первым был обман, который она довела до совершенства. Мередит и сама иногда с трудом понимала, кто она на самом деле.

Она много ездила, согласившись на компаньонку, только чтобы успокоить подозрения, и Бог свидетель, ее компаньонка была глупа и доверчива, как курица, которую присмотрели к обеденному столу. Никому и в голову не могло прийти связать Мередит с потоком рабов, бежавших вскоре после того, как она покидала гостеприимных хозяев. Также никто не связывал ее случайные поездки за покупками в Цинциннати с Подпольной железной дорогой. Никто и не подозревал, что ветреная мисс Ситон поила свою тетушку снотворным и выскальзывала из дому, чтобы встретиться с Леви Коффином, одним из самых активных аболиционистов Севера, или с кем-нибудь из агентов Подпольной дороги в Новом Орлеане.

А Мередит, когда хотела, могла быть очень ветреной и ужасающе глупой. Она часто заявляла, что не выходит замуж потому, что “вокруг так много красивых мужчин, и у нее кружится голова”.

Иногда она уставала от своей роли, от необходимости постоянно притворяться, прятать свой ум, но от этого зависело очень много жизней, включая и ее собственную.

— Мисс Мередит.

Ее испугал мягкий осторожный голос Дафны.

— Мисс Мередит, — повторила девушка, — какое платье вы наденете сегодня вечером?

Какое платье? Мередит пожалела, что ей все равно. Они все были ужасны. Намеренно ужасны. Намеренно вводили в заблуждение.

— Какое платье? — спросила опять Дафна, с терпением, выработанным всей жизнью, проведенной в услужении другим.

— Никакое, — хотелось закричать Мередит. — Господи, как бы мне хотелось побыть одной!

Но тогда тетушка может забеспокоиться. Обычно Мередит стремилась быть в центре внимания. Подавив отвращение, она показала на чрезмерно аляповатое платье из синего бархата, на котором слишком много кружева и бантиков.

Она повернулась к Дафне спиной, чтобы та могла расстегнуть крючки на ее платье, когда раздался стук в дверь.

— Да, — сказала она.

Из-за двери раздался низкий голос:

— Записка от капитана, мэм.

Мередит открыла дверь, не дожидаясь, пока это сделает Дафна. Она уставилась на огромного человека, который осторожно держал письмо.

— Миз Ситон? — Да!

— С наилучшими пожеланиями от капитана, миз. Он просил меня подождать ответа…

Мередит развернула письмо и внимательно его прочитала. Она и ее тетушка сердечно приглашались отобедать с капитаном Девро сегодня, в восемь часов вечера.

Ее сердце упало. Меньше всего ей хотелось чего-нибудь подобного. После того как три недели подряд ей пришлось ослепительно улыбаться, делать глупые замечания, вести бессмысленные разговоры, она надеялась, что у нее будет хоть несколько дней отдыха. Она еще раз взглянула на подпись. “Девро”.

Квинлан Девро! Ее сердце застучало. Когда ей было восемь лет, она безумно в него влюбилась, и с тех пор он был рыцарем ее снов, рыцарем в сияющих доспехах. Она встретила его как раз накануне “того дня”, дня, когда вся жизнь распалась на две части. Она до сих пор помнит его. Высокий-высокий, со смеющимися синими глазами и черными как ночь волосами, которые вились колечками сзади на шее. Он с искренним любопытством спросил, чего бы ей хотелось больше всего в жизни, а она ответила — качели. Он засмеялся и ответил, что это очень скромное желание, к тому же он легко может его выполнить, что и сделал. Замечательные качели на дереве. Он раскачал ее высоко-высоко, почти до облаков, его руки были сильными и уверенными. Он был первым человеком, который ласково обошелся с ней, и это короткое время она хранила в памяти, как драгоценность в шкатулке.

Позже она услышала, что он исчез, как говорили, уехал в Европу. А когда через десять лет он вернулся, все вокруг заговорили о Квинлане Девро — беспутном старшем брате Бретта Девро. Говорили, что он каким-то образом опозорил свою семью. Также говорили, что отец лишил его наследства, что он был игроком и более того — трусом. Несколько раз он отказывался участвовать на своем пароходе в гонках по Миссисипи, заявляя, что только дураки могут рисковать жизнью в таких приключениях, хотя любой другой владелец парохода считал за честь принять участие в гонках. Также говорили, что он нечестен в картах, хотя никто не мог этого доказать.

Мередит не особенно-то доверяла этим слухам. Эти небылицы создавали портрет негодяя, так непохожего на молодого человека, который был столь ласков с ней.

Она взглянула на мужчину, терпеливо ожидавшего ответа. Квинн Девро. Ее тетушка Опал будет в ужасе. Внезапно глаза Мередит блеснули золотыми огоньками, и искра улыбки проскочила по ее губам.

— Ах, как любезно с его стороны, — жеманно сказала она. — Передайте капитану, что мы принимаем… с благодарностью… — велела она высокому человеку. Мимоходом она подумала — интересно, раб он или свободный человек. Хотя он был достаточно вежлив, что-то не совсем то было в его дыхании. Он, должно быть, свободный человек, наконец решила она. Пароходы на Миссисипи в основном использовали свободный труд, особенно с тех пор, как рабы, достигнув Огайо, легко становились свободными людьми.

Мужчина важно кивнул и, повернувшись, зашагал прочь, слегка прихрамывая.

“Зачем, о Господи, я это сделала? ” Последнее, что ей следовало делать, это как раз проводить вечер в обществе человека, который годами занимал ее мысли. Как она смогла бы притворяться безнадежной дурочкой, когда ее сердце стучало так громко? Она вспомнила его глаза: синие, как летнее небо в сумерках. Остались ли они такими же синими? Были ли они и вправду такими синими? Или это была просто детская мечта? А если он действительно негодяй, как считают многие?

Боже, у нее и так хватает проблем.

Но ведь он брат Бретта, и принять его приглашение, мерзавец он или нет, — просто проявить хорошие манеры.

А ей так хотелось отдохнуть от напыщенности. Она так натерпелась за последние несколько недель путешествия, и не в последнюю очередь — от Бретта Девро. Он был расстроен — причиной тому было ее расточительство — и пытался наставить ее на путь бережливости.

— Куда ушли все деньги? — с отчаянием спрашивал он. — Зачем ей еще?

Она безразлично пожимала плечами:

— У дамы должно быть много платьев…

— Да у вас хватит на шестерых, — отвечал он, когда, вздыхая, подписывал очередной чек.

Если бы он только знал…

Было трудно представить, что у такого респектабельного Бретта брат — белая ворона. Это, должно быть, безумно интересно, сказала она себе, и, может быть, ей удастся собрать хоть немного какой-нибудь ценной информации.

Теперь, подумала Мередит, надо убедить тетушку Опал…

Зал был одним из лучших, которые когда-либо видела Мередит. Позолоченные канделябры бросали сияющие лучи на брюссельский ковер и стенные росписи. Матовое стекло световых люков преломляло сочные цвета заходящего солнца, щедрыми бликами разбрасывая их на серебро и хрусталь, расставленные на снежно-белых льняных скатертях.

Мередит и ее тетушку проводили к большому круглому столу, где уже сидели шестеро мужчин. Когда они подошли, все немедленно встали, но внимание Мередит было приковано только к одному человеку, медленно поднимавшемуся из-за стола. Это движение было почти надменным в своей нарочитой медлительности, а лицо мужчины выражало одновременно любопытство и насмешку.

— О, какая любезность с вашей стороны! — прощебетала Мередит. — Садитесь же, пожалуйста, — прибавила она, после того как неуклюже уселась на стул, который любезно пододвинул ей один из приглашенных. Она заметила, как тетушка поморщилась от ее неуклюжести. Она бросила взгляд на Квинна, который медленно, как усталый леопард, опускался в кресло.

Он был одет в черное, исключение составляли белая рубашка, цветистый шейный платок и, как ни странно, перчатки. Она мимоходом отметила это, но все в этом капитане настолько отличало его от других и было настолько удивительно, что то, что в другом она сочла бы за желание покорить окружающих, в нем казалось совершенно естественным.

На его губах оставалась вопросительная улыбка, но темно-синие глаза были непроницаемыми… и холодными. Ничто не напоминало того человека, который остался в ее памяти. В этих глазах не было ни улыбки, ни тепла, ни приветливости. Да и слово “холод” не совсем подходило им. Словно это были вовсе не глаза, а плотный синий занавес. Она почувствовала холодок, представив, сколь многое скрывает этот занавес, если у него была причина столь тщательно защищать себя.

Он склонил голову, заметив ее интерес.

— Мы рады, что вы смогли присоединиться к нам, — сказал он спокойным, медленным голосом, от которого сердце Мередит забилось быстрее. — Позвольте представить вам ваших сотрапезников. Я, Квинн Девро, имею честь быть вашим хозяином. Справа от меня — Тед Симмонс, коннозаводчик из Теннесси. Рядом с ним — Джеральд Райт, плантатор из Билокси, дальше — Джордж Браун, бизнесмен из Огайо. Слева от меня — Тед и Джон Кэрролы из… из Начтеза, да?

Два небрежно одетых человека подняли глаза и неловко кивнули.

— Рад познакомиться, мэм, — сказал один, польщенный появлением знатной дамы не меньше, чем приглашением сидеть за этим столом. Обычно они с братом считались отверженными.

Мередит заметила, как капитан Девро не упомянул род занятий этих двоих.

— О, какое изысканное общество, — сказала она. — А вы тоже бизнесмены? — спросила она одного из братьев.

Все замолчали.

— Нет, мисс, — медленно сказал один из них. — Мы… ну, можно считать, что мы — юристы.

Мередит насторожилась. Ей надо было сразу об этом догадаться. Людей такого рода широко использовали владельцы плантаций, но считалось, что они находятся в самом низу социальной лестницы, гораздо ниже надсмотрщика, например. Невозможно поверить, что их пригласили отобедать с…

С кем?

Ей пришлось сдержать смешок, вызванный отчасти напряжением, отчасти иронией, отчасти чем-то еще, что не давало ей покоя с того самого момента, как она села за этот стол. Знал бы капитан Девро, что за одним столом он собрал тех, кто похищает рабов, и тех, кто на них охотится.

Она раскрыла свой веер.

— Очаровательно… Мистер Террел, да? — она услышала, как ее тетушка ахнула, увидев, кого она выбрала в собеседники.

— Кэррол, мисс, — сказал охотник за рабами, ободренный ее интересом. — Джон Кэррол.

— Поймали ли вы каких-нибудь убийц за последнее время? — спросила Мередит и почувствовала, как тетушка стиснула ей руку.

— Ну, в основном мы разыскиваем беглых рабов.

— Как это должно быть опасно, — любезно улыбнулась Мередит. Всем было известно, что лишь немногих рабов удавалось вернуть. — Наверное, вы очень храбрые люди.

Джон Кэррол надулся и стал похож на толстую рыбу.

— Мужчине нужно быть храбрым, мисс.

Разговор был прерван появлением официанта, вежливо склонившим голову перед Девро.

— Смэш, слинг, джулеп <Смэш — коктейль с коньяком, Слинг — коктейль из джина, фруктов, воды и льда. Джулеп — мягкий коктейль со льдом.> , — монотонно перечислил он. — Что бы вы хотели?

Губы капитана Девро еще подергивались, отмечая пристальное внимание, которое девушка обратила на охотника за рабами, когда он взглянул на своих сотрапезников и остановил свой взгляд на Мередит, прежде чем обратиться к ее компаньонке.

— Мисс Фрейзер?

— Ничего… ничего, — с запинкой произнесла Опал. Увидев, с кем угодила за один стол, она лишилась речи.

Губы капитана стали подергиваться еще заметнее, когда он повернулся к Мередит.

— Мисс Ситон? — вежливо спросил он.

— Бокал шерри, пожалуйста, — любезно ответила она. Да, ей сейчас это было совершенно необходимо. Жаль, что нельзя было выпить стаканчик виски.

Улыбка капитана Девро стала шире, словно он догадался, о чем она думает, но его взгляд был по-прежнему отстраненным, настороженным.

Она разглядывала его, пока он опрашивал мужчин за столом. Она не могла вообразить никого, менее похожего на молодого банкира из Нового Орлеана.

У Бретта Девро были темно-каштановые волосы, светло-голубые глаза и приятные черты лица, тогда как волосы его брата были черны как вороново крыло, они были густы и выглядели так, словно изо всех сил сопротивлялись укрощению. Кое-где уже поблескивали серебряные нити, преждевременно, решила она, так как вряд ли ему было более тридцати шести лет. Вместо того чтобы старить его, седина придавала ему некую загадочность. В лице его не было мягкости, а жесткие морщины вокруг глаз и рта не согласовывались с улыбкой, часто трогающей его губы. Глубоко посаженные непроницаемые темно-синие глаза были обрамлены длинными черными ресницами и густыми темными бровями. У него был прямой крепкий нос и высокие скулы. Упрямый квадратный подбородок казался бы еще более угрожающим, не дели его надвое маленькая круглая ямочка, придававшая всему лицу лихой вид. А его рот…

Каким же был его рот? Обворожительным — так можно было сказать. Пугающим — и это можно было бы добавить. Не сами губы, красивые мужские губы, открывавшие зубы исключительной белизны, но движения, которые они совершали и которые — это она поняла инстинктивно — никоим образом не соотносились с его реальными мыслями. С мгновенной ясностью она осознала, что его улыбка была лишь неким орудием, которым он пользовался. Как и она сама пользовалась своей.

Но более подавляющим, чем совершенство его лица, было ощущение излучаемой им жесткой жизненной силы и опасности. Он сидел, лениво откинувшись, напротив ее, его руки в перчатках плавно двигались, а она размышляла о том, замечал ли кто-нибудь еще его внутреннее напряжение. Вероятно, нет. Значит, ее обучили быть наблюдательной. Обучили превосходные учителя.

Когда капитан Девро перестал расспрашивать своих гостей о том, какие напитки им подать, его глаза снова остановились на ней. Мередит кожей почувствовала его взгляд, ее как бы пронзило молнией. Она с трудом выдавила из себя нервное хихиканье.

— Этот большой старый пароход действительно принадлежит вам, капитан Девро? — спросила она, сопровождая вопрос самым восхищенным взглядом.

— Боюсь, что да, — ответил он, сложив губы в довольную улыбку, именно такую, какую она и ожидала. — Получен нечестным путем. Я выиграл его в покер.

— Целый пароход? В покер? Улыбка стала шире.

— Целый пароход, мисс Ситон.

— И вы сами им управляете?

— Есть человек, который это делает вместо меня, — сказал он. — Я предпочитаю играть в карты.

— О… — сказала она, как и подобало, удрученно. В том обществе, к которому она принадлежала, преуспевающий бизнесмен был выгодной партией, а вот игрок — нет, тем более профессионал.

От его глаз побежали морщины; впервые она увидела, как он по-настоящему может развеселиться, и Мередит почувствовала прилив радости оттого, что ее роль охотницы за выгодным мужем оказалась столь убедительной. Однако с этой радостью смешивалось странное разочарование.

Но почему? И почему она ощущала странное беспокойство в животе? Она опустила глаза. Ей не следует интересоваться таким человеком, как Квинн Девро, который азартными играми зарабатывал себе на жизнь, который шокировал Новый Орлеан своим дерзким поведением и, что более всего было неприятно, который пригласил к обеду охотников за беглыми рабами. Должно быть, он одобряет их деятельность, а может, и помогает им за процент с вознаграждения. Как он мог перемениться так сильно? Кажется, он совсем ее не помнит.

Он мягко, почти нежно смеялся.

— Видите ли, мисс Ситон, я в семье — белая ворона. Я особенно не забочусь о том, чтобы заработать себе на жизнь. Играть в покер — гораздо занятнее.

— Но ваш брат… — возразила она.

— Мой брат — глупец. Вы с ним знакомы, мисс Ситон?

Конечно, он знал ответ, но ему хотелось увидеть ее реакцию. Почему, он и сам не знал. Он не вполне понимал, почему его так интересует эта жеманная, глуповатая, разодетая дама. Возможно потому, что в детстве она была совсем другой — открытой, неиспорченной. Совершенно очевидно, что она и не помнит тот его визит. А потом, он слышал что-то о том, как она в детстве откуда-то упала. Возможно, это слегка повредило ее рассудок.

Кэм и его брат были правы. Если бы ее хорошо одеть и избавить от этого вечного хихиканья, она была бы если не красивой, то хорошенькой. Она была высокой и стройной, но из-за бантиков, оборочек и складочек на платье из тяжелого синего бархата она казалась неуклюжей, и, хотя ее волосы были роскошного золотого цвета, они были уложены в прическу, совершенно не подходящую к ее тонко очерченному лицу. Губки дулись или жеманно складывались, портя чудесный рисунок ее рта. Ее глаза были бы замечательны, если бы несли в себе хоть каплю живости или сообразительности. В их темно-карих глубинах мерцали золотые огоньки. Но сейчас они были совершенно пустыми, лишенными жизни и чувства.

Внезапно ему показалось, что он поймал в них отблеск чего-то другого, чего-то, похожего на настороженное внимание, но оно быстро промелькнуло и исчезло, и Квинн решил, что это ему показалось.

— Мисс Ситон? — окликнул он ее, не получив ответа на свой вопрос. — Вы знакомы с Бреттом?

— О, ну да. Такой прекрасный мужчина, — она захлебывалась от восторга. — И такой надежный. Он мой банкир, знаете, да? Ах, наверное нет. Конечно, он все время бранит меня из-за моих трат. — Внезапная злость захлестнула ее. Ей хотелось встряхнуть его, даже причинить ему боль за то, что он не помнит ту маленькую девочку. Как много значило тогда для нее его внимание, а для него, очевидно, вообще ничего. — Но, боюсь, он и вас не одобряет, капитан, — щебетала она. — Я хочу сказать… ну… — она нарочно остановилась, увидев, как внезапно похолодели его глаза.

Но он уже овладел собой.

— Да и я его не особенно одобряю, мисс Ситон. На мой вкус, он чересчур респектабельный. Я же никогда не претендовал быть чем-нибудь иным, кроме как мошенником высшего ранга. — Он сверлил ее взглядом, и она подумала, что ей следует быть осторожней. Он не был так туп, как ей показалось вначале, и как, она уже знала, тупы большинство надменных мужчин. А он действительно был надменным, все в нем говорило об этом.

Квинн повернулся к теннессийцу, показывая, что потерял к Мередит интерес.

— Сэр, расскажите мне о ваших лошадях. Как я понимаю, вы участвуете в скачках. Есть ли у вас лошадь, на которую вы рекомендуете поставить?

Все, что последовало за этим, напомнило Мередит все прочие обеды. Блюда появлялись одно за другим. Устрицы и мидии, ветчина, цыплята, курганы картофеля, плавающего в растопленном сливочном масле, бобы, горошек, свежее печенье. Потом последовал целый набор пирогов.

Разговор перешел на политику, и Мередит обратила внимание, что капитан Девро, казалось, совершенно устал от этого. Откинувшись на спинку стула с бокалом бренди в руках, он не принимал участия в разговоре, тогда как бизнесмен из Огайо и плантатор из Миссисипи горячо спорили о достоинствах распубликанца Джона Фремонта и демократа Джеймса Бьюкенена в свете грядущих выборов.

— Рабство расколет эту страну пополам, — сказал мистер Браун.

— Нет, если проклятые аболиционисты оставят нашу собственность в покое, — продолжил плантатор из Билокси.

— Никто не имеет права продавать живых людей, — возразил мистер Браун.

— Собственность, мистер Браун, собственность. И потому что они — ценная собственность, мы обращаемся с ними лучше, чем вы обращаетесь с наемными рабочими на ваших фабриках.

Мередит слушала вполуха. Все эти аргументы ей были известны. Она их слышала уже тысячу раз. Но она знала, что никакие аргументы не смогут заставить ее забыть крики Лизы. Она и по сей день слышала их. Чтобы игнорировать эти разговоры, требовалось железное самообладание. Потом она научилась просто не прислушиваться к большинству из них. Существующий порядок вещей словами не изменишь.

— Мисс Ситон?

В удивлении она подняла глаза. Она не услышала протяжного голоса капитана Девро.

— Боюсь, мы надоели вам и мисс Фрейзер с этими разговорами о политике.

— Ах, нет. Я так люблю слушать мужчин. Я не понимаю всего этого, но это так… так важно звучит.

Квинн прикрыл улыбку кончиками пальцев. Он и не представлял, что можно быть такой дурочкой. Этого Кэма мало убить за то, что тот возбудил в нем интерес к ней. Нет, лучше он приговорит Кэма провести вечер в обществе мисс Ситон.

Хотя он редко требовал от своих женщин многого, но сомневался сейчас, смог бы он вытерпеть такую пустышку. Даже если прошло двенадцать лет с тех пор, как он по-настоящему делил свою постель с женщиной.

Несмотря на репутацию распутника, которую он заслужил, в течение восьми лет у него не было возможности искать любовных приключений. А за четыре года, что прошли с его возвращения в Америку, у него были только быстрые, простые связи. И тем не менее, все они были сопряжены с опасностью. Он не мог позволить, чтобы женщина увидела или потрогала его спину или лодыжки, иначе бы возникли вопросы, на которые ему не хотелось отвечать. А были и еще более сложные причины, которые Девро вовсе не желал объяснять. Так что в тех немногих случаях, когда он позволял себе расслабиться, он проделывал все почти полностью одетым, и выбирал женщин, которые не задавали бы вопросов, а взамен просили бы очень мало.

— Капитан, разве вы не думаете?…

Теперь его можно было бы обвинить в невежливости, кисло подумал Квинн, пытаясь уделить внимание своим гостям.

Он вопросительно поднял бровь.

— … Что мы должны защищать свою собственность? — спросил один из охотников за рабами. — Например, ваш человек, тот, который разносил приглашения на обед… Должно быть, он сейчас дорого стоит… или он свободен?

Даже для охотника за беглыми рабами это был неуместный вопрос. Остальные за столом выглядели смущенными, но Квинн сделал вид, что ему просто неинтересно.

— Если точно, то две тысячи долларов. — Ответ был почти таким же безвкусным, как и вопрос.

— И вы рискуете брать его на Север?

— Есть же акт о беглых рабах, — сказал Квинн беззаботно. — А потом, он попробовал раз убежать. Больше он этого делать не будет.

Неприкрытая грубость его тона привела Мередит в дрожь. Она вспомнила, что тот человек хромал, и подумала: не результат ли это его попытки убежать? Глядя в холодные пустые глаза Девро, она вдруг почувствовала, что все возможно. Вся привязанность, которую она могла бы почувствовать к игроку, и даже память детства — все исчезло, и остался один озноб.

— Боюсь, мы причиняем страдания нашим дамам, — спокойно сказал Девро. — Я думаю, надо бы сменить тему.

Один из Кэрролов вспыхнул.

— Прошу прощения, мисс, — пробормотал он.

Это был Джон, вспомнила Мередит. Другого звали Тед. Она нарисует их портреты, как только вернется в свою каюту. Наброски можно будет послать Пастору возле Виксбурга, а он уже позаботится, чтобы их распространили по всей Подпольной железной дороге.

Она вздернула голову, словно ее испугали.

— Простите, я отвлеклась. Этот долгий вечер, и завораживающая политика… Моя бедная головка вместила так много нового… Если вы простите нас с тетушкой. Капитан Девро… и джентльмены…

Мередит поднялась, и тетушка последовала за ней со вздохом облегчения, а все мужчины встали, как один, бормоча им “до свидания”. Она кивнула, выражая признательность, и они покинули комнату, предоставив капитану Девро внимательно смотреть им вслед со странным блеском в глазах.

Он оглядел стол и понял, что никто не обратил внимания на последние слова этой женщины. Очевидно, он был единственным, кто осознал, что слово “джентльмены”, несмотря на присутствие за столом двух охотников за рабами, не распространялось именно на него, Квинна. ,

Он подумал немного, было ли это сделано намеренно, и решил, что нет. Мисс Ситон проявила себя как дама, не обладающая ни находчивостью, ни интеллектом, которые понадобились бы для того, чтобы придумать столь коварную колкость. Он решил, что это всего-навсего его воображение.

— Ну, а теперь, — сказал он, — не хочет ли кто-нибудь провести время за дружеской игрой в карты?

ГЛАВА 2

— Меня никогда в жизни так не унижали, — сказала тетушка Опал. — Эти люди! Представляешь, он их к столу пригласил! Я ни одного кусочка не смогла съесть.

На самом деле она проглотила гораздо больше, чем один кусочек, но Мередит удержалась от замечания.

— Это было весьма… в дурном вкусе, — согласилась она.

— Ив самом деле, дурной вкус, — раздраженно проговорила Опал. — Больше я за этим столом есть не буду. И тебе не позволю.

— А я и не собираюсь этого делать, — успокоила Мередит тетушку. — Я была так же шокирована, как и вы.

— Да? А по твоему голосу нельзя было об этом догадаться, когда ты с ними разговаривала так, словно они… словно они — благородные люди.

— Вспомните, тетушка, ведь Бретт Девро контролирует мой счет. Я не посмела быть невежливой.

— Хм…

— Уже все позади, — сказала Мередит. — Я пошлю Дафну в вашу комнату, чтобы она помогла вам раздеться.

— А эта девушка… Ты ведь ничего о ней не знаешь. Мередит вздохнула.

— Она, кажется, старательная.

— Я понимаю, но она почти белая. Вдруг она тоже убежит, как другие.

“Надеюсь”. Это слово было заперто внутри нее, но думать-то об этом она могла. Дафна, вдвоем с тем мужчиной, рабом капитана. Эта мысль вернула ее к Квинлану Девро, к его темному образу и язвительной улыбке. Как такой красивый человек может быть таким жестоким?

Но она уверила тетушку, что все будет в порядке, и проводила ее в спальню, примыкавшую к ее собственной. Несмотря на протесты пожилой женщины, Мередит всегда требовала две комнаты, заявляя, что уже то, что тетушка находится поблизости, является достаточной гарантией безопасности. Сейчас с Мередит в комнате была только Дафна, которая спала на кушетке.

Мередит нуждалась в уединении. Только в это время она могла расслабиться и подумать. Даже с Дафной ей надо быть начеку. Сейчас, пока Дафна была в распоряжении тетушки, она могла на очень короткое время остаться одна.

Открыв дверь в свою комнату, Мередит увидела, что девушка дожидалась ее. Тарелки с едой, которые Мередит оставила ей заранее, остались почти полными. Она по-прежнему ела, как маленькая птичка, едва клевала. Что бы Мередит ни делала, ей не удавалось вернуть Дафне аппетит. Она была такая маленькая, такая тоненькая. Дафна сделала порывистый книксен и бросилась в другую комнату исполнять просьбу Мередит.

Мередит глубоко вздохнула, наслаждаясь тишиной. Ей удалось самой расстегнуть свое тяжелое платье и надеть ночную сорочку и пеньюар. Затем она распустила волосы и стала расчесывать щеткой золотистые длинные пряди, а память вернула ее к странной сцене за столом.

Почему Квинн Девро был так дьявольски привлекателен? И столь загадочен? И опасен, напоминала она себе. Похоже, что он был действительно так жесток, как говорила о нем молва, и совершенно очевидно, в нем оставалось не много человеческих чувств, если вообще хоть что-то осталось. Что случилось за эти годы, что его так переменило? Что сделало его смеющиеся глаза такими скрытными?

Она вдруг пожалела, что не обращала внимания на слухи сопровождавшие скандал вокруг его имени. Некоторые говорили, что здесь замешан закон. Другие говорили, что женщина. Точно было известно только то, что капитан Девро исчез на много лет, а за это время его отец и старший брат умерли, ожидая возвращения блудного сына и брата.

В конце концов, что ей до этого? Через несколько дней она будет дома и, возможно, никогда больше не увидит этого человека. В будущем она сделает все, чтобы избежать встречи с “Лаки Леди”. Хватает и других пароходов.

Она быстро записала разговоры за столом и описала братьев Кэррол, потом скользнула в постель. Она притворилась спящей, когда вошла Дафна и расположилась на кушетке.

Но уснуть Мередит не могла. Она по-прежнему представляла себе невыразительные синие глаза капитана Девро и думала о том, какие страшные вещи они, должно быть, видели. И как ни старалась, она не могла избавиться от тяжелого, горького разочарования — серебряные доспехи ее рыцаря оказались ржавой жестянкой.

Мередит проснулась от собственного крика. Опять тот же кошмар.

“Мисс Мерри! Мисс Мерри! ” — ужас был таким же реальным, как и много лет назад. Но с каждым кошмаром крики звучали все громче, голос как бы тоже взрослел, пока не стал голосом женщины.

“Я должна помочь, — с отчаянием подумала Мередит. — Я обязана”. Она выбралась и опять стала падать, и крики крещендо росли в ее ушах.

— Мисс Мередит, мисс Мередит!

Она почувствовала, как ее встряхивают нежные руки, и голос был мягким, это уже не был беспомощный призыв, потрясавший ночную тишину. Постепенно сердце ее замедлило свой безумный галоп, и она открыла глаза.

— Над ней стояла Дафна, и масляный светильник отбрасывал косые тени на ее встревоженное лицо.

— С вами все в порядке, мисс Мередит?

Мередит в этом не была уверена. Ее мокрое от пота тело застыло в напряжении. Она приложила руку к щеке, ощутила влагу и поняла, что плачет.

Она болезненно сглотнула комок в горле и протянула Дафне руку, успокаивая ее.

— Это был просто… плохой сон. Уже все в порядке. Иди спать.

Дафна колебалась. Она провела со своей новой хозяйкой только три дня и до сих пор толком не знала, чего от нее ждут. Она была благодарна мисс Мередит за то, что та спасла ее от аукциона, но горький опыт научил ее не ожидать многого от своих хозяев. Однажды она поверила. Больше она не могла доверять.

Теперь она знала только одно. Послушание. И поэтому кивнула, вернулась на свою кушетку и улеглась, радуясь, что спит в такой уютной каюте, а не в закутках для рабов на самой нижней палубе, где размещались на ночь многие слуги. Там она провела время, когда на другом пароходе ее везли в Новый Орлеан на продажу. Мисс Мередит казалась достаточно милой, но Дафна знала, что зависит от любого каприза своей хозяйки. А о доме, которому теперь принадлежит, она совсем ничего не знала. Она дрожала от страха перед будущим, которое разверзло перед ней свою ужасающую пасть.

Мередит даже на расстоянии ощущала этот страх и всем сердцем хотела ее утешить. Она сделала к этому несколько попыток, но Дафна была очень недоверчива. Мередит придется всякий раз делать не больше одного шага.

Она подождала, пока не услышал а ровное дыхание Дафны и не поняла, что та спит. Тогда Мередит осторожно поднялась и бесшумно подошла к окну каюты. Уже близился рассвет. Глубокая чернота ночи рассеивалась, переходя в мягкий серый свет. Скоро и солнце покажется. Она знала, что ей больше не уснуть, и почувствовала потребность в одиночестве вдохнуть свежий утренний воздух и увидеть восход солнца.

Она расчесала волосы и не стала их убирать, натянула юбку и простое платье, не заботясь об остальном. Она решила что накинет плащ. Вряд ли кто-нибудь еще, кроме уставших членов экипажа, сможет увидеть ее в этот час.

Мередит задула светильник и тихо вышла. “Лаки Леди” казалась сейчас кораблем-призраком, пустым и молчаливым. Миновав несколько кают в узком проходе, она открыла дверь на палубу, наслаждаясь шепотом бриза.

Палуба была мокрой; должно быть, ночью шел дождь, хотя она ничего не слышала. Над головой было лишь несколько облаков, и те быстро исчезали. Был август, но воздух пах свежо и пьяняще. Не видя никого на палубе, Мередит скинула капюшон плаща, и ветер стал теребить волосы, а она смотрела на восток, встречая восходящее солнце. По обеим сторонам реки протянулись огромные дубы и первые лучи солнца засияли в каплях влаги на их листьях. Само небо омывалось бледно-золотым, а затем розовым светом, и вдруг она вскрикнула с благоговением, увидев появившуюся радугу; ее прелестные сочные цвета дразняще бежали к широкой реке. Эта радуга была почти так же прекрасна, как и та, что она запечатлела на полотне несколько месяцев назад; картину она отправила для продажи на Север.

Радуга Надежды. Привычный комок застрял в ее горле. Какое значение приобрели вдруг для нее эти слова! Она впервые услышал а их в Цинциннати много лет назад, когда навещала Салли Граймс, свою лучшую подругу по монастырской школе. Мередит тогда только закончила школу, и брат был весьма рад от нее избавиться. Он не был бы так рад, подумала она, немного развеселившись, если бы узнал, что бабушка и дедушка Салли тайно поддерживали аболиционистов, и Мередит тогда как раз присутствовала при зарождении Подпольной железной дороги.

В Огайо Мередит была на выступлении бывшего раба и прочла много рассказов бежавших рабов. Наиболее проникновенным было повествование Фредерика Дугласа, который сравнивал свободу с “радугой надежды”.

Внезапно в ее жизни появилась цель. Снедаемая воспоминаниями о Лизе и потребностью делать что-нибудь, Мередит принимала в этом все больше и больше участия, особенно после того, как достигла двадцати одного года и обнаружила, что у нее есть собственные деньги. Она не была проводником на Дороге, не укрывала и не сопровождала беглых рабов в их пути на Север, но зато ездила по плантациям, а ее занятия рисованием давали возможность бродить повсюду и свободно разговаривать с рабами. Когда она находила тех, у кого было желание и воля к побегу, то давала им деньги, компас и названия станций на Дороге. Некоторые пути шли по земле, некоторые — по реке, и беженцы переходили от одного проводника к другому, продвигаясь к Северу в основном через Кентукки, Индиану, Огайо и через озеро Эри — в Канаду. Мередит знала названия нескольких станций, но совсем немногих проводников. Для всей сети так было безопаснее.

Радуга стала гаснуть, а Мередит заметила движение на палубе. Она надвинула капюшон и неохотно вернулась в каюту — и в свою удушающую роль.

Квинн играл в покер до шести утра. Братья Кэррол давно ушли, проиграв почти все, что у них было. За столом оставались только коннозаводчик из Теннесси да еще один профессиональный игрок.

Квинн был непревзойденным игроком в покер, отчасти потому, что полностью контролировал выражение лица. Когда он блефовал, то позволял себе едва-едва заметную улыбку, и те, кто не играл с ним раньше, поднимали ставки и поигрывали. И еще — он знал человеческую натуру. Слабости партнера он просчитывал в первые секунды знакомства.

Несколько раз его обвиняли в шулерстве. Это ничуть не задевало его; он просто выпроваживал обвинявших его прочь с парохода. Он всегда отказывался от борьбы, чем, вкупе с отказом принимать участие в гонках пароходов, заслужил себе репутацию чуть ли не труса. И хотя это больно ударило по его самолюбию, задело его честь, зато еще больше укрепило мнение о нем как о человеке без принципов и ценностей, а ему только это и было нужно. Но в карты он всегда играл честно. Ему не было нужды мошенничать. Он был опытным игроком и всегда знал, когда госпожа Фортуна будет вместе с ним, а когда отвернется.

В этот раз она отвернулась от него рано поутру… после того, как ушли братья Кэррол. Теннессиец был очень счастливым человеком.

Квинн стряхнул с себя чувство потери. Он выигрывал гораздо чаще, чем проигрывал, а те, кто проиграл ему, пришли бы в ужас, если бы узнали, куда идет большая часть этих денег. Он мрачно улыбнулся от этой мысли. Как он все-таки устал. Прежде чем вернуться к себе в каюту на верхней палубе, он помедлил, радуясь свежему воздуху утра. Он только что проводил Джамисона, лоцмана; все было в порядке. Джамисон, угрюмый шотландец, фактически управлял пароходом, и это их обоих устраивало. Шотландец не нуждался, да и не хотел, чтобы владелец судна, который называл себя капитаном, вмешивался в его дела.

Квинн стоял у поручней красного дерева на верхней палубе и смотрел вниз. Вдруг его взгляд задержался на одинокой фигуре какой-то женщины. Был виден только ее силуэт на фоне золотистого восхода, спина ее была закрыта спутанными завитками прядей золотых волос. Она повернула голову туда, где была радуга, щека ее порозовела от ветра.

На ней был плащ, скрывавший фигуру, но он не мог спрятать грацию и достоинство, с которыми она двигалась. Он заметил, что она поворачивается в его сторону, и отпрянул назад, не желая быть замеченным. Когда он выглянул снова, она, спрятав волосы под капюшон, уже убегала с палубы.

Он был поражен. Неподвижно стоявшая у перил, она выглядела как богиня. Он не мог вспомнить, был ли когда-нибудь так потрясен видом женщины. Особенно с тех пор, как затаил глубокое недоверие к большинству из них; в конце концов, из-за одной из их племени ему пришлось провести восемь лет в цепях. Из-за женщины, а также из-за его собственной глупости и надменной самонадеянности.

В тюрьме его высокомерие было сломлено. И он надеялся, что наконец научился избегать глупостей. Он настороженно относился к женщинам.

Его мысли вернулись к женщине на нижней палубе. Он лишь мельком увидел ее профиль, и некоторое время раздумывал, кто бы это мог быть. Он мысленно пробежал по списку пассажиров, но среди них было совсем немного женщин, а молодых и привлекательных и вовсе не было. Оставалась только вызвавшая разочарование мисс Ситон.

Ситон! Черт возьми, как он мог быть столь ненаблюдательным? Ведь это у нее были светлые волосы, хотя он и представить себе не мог, чтобы они имели такой сияющий золотой цвет. Возможно потому, что он-то видел их уложенными в смешную кучку детских кудряшек. Да и цвет ее лица не был таким свежим, но при помощи пудры еще и не то можно сделать. А это дурацкое платье. Под ним можно спрятать самую грациозную фигуру.

Но почему? Зачем женщине нарочно делать себя хуже? И почему женщина, которая казалась такой пустой, поднимается на рассвете, чтобы полюбоваться восходом солнца?

Все это не поддавалось никакому разумному объяснению, а Квинн Девро вещам, не имевшим разумного объяснения, не доверял. Особенно, когда дело касалось жизни и смерти, и его жизни и смерти не в последнюю очередь.

Чертыхаясь, он отправился к себе. На несколько следующих дней он сделает мисс Мередит своим основным занятием.

Куда бы ни шла Мередит, она знала, что капитан Девро окажется неподалеку.

Слава богу, через три дня она будет дома. Впервые дом казался убежищем, убежищем от проницательного взгляда капитана, его едкого языка и проклятой кривой улыбки.

Она думала, что если не внушила отвращение, то хотя бы обескуражила его в тот вечер. Но на следующий день к полудню они с тетушкой опять получили приглашение на обед. Она вежливо отказалась, заявив, что они обе устали и собираются отобедать в каюте.

На следующее утро, когда они вошли в кают-компанию позавтракать, он приветствовал их и спросил, не присоединятся ли они к нему. Было бы невежливо отказаться.

К удивлению Мередит, тетушка Опал быстро сдалась под напором обаяния капитана. Было ясно, что тетушка уже позабыла оскорбление, нанесенное в первый вечер, и цвела под восхищенным взглядом Квинлана Девро.

Черт его возьми. Что ему нужно?

А он вообще-то полностью игнорировал ее. И она с удивлением обнаружила, что это ее раздражало до крайности. Почему, во имя Неба, ее должно это волновать? Совсем не должно. Но волновало.

Ей хотелось, чтобы он исчез.

Но он обращал на нее взгляд темно-синих глаз, и она чувствовала себя так, словно ее приглашали в некий интимный лабиринт, войдя в который она бы потерялась.

Все это было смехотворно. Она резко отказалась от приглашения на обед, ссылаясь на возобновившуюся головную боль.

Квинн поднял лихую бровь, ясно показывая, что не совсем ей поверил, но что понял, какое волнение охватило ее всю, и что оно вертелось в ней, как танцующий дервиш.

Но он поклонился, отвесив слишком преувеличенный, по мнению Мередит, поклон.

— Наверное, плохо спали, мисс Ситон? — спросил он озабоченно. Ей захотелось пощечиной стереть самодовольную улыбку с этого лица, а по спине побежала дрожь страха.

Может быть, он видел ее в то утро? Но нет, успокоила она себя. Она была очень осторожна и никого не заметила. Просто ему доставляет удовольствие выставлять напоказ свои дурные манеры, играя с ней, как кот с мышью. Игрок, негодяй, развратник. Ей просто не повезло, что она оказалась единственной заинтересовавшей его женщиной на борту Мередит выразительно надула губки.

— Возможно, это из-за компании… Нет никого… ну, равного мне по положению. Ах, простите, капитан, кроме вас, конечно, — прибавила она, поймав тетушкин укоризненный взгляд. Во всяком случае, она немного засомневалась, заполнив Квинном этот прискорбный для цивилизации пробел.

— Мои извинения, — вежливо ответил он. — Посмотрю, не сможем ли мы исправить положение на ближайшей остановке, найдя немного побольше… как вы сказали? вашего положения?

— Это будет наиболее подходящим, — жеманно сказала она, — и занятным.

Он усмехнулся.

— Я больше всего стремлюсь к тому, чтобы пассажирам было… занятно, мисс Ситон. — С этим он вернулся на свое место, а Мередит, надеясь, что он понял это тонкое оскорбление, убежала, чтобы не сказать опять что-нибудь неподходящее. Она не могла понять, почему он так сильно ее притягивал и почему все время провоцировал ее на то, чтобы она говорила ему злые, насмешливые слова.

В этот вечер, опять сказавшись больной, Мередит осталась в каюте и отправила Дафну на палубу подышать свежим воздухом. Она достала свой альбом для рисования и нарисовала братьев Кэррол, а затем, к собственному удивлению, обнаружила, что набрасывает портрет Квинна Девро. Она сделала два рисунка. Один был Квинн в двадцать один год, его пришлось рисовать по памяти. Когда на ее рисунке появилось красивое молодое лицо с яркими глазами и теплой улыбкой, она удивилась, как сильно идеализировала его. Затем она нарисовала человека, которого видела прошлым вечером, — резкие морщины вокруг глаз и рта, циничная улыбка и настороженность в глазах. Почему, Господи, она так одержима им? Неумело чертыхнувшись, она потянулась, чтобы смять лист. Но что-то остановило ее. Вместо этого она спрятала этот рисунок вместе с портретами братьев Кэррол на самое дно сундука. Ее мысли опять побежали по тому же ненужному руслу. Хотя он стал человеком, в котором она все презирала, ей по-прежнему мешали детские образы, и она не совсем могла уравновесить старого и нового Девро. Она не понимала те беззаботные жестокие слова, которые он сказал о своем рабе. Она своими глазами видела доказательство его жестокости. Когда на одной из остановок принимали груз на борт, тот раб помогал поднимать тюки и был без рубашки. Она увидела глубокие шрамы на его спине и опять обратила внимание на то, что он хромает. Из слов капитана Девро, сказанных тогда за столом, она поняла, что именно он за это в ответе.

Но даже если бы у капитана не было списка грехов, достаточно длинного и для самого дьявола, говорила себе Мередит, она не будет им интересоваться. Ей ни к чему были представители мужского племени. Она видела, как ее отец и брат заводят себе женщин — баб, как они говорили, — ничуть не заботясь о чувствах или о последствиях. И никто из “джентльменов”, которых она встречала, не обнаруживал лучших свойств характера. За ней ухаживали, просили ее руки, но она подозревала, что эти предложения направлены, скорее, на ее состояние, а не на обаяние.

Она собиралась никогда не выходить замуж, и, спасибо дедушке, у нее никогда не будет в этом необходимости. Никто не будет контролировать ее жизнь, ее мысли и дела, как ее брат полностью контролировал свою жену. Она отвечала только за себя, так оно будет и впредь.

Что ж тогда Девро так досаждает ей?

ГЛАВА 3

Дафна нерешительно вышла на открытую палубу и стала отыскивать место в тени, где можно было бы спрятаться, не вызывая подозрений. Наступил вечер, и на воде появилась рябь от теплого бриза. Дафна посмотрела вдаль — длинная лента реки простиралась так далеко, насколько хватал глаз. Река была так свободна!

Узел, завязавший ее душу, когда умер старый хозяин, затянулся еще туже. С тех пор как ее продали, забрав из родного дома, она все время чувствовала страх. Даже не страх, а ужас. Она внезапно осознала, что совершенно беспомощна.

Ее детство было счастливым, поняла она сейчас. Дафна ничего не знала о своих родителях, ее воспитала вместе с другими детьми рабов женщина, которую все звали бабулей. В детстве Дафна носила воду тем, кто работал на полях; позднее ее обучили всему, что должна уметь горничная, и она стала прислуживать одной из дочерей в семье хозяина.

Несмотря на жару, Дафна дрожала. Она не знала, с чем встретится на новой плантации, хотя ее хозяйка казалась достаточно милой. Но каким окажется хозяин? Она поняла, что у нее не было выбора. С самого раннего детства она была приучена безропотно принять жребий, который выпал ей в жизни, повиноваться. Она была рождена, чтобы обслуживать других, и, не зная ничего другого, приняла эту науку. В течение девяти лет она старательно служила своей молодой капризной хозяйке, благодаря Бога, что не работает в поле и что хозяин дома — набожный человек, который обращался со своими рабами хотя и сурово, но справедливо. Беглецов, бездельников, смутьянов не наказывали, а продавали, и одна угроза продажи заставляла большинство людей хорошо работать и держала их в послушании. Были хозяева гораздо хуже, и все это знали.

Так что, даже не будучи особенно довольной, Дафна считала, что ей везет, пока несколько недель тому назад не умер хозяин, а семья не выяснила, что они почти разорены. Плантация была продана соседу, который планировал объединить поля. Ему не нужны были лишние домашние слуги, и всех их продали.

Она никогда не забудет, как приехал за ними торговец рабами. Женщин посадили в два фургона, а мужчин, многие из которых всю жизнь провели на этой плантации, заковали в кандалы и приковали к длинной цепи, присоединенной к фургону. На ночь женщин тоже заковали в цепи, и Дафна до сих пор чувствовала жалящий холод металла… и обессиливающий страх.

— Прячешься?

Она подпрыгнула от глубокого, как раскат грома, голоса и ощутила на своей руке ладонь, от которой исходило странное чувство защищенности.

Она осторожно, медленно подняла глаза. Перед ней стоял человек, который несколько раз приносил приглашение ее госпоже. Пока она поднимала взгляд, чтобы увидеть его лицо, у нее чуть не заболела шея. Он был очень высокий. А грудь, обтянутая рубашкой, была такой широкой, что из-за нее почти ничего не было видно.

Он с удовольствием смотрел на нее, и ее сердце почти перестало биться, когда она заметила нежное выражение на его лице.

— Нет… я… — Дафна не знала, что сказать. Из-за своих размеров он мог бы казаться пугающим, но сейчас его глаза и улыбка излучали дружелюбие.

— Не бойся, — сказал он, словно прочитав ее мысли, — я не сделаю ничего плохого.

— Я знаю, — ответила она, удивляясь, как легко это у нее вышло. Она всегда неуютно чувствовала себя с мужчинами. Слуги-мужчины в доме были много старше ее, все они имели своих женщин, а из тех, кто работал на полях, ее никто не привлекал, да она и не хотела ничего. И не от застенчивости, а просто от нежелания давать жизнь новым рабам.

Но ей было лет семнадцать, когда стал хозяин подталкивать ее к тому, чтобы она нашла себе пару именно с этой целью. Когда ее везли в Новый Орлеан на продажу, Дафна поняла, что ей больше не удастся увильнуть. Потом, почти как ангел, появилась мисс Мередит. Но когда они приедут в дом мисс Мередит?.. Эта мысль камнем лежала на ее душе.

— А где мисс Ситон?

— Отдыхает, — сказала она, а потом добавила, как бы защищаясь: — Она разрешила мне выйти сюда.

Он кивнул и отвернулся от девушки, чтобы посмотреть на реку. Она никогда не переставала зачаровывать его, эта дорога к свободе. Хотя у него самого не было надобности ей пользоваться, он помогал другим, ведя их по этому пути.

Кэм искоса бросил взгляд на девушку. Она была маленькой, напуганной и такой хорошенькой. Когда капитан попросил его подружиться с этой девушкой, Кэм уже знал, что это будет нетрудно. Она привлекла его взгляд и симпатию с того самого момента, как он ее увидел. Может быть, они с капитаном смогут ее купить. А как раз сейчас капитан попросил его как можно больше выяснить о Мередит Ситон, хотя сам он не совсем понимал, зачем капитану это нужно. Казалось, в ней мало что было необычным, да она и не была во вкусе капитана.

Но если бы капитан попросил его даже полететь, он бы в лепешку разбился, но так или иначе выполнил бы его просьбу.

— Меня зовут Кэм, — сказал он по-прежнему мягким голосом. — А тебя как?

— Дафна, — прошептала она; ее сердце забилось быстрее.

— Дафна, — повторил он, ему понравился звук ее имени. Он почувствовал, как нежность пробирается в него и занимает уголки, в которых ее никогда раньше не было. Он так долго прожил в ненависти, что из последних трех лет большая часть времени ушла только на то, чтобы понять, что существует что-то еще.

— Ты давно у мисс Ситон?

— Всего несколько дней, — все так же тихо ответила она. Он вопросительно посмотрел на нее, и взгляд его был столь напряженным, что она поняла — у нее нет другого выбора, кроме как продолжать.

— Она… купила меня в Новом Орлеане. — Дафне трудно было произнести это слово. Живя на плантации Данхэм, она никогда особенно не задумывалась о том, каково это — быть продаваемой и покупаемой. Она просто принадлежала тому месту. Но последние недели — цепи, грязная тюрьма для рабов, перспектива аукциона — открыли ей весь ужас ее положения.

Кэм увидел безнадежную тоску в ее глазах, и его рука протянулась к ней. Господи, он тоже знал это чувство. Только он боролся против него, тогда как она, совершенно очевидно, — нет. Он подошел к ней ближе, желая защитить ее.

— Она… хорошо к тебе относится? — было непросто задать этот вопрос, но Квинну необходимо было это знать. И ему, Кэму, тоже было необходимо.

— Кажется, она добрая, — сказала Дафна. В ее хозяйке было много загадочного, и это заставляло ее держаться настороже.

— Куда ты едешь?

— На какую-то плантацию возле Виксбурга. Больше ничего не знаю, — ответила Дафна, опять почувствовав страх перед неизвестным, и на ее глаза навернулись слезы. Она отвернулась, потому что не хотела… чтобы Кэм… их увидел. Она видела его спину. Она знала, что он испытал гораздо больше, чем она, и она почувствовала себя ужасно слабой и трусливой из-за того, что расплакалась.

Она ощутила мягкое прикосновение и отодвинулась, испугавшись его.

Гигант Кэм осторожно убрал свою руку и молча и неподвижно стоял возле нее.

Дафна попятилась еще дальше в тень.

— Мне надо идти, — сказала она, и ее лицо стало замкнутым.

— Дафна, — сказал он голосом, который опять звучал как далекий гром, приглушенно, но угрожающе, как представилось ее воспаленному воображению.

— Мне надо идти, — повторила она и нырнула под руку, которая была преградой на ее пути. Она так поспешно вышла, что может показаться, что за ней гонятся все привидения мира.

— Она у мисс Ситон только несколько дней, — доложил Кэм Квинну, который расположился в кресле напротив него, уютно поместив ноги на стул.

— Она ничего не сказала?

— Только что она “похоже добрая”, — фыркнул Кэм. — Видно, что она слишком запугана, чтобы о чем-нибудь толком рассказать.

— О мисс Ситон?

— Нет, — медленно сказал Кэм. — Не думаю. Просто обо всем, что с ней случилось.

В черных глазах Кэма стояла боль, которой Квинн давно уже не видел. Он взял Кэма за руку, и его губы сжались в молчаливом сочувствии.

— У меня есть кое-какие деньги, — медленно сказал Кэм. — Может, вы ее купите, капитан?

— Квинн, черт возьми. Когда мы одни, я Квинн. Кэм медленно покачал головой.

— Тогда в другой раз я смогу сделать ошибку, о. — Ты? — с недоверием сказал Квинн. к Кэм пожал плечами и улыбнулся.

— Вы для меня всегда будете капитаном.

— Ну так не забудь об этом, — сказал Квинн, улыбкой опровергая значение своих слов. — А эта девушка?

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Плевать, сколько это будет стоить. Если моих денег не Хватит, я вам потом верну.

— Только не говори мне, что ты влюбился.

— Нет, я… она просто чертовски всем напугана. Голос Квинна смягчился.

— Я поговорю с мисс Ситон. — Его губы изогнулись в усмешке. — Она, наверное, очень хорошенькая.

Кэм застыл. У него мелькнула мысль — привыкнет ли он когда-нибудь к едким замечаниям Квинна. По опыту он знал, что внимание белого мужчины к черной женщине всегда означало насилие. Но ведь это был капитан, человек, который вернул его к жизни…

— Да, — медленно сказал он, — хорошенькая.

Квинн смотрел Кэму в глаза и знал, о чем тот думает. На мгновение ему стало грустно оттого, что и через три года Кэм не мог сразу ему поверить. Но ведь у Кэма вся жизнь ушла на то, чтобы вырастить в себе недоверие и подозрительность. Он положил руку Кэму на плечо.

— Ей богу, мы ее получим.

— А если она откажется продать?

Квинн знал, что Кэм имел в виду Мередит Ситон. Но зачем отклонять выгодное предложение?

— Не откажется, — ответил он достаточно уверенно. Весь день он думал о ней и пришел к выводу, что она была действительно такой, какой казалась. Если это она была в то утро на палубе, значит, из-за тумана, радуги и его собственной усталости она показалась ему тем, чем на самом деле не была. Он поговорит с ней сегодня вечером и предложит за Дафну такую цену, что мисс Ситон не сможет отказаться.

Устав от своей комнаты, Мередит отважилась выйти на палубу, решив, что Девро, наверное, уже в постели. Неужели этот проклятый капитан никогда не спит? Кажется, когда бы она не появилась, он всегда оказывается рядом: завтрак, обед, ужин. Всякий раз ей казалось, что его глаза сверлят ее, выискивая секреты, но никогда не раскрывая себя. Его глаза всегда были одинаковыми, только временами становились чуть уже. Губы часто меняли выражение, но передавали всегда одно и то же: любопытство, самодовольство, насмешку, издевку.

Она часто думала о его портретах, которые она написала: о тепле, которое излучало молодое лицо, и о холодном выражении того, кто повзрослел. Неужели ребенок так заблуждался? Ей хотелось выяснить это, может быть, снова поговорить с ним, но в ней самой происходило что-то ужасное. Он обращался с ней, как никто и никогда. Из-за него она становилась слабой, все внутри превращалось в желе, тогда как вообще-то ничего подобного с ней не случалось. Раньше она не была трусливой. Она убеждала себя, что это была только предосторожность. Он заставлял ее вести себя так, как она и не подозревала раньше, что может, так, как совершенно не подобало той Мередит, которую она так старательно создавала.

Но будь она проклята, если позволит ему заставить ее прятаться. Она ни от кого не будет прятаться.

День был чудесным, небо ярко голубым, трава и деревья — того густого насыщенного зеленого цвета, который появляется только к концу лета. Вода была серебристой, ни сколько не грязной, колеса парохода, казалось, наигрывали мягкую музыку.

— Мирная картина, не так ли?

Голос, его голос ворвался в ее сознание, и покой, который она ощущала в душе, обернулся жестоким смятением.

— Была, — возразила она, медленно, почти против воли, поворачиваясь к нему.

Он небрежно опирался о поручни. Его худощавое тело было облачено в безукоризненно сшитый черный костюм, который, как она уже догадывалась, служил ему чем-то вроде знака отличия. Или способа выделиться, как и перчатки, которые, казалось, он никогда не снимал. Или это удовлетворяло его тщеславие. Он, видимо, знает, что чертовски красив в одежде этого цвета, что это делает его глаза ошеломляюще синими, а волосы — невероятно черными. С другой стороны, белизна его рубашки контрастировала с темной бронзой лица. Казалось, его позабавил ее резкий ответ и недвусмысленное предложение удалиться

— Ну, мисс Ситон, разделенное удовольствие — удовольствие вдвойне.

— От старых деревьев? — спросила она надменно.

— Я помню, — сказал он медленно, — одно старое дерево, которое вам очень нравилось.

В груди у Мередит заныло, ее рука стиснула перила. Значит он помнит. Но почему он сейчас говорит об этом? Почему раньше не упомянул? Ловушка? Какое-нибудь его очередное развлечение?

Она позволила своим глазам заморгать.

— Ах, капитан, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Мы однажды встречались, давным-давно, когда вы были еще ребенком. Восхитительным ребенком, насколько я помню.

— А я не помню, — сказала она. — Я однажды упала. — Ее губы произносили ложь достаточно легко. Она надеялась, что и глаза тоже. — А вы, капитан, тоже были восхитительны?

Он усмехнулся, но, как всегда, в этом принимали участие только его губы. А глаза его стали даже настороженными. Интересно почему, подумала она.

— Надеюсь. Стараюсь надеяться.

Она не могла удержаться и не поднять вопросительно бровь и услышала, как он рассмеялся. Осторожно, Мередит, сказала она себе. Глупо было такое говорить. Неразумно приободрять его любым способом. Он не такой, как другие. У нее было ощущение, что он схватывает каждый нюанс и хорошо понимает, что он означает. “Будь очень, очень осторожна”. Он — брат Бретта. Он — рабовладелец. Он водится с охотниками за беглыми рабами. Но он так привлекательно смеялся — глубоко и звучно. Совсем так, как она помнила, он смеялся тогда.

Но ведь он изменился, сказала она себе.

Она выпрямила спину, надеясь, что это укрепит ее сопротивление его коварному обаянию.

— Может, вам надо еще постараться, капитан? — сказала она едко, несмотря на свои усилия произнести эти слова легко, доброжелательно, даже кокетливо.

— Вы действительно думаете, что надо? — И она поняла, что он смеется над ней, даже в тот момент, когда внимательно смотрит ей в глаза.

— Совершенно верно, — ответила она, ее опять вывела из себя его насмешливая подначка и злость на самое себя. Ей захотелось стереть с его лица улыбку. — Обаяние игрока не более ценно, чем золото дурака.

— Глубокое замечание, мисс Мередит, — ответил он. — Я приму его близко к сердцу.

Если оно у тебя есть, хотела она сказать, но она и так уже далеко зашла… Меньше всего ей хотелось, чтобы он счел ее едкое замечание глубоким, пусть даже и сказал это только в насмешку. И все равно в его глазах светился огонек интереса.

Ее спасло появление тетушки Опал, которая без всякого смущения стала строить глазки капитану. Мередит поспешила проститься.

— Важные дела, мисс Мередит? — вежливо спросил Квинн. Мередит, с трудом удерживаясь от очередной колкости, которую ей хотелось бросить ему, тихо рассмеялась.

— Конечно, капитан. Я должна выбрать платье к нашему завтрашнему прибытию в Виксбург, а Дафна попробует сделать мне новую прическу.

Дафна! Черт побери, подумал Квинн, это была хорошая возможность упомянуть о девушке, но Мередит была уже в дверях, оставив его с Опал.

Он обернулся к ней с самой чарующей из своих улыбок.

— Надеюсь, вы с племянницей присоединитесь ко мне за обедом сегодня вечером.

— Я была бы очень рада, — сказала Опал. — Я спрошу Мередит.

Он грациозно поклонился.

— Тогда в восемь.

Было ли это трусостью или нет, но Мередит не собиралась обедать с этим мерзавцем. Он бросал ей вызов, и ей хотелось ответить ему тем же оружием, встретить колкость — колкостью, а насмешку — насмешкой, но она не могла себе этого позволить. Он обладал угрожающей способностью проникать под ее защитную оболочку, разбивая ее на куски. Если бы все замыкалось на ней, она могла бы рискнуть, но надо было думать о Лизе. И о Подпольной железной дороге и о людях, которым она может помочь.

Она отговорилась слабостью и плохим аппетитом, ненавидя себя за отступление, но зная, что это был единственно верный путь. Она была рада, что завтра они уже приедут в Виксбург. Она радовалась и печалилась. Ей хотелось понять, почему она ощущает какое-то смешное чувство потери.

Тетушка решила принять приглашение, несмотря на отказ племянницы и острое замечание насчет дружбы с игроком. Мнение Опал о капитане Девро претерпело огромные изменения под воздействием его непередаваемого обаяния. Он происходит из такой хорошей семьи, заявила она. И он совершенно очарователен, даже несмотря на то, что он игрок. Многие джентльмены, оправдывала она его, играют в карты.

Мередит все это совершенно надоело. Девро был бессовестным рабовладельцем, и даже его обаяние не могло зачеркнуть этот факт, твердила она себе.

Тетушка Опал отправилась на обед, а Мередит съела кое-что из того, что принесли ей по заказу в каюту. Затем она отправила Дафну позаботиться об одежде Опал, ведь на следующий день они будут уже на месте. Но это был лишь предлог. Больше всего ей хотелось на несколько минут подняться на палубу. Она знала, что все будут за столом, и она пройдет на корму парохода, подальше от окон и веселящихся за обедом пассажиров, подальше от гнусной улыбки капитана.

Ее кудряшки-сосиски по-прежнему украшали голову, а платье было такое же ужасное, как и все остальные. Она чуть улыбнулась, вспомнив, как старалась Дафна сделать ее прическу такой безвкусной.

— Может, — неуверенно сказала Дафна, — вам уложить волосы по-другому?

Сердце Мередит было тронуто. Мередит женщина хотела сказать “да”, Мередит притворщица вынуждена была сказать “нет”.

— Мне так нравится, — сказала она капризно, но ее голос смягчился, когда она приметила удивление Дафны. Ей бы очень хотелось довериться этой девушке, но Дафна у нее совсем недавно и всего боится. Пройдет много времени, возможно несколько месяцев, прежде чем Дафна начнет ей доверять. А она не сможет ничего сделать, пока не будет доверия.

Мередит накинула плащ. В такую погоду он не был нужен, но в нем она чувствовала себя отчасти невидимой. Как и в то утро, она выскользнула из двери и отправилась на корму.

Мередит не знала, как долго она простояла там, глядя на бурлящую воду. Своим взглядом, взглядом художника, она оценивала узоры, в которые складывались вспененные струи. Завтра она будет дома. Конечно, там ее ждет относительный покой, но совсем мало удовольствия. Ее брат опять начнет донимать ее с замужеством, а она и ее невестка, которая всегда держит губы поджатыми, будут обмениваться неискренними любезностями.

— Ваша тетушка сказала, что вы нездоровы! Я пришел предложить свою помощь; может быть, мой повар приготовит для вас какой-нибудь бульон?

От голоса, мягкого и густого, как текущий мед, ее сердце заволновалось, как вода за кормой.

Пропади пропадом ее тетушка! Она же велела ей просто сказать, что она устала.

— Мне нужно немного свежего воздуха, — сказала она, оправдываясь, но не поворачиваясь к нему лицом.

— А я подумал, может быть, вы избегаете меня.

— О капитан, какое самомнение. Зачем, во имя Неба, я должна об этом беспокоиться?

— Черт меня возьми, если я знаю, — в его голосе слышалось озорство.

Мередит не решилась взглянуть на него, так как знала, что увидит кривую усмешку и вопросительно поднятую бровь.

Но долго прятаться она тоже не могла. Рука в перчатке, сильные настойчивые пальцы взяли ее за подбородок и поворачивали ее лицо до тех пор, пока она против своей воли не заглянула в бездонные глаза цвета индиго.

Мередит вывернулась из его рук.

— Вы забываетесь, капитан, — гневно сказала она.

— Я решил, что это мой долг как джентльмена удостовериться, что с вами все в порядке.

Ударение на слове “джентльмен” лишило ее слов. Значит, тогда вечером он понял ее намек. Она нервно облизала губы. Его голос стал преувеличенно протяжным, словно он соблазнял ее. Но, Боже мой, он же может и дикого зверя заставить есть с его руки.

— Считайте, что вы хорошо выполнили свой долг, — наконец выпалила она, пытаясь стряхнуть чары, которыми он ее опутывал.

— А у меня была другая цель, — сказал он мягко. Мередит обернулась и посмотрела на него.

— И что бы это могло быть?

— Я хочу купить вашу служанку.

Ничего из всего, что он сказал, не удивило бы ее больше. Как будто она вообще кого-нибудь продаст, особенно ему Она видела, как он обращался со своим собственным слугой. А зачем ему нужна такая хорошенькая девушка, как Дафна? Может быть только одна причина. Ее затопило невыносимое отвращение. Отвращение и горькое разочарование, сравнимое лишь с ударом в живот.

— Нет, — только и сказала она.

— Я дам хорошую цену.

В горле Мередит встал комок, появление которого ей хотелось бы скрыть. Она уже выяснила, что он мерзавец, игрок, подлец, но такого она не ожидала. Вспышка гнева, однако, не вязалась бы с той Мередит Ситон, которую он знал.

— Оля-ля, капитан, Дафна — единственная девушка, которой удалось хорошо укладывать мои волосы, — она хихикнула, потрогав одну из своих чудовищных кудряшек, и опустила ресницы. — Я просто не могу ее продать.

Она увидела, как Девро окинул взглядом ее кудряшки-сосиски и поморщился, и почувствовала, как в ней смешиваются удовольствие и сожаление. Пока она удивлялась этому, он придвинулся ближе, и она ощутила крепкий запах сандала и лавра.

Она попятилась. Девро заметил ее движение. Последние розовые отблески заката осветили ее румяные щеки. Она не потрудилась наложить слой краски, который обычно накладывала, выходя к обеду или просто на палубу, и ее кожа сейчас приобрела жемчужный оттенок. Ее глаза, темно-карие глаза с золотыми огоньками, были задумчивы и даже сердиты, а не пусты, как обычно. Он еще раз посмотрел на ее волосы и удивился, как могла эта путаница быть той самой густой волной, которую он видел тогда, на восходе солнца, несколько дней назад. Не задумываясь, он протянул руку к крепко закрученному завитку и вытащил одну из шпилек, позволив длинной шелковистой золотой пряди упасть на ее лицо.

— Она к вам жестоко несправедлива, — медленно сказал он. — Вам обязательно надо ее продать. — Рука Девро в перчатке дотронулась до ее щеки и даже сквозь лайку Мередит почувствовала жар, словно ее обожгли. Она не могла двинуться, загипнотизированная его голосом, его близостью, его прикосновением. Его испорченностью.

Но Мередит призвала на помощь все свое самообладание, которому научилась за прошедшие годы, и, выпрямившись, оторвала свой взгляд от взгляда Квинна. Резкий звук, казалось, отозвался эхом в вечерней тишине.

Она ждала, что Девро отступит, но он этого не сделал, так же, как не признал удара. Вместо этого его лицо приблизилось, а руки приперли ее к стене. Она чувствовала себя, как кролик, пойманный в силки, в то время как его губы придвигались все ближе с совершенно ужасным намерением. Она отчаянно пыталась вырваться, но он крепко держал ее, прижимая всем телом, а ее собственное тело отвечало на это весьма странным образом.

— Нет, — вскрикнула она.

— Да, — сказал он безжалостно. Его глаза впивались в нее, но по-прежнему оставались совершенно непроницаемыми. Его рот коснулся ее губ, медленно, изучающе, и Мередит, пытаясь оставаться холодной и неподвижной, почувствовала пламя, занявшееся в глубине ее тела.

Его губы пробовали, и дразнили, и требовали; в то время как одна рука обнимала ее, другая распускала ее волосы, освобождая их от шпилек, державших их в извращенной прическе.

В его поцелуях не было нежности. Они были ищущими, жестокими, требовательными, а жизнь не подготовила Мередит ни к поцелуям, ни к чувствам, которые вызывали его прикосновения.

Поцелуй углубился, и его губы стали чуть мягче, стремясь проникнуть в ее рот. А затем внутрь ее рта скользнул язык, назойливый, ищущий, возбуждающий. Против своей воли Мередит отвечала самым простым и инстинктивным способом, ее язык начал двигаться, пытаясь извлечь наиболее сильные изысканные ощущения, хотя она даже и не понимала, как ее тело реагирует. В ее теле поселилось нечто новое, возбуждающее и пугающее, и в этом не было самообладания, в котором преуспела Мередит.

Наконец он оторвался от нее, его глаза в сгустившихся сумерках вечера казались почти черными. На его лице было вопросительное выражение, так как он увидел всполохи пламени в ее глазах, ранее лишенных всякой страсти, и почувствовал, что ее тело так неожиданно ответило на его поцелуй. “Кто вы? ” — хотелось ему спросить, но перед ним стояло нечто, очень напоминающее деревянную фигуру с растрепанными волосами.

“У него такие глаза, какие должны быть у дьявола”, — подумала Мередит. Они были черны почти полуночной чернотой. Какие-то призраки населили их. Раньше она этого не видела, но сейчас они как бы просвечивали сквозь плотный занавес. Она почувствовала, что дрожит, и возненавидела себя за слабость, из-за которой все и случилось. Он был ее врагом. Она поняла это с той самой минуты, как увидела его тогда. И все же в глубине ее души было нечто, что изо всех сил тянулось к нему. Какой же ужасный изъян в ней сделал все происшедшее возможным?

— Как вы посмели? — наконец, удалось ей вымолвить тихим, но разъяренным голосом; она сердилась на него за то, что он вынудил ее отдаться чувству, и на себя за то, что оказалась столь уязвимой для него.

Девро низко поклонился, во всех его движениях, в выражении лица сквозила издевка.

— Прошу прощения, мисс Ситон. Я не смог устоять против ваших чар. — Он взял ее локон и поцеловал его.

Даже тогда, когда ее душил гнев, и так как он насмехался над ней, другая часть ее рассудка, отстраненная, аналитическая его часть, продолжала раздумывать, почему он все время в перчатках. Желание выделиться? Его глаза слегка сузились, когда он заметил, что она смотрит на перчатку. Она уловила его удивление и поняла, что он догадался, о чем она думает, и ему это не понравилось.

Но он лишь улыбнулся, и улыбка опять тронула только его губы.

— Вы не ответили, мисс Ситон. Вы меня простили? Мередит подумала, что она много чего могла бы сказать, но сдержалась и не ответила ничего. Она сурово осуждала себя, потому что к концу поцелуя принимала в нем такое же активное участие, что и он. Она пожалела, что струна чести так туго натянута в ней. Она всегда восставала против тех вещей, которые, как чувствовала Мередит, не она должна была делать.

С негодованием девушка отодвинулась.

— Вы воспользовались случаем, — обвинила она его.

— Так и есть, — лениво ответил он, его рука по-прежнему играла с ее локоном. — Я хотел видеть ваши волосы распушенными. Я не ожидал, что это будет… что против этого будет невозможно устоять. Теперь я уверен, что вам нужна новая служанка.

Слова поразили ее в самое сердце. Значит, его поцелуй был лишь предлогом добраться до Дафны. Она никогда не чувствовала себя такой дурочкой. Подозрительной идиоткой, павшей жертвой хорошо рассчитанного наигранного обаяния. Черт его побери.

— Дафна не продается, — сказала она. — Какую бы вы ни предложили цену.

Это была неосторожная фраза, подразумевавшая гораздо больше, чем хотелось бы Мередит. В этих словах прозвучала страсть, не характерная для глупышки Мередит. Но она чувствовала такой гнев, что не могла взять себя в руки. Она ему была не нужна. Он просто использовал ее, чтобы получить Дафну.

Квинн заметил эту вспышку гнева, но не совсем понял, чем она была вызвана. Однако, он осознал, что сделал ошибку и очень серьезную. Он смешал дела с удовольствиями, хотя знал, что они несовместимы. Он понял, что подвел Кэма.

Он попытался компенсировать свои потери и сказал, пожав плечами:

— Впрочем, это не слишком важно. Можно мне проводить вас в каюту?

Мередит смотрела на него, не веря своим глазам.

— Ваше присутствие там, сэр, — сказала она, — так же необходимо, как присутствие дьявола на пикнике.

Квинн ухмыльнулся:

— Но оно могло бы быть так же забавно, разве нет?

Его быстрый ответ поразил ее. И ей захотелось улыбнуться ему. Его губы выражали насмешку над самим собой, что делало его еще более неотразимым. Давай посмеемся надо мной вместе — как бы приглашал он. Но тем не менее, он был рабовладельцем и, очевидно, совершенно безжалостным рабовладельцем. Ее веселость быстро прошла.

— Вы, сэр, — сказала она самым обычным своим тоном, — вы не джентльмен.

— Нет, — охотно согласился он. — А вы, мисс Ситон, кто вы такая?

Несмотря на прилив страха, Мередит взяла себя в руки.

— Я — леди, — сказала она холодно, собрав губы гузкой. — И, будьте уверены, я сообщу вашему брату о вашем недостойном поведении.

— Сообщите. — Он засмеялся. — Боюсь, это его нисколько не удивит. Я — тот самый крест, который приходится нести моему брату.

— Я ему соболезную, — тут же ответила она, зная, что опять сказала слишком много.

Брови Квинна поднялись, а губы изогнулись. — Уверен, что он оценит ваши соболезнования.

— Будьте столь любезны, одаривайте своим отвратительным вниманием кого-нибудь другого.

— Ваши желания для меня — непреложный закон, мисс Ситон, — сказал он самым услужливым тоном. — Почтительнейше желаю вам хорошо отдохнуть.

Мередит отвернулась прежде, чем у нее возникло желание ответить подобающим образом, и кинулась к двери, ведущей к каютам.

Квинн прислонился к перилам, глядя, как захлопывается за ней дверь. Он задрал голову, разглядывая небо. Он не пропустил неожиданный всплеск радости в ее глазах. Черт возьми, она все равно оставалась загадкой.

Он медленно направился назад в кают-компанию. Его мысли по-прежнему оставались с мисс Ситон, он вспомнил, как чудесно ее волосы рассыпались по спине, как мелькнул быстрый огонек веселья в ее глазах, как в ее руках он внезапно почувствовал страх.

Он покачал головой, удивляясь собственной глупости. С его он утвердился в мысли, что в Мередит Ситон было гораздо большее, чем все думали? Пробудил ли он только что какую-то часть ее души, или просто она пыталась что-то скрыть? Или он все вообразил? Он гнал от себя мысль, что все произошло из-за того, что он чертовски долго был один и что любая женщина была для него привлекательна. Пропади все пропадом.

ГЛАВА 4

Сладкие, нежные поцелуи.

Поцелуи страстные и жалящие.

Квинн хотел, чтобы они были именно такие, но вместо них получились совсем другие.

Входя в кают-компанию, он по-прежнему думал только об этом.

Ему не нравились неудачи в чем бы то ни было, особенно, когда он сам был в них виноват, а он знал, что его усилия сделать Дафну свободной ни к чему не привели. И ему совсем не понравилось напряжение в теле, не говоря уже об особом аспекте его анатомии. Почему это произошло из-за такой неподходящей женщины? А она и была неподходящей и пустоголовой.

Он вернулся к компании, которую покинул полчаса назад, и едва принимал участие в разговоре. Его мысли имели совсем другое направление, помещались совсем в другой части корабля.

“Лаки Леди” придет в Виксбург завтра, и Ситон со своей рабыней покинет пароход. Ему необходимо было вернуться к мысли о делах, потому что, возможно, “Лаки Леди” возьмет дополнительный груз, включая, вероятно, и кое-что для Подпольной железной дороги. Этого он никогда не знал заранее.

Потайное помещение, построенное на грузовой палубе, было почти полным. А Квинн знал, каково было тем, кто занимал его. Это крохотное помещение было построено без учета удобств, а лишь для сохранения секретности и безопасности. Оно по необходимости было длинным и узким, чтобы никто не мог обнаружить фальшивую стену. Когда этот закуток только сделали, Квинн сам его опробовал, проведя в нем несколько дней, чтобы посмотреть, можно ли там жить. Жить было можно, но с большим трудом. Жара и темнота действовали удручающе.

Там нельзя было пользоваться ни свечами, ни лампами, а из удобств санитарии полагалось только ведро. Но за прошедшие годы Квинн понял, что беглые рабы способны смириться с любым дискомфортом, пока у них теплится надежда.

Ему и самому это было знакомо. Боже всемогущий, он знал и то, что могут перенести человеческие существа, даже не имея никакой надежды.

— Капитан?

Поворачиваясь к теннессийцу, который обращался к нему, он пытался избавиться от мрака, заполнявшего его мысли.

— Будет ли сегодня игра? Квинн усмехнулся.

— У нас всегда игра, особенно если я кому-нибудь проиграл, — ответил он.

Мужчина улыбнулся ему в ответ.

— Вы достаточно выиграли у других, чтобы компенсировать эту потерю.

— Да, но вы — вызов для меня.

— Я позабочусь, чтобы таковым и остаться.

— Тогда в десять вечера, — сказал Квинн. — У меня еще есть кое-какие дела.

Мужчина кивнул:

— В десять.

Квинн с облегчением поднялся, поклонился Опал и еще одной даме среднего возраста, которая путешествовала со своим мужем.

— Я благодарю дам за то, что они украсили наш стол своим присутствием, — сказал он им обеим, заставив сильнее забиться их сердца. Он перенес все внимание на Опал: — Мне очень жаль, что ваша племянница плохо себя чувствует.

— Это так на нее не похоже, — сказала Опал. — Она обычно всегда порхает. Вы знаете, что она любит рисовать?

Квинн внимательно на нее посмотрел.

— Нет, я не знал, — сказал он.

Опал смутилась. Она не хотела вводить его в заблуждение и не хотела сказать ничего плохого о Мередит.

— Конечно, она только любитель. Никогда не продавала свои работы. Она просто… м-м-м… балуется живописью.

— А вы давно с ней путешествуете? Обрадовавшись перемене темы, Опал приободрилась:

— О да, несколько лет. С тех пор, как она вернулась из монастырской школы.

— Из монастырской школы?

— Да, монастырь Святой Марии в Новом Орлеане, — продолжала Опал беззаботно. — Ее брат — муж моей племянницы — все надеется, что она выйдет замуж, но она отвергла все предложения. Хотя очень любит ездить в гости.

— Так она много ездит?

— Да-да. А в нашем графстве, по соседству, есть прекрасный холостой джентльмен, и мы с ее братом подозреваем, что скоро она с ним обвенчается.

— Наверное, вы будете скучать по вашим поездкам тогда? Вы, должно быть, стали очень близки, столько проездив вместе.

Опал развернула веер, который держала в руках.

— Ну… да… Она может быть очень милой. Он послал ей сочувственную улыбку:

— Но иногда с ней трудновато?..

— Она бывает немного… упряма.

— Я и не подозревал, — сказал он сухо. Опал почувствовала себя виноватой,

— Вообще-то она хорошая девушка. Просто она… — она вдруг остановилась. Она не могла поверить, что рассказывает все это чужому человеку, игроку. Но он такой обаятельный. И такой красивый.

— Конечно, — кивнул Квинн, понимая, что, похоже, сумел выдоить всю возможную информацию. Итак, ей делали предложения. И конечно, будут делать. У нее было собственное состояние, а многие молодые пижоны нуждаются в деньгах, либо для рассширения своих плантаций, либо потому, что ведут такой образ жизни, при котором тратить деньги считалось важнее, чем их зарабатывать. Легче всего на них жениться. Деньги, рассуждал он, — единственная причина, по которой на мисс Мередит существует спрос. Но затем, против своего желания, он подумал о ее волосах. И губах.

Чувствуя отвращение к собственной мысли, он пожелал Опал приятного вечера и отправился разыскивать Кэма.

Он нашел его в собственной каюте, и его лицо, обычно невыразительное, было полно беспокойства.

Квинн покачал головой.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Она не хочет продавать.

— Почему?

— Говорит что-то вроде того, что эта девушка — единственная, кто может хорошо укладывать ее волосы, — ответил Квинн. — Хорошо укладывать. Черт, это лучшая причина, чтобы поскорее от нее избавиться.

Он подошел к шкафчику, где у него хранилось спиртное и, вынув бутылку бренди, налил им обоим выпить. Затем Квинн сел, положил ноги в ботинках на другой стул и мрачно уставился на свой стакан. Это был единственный стакан, который он позволял себе перед тем, как сесть за карточный стол. Во время игры он пил подкрашенную воду.

— Проклятье, — произнес он в ответ на полное мука молчание Кэма. Ведь он так мало просил, так мало ждал. — Мы получим ее, — сказал он медленно. — Я обещаю.

Кэм прислонился к стене.

— На “Лаки Леди” мы ничего не сможем сделать.

— Да, — ответил Квинн. — Но я знаю ее семью. Может быть, пришло время завернуть на плантацию Ситонов и порасспросить насчет возможности перевозить их хлопок. Вдруг к тому времени она надоест мисс Ситон. Она не похожа на женщину, которая надолго к чему-нибудь привязывается.

— А если не надоест?

— Тогда мы обратимся к Пастору. Может быть, он сможет что-нибудь сделать.

Кэм кивнул. Пастор связан с очень удачной станцией Подпольной железной дороги возле Виксбурга.

— Он найдет какой-нибудь способ.

Кэм тяжело сел, его глаза, несмотря на слова Квинна, сохраняли унылое выражение. Он не знал, почему он так сильно привязался к девушке, которую так мало видел. Но что-то удушающе-тяжелое опустилось на его сердце.

— В этих местах есть еще один агент, — продолжил Квинн, пытаясь развеять печаль Кэма. — Но я не знаю, как его зовут. Его имя они держат в секрете. Все идет через Пастора. С их помощью мы попытаемся ее вытащить.

Но печать краха надежды не покинула лицо Кэма.

— Она так молода и так испугана. Если бы хоть что-нибудь мог ей сказать.

Квинн вздохнул:

— Мы не можем рисковать пароходом, — ответил он. — Тем более из-за одного человека. Думаю, у мисс Ситон с ней ничего не случится.

— Дафна сказала, что она “вроде добрая”, — в его голосе слышалась неуверенность, вопрос, ожидавший подтверждения, что казалось странным в этом большом человеке, который был так грозен в гневе и тих в нежности. Это чудо, по-Думал Квинн, что где-то сохранилась нежность.

— Он впервые увидел Кэма на аукционе. Кэм был закован в кандалы, и это было необычно. Большинство торговцев снимали цепи, зная, что их наличие выдает упрямого и непокорного раба. Но в этом случае торговец понимал, что каждый поймет это и так, с кандалами или без них, потому что спина Кэма была крест-накрест исполосована старыми и свежими шрамами.

Прожив в Новом Орлеане всего четыре месяца после своего возвращения, Квинн попал на аукцион рабов. Он так и не понял, что потянуло его туда, так как обычно он избегал таких мест. В его семье было несколько рабов, прислуживающих по дому, и казалось, что они всегда жили у Девро и всегда были больше членами семьи, чем слугами.

Но тогда он был чем-то расстроен и недоволен собой, сам не зная почему. И он решил навестить свою любимую таверну. Путешествие туда он предпринимал все чаще и чаще к полнейшему неудовлетворению Бретта. Чтобы попасть туда, ему надо было пройти через невольничий рынок. Тогда он и увидел Кэма, стоявшего в вызывающей позе, и это зрелище вернуло его к глубочайшим страданиям его собственного прошлого. Он заглянул в глаза, сверкавшие какой-то безнадежной ненавистью, и этот взгляд пронзил сердце Квинна.

К собственному удивлению, он обнаружил, что присоединился к торгу, сумма вдруг выросла до неожиданной высоты, пока не осталось только двое торгующихся. Квинн знал своего противника, у него была репутация жестокого человека, у которого рабы умирали от непосильной работы. Квинн продолжал поднимать ставки, пока не победил.

В награду за это от своей новой собственности он получил полный крайней ненависти взгляд.

Квинн проигнорировал этот взгляд и, несмотря на предупреждение прежнего владельца, велел снять кандалы и спросил своего нового раба, есть ли у него рубашка.

— Нет… cap, — слово “cap” было произнесено после некоторого колебания и граничило с оскорблением, но Квинн едва сдержал улыбку. Он не переставал удивляться, что за чертовщину он сотворил… и зачем.

Это было четыре года назад, как раз после того, как он выиграл “Лаки Леди”, три дня подряд играя в покер. Он не знал покоя, вернувшись из Австралии и обнаружив, что его отец и старший брат умерли во время эпидемии желтой лихорадки. Хотя Бретт ничего не сказал, Квинн знал, что они остались в Новом Орлеане, чтобы дождаться от него известий, и чувство вины и ненависти к самому себе разъедало его как яд. Они были не первыми, кто умер из-за него. Казалось, все, чего он касался, каждый человек, которого он любил, из-за него пострадали.

Ему надлежало принять дела в банке, но мысль торчать в офисе, быть хоть в чем-то ограниченным была ему невыносима. И он чувствовал себя совершенно неподходящим для этого дела. Его младший брат самоотверженно трудился в банке, тогда как его собственная глупость стоила семье состояния. Бретт знал и любил банковское дело, был хорошо подготовлен к тому, чтобы принять руководство, так что Квинн отказался в его пользу и ударился в четырехмесячный загул, в беспробудное пьянство и игру в карты, пытаясь утопить воспоминания о восьми годах, проведенных в аду. Но они не исчезали, и по ночам он просыпался с криком, и даже днем, при виде цепей или следа от удара, его память возвращала его назад, на остров Норфолк.

По некоторым причинам он решил, что после многих лет забвения боги внезапно вспомнили о его существовании и начали отличать его от прочих смертных. Он просто не мог проигрывать. Он понял, что его лицо было чуть ли не главным козырем в его везении — оно было исключительно подходящим для покера, ведь в аду он научился совершенно скрывать свои эмоции, но было что-то еще, помимо этого, так как его удача лежала за пределами простого мастерства игры. Он выигрывал тысячи долларов, а однажды ночью выиграл и “Лаки Леди”. Но это его не удовлетворяло.

Казалось, ничто не могло насытить его беспокойство и пустоту в душе.

Пока он не купил Кэма и не решил, что освобождение им этого человека станет и его собственным.

Это было нелегко. Кэм был настолько полон недоверия, горечи и ненависти, что бросал вызов всем начинаниям Квинна. Но именно вызов и нужен был Квинну. Он подумывал о том, чтобы немедленно выправить для Кэма документ, удостоверяющий его свободу, но так как этот человек ничему не был обучен и к тому же был снедаем ненавистью, Квинн понял, что такой легкий выход из положения вполне вероятно может окончиться несчастьем. Поэтому он поставил перед собой задачу сделать Кэма совершенно самостоятельным. Несмотря на стойкое сопротивление Кэма, Квинн научил его читать, писать и считать, а устройство парохода Квинн и его новая собственность изучали вместе.

Кэм учился с поразительной быстротой, и каждая частица знаний вызывала в нем огромное желание узнавать еще и еще, и это сильное желание перевешивало даже его недоверие к Квинну Девро. Постепенно его чувства трансформировались — от ненависти к подозрительности, потом — скупая благодарность и, наконец, неохотное признание. Через год, примерно в день покупки, Квинн презентовал лишившемуся речи Кэму бумаги, удостоверяющие, что он свободный человек.

— Теперь ты можешь идти, куда захочешь, и делать, что пожелаешь, — сказал Квинн, протягивая руку.

Кэм таращился на бумаги. Квинн знал, что Кэму и в голову никогда не приходила такая мысль. Он также знал из случайно оброненного замечания, что Кэм несколько раз пытался в одиночку убежать от своих прежних хозяев, хотя каждый раз знал, что без помощи долго не продержится, а если даже его побег и будет удачным, то перспективы для человека, который знаком только с примитивным ручным трудом, весьма узки.

А сейчас этот белый человек предлагал ему целый мир.

Человек, которого он ненавидел, презирал, которому сопротивлялся. Квинн увидел влагу на щеках Кэма и заподозрил, что Кэм плачет впервые в своей жизни.

Квинн отвернулся, понимая, как важно, уважая гордость Кэма, предоставить ему уединение.

— Я бы остался с вами, капитан, — прозвучал низкий, мелодичный, тронутый чувством голос, и Квинн, улыбаясь, обернулся к нему.

Это было началом…

Первым шагом по дороге, которая вывела их из глубокой мрачной пропасти.

А сейчас Кэм мерил шагами каюту, а Квинн с состраданием смотрел на него, удивляясь необычной нетерпеливости своего друга. За прошедшие несколько лет они оба научились осторожности и терпению. Поэтому они и были такими удачливыми проводниками, поэтому их и не поймали, как других. Из тех, кого схватили, некоторые были убиты на месте. Остальные отбывали сроки в тюрьме; некоторые там и умерли. Так как Кэм был черным, то ни он, ни Квинн не сомневались, какая судьба его ждет. С другой стороны, для Квинна наиболее вероятной перспективой будет долгое тюремное заключение, если его поймают, хотя он знал, что предпочел бы смерть.

— Мы доберемся до девушки, — повторил он. Кэм казался застенчивым.

— Не знаю, что в Дафне такого…

— Ты слишком долго был один, Кэм.

— Наверное, — сказал Кэм. — Она хорошенькая.

Квинн задумчиво посмотрел на Кэма. Сам он не хотел крепкой связи с женщиной. Однажды он был обманут, и результат был катастрофическим. Может, у Кэма будет по-другому.

— Да, — согласился Квинн. — Я тебе клянусь, мы освободим ее в течение трех месяцев.

Кэм улыбнулся. Улыбка по-прежнему очень редко появлялась на его губах. Он кивнул. Капитан никогда его не разочаровывал.

— А как наши гости внизу? — сменил тему Квинн.

— Я проверял час назад. Они там ничего, как могут. Но там жутко.

Квинн знал также, что маленькая потайная комната была лишь одним из множества неудобств, которые приходилось претерпевать его тайным пассажирам. В Каире их в упаковочных ящиках перегрузят на речное суденышко, которое доставит их вдоль границы Иллинойса в Огайо. Оттуда Подпольная дорога вела в Канаду… Это было долгое и опасное путешествие, и на его участок пути нельзя было брать маленьких детей. Один больной ребенок, один всхлип могли бы разрушить всю сеть.

Дафна зачесала волосы мисс Мередит наверх, не переставая удивляться, почему ее новая хозяйка настаивает, чтобы такие чудесные волосы были испорчены смешными кудряшками и шпильками. Но она не была достаточно храброй, чтобы об этом спросить. Она обнаружила, что белые люди — совсем другие и часто вытворяют странные вещи. Она давно научилась не задавать вопросов, не задумываться о приказаниях, которые ей отдавались. А просто повиноваться им. Если мисс Мередит хочет, чтобы ее голова выглядела, как тарелка с колбасками, значит, ей, Дафне, надо положить все усилия и сделать то, что от нее требуется. Она сделает все, чтобы ее снова не продали. Ей всякий раз становилось дурно от страха, как только она вспоминала об аукционе.

Ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы спросить у мисс Мередит, нельзя ли ей подняться на палубу, если она уже больше не нужна. Это был очень храбрый поступок, но назавтра они покидали пароход, а ей так хотелось опять увидеть этого большого и мягкого человека.

— Конечно, — сказала мисс Мередит с быстрой улыбкой.

— Спасибо, мисс, — сказала Дафна и выскочила за дверь прежде, чем ее хозяйка могла бы передумать.

На палубе она с удовольствием вдохнула свежего воздуха. Она взглянула вверх и заметила, что небо стало густого, глубокого синего цвета. Ярко сияли звезды, и полная луна висела высоко-высоко.

Интересно, подумала она, где этот человек по имени Кэм.

Она вспомнила шрамы на его спине и возненавидела человека, который их оставил, человека, который владел этим пароходом. Она видела, что Кэм работает больше, чем кто-либо другой, его мускулы перекатывались под дешевой хлопчатобумажной одеждой, его глаза были темными и скрытными. Если только он не разговаривал с ней. Тогда они становились ласковыми.

Дафна понимала, что с ее стороны неразумно думать о Кэме. В вопросах любви у нее не было права сказать свое слово. Она была вещью. По ее щекам побежали слезы и она закрыла глаза, пытаясь перестать плакать.

Рука, сильная и мозолистая, мягко коснулась ее лица и вытерла с него слезинки, и Дафна открыла глаза. Это был он.

До этой минуты она не представляла, как сильно ей хотелось, чтобы он пришел, как она боялась, что он не придет.

— Мне надо идти, — прошептала она, делая шаг назад.

— Не сейчас, — сказал он, взяв ее за руку. Он вел ее к корме парохода, где были сложены тюки хлопка, и с усилием стал пробираться между ними, пока не нашел укромное местечко.

Он помог ей сесть, а затем сел сам, неловко сложив свои длинные руки и ноги. Но ее руку он так и не выпустил. Другой рукой он погладил ее по щеке.

— Ты очень хорошенькая, — сказал он наконец.

Она застыла, и Кэм почувствовал, что она замыкается в себе.

— Все в порядке, — успокоил он ее. — Я не сделаю ничего плохого. Я тебя не обижу.

Она сжалась в комочек. Она боялась его, боялась тех чувств, которые он вызывал, и того, что после завтрашнего Дня она больше никогда его не увидит.

Дафна почувствовала его руки и испугалась, что он начнет ее тискать, но ничего такого не произошло. Наоборот, ей было очень уютно. Внезапно в самой глубине ее души появилась боль. Она сможет противостоять всему, кроме этой нежности, которая так скоро исчезнет.

По-птичьи быстро она вскочила на ноги, но Кэм, несмотря на свой рост, оказался столь же проворен.

— В чем дело? — спросил он.

— Разве твой хозяин не будет тебя искать? — ответила она вопросом на вопрос.

Он немного помолчал.

— Он в кают-компании.

Мягкие карие глаза заглянули в его темные, почти черные.

— Ты его ненавидишь?

Кэм положил руку ей на плечо.

— Ненавижу всех, кто держит рабов, — сказал он с напряжением.

— Это он так… твою спину?

Лицо Кэма стало грубым, его глаза, казалось, загорелись. Ни следа мягкости в нем не осталось. Он ничего не сказал, но по его лицу и напряженному молчанию Дафна поняла ответ.

— Я тоже его ненавижу, — сказала она зло. — Я их всех ненавижу.

Кэм вздрогнул. Ему очень не хотелось говорить неправду о капитане, но такая игра была серьезной частью их защиты. Когда все дело только началось, они с капитаном решили, что Кэм будет притворяться рабом Квинна. Полосы на его спине были лишним доказательством того, что капитан твердый приверженец рабства.

— Понимаю, — наконец сказал он мягко.

Дафна внимательно посмотрела вокруг, прежде чем вслух высказать эту свою мысль:

— Ты когда-нибудь… хотел… убежать? Кэм рассмеялся с не наигранной горечью.

— Дважды, — ответил он. — В первый раз меня выпороли. Во второй раз они изуродовали мне лодыжку, чтобы я больше не смог убежать.

— Он! — с ужасом воскликнула Дафна, опять имея в виду капитана парохода.

Кэм пожал плечами. Ему не нравилось видеть в ее глазах ненависть к единственному другу, который у него был, но сейчас с этим ничего нельзя было поделать. Потом она все узнает. Потом, когда это будет безопасно.

— Ты попробуешь… еще раз?

Кэм опять не знал, что сказать. Как много можно открыть? Он хотел подготовить ее к тому дню, чтобы она предпринимала что-нибудь сама. Это было крайне опасно.

— Не без помощи друзей.

— Есть… помощь?

— Я слышал, что есть.

Ее глаза стали большими:

— А как ты их найдешь?

— Держи свои уши открытыми и слушай сюда, малышка. Это называется Подпольная железная дорога. Говорят, что они помогут добраться до Канады.

— Белые люди? — недоверчиво спросила она.

— Белые люди и бывшие рабы, — сказал он.

— Если ты так много знаешь, почему же ты не ушел? — все еще с недоверием спросила Дафна.

Кэм улыбнулся своим мыслям. Она была сообразительной малышкой.

— Я еще не нашел нужных людей. Но найду, — пообещал он.

— Белых людей? — повторила она с сильным удивлением.

— Есть такие, которые не любят рабство, — сказал он медленно.

— Не верю, — ее слова были полны сожаления. — А ты как можешь? После всего того, что они с тобой сделали?

— Приходится, — ответил он просто.

Дафна не могла понять, как человек может так говорить. Она чувствовала, что все надежды рушатся. Она опустила глаза, отводя взгляд от силы, ясно читаемой в его лице, от огня в его глазах.

— Ты должна надеяться, — сказал он тихо, но убежденно.

— Я и не знаю, как, — прошептала она.

Он наклонился к ней и легко коснулся губами ее лба. Так легко, что Дафна была удивлена тем, какую бурю эмоций вызвал в ней этот мимолетный поцелуй.

— Поверь мне, — сказал он.

— Я не знаю, как, — повторила Дафна, опять уклоняясь от ответа. Она споткнулась о веревку и покачнулась, падая, но вдруг ее подхватили сильные руки. Впервые в жизни она почувствовала себя защищенной.

Но за пределами его объятий не было защиты, уныло подумала она.

— Пусти, — с отчаянием произнесла она, боясь поверить в его слова, поверить во что бы то ни было, потому что это означало впоследствии горькое разочарование.

Лучше не иметь надежды. Лучше не иметь чувств.

— Пусти, — повторила она, вырываясь от него и вылетая на мисс Мередит.

Мередит поднялась на палубу, чтобы подышать воздухом, когда увидела, что из-за тюков хлопка выбегает Дафна с таким лицом, словно сам дьявол гонится за ней. Капитан Девро? Но затем она увидела, как за Дафной выходит большой черный мужчина. Человек капитана.

— Оставь ее! — со злостью закричала она.

Кэм резко остановился, старательно принимая покорный вид.

— Да, мэм.

Мередит посмотрела на Дафну.

— Он обидел тебя?

Потрясенная Дафна могла только покачать головой. Не услышала ли ее хозяйка что-нибудь из ее разговора?

— Ты уверена? Не надо бояться.

— Нет, мэм, — сказала Дафна. — Я просто… просто крысу увидела, и она испугала меня. А он поддержал меня, чтоб я не упала, вот и все.

Мередит видела, как дрожат плечи девушки, и грозно взглянула на слугу-великана. Он, похоже, как и его хозяин, пытался с помощью мужской силы взять то, чего не мог добиться убеждением.

Мужчина опустил глаза, но Мередит уловила в них отблеск ненависти, искру протеста против собственной покорности. Она подумала, не сообщить ли об этом капитану, но ей нисколько не хотелось видеть этого заносчивого мерзавца еще раз, да и подвергать этого раба очередному наказанию она тоже не хотела. У Квинна Девро был порочный характер, судя по отметинам на спине этого раба.

— Как тебя зовут? — резко спросила она.

— Кэм

— Я ничего не скажу, если только не увижу тебя опять возле Дафны. Если увижу, позабочусь, чтобы тебя наказали.

— Да, мэм, — сказал он тихо, но она увидела, как его кулаки сжались от гнева.

Она смотрела на него, пока он опять не опустил глаза, а затем, повернувшись к Дафне, сказала смягченным голосом:

— Пойдем, Дафна. Нам обеим надо поспать.

Когда они вернулись в каюту, Мередит зажгла масляный светильник и увидела следы высохших слез на щеках Дафны. Девушка выглядела невероятно одинокой.

— Нет, он что-то сделал, — сказала она обвиняюще.

— Нет, мэм, — сказала Дафна.

— Тогда в чем дело?

По лицу Дафны побежали слезы, которые она тщетно пыталась сдержать.

— Я поговорю с капитаном Девро, — вслух высказала свое решение Мередит, надеясь при помощи этих слов вытянуть из девушки что-нибудь еще.

— Нет, этого нельзя делать! — закричала Дафна. — Капитан Девро… он…

— Что он сделает?

— Что-нибудь ужасное, — сказала Дафна. — Он уже изувечил его. — Дафна вовсе не собиралась это говорить, но слова уже выскочили из нее, страх за Кэма перевесил ее страх перед Мередит.

Мередит в ужасе замерла. Она слышала о подобном, хотя на их плантации физических наказаний не применяли. Но она и подумать не могла, чтобы кто-нибудь мог обречь человека на такое чудовищное наказание. Она вспомнила, как отвечала на поцелуи капитана Девро, и ей стало дурно. К горлу подступила тошнота, и ей пришлось сесть.

— Вы ничего не скажете, мисс Мередит, нет? — молила Дафна. — Он просто хотел мне помочь.

— Нет, — ответила Мередит. Она чувствовала себя грязной, изнасилованной, ощущала приливы ненависти к человеку, который может быть так жесток. Как могла она испытывать к нему хоть какое-нибудь чувство?

Слава Богу, она больше никогда его не увидит.

Квинн играл плохо. Его знаменитая собранность исчезла. Он глядел в проклятые карты, но его мысли были заняты мягкими губами и глазами, которые разбрызгивали золотистые огоньки. Она действительно ответила на тот поцелуй, да еще со страстью, которой он в ней и не подозревал. Это возбудило в нем такое сильное и болезненное желание, что он едва мог дышать.

Он был потрясен. Восемь лет, проведенные им в британских тюрьмах и на каторжных работах, он прожил без удовольствия и уюта, доставляемого женщиной, и со времени своего возвращения не чувствовал особой потребности ни в чем, кроме быстрого физического удовлетворения, и уж конечно, ничего похожего на то, что подобно дьяволу поселилось сейчас в его паху.

После того как в течение двух часов он непрерывно проигрывал, он вышел из-за стола и отправился в свою каюту. Он вытащил бутылку хорошего шотландского виски и налил себе изрядную дозу. Он не стал смаковать его, как обычно а выпил залпом, желая поскорее найти забвение.

Карие глаза. Синие глаза. Зеленые глаза. Черт, они все были одинаковы. Предательские. Обманчивые.

Он вспомнил глаза Морганы. Они были синими. Голубыми. Голубыми, как небо в середине лета. Ее губы были как свежие ягоды, с такой же резкой сладостью.

И она стоила ему восьми лет тюрьмы и жизни трех человек. Больше он никогда ни одной женщине не позволит такого.

Квинн одним духом выпил еще стакан виски, зная, что ему не хватит одной бутылки, чтобы забыться. Он швырнул пустую бутылку в стену каюты, ясно осознавая, что ему предстоит еще одна бессонная ночь.

“Лаки Леди” пришвартовалась в Виксбурге рано утром. День был ярким и безоблачным, небо имело густой синий оттенок. Звучала музыка — корабельные музыканты по прибытии корабля в большой порт всегда выходили поиграть на палубу. Это прибавляло общей картине веселости.

Квинн стоял на капитанском мостике возле кабины лоцмана и наблюдал, как пассажиры сходят на берег. Среди первых вышли Опал Фрейзер, мисс Ситон и Дафна. Он почувствовал присутствие Кэма раньше, чем тот успел что-либо сказать, и просто кивнул ему, пока они оба смотрели, как компания, сопровождавшая мисс Ситон, идет к кабриолету. Багаж был погружен, и дамы сели в коляску.

Дафна повернула лицо к пароходу, ее глаза искали Кэма. Когда она его увидела, на ее лице было написано отчаяние. Кабриолет уже ехал по главной улице, когда обернулась и мисс Ситон. Она выгнула спину и вздернула подбородок. Квинн не мог видеть выражение ее лица из-за аляповатой шляпки, которая почти полностью скрывала лицо.

Его губы сложились в полуулыбку.

— Мы с вами еще не закончили, Мередит Ситон. И даже ДО середины не добрались, — пробормотал он.

ГЛАВА 5

Карие глаза. Синие глаза. Голубые глаза. Глаза Морганы были голубыми, как небо в середине лета.

Квинн с первой минуты был заинтригован леди Морганой Стаффорд и ничуть не был польщен, когда, казалось, она предпочла его внимание вниманию сына и единственного наследника графа Сетвика. Квинн провел в Лондоне два месяца после путешествия по континенту, и на оставшиеся деньги снимал дом в наиболее фешенебельной части Лондона.

Он не торопился возвращаться домой в Америку. В Новом Орлеане его ожидал банк, а банк означал долг и ответственность. Он не был готов запереть себя в крохотной комнатке и выдавать ссуды людям, которые в них не нуждались. Если бы они нуждались, то ни за что бы их не получили, цинично думал он. Вместо того чтобы попасть к бедным, которым они смогли бы помочь, ссуды доставались богатым и делали их еще богаче. Он насмехался над лицемерием такой системы, но сам не готов был сделать ничего для ее изменения. В то время его единственной заботой было воспользоваться каждой минутой своей свободы, ежесекундно наслаждаясь жизнью.

А наслаждение обитало в комнатах леди Морганы.

Она была живописно-красивой — светло-пепельные волосы до талии, большие чистые голубые глаза, кожа цвета слоновой кости и большие пухлые губы, которые знали все уловки, чтобы привлечь мужчину. А он был самым старательным учеником.

Его предупреждали. Его друзья говорили ему, что она была частной собственностью, что она принадлежит молодому Джону Данну, единственному сыну Сетвика, что его, Квинна, она лишь использовала для того, чтобы вызвать ревность Данна и спровоцировать его на брачное предложение. Но Квинн уже был влюблен в нее, безумно, слепо, особенно после того, как вкусил радости в ее постели.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды ночью к ним не ворвался Данн со своими друзьями. Юный лорд ударил Моргану по щеке, Квинн погнался за ним и избил его. Данн требовал сатисфакции, а злость или гордость Квинна заставила его принять вызов.

Дуэль произошла на каком-то поле неподалеку от Лондона. Как сторона, принявшая вызов, Квинн имел право на выбор оружия и остановился на пистолетах.

Это произошло на рассвете чудесного для лондонской зимы дня. Розово-оранжевые полосы освещали небо, а птицы распевали веселые песни… пока не прогремел выстрел. Квинн был лишь чуть задет первым выстрелом. Теперь очередь была за ним. Он прицелился чуть правее Данна, но когда спускал курок, Джон Данн, пытаясь уклониться от пули, встал как раз на ее пути.

Так Квинн впервые убил человека. Не веря своим глазам, он смотрел, как молодой лорд упал на землю. Кровь растекалась по его груди. Затем на них налетела группа всадников. Двое из них спешились и схватили Квинна за руки, в то время как третий, самый старший из них, склонился над поверженным наследником. Когда он поднял голову и взглянул на Квинна, на его лице смешались гнев и горе.

— Ты заплатишь за это… Я сделаю так, что ты пожалеешь, что ты не в аду.

“Пожалеешь, что ты не в аду”….

И Сетвику удалось это сделать, подумал Квин.

Голубые глаза. Карие глаза. Держись от них подальше.

Квинн твердил себе об этом с утра до вечера всю неделю с тех пор, как они покинули Виксбург. Больше всего его озадачивало то, что Мередит Ситон не была даже хорошенькой, возможно, не считая ее волос и глаз, совершенно не принадлежала к тому типу женщин, который привлекал его раньше.

Может быть, говорил он себе, такое страстное желание явилось лишь результатом воздержания. Любая женщина с двумя глазами, двумя руками и двумя ногами выглядела достаточно привлекательной для него. Или, может быть, в нем росло желание чего-то большего, желание нежного союза с женщиной, которую не волновало бы ни его прошлое, ни настоящее. Он знал, что немногие женщины здесь, на Юге, могли бы простить ему его нынешнее занятие. На Юге человек, помогающий рабам бежать, считался хуже, чем вором, он представлял угрозу всему их образу жизни.

Но боль внизу живота была настойчивее, чем когда-либо, и он понимал, что ему необходимо хоть какое-нибудь удовлетворение. Может быть, это отвлечет его мысли от женщины, которая была воплощением всего, к чему он привык питать отвращение. Если бы только в то утро он не видел, как она смотрела на радугу. Это навевало какие-то фантазии, для которых в его голове не было места.

Он услышал громкий звук пароходного колокола и понял, что они подходят к Каиру. Через несколько минут начнет играть оркестр и поднимется целая какофония звуков: свист пара, звон колокола, музыка духового оркестра. Он почувствовал, как в нем нарастает напряжение, хотя знал, что ни его лицо, ни жесты этого не выдадут. В Каире была, наверное, самая опасная станция Подпольной железной дороги.

Из Каира вели два маршрута: один — вверх по Миссисипи до штата Миннесота, другой — на восток, через реку Огайо, вдоль границы штата Иллинойс в штат Огайо, а оттуда — в Канаду. “Груз”, находившийся на его корабле, должен был следовать вторым маршрутом, и перемещение “груза” с парохода было очень рискованным делом. Так как Каир находился на границе между рабовладельческими и свободными штатами, он привлекал многих охотников за беглыми рабами и судебных исполнителей, а те с особым вниманием относились к пароходному сообщению.

Как только “Лаки Леди” причалила к пристани, глаза капитана сразу же обнаружили братьев Кэррол; они оба уже были на палубе, оглядывая каждого пассажира, готовящегося сойти на берег. Взгляд Квинна упал на толпу, собравшуюся на набережной. В животе у него похолодело — он заметил еще две кокарды.

Он кивнул Кэму, который без всяких слов понял, что от него требуется. Квинн знал, что Кэм заполнит пустую погрузочную тару тюками хлопка, который они держали в запасе специально для подобных случаев, и предупредит беглецов, чтобы они сидели очень тихо в своей потайной комнате.

Квинн вернулся к братьям Кэррол. Он не мог не заметить взгляда, украдкой бросаемого охотниками за рабами. Они явно кого-то или что-то искали. Возможно, размышлял он, они ищут возможности компенсировать те деньги, которые проиграли ему на пароходе. Наверное, было неразумно тянуть их за хвост в эту сторону, однако он был не в силах устоять против искушения, особенно потому, что предназначил выигранные деньги на нужды Подпольной дороги.

Он знал, что Леви Коффин, признанный лидер Дороги и член Общества друзей, этого не одобрит, но все же игра от этого становилась более интересной.

Иногда даже слишком интересной, упрекнул он себя. Ему не следует подвергать опасности других ради своих прихотей.

Он продолжал наблюдать и тогда, когда отпустили сходни. Рабочие подняли мешки с сахаром и красителем, которые надо было отправить на Северо-Запад. Когда он кивнул головой еще раз, рабочие быстро пробежали по сходням, не давая никому подняться на пароход. Квинн улыбнулся, увидев расстроенные взгляды судебных исполнителей.

Наконец, эти двое локтями проложили себе путь наверх, сыпля проклятиями направо и налево, и добрались до Квинна. Они были хорошо с ним знакомы и даже несколько раз вместе выпивали в салуне.

— По сообщениям, беженцев целый поток, — сказал один из них резко, разозленный задержкой. — У нас есть приказ обыскивать все пароходы.

— Конечно, — легко согласился Квинн. — Я сразу могу сказать, что у меня вы ничего не найдете. Все знают, как я отношусь к беглым рабам.

— Да, сэр капитан, — ответил второй, — но мы проверяем все пароходы, катера и баржи, идущие вверх по реке. У нас столько работы, а все из-за проклятых аболиционистов, которые мутят воду.

Квинн пожал плечами:

— Давайте. Они будут последними дураками, если попробуют удрать по реке, но, так и быть, проверяйте.

— Мы также должны проверить бумаги вашего экипажа, — сказал второй уже более покладистым тоном. Большинство капитанов не были так сговорчивы, как капитан Девро. И он знал, что они с напарником могут ожидать стаканчик-другой чертовски хорошего бренди после того, как все будет кончено. Капитан Девро был джентльменом. Он не был так привередлив, как другие.

— Вы найдете их в полном порядке, — сказал Квинн с обезоруживающей улыбкой.

Но гармония была нарушена появлением братьев Кэррол. Видно было, что они хорошо знакомы двум судебным исполнителям, которые, и это было столь же очевидно, их не любили. Это были отношения, которые Квинн часто наблюдал и которыми часто пользовался. Служители закона, ничуть не стыдясь исполнять свой долг по поимке рабов или тех, кто им помогает, презирали тех, кто делал то же самое исключительно за вознаграждение.

Их глаза, уже без раздражения смотревшие на Квинна, теперь враждебно смотрели на Кэрролов.

Совершенно игнорируя такой холодный прием, Тэд Кэррол обратился к исполнителям:

— Ходят кое-какие слухи об этом пароходе. Мы хотим обыскать его и проверить несколько упаковочных корзин и ящиков.

Один из исполнителей посмотрел на них ледяным взглядом.

— Проиграли немного денег, нет?

Его вопрос был обращен больше к Квинну, чем к Кэрролам и Квинн просто легкомысленно пожал плечами, а Кэрролы покраснели от злости. Вся их сердечная благодарность, которую они проявляли в первый вечер на “Лаки Леди”, улетучилась, потерялась в последующих ночах карточных проигрышей.

Судебные исполнители посмотрели на Квинна.

— Начинайте, — сказал он и крикнул, чтобы принесли инструменты. Когда их принесли, он взял их и изучающе посмотрел на Кэрролов. Беглецов всегда разгружали последними, они оставались в своем убежище, пока Квинн не убеждался, что разгрузка совершенно безопасна.

Кэрролы оглядели несколько ящиков и указали на три из них в разных местах. Квинн вручил им инструменты.

— Вы хотите взглянуть, вам и работу делать. И потом проверьте, крепко ли вы прибили крышки.

Он беспечно облокотился о перила, а Кэрролы с видом крайнего неудовольствия начали открывать ящики и заглядывать в них. Они куда-то пошли, но один из исполнителей остановил их:

— Вы же слышали, что сказал капитан. Прибейте крышки на место.

— Мы еще хотим осмотреть и нижнюю палубу, — сказал Тэд Кэррол, его лицо выражало полную безысходность, а его брат тем временем начал заколачивать ящики.

— Конечно, — сказал Квинн, — я хочу, чтобы вы были полностью удовлетворены. А пока вы восстанавливаете нанесенный мне ущерб, я покажу этим джентльменам документы, — он сделал ударение на слове “джентльмены” и мимоходом вспомнил, как несколько дней назад Мередит Си-тон исключила его из этой компании. Какого черта он продолжает о ней думать?

Квинн повел гостей в рубку, которую они занимали вдвоем с Джамисоном, вытащил бумаги и предложил исполнителям по бокалу бренди. Они без колебания согласились, и, пока они медленно просматривали бумаги, каждый из них выпил по два бокала. Как и на большинстве речных пароходов, все рабочие и матросы были свободными людьми, исключая большого черного раба капитана. Исполнители никак не могли понять, почему капитан держит при себе этого человека, он выглядел очень опасным да и вел себя вызывающе. Когда Квинна об этом спросили, он просто рассмеялся и ответил, что это его личная прихоть и вызов, попытка сломать этого человека. Больше вопросов не было. Такие вещи были, казалось, вполне в духе этого деятельного игрока.

Кроме этого, добавил Квинн, Кэма легко можно было узнать по его росту и хромоте. Если он осмелится убежать, поймать его будет очень легко.

Когда Квинн понял, что у Кэма было достаточно времени, чтобы загрузить пустые ящики, он предложил присоединиться к братьям Кэррол и спуститься вниз. Братья, потные и разъяренные, как раз заканчивали забивать последний ящик. Настроение Кэрролов не улучшилось, когда исполнители вызывающе на них посмотрели. Стал ли бы виновный человек предлагать обыск, а тем более сам бы его возглавлять? Лица Кэрролов стали еще мрачнее. Квинн показывал дорогу к грузовому трюму. Когда он встретил на трапе Кэма, его дружеское настроение исчезло… Он сузил глаза и плотно сжал губы.

— Ты, ленивый ублюдок, — сказал он со злостью. — Ты должен быть на палубе, на разгрузке.

В глазах черного человека появилась ненависть.

— Да, масса. Моя пришла посмотреть, чего еще вытаскивать.

— Это другие сделают, — сказал Квинн грубо. — Ты должен таскать тяжелые ящики, черт тебя возьми. Ты опять отлыниваешь, еще раз увижу, прикажу тебя выпороть.

Кэм опустил глаза не раньше, чем остальные увидели в них вспышку гнева.

— Да, — сказал он и пошел вверх по трапу.

Один из исполнителей посмотрел на Квинна. — Он когда-нибудь попытается убить вас. Вы бы лучше от него избавились.

Квинн пожал плечами:

— Он знает, что с ним будет, — он чиркнул спичкой и зажег лампу, висевшую на крючке, вбитом в стену. Повернувшись к Кэрролам, он развел руки в стороны. — Смотрите где хотите. Не забудьте, что вы должны все загрузить на место.

Кэрролы в поисках поддержки посмотрели на служителей закона. Один из служебных исполнителей ухмыльнулся:

— Я удовлетворен.

Тэд повернулся к брату.

— Черт, я не собираюсь провести здесь весь день, проверяя и упаковывая эти проклятые ящики. И так видно, что здесь чисто.

Джон не был так уверен. Его взгляд медленно передвигался по трюму, измеряя стены и подсчитывая количество и размеры груза. Глаза его излучали подозрение, и Квинн внезапно почувствовал, что с этими двумя он еще не закончил. Словно Джон унюхал что-то, что пока не мог опознать, и не сдастся, пока не опознает. Но вот Квинн увидел, как взгляд охотника за рабами стал более спокойным. Он кивнул.

Квинн пригласил их в кают-компанию выпить, но братья посмотрели на грязную, пропитанную потом одежду друг друга и холодно отказались. Искра, промелькнувшая в глазах Джона, подсказала Квинну, что он понял, какую издевку содержало это приглашение.

Кэрролы кивнули судебным исполнителям и удалились. Квинн повернулся к исполнителям.

— Вы правда уверены, что больше не хотите никуда заглянуть? Если бы кто-то прятался внизу, я бы наверняка узнал об этом. Я и сам не отказался бы получить часть вознаграждения.

Один из исполнителей, его звали Билл Терри, засмеялся.

— Кретины эти охотники за рабами. Они видят беглых рабов в каждом шкафу. На днях я слышал, что они по ошибке поймали свободного черного и его наниматель поднял целую бурю. И их арестовали, вот так. Грязные стервятники. Они добрались до кают-компании.

— Джентльмены, еще немного бренди перед уходом?

— Нет возражений, — ответил Терри.

Квинну потребовался еще час, чтобы от них избавиться. Когда эти двое, счастливые, наконец ушли, выписывая зигзаги по набережной, Квинн внимательно оглядел пароход и причал. Кэрролов нигде не было видно.

Кэм был занят на разгрузке легального груза, когда поймал взгляд Квинна и с независимым видом подошел к нему,

— Да, сэр? — сказал он со странным блеском в глазах.

— Ленивый ублюдок, — опять сказал Квинн, но на смену злости пришла довольная интонация, потому что сейчас никто не мог их услышать. — Я думаю, пора выгружать то, что на нижней палубе.

Лицо Кэма оставалось непроницаемым, но глаза его потеплели.

Салон Софи для увеселения джентльменов находился на одной из окраинных улиц Каира. В отличие от салонов на Ривер-стрит, он имел царственный вид и мог похвастать своими прекрасными дамами для увеселений вдоль всей Миссисипи.

Квинн впервые посетил салон Софи по делам Подпольной дороги несколько лет назад, и сейчас часто возвращался сюда, если пароход оставался в Каире на ночь. Он редко пользовался его очевидными соблазнами, а наслаждался роскошью самого салона и доступностью лучшей еды, ликеров и сигар. Ему нравилась и сама Софи, которая в дополнение своей роли хозяйки и мадам, была членом Подпольной железной дороги. Ее заведение часто было идеальным местом, чтобы спрятать бежавшую рабыню, которая могла выступать в роли новой девушки Софи. Власть имущим, которые часто пользовались услугами заведения, не понравилось бы видеть это заведение закрытым или же часто проверяемым, так как тогда могли открыться и их собственные грехи. Политики и полиция считали салон Софи “священным”.

Квинн оставался на борту “Лаки Леди” до тех пор, пока весь груз не был перемещен на берег. Потом он решил навестить Софи и спросил Кэма, не составит ли тот ему компанию. Софи была одной из немногих, кто знал о Кэме все. И в салоне Софи была некая девушка-мулатка, которая радовалась визитам Кэма. Но в этот раз Кэм отказался, что было непохоже на него. В лице Кэма Квинн заметил следы переживаний и подумал, что они, похоже, вызваны беспокойством по поводу молодой служанки Мередит Ситон. Его опечалило это, и он еще раз поклялся себе, что для Кэма он что-нибудь сделает.

Софи тепло приветствовала Квинна, заказала для него лучший виски и пригласила в свой офис, где плюшевые кресла столпились вокруг маленького столика. Это было то самое место, где она с удовольствием вела свои дела.

— Я видела, как “Лаки Леди” входит в порт, и подумала, не окажете ли вы нам радость своим визитом.

— Я всегда навещаю вас, Софи, как только нахожу время. Вы же знаете.

— Не всегда, — ответила она, немного нахмурившись. — И никогда достаточно долго не оставались… О вас все девушки спрашивают.

— Как будто вы их недостаточно занимаете, — уголок его рта изогнулся на весьма привлекательный манер.

— А Кэм? В порядке?

Его полуулыбка немного угасла.

— Он в мечтательном настроении. Личные планы.

— Какая-нибудь девушка?

— О, вы угадали, — ответил Квинн. Софи слегка нахмурилась:

— Это опасно…

— Слишком близко к сердцу все принимать, — закончил за нее Квинн. — Но здесь нет опасности. Он увидел ее в этот Раз на пароходе.

— Сара будет горько разочарована. Она-то надеялась…

— Я понимаю, — мягко сказал Квинн. Многие из девушек Софи заканчивали замужеством, особенно часто они выходили за мужчин, отправлявшихся на Запад, где не хватало женщин и старые правила были неприменимы. Сара была чрезвычайно привлекательной мулаткой, получившей свободу, когда ее хозяин умер. Она была горничной, но немногие дамы смогли выдержать соперничество с ее красотой. Почти умирая от голода, она, наконец, нашла место горничной у Софи, но постепенно стала “одной из девушек”. Она хотела заработать достаточно денег для того, чтобы переехать на Север и открыть собственный мануфактурный магазинчик — до тех пор пока не встретила Кэма. После этого ее мечты начали изменяться. И Софи и Квинн видели это по ее глазам, но Кэм ничего не замечал.

— Ну а вы, Квинн, у вас по-прежнему нет женщины?

— Только вы, любовь моя, — сказал он, поддразнивая ее.

— Ах, да ведь я вам в матери гожусь.

Квинн внимательно посмотрел на Софи. Из того, что он слышал, можно было понять, что ей под шестьдесят, но она выглядела лет на пятнадцать моложе. Может быть, ее молодили живой взгляд и сочувствие, которое часто появлялось на ее лице. Ее волосы, всегда аккуратно убранные в шиньон, были по-прежнему такими же светло-русыми, как и тогда, когда ей было лет двадцать, а на коже почти не было морщин, только те, которые появлялись вокруг глаз, когда она смеялась.

Однако она, как и каждый из них, каждый день встречалась с опасностью лицом к лицу. Он надеялся, что на нем это так же мало отразилось, как и на ней.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила она ему.

— Софи, вы же сами мне не раз говорили, что никто в нашем деле не должен иметь личной жизни. Это слишком отвлекает внимание.

Она задумчиво посмотрела на него. Она знала его уже три года, а судить о людях она умела удивительно точно.

Она подумала, что никогда не встречала человека более одинокого, чем Квинн, хотя понять это ей удалось далеко не сразу. Он чрезвычайно тщательно прятал свои эмоции за маской цинизма. Она регулярно пыталась искушать его одной из своих девушек, видит Бог, они и сами этого очень хотели, но только дважды она в этом преуспела, оба раза с Алисией, у которой были черные волосы и тоненькая фигурка.

Потом Алисия весьма неохотно кое-чем поделилась с ней, сказав только, что он был замечательно нежным любовником и что (и это было довольно странно) он не хотел, чтобы она его раздевала, как требовали многие клиенты, и не хотел сам снимать свою рубашку.

Софи часто думала о Квинне. Немногие богатые южане участвовали в деятельности Подпольной дороги. Она знала только двоих, оба были из Виргинии, один был некий Сэмюэль Смит, его арестовали и отправили в тюрьму, а другой, Джон Фэйрфильд, лишь однажды заглядывал в ее офис. Но, с другой стороны, все было так засекречено, что она многого и не знала. Она знала Квинна только потому, что они вместе работали.

Несколько раз она пыталась нащупать его слабые места, но ни разу ничего не добилась. Он мог разговаривать о чем угодно, только не о самом себе и не о причинах, которые привели его в подпольную организацию. Если бы она не видела, как они с Кэмом друг к другу привязаны, она бы думала, что у него вообще нет сердца. А потом она разглядела одиночество, спрятанное за фасадом самоуверенности, и пожалела его.

Но принудить его к откровенности она не могла. Так можно было потерять его дружбу, а она не хотела рисковать.

— А сегодня вечером? — настаивала она. — Алисия сегодня свободна.

Алисия была одной из причин, по которой он пришел. Страстная Алисия, никогда не задававшая вопросов. Он надеялся, что удовлетворение отвлечет его от преследовавшего его образа Мередит Ситон. Тем не менее, он подозревал, что ничего не получится. Сегодня не получится. Он покачал головой.

— Я устал, Софи. Ваше общество, хороший стакан вина и обед — вот все, что мне требуется.

Теперь Софи покачала головой. Его глаза были усталыми, его рот был угрюмее, чем обычно.

— Вам, Квинн, нужно что-то еще, кроме этого.

— Возможно, — сказал он, — но пока и этого хватит.

— У вас неприятности? — эта мысль пришла ей в голову позднее других. У Квинна Девро никогда не было неприятностей.

Он поднял бровь:

— Слышали о братьях Кэррол?

— А, эти! — Софи почти выплюнула слово. — Вы слышали про Тумза?

— Мне рассказывали. Я все думаю, могу ли что-нибудь сделать…

— Не сделать, — коротко сказала Софи. — Они надеются, что кто-нибудь попытается помочь ему убежать, а они на кроют большинство наших. Мы не можем себе позволить потерять вас. В любом случае именно братья Кэррол раскрыли его и груз рабов. Они круче, чем выглядят.

— Вы их видели?

— Нет, — ответила она. — Но у нас уже несколько сообщений о них. Будьте очень осторожны при них.

— Они были на “Лаки Леди”.

— Значит, у них была на это причина. Будьте осторожны, Квинн.

— Я всегда осторожен, дорогая, — ответил он. — А как у нас насчет обеда?

И с этого момента потек обычный легкий разговор: о недостатках местных политиков, о новом певце, который собирается приехать в Каир, о новых книгах, особенно о “Давиде Копперфильде” Чарльза Диккенса, она недавно появилась в Америке; Квинн сейчас как раз закончил ее читать.

Как всегда, это был приятный визит, хотя Квинну так и не удалось избавиться от беспокойства, которое в течение нескольких лет не ощущалось с такой силой.

Наконец, распрощавшись, он побрел к реке. Оттуда, не находя себе места, он вернулся в город и остановился, наконец, у мастерской, торговавшей мебелью и предметами искусства, которую он посещал месяц назад. Именно здесь он нашел тогда пейзаж с радугой, так заинтересовавший его. Он знал, что владелец часто работает допоздна и решил зайти и спросить, нет ли в продаже других еще каких-нибудь работ художника М. Сабра.

В задней части лавки виднелся свет, хотя передняя дверь была закрыта.

Он постучал сильнее, чем хотел.

Появился владелец лавки, человек по имени Дэвис, его лицо выражало сильное беспокойство, которое возросло, когда он увидел Квинна. Он быстро открыл дверь, впустил Квинна и снова запер, в этот раз натянув штору.

— Господи, что вы здесь делаете? У вас неприятности? Квинн почувствовал потребность оправдаться, видя, как дрожат руки у хозяина. Раньше он приходил сюда только в часы, когда лавка была открыта, и сейчас понимал, что лучше бы ему и вовсе не приходить. Случайные контакты между станциями и проводниками не поощрялись.

— Нет, — ответил он успокаивающе. — Я просто хотел спросить… нет ли у вас еще картин этого художника.

Тревога хозяина лавки заметно уменьшилась, хотя в его ответе еще чувствовался страх.

— Нет, — ответил он коротко. — Мы получаем совсем немного, не больше трех в год, а расходятся они очень быстро.

— А художник — вы что-нибудь о нем знаете?

— Ничего, — ответил Девис. — Картины посылают с одной из наших станций в Новом Орлеане. Однажды я спросил, можно ли мне приобрести еще какие-нибудь картины, но мне ответили, что нет. Я расспрашивал о художнике, но ничего не узнал.

— А какие… еще… у него были работы? — Квинн совершенно не мог себе объяснить, почему его так занимает М. Сабр.

— Обычно виды Миссисипи. Был один — рассвет над рекой, — который почти так же хорош, как и тот, что вы купили.

— Не можете ли вы попытаться отыскать еще что-нибудь?

— Я постараюсь, конечно, но не думаю, что у меня что-нибудь получится. Похоже, автор хочет сохранить инкогнито.

— Если будут картины, я куплю их… Неважно, сколько они будут стоить…

— Я отложу для вас. Квинн кивнул.

— Когда вы здесь опять будете?

— Завтра вечером мы прибываем в Сент-Луис, а потом отправляемся назад. Через десять дней, не раньше.

— Специальный груз в этот раз был?

— Десять. Они в безопасности перегружены на катер Камерона.

Владелец лавки изучающе разглядывал своего посетителя. Он был более чем удивлен визитом Девро. Все предыдущие визиты касались только дела.

— Я дам вам знать, когда они доберутся до Канады. Квинн улыбнулся. Владелец лавки не знал о Софи, так же, как и Софи не знала об этой лавке. Насколько Квинну было, известно, у Девиса и Софи были две единственные в Каире станции Подпольной железной дороги, а он и представить себе не мог двух людей, менее похожих друг на друга, чем они.

Он знал, что Девис был глубоко религиозным человеком и стал членом этой организации потому, что считал рабство богомерзким. Софи же была просто сострадательной женщиной чья трагическая молодость научила ее сочувствию к другим. С немного сардоническим любопытством он раздумывал о том, что каждый из них мог бы подумать про другого. Или, к примеру, что они оба думают о нем.

Он кивнул на прощание и стал ждать, пока Девис откроет дверь. —Квинн до сих пор не был готов вернуться на пароход.

Он думал раньше, что ему уже удалось справиться с чувством неудовлетворенности, со смутным стремлением к чему-то, чего он сам толком не осознавал. В последние три го-па его беспокойство было укрощено или хотя бы приглушено но сейчас оно опять поднимало свою мерзкую голову. И было сильнее, чем когда-либо.

“Построй вокруг себя стену, кореш, и сиди внутри. Тогда они тебя не достанут… ”

Одиннадцать лет назад это был хороший совет. Он помог ему выжить. Ему тогда помогли выжить эти слова Терренса О’Коннела, ирландского повстанца, делившего с ним камеру на транспорте, который вез их в Австралию. Квинн построил стену, один за другим кладя тяжелые камни, и стена выдержала натиск тюремщиков. Но по каким-то причинам сейчас она начала рушиться.

Внутри было чертовски одиноко.

ГЛАВА 6

По винтовой лестнице из красного дерева Мередит неохотно спускалась к кабинету брата. Он вызвал ее, и она знала, что отказываться нельзя. Несколько недель она провела дома и уже чувствовала себя в ловушке; она была рада быстрее отправиться в новое путешествие.

С тех пор как она приехала, всюду ее преследовали неодобрительные взгляды, сопровождаемые снисходительными словами.

— Как ты думаешь, дорогая, может быть, тебе удастся что-нибудь сделать со своими волосами? — ее невестка.

— Черт возьми, сделай хоть раз в жизни что-нибудь полезное и прекрати это адское хихиканье, — ее брат.

И хотя она тщательно притворялась и вообще все шло по ее собственному плану, было что-то такое, от чего ей становилось тоскливо и больно. Что-то в ее душе, стремящееся к большему. В последнее время, с тех пор как она покинула “Лаки Леди”, это чувство стало особенно острым.

Она остановилась у двери, услышав в кабинете голоса.

— Все это немного странно, — услышала она голос своего брата, — но Гил настаивает.

— Должно быть, из-за денег, — задумчиво ответила Эвелин, ее невестка.

— Я бы согласился, если бы это был кто-нибудь другой, — сказал Роберт. — У него и своих более чем достаточно.

— Ну какая разница почему. Лишь бы она убралась отсюда со своими ужасными картинами. Она требует, чтобы мы повесили эту… эту вазу с фруктами в столовой. Да у всех расстройство желудка будет!

— Это все из-за того, что она тогда упала, — сказал Роберт. — С тех пор она уже никогда не была нормальной. Бедный Гил. Он не знает, с чем столкнется.

Да, тогда она упала. Мередит прислонилась к стене у двери, ведущей в кабинет. Тогда она упала. После этого все переменилось, но совсем не так, как думает Роберт.

Она помнит, как ей было тогда больно. Боль была мучительной: словно в голове неравномерно стучал молоток. Все болело, и как только в одном каком-нибудь месте сильная боль прекращалась, она тут же возникала в другом. Она закричала, ожидая успокоения, которое могла бы принести чья-нибудь рука или хотя бы слово, но ничего не дождалась. Открыв глаза, она встретила лишь враждебный взгляд отца.

— Ты выставила себя на посмешище, — сказал он резким голосом.

— А Лиза?

— Она уехала.

— Куда? — это было сейчас важнее всего.

Его глаза стали еще холоднее.

— Не знаю, и мне нет до этого дела, маленькая мисс. И не вспоминай о ней больше.

Боль усилилась, и Мередит закрыла глаза, борясь с ней… и с отцом. Она найдет Лизу. Она не знает как, но найдет. Она проглотила слюну, как бы проглатывая и остальные вопросы, которые ей хотелось задать, зная, что все равно не получит на них ответа. Нечто в душе затвердело, и слезы, начавшие скапливаться в уголках глаз, замерзли. Она не доставит ему такого удовольствия. Она отвернулась от него к стене.

В течение нескольких последующих дней боль утихла, но Мередит ничего не сказала. Она не жаловалась. Ничего не спрашивала.

Через неделю она подслушала разговор отца с доктором; они думали, что она спит.

— Она очень странно ведет себя. С тех пор, как очнулась, не сказала еще ни слова.

— Возможно, это травма головы, — сказал доктор, — она могла повлиять на ее рассудок… — он понизил голос.

— Вы хотите сказать, что она может никогда не… — отец тоже понизил голос. Он не пытался скрыть своего отвращения, и оно прозвучало в его голосе. Мередит сжалась. Он всегда ценил только совершенство.

— Не знаю, — ответил доктор. — Мы многого не знаем о травмах головы. Нам придется просто подождать и посмотреть, что будет.

Мередит быстро поправилась. Отец навещал ее все реже и реже, а когда появлялся, она смотрела на него пустым взглядом. Такое изобрела она для него наказание — да и для самой себя тоже — потому что не могла не винить себя в том, что случилось.

Если бы она тогда не дала Лизе куклу!

Спустя четыре недели ее отправили в католическую школу при монастыре Святой Марии в Новом Орлеане. И никто не обнял и не поцеловал ее на прощание.

* * *

Мередит тряхнула головой, чтобы избавиться от воспоминаний, и постучала в дверь кабинета. Голоса замолчали. Она услышала, как брат прокашлялся и попросил ее войти.

Он сидел за столом, а Эвелин стояла рядом с ним.

— Ты меня звал? — осторожно спросила Мередит.

Роберт еще раз прокашлялся. Он был красивым мужчиной или был бы красивым, часто думала Мередит, если бы в его лице было побольше силы. Но в нем была какая-то слабость, неудовлетворенность, которая оттягивала книзу уголки его губ и делала глуповатыми его карие глаза. У него были такие же, как и у нее, пушистые волосы, но не золотистые, а скорее каштановые; он отпустил их почти до плеч. Усы сообщали вялому рту некоторую резкость, а еще он носил бакенбарды, которые, как он считал, придают ему лихой вид. Сейчас она сравнила его с капитаном речного парохода, который стриг волосы короче, чем требовала мода, и чисто брил лицо. Она хорошо запомнила это сильное, резко очерченное лицо. Странно, что у такого негодяя столь чистые черты. Как видно, Девро не стремился ничем маскировать свои слабости. Ему не требовались ни усы, ни бакенбарды. Высокомерие и негодяйство были его естественными чертами.

Она чертыхнулась про себя. Девро, словно надоедливая муха, постоянно жужжал у нее в ушах. Она никак не может от него избавиться, с раздражением подумала она.

Но когда она невинно взглянула на брата, ее лицо сохраняло то же легкомысленное выражение.

— Ты хотел меня видеть? — повторила она,

— Гилберт МакИнтош сегодня обедает у нас. Я хочу, чтобы ты выглядела как можно лучше… Горничная Эвелин поможет тебе уложить волосы.

Мередит пустым взглядом смотрела на него, быстро прокручивая в уме возможные варианты. Из всех, кто делал ей предложение, Гил оказался самым настойчивым, и, она не могла не признать, наименее объективным. Она никак не могла понять, почему он продолжал за ней ухаживать, тогда как она намеренно притворялась глупой и дурацки хихикала в его присутствии. Гил владел соседней плантацией и был совершенно независим в финансовом отношении, так что ее деньги не являлись решающим фактором в его сватовстве, думала она. Но, может быть, у него были тайные долги.

— Мне нравится, как меня Дафна причесывает, — сказала она упрямо и поджала губы. — Я покажу ему свои картины, — медленно сказала она.

Ее брат и невестка обменялись взглядами, и Эвелин поторопилась уйти. Мередит улыбнулась сама себе. Она подумала, что в течение нескольких часов многие ее картины таинственно переместятся с места на место. Но она позаботится, чтобы ее ваза с фруктами была хорошо видна.

— Гил просил у меня твоей руки, Мередит. Лучшей партии, чем он, у тебя не будет… а потом, ты ведь понимаешь, что ты… э-э… становишься старше…

Мередит поджала губы.

— С твоей стороны некрасиво напоминать мне… ты знаешь, вокруг меня столько красавцев… кажется, я просто не могу выбрать… А как я люблю путешествовать… И мне будет так недоставать тебя и Эвелин. Она мне совсем как сестра, — она подарила ему ослепительную улыбку.

Роберт заметно поморщился.

— Гил…

— Мистер Мак-Интош самый восхитительный, — сказала она легкомысленно. — Но он такой скучный. Он всегда говорит только о своей старой плантации.

— Это самая большая плантация в округе, — нетерпеливо перебил Роберт. — И этот союз устроит нас обоих.

Это и было, по подозрениям Мередит, истинной причиной, почему Гил ее добивался. Объединившись, плантации Ситонов и Мак-Интошей доминировали бы в округе. Она подумала о Гиле Мак-Интоше. Он был высоким и худым, серьезным и болезненно застенчивым с женщинами. Она также знала, что он был хорошим наездником и настоящим фермером. Но она никогда не выйдет замуж за плантатора, никогда не станет женой человека, который владеет рабами. Никогда. Ни за что. Значит, она никогда не выйдет замуж.

У Мередит была заветная мечта. Когда все кончится, когда она найдет Лизу, они вместе уедут в Канаду, и она будет рисовать. Не скрываясь, рисовать так, как она действительно может. Она не будет больше прятаться за чужим именем. Живопись станет для нее главнейшим делом. Все, что ей будет нужно, — живопись и Лиза, верный друг. Никогда она не вручит свою жизнь и судьбу другому человеку, особенно мужчине.

Она простодушно взглянула на брата.

— Я попрошу Дафну постараться и надену… я надену сиреневое платье!

Роберт часто заморгал.

— Почему бы тебе не надеть бордовое платье, которое тебе подарила Эвелин?

— Ах, оно слишком простое. Да, я думаю, лучше всего сиреневое, — она, одарив его широкой улыбкой, выскочила из кабинета, представляя, как ее брат рассеянно постукивает пальцами по столу. Бедный Гил. Бедный, бедный Роберт.

Вернувшись в свою комнату, Мередит отпустила Дафну. Ей хотелось побыть одной. Она села в кресло у окна, в то самое кресло, откуда она наблюдала, как увозят Лизу, и окинула взглядом лежащий перед ней Бриарвуд. Дом. Дом, в котором она была чужой.

Мередит чувствовала себя перегруженной застарелым мучительным одиночеством, страстным желанием ласки, взгляда, согретого любовью. Она ощутила, как дрожат ее губы. Время от времени, всегда неожиданно, с ней случались подобные… приступы, они всегда производили опустошающее воздействие. Ее всегда спасало лишь одно. Живопись. Сотворение мира не такого одинокого, не такого враждебного.

Она отошла от окна и достала свой мешочек с красками. Она и раньше делала наброски вида из окна, писала и огромный дуб, который как часовой стоял у окна, и поля, где зрел урожай. Сейчас они были белыми, покрытые маленькими шариками хлопка, напоминавшего редкий в этих местах снег, который она однажды видела в Новом Орлеане. Ей были видны склоненные фигуры; их руки, она знала, быстро и ловко сновали от стебля к стеблю. Работники — мужчины, женщины и даже дети старше семи лет — вернутся домой на закате, сутулые оттого, что все время приходится сгибаться.

Ее кисть схватывала движения, но не лица, скрытые капорами и поношенными широкополыми шляпами, которые защищали их владельцев от безжалостного послеполуденного солнца. Когда весь хлопок будет убран, состоится праздник с угощением и выпивкой от Роберта, с танцами и весельем, может, будут и свадьбы. А дома Роберт даст традиционный ежегодный бал, на который соберутся плантаторы со всей округи и будут сравнивать, у кого урожай лучше. А потом опять начнется работа по подготовке полей к следующему посеву. Это движение по кругу никогда не останавливалось, работы никогда не становилось меньше.

Мередит взглянула на холст. Хорошо получилось. Она поняла, что картина удалась. Чувствовалась напряженная сила в фигурах и неукротимая гордость в силуэте женщины, которая, одна из всех, стояла прямо, повернувшись к солнцу. Хотя невозможно было разглядеть ее лицо, но во всей позе безошибочно угадывался вызов.

В цепи можно заковать тело, но не душу.

Это сказал Леви Коффин на лекции, которую Мередит посетила в Цинциннати. Она запомнила эти слова, потому что они трогали ее так же, как и тех, кому она помогала.

В дверь постучала Дафна. Уже два часа прошло! Она поспешно спрятала холст в раскрашенный сундук, стоявший в ногах ее постели. Это вполне безопасное место. Она повернула ключ и сунула его за металлическую обивку. Она редко рисковала рисовать здесь, но этот внезапный приступ меланхолии просто требовал разрядки. Она уже чувствовала себя лучше. Элиас будет рад получить еще одну картину и те деньги, которые она принесет. Сегодня ночью, когда все уснут, она ее закончит. Предвкушение работы сделает вечер сносным.

Стол, уставленный фарфором и хрусталем, сиял в бликах света, который отбрасывали сотни граненых подвесок на канделябре, покачивавшихся от пламени свечей. Эвелин, всегда полная надежды, разоделась так, словно девицей на выданье была она, а не ее нелюбимая золовка.

Гил чувствовал себя неуютно в старомодном синем жилете и брюках; внимательный взгляд его светло-карих ласковых глаз был устремлен на Мередит, которая демонстрировала свои необъятные познания в политике.

— Мистер Фремонт такой красивый и храбрый, — трещала она беззаботно.

— Он же республиканец, — в голосе ее брата слышался ужас. Он обернулся к Гилу и пожал плечами. — Эти женщины… Чертовски здорово, что им нельзя голосовать.

Мередит прикусила губу, чтобы удержаться от колкого ответа.

— Я с одним согласен, — мягко сказал Гил. — Он действительно смелый. Благодаря ему мы получили Калифорнию.

— Но Калифорния — свободный штат, — с горечью ответил Роберт. — Попомните мои слова, мы еще будем воевать из-за рабства. В Канзасе и Миссури уже льется кровь. Проклятые северяне не успокоятся, пока не разрушат нашу жизнь до основания.

— Ах, война! — сказала Мередит. — Это звучит восхитительно. Военная форма и балы, и трубы, и колонны воинов, марширующих на битву с янки.

— Ничего восхитительного в войне нет, — тихо сказал Гил.

— О-ля, — сказала она беззаботно, — мне кажется, война очень романтична. Я уверена, вы все будете выглядеть очень красиво и героически, — она мечтательно посмотрела на них обоих. — Разве нет, Роберт?

Роберт изучающе смотрел на своего соседа. Гил Мак-Интош редко откровенничал, и Роберт не знал, кому принадлежат его симпатии, несмотря на то, что Гил был рабовладельцем. В самом деле, его сосед был одним из крупнейших рабовладельцев в их части штата Миссисипи.

— Что если правда начнется война, Гил?

Гил аккуратно отложил салфетку.

— Рабы составляют половину моей собственности, — сказал он. — На них мой дед и отец сделали состояние. У меня нет выбора — мне приходится использовать их, иначе я обанкрочусь. Тогда их просто распродадут, и придется еще хуже, чем сейчас. Но рабство мне не нравится. Никогда не нравилось, и если бы я видел какой-нибудь выход, я бы им воспользовался. Я не стал бы бороться за сохранение рабства.

— Что за чушь вы говорите, — выпалил Роберт, а Мередит разглядывала Гила с полным недоверием. Такое заявление в штате Миссисипи граничило с подрывом устоев.

Гил пожал плечами.

— Иногда я думаю, что я еще в большем рабстве, чем они. Возможно, все мы рабы, Роберт.

Эвелин резко переменила тему, пригласив Гила на бал, который они с Робертом дадут, когда будет убран хлопок.

— Я был бы очень рад, — просто ответил он, повернулся к Мередит и добавил: — Если Мередит окажет мне честь и потанцует со мной.

Она почувствовала странный холодок внутри, словно он разглядел в ней больше, чем кто-либо другой. Она торопливо кивнула, стараясь сохранить пустой взгляд, к которому она себя приучила. Гил Мак-Интош оказался совсем не таким, каким она его представляла. Но даже он бы нахмурился, узнав, чем она занимается. С его точки зрения, как и с точки зрения Других, это было не менее позорно, чем воровать деньги.

По просьбе Роберта, она проводила Гила до дверей, все время спрашивая себя, что же он разглядел в ней такого, что вызвало его интерес. Может быть, она не очень хорошо играла свою роль. Это ее испугало.

Но она поняла, что ошиблась, потому что он всего лишь поклонился у дверей, сказал, что все было “восхитительно”, и ушел. Она увидела, как он вскочил на лошадь, и вся его неуклюжесть пропала.

Подошел Роберт и остановился рядом с ней.

— Может быть, я был неправ насчет него, — пробормотал он. — Мне бы и в голову никогда не пришло заводить такие разговоры.

— Ах, все это шик, — сказала Мередит. — Все вы, мужчины, такие. Если кто-то говорит одно, то другой обязательно должен сказать что-нибудь другое. Лишь бы поспорить. Я бы лучше поговорила о вечеринках и о том, кто за кем ухаживает.

Роберт странно посмотрел на нее и чертыхнулся про себя. Один Бог ведает, что станет с Бриарвудом, если его унаследует Мередит. Просто необходимо, чтобы она вышла замуж.

В эту ночь Мередит закончила работу над своей картиной, но мысли ее были по-прежнему беспокойны. Хорошо, конечно, что в целом ее работа ее устраивает, остается только подправить небо и реку на заднем плане.

Ей было двадцать четыре года, и до этого лета она никогда особо не обращала внимания на мужчин. Теперь же она не могла уснуть, не вспомнив капитана Девро, а этим вечером еще и Гил Мак-Интош возбудил в ней какие-то чувства. Это были не те гром и молния, которые вызвал в ней Девро, казалось, одним своим присутствием, но что-то более нежное, что-то приятное.

Она внимательно смотрела на полотно, на гордую фигуру в центре. Сама того не сознавая, она точно так же выпрямила спину и подняла голову.

Мередит заперла картину в сундук. Может быть, завтра она съездит к Пастору. Он всегда был для нее источником покоя. Если бы только глаза проклятого капитана не преследовали ее так настойчиво!

Рассвет был чистым и ярким. От недостатка сна Мередит чувствовала усталость. Приняв приготовленную Дафной горячую ванну, она быстро оделась в один из своих многочисленных костюмов для верховой езды. Как и во всей остальной ее одежде, красный цвет был слишком ярким, декоративные пуговицы — слишком заметными, ткань слишком тяжелой. Все было немного чересчур. Безвкусно, подумала она с каким-то извращенным удовлетворением.

Но вместо того, чтобы поехать прямо туда, куда она собиралась, взяв мешочек с красками и блокнот для набросков, она пустилась в дорогу, но вскоре обнаружила, что уклоняется в сторону от пути. Годами она избегала бывать в этой части леса, потому что она напоминает ей о Лизе и немногих счастливых днях ее детства. Мередит быстро нашла то дерево. Качелей уже не было, веревка и доска прогнили, а небольшая поляна заросла. Но она все помнила.

Мередит слышала смех. Свой собственный… И его смех. Когда она все выше и выше взлетала в небо, он смешивался с песней ветра. Она закрыла глаза, пытаясь поймать звук его голоса. Еще не циничного. Еще не насмешливого. Он был беззаботным, искренним, жизнерадостным. Как и смех Лизы, когда наступала ее очередь качаться. Лиза боялась раскачиваться так высоко, как Мередит, и Квинн Девро заботливо и нежно успокаивал ее и смешил обычно застенчивую Лизу.

Он стоял перед ее глазами, высокий, с легкой улыбкой и глазами, лучившимися от смеха. При мысли о нем, красивом, нежном, гордом, она ощутила, как всю ее окутало тепло.

Внезапный порыв холодного ветра царапнул ее щеку, возвращая в настоящее. Она взглянула на дерево еще раз. Детей не было. Лишь кусок разлохматившейся веревки свисал с дерева, раскачиваясь под порывами ветра. Иллюзия. Она видела то, что хотела видеть, а не то, что было на самом деле. Она помнила то, что хотела помнить, и ничего больше. Наверное уже тогда в нем появлялась жестокость, но ребенок не хотел ее замечать.

Мередит покачала головой. Ей надо избавляться от этой одержимости. Надо. Он был таким же, как этот прогнивший кусок веревки.

Не оглядываясь больше назад, она нашла упавшее дерево и с него взобралась на лошадь. Ей предстояла долгая дорога к Пастору.

Его звали Джонатан Кетчтауэр, но все называли его просто Пастором, и он да еще Элиас, квакер в Новом Орлеане, связывали Мередит с Подпольной железной дорогой. Они снабжали ее списком станций для беглых рабов и сообщали, что происходило по всей сети. Иногда они и подбадривали ее, а мужество бывало ей необходимо.

Пастор, откровенно говоря, был лучшим человеком из всех, кого она встречала, и самым храбрым, потому что именно он часто вставал на пути собак и охотников за беглыми рабами, тем самым помогая рабам добираться до безопасных мест.

Подъезжая, Мередитуслышала, как залаяла одна из собак Пастора, и поняла, что он дома. Она свистнула, как он ее научил, и собака сразу замолчала. Пастор творил с животными чудеса, и Мередит поражалась, как это ему удавалось.

Увидев ее, он широко улыбнулся, и она не могла не улыбнуться ему в ответ. У него были длинные, прямые, гладкие волосы, которые он часто нетерпеливо откидывал рукой назад. Борода его была клочковатой, что придавало ему безобидный и кроткий вид, а глаза меняли выражение от проницательного до совершенно безразличного в считанные секунды. Никто не мог выглядеть более безвредным, когда ему это было нужно, и никому, подозревала Мередит, не удавалось сделать так много.

— Мерри, — сказал он радостно, — входите же. Вы ели что-нибудь?

Она покачала головой. Она выехала до завтрака, прежде, чем Эвелин могла бы поймать ее и начать превозносить до небес добродетели Гила Мак-Интоша.

— Ну, хорошо, — сказал он, — у меня есть свежий хлеб и немного меда, один из моих друзей мне прислал.

Он повел ее в маленький чистенький домик. Плетеный коврик покрывал пол, а под полом, Мередит знала об этом, находилась потайная комната. Все, что было в домике, это простая кровать, аккуратно заправленная, стол и два стула, несколько крюков, вбитых в стену, с которых свисала черная одежда Пастора, и, наконец, большой камин. Ее поражало, как все это, такое невидное и бедное, может быть таким уютным. Простое жилище Пастора казалось большим домом, чем ее родной особняк на плантации.

Вскоре он приготовил чай, и они с удовольствием поели вместе.

— Расскажи мне о вашем путешествии, — попросил Пастор после того, как они поели, а он, откинувшись на стуле, закурил трубку. Трубка и животные были его единственным пристрастием.

— На плантации Грейвса я нашла одного человека и дала ему название первой станции, компас и немного денег. Он может отправиться в любое время, — сказала она. — Он обещал подождать месяц. Может быть, с ним пойдет еще один.

— О Лизе ничего не слышно?

— Нет. Но я нашла другую девушку, Дафну. Она была горничной на плантации, которую продали. Она очень боязлива и неуверенна. Может быть, через несколько месяцев вы поможете ей бежать на Север.

— Это опасно, — ответил Пастор. — Вы же знаете, что мы не советуем помогать бежать собственным рабам.

— Знаю, — ответила она. — Но я смотрю на Дафну и думаю о Лизе и о том, через какие муки ей, должно быть, пришлось пройти.

— А сама она не может?

Мередит беспомощно пожала плечами.

— Не знаю… не сейчас… может быть, через некоторое время…

Пастор тепло посмотрел на Мередит. Он совсем не был в ней уверен, когда Левви Коффен попросил его поговорить с ней. Среди членов Подпольной железной дороги было совсем немного представителей семей рабовладельцев; этот строй врос в их кровь и плоть, стал слишком большой частью их жизни, чтобы они могли бросить ему вызов. Он знал, что некоторым это удавалось и они приносили огромную пользу, так как обычно у них была возможность более свободного передвижения, чем у других членов организации.

Прошло уже пять лет с тех пор, как Мередит стала частью этой системы, и он ни разу в ней не разочаровался. Она была исключительно яркой, зрелой натурой и обладала сильно развитым чувством долга, которое редко можно было встретить в человеке ее возраста. Да и совсем немногие женщины стали бы по собственной воле притворяться дурочками и отдавать лучшие годы своей жизни служению идее, помощи другу.

Подпольная железная дорога была тайной самодеятельной организацией, членов которой объединяло только одно общее желание — помочь беглым рабам. Сами же участники ее приводили и новых людей, почувствовав в них желание участвовать в этом. Не было ни формальной организации, ни списков. Кто-то один знал другого, тот — третьего и так далее. Некоторые, такие, как Пастор, знали всю сеть, и передавали информацию тем, кому она была нужна. Он сообщал Мередит о тех, кто мог бы ей помочь в тех местах, куда она ездила, но не более. Никто просто так ни о чем не говорил. В подпольной организации ни разу не было предательства, и всем хотелось, чтобы так было всегда.

— Когда вы вернулись? — спросил он.

— Несколько недель назад, на “Лаки Леди”. Его черные кустистые брови слегка сдвинулись.

— На “Лаки Леди”?

— Вы что-нибудь знаете про этот пароход? — спросила она с интересом, который ее удивил.

— Так, слухи.

— О капитане, конечно, — с негодованием сказала Мередит. — Или кто он там.

— Он вам не понравился?

— Более высокомерного и жестокого человека я никогда не встречала, — горячо ответила Мередит.

Пастор откинулся на стуле, всем видом показывая, что ждет, когда она продолжит.

— У него есть раб. Он изувечен, и вся спина у него в шрамах.

— Откуда вы знаете, что это сделал капитан?

— Он и сам это признал, — ответила она. — А раб рассказал моей служанке.

— Я кое-что слышал, — задумчиво сказал Пастор. — Вы сказали, что он сам признал это? Вы с ним разговаривали?

— Он пригласил нас с Опал на обед. Вместе с охотниками за беглыми рабами.

Выражение лица Пастора не изменилось.

— Очень интересно, — заметил он равнодушным голосом.

— Достойно презрения, — ответила она. Его рот изогнулся в слабой улыбке.

— А кто они?

— Братья по имени Кэррол. Я нарисовала их портреты и сделала описания, а вы передайте их, — она вытащила блокнот для набросков и вручила ему два листка. Он внимательно смотрел на них, отмечая уверенные штрихи и восхищаясь ее работой. У нее была хорошая память на лица и на места. Его удивило, что она ничего не разглядела в капитане парохода. Обычно интуиция ее не подводила.

— Расскажите мне побольше о капитане.

— Кроме того, что он игрок, совершенно ясно, что он подлец и мошенник, — ответила Мередит, немного краснея, вспомнив его поцелуи.

— Он не пытался… приставать к вам? — неуверенно спросил Пастор.

Мередит колебалась. Можно ли было этот злой, насмешливый поцелуй счесть за приставания? Она была уверена, что он сделал это только в ответ на ее пощечину. А почему она ударила его? Не за то, что он сделал или сказал что-нибудь, но больше за неприкрытое приглашение во взгляде. Приглашение, на которое очень хотела ответить какая-то ранимая, беззащитная часть ее души.

— Нет, — наконец ответила она, но пауза заставила Пастора задуматься.

На минуту между ними повисло молчание, и он прочел про себя молитву. Он знал Квинна Девро так же хорошо, как и Мередит Ситон, и понимал, что им обоим приходится сдерживать чувства. Оба они были страстными натурами, иначе они не смогли бы делать то, что они делали. Но они скрывали этот трепет под маской, под тщательно сделанной маской, и он боялся представить, что может случиться, если маски упадут.

Он понял, что ему придется сделать все, чтобы держать их поодаль друг от друга. По румянцу на щеках Мередит он понял, что первые искры уже упали между этими двумя. В мольбе он возвел глаза к небу. Он должен не дать им встретиться. Так или иначе. Проблема была в том, что оба агента были необычайно упрямы. Да поможет им Бог, если они начнут упрямиться вместе.

Но Пастору приходилось быть неискренним. Ему пришлось этому научиться за те десять лет, которые он работал на Железной дороге.

— Думаю, что капитан Девро может быть очень опасен, — чувство необходимости заглушило боль от вины за то, что он обманывает. — Разумнее всего избегать этот пароход.

Она кивнула.

— Он хотел купить Дафну…

Впервые она увидела, что в его глазах появилось удивление, и не поняла, чем оно было вызвано.

Но он сменил тему и ничего больше не сказал о “Лаки Леди”, и капитане Девро. Вместо того он отвел ее в маленький сарайчик и потом смотрел, как она кормит рыжую лису, которую он спас от капкана два месяца назад. Она уже почти поправилась, и скоро он отпустит ее в лес. А потом он с интересом наблюдал, как она рисует игривого зверька. Рисунок она отдала ему.

— Я буду хранить его, как сокровище, — сказал он медленно. — Вы еще что-нибудь рисовали?

— Несколько месяцев назад я отдала Элиасу картину на продажу, — она вдруг улыбнулась, и Пастор подумал о том, какая она милая, когда улыбается, но это так редко бывает. — Это была радуга… наша радуга.

— Вы, наконец, нашли такую, да?

— Мне так не хотелось отправлять эту картину.

— Может быть, вы когда-нибудь еще ее увидите.

— Или другую радугу, — ответила она.

— Или другую радугу, — согласился он.

ГЛАВА 7

Квинн дрожал под необычно холодным утренним ветром, наблюдая за погрузкой товаров, предназначенных для Нового Орлеана. Причалы Сент-Луиса как всегда напоминали улей, полный суетящихся пчел. Кроме “Лаки Леди” и еще одного большого парохода у пристани стояло множество более мелких судов, от барж до разборных плотов.

Конечно, ему надо было бы одеться потеплее, но в последние дни нетерпение захватывало его с того самого момента, как он просыпался поутру.

Боже, как чертовски холодно для начала октября. Он поймал себя на том, что опять употребил слово “чертовски”, типично британское ругательство, хотя бы в мыслях. Как он ни старался, он никак не мог себя от этого отучить. Но слишком многое сейчас снова возвращалось к нему. Почему, черт возьми? Почему?

Возможно, из-за холода. Резкого, знакомого холода.

Он не испытывал почти ничего, кроме холода, в течение месяцев, которые он провел в Ньюгейте…

Легко было потерять счет дням после того, как его заперли в крохотной камере, где не было окон и ничто, кроме смены стражи, не отличало день от ночи. Письма были запрещены, сказали ему, и он выменял жилет на возможность послать друзьям весточку о себе. Он не знал, была ли отправлена его записка, хотя охранник и уверял, что была. Однако никто не пришел.

Ему казалось, что его похоронили заживо. Деньги, которые у него с собой были, конфисковали, когда он прибыл в Ньюгейт, и он не мог приобрести ни одеяла, ни какой-нибудь еды сверх пайка — ничего, что могло бы хоть как-то скрасить его существование. Так как он обвинялся в убийстве, его лодыжки были закованы в тяжелые железные кандалы. В его случае возможны были и более легкие, но Квинну отказали, так как это стоило некоторой суммы денег, которых теперь у него не было.

Через несколько недель после этой дуэли в тюрьме появился лорд Сетвик. Во взгляде, которым он окинул Квинна, ненависть мешалась с удовлетворением. Квинн мог представить, каким слабым, бледным и неуклюжим он выглядит в своих кандалах. Взгляд лорда медленно двигался по камере, схватывая жесткую скамью, составлявшую всю мебель, и вонючую жестянку, служившую ночным горшком.

Фонарь, который держал стражник, почти ослепил Квинна после темноты, в которой он находился. Он встал и сделал несколько шагов к двери.

По лицу графа он понял, что снисхождения ему не будет.

Под взглядом Сетвика Квинн принял вызывающую позу, потому что понимал, что мало напоминает того безукоризненного американского денди, каким он был всего несколько недель назад. Его одежда была мятой и грязной, лицо обросло, волосы утратили блеск и пышность. Но все-таки он с вызовом поднял подбородок.

— Вас будут завтра судить, — мягко сказал граф. — В Олд Бейли.

Квинн стиснул руками прутья решетки. Его обвинили в убийстве и под давлением графа приговорили к повешению.

— У меня есть к вам предложение. Квинн с недоверием посмотрел на него.

— Я не хочу, чтобы имя моего сына, а значит, и мое, протащили через скандал, — продолжал Сетвик. — Признайте себя виновным, а уж я позабочусь, чтобы вас выслали, а не повесили.

— Черта с два я признаю, — ответил Квинн. — Я требую открытого суда. Ваш сын при свидетелях бросил мне вызов.

Холодный голос графа был полон ненависти и злобы.

— Не имеет значения, кто кого вызвал. В Англии запрещены дуэли. Кроме того, случится так, что исчезнут все свидетели, кроме одного, который подтвердит, что вы из ревности застрелили моего сына… без всяких оправданий… Вы думаете, английский суд встанет на сторону… американца и пойдет против английского лорда?

В бессильном гневе Квинн стиснул кулаки. — Вы лжете. Почему же тогда вы хотите, чтобы я признал себя виновным?

— Потому что я не хочу, чтобы трепали имя моей семьи, — мягко ответил граф. — Я не хочу… никаких необоснованных слухов.

Квинну было ясно, что граф боялся, как бы не начали говорить о том, что его сын выстрелил раньше, чем закончился отсчет. Даже если свидетель графа даст ложные показания, кто-нибудь может поверить Квинну.

— Это шанс остаться в живых, Девро, — продолжал Сетвик, — ваш единственный шанс. — Он помолчал, ожидая, что Квинн заговорит, а затем его губы изогнулись в насмешливой улыбке: — Вы когда-нибудь видели казнь через повешение? Это неприятно. А вы, мой мальчик, будете висеть, если пойдете в открытый суд. Я позаботился об этом.

Квинн верил ему, верил, что граф сможет сделать все, что захочет. Месяцы, проведенные в Ньюгейте, не вызывали сомнений во влиятельности этого человека. Но признать себя виновным в том, чего он не совершал, отказаться от свободы…

Или быть повешенным. Господи, он не хотел умирать. Особенно таким образом. Он закрыл глаза.

Квинн слышал о высылке, об Австралии, и знал, что многие из тех, кого туда сослали, оставались там даже после того, как их сроки кончались. Это была обширная и загадочная земля… и колония для преступников.

Жить! Ему было двадцать два года, и он не хотел умирать. Особенно он не хотел умирать на глазах у всех, болтаясь на конце веревки. Его отец и братья непременно об этом узнают. А этого он не мог перенести.

После бессонной ночи он принял решение. Попав в Австралию, он сможет сбежать и сообщить о себе своей семье. Он был игроком. И сейчас он ставил на то, что сможет обыграть графа… и Австралию.

Наутро он отправил графу записку, которая, с горечью подумал он, уже непременно попадет по назначению. Через несколько часов он услышал, как судья, облаченный в черную мантию, приговорил его к “ссылке на срок естественной жизни”.

— Кэп? — голос Кэма вернул его в настоящее.

Квинн поднял взгляд. Его синие глаза были темными и мрачными.

— Мистер Джамисон… он велел передать, что мы отправляемся.

Квинн кивнул. Прозвучит свисток, и “Лаки Леди” медленно отойдет от причала и развернется, чтобы идти вниз по реке. К Новому Орлеану.

К Виксбургу.

Кэм посмотрел на него с любопытством. Он еще не видел капитана Девро таким рассеянным и мрачным, как в эти недели. Казалось, капитан потерялся в мире, который ему надоел, а, несмотря на разницу в их положении, Кэм был уверен, что знает капитана лучше, чем большинство других людей.

Он видел шрамы на спине Квинна, тонкие шрамы, которые сейчас были уже едва видны, но он знал, что они того же происхождения, что и его собственные, — это были следы от наказания плетьми. Подробностей он не знал. Он не спрашивал, а Квинн ему не рассказывал. Но Кэм подозревал, что отчасти по этой причине Квинн принимал участие в деятельности Подпольной железной дороги, и он, Кэм, был уже свободен. Их прошлые страдания установили безмолвную связь между ними, хотя некоторая дистанция по-прежнему сохранялась. Было слишком много теней, слишком много ран в жизни Кэма, и — он был уверен — в жизни капитана тоже, так что оба они не могли чувствовать себя с другими людьми непринужденно. Хотя Кэм слишком долго держал в узде свое сердце и душу, чтобы вдруг дать им свободу, он знал, что с радостью умрет за капитана, если потребуется. А капитан Девро ничего, кроме лояльности от него не требовал. Хотя, если уж на то пошло, то и ее не требовал. Из благодарности, из уважения Кэм сам поклялся в верности капитану.

Но кое-что было всегда спрятано, потому что вызывало острую боль. Не похоронено, а просто спрятано. Спрятано даже друг от друга. Возможно, особенно друг от друга.

— Завтрак, Кэп?

Глаза Квинна утратили отстраненное выражение, и он криво улыбнулся Кэму, почувствовав заботу в его словах.

— Ну да, — ответил он. — Проклятый холод. Идем в каюту. Но мысли о прошлом все не исчезали, и Квинн не мог понять почему. По ночам его часто мучили кошмары, но в другое время достаточно было небольшого усилия, чтобы сдерживать все неприятные воспоминания. С ним что-то происходило, и ему это не нравилось.

Может быть, ему необходима встряска. Новые трудности, вызов. Он взглянул на Кэма и вспомнил Дафну. И обещание, данное Кэму. Через две недели они вернутся в Новый Орлеан. Он навестит брата и разузнает все, что можно, о Ситонах. Может быть, Ситонам надо перевезти на пароходе хлопок; тогда у него была бы хорошая причина посетить плантацию. И возможно, брат Мередит Ситон окажется более сговорчивым и продаст Дафну. Стоит попробовать.

И чрезвычайно интересно узнать, что знает Бретт Девро о Мередит Ситон.

Теперь, наметив план действий, Квинн почувствовал себя гораздо лучше. Оказалось, он проголодался. Он услышал, как “Лаки Леди” дала свисток, и почувствовал, как под ногами заскрипел пол. Пароход устремился к середине реки, в родную стихию.

И в родную стихию Квинна. Если только какая-то стихия была ему родной.

Бретт Девро настороженно относился к своему брату. В детстве он боготворил Квинна. Он и до сих пор любил его, но больше уже не относился к нему по-мальчишески беззаветно. Он считал его виновным, и, никогда не упрекая Квинна, все-таки не мог скрыть своего разочарования в нем.

Бретт, как отец и старший брат, беспокоился о Квинне, когда все попытки найти его оканчивались неудачей. Отец потратил на частных детективов тысячи долларов; они нашли Квинна почти через семь лет; еще год потребовался, чтобы вернуть его.

А когда он вернулся, его отец и старший брат умерли от лихорадки, эпидемия которой захлестнула Новый Орлеан. Бретт временно взял на себя управление банком. Он надеялся, что банком займется Квинн, когда вернется, но, к его изумлению, Квинн не проявил к этому никакого интереса. Через несколько месяцев пьянства и игры в карты Квинн получил пароход “Лаки Леди”, к которому относился, как к дорогой игрушке.

Бретт знал совсем мало из того, что случилось с его братом. Глаза Квинна становились ледяными, как только Бретт пытался что-нибудь выяснить.

Это было обидно. Это было очень больно, потому что из всех Девро остались только они.

Квинн, как и в детстве, по-прежнему часто улыбался, но теперь в его улыбке была какая-то странная пустота, его глаза обычно оставались холодными. Казалось, ни их дом, ни наследство ничего не значат для него. Ничего, кроме удовольствий.

— Почему, — спрашивал его Бретт, — ты заинтересовался Ситонами?

— Хлопок, — ответил Квинн. — Мы должны увеличивать перевозки.

— Только не говори мне, что стал интересоваться бизнесом.

— А ты не одобряешь, братишка? Твой расточительный брат решил, наконец, образумиться.

— Тогда приходи в банк.

— Бретт, банк ведь твой. Я тебе давно это сказал.

— Я был бы очень рад, если бы ты вернулся. Как партнер. Квинн медленно покачал головой, и внутри что-то заныло, когда он увидел, как гаснет свет в глазах брата.

— “Лаки Леди” — это одно, а банк — нечто другое. Может быть, тебе и нравится сидеть целый день в офисе, но мне это слишком напоминает камеру.

Бретт откинулся в кресле, отводя взгляд от лица брата. Квинн уже говорил об этом.

— Послушай, ты же не будешь там заперт, — сказал Бретт осторожно. — Ты всегда сможешь уйти, когда захочешь.

— Это не для меня, Бретт. Мне нравится река. И, хоть ты и не одобряешь, мне нравятся азартные игры. И мне здорово в них везет. Все вместе это гораздо лучше, чем работа в банке.

— У тебя получалось все, за что бы ты ни брался, — предпринял Бретт последнюю попытку.

— Но я не возьмусь, братишка, не возьмусь, потому что ничего в этом не смыслю. И никогда не смыслил.

t Бретт внимательно смотрел на брата, стараясь отыскать в его лице что-то, но не находя того, что искал, в твердых, бесстрастных чертах. У них были одинаковые черты лица, хотя Квинн был темнее, чем Бретт, но сходство на этом кончалось. Иногда Бретт завидовал мужественной красоте Квинна; он знал, что у него самого черты лица более мягкие, но вообще-то не жалел об этом. Это не мешало ему жить, он познал удовольствия, которые ускользнули от Квинна. Хотя Бретт был привязан к одному месту, он все равно любил банковское дело, обожал свою жену Бетси и своих троих детей. Единственным темным пятном в его жизни был Квинн, и то потому, что он хотел, чтобы тот был счастлив, а это было не так, несмотря на уверения Квинна в обратном.

— Ситоны, — мягко напомнил Квинн.

В голове Бретта зазвучал пожарный колокол.

— Хлопковых плантаций очень много, — заметил он. — Почему именно Ситоны?

— Несколько недель назад я встретил мисс Сйтон на борту “Лаки Леди”. Мне сказали, что ее семья владеет одной из самых больших плантаций в районе Виксбурга.

Бретт напрягся. Конечно, Квинна не могла заинтересовать Мередит Ситон. Боже всемилостивый, эта глупенькая женщина будет воском в его руках. Бретту ничуть не нравилась Мередит, но до некоторой степени она была под его защитой.

— Не беспокойся, Бретт, — сказал Квинн, прочтя его мысли. — Она считает меня ужасным.

По какой-то причине это совсем не успокоило Бретта.

— А ты что о ней думаешь? Квинн пожал плечами.

— Я с тобой согласен. Слишком разодета. Занята только собой. Не очень умна.

Бретт почувствовал себя лучше и немного расслабился. Конечно, такой мужчина, как Квинн, не найдет в Мередит ничего интересного. Может быть, его брат переменился. Раз он начал интересоваться бизнесом, то, возможно, со временем он придет в банк. Работать вместе с Квинном было самой заветной мечтой Бретта. И снова начать уважать его, как когда-то.

— Ну и что же тебе нужно? — спросил Бретт.

— Представь меня Роберту Ситону. Я очень давно встречался с ним, и сомневаюсь, что он помнит об этом.

— Я могу сделать еще лучше. Квинн вопросительно поднял бровь.

— Они всегда приглашают меня на ежегодный бал. Есть такая традиция — устраивать бал после уборки хлопка. Но Бетси опять в интересном положении…

Квинн улыбнулся:

— Опять?

Довольный собой, Бретт кивнул. Это будет их четвертый ребенок.

— Прими к сведению, Квинн.

— Мне — быть отцом? Ты не можешь пожелать такого беспомощному младенцу.

— Но с моими ты очень хорошо справляешься.

— Потому что в любую минуту я могу уйти, — ответил Квинн, вдруг почувствовавший замешательство.

— Они обожают тебя.

— Я ведь все время приношу им подарки.

— Нет, — твердо ответил Бретт. Его всегда удивляло, как его насмешливый, злой на язык брат очаровывал детей. Еще более потрясающим было то, что его обычно холодные глаза теплели в их присутствии. Поэтому Бретт надеялся.

Квинн увидел румянец на лице Бретта, и понял, что его надо отвлечь.

— Ты говорил про бал?

— Ах, да. Ты мог бы поехать вместо меня. Обычно я останавливаюсь у них, — Бретту не понравилась зловещая улыбка, появившаяся на лице Квинна. Его одолели дурные предчувствия. Но было уже слишком поздно.

— Когда у них бал?

— Тридцать первого октября.

— Тридцать первого? Канун Дня всех святых? — Квинн улыбнулся с тем холодным удовольствием, которое так не любил Бретт. — Очень удобно.

— Квинн, не забудь, они мои клиенты, я еще и опекун Мередит. Я полагаюсь на твою честь.

— Я буду воплощением вежливости и респектабельности, — торжественно ответил Квинн, а половинка его рта тем временем изогнулась в улыбке. Затем его глаза потеплели. — Клянусь, Бретт, я не сделаю ничего такого, что могло бы бросить тень на тебя.

Бретт выглядел немного пристыженным. Он встал, подошел к Квинну и положил руку ему на плечо.

— Я знаю, Квинн. Просто…

Квинн встал.

— Знаю, Бретт. Просто мы по-разному думаем… разного хотим.

— Разве? — вопрос был задан мягко и осторожно.

— Боюсь, что да. Ты всегда стремишься к семейному очагу, в банк, а я… мне нужна лишь колода карт да сговорчивая женщина. Мне нравится моя свобода, Бретт. И я не переменюсь. Ни ради тебя, ни ради кого-либо другого.

Бретт вздохнул:

— Я отправлю Ситонам письмо.

— Спасибо, брат. Мне пора идти.

— Ты не придешь на обед?

Квинну этого очень хотелось. Но ему приходилось держаться на некотором отдалении от Бретта, чтобы не повредить ему в случае чего. Если его когда-нибудь арестуют, он не хотел бы, чтобы у брата были проблемы. Будет лучше, если все будут считать, что братья не общаются.

— У меня запланирована встреча. Прости. И передавай Бетси мои наилучшие пожелания и поздравления.

Бретт кивнул. Его голубые глаза, которые были гораздо светлее, чем у брата, затуманила грусть.

— Мы в любое время рады тебя видеть, ты же знаешь.

— Знаю, — мягко ответил Квинн. И ушел.

— Брат сделает мне приглашение на бал на плантацию Ситонов, — сказал он Кэму, вернувшись на пароход. Увидев, как озарились ожиданием глаза его друга, он добавил: — Ты, конечно, едешь со мной.

— Когда?

— В канун Дня всех святых. Хорошее время для того, чтобы кого-нибудь унесли духи, как ты считаешь?

Впервые за несколько недель Кэм позволил себе улыбнуться.

— Пастор?

— Ну да. Мы не можем быть связаны с этим, но зато можем привести в действие наш план.

— А я смогу повидать ее и подбодрить.

Квинн кивнул. Он был доволен, что все так легко складывалось.

— Особый груз повезем? — спросил Кэм.

— В этот раз, я думаю, нет. — Ответил Квинн. — Элиас сказал, что увеличившийся поток беглых рабов заставил хозяев плантаций удвоить бдительность. Хотя, конечно, он наверняка не знает, когда кто-нибудь появится, но именно сейчас он предупреждает всех, с кем связан, чтобы они были крайне осторожны.

— Значит, скучная поездка.

— Они редко бывают скучными, Кэм. В Виксбурге мы сойдем с парохода и поживем там до тридцать первого октября. Возьмем с собой двух лошадей.

— Календулу? — спросил Кэм. Квинн сам выбрал это смешное имя для огромного золотистого жеребца, которого держал при городском доме на Джексон Плейс.

— Думаю, Календула произведет хорошее впечатление, а?

— А вы хотите произвести на кого-то впечатление?

— Только на Дафну, Кэм, — быстро ответил Квинн.

— Хм, — сказал Кэм с дружеской дерзостью. — А ваша гордость, кэп?

Глаза Квинна сузились. — Гордость?

— Обычно женщины вам не отказывают, что бы вы у них ни просили.

Квинн почувствовал раздражение. Ему совсем не нравилась мысль, что Мередит Ситон каким-то образом занимает его.

— Тебе что, нечем заняться?

— Да, сэр, хозяин, cap. Я конечно всегда могу драить палубу, грузить ваши ящики и обмахивать веером вашу особу.

— Сходи в город, Кэм, — холодный взгляд сопровождал его слова.

Кэм подарил ему одну из своих верных улыбок. Никогда ему и в голову не могло прийти, что можно с таким удовольствием дразнить белого человека.

— Пожалуй, именно так и сделаю, кэп. Да, таки сделаю.

Для него по-прежнему казалась чудом возможность выбирать. Чудом. Может быть, через несколько недель он сможет подарить это чудо Дафне.

ГЛАВА 8

Мередит нервно разглаживала атласную полосу своего пеньюара.

Черт возьми брата!

Зачем, во имя Неба, он пригласил на бал Квинна Девро?

Вчера, когда он приехал, она как раз смотрела в окно. Черная одежда, посеребренные сединой черные волосы — его ни с кем нельзя было спутать. Нельзя было не узнать и его раба, Кэма, который ехал немного позади.

Мередит зачарованно смотрела на них. Ей не хотелось признаться в этом, но капитан Девро был прекрасным наездником. Он легко управлялся со своим жеребцом, который нервно приседал, приближаясь к дому. Если бы это был кто-то другой, она бы с удовольствием его нарисовала — стройная прямая фигура в черном на горячем золотистом скакуне. Вместо этого она выругалась такими словами, какие вовсе и не должно знать молодым леди.

Что он здесь делает?

Она вышла из комнаты и попыталась найти Эвелин. Ее она нашла в спальне. Эвелин была в бальном платье, которое портниха заканчивала подгонять по ее фигуре.

— К нашему дому приближается капитан Девро, — и утверждение и вопрос одновременно.

— Ах, мы разве тебе не говорили? — сказала Эвелин. — Бретт Девро прислал свои извинения и просил принять его брата вместо него. Опал в восторге. Она сказала, что он был очень любезен.

Мередит не знала, что сказать.

— Он игрок… его никто не принимает.

— Ну, если Бретт утверждает, что он — джентльмен, значит, он таковым и является, — самодовольно ответила Эвелин. — В любом случае уже слишком поздно. Его уже пригласили. Он сегодня у нас обедает, — она критически оглядела Мередит. — Постарайся надеть что-нибудь получше.

Мередит разозлилась. Все это время она безуспешно пыталась избавиться от образа Квинна Девро и от ощущения на своих губах его поцелуя, даже несмотря на то, что понимала — поцелуй был лишь частью плана, по которому она должна была продать ему Дафну.

Дафна. В душе Мередит зародились подозрения. Может быть, поэтому он устроил это приглашение. Ну, это ничего хорошего ему не принесет. Дафна принадлежит ей, а не Роберту.

И разрази ее гром, если она еще хоть раз сядет с Девро за стол. Она приложила руку ко лбу и покачнулась.

— Кажется, у меня мигрень. Моя бедная головушка просто раскалывается.

На лице Эвелин не было сочувствия. У Мередит часто бывали мигрени. И обычно в самое неподходящее время.

— Это было бы очень невежливо.

— Почему я должна беспокоиться — вежлива я или невежлива с игроком? Его репутация… сомнительна. Не могу поверить, что вы его пригласили. Да о нас весь штат будет говорить, — при этом она обмахивала лицо рукой.

Лицо Эвелин сразу же сморщилось от беспокойства.

— Ты действительно так думаешь? Ведь Бретта так уважают. Он никогда бы не обратился с сомнительной просьбой.

— А может быть, его просто заставили, — коварно сказала Мередит. — Все знают, что Квинна Девро в приличных домах не принимают.

— О Господи, — сказала Эвелин, позабыв, что обычно не обращала внимания на мнение Мередит.

— Но если вы должны, тогда конечно… — сказала Мередит. — Но я собираюсь обедать у себя в комнате.

— Так… думаю, надо пойти поговорить с Робертом. Так что Мередит обедала в грустном одиночестве. Но все думала о Квинне Девро, который сидел сейчас в комнате внизу, чрезвычайно красивый и высокомерный, тогда как она была пленницей в своей собственной комнате. И Дафну она держала при себе, насмотря на то что девушка была необычно взволнована.

Так она провела вечер и большую часть следующего дня. Но не было никакого способа уклониться от присутствия на балу. Проигнорировать его присутствие за обедом — это было одно, а оставить без внимания главные общественные события года — совсем другое. Она успокаивала себя мыслью, что соберется больше сотни людей, включая Гила, которые послужат буфером между ней и ним, с его раздражающей улыбкой и едкими замечаниями.

Она выбрала желтое платье. Этот цвет делал ее кожу ужасающе бледной и ничуть не подчеркивал прелесть ее глаз и волос, того, что было лучшего в ней. Платье с высоким корсажем было украшено сотнями розеток и бесчисленными оборками, из-за которых она выглядела в два раза толще, чем была. Она велела Дафне завить ее волосы в мелкие спиральные кудряшки, которые свешивались на щеки, скрывая чистый овал лица. Когда волосы были уложены так, как ей хотелось, она отпустила Дафну.

И вот она стояла одна посредине комнаты, боясь спуститься вниз, хотя и знала, что ей надо принимать гостей вместе с Робертом и Эвелин. Но внутри себя она ощущала беспокойство, а руки ее дрожали.

Обычно она мужественно встречала опасность лицом к лицу, а однажды ее чуть не поймали, когда она передавала рабу деньги. И никогда раньше она не чувствовала такого волнения от присутствия мужчины.

С Гилом было уютно, и она его уважала. Но трепет, который охватывал ее тело, как только она думала о Квинне Девро, упорное наступление тех чувств, которые она обычно прятала поглубже, изумляли ее. И пугали, а ведь раньше с ней ничего подобного не происходило.

В глубине души она понимала, что он был очень, очень опасен для нее.

Мередит бросила последний взгляд в зеркало. Она увидела, что на нее в упор смотрит некрасивая, безвкусно одетая женщина. Может, он и не обратит на нее внимания. Сегодня здесь будет много привлекательных молоденьких девушек. Странно, но она почувствовала безысходное отчаяние.

Романтическая дурочка, обругала она себя. Дорога, которую она выбрала много лет назад, отвергала фантазии и личные чувства. Особенно, если это касалось человека, который олицетворял все, что она ненавидела и против чего боролась.

Она гордо выпрямилась, вышла из комнаты и присоединилась к своему брату и невестке.

Когда по лестнице спустился Квинн Девро, зал был уже полон, но ей внезапно показалось, что кроме него никого нет. Ее ноги задрожали, а пальцы вцепились в руку какой-то престарелой дамы, вызвав у той тоненький крик протеста.

Она услышала, как рядом кто-то ахнул, и поняла, что не одна она оказалась под таким сильным впечатлением.

Господи боже мой, он был потрясающе красив. Его мрачная элегантность заставила всех остальных мужчин выглядеть школьниками. Белые пряди вокруг загорелого лица исчезли в густой черноте волос, которые хотелось потрогать. И прежде чем упал занавес, который должен был скрыть его чувства, его ледяные темно-синие глаза оглядели толпу с выражением некоего удовольствия. Его глаза встретились с ее глазами и захватили ее взгляд с силой, против которой было невозможно устоять, и Мередит еще раз почувствовала, как ее тело покорно отвечает на этот взгляд. Собрав все силы, она отвела взгляд и повернулась к даме, которой почти сломала руку.

— Я так рада, что вам удалось приехать, — сказала она извиняющимся тоном, мягко поглаживая белые пятна на руке своей жертвы.

— Да, да, и в самом деле, — ответила дама, выдергивая руку, как только у нее появилась такая возможность. Странный ребенок, подумала она, поспешно отходя. Бедный Роберт.

Мередит криво улыбнулась. Затем, увидев, что Девро приближается, она повернулась к брату.

— Роберт, я сейчас упаду в обморок от жары, — протянула она. — Пойду выпью бокал пунша. — Она поспешно отошла, прежде чем Роберт успел возразить, а Квинн Девро — подойти. Но она была уверена, что за ней по-прежнему следят его насмешливые глаза. Проклятье.

Она нашла Гила, который прибыл одним из первых. Она не могла удержаться от сравнения Гила и Девро. Хотя Гил был совсем не толстый, но он был тяжелее, чем этот игрок, более коренастый и не такой высокий. Он улыбнулся, но его милым глазам орехового цвета недоставало силы, которая была во взгляде, только что терзавшем ее.

— Мередит, — сказал он тепло. — Могу я рассчитывать на этот танец?

Она улыбнулась ему.

— Я была бы в восторге.

И танцевать с ним было тоже очень удобно, он не делал неожиданных движений, ничего возбуждающего. Почему она об этом подумала? Она заставила себя расслабиться и отвести взгляд от дверей, ведущих в зал, в котором, она чувствовала, находился сейчас Квинн Девро, следящий за ней. Она наступила Гилу на ногу и начала оправдываться, чем еще больше его смутила. Вот так, подумала она со скрытым удовлетворением. Квинн Девро не пригласит теперь ее танцевать. Если, конечно, собирался.

Когда она повернулась еще раз, то услышала, как он разговаривает с Виннией Филдс, одной из самых красивых девушек в округе, и почувствовала резкий и совершенно непонятный приступ ревности. Она сжала руку Гила и получила в ответ такое же пожатие. Боже, что она делает? Впервые за много лет она почувствовала, что не может с собой справиться, не может отвечать ни за свои чувства, ни за свои поступки.

Поворачиваясь, Мередит почувствовала, как ее толкнули в спину, и обернулась. Это был Девро, танцевавший с Виннией. Он низко поклонился; он извинялся, а глаза его смеялись. Его взгляд вернулся к Виннии, которая, это бросалось в глаза, была совершенно околдована своим партнером.

Мередит глубоко вздохнула, пытаясь сдержать подступавшую злость.

— Капитан, — сказала она хихикнув, — какой сюрприз встретить вас снова.

— Я рад видеть, что вы оправились от недомогания, из-за которого не могли вчера присутствовать на обеде.

— Ах, я думаю, это что-то в атмосфере. Надеюсь, что скоро все пройдет.

Уголки его рта сморщились, а она подумала, не слишком ли остроумным был ее ответ. Эти холодные, лишенные чувства глаза выдавали незаурядный ум.

— Может быть, мисс Ситон, — ответил он вежливо.

Он перевел взгляд на Гила, и она поняла, что ведет себя невежливо.

— Наш сосед, Гил Мак-Интош. Квинн Девро, брат нашего банкира. — Последние слова были сказаны с пренебрежением, которое было трудно не заметить.

Гил пожал протянутую руку, но вопросительно посмотрел на Мередит.

— Мистер Девро, — объяснила она, — игрок. Квинн поклонился, его губы кривились в усмешке.

— Еще я владею пароходом “Лаки Леди”, мистер Мак-Интош, и готов заключить контракты на перевозку хлопка. Воспользовавшись удобным случаем, я бы хотел с вами об этом поговорить.

— Конечно, — легко согласился Гил, — приезжайте завтра, и мы все обсудим.

— Хорошо. Приеду. — Он повернулся к Мередит, насмешливо улыбаясь. — Благодарю вас, мисс Мередит.

Мередит едва качнула головой в ответ, с трудом скрывая негодование. Если он получит заказы от Роберта и Гила, Боже, он же все время будет здесь.

Вскоре танец кончился, и Мередит повела Гила к столу, держась подальше от человека, который, казалось, стал ее наказанием.

Хотя у нее совсем пропал аппетит, она наполнила свою тарелку. Легкая еда даст ей возможность чем-нибудь отвлечься, и, может быть, отвлечет ее мысли от слишком красивого Квинна Девро.

Но Гил этого не допустил, засыпав ее вопросами об их госте.

— Вы хорошо его знаете? — спросил он.

— Достаточно хорошо, чтобы не доверять ему, — ответила она едко, надеясь расстроить планы капитана Девро о заключении контрактов в их округе. — В Новом Орлеане у него ужасная репутация… его нигде не принимают. Мой брат был поставлен в очень трудное положение, когда Бретт Девро передал свое приглашение этой белой вороне — своему брату. Не могу понять, о чем Бретт думал.

Гил обвел взглядом зал, отыскав в нем потрясающего мужчину в черном. Тот как раз одаривал вниманием очередную молодую леди.

— Он определенно умеет очаровывать дам… Мередит стиснула зубы.

— Человека дела красят, так говорила мне сестра Эстер. Я лично ничего привлекательного в нем не вижу.

— “Врешь” — сказала она себе.

— Не хотите ли еще потанцевать? — спросил Гил. Она оглядела зал и увидела, что капитан Девро опять танцует, грациозно двигаясь по залу и держа в объятиях очередную хорошенькую девушку.

— Да, — ответила она, чувствуя боль в душе.

Когда, наконец, музыка закончилась, она ослепительно улыбнулась Гилу и поймала еще один саркастический взгляд Девро. Черт его возьми. Она выглядела наихудшим образом, танцевала из рук вон плохо, вела себя крайне невоспитанно, а он все же пробирался к ней через зал.

— Простите, — сказал он, подойдя к ней и к Гилу, — не окажете ли вы мне честь подарить этот танец?

Ее захлестнул темный, мучительный гнев. Она подозревала, что все, что ему нужно, это Дафна, и она не могла понять, почему ей так невыносима эта мысль.

— Я не танцую с игроками, — грубо сказала она, достаточно громко, чтобы ее могли слышать люди вокруг них.

От такого оскорбления его лицо запылало, а глаза стали ледяными. Он старательно поклонился.

— Я буду последним, кто совратит вас с вашего достойного восхищения богобоязненного пути, — сказал он насмешливо.

— Вы будете последним, кто до него доберется, — едко ответила она, не заботясь о том, как ее могут понять.

— Возможно, — ответил он, дразня ее, а затем обернулся к Гилу Мак-Интошу: — Завтра?

Гил с любопытством переводил взгляд с Мередит на Девро. Она странно себя ведет. Он никогда раньше не видел, чтобы она так открыто выражала нелюбовь к кому-нибудь. Но он, однако, обещал встретиться с этим человеком, и не мог нарушить своего слова. Но он решил, что прежде, чем заключить сделку, расспросит Роберта Ситона. Но заметив упрямое выражение на лице Мередит, он расстроился.

Когда Девро исчез в дверях бальной залы, Гил обернулся к ней:

— Почему вы так его не любите?

— Он… он приставал ко мне, когда мы ехали сюда из Нового Орлеана, — сказала она, вспомнив вкус поцелуя Девро.

— Что вы говорите, — ответил Гил. — Я выслушаю его завтра и выпровожу.

— Я ничего не сказала Роберту.

— Тогда и я не буду, если хотите.

Она улыбнулась, и Гил подумал о том, какой же она может быть хорошенькой. Если бы только кто-нибудь научил ее одеваться и причесываться, размышлял он. Но у нее не было матери, а отец с братом уделяли ей совсем мало внимания.

— Спасибо, — мягко сказала она, нервно обмахиваясь веером. — Я уверена, что это из-за него у меня разболелась голова. Вы не сочли бы меня невежливой, если бы я сейчас ушла?

— Конечно, нет, — сказал Гил. — Надеюсь, вам станет лучше.

Мередит опустила ресницы. Когда он уедет, с тоской подумала она. Но лишь кивнула, с чувством пожав его рукав. И убежала.

Она остановилась у маленькой комнатки Дафны за кухней, но девушки там не было, а все остальные слуги были очень заняты. Она почувствовала, что ей будет нужна помощь в расстегивании пуговиц. Больше всего ей хотелось избавиться от этого ужасного платья, а также от корсета, нижних юбок и кринолина, в которых она чувствовала себя, как в тюрьме.

Она задержалась в коридоре, ведущем в большой зал, и поискала Квинна Девро, но его нигде не было. Вдруг она почувствовала тревогу — а если Дафна в опасности?

Мередит выскользнула из задней двери. Надо проверить конюшню.

Кэм обнимал Дафну одной рукой. Казалось, что в его объятиях она была на своем месте. Маленькая, мягкая, доверчивая.

От его внимания не ускользнул тот свет, который вспыхнул в ее глазах, когда они встретились в кухне. Она несла что-то своей хозяйке, а он был послан хозяином помочь остальным слугам. Это было необходимым условием той роли, которую он играл, и он не возражал.

Кофейные глаза Дафны, большие и выразительные, сказали ему, как сильно она по нему скучала. Когда он шепнул ей, что хочет встретиться с ней, позднее, когда начнутся танцы, в конюшне, она радостно кивнула. Он знал, что конюхи в это время будут обихаживать лошадей, на которых приехали гости. Он уже все разведал.

Обняв ее крепче, он вдруг почувствовал, что она боится. Ему хорошо был знаком этот страх, и он не знал, хватит ли у Дафны смелости решиться на побег. Если даже Мередит Ситон и была лучшей из всех хозяек, она все равно оставалась хозяйкой, хозяйкой, которой во всем надо было подчиняться.

— Я боюсь, что никогда больше вас не увижу, — неуверенно сказала Дафна.

— А вам было не все равно? Она кивнула.

— Нет, — сказала она невинно, а он улыбнулся. В эти дни он часто улыбался.

Он почувствовал, как она дрожит и удивился, почему, может, с ней плохо здесь обращались? Он ощутил, как его мускулы напряглись.

— У вас все в порядке? — спросил он нежно. Она кивнула.

— А Бриарвуд?

В его объятиях она ощущала покой, как и тогда, на пароходе.

— Наверное, как и все другие плантации.

— Вас никто не обижал?

Она покачала головой, и он с облегчением вздохнул. Он очень боялся, что хозяин плантации попытается затащить ее в постель. Она была очень хорошенькая.

— Миз Ситон? — продолжал он. — Она не вредная?

— Нет, — ответила Дафна, — я работаю меньше, чем работала у другой миссис. Иногда она раздражается, но никогда не злится. А иногда она странно смотрит на меня.

— Как это странно?

— Не знаю, будто ищет что-то.

Кэм почувствовал внезапное беспокойство. Ему не понравилась новость, что мисс Ситон имеет к Дафне особый интерес. Он знал, что Квинн попробует ее еще раз купить.

— Как ты думаешь, смогла бы ты убежать, если бы кто-нибудь тебе помог?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— А кто?

— Да кто-нибудь. Смогла бы?

Дафна не знала, что сказать. У нее никогда не хватало храбрости. И больше всего она боялась плетей. Она боялась, что не сможет перенести наказания. Она вспомнила шрамы на спине Кэма и удивилась, как вообще можно остаться в живых после таких побоев. Но с тех пор, как она впервые увидела его и поговорила с ним, она стала мечтать о том, чтобы стать свободной. Чтобы они вместе стали свободными.

— А ты бы убежал? — спросила она. Может быть, с ним она бы не так боялась.

Вокруг нее сомкнулись его большие руки, и мышцы взбугрили его хлопковую рубашку. Как он мог сказать ей “нет”, сказать, что ему надо остаться с капитаном Девро и что он не будет свободен, пока они все не освободятся?

— Не сейчас, — сказал он мягко. — Но я позабочусь, чтобы ты была в безопасности, и потом к тебе присоединюсь.

Она похолодела от его слов. Одна. Она будет совсем одна. Но мысль о свободе уже пустила корни. Пока она не встретила Кэма, она и не думала об этом, до того их разговора на пароходе. А сейчас она уже почти ни о чем другом не могла думать.

Немного поколебавшись, Дафна кивнула.

— Кто-нибудь будет с тобой на связи, — сказал Кэм. — Если услышишь слова “свет свободы”, знай, что это друг.

— Я боюсь.

— Понимаю, — сказал он мягко. — Но это стоит того, я обещаю, — он хотел рассказать ей о планах капитана купить ее, и что, может быть, вовсе и не надо будет бежать при помощи Подпольной железной дороги. Если только…

И зачем мисс Ситон так нужна Дафна?

Он наклонился и осторожно поцеловал ее, стараясь не испугать. Он ощущал страх, сидящий в ней, чувствовал на ее губах его едкий привкус. Он не совсем понимал, почему ему так страстно хочется защитить ее, смахнуть с нее этот испуг, этот трепет, от которого так ныло его сердце.

Он услышал голос Квинна:

— Где мой черный ублюдок? — и почувствовал, как Дафна испуганно сжалась в его объятиях. Он приложил палец к ее губам, предупреждая, чтобы она молчала.

— Сиди здесь, пока я не уйду, — прошептал он.

Он поднялся и вышел из тени на свет фонаря.

— Я здесь, кэп, смотрел, как тут лошади.

— Ну иди в дом, там нужна помощь на кухне.

— Да, cap, — сказал Кэм лениво, и Дафна испугалась за него, но тут же дверь открылась и закрылась.

Она начала выходить из своего укрытия, когда услышала голос капитана Девро. Он ласково разговаривал со своим конем, и она подумала, как он может быть так добр к животным и так жесток к людям. Она ненавидела его. Она ненавидела его сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Ей хотелось броситься на него, убить его, но у нее не было никакого оружия. И храбрости тоже. Сдерживая слезы злого отчаяния, она подождала, пока через некоторое время опять не открылась и не закрылась дверь. Через несколько минут вышла и она.

Темные глаза Квинна оглядывали лужайку. Вдоль дороги выстроились конные экипажи, вокруг которых суетились конюхи Ситонов. Повсюду разбрасывали мигающий свет китайские фонарики, а сам дом в лунном свете казался величественным. Громкая музыка и разговоры доносились из открытых окон и дверей. Под деревьями прятались парочки, низко наклоняя друг к другу головы в задушевной беседе, а к симфонии звуков то и дело звонкой трелью примешивался смех.

Он все это видел и не мог не думать о том, что роскошь эта достигнута трудом рабов, а одиночество завидовало беззаботным разговорам, которые вели между собой парочки под деревьями. Вечеринка была еще далека от завершения, но когда он увидел, что Мередит уходит, он забеспокоился, что она станет искать Дафну. Ему было известно, что Кэм хотел сегодня встретиться с Дафной, а было бы совсем плохо, если бы они привлекли к себе внимание тогда, когда, может быть совсем скоро, рабыня убежит на Север.

Он вышел предупредить Кэма. Он хотел уйти вместе с Кэмом, но его конь почувствовал хозяина и заржал, требуя внимания. Поэтому, зная, что перепуганная Дафна ждет, когда он уйдет, он быстро успокоил коня и вышел.

Он прислонился к большой магнолии, листья на которой были по-прежнему плотными и зелеными, хотя огромные белые лепестки давно облетели. Река Миссисипи не была видна отсюда, но он знал, что она меньше чем в полумиле. Он скучал по ней. Квинн закрыл глаза, отдыхая от людей от притворства. Он так сжился со своим притворством, что часто спрашивал себя — не становится ли он человеком, которым все время притворяется — бессовестным игроком, которому нет дела до других. Эта мысль пугала его, но он понял, что никогда не станет таким, так как беспокоится о том, чтобы этого не случилось.

Квинн открыл глаза и увидел, что Мередит Ситон стоит возле дома. Одна. Он подумал, долго ли она там стоит и видела ли, как Дафна, или Кэм, или он сам, например, выходит из конюшни. Он не мог видеть выражение ее лица, но видел лишь, что она тихо стоит в своем безвкусном желтом платье. Неторопливой походкой он направился к ней.

— Мисс Ситон. Я уже испугался, что вам опять стало нехорошо, — в его голосе слышалось какое-то соблазнительное любопытство.

В свете луны и фонариков он видел янтарные сполохи в ее карих с золотистыми искрами глазах. И негодование. Весьма сильное негодование.

— Я вышла подышать свежим воздухом, — сказала она сухо. — А вы, мистер Девро? Что интересного вы нашли? Я думаю, вас неплохо занимают и развлекают в доме.

Рот Квинна изогнулся в кривой усмешке.

— Я польщен вашим вниманием, мисс Мередит. Для бедного игрока с плохой репутацией, как я, это много значит. Слова про игрока ему удалось произнести с той же презрительной интонацией, с которой это произнесла она в бальном зале.

Мередит покраснела. Черт его возьми. Он все время делает из нее дурочку. А она и ответить не может, чтобы не открыть свою сущность больше, чем ей хотелось.

— Я забочусь обо всех гостях, даже… м-м-м… о самых незваных. — Она сложила губы гузкой и выглядела невыносимо напыщенно.

Его улыбка стала еще шире, но в глазах не было веселья.

— Как это с вашей стороны благородно, мисс Ситон, — протянул он густым и терпким, как коньяк, голосом, от которого, как от настоящего коньяка, тепло разлилось по всему ее телу. Даже понимая, что она делает, даже увидев, как он вышел из конюшни, а за ним вышла Дафна, она не могла справиться с силами, разбушевавшимися в ее теле при виде его.

Казалось, в ее жилах течет жидкий огонь, кости тают, и глубокая боль желания распространяется по всему телу.

Она опустила ресницы, чтобы он ничего не увидел в ее глазах. Она приучила себя скрывать эмоции, но ей никогда не встречался человек, подобный капитану Девро.

— Да, — наконец вызывающе сказала она. — Это очень любезно с моей стороны, верно? — она надеялась, что эти слова звучат достаточно глупо и заносчиво. Может, он оставит ее.

Но нет, он не ушел. Он, как статуя, стоял перед ней и, прежде чем ответить, внимательно на нее посмотрел.

— Сейчас посмотрим, насколько любезно. — И прежде чем она успела сообразить, поцеловал ее.

Это был казнящий поцелуй, возмездие, которое он про себя пообещал ей в ответ на публичное оскорбление. Она пыталась вырваться, колотя руками по его груди, но он, казалось, не ощущал ее ударов.

Поцелуй, немного смягчаясь, стал глубже, и пламя разгорелось между ними. Она опустила руки, а губы сами по себе стали отвечать ему, мягкому давлению его рта, внезапной неожиданной силе, притягивающей их друг к другу; как и на “Лаки Леди”, она опять была беззащитной, ее тело, язык, руки подчинялись ему. Сама того не осознавая, она потянулась к нему, поудобнее приспосабливаясь к острым углам его тела, руки поднялись к его шее, пальцы запутались в густых черных волосах. Ее язык жил собственной жизнью, приветствуя каждое движение языка Квинна, каждый его вызов.

Рассудок кричал “нет! ”, но тело не внимало предупреждению. Оно слишком было захвачено теми изысканными чувствами, которые пробудил в нем поцелуй.

Наверное, он пытался соблазнить Дафну или даже взял ее не обращая внимания на ее чувства. Как и на ее собственные. Ему не было до нее дела. Он хотел лишь наказать ее. Господи, как он это делал!

Она вырвалась с такой силой, что покачнулась, и его рука поддержала ее. Его лицо было сейчас не насмешливым, а озадаченным. Так они и стояли среди теней, в ночной темноте, глядя друг на друга, Мередит — с ненавистью, разрушающей ее собственную защиту, а Квинн — со смущением оттого, что увидел, какой огонь в ней бушует, и оттого, что этот огонь разбудил в нем нечто яростное. Больше всего ему хотелось опять прикоснуться к ее губам, ответить на ее желание.

— Вы… вы подлец, — сказала она, жалея, что не может выразиться покрепче.

Эти слова рассеяли чары, довлевшие над Квинном. Он прислонился к стене дома и рассмеялся. Он приставил палец к ее подбородку и поднял ее лицо, требуя, чтобы она посмотрела ему в глаза.

— Я не ожидал столько огня, мисс Ситон.

— Это гнев. Вы злоупотребляете гостеприимством нашего дома.

— А что еще можно ожидать от игрока и подлеца? Этот самодовольный тон вывел ее из себя. Она сжала руку в кулак, подавляя желание ударить его.

— И не пытайтесь, Мередит, — он впервые назвал ее по имени, и его губы чуть задержались на нем. Она с неудовольствием отметила, что никогда еще ее имя не звучало так чувственно. Чтобы успокоиться, она спросила себя, ласкает ли он так же имена других женщин. Ну конечно. Все это были тщательно разработанные приемы соблазнения.

— Я не давала вам позволения называть себя по имени, — сказала она.

Он засмеялся, и опять смех не коснулся его глаз.

— Неужели, Мередит? Как я мог так ошибиться? Она выпрямилась.

— Я хочу, чтобы вы уехали из Бриарвуда.

— Но мои дела еще не закончены, — возразил он мягко. — Я скажу брату.

— Что вы ему скажете? Что вы ответили на мой поцелуй? Прежде чем вы это сделаете, я должен предупредить вас, что очень хорошо стреляю, — его глаза похолодели. Со злостью он подумал, что она всегда вызывает в нем самое худшее. А сейчас, он не мог устоять от искушения позлить ее, не зная, зачем он это делает.

Он увидел, как она крепко сжала кулачки, а затем, не говоря больше ни слова, повернулась и убежала. Прядь волос выпала из вычурно заколотого локона и упала на спину, и мягкое золото волос заблестело в лунном свете.

Квинн молча смотрел, как она неуклюже движется в своем расшитом оборками платье и удивлялся, что же стало с его ранее безупречным вкусом в выборе женщин.

ГЛАВА 9

В той части дома, где размещались слуги, Квинн нашел Кэма, который в одиночестве нетерпеливо расхаживал по комнате.

— Она согласна, — сказал Кэм.

Квинн кивнул. Сейчас он сильно сомневался в том, что Мередит Ситон продаст Дафну, особенно ему. Он думал, что Мередит и говорить с ним больше не станет.

— Ее брат подтвердил, что Дафна принадлежит мисс Ситон, — сказал он. Ударение, сделанное на последних двух словах, удивило Кэма. — Думаю, нам надо надеяться на Пастора. Завтра мы к нему съездим. Будем надеяться, что застанем его.

Кэм согласился.

— Если я вам не нужен, то пойду разузнаю все, что можно о Ситонах и о том, что они делают, если у них кто-нибудь убегает.

Квинн кивнул. Некоторые хозяева объявляли вознаграждение за поимку беглых рабов, и это привлекало множество охотников за ними. Другие, не желая лишних проблем, записывали пропажу раба в графу “производственные потери”.

После того как Кэм ушел, Квинн разделся и еще некоторое время держал в руках свою одежду из дорогой шерсти и тонкого полотна. Теперь хорошая одежда стала одним из его увлечений. В зеркале он увидел свою спину и поморщился. Он всегда морщился. Он ненавидел рубцы, исполосовавшие его спину. Они всегда будут выдавать в нем каторжника…

Он испытал облегчение, когда к нему в камеру вошли стражники и сказали, что его переводят на тюремный корабль. Он был даже рад, когда они надели кандалы ему на руки и соединили их с ножными.

Очень скоро он осознал, как он был наивен. Ньюгейт, по сравнению с его новым жилищем, был просто дворцом.

Вместе с другими приговоренными к ссылке его доставили на “Черную Мери” в конной повозке, специально предназначенной для перевозки арестантов. Это было уникальное транспортное средство, и, не будь Квинн одной из его жертв, он, с его пытливым умом, не мог бы не подивиться его необычности. Его пихнули в проход в середине повозки, с каждой стороны были двери; он был помещен за одну из них. Он оказался в крохотном отсеке, слишком маленьком, чтобы в нем можно было стоять или сидеть. В полной темноте ему ничего не оставалось делать, как скрючиться и слушать, как открываются и закрываются другие двери. Наконец, он почувствовал, как повозка затряслась по булыжной мостовой. Казалось, его ноги онемели от боли, и отчаяние, которое ему удавалось подавлять, черной безнадежностью окутало все вокруг него. Впервые он понял, что совершенно беспомощен. Они могли делать с ним все что угодно, он был совсем беззащитен, он обессилел.

Когда повозка, наконец, остановилась и дверь открылась, он едва мог двигаться, так онемели и затекли его ноги. Но удар дубинки сделал возможным то, что казалось невозможным. Волоча цепи, он выбрался с другими арестантами на солнечный свет, который почти ослепил их, но следующий удар заставил его спотыкаясь двигаться вперед. Когда его глаза привыкли к свету, он понял, что находится в Портсмуте, а перед ним, на сколько мог видеть глаз, стояли корпуса старых кораблей, плавучие тюрьмы; не те грациозные парусники, которые привезли его из Америки в Европу, а потом из Европы в Англию, а мерзкие, отслужившие свой срок военные корабли с боками в заплатах.

Толпу заключенных подогнали к длинному кораблю и заставили по веревочным лестницам вскарабкаться на шканцы. Когда с заключенных сняли цепи, капитан корабля указал на Квинна и велел ему встать отдельно от остальных. Затем им приказали раздеться и каждого тщательно обыскали, это была болезненная и крайне унизительная процедура. Но все это было только началом. Его искупали в ледяной воде, и его волосы, которыми он всегда гордился, были сострижены наголо, а усы, изрядно к тому времени отросшие, неряшливо сбриты; после бритья на щеках остались порезы и кустики щетины. Потом ему выдали тюремную одежду: штаны из холста, грубую рубашку, которая царапала кожу, и серую куртку.

К нему подошел кузнец и, быстро переговорив с капитаном, наклонился и приладил к ногам Квинна тяжелые железные кандалы. Когда были забиты последние заклепки, Квинн обнаружил, что вес новых кандалов позволяет лишь едва передвигать ноги. Затем его толкнули на узкую лестницу, ведущую в трюм. Деревянные решетки огораживали обширное пространство, и в свете фонарей было видно, что в гамаках и на полу лежат десятки людей. Его толкали дальше, по узкому коридору, в другой трюм с решетками, который напоминал клетку: четыре фута в длину и шесть в ширину. На полу лежал человек; он заморгал при приближении фонарей.

— Это тебе для компании, О’Коннел, — сказал один из охранников, отпирая замок.

— Какого черта, — сказал улыбаясь этот человек, его рыжие волосы заполыхали в свете фонарей. Он, казалось, нисколько не был удручен ни своим местоположением, ни тем, что на нем тоже были двойные ножные кандалы, да еще и прикованные к стене.

В ответ на доброе приветствие стражник только сердито посмотрел на говорившего и грубо втолкнул Квинна в камеру. Он сковал одной цепью Квинна и О’Коннела и ушел, забрав фонарь.

— Тебя, похоже, как и меня, не очень-то любят, — сказал человек в темноте. — Терренс О’Коннел к вашей услуге. — Слова звучали не очень грамотно, но в них не было ни смущения, ни унижения.

— Девро, — сказал Квинн. — Квинн Девро.

Он знал, что его собственный голос выдавал его поражение в борьбе с этой жизнью, но ничего не мог поделать. Сетвик пообещал ему, что отправит его в ад, и, Бог свидетель, у этого слова нашлось и еще одно значение. Он протянул руку к своей стриженой макушке и затем к тяжелым кандалам на лодыжках и подумал: “Может быть, лучше повеситься? ”

И почувствовал на плече тяжелую руку.

— Не давай чертовым ублюдкам одолеть себя, кореш, — утешал его рокочущий голос. — У них ничего не выйдет, ежили ты им не поддашься.

Зги слова и дух О’Коннела помогли Квинну выжить в последующие восемь лет.

Квинн надел льняную ночную рубашку. В своей каюте на “Лаки Леди” он спал без нее, но здесь не мог рисковать.

Его прошлое было тайной. И ему не хотелось, чтобы какой-нибудь расторопный слуга, войдя, увидел шрамы на его лодыжках. Его руки с твердыми мозолями и так давали достаточно пищи для размышлений.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Бриарвуд был чудесным местом, ухоженным и заметно процветающим. Вдоль подъездной аллеи выстроились магнолии, а сам дом окружали огромные дубы. Но все же здесь ощущалась какая-то пустота, не было той любви, которая наполняла дом его детства. Эта же плантация, казалось, была совершенно бездушной.

Но он подозревал, что мисс Ситон вовсе не была той бесстрастной глупышкой, которую все привыкли видеть в ней. Он понял, что тем вечером он никак не ожидал от нее такого огня в ответ на его поцелуй.

Хотя — что ему до того? Ему надо держаться от нее подальше. Они с Кэмом найдут Пастора, подготовят все для побега Дафны, и он забудет об этой плантации.

“У них ничего не выйдет, ежили ты им не поддашься”.

Квинн лег в постель, надеясь, что сон скоро придет к нему.

О’Коннел. Учитель. Защитник. Спаситель. Я скучаю по тебе, друг. Скучаю.

Мередит яростно расчесывала свои волосы, как бы пытаясь вычесать смущение и тоску. Все-таки она была достаточно уверена в себе и даже чувствовала некоторое удовлетворение, хоть ей немного портило настроение то, что она до сих пор не может найти Лизу. Она делает нечто важное, и делает хорошо. Это и занятия живописью давали ей чувство собственной значимости, которое однажды разрушили отец и брат.

Но сейчас вся ее защита рушилась как карточный домик, и все из-за поцелуя. Насмешливого, ничего не значащего поцелуя мошенника и мерзавца.

Наверное, сама того не зная, она искала искренней дружбы. С тех пор, как увезли Лизу, не проходило ни дня, чтобы она не ощущала одиночества. Наверное, на его поцелуй и ответило это самое одиночество, эмоциональное и физическое. И ничего больше. Конечно, ничего больше.

Она по-прежнему поражалась тому, как можно было человеку так сильно перемениться. Наклонившись, она откинула крышку сундука, подняла со дна обшивку и вытащила те два портрета Девро. Она вспомнила, как он однажды взъерошил ей волосы и назвал ее “милой маленькой Мерри”.

Но больше не было “милой маленькой Мерри”, так же, как и того нежного юноши. Он стал самым высокомерным человеком из всех, кого она знала. И одним из самых жестоких. То, что она чувствовала интерес к нему, заставляло ее сомневаться в самой себе.

Если бы только у него была отталкивающая внешность. Или хотя бы обыкновенная. Никто не имел права быть столь красивым, столь мрачно привлекательным. Особенно человек с черной душой. Его комната была неподалеку, и ощущение близости заставляло ее вздрагивать и согревало ее кровь.

Чтобы отвлечься, она стала думать о том коротком разговоре с Дафной, который состоялся, когда та помогала Мередит раздеваться. Она ничего не смогла выяснить и даже запуталась.

Когда Мередит упомянула, что она видела Дафну выходящей из конюшни, девушка замерла как статуя.

Почти бессознательно она протянула руку, чтобы дотронуться до Дафны, но та отшатнулась.

— Что с тобой? — спросила Мередит. — Тебя кто-нибудь обидел?

Дафна покачала головой.

— Мне захотелось подышать свежим воздухом. Я не знала, что меня долго не было.

Мередит слегка нахмурилась, пытаясь разобраться.

— К тебе… никто не приставал?

Дафна опустила голову.

— Нет, мисс Мередит.

— Ты бы сказала мне, если бы…

— Да, мисс Мередит… мэм.

— А капитан Девро с тобой не разговаривал?

— Нет, мисс Мередит. Я просто вышла на воздух, и все. Мередит поняла, что ничего больше из девушки не вытянет. Ей остается только следить за тем, чтобы Дафна была подальше от капитана Девро, пока он в Бриарвуде, а она очень надеялась, что долго он здесь не задержится.

— Тебя не накажут, — сказала она мягко. — Тем более, если кто-то другой виноват.

Дафна замерла.

— Я еще нужна вам, мисс?

Мередит поняла, что потерпела поражение. Она отрицательно покачала головой.

Светало. Наступало золотистое и яркое утро. А она не спала. Чувствуя усталость и туман в голове, Мередит приняла молчаливые услуги Дафны, включающие горячий шоколад и фрукты, а затем и горячую ванну. Если потребуется, она просидит в своей комнате хоть целый день. Опять как в тюрьме в доме собственного брата, в своем собственном доме. Зато она больше не увидит Девро, не услышит его скрытых и не очень скрытых насмешек, на которые не имела возможности должным образом ответить.

Она потянулась и подошла к окну, и ее внимание привлекли два человека на лошадях, один — в черном, на золотистом жеребце, другой — на гнедой лошади, немного позади. Они направлялись к главной дороге.

Насовсем, решила она. Наверное, они уезжают насовсем.

Она почти бегом спустилась по лестнице, желая поскорее отыскать Роберта и увериться, что Девро действительно уехал насовсем. Она искренне молила Бога, чтобы так оно и оказалось.

Роберт Ситон беседовал с гостями, которые у них оставались ночевать, а Мередит, с трудом удерживаясь от желания прервать разговор, пошла искать Эвелин, которая давала указания поварам.

— Что, капитан Девро уехал? — спросила она. Эвелин широко раскрыла глаза.

— А ты им интересуешься?

— Только тем, чтобы он поскорее уехал, — невпопад ответила Мередит. — Не понимаю, как можно приглашать такого… человека в приличный дом.

— Он сегодня не уедет. Он поехал повидать Гила Мак-Интоша и владельцев других плантаций. Он собирается уехать послезавтра.

Мередит охватило смятение. Еще два дня. Но хотя бы несколько часов у нее было. Она сходит к реке и вернется задолго до того, как он приедет.

Квинн и Кэм ехали быстрой рысью. Они собирались посетить плантацию Мак-Интоша, а затем поехать к Пастору. В памяти Квинна четко сохранилось описание дороги, хотя он ни разу не был у Пастора. Он встречался с ним в Цинциннати вскоре после того, как впервые перевез свой нелегальный груз.

Квинн запомнил его как простого человека, которого он сразу полюбил и которому поверил. Что было хорошо, подумал он сбивчиво, так это то, как этот человек держал в руках жизнь его и Кэма.

Но сначала он должен съездить к Мак-Интошу. Он был достаточно любезен, когда их только что познакомили, но позднее заметил, что взгляд плантатора становился холодным, как только обращался на него. Он понял, что скорее всего за это надо благодарить Мередит Ситон.

Это было плохо, но он сам виноват. Черт возьми его взгляд, а вернее рот, за то, что не сдержался. Ему нужны были контракты на фрахт. Увеличение грузоперевозок в этой местности даст ему причину часто наезжать в Виксбург, что будет выгодно Подпольной железной дороге. Но еще ему хотелось, чтобы его пароход приносил доход. Он полюбил “Лаки Леди”, хотя знал, что когда-нибудь ему придется с ней расстаться. Он уже сделал все необходимые приготовления, чтобы, если с ним что-нибудь случится, корабль законным образом достался Джамисону. К “Леди”, как он часто называл свой пароход, он испытывал самые теплые чувства, потому что она помогла ему заново построить жизнь и дала цель и уверенность в себе. Иногда ему даже казалось, что пароход — почти одушевленное существо и заслуживает самого заботливого ухода.

И его собственное скромное желание преуспеть в чем-нибудь еще кроме карт и искусства притворяться тоже надо было принять во внимание. Слова, сказанные им тогда Бретгу, были отчасти правдивыми.

С расстояния особняк Мак-Интоша казался больше, чем Бриарвуд, хотя оба дома были построены в одинаковом стиле — смесь итальянского и греческого Возрождения. Но если в Бриарвуде колонны украшали только фронтон, то этот дом был опоясан ими со всех сторон, кроме того, дом окружали галереи и веранды. Зрелище было захватывающее, подумал он, и молодая леди вряд ли устоит от искушения. Он вспомнил, как Гил Мак-Интош склонился над Мередит Ситон, и почувствовал странное беспокойство. Но для чего, подумал он, Гилберт Мак-Интош будет интересоваться такой напыщенной женщиной? Может быть, из-за ее наследства? Вдруг Мак-Интошу нужны деньги? А ему, Квинну, какое, черт возьми, до этого дело?

Гилберт Мак-Интош был где-то в поле, и Квинна проводили в элегантный кабинет, а Кэм остался с лошадьми на улице. Квинн разглядывал комнату — камин из итальянского мрамора, хрустальные подсвечники, полки с книгами в кожаных переплетах. Витражи в окнах бросали теплый отсвет на роскошную мебель, сделанную вручную. Если Мак-Интошу и нужны были деньги, здесь об этом ничего не говорило.

Квинну не пришлось долго ждать. В дверях появился Мак-Интош в костюме для верховой езды и забрызганных грязью сапогах, и Квинн понял, что прошлой ночью он не ошибся — глаза мужчины были ледяными, лицо — угрюмым.

— Девро? — никаких любезностей.

Квинн пристально разглядывал плантатора. У него была совершенно мирная внешность — лицо слишком широкое, волосы с рыжиной и слишком бледная кожа, несмотря на то, что он долгие часы должен был проводить на солнце. И в то же время в этом человеке было что-то, что удивляло Квинна.

Квинн применил свою самую обезоруживающую улыбку.

— Думаю, что могу перевозить ваш хлопок по очень выгодным для вас ценам.

— Вы зря потеряли время, Девро. Я вполне доволен теми договорами, которые у меня есть.

— А вчера вы говорили, что выслушаете меня.

— Это было вчера, — резко сказал Мак-Интош. — Потом я получил информацию, которая заставила меня думать, что я не могу иметь с вами дела.

Квинн не ожидал такой прямой атаки. Мередит Ситон хорошо поработала. Впрочем, не совсем. Роберт Ситон уже подписал с ним контракт. Улыбка Квинна не увяла, хотя уголки рта слегка изогнулись.

— Я предлагаю с каждого фунта на два процента меньше, чем вы платите сейчас, — сказал он, игнорируя оскорбление. — Роберт Ситон только что подписал с нами контракт.

Гил покачал головой.

— Я уже сказал, что вполне доволен нынешним положением дел. Мой дворецкий вас проводит.

Квинн почувствовал уважение к Мак-Интошу.

— Вы заведомо идете на убыток, Мак-Интош. Если передумаете, то дайте знать моему агенту в Виксбурге.

— Не передумаю.

Квинн кивнул и вышел вслед за дворецким, внезапно появившимся у дверей. Он даже не знал, стоит ли сердиться на Мередит Ситон. Он не заключил сделку, но Мередит явно сыграла на пользу его репутации, которую он себе создавал в последние годы.

И все-таки ему не нравилось ее вмешательство. Это было лишнее очко в ее пользу. Может быть, похищение ее рабыни сравняет счет. Взбираясь на лошадь, он мимолетно улыбнулся Кэму. Так или иначе, но он поможет Дафне бежать. Ради Кэма. А теперь добавилась еще одна причина — месть.

Они ехали несколько часов, прежде чем добрались до домика у озера, в котором жил Пастор. Залаяли собаки и Квинн решил, что Пастор должен быть дома. Его вышли встречать четыре собаки. А фигура в черном не появилась. Домик был не заперт, но пуст.

По лицу Кэма было видно, что он расстроился, и Квинн знал причину. Они могли провести в этих краях всего лишь полтора дня. Если сейчас они упустят возможность, то неизвестно, когда удастся сюда вернуться. И Кэму придется сказать Дафне, что их планы рушатся.

— Подождем, — сказал он и взял стул, на котором всего несколько дней назад сидела Мередит, и сел на него верхом, положив руки на спинку.

Кэм беспокойно походил по комнате, а потом сказал, что подождет на улице. Квинн понял, что Кэму хочется побыть одному. Чем-то они могли поделиться друг с другом, а чем-то — нет. Квинн знал, что беспокойство Кэма о Дафне носило очень личный характер.

Через несколько минут он поднялся и с любопытством стал осматривать комнату. На столике в углу помещалась большая старая Библия. Он подошел и стал листать ее, мельком глядя на строчки.

Вся вера в Бога, которая у него была, оставила его на тюремном корабле. В последующие годы не случилось ничего такого, что переменило бы его. Да и сейчас он сомневался в существовании Бога, любого Бога. Если бы какой-нибудь и был, то Квинн был уверен, что он не смог бы хорошо относиться ко Всемогущему существу, которое допускает жестокость, насилие и рабство. Когда он закрывал Библию, из нее выпали три листка плотной бумаги.

Он нагнулся и поднял их, не собираясь рассматривать, но его взгляд поймал сильные уверенные штрихи, изображающие знакомое ему лицо. Он посмотрел на другой листок — братья Кэррол! На третьем было нечто совершенно иное — лиса, и ее настороженные темные глаза смотрели прямо на него. Зверь был так хорошо нарисован, что Квинну показалось — лиса прыгнет сейчас с листа в комнату. Но загадочным было то, что эти самые штрихи казались очень знакомыми.

— Капитан Девро.

Он обернулся и воззрился на Пастора, появившегося вместе с Кэмом в дверях. Стоя с этими рисунками в руке, он почему-то почувствовал себя виноватым.

— Джонатон.

Пастор кивком ответил на приветствие, не отводя взгляда от рисунков.

— Как неожиданно.

Квинну совсем не нравилось чувствовать себя мальчиком, которого поймали за руку, когда он лазил за пирогом, но острый взгляд священника ничуть не помог ему избавиться от этого чувства. Бледно-голубые глаза хотя и не обвиняли его ни в чем, но все же ждали объяснений.

— Вы знакомы с Кэмом? — спросил Квинн в замешательстве.

Пастор кивнул.

— Мы однажды встречались в Новом Орлеане. — Он ждал, что еще скажет Квинн.

— Тут есть девушка, и мы бы хотели, чтобы вы ей помогли.

Пастор поднял бровь:

— И вы для этого проделали такой путь?

— Нет. Мы остановились здесь неподалеку. По поводу контрактов на фрахт. Пастор замер. — Где?

— На плантации Ситонов. В Бриарвуде.

Лицо Пастора стало бесстрастным. Он отвернулся от Квинна и Кэма и подошел к маленькому буфету.

— Не хотите ли сидра? — спросил он, поворачиваясь к ним.

— Нет, — ответил Квинн, немного озадаченный. — Мы не можем здесь долго оставаться. Мы просто зашли узнать, сможете ли вы нам помочь. В Бриарвуде есть девушка, которую зовут Дафна. Мы надеемся, что вы поможете ей добраться до Северных Штатов.

Худощавый священник повернулся к нему, в его глазах ничего нельзя было прочесть.

— А она сама хочет уйти?

— Да, — ответил Кэм. — Вчера вечером я говорил с ней. Я сказал ей пароль.

Пастор кивнул.

— Я сделаю все, что смогу.

Квинн знал, что это уже много. Однако он еще колебался, сжимая в пальцах рисунки.

— Вы это откуда получили? Пастор протянул руку.

— От одного из наших агентов… В Новом Орлеане. Похоже, эти двое — охотники за беглыми рабами.

Квинн задержал рисунки в своей руке.

— А кто их нарисовал?

Голубые глаза Пастора смотрели прямо в темно-синие глаза Квинна.

— Вы же знаете, я не могу вам этого сказать.

— Я уже видел подобный стиль… У меня есть картина, писанная маслом, и я думаю, что это тот же художник. Я все пытаюсь найти еще какие-нибудь его работы.

Пастор легко улыбнулся.

— Я и сам не знал. Просто в этой картине есть что-то такое. Пастор, не успев спросить, уже знал ответ. В нем росло ужасное чувство неизбежности предначертанного.

— А что за картина?

— Радуга над Миссисипи. В ней есть что-то такое, что захватывает и не отпускает, — он перебирал рисунки. — А они не могут принадлежать тому же художнику?

Пастор был человеком, который верил, что цель оправдывает средства. А целью была свобода. Свобода для многих. Это стало делом всей его жизни. Для него больше ничего не имело значения. Даже правда. Он пожал плечами.

— Я точно не знаю. Их прислали мне из Нового Орлеана, чтобы пустить по станциям. Человек, который послал их, знает, что я люблю животных, и послал рисунок лисы. Я не спрашивал, откуда он, — намек был достаточно явным.

Но Квинн не собирался отступать.

— Месяц назад эти двое были на “Лаки Леди”.

— Согласно нашей информации, они были во многих местах. Можно я возьму рисунки?

Квинн неохотно отдал их, продолжая глядеть на лису.

— Очень необычный рисунок.

— Да, — только и ответил священник. Он снова положил их между страницами Библии и повернулся к Квинну.

— Вы долго пробудете в Бриарвуде?

— Еще день. Мы уговорили Роберта Ситона перевозить хлопок на нашем пароходе. Так что у меня будет хороший повод останавливаться в Виксбурге, если у вас будет особый груз.

— Как вы нашли Бриарвуд? Почему именно Бриарвуд?

— А почему бы и нет? Не хуже любой другой плантации. Пастор немного успокоился.

— Расскажите мне немного про Дафну.

— Ее не так давно купила Мередит Ситон в Новом Орлеане. Она же, очевидно, и является ее хозяйкой. — Он взглянул на Кэма. — Кэм разговаривал с ней на “Лаки Леди”… за Каиром он сам о ней позаботится.

Так это Кэм так заинтересован, догадался Пастор, глядя на высокого негра, молча стоявшего у двери. Он знал историю Кэма, или хотя бы часть ее, и знал, что Кэм вместе с Квинном необычайно много сделали для Подпольной железной дороги. Они заслужили этот… дар… Дафну… и, скорее всего, этим и объясняется интерес Девро к Бриарвуду.

— А вы не пробовали купить эту девушку?

— Несколько раз. Боюсь, мисс Ситон меня невзлюбила, — сухо ответил Квинн.

— Судя по тому, что я слышу о вас, капитан, это довольно странно.

— Нельзя верить всему, что говорят, — ответил Квинн. — Но, как я понимаю, деньги ничего не значат для мисс Ситон. Мой брат говорит, что они у нее текут, как вода. Очень жаль, что они не делают ее более приятной… или сговорчивой.

Пастор осторожно выдохнул.

— Боюсь, вам пора идти, капитан. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь вас здесь увидел. Квинн кивнул и протянул руку.

— Спасибо вам. Пришлите нам весточку, где будет Дафна, и мы о ней позаботимся.

Пастор кивнул.

— Через четыре недели, не позднее.

Квинн и Кэм вышел к лошадям. Пастор смотрел, как они сели и отъехали, но думал теперь только о том, что узнал из разговора с Квинном.

Как удивительно, что два его лучших, самых наблюдательных агента совершенно одурачили друг друга. Или? Оба они выдали свое замешательство, какое-то скрытое волнение, когда рассказывали ему один о другом. И картина эта уже в некотором смысле связала их.

Он взглянул в небо. Божественный промысел? Он очень надеялся, что нет. Поодиночке они оба могли сделать очень много. Но все может сойти на нет, чувствовал он, если они выяснят друг о друге все. Оба они ничего не делали наполовину и он подозревал, что их с таким трудом созданные маски, которые они носили в жизни, упадут, как только они встретятся. В образе, созданном Квинном Девро, не было нежности, с образом Мередит никак не вязалась любовь.

Он почувствовал угрызения совести. Он должен сделать все, чтобы не допустить их встречи. Слишком важна была Подпольная дорога и роль, которую они оба играли в ее деятельности. Личная жизнь на втором месте. Должна быть.

Пастор, чувствуя себя старым-престарым, услышал отрывистый лай лисы. Он медленно пошел к сараю, чтобы покормить ее, и опять подумал о Квинне Девро и Мередит Ситон. Он тихо молился, чтобы не ошибиться в своем выборе.

ГЛАВА 10

Плантация Маттисов, как и Бриарвуд, была расположена вдоль Миссисипи, но находилась южнее, неподалеку от Натчеза. Как и на многих других плантациях на Миссисипи, дом был выдержан в стиле греческого Возрождения, но не белый, а из песчаника, сочетавшегося по цвету с утесом, на котором стоял. Большой ухоженный сад окружал дом.

Мередит вместе с Дафной и тетушкой Опал приехали десять дней назад, не сообщив заранее о своем прибытии. Их приняли прохладно, но в традициях Миссисипи было проявлять вежливость даже к незваным гостям. Никто не подумал отказать им, хотя члены семьи Маттисов, бывало, и ворчали, когда гости не слышали.

Вильям Маттис был троюродным братом Мередит, и она изредка его навещала. Обычно она быстро исчерпывала гостеприимство хозяев невыполнимыми требованиями и флиртом, сопровождаемым хихиканьем. Уже были обронены кое-какие намеки на то, что ей пора отправляться дальше, в Новый Орлеан, где, как она всем говорила, она собиралась встретиться со своим скрягой-банкиром. Но сначала, поведала она Вильяму Маттису, она, конечно же, должна навестить своих любимых родственников, особенно их старшего сына, Бо. В тот же день Бо исчез и не появлялся, что дало ей повод только об этом и говорить, а втайне удивляться — как будто она и в самом деле могла интересоваться таким прожигателем жизни, как Бо.

Большую часть времени она провела в саду на скамеечке, вполглаза рисуя, вполглаза наблюдая за Джимом, садовником.

Она обратила на него внимание, как только приехала. В посадке его головы ощущалась гордость, в глазах читалось упорство. Она несколько раз разговаривала с ним, и он не мог скрыть своего природного ума, хотя и пытался. Ум, знала она, не был тем качеством, которое приветствовалось в рабах. Слишком часто он приносил ненужное страдание, и те, кто проявлял такое качество, заканчивали обычно работой в поле, где вольнолюбивый дух выбивался из них или вытравливался работой. Поэтому рабу было выгоднее демонстрировать хозяину тупое лицо.

Судя по всему, Джиму удавалось это как нельзя лучше, думала она, смешивая краски для розового, который получился устрашающего оттенка, среднего между лососевым и цветом фуксий. Этим цветом она хотела нарисовать столь же жуткие камелии, набросок которых уже был на полотне. Она не отрывала взгляда от высокого, почти абсолютно черного раба, который подстригал кусты вокруг клумб с белыми и розовыми камелиями. Камелии, праздно размышляла она, — упрямые цветы, которые, кажется, цветут для собственного удовольствия, и ни для кого больше. И сейчас, несмотря на холодную зиму, цветы обильно осыпали стебли, бросая вызов морозу.

Люди тоже на них похожи, размышляла она. Некоторые могут осмелиться на все, тогда как другие делают только то, что от них ожидают, ничем не рискуют.

Она предположила, что раб, прилежно работавший в саду был скорее камелией, чем бегонией, с которой надо постоянно нянчиться.

Леви Коффин научил ее распознавать тех рабов, которые стремятся к свободе, которые могут рискнуть всем, чтобы было так, как им хочется, а не так, как кто-то другой хочет, чтобы они сделали. В глазах и в манере поведения у некоторых рабов было что-то, что свидетельствовало о их страстном стремлении к свободе, о готовности пойти на жертвы, чтобы достичь ее. И Мередит научилась искать и распознавать это качество…

Она подумала, что сегодня можно обронить кое-какие слова и посмотреть, поймет он их или нет. Если нет, ей придется быть осторожнее.

Свет свободы. Эти слова подвигнули многих рабов, может быть не одну сотню, на долгое опасное путешествие к ней. Она помогла немногим, не более чем двадцати, так как ее учили быть очень осторожной. Но и этим она гордилась, потому что только один был пойман и возвращен назад, и то не выдал ее участия. Его не наказывали плетьми, но заставили носить мучительно болезненный и унизительный железный ошейник в течение шести месяцев. Ошейник — часто применяемое наказание для беглецов — был снабжен рожками и колокольчиками, которые делали невозможным сон в любом положении, кроме сидячего, и, конечно же, колокольчики сообщали о передвижениях раба, куда бы он ни направлялся. Мередит знала об этом, потому что тот раб убежал еще раз и благополучно добрался до Канады.

Сейчас все ее внимание было сосредоточено на Джиме, и в душе она благословила раба, отвлекшего, наконец, ее мысли от Квинна Девро.

После бала она больше не видела капитана парохода. На следующий день, поздно вернувшись с реки, сразу же Удалилась в свою комнату и оставалась там, пока он не уехал, объяснив свое затворничество недомоганием. Так как она часто пользовалась этим предлогом, чтобы побыть одной, никто об этом особенно не говорил. Итак, он уехал и его волнующее присутствие стало лишь воспоминанием, Но это воспоминание было призраком, который полностью не исчезал и норовил материализоваться в самых неподходящих обстоятельствах. Как сейчас, например.

Мередит взглянула на свой холст, жалея, что сейчас не может творить красоту, вынуждена рисовать эту унылую пародию на нее, цветы без жизни, без объема, без плоти. Ее посещали подобные настроения особенно часто в последние несколько месяцев.

Она встала, не выпуская из глаз черную фигуру, склонившуюся над кустом. Она подошла и остановилась рядом с ним, поглаживая белый цветок камелии. Потом она подняла глаза.

— Белый, — сказала она, — как свет свободы.

Она увидела, как напряглась его спина, а потом и все тело.

— Ничего про это не знаем, — сказал он медленно, но в глазах Мередит уловила проблеск надежды. Руки Мередит играли с цветком.

— Чудесный цветок. У вас, должно быть, особый дар. На Севере очень ценится ваша профессия.

Руки раба дрогнули.

— Хозяин не продаст.

Мередит колебалась. Следующий шаг был самым опасным.

— Есть другие пути… Железная дорога, например…

— Я слыхал про разные дороги, — ответил он осторожно.

— А эта идет прямо на Север. Курсом на Полярную звезду. Наступило молчание, долгое намеренное молчание, и Мередит сдержала дыхание. Он медленно кивнул.

— Вы хотите туда добраться?

— А моя жена?

Она склонила голову, словно разглядывая цветок.

— Но никто больше. Через две недели после того, как я уеду. До отъезда я принесу вам то, что может пригодиться. В воздухе повисло подозрение, но Мередит к этому привыкла. Она бы очень обеспокоилась, если бы его не почувствовала.

— Я подойду к вам завтра. Но поклянитесь, что будете ждать две недели.

— Мистрисс… я бы и два месяца прождал, если бы знал, что надо для этого дела… — она увидела, что его руки вцепились в садовый инструмент так, что побелели костяшки пальцев.

— Это на самом деле правда… Я дам вам имена людей, к которым обратиться, у них вы сможете получить еду и помощь.

— Зачем вы это делаете? — ее часто об этом спрашивали, и всегда вопрос звучал почти как обвинение. Мередит понимала. Они оба знали, что он рискует жизнью.

— У меня когда-то продали сестру. — Она давно обнаружила, что это самый подходящий ответ и наиболее приемлемый.

— А вам-то что? — Джиму, однако, эта причина не показалась убедительной. Хозяева часто были отцами незаконнорожденных рабов, но редко переживали из-за этого, разве только радовались, что лишний раб умножает их доход.

— Я любила ее, — просто ответила Мередит. — И когда-нибудь я ее найду.

В ее голосе было столько искренней уверенности, что Джим ей поверил. Но все равно он чувствовал себя не совсем спокойно.

— Сделаю, как сказал, — ответил он и отошел, продолжая подстригать кусты, и его прививочный нож то и дело мелькал среди зеленой листвы.

Мередит сложила краски, ощущая знакомое смешение чувств — страха и удовольствия. Она не ошиблась в выборе. В этом она была уверена.

Через три дня она уедет в Новый Орлеан, чтобы снова воевать с Бреттом Девро. Она опять истратила всю сумму денег, полагавшуюся ей на год. Большая их часть через Подпольную железную дорогу пошла на строительство поселений в Канаде, часть — частному детективу, который занимался поисками Лизы, а остатки — на ее поездки. Он опять будет придираться и высказывать неодобрение. Но, на худой конец, он был не столь отвратителен, как его брат.

А Вильям Маттис и его жена будут рады ее отъезду. Мередит старательно вела себя так, чтобы вызвать досаду — поздно вставала, требовала какого-нибудь особого завтрака. Она ругала всех молодых людей, всех, кроме Бо, пока он не сбежал от ее воздыханий. Она жаловалась на холод в спальне. Очень быстро она добилась того, что все поняли — с ней невозможно ни о чем договориться. Семья Маттисов будет очень рада увидеть, как она уезжает; и никто ни за что не свяжет ее появление у них на плантации с исчезновением Джима, которое произойдет через несколько недель.

Она еще раз взглянула на свою картину и усмехнулась. Это будет хороший прощальный подарок Бо Маттису.

Дафна укладывала вещи мисс Мередит и мисс Опал; отчаяние окутывало ее, как саван.

Все казалось совершенно безнадежным. Ей сказали, что они едут в Новый Орлеан и неизвестно, сколько там пробудут.

Она не спрашивала себя, почему ей так грустно или как случилось, что после многих лет, когда она смиренно принимала свое положение, ей опять так тяжело. Кэм открыл перед ней дверь, и засиял свет, а сейчас она закрывалась.

Несмотря на мрачные мысли, руки ее не переставали работать. Давным-давно она научилась отделять свои мысли от работы.

Как она была счастлива всего несколько недель назад! После того, как на конюшне она встретилась с тем большим, но нежным человеком (хотя ей было очень страшно), она позволила надежде поселиться в своем сердце. Несмотря на его собственное тяжелое положение, он был уверен, что ей удастся убежать. Его уверенность была столь сильной, непоколебимой, что Дафна и сама вскоре почувствовала, что не боится. Она поняла, что будет свободна, и он тоже, вместе с ней. Эта мысль наполнила ее радостью, которой она не знала прежде.

А потом вдруг мисс Мередит объявила, что они уезжают через два дня, и все ее надежды разбились, прежнее чувство беспомощности вернулось и стало даже в два раза сильнее. Как она могла когда-то верить, что ей удастся убежать? Что она сможет стать свободной? Как она могла заразиться уверенностью Кэма в том, что она будет свободной, если он и себя не мог освободить?

Все это была лишь мечта. Глупая мечта, и ничего больше. По ее щекам побежала слеза и упала на шелковое платье, которое она держала в руках. Материал был чудесный, но само платье, со своими бесчисленными сборками, было совсем непривлекательным. И вдруг, отвлекшись от своих грустных мыслей, она представила себе, как, должно быть, приятно ощущать этот материал на своем теле.

Почувствовав к себе отвращение за такие фривольные мысли, она аккуратно уложила платье в один из двух сундуков мисс Мередит. Ее рука коснулась бумажного свертка на дне сундука, и Дафна подумала, что бы это могло быть. Иногда ей казалось, что у мисс Мередит есть свои секреты.

После обеда, прежде чем уехать с плантации Маттисов, Мередит еще раз прошла в сад, где росли камелии, моля Бога, чтобы Джим был там. Как всегда, он и был там.

В кармане ее платья лежал сверток из простой бумаги, скрывавший в себе маленький компас, нож и двадцать долларов. Опустившись на колени, как бы для того, чтобы полюбоваться камелиями, она рассказала ему, где на Миссисипи находятся две станции, которые отправят его дальше.

Если хозяина не окажется дома, еда будет зарыта в мешке под самым большим деревом возле станции. Она заставила его повторять имена и направления, пока не удостоверилась в том, что он их хорошо запомнил.

— Передвигайтесь только по ночам, — предупредила она. — Если удалитесь от реки, ориентируйтесь на Полярную звезду. Если будете сомневаться в ком-нибудь, ждите, пока этот человек не упомянет “свет свободы”.

Он засунул сверток в нагрудный карман своего комбинезона.

— Да благословит вас Бог, — сказал он неловко.

— Желаю удачи, — прошептала она. — Надеюсь, скоро услышу, что вы это сделали.

Он проглотил слюну, не в силах больше ничего сказать. Жизнь представляла ему шанс, который, он боялся, никогда ему не выпадет.

— Запомните, — не раньше, чем через две недели, — с этим последним предупреждением она и ушла.

Он не обернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Ему не надо было. Будет ли его побег удачным, или нет, он никогда не забудет ее. Ни одной черточки ее лица.

Левая рука Джима потянулась к нагрудному карману, а затем вернулась к ножу. Через две недели он как раз закончит обрезать кусты.

Мередит всегда нравился Новый Орлеан. Она отправила письмо Бретту Девро, чтобы он заказал комнаты в небольшом, но приличном отеле на Шартрез-стрит для нее, Опал и Дафны. После того, как она причалила, она взяла экипаж, который и довез ее до отеля, располагавшегося в двух шагах от порта.

Она с радостью отметила, что у причала не было “Лаки Леди”. С радостью и одновременно с разочарованием.

Мередит собиралась сделать кое-какие покупки. Это было частью ее официального плана. Это и посещение Бретта Девро на предмет выклянчивания лишних денег. Она купит еще одно платье. Не то чтобы оно было ей очень нужно или хотелось его купить. Ей не доставляло удовольствия покупать эти ужасные вещи, хотя она и чувствовала некоторое удовлетворение, обманывая свою портниху, чьи советы она никогда не принимала.

А то, что ей необходимо для рисования! Ей нужны были кисти, краски, холсты и масла и даже новый блокнот для набросков. А когда у нее будет возможность ускользнуть от тетушки Опал, она навестит Элиаса и отдаст ему картину, подписанную М. Сабр, которую она хотела переслать на Север. Может быть, завтра ей удастся подсыпать снотворного в тетушкин вечерний шоколад. А Дафна? Дать ей какое-нибудь поручение?

Но Мередит не хотелось посылать девушку куда-нибудь ночью. Она была очень хорошенькой, а мулатки всегда считались законной добычей. Она жалела, что привезла Дафну с собой, но она не совсем доверяла своему брату.

Экипаж катил по улицам в сторону отеля, и Мередит забыла все, что тревожило ее, увидев дома в испанском и французском стиле. Ее глаз художника радовался красоте, а Новый Орлеан как раз казался воплощением красоты, с его изысканной архитектурой, коваными решетками на балконах, и пышными частными садами. Красивые дома наслаждались жизнью под сенью раскидистых дубов и со всех сторон были окружены пальмами, азалиями, кустами бугенвилеи, банановыми деревьями и другими тропическими растениями. Но еще больше ее интересовала личность этого города, лихое самодовольство, которое дразнило ее и никак не поддавалось попыткам запечатлеть его на полотне.

Совсем как капитан Девро.

После его приезда в Бриарвуд она еще раз пыталась его нарисовать. Может быть, если бы она смогла схватить его образ, его суть, она бы не была в таком странном замешательстве. Но хотя она была уверена, что правильно нарисовала Девро юношу, ее не удовлетворял портрет взрослого

Девро. Очертания рта были неясными. Но не нравились главным образом глаза, глаза, придававшие лицу оттенок пустоты, хотя что-то в ее душе говорило, что это не так. Она чувствовала, что эти глаза очень старались быть непроницаемыми, а это означало, что им есть, что скрывать. Но затем она улыбнулась своему собственному воображению — почему бы не принять то, что видишь, почему ей всегда хотелось заглянуть за фасад?

Судя по всему, за фасадом Девро мало чего было. В конце концов, мало хорошего.

Экипаж остановился у маленького, но фешенебельного отеля, и от входа к ним приблизился, широко улыбаясь, высокий величественный швейцар.

— Миз Ситон, мы ждем вас.

Через несколько минут они уже были размещены в двух комнатах, считавшихся одними из лучших, и Мередит заказала обед в комнаты. Опал устала, а Мередит надо было подготовиться к встрече с Бреттом завтра поутру. Она знала, что от него будет не так-то просто добиться ответа, но ей были крайне необходимы деньги на оплату поисков Лизы, а Подпольной дороге деньги всегда нужны — на одежду, лошадей, наем экипажей в Огайо, плату за переезд через границу на пароходе, для поддержки новых поселений в Канаде, а также — для тех проводников, кто брал деньги за риск.

Она заранее знала, что Бретт будет хмуриться и твердить ей все то же: “Ваш дедушка… ”

Непослушные мысли Мередит опять возвратились к Квинну. Как могут два брата так отличаться друг от друга? Какое ей до этого дело? Она продолжала раздумывать об этом в течение нескольких часов, пока не уснула. Офис Бретта мог многое о нем рассказать — теплый, чистый, удобный и тем не менее в нем все было продумано до мелочей.

Когда она вошла, он поднялся из-за стола и пошел ей навстречу; его голос звучал и любезно, и настороженно.

— Мередит, я и не думал, что так скоро вас увижу. Губы Мередит тронула глуповатая улыбка.

— Оказалось, что мне опять нужны деньги. Бретт сел на угол своего стола.

— Мне помнится, что вы и так уже истратили больше, чем вам положено на год, — сказал он сухо.

— Ерунда, — сварливо ответила Мередит, — денег у меня на счете все равно больше, чем я могу истратить.

— Сомневаюсь, — ответил он сухо. — Что у вас в этот раз?

— Думаю, скоро я буду помолвлена, и мне нужно новое платье. У мадам Жеро есть чудесный шелк.

Брови Бретта сдвинулись. “Помолвлены? ” Какой-то охотник за наследством, подумал он. Скорее всего, именно охотник за наследством. И он подумал о Квинне. Он не видел брата с тех пор, как устроил ему приглашение к Ситонам. Боже, нет.

— Могу я спросить, как зовут этого счастливчика? — осторожно спросил он.

— Ах, это наш сосед, мистер Мак-Интош. Так что вы понимаете, как важно, чтобы у меня были новые отрезы, — она опустила ресницы.

Бретт медленно вздохнул. Бог свидетель, если она тратит все деньги на одежду, то ей этих платьев должно хватить на всю жизнь. Однако, мысль эта смягчила его обычное упорство. Он тяжело вздохнул.

— Неважно, что вы об этом сами думаете, Мередит, но ваши деньги не неисчерпаемы. Жаль, что вы не можете хоть немного поэкономнее…

— Чушь, Бретт. Что еще делать с деньгами, если не тратить?

Бретт моргнул. Слегка нахмурившись, он смотрел на свою посетительницу. Он не изъявил особой радости унаследовать от своего отца именно эту не совсем обычную обязанность — опекуна при глупом и безответственном ребенке. Подобные дискуссии у них случались не менее трех-четырех раз в год, кроме того из Цинциннати и других мест поступали невообразимые счета за платья. В добавок ему приходилось выслушивать бесконечные просьбы об открытии отдельного счета.

— Ваш дедушка, — начал он, ловя себя на мысли, что много раз повторял эти слова, — хотел защитить вас от…

— И я очень признательна, — перебила она его, исподтишка улыбаясь его предсказуемости. — Но вы должны понять, что мне необходим новый гардероб, и деньги на рождественские подарки, и… ну, думаю, вы меня понимаете.

— Я очень хорошо понимаю, — ответил он. Его улыбка не скрывала сарказма, звучавшего в его голосе, и Мередит впервые подумала о сходстве двух братьев Девро.

— Так вы переведете деньги? — вопрос был задан с улыбкой, которую, как она надеялась, сочтут просящей. Она поняла, что получит деньги… Она всегда их получала, так как ее требования никогда не были совсем из ряда вон выходящими, она намеренно придерживалась середины. Но ей надо приводить такие доводы, чтобы ее никто ни в чем не заподозрил. Легкомысленной Мередит Ситон не подошла бы рассудительность.

— Сколько? — спросил он покорно.

— Ах, — ответила она, — у меня тут списочек, но я забыла внести то, что мне понадобится для рисования. И для этого мне тоже очень нужны деньги. — Из-под мышки она вытащила сверток. — Я вам привезла подарок, это моя последняя работа.

Она улыбнулась, видя, как аккуратно и вместе с тем осторожно он берет ее подарок. Она и раньше дарила ему свои работы и потом всегда выражала свое разочарование в том, что он не вешает их в своем офисе. А он всегда отвечал, что дома они нравятся ему больше. В чулане, думала она весело.

— Так что вы видите, — продолжала она трещать, — мне надо никак не меньше пятисот долларов.

— Триста, и не больше в этом году, — торговался он.

Мередит изобразила на своем лице разочарование, а тем временем подсчитывала в уме расходы. Сотню — детективу, сотню — Железной дороге, десять — кисти, краски и тому подобное. Остальное уйдет на отель и билеты на пароход.

— Но…

— Это все, Мередит, — ответил он таким голосом, каким, наверное, разговаривал с капризными детьми. — Я же в ответе перед вашим дедушкой.

Она немного скуксилась, но потом попросила открыть ее подарок. Это был один из наименее удачных ее пейзажей, полотно, изображающее Миссисипи неподалеку от Бриарвуда. Ничего в нем хорошего не было, но в то же время, он не был так ужасен, как некоторые другие ее работы.

Он быстро взглянул на картину, сделал Мередит комплимент и положил ее подарок на стол.

— Ну, а теперь расскажите мне об этом молодом человеке…

Когда, наконец, Мередит удалось с ним распрощаться, она, зажав в руке банковский чек, бегом сбежала по ступенькам крыльца к экипажу. Ей удалось скрыться от Опал, которая долго спала сегодня утром, и от Дафны, которую она усадила ушивать одно из своих платьев.

Если она поспешит, то у нее будет немного времени, чтобы навестить детектива. Когда она выскочила из темного банка, ее ослепило солнце, и она не увидела обрывок бумажки, лежавший на ступеньках. Ее каблук попал на бумажку, бумажка выскользнула, увлекая за собой ногу, и Мередит потеряла равновесие. Ее качнуло вперед, она выставила руки, чтобы смягчить падение, но внезапно ее подхватили сильные руки, и она не упала.

Ей не надо было смотреть, кто это. Теплое покалывание на коже, там, где ее касались уверенные пальцы, сказало ей все, что она хотела знать. Она закрыла глаза, при этом недоумевая, как она могла догадаться.

Капитан Квинн Девро!

ГЛАВА 11

Какой же она была легкой! Намного легче, чем ему казалось. И Квинн подумал, что, наверное, это многочисленные бантики, оборочки и складочки делают ее такой неуклюжей.

Но в стройном теле, которое он сейчас держал в руках, не было ничего неуклюжего. Даже под тяжелым плащом, который был на ней, угадывались мягкие изгибы.

Он неохотно отпустил ее.

Квинн ждал, когда она откроет глаза, потому что она так плотно их зажмурила, что он думал, уж не случился ли с ней обморок. Впрочем, в этом Квинн Девро сомневался. Он наблюдал за ней, когда ее глаза заморгали, и заметил вспышку золотистого огня. Но почти тут же она исчезла.

— О, мисс Ситон, очень приятно оказать вам услугу, — протянул он иронически, держа руку на ее локте. — Вот уж не ожидал увидеть вас в Новом Орлеане. Чудесный сюрприз.

— Для вас — возможно, — нелюбезно ответила она, ничуть не смущенная реакцией своего тела на прикосновение Квинна. Ее локоть горел, как в огне. Встреча была весьма унизительной для нее, и его улыбка, полная самодовольства, ей не понравилась.

— А теперь, Мередит, — начал он, — ах, вы же не давали мне разрешения называть вас Мередит, несмотря на все интересные моменты, которые мы пережили вместе… Примите мои извинения, мисс Ситон.

Вся благодарность, которую она могла чувствовать, мгновенно испарилась. Он был такой же несносный, высокомерный, задиристый, как и всегда. Она бросила самый выразительный свой взгляд, а затем медленно опустила глаза к своему локтю, который он по-прежнему держал.

— Вы меня отпустите?

— Мне бы не хотелось, чтобы вы упали в обморок. В следующий раз я могу и не успеть.

— Я никогда не падаю в обморок, — возразила она, не подумав.

Ей очень хотелось от него избавиться. Да, а лицо его было еще красивее, чем она запомнила. Она не могла удержаться и посмотрела на него — и заметила чертовчинку, плясавшую в его глазах.

— Неужели? — спросил он, подняв бровь. — Я, кажется, могу вспомнить изрядное число случаев, когда вам было нехорошо.

— Есть много причин для дурноты, — отрезала она. — Например, компания, в которую человек попал против своей воли.

Он зло усмехнулся.

— Я всегда могу помочь вам упасть снова, если вы так жалеете, что приняли мою помощь.

Мередит знала, что плохо ведет себя, как знала и то, что вышла из своей роли. Если бы только его взгляд не проникал так глубоко, если бы его слова не ранили так больно…

Она изобразила улыбку.

— Я вас от души благодарю, — сказала она, склонив голову, чтобы он не увидел лжи в ее глазах. Лучше бы она грохнулась на спину, невзирая на урон ее самолюбию, чем разгадывать эту шараду.

— Могу ли я проводить вас до кареты? — голос был мягким и удивительно нежным.

Перемена тона и сама его неожиданность ударили Мередит, как молния. Между ними всегда было напряжение, как электрическое поле, хотя она и не желала этого признавать. Подняв глаза, она убедилась, что в этом не было сомнений. Его присутствие, легкое прикосновение подействовали на нее необыкновенно сильно.

В смущении она сделала шаг назад и чуть не упала снова. Его рука опять обвилась вокруг ее талии, и она почувствовала, какая сила таится в этой руке.

— Думаю, лучше проводить вас до вашего отеля, — сказал он с совсем незаметным оттенком иронии, потому что и он испытывал странные чувства — страстное желание, черное и глубокое, как угольная шахта, в которой он когда-то работал.

— Только до кареты, — удалось сказать Мередит. Ей самой свой голос показался измученным.

— Как хотите, — ответил он, удивленный нежностью в собственном голосе. Желание росло в нем, хотя рассудок твердил, что он глупец. Самый большой глупец на всем Юге.

Идя к карете, он поддерживал ее под локоть. Он был так близко, что она ощущала чистый запах мускуса и специй, смешивающийся с запахом мыла и кожи, создавая поистине волшебный аромат. Ей не хотелось, чтобы этот аромат исчезал. Ей не хотелось, чтобы исчез он.

Но когда они подошли к экипажу, она захотела, чтобы он ушел. Ее губы, сложенные бантиком, и наигранная веселость не имели ничего общего с чувством потери, которое она испытывала, когда он осторожно подсаживал ее в экипаж.

— Где вы остановились? — спросил он.

— В отеле на Шартрез-стрит.

— Там кто-нибудь поможет вам? — его самого удивляла его забота. Просто смешно. Сколько раз она ему говорила, что не желает иметь с ним дела. А он и сам не хотел иметь дело с ней. Безвкусно одетая, неуклюжая, грубая — она была именно такой, но в ней было и еще что-то, чего он не мог понять. И это его задевало. Не давало ему покоя.

— Тетушка Опал и Дафна.

— Дафна?

Вся мягкость, разбуженная им в Мередит, затвердела. Так вот где все-таки лежал его интерес. Она почувствовала, как сильно заныла какая-то легко уязвимая часть ее сердца.

Она не ответила на его вопрос.

— Еще раз благодарю вас, капитан, — ответила она, высоко задирая подбородок.

— Я зайду посмотреть, все ли с вами в порядке.

— Нет необходимости, — ее тон был резче, чем она хотела, и на его лице появилось удивление.

— Есть, милая леди, — Квинн не совсем был уверен в том, что же произошло, но ее голос вдруг снова замерз, крепче, чем мелкое озеро где-нибудь в Миннесоте в январе.

— Вы не понимаете, капитан, — сказала она жестко. — Я не хочу, чтобы пострадала моя репутация. Я очень ценю вашу помощь, но вам нет нужды беспокоиться.

Он не успел ответить, потому что по ее кивку кучер хлестнул лошадей, и они с места понеслись быстрым аллюром.

Квинн смотрел ей вслед, пока экипаж не повернул за угол; в его глазах играла легкая улыбка. Он опять чувствовал дыхание того необъяснимого пламени, которое полыхало между ними, и понял, что и она чувствует его тоже. Он никак не мог понять, почему оно пожирает его, но знал, что непременно удовлетворит свое желание и свое любопытство. Может быть, если бы сразу он получил больше, чем ту незначительную победу, он бы решил, что игра не стоит свеч.

Успокоив себя этой мыслью, он обнаружил, что ее место заняла другая, беспокойная: Дафна. Она сказала, что Дафна с ней. Черт. Они с Кэмом со дня на день ждали известия, что Дафна отправилась на Север, а она — здесь, в Новом Орлеане.

Он разразился таким длинным проклятием, что оно могло бы понравиться и Терренсу О’Коннелу.

Мередит велела кучеру ехать в совершенно нереспектабельный квартал Нового Орлеана. Выходя из экипажа, она натянула на голову капюшон.

Контора, которую она искала, находилась на втором этаже. Она постучала, но никто не ответил, и она прислонилась к стене, опустошенная, обескураженная, недовольная собой. Через несколько минут, все еще стоя у двери, она услышала тяжелые шаги. Ее сердце бешено застучало. Казалось, Квинн Девро преследовал ее повсюду, и она бы не очень удивилась, встретив его здесь.

Но это был не он, и она вздохнула с облегчением, увидев, что к ней торопится детектив, которого она наняла для поисков Лизы. Его очень рекомендовал Элиас, хотя сейчас Мередит думала, что за два с лишним года и две тысячи долларов можно было бы сделать гораздо больше.

— Мисс Ситон, — сказал он. — Я очень рад, что вы сегодня пришли. У меня есть для вас кое-какие новости.

Мередит сдержала вздох. Она уже не раз слышала эти слова. Она теперь доверяла этому человеку только потому, что его рекомендовал Элиас.

Он открыл дверь и подождал, пока она войдет в его пыльную контору.

— Я проверяю полученную информацию, но думаю, что она могла бы быть в Кентукки.

— Рабыня? Он кивнул.

— Я проследил продажу девочки по имени Лиза, светлокожей мулатки, коннозаводчику в Лексингтоне шесть лет назад. Потом ее продали еще раз, и следы потерялись, но думаю, что я нашел нить. Один человек сейчас проверяет, там ли она до сих пор.

— Как долго?..

— Несколько недель, или даже больше. Она сжала в руках свою сумочку.

— Может быть, я бы…

— Вам ничего не надо делать, если вы не хотите упустить шанс сделать ее свободной, — сказал он резко.

— Сколько бы это ни стоило…

— Знаю, мисс Ситон. И через два года поисков я не меньше вашего хочу ее найти. Я не люблю неудач.

Она увидела решимость в его лице, и к ней вернулась былая уверенность.

Он был большой и сильный мужчина, бывший полицейский, и она чувствовала, что он может быть очень опасен. У него не было твердого мнения по поводу рабства, но к тем, кто его нанимал, он был всегда лоялен, а в числе его нанимателей был и Элиас, и она сама. Несколько лет назад Элиас воспользовался его услугами, чтобы разыскать охотника за рабами, который похищал на Севере свободных негров и снова продавал их в рабство, клянясь, что они — беглые рабы.

— Я сделаю, как вы скажете, — ответила она, наконец, но Билл Маллиган заметил в ее голосе неудовольствие.

— Я сообщу вам, когда разузнаю больше, — сказал он. — Элиас вам передаст.

Он никогда не общался с ней напрямую. Он мало что о ней знал и не хотел знать больше. Его работа заключалась в том, чтобы разыскать девушку по имени Лиза, и он догадывался, что затем Мередит попытается дать ей свободу. Он подозревал, что оба они, Мередит и квакер Элиас, принимали участие в деятельности Подпольной железной дороги, и несколько раз, узнавая о готовящейся полицейской облаве, делал об этом Элиасу прозрачные намеки, но не был полностью уверен в их участии, и поэтому предпочитал, чтобы все так и оставалось.

Выйдя из конторы, Мередит почувствовала восторг и признательность. Может быть, через много лет, она, наконец, достигнет желанной цели. И все-таки она отчаянно боялась слишком полагаться на удачу. Она так часто разочаровывалась.

Как может сейчас выглядеть Лиза? Почти четырнадцать лет прошло с тех пор, как их разлучили. Что пришлось пережить ее подруге и сестре? Мередит вздрогнула, и причиной был не только сырой холодный ветер, дувший с Миссисипи.

Карета привезла ее к отелю, где ее уже ждала Опал, возмущенная, от чего красные прожилки на лице стали явственнее.

— Приличные женщины, — произнесла она, — не бродят в одиночестве по улицам Нового Орлеана.

— Я ездила на встречу с Бреттом Девро, — обяснила Мередит, чтобы успокоить ее. — Не хотелось вас будить.

Немного успокоенная, Опал предприняла последнюю попытку исполнить свой долг наперсницы.

— Я действительно не думаю…

Но Мередит предложила сегодня вечером сходить в театр, и негодование Опал тут же перешло в восторг. Мередит знала, что после такого выхода Опал очень устанет, и что у нее будет возможность попозже вечером выбраться к Элиасу. Она хотела рассказать ему про Джима, раба с плантации Маттисов, и предупредить Дорогу, чтобы его ждали, и еще ей очень хотелось поделиться хорошими известиями о Лизе. Элиас казался единственным, разделявшим ее желания. А пока они с Опал отправятся за покупками. Как и собирались.

Но этот день будет очень долгим.

Когда Квинн вернулся на “Лаки Леди”, Кэма не было. Оно и к лучшему, решил он. Ему надо было побыть одному, разобраться в своих мыслях. В них был какой-то беспорядок.

День был полон неудач, начиная со встречи с Мередит Ситон. И встреча с Бреттом была не лучше.

Мередит выбила его из колеи, чего с ним давно не случалось. Он думал, что вполне доволен своей жизнью. Он занимался делом, которое считал важным. В то же время он давал пищу своей ненасытной жажде приключений и водил за нос тех, кто лишал других свободы. Он считал, что ему достаточно одного друга — Кэма, но сейчас он стал задумываться над тем, не было ли увлечение Кэма Дафной желанием выйти из одиночества, которое и он очень часто ощущал. Был ли он неискренен с Кэмом? Сам с собой?

Он убедил себя, что его не интересует Мередит Ситон, но гнетет желание встретить женщину, которую он мог бы любить и которая любила бы его. Его одолевало такое страстное желание, что даже Мередит Ситон начинала казаться достойной, и это с его ранее безошибочным глазом. Неужели он и вправду был в таком отчаянии?

От посещения Бретта его настроение не улучшилось. Он увидел сожаление в глазах брата, когда опять отказался прийти к нему в гости, и одобрение, когда положил в банк карточный выигрыш, полученный в последнем путешествия на пароходе.

День ото дня ему казалось все более важным, чтобы Бретт понял, что он, Квинн, не только прожигатель жизни, и чтобы кто-нибудь еще кроме Кэма знал, каков он на самом деле. Он не вполне понимал, почему это было так важно для него. Раньше ему вполне удавалось подавлять это чувство, убеждая себя, что хорошая репутация не так уж и важна. Но сейчас эта потребность терзала его, как болезнь.

Единственным развлечением во время его короткого визита к Бретту была картина, которую он увидел у брата на столе. Он взял ее, праздно разглядывая. Она была очень плоха, мутные цвета вызывали в памяти только джутовые мешки и ничего больше.

— Как испортился твой вкус, братец, — заметил он. Бретт криво улыбнулся.

— Боюсь, это такой подарок.

— От самого заклятого врага? Бретт усмехнулся.

— От худшего клиента.

Рука Квинна замерла.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Мисс Ситон. Она заходила за деньгами. Этот подарок, я полагаю, изрядная насмешка.

— Значит, не надо было ей давать денег, — сказал Квинн, пряча в глазах смех.

Бретт улыбнулся шире, хотя ему и было немного стыдно за это. Ведь это действительно был подарок.

— Она не имела в виду ничего плохого, — сказал он.

Квинн еще раз взглянул на картину, на этот раз внимательнее. Он вспомнил, как тетушка что-то говорила про хобби Мередит, почти извиняясь при этом. Теперь понятно почему. Но по какой-то причине он продолжал смотреть на холст. В правом углу пряталось имя “Ситон”. Что-то в этой картине было не то, словно…

Он покачал головой, отгоняя мысль, которая налетела и исчезла, как летняя гроза. Однако в его памяти осталась какая-то заноза.

— Когда ты уезжаешь? — слова Бретта вернули его к разговору.

— Завтра после полудня.

— Ты действительно не придешь сегодня обедать?

— Мне очень жаль, но никак не получится, — ответил он, и в его голосе зазвучала мягкая нотка. — У меня деловая встреча.

— Квинн…

Квинн обернулся и увидел, что брат с тоской и сожалением смотрит на него.

— Дети все время о тебе спрашивают.

— В другой раз, Бретт. В другой раз, я обещаю.

— Я запомню, — ответил Бретт. Он подошел и протянул брату руку, и тепло его рукопожатия тронуло Квинна.

Он кивнул и вышел. А сейчас он подумал, куда же мог запропаститься Кэм.

Ему надо было как-то отвлечься от разрушительных и бесплодных мыслей.

Квинн ушел с свою каюту, пытаясь укрыться от взбаламученных эмоций. Он смотрел на стремительную Миссисипи на картине, которая скрашивала его комнату, и пожалел, что спокойствие радуги ему не передается.

Может быть, настало время задуматься о будущем. Рано или поздно их с Кэмом раскроют, и надо разработать план спасения. А что потом? Перед ним протянулось бесконечное и пустое будущее.

Чтобы свободнее себя чувствовать, он переоделся, сменив черный костюм на свободную льняную рубашку и более удобные черные брюки. В зеркале отразились зарубцевавшиеся шрамы и он представил, какой ужас испытает мисс Ситон или любая другая женщина, увидев их. Вспомнив боль от удара, он сжал кулаки.

Он напоминал себе слова О’Коннела, когда с него содрали рубашку и крепко привязали к мачте.

“Не давай чертовым ублюдкам одолеть себя. Думай про небо, паря, про зеленые лужайки. Думай о них и не отвлекайся”.

Он попытался так и сделать, но первый удар по коже словно обжег его тело огнем, а к спине будто приложили огненную кочергу и оставили там. Он знал, что его тело дернулось, и кусал губы, чтобы удержаться от крика, пока не начал захлебываться кровью.

Плеть впивалась в его плечи, и он ощущал, как каждый новый удар ложится поверх старых. Его голая грудь была забрызгана кровью, а в глазах стоял кровавый туман, но он изо всех сил крепился, стараясь не закричать.

Думай про луг, про небо, твердил он себе. Но как он мог, если его тело превратилось в сгусток огненной боли, а каждый удар добавлял мучения, о которых он и не подозревал, и не представлял, что такое можно вынести.

Он закричал, и крик повторился в его ушах. Но это было не эхо. Это был другой крик, а затем еще и еще…

— Кэп…

Квинн встряхнул головой, чтобы избавиться от воспоминаний.

— Кэм! — он открыл дверь.

Кэм с беспокойством посмотрел на него. Лицо капитана было бледным, губы плотно сжаты, в глазах — мрак.

— Что-нибудь случилось?

— Сегодня утром я видел мисс Ситон. Дафна с ней.

Кэм переменился в лице, его рука застыла на ручке двери. Каждый день он ждал вести о том, что Дафна — в Иллинойсе, в безопасности.

— Значит, придется подождать еще несколько недель, — сказал Квинн.

— С каждым днем ей будет все труднее бежать, — сказал Кэм тихо.

— Знаю, — ответил Квинн. Рабство, как и любая другая форма лишения свободы, ломало человека, разрушая его мужество, особенно если этого мужества было немного. Он часто думал, что ни у кого не было столько мужества, сколько у рабов, которые решились на побег, у мужчин и женщин которые ничего не знали о свободе, никогда не были свободными, но готовы были рискнуть всем, чтобы достичь ее.

— Может быть, — сказал он задумчиво, — может быть, мы поможем ей бежать отсюда. Возможно, Элиас…

— И она сможет поехать с нами. — Голос Кэма дрожал, переполненный чувствами, которых Квинн раньше в нем не подмечал.

— Почему бы и нет? — он улыбнулся.

— А как?

— Элиас. В любом случае, я собирался зайти к нему сегодня вечером. Он прислал мне записку, что ожидает партию груза. Так что я его и спрошу.

Лицо Кэма выразило облегчение, а когда он подумал о Дафне, его губы сложились в улыбку. Путешествие в тайнике на пароходе будет тяжелым, но он сможет навещать ее, подбадривать. Он убедится, что она в безопасности и хорошо устроена. Если получится… м-м-м… если получится, может быть, он станет за ней ухаживать.

Он не понимал, почему она стала так много для него значить. Может, рассуждал он, это потому, что она была удивительно наивна, обладала невинностью, которой у него никогда не было. А может, из-за смелости, которую он чувствовал в ней. Он знал только, что хочет защитить ее, подарить ей целый мир.

А потом?..

Пока он вместе с капитаном Девро, он не может быть в безопасности. В то же время он понимал, что не сможет оставить капитана или “Лаки Леди”. Они дали ему смысл и цель в жизни, они вернули ему сердце и душу, благодаря им он почувствовал свою ценность как человека, а после того, как в течение тридцати лет к нему относились, как к животному, это было немало. Каждый успешно бежавший раб был победой, которая прибавляла ему самоуважения.

Если он останется работать на Подпольную дорогу, он не сможет обеспечить Дафне спокойную жизнь, а разве он сможет заниматься чем-нибудь еще, как не помогать своему народу?

Его невидящий взгляд был устремлен на пристань, на тюки хлопка, ожидавшие погрузки, на темные тела, которые сгибались и разгибались перед темными надсмотрщиками. Он потихоньку подсчитал, сколько согнутых и изможденных фигур требуется, чтобы здесь появился этот хлопок — от подготовки земли к посадкам до сбора урожая и паковки в тюки. Он вспомнил, как каждая кость и каждый мускул его тела болели и мучили его после четырнадцати часов в поле.

Дафна. Он позаботится, чтобы она обрела свободу и безмятежную жизнь в Канаде. И сейчас он понял, что эта жизнь исключала его. С болью, вызванной не физической причиной, но оттого не менее острой, он повернулся и пошел на нижнюю палубу готовить потайное помещение между стенами.

ГЛАВА 12

Дрожа от холода, Мередит, одетая в тяжелый плащ, пробиралась по темным улицам Нового Орлеана. Сжимая в руках картину, завернутую в бумагу.

Склад Элиаса Спрейга помещался на Кэнэл-стрит, неподалеку от отеля, где она остановилась, но казалось, что до него тысяча миль. Она сильно рисковала. Ведь если связь между ними случайно раскроется, она знала, что это будет катастрофой для них обоих. Но другого пути не было.

Ее светлые волосы были свернуты в узел и спрятаны под капюшоном плаща. Темно-серая ткань сливалась с ночной темнотой. Она радовалась, что не было луны, а задворки склада Элиаса не освещены газовыми фонарями, что было модно во многих местах Нового Орлеана.

Она обрадовалась необходимости сосредоточиться. Легко было думать только о своей собственной безопасности и о тех, кто от нее зависит, а не о Квинне Девро. Она глубже надвинула капюшон и оглядела склад, глаза ее постепенно привыкли к темноте. Она должна была устать, ведь день выдался очень длинный, но вместо усталости ее наполнило напряжение, которое обострило все ее чувства.

Подойдя к складу, она остановилась и поискала условный сигнал — лампу в окне. Лампа была на месте — ярко горела на третьем окне слева. Этот сигнал означал, что все в порядке. Элиас Спрейг мог и не знать, что она к нему придет, у него часто бывали неожиданные гости, и лампа служила им маяком.

Мередит подбежала к боковому входу, легко постучала, и через несколько секунд ей открыл, улыбаясь, человек маленького роста.

— Мередит, как я рад тебя видеть.

— Я видела свет, — ответила Мередит, — вы ожидаете груз?

Он кивнул.

— Тогда я ненадолго, — сказала она, не желая видеть его посетителей и не желая, чтобы ее видели. Чем меньше человек знает, тем лучше.

— Жаль, что ты не можешь побыть с нами подольше, но я все понимаю, — сказал он. — Чем я могу тебе помочь?

— С плантации Маттисов возле Нетчеза убежит раб, Джим. Вы можете предупредить станции, чтобы его ждали?

— Хорошо, — ответил он, ни о чем больше не спрашивая.

— И вот что еще у меня есть. — Она развернула картину и с нетерпением стала ждать, что он скажет. Мередит никогда не была уверена в своих работах. Ей они нравились, но это не значило, что они будут нравиться другим. Ей никогда не приходилось видеть, какое впечатление ее картины вызывают у других, и поэтому она болезненно переживала то, что никому не сможет подарить свои картины. И, хотя она часто убеждала себя, что негоже стремиться к похвалам или наград6” потребность этого все равно пряталась в глубине ее души.

Он поднес картину поближе к свету и стал внимательно ее рассматривать, улыбаясь при этом.

— Думаю, это лучшая из твоих работ, Мередит. Очень выразительно.

— Вы отправите ее на Север?

— Да, М. Сабр, — ответил он, — знаете, сейчас в порту стоит пароход, ожидая моего груза. С ним я ее и отправлю.

— Деньги от продажи пусть пойдут Дороге.

— Предыдущая принесла двести долларов, — сказал он. — Наш агент сказал, что есть покупатель, который хочет приобретать все работы художника М. Сабра. Думаю, эта ему очень понравится.

Мередит ощутила прилив теплого чувства. Ей очень не хотелось отдавать свои работы, но было приятно, что кто-то их очень ценит.

— Спасибо, — сказала она, — а еще у меня есть новость. Детектив говорит, что вроде нашел Лизу.

Он радостно улыбнулся, зная, как сильно хотела Мередит отыскать свою единственную сестру.

— Я буду молиться, чтобы тебе повезло, — сказал он. Она тронула его руку.

— Спасибо. Мне надо идти, пока не пришли ваши посетители.

Его руки сомкнулись вокруг картины.

— Это тебе спасибо за радость, которую ты доставляешь своими картинами. Когда ты еще приедешь?

— Месяца через четыре, — она озорно улыбнулась. — Боюсь, у моего банковского опекуна будет удар, если я появлюсь раньше, — она перестала улыбаться. — Будьте осторожны, Элиас. Я буду поддерживать с вами связь через Пастора.

— Бог да пребудет с тобой, — сказал Элиас и проводил ее до двери. Она опять натянула капюшон и протянула руку на прощание. Он заметил на ее лице выражение одиночества, нежелания уходить, но они оба понимали, что иначе нельзя. Она кивнула ему и, повернувшись, пошла к пышному садику, закрывавшему склад со стороны улицы.

Мередит услышала шепот, затем мягкие шаги по земле; она скользнула к деревьям. Ее глаза уже привыкли к темноте, и она увидела несколько фигур, неуверенно бредущих за кем-то, кто был более спокоен. Они шли к двери, из которой она вышла несколько секунд назад. Когда в склад вошел последний человек, она повернулась, чтобы уйти.

За своей спиной она услышала шуршание и обернулась. Но было слишком поздно. Она почувствовала, что чья-то рука обвила ее, а другая зажала ей рот. Она отчаянно боролась с нападавшим, когда вдруг почувствовала острую боль в виске и все почернело в ее глазах.

Квин, как обычно, шел навстречу с квакером, принимая все меры предосторожности, хотя на этот раз у него были и деловые причины для встречи. Элиас Спрейг был купцом и часто перевозил свои товары на “Лаки Леди”. Но привычка быть осторожным стала его второй натурой.

Он осторожно двигался в тени дома, когда заметил темные фигуры у склада и решил, что это его будущий “груз” — беглецы. Их накормят и спрячут в потайной комнате на складе и как-нибудь поутру погрузят в ящики и доставят на пароход. Они, конечно, будут знать, что они на пароходе, но не будут знать, на каком. Они увидят только одного человека — Кэма, и никто не скажет ни слова про “Лаки Леди”. Так было безопаснее, особенно потому, что по реке стали ходить слухи о том, что какой-то пароход помогает Дороге.

Квинн решил подождать, пока Элиас спрячет беглецов в потайной комнате. Может быть, в этот раз удастся перевезти Дафну, хотя надо поспешить с приготовлениями. Он не любил торопиться — очень часто это приводило к небрежности и ошибкам, но он это делал для Кэма, так как знал, насколько это важно сейчас для него… почти личный обет.

Но как же вызволить Дафну? Завтра утром он попытается выманить Мередит из дому. Правда, после их встречи в банке он сомневался, что ее тронут даже самые лучшие его манеры. А, Бог свидетель, Квинну и так стоило большого труда соблюдать приличия в ее обществе. Казалось, всякий раз, когда они встречались, Мередит пробуждала в нем дьявола. Это Квинна очень озадачивало, особенно после того, как он почувствовал, что и она разрывается между влечением и отвращением к нему. К сожалению, чаще побеждало последнее. Он криво улыбнулся. Предчувствие подсказывало, что он совсем не знает ее, ни в малейшей степени. Но он не мог бы сказать, было ли его предчувствие дурным или хорошим.

Квинн заметил движение в садике и подкрался ближе, пытаясь разглядеть, кто это, тем более что последняя молчаливая туманная фигура уже проскользнула в склад.

Черт, подумал он. Кто-то следил за складом! Что они видели? Ясно, что достаточно для того, чтобы послать бедного Элиаса на каторгу и обречь на мучения несчастных, которые только что вошли.

Он обвел глазами садик, следя за тем, не мелькают ли между деревьями другие фигуры, но никого больше не было, так что это была не полиция. Охотник за рабами? Или просто охотник за деньгами, ищущий вознаграждения за беглого раба?

Ругань Квинна перешла в богохульства. Элиаса можно было спасти только одним способом — применить насилие, хотя Девро знал, что Элиас, со своими твердыми квакерскими убеждениями, не потерпит ничего подобного даже ради собственной безопасности. И ему, Квинну, придется взять дело в свои руки.

Он осторожно пошел вперед, ступая так, чтобы не зашуршали листья или кусты. Он не мог ничего сказать об объекте нападения, кроме того, что тот был завернут в широкий длинный плащ.

iii Квинн подкрался к шпиону, одной рукой обхватил наблюдателя за пояс, а другой закрыл ему рот. Фигура, которая весила гораздо меньше, чем предполагал Квинн, отчаянно сопротивлялась, и он стукнул своего пленника в висок. Фигура расслабилась, и, когда она стала сползать на землю, он понял, что это была женщина.

Квинн еще раз выругался. А когда поднимал тело, то увидел под раскрывшимся плащом платье, и похолодел. Он снял капюшон и в темноте золотом заблестели волосы. Едва только взглянув на платье, он уже понял, кто это. Проклятье, он сразу понял.

Какого черта надо было этой дурочке мисс Мередит во дворе некоего аболициониста рано поутру? Квинн Девро часто раздумывал, не таила ли она в себе больше, чем можно было увидеть? Но чтобы так? Он быстро перебрал в уме возможные варианты, но ничего хорошего придумать не мог.

Она не могла быть членом Подпольной железной дороги. Если это было бы так, Пастор обязательно бы ему сказал. Пастор бы знал. Проклятье, он должен был бы знать, не мог не знать.

А его брат, которого не так-то легко одурачить, был убежден, что малышка мисс Мередит беспокоилась только о деньгах и собственных удовольствиях.

Деньги.

Ничего больше не подходило. Она, должно быть, занимается этим из-за вознаграждения. Может быть потому, что Бретт никогда не давал ей столько денег, сколько ей требовалось.

Но и в этом было что-то не совсем то. Но тогда и все остальное было не то.

Девро подумал, не внести ли ее в склад. Но потом напомнил себе, что непоколебимая и бескомпромиссная этика квакера запрещает ему участвовать в подобных действиях. Первым в тюрьму отправится купец. А вся Подпольная железная дорога понесет невосполнимые потери.

Он спросил себя, сможет ли быть жестоким по отношению к женщине, даже, по его подозрениям, виновной. И понял, что нет, неважно, кем она была и что сделала. Но придется долго держать ее взаперти. Или напугать ее так, чтобы она потеряла голову от страха.

Потеряла голову. Черт. Когда-то он и так считал ее без царя в голове, но сейчас осознал, что так не думает. Его мнение о мисс Ситон медленно менялось.

Выбирать было не из чего. Было похоже, что либо его, либо Элиаса придется принести в жертву. А Элиас был более ценен для организации. У Квинна не было иллюзий в отношении себя. Он делал то, что делал, потому что ему доставляли удовольствие опасности, приключения и моральное удовольствие оттого, что он обделяет этим самым тот общественный класс, который презирает.

С другой стороны, Элиас был действительно хорошим человеком, человеком, который заслуживал лучшей участи, чем тюрьма, и, как подозревал Квинн, который не выжил бы в тюрьме.

Решение пришло быстро. Он рискнет открыться Мередит Ситон и выяснит, что ей известно. Тогда он сможет вовремя предупредить купца, чтобы тот успел бежать на Север, а он, Квинн, не выпустит Мередит Ситон, пока пароход не прибудет с Иллинойс. Когда Элиас будет в безопасности, они с Кэмом отпустят ее и скроются сами.

Так что и Элиаса, и его груз можно забрать прямо сегодня.

Но это будет означать конец всему, что Квинн так упорно создавал, ради чего он шел вперед. Проклятье. Проклятье.

Приняв решение, Квинн опустил Мередит на землю. Он снял свой пояс и связал ей руки, затем заткнул рот полоской материи, оторванной от ее нижней юбки; подняв ее на руки, быстро пошел по темной улице туда, где его ждала лошадь.

На палубе “Лаки Леди” никого, кроме вахтенного, не было. Квинн, не глядя на часы, решил, что сейчас было около трех часов ночи — достаточно поздно, чтобы почти весь экипаж спал.

Он взглянул на свою ношу и встревожился. Она по-прежнему была без сознания. Когда он наносил в темноте удар, то думал, что перед ним мужчина, и поэтому не был особенно нежен. Соскакивая с осторожностью с лошади, Квинн одной рукой, близко к своему сердцу, прижал ее голову, и жест был почти любовным. Кляп был заботливо скрыт под его большой рукой.

Для вахтенного Квинн припас заговорщическую улыбку.

— Выпила немного больше, чем следовало, — он ухмыльнулся. — Вы не могли бы завести лошадь на борт и отправить Кэма в мою каюту? У меня есть для него поручение.

— Да, сэр, — ответил вахтенный, хорошо зная, кто владеет пароходом.

Капитан Квинн принес Мередит к себе в каюту и положил на кровать. Зажег газовый рожок и снова вернулся к ней. Сняв капюшон с головы, он мягко погладил синяк на ее виске.

Она выглядела беззащитной. На лице не было пудры, и в мигающем свете кожа выглядела мягкой и блестящей, но на скуле краснело пятно. Волосы, не завитые в тугие локоны, которые никогда ей не шли, рассыпались во все стороны, открывая овальное лицо, казавшееся совершенным.

Длинные темные ресницы закрывали ее темно-карие глаза, в которых ничего никогда нельзя было прочесть.

Что же она скрывала?

Не будь глупцом, сказал он себе. Вспомни другую женщину, которая казалась ужасно беззащитной, а ее козни стоили тебе восьми лет жизни. Женщины были все те же — предательницы. А вот эта, решил Квинн, была еще похлеще многих. Она совершенно точно не была такой, какой казалась. И это было чудовищно.

Он убрал кляп и развязал пояс, который туго стягивал ее руки, и заменил его полосой, оторванной от простыни. То же самое проделал и с ее лодыжками, но прежде его злой, но зоркий глаз отметил красоту их форм. Еще одним куском материи он связал ее лодыжки с запястьями так, что она едва бы смогла пошевелить ими.

Довольный тем, что он все так проделал, и при всем этом ей достаточно удобно, он принялся приводить ее в чувство. В кувшине была вода, и он немного отлил в чашку, стоявшую у постели. Квинн взял чистое полотенце, смочил его и, присев на край постели, стал обтирать ей лицо, надеясь, что она очнется. Хотя ее дыхание было спокойным, он уже начал беспокоиться.

Было видно, что холодная вода подействовала. Медленно, очень медленно, поднялись ресницы, она вздрогнула, словно пытаясь стряхнуть боль, которую, должно быть, чувствовала. Наконец, глаза полностью открылись, и он мог видеть, как, в полном замешательстве, она оглядывала незнакомый потолок, а затем ее взгляд переместился на него, и глаза расширились от ужаса.

Она попыталась привстать, и Квинн заметил, как в ее глазах отразилась сначала паника, а потом, когда она поняла, что ее руки прочно связаны, — в глазах появилась злость. Она попыталась поднять руки, но кусок простыни, который связывал их с ногами, задрал ее платье так, что стали видны панталоны. Она тут же остановилась и покраснела.

Квинн занес руку над ее лицом, чтобы зажать ей рот, если она вздумает кричать, но тут же понял, что по каким-то своим соображениям она решила этого не делать. И хотя она и перестала вертеться, глаза ее по-прежнему метали молнии. Целая гамма чувств отразилась в них: страх, злость, унижение, а потом все сменилось знакомым пустым выражением, в котором ничего нельзя было прочесть.

Мередит была настолько хороша в игре, в притворстве, что он невольно почувствовал восхищение. Было очевидно, что она оценила положение и решила предоставить ему следующий ход.

Почти с радостью он услышал, что Кэм условным сигналом стучит в дверь.

Он склонился над Мередит и, приложив палец к ее подбородку, заставил поднять на него глаза. — Вы должны молчать.

В глазах девушки негодующе вспыхнули золотые точки.

— Я могу заткнуть вам рот. Поверьте, вам будет гораздо больнее, чем мне, — в его голосе звучал холод, который сделал угрозу действенной.

Она закусила губу и кивнула. Он понимал — ей совсем не нравилось, что приходится ему подчиняться. Да, ей было тяжело — приходилось скрывать свой гнев, но это позабавило его сейчас.

Квинн прокрался к двери, готовый в любую минуту прыгнуть назад, если она издаст хоть малейший звук. Он открыл дверь, бросил на Мередит предостерегающий взгляд и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Кэм выглядел так, словно совсем выспался. Глаза покраснели, а вокруг рта легли складки. Он вопросительно глядел на Квинна.

— Кэп?

— У меня в каюте мисс Ситон, — сказал Квинн тихо. Глаза Кэма расширились. Он не мог не знать, что мисс Си-тон всегда проявляла откровенную враждебность к Квинну.

Квинн, поняв его, усмехнулся.

— Она пришла не совсем по своей воле, — объяснил он, — она связана, как рождественская индейка.

Кэм терпеливо ждал дальнейших разъяснений, так как знал, что нужна особая причина, чтобы капитан вызвал его среди ночи.

— Я обнаружил ее у склада Элиаса и думаю, что она видела, как Элиас принимал партию груза.

Кэм сжал в кулаки свои огромные руки.

— Шпионила? Квинн пожал плечами:

— Другого объяснения не могу придумать.

— А друг Спрейг?

— Я не стал ему ничего говорить, ты же знаешь, как он относится к насилию.

Слова эти со всей их недосказанностью повисли в воздухе.

— Что ты собираешься делать? — наконец спросил Кэм.

— Не знаю, — впервые Кэм видел, что Квинн колеблется . Сначала надо выяснить, что она затеяла и зачем.

— А Дафна?

— Это и вовсе все запутывает, правда? — сказал Квинн. — Поезжай за ней. Она должна быть в отеле, — он помолчал, потом продолжил: — Если кто-нибудь заинтересуется тобой, скажи, что у тебя записка к мисс Ситон, но было бы лучше, чтобы тебя никто не видел. — Он медленно покачал головой. — Кэм, будь осторожен, а не то “Лаки Леди” будет потеряна для Подпольной дороги. Я не хочу, чтобы и ты был тоже потерян.

— Я вернусь на рассвете, — пообещал Кэм.

— Прежде чем вести ее на борт, спрячь ее где-нибудь поблизости и сообщи мне. Я отвлеку вахтенного, пока ты будешь провожать ее на грузовую палубу.

Кэм кивнул, а затем быстро повернулся и ушел.

Квинн помедлил у двери, положив руку на дверную ручку. При мысли о провале, о потере всего, ради чего он работал, его охватила тяжелая усталость. Будь проклята эта Мередит Ситон.

Стиснув зубы, он вошел в комнату и встретил ее взгляд. Мередит лежала спокойно, но по беспорядку, царившему на кровати, он понял, что в течение нескольких минут, пока его не было, она отчаянно пыталась освободиться. А что бы она стала делать потом? Он обвел взглядом комнату и остановился на пистолете, который лежал на письменном столе. По тому, как быстро отвела девушка глаза, он догадался, что она тоже его видела.

— Кровожадный шпион, — сказал он дружелюбно, но некая угроза в голосе все же была. — Теперь расскажите же мне, что вы делали в такой неподходящей части города да еще среди ночи, — это был приказ, а не просьба.

— Не ваше дело, — ответила она резко.

— Ну, теперь будет моим делом, мисс Ситон.

— Вы не имеете права.

— Вы совершенно правы, — с готовностью согласился он, — но, к несчастью, вы не можете пожаловаться.

Мередит не понравилось внезапное дружелюбие в его голосе даже больше, чем угрожающая враждебность, которая звучала всего несколько минут назад. Ей почему-то стало еще страшнее.

— Ваш брат…

— Думаю, мой брат будет против нас обоих, Мередит, — ласково перебил он. — Сомневаюсь, что он оценит ваши ночные вылазки, не говоря уже о вторжении на частную территорию и подглядывании. Он может и урезать ваше содержание. А я могу применить что-нибудь более эффективное.

— Я не подглядывала…

— Нет, подглядывали, Мередит, и не говорите, что мы с вами не достаточно близки, чтобы звать друг друга по имени после того, как вы прибыли на пароход на моих руках и устроили столь очаровательный беспорядок в моей постели.

Напуганная этим намеком, она только молча смотрела на него.

Его голос стал жестче.

— Что вы там делали? — Где?

— Ну, Мередит, такая потеря памяти уж слишком удобна для вас, — его рука в перчатке тронула ее подбородок, принуждая смотреть прямо ему в глаза. — Не играйте со мной в ваши игры.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Думаю, что понимаете. Но давайте начнем сначала. Зачем вы прятались за деревьями поздней ночью?

Мередит пыталась отвести глаза, но они были словно прикованы к Квинну так же крепко, как были связаны ее руки и ноги. Голос его был спокойным, вопросы — мягкими, но в темных синих глазах бушевала ярость.

— Мне… мне не спалось, и я вышла на прогулку и… и заблудилась. Я увидела свет и решила спросить, как мне выйти.

Он саркастически усмехнулся. Смех и злость смешивались в его взгляде.

— Могли бы придумать что-нибудь получше, Мередит. Она действительно могла бы придумать и получше, но сейчас ничего не приходило ей в голову. Она чувствовала себя усталой и разбитой, голова у нее болела. Мысли были перепутаны, как игрушки в детской коробке. Вместо объяснений она решила нанести ему удар.

— Какое право вы имеете — негодяй, игрок, похититель женщин — устраивать мне допрос? Я требую, чтобы вы меня отпустили. — Она попыталась принять более достойную позу — сесть, но проклятая юбка опять поползла вверх и она заметила, что он смотрит на ее лодыжки. Он развратно улыбался.

— Ну, что же вы не зовете на помощь? — издевался Девро. Его это очень озадачивало.

— А вдруг вы меня ударите? — спросила она.

Квинн не знал, что ответить. Неважно, кем он ее считал, но, все равно, он еще чувствовал себя виноватым за то, что ударил ее. Пурпурный кровоподтек на ее лице, казалось, стал еще больше, чем был вначале, и он вздрогнул. Он не мог заметить мрачного удовлетворения в ее глазах, когда она увидела его движение.

Она была непревзойденной актрисой. Он подвинулся ближе и заметил, что она инстинктивно отодвинулась.

— Черт, — сказал он, — но вы все равно скажете мне то, что я хочу знать, или…

— Или что? — на этот раз издевка звучала в ее голосе. Теперь она была уверена, что он ее больше пальцем не тронет. Это можно было прочесть на ее лице.

Квинн заметил, что ее страх несколько поулегся, и выругал себя за то, что выдал свои угрызения совести. Но был еще один способ, помимо жестокости, которым можно было выпытать из нее все, что нужно… доставив ей удовольствие.

И он вновь ощутил ее тело, вспомнил страсть в их поцелуях, вспомнил, как отчаянно она убегала. На этот раз ей не убежать.

Зная, что она следит за каждым его движением, он встал подошел к бюро, вынул из ящика нож и вернулся к ней. Он склонился над ней, и стальное лезвие сверкнуло в свете лампы. Она не отрываясь смотрела на лезвие и даже не моргала и он еще раз про себя поаплодировал ей.

Квинн медленно разрезал застежки на ее плаще и отодвинул его в сторону. Затем демонстративно отложил нож и снял перчатки. Неважно, что она увидит его руки, поймет, что они не могут принадлежать джентльмену. Левой рукой он провел по корсажу ее скромного платья. Даже сквозь ткань почувствовала она жар его прикосновения. Он проникал сквозь материал, сквозь кожу, пока не проник в самую глубину ее тела, дразнящий, терзающий, возбуждающий.

— Нет, — прошептала она.

— О да, любовь моя, — он почти мурлыкал. Как кот. Кот из джунглей. Очень опасный и чувственный зверь. — Я хочу этого с того момента, как мы вновь встретились на моем пароходе.

Она безуспешно пыталась вырваться, отчего ее платье только плотнее обертывалось вокруг бедер. Он наклонился и пробежал пальцами по всей длине ее ног, лаская и пощипывая, пока не почувствовал, что она вздрагивает от его прикосновений. Он подивился страсти, которую почувствовал в ней. Тлеющим углям этой страсти не хватало лишь легчайшего дуновения, чтобы заняться ревущим пламенем. Его руки двигались вверх по ее ногам; встретив панталоны, он оттянул их наверх. Поглаживая ее тело, он придвигался все ближе к ее сокровенным местам. Ее движения стали еще более резкими, и она застонала. Он ощущал, как ее тело подается навстречу ему и становится горячим от его прикосновения. Но, продолжая, он почувствовал собственное возбуждение и подумал — не наказывает ли он себя сильнее, чем ее?

— Ублюдок, — выкрикнула она в агонии.

— Что за выражение для леди, — сказал Квинн мягко, пытаясь успокоить собственное возбуждение, утаить собственное мучительное желание. Его руки продолжали двигаться с успокаивающей нежностью, с такой искусностью, с какой он добивался любой женщины, которую желал. Он часто пользовался руками, чтобы доставить женщинам удовольствие, чтобы изображать страсть, потому что никому не мог отдать своего сердца, никому после леди Морганы.

Она вздрогнула и закусила губы. Он увидел, как на одной губке выступила капелька крови.

— Ну, пожалуйста…

— Зачем вы были на Кэнэл-стрит?

— Идите к черту.

Он склонился над ней и слизнул капельку крови из уголка ее рта, затем стал покусывать ее губы с такой нежностью, какую она не могла бы не оценить, если бы не думала, что он делает это с гнусной целью.

Она укусила его.

Он выругался, ощущая вкус своей и ее крови. На ее лице промелькнуло очень легкое выражение вины и сожаления. Она напряженно изучала его. Как он мог считать ее простушкой?

Смотря в ее шоколадно-карие глаза, загадочные, как река Миссисипи, он понял, что сам изнемогает от страстного желания. Желания изучать ее тело, разбудить ту страсть, которая столь явно просвечивала сквозь искусственную холодность, ему до боли хотелось сорвать ее, чтобы увидеть настоящую Мередит Ситон.

Но он понял, что сейчас больше ничего не добьется. Его собственные эмоции, с которыми он столько лет боролся, загоняя их вглубь, сейчас были слишком близки к поверхности. Ему требовалось время, чтобы взять себя в руки, охладить желание.

Квинн медленно поднялся и оторвал еще две полосы от перекрученной простыни. Одной он привязал ее связанные ноги к спинке кровати, а другую, обернув вокруг запястий, притянул к кроватному столбику. Теперь она едва могла шевелиться.

Неохотно он отодрал еще кусок и завязал ей рот, не обращая внимания на мольбу в ее глазах.

— Я ненадолго уйду, — сказал он, — а когда вернусь, задам вам кое-какие вопросы. И я получу на них ответы, неважно, каким способом. У вас есть около часа, чтобы рассмотреть возможные варианты. Или отсутствие их.

Она опять опустила свои невероятные реснички, и Квинн подумал, еще раз, какой беззащитной она выглядит.

“Беззащитная, как гремучая змея”, — сказал он себе.

И все же, выходя из каюты, он любил себя намного меньше, чем когда встал, двадцать часов назад.

Он очень надеялся, что Кэму повезет больше, чем ему.

Мередит открыла глаза, когда услышала, что он уходит. Она увидела, как он задул газ в лампе, и комната погрузилась в темноту. Шторы были задернуты уже тогда, когда она пришла в сознание.

Пленница увидела лишь смутные очертания его широкой спины в дверном проеме, затем дверь закрылась, и ключ повернулся в замке.

И ее охватило беспросветное отчаяние.

Кляп раздирал ей рот, приводя ее в панику. Если бы он знал, что этого не нужно было делать! У нее не было желания кричать и поднимать тревогу. Меньше всего ей хотелось, чтобы ее нашли здесь.

Мередит попыталась пошевелить руками, вывернуться. Это было бы ее единственным спасением. Но хотя материал и не впивался ей в кожу, он стягивал ее плотно и крепко, и чем больше она двигалась, тем крепче, казалось, стягивались ее путы. Квинн Девро не был таким беззаботным, каким представлялся.

Господи, что ему нужно? И почему он оказался у склада? Что он знает?

Неужели он работает с братьями Кэррол? А иначе зачем бы он пригласил их за свой стол?

А были годы, когда он исчез, годы, о которых никто ничего не знает. Она слышала только разговоры, слухи, но ничего не говорилось наверняка. Может быть, он уже тогда занимался нелегальной работорговлей? И таким образом сколотил состояние? Она знала, что он очень богат. Ее брат сказал об этом совершенно откровенно, когда она начала протестовать против договора на фрахт, заключенного между ними. И это богатство досталось ему явно не за карточным столом. Никому этого не удавалось.

Но даже перебирая в уме самые ужасные варианты, она чувствовала электризующее прикосновение его ладоней, мучительную неудовлетворенность от чего-то…

Ее душу жгло пламя, когда она вспоминала его настойчивые руки, их умиротворяющие медленные движения, нежные и в то же время скрывающие в себе с трудом сдерживаемую жестокость, которые были так невероятно, удивительно обольстительны.

Она вспомнила его руки, их жесткость, которая удивила ее. Она думала, что раз он всегда носит перчатки, то руки его должны быть мягкими, но кожа оказалась грубой, с большими мозолями. Однако и это почему-то было чарующе чувственным.

Что он хочет? Что он с ней сделает?

Вопросы звучали в ее голове, как бой барабанов Буду. Пугая и завораживая.

Когда он вернется? Еще раз она попыталась высвободить руки, и опять ей это не удалось.

Больше, чем любая пытка, которую он мог бы изобрести, ее пугало то, с какой легкостью капитан Девро использовал ее собственное тело против нее же самой. Она чувствовала к себе отвращение, понимая, что бессильна против него, против его прикосновений. Она возненавидела его за это. Она ненавидела его за то, что он показал ей, как она слаба.

Леви предупреждал ее о многом, но о подобном — нет.

Но, что бы Девро ни сделал, она ничего ему не расскажет. Ничего.

ГЛАВА 13

Кэм обозревал роскошный отель из маленького, но пышного садика.

Все окна были темны, и он надеялся, что все обитатели спят в этот ранний час здоровым сном.

Он уже был здесь несколько часов назад. После того, как капитан Девро рассказал ему о встрече с мисс Ситон, он, как бы идя мимо, остановился поболтать с садовником.

— Эй, не найдется ли для меня здесь работы? — спросил он.

Человек в саду посмотрел на него с удивлением.

— Ты свободный? Кэм кивнул.

Тогда человек отрицательно качнул головой, и в глазах его стояло сожаление.

— Тут одни рабы.

— Похоже, шикарное место.

— Лучше в Новом Орлеане нету, — ответил с гордостью садовник.

— Здесь живешь?

Слуга кивнул в сторону конюшни.

— Комнаты на втором этаже. Кэм вздохнул:

— Трудно найти работу, да и жить негде.

— А что на Север не едешь?

— Женщина у меня здесь. Садовник заговорщицки улыбнулся.

— Вишь, — продолжал Кэм, — она с плантации к Северу отсюда и живет здесь со своей хозяйкой. Она сказала, что им нужна помощь.

Человек с сочувствием кивнул. — Правильно, но свободного они не наймут. Кэм выглядел расстроенным. Он посмотрел на дом.

— Где, ты думаешь, может жить моя женщина?

Его собеседник указал на четвертый этаж отеля.

— Слуги приезжих живут там. Жарятся летом, замерзают зимой.

— Верно, там кто-нибудь живет.

— Про твою только знаю. Красотка. Кэм подтянул рабочие штаны.

— Пойду-ка я. Поищу, где можно остановиться. Слуга кивнул на прощание и вернулся к работе в саду. А сейчас Кэм раздумывал, как ему попасть на четвертый этаж. По одной стене здания вился плющ, но Кэм сомневался что растение выдержит его тяжесть.

В доме должна быть черная лестница для слуг. А домашние служанки жили, скорее всего, где-нибудь поближе к кухне и черной лестнице. Когда они просыпаются? Сколько у него времени?

“Времени не хватит, если стоять здесь и рассуждать, — сердито подумал он. — Если только дверь не заперта. ”

Он нашел заднюю дверь и попробовал ручку. Она повернулась, и он прочел одну из немногих известных ему молитв. Он обычно приволакивал поврежденную ногу, а сейчас осторожно поднимал ее достаточно высоко, чтобы не произвести характерного шарканья. Но это усилие требовало внимания и осторожности и замедляло его движение.

Он зажег спичку. Ему пришлось миновать две запертые двери, пока он добрался до лестницы. Он осторожно поднялся по ней. Кэм даже не представлял, что станет говорить, если его здесь застанут. К тому времени как он достиг второй лестничной площадки, спичка догорела до его пальцев, и он вздрогнул от боли. Он зажег другую и взобрался еще на пролет выше. На самом верху ему пришлось наклонить голову, потому что потолок был низким, на несколько дюймов ниже, чем его собственные шесть футов с гаком.

На площадке были три двери. Он понадеялся, что садовник не ошибся, когда сказал, что здесь всего одна служанка. Он попробовал первую дверь, и она со скрипом открылась.

Простая комната с единственной кроватью и крючками для одежды была пустой. Зато вторая была заселена.

Он увидел на кровати маленькую фигурку, укрытую грубым одеялом, и тот час же понял, что это Дафна. Пламя спички опять добралось до его пальцев, и он задул его. В темноте он осторожно подошел к девушке, встал у кровати на колени и рукой закрыл рот Дафны.

Она сразу же вскочила, испуганно тараща глаза, но успокоилась, услышав его нежный глубокий голос.

— Дафна… ш-ш-ш…

Дафна кивнула, и он убрал руку от ее рта, но взял ее за плечо.

— Идем. Ты можешь одеться без света?

Она отчаянно сжала его руку, ожидая ободрения. С минуту она помедлила, пытаясь осознать, как он сюда попал и что он предлагает. Она дрожала от страха и тяжелых предчувствий. Но ей удалось еще раз кивнуть.

Он повернулся, глядя в окно на луну, которая только что появилась из-за облаков. Луна была не полной, только в четверть, но казалась ярче, чем обычно. “Маяк, — подумал он. — Знамение”. Она тронула его за плечо. Ее рука уже не дрожала. Он улыбнулся, жалея, что она не видит его улыбки.

Кэм зажег третью спичку и повернулся к ней. На ней был плащ, который выглядел тяжелым, но теплым. Он одобрительно кивнул и протянул ей руку.

Дафна доверчиво вложила свои маленькие пальцы в его руку, и он понял, что никогда еще ему не было так хорошо. Они начали спускаться по лестнице, и под ногами скрипнула ступенька. Он остановился и начал напряженно вслушиваться — не слышал ли еще кто-нибудь этот скрип. Его уши не уловили ничего, кроме тишины, и он продолжал спускаться, осторожно поднимая искалеченную ногу и поддерживая Дафну, чтобы она не оступилась. Добравшись до нижней площадки, она проскользнула через дверь в темный сад. Он посмотрел в небо. Луна опять спряталась, все небо было затянуто облаками. Скоро пойдет дождь. Он уже чувствовал его запах.

Прихрамывая, он быстро шел вниз по улице. Он так сильно притянул Дафну к себе, что иногда почти что нес ее. В конце улицы он обернулся. Окна отеля были по-прежнему темными, улица была пуста.

Он с нежностью коснулся ее щеки, и она подняла на него восторженный взгляд.

— Как?..

— Потом… — прошептал он.

Он обнял ее за плечи и подтолкнул вперед. Жаль, что они не могли идти быстрее. Сначала он думал взять лошадь, но, если бы их остановили, они бы вызвали подозрения. Так что они шли пешком, держась в тени домов, по одной улице, по другой, по третьей, пока не увидели пристань и “Лаки Леди”. Он поискал глазами вахтенного, но нигде его не заметил. Вместо этого на тропе он увидел знакомую высокую фигуру. Девро стоял, прислонившись к поручням и скрестив ноги.

Дафна резко остановилась, и Кэм наклонился к ней и прошептал:

— Все в порядке.

— Но он…

— Знаю, — мягко сказал Кэм. Он посмотрел на Девро, который, как бы приглашая, кивнул им. Кэм сжал руку Дафны, как бы говоря “доверься мне”.

Но она попыталась остановить его. Кэм подхватил ее на руки — она была как пушинка. Он не понимал, почему капитан Девро открыто их встречал, но давно уже перестал задавать своему другу вопросы. Капитан Девро никогда не делал ничего без веской на то причины.

Вдруг Кэм улыбнулся Дафне, догадавшись, что капитан разрешает рассказать ей все без утайки. Или почти все.

— Мы можем ему доверять, — сказал он. — Это он сказал мне, где тебя найти, и предложил забрать тебя сегодня.

Дафна посмотрела на него расширенными глазами.

— Это ловушка, — она стиснула его плечо…

— Нет, — просто ответил он, и она поняла, что не может расспрашивать его, не может сказать, что не совсем ему доверяет.

Кэм заметил сомнение в ее глазах. Ему хотелось сказать ей, что Квинн Девро был проводником Подпольной железной дороги, но не мог. Время еще не пришло.

Когда он нес ее на борт, она дрожала. Она не смотрела на его хозяина, как будто его там не было. Мужчины поприветствовали друг друга, не обменялись ни словом, но Дафна почувствовала, что, когда они проходили мимо капитана, Кэм напрягся. Они вошли в какую-то дверь, и тогда он опустил ее на пол. Он зажег фонарь и повел ее вниз, в огромное темное помещение на нижней палубе, где размещалась большая часть груза.

Он двигался между тюками и бочонками, уверенно ведя ее к задней стене. Он коснулся планки на стене, и, как по волшебству, часть стены открылась. Он потянул ее за руку и, войдя, она увидела, что фонарь освещает узкий проход, ведущий в глубь стены. Там были одеяла, тюфяки, бочонок и несколько ящиков. Она с недоумением посмотрела на него.

— Ты можешь побыть здесь одна… несколько часов? — спросил Кэм, а его взгляд требовал согласия.

Дафна подумала об одиночестве в темноте. Комната была похожа на гроб. Но потом она вспомнила и о других местах, где ей приходилось останавливаться, и не по своей воле, как, например, в тюрьме для рабов в Новом Орлеане. Здесь хотя бы было чисто. И в конце путешествия лежала свобода. Раньше она была не в силах думать об этом. Никто не будет ее продавать. Никакого насилия. Эта мысль была такой прекрасной, такой удивительной, что ее невозможно было удержать в себе. Она засмеялась впервые с тех пор, как ее продали с родной плантации. Она смеялась от радости, от напряжения, от предчувствий. Она поняла, что теперь, чтобы добиться свободы, она сможет вынести все. Все, что угодно.

Кэм услышал восторг в ее голосе и узнал его. Он уже слышал его раньше, от других беглецов, когда они достигали своей мечты.

— Еда в ящиках, вода в бочонке, только свет не зажигай. — сказал он. — Очень легко может случиться пожар.

Она поняла, о чем он говорит. Это место будет темным и пустым, но она с благодарностью сжала его руку.

— Я побуду с тобой немножко, — сказал Кэм, — а завтра еще люди придут.

— Другие?

— Беглецы, едущие на Север.

— Значит, это правда? Истинная правда? Его мрачное лицо расплылось в улыбке.

— Истинная правда, — согласился он, — тебе здесь ничего не угрожает.

Ей хотелось расспросить его о хозяине, капитане Девро. И когда она попыталась, он только пожал плечами и, протянув руки, обнял ее, успокаивая, ободряя.

Кэм, ощущая в руках ее тоненькое тело, захотел большего, но она все еще не доверяла ему и нуждалась в помощи. Он чувствовал желание, но хотел, чтобы и она почувствовала то же, чтобы она не стала делать это из благодарности, или из страха, или от одиночества… Он мало что мог бы предложить ей — шрамы, хромота, неизвестное будущее.

Его тепло и сила, его спокойная уверенность были тем, что ей сейчас требовалось больше всего. Ее охватило чувство безграничного восторга, она и не знала, что на этой земле может существовать такая нежность, но знала, что именно эта душевная черта придала ей мужества этой ночью, и будет поддерживать ее, что бы ни случилось.

Теперь она была уверена, что Бог есть. Есть Бог, надежда… и любовь.

Квинн смотрел, как занимается рассвет. Плотные облака, которые так угрожающе надвинулись ночью, брызнули несколькими мягкими каплями и умчались прочь, словно по срочному делу. Свет, прежде чем расцвести мягким розовым и золотистым сиянием, осторожно разбавлял темноту до однотонного дымного серого однообразия. Яркие лучи коснулись грязно-коричневой поверхности Миссисипи, и на недолгое время она засверкала, как кристалл.

Река бежала по своим делам, неся по стремнине разный плавучий мусор, и он понял, что где-то севернее, должно быть, случится шторм. Он праздно раздумывал, где же. Потом, выражая неудовольствие самому себе, покачал головой. Он пытался увести свои мысли от насущной проблемы.

Но придется повернуться к ней лицом. Пора задавать вопросы и принимать решения.

Пароход оживал. Готовясь к приему пассажиров, стюарды убирали комнаты, кают-компании, салоны. Скоро прибудет еще часть груза. С тех пор, как Кэм увел Дафну в потайное помещение на нижней палубе, Квинн еще не видел своего друга. Девро понял, что ему придется предупредить Кэма прежде, чем появится дополнительный груз. Опять жизнь доказывала, какой помехой может стать женщина.

Он подумал о Мередит, которая была в его каюте. Связанная, беспомощная. Может быть, теперь она более готова к сотрудничеству.

Но с ним такая тактика никогда не срабатывала. Наоборот, она ужесточала его сопротивление. О’Коннел научил его, как использовать жестокость против самого себя, как бороться с чувством полной беспомощности, когда ты подвержен самым жестоким прихотям грубых тюремщиков. Он научился владеть своими чувствами, прятать ненависть, выносить невыносимое, чтобы добиться, наконец, заветной цели — освобождения.

Что-то сжалось в его груди, когда он вспомнил, как мучительно ощущение беспомощности, а именно это выражение он заметил на лице Мередит Ситон, когда завязывал ей рот. Это была попытка обмануть его, и страх, и паника пойманного животного.

Не ошибись, сочувствуя ей, сказал он себе. Но это не помогло. Он по-прежнему чувствовал к ней сострадание, и еще нечто большее, что напугало его, как редко что пугало его в жизни, полной жестокости.

Рассвет распространился по всему небу на востоке. Больше нельзя откладывать. Квинн взглянул на лестницу, ведущую на грузовую палубу, и в этот момент на ней появился Кэм. Квинн еще никогда не видел, чтобы его резко очерченное лицо было таким умиротворенным. “Интересно, мое собственное лицо когда-нибудь будет таким”, — подумал Квинн.

— Ну, как она?

— Прекрасно. У этой малышки оказалось больше храбрости, чем я думал.

— Скоро и остальные придут. Жди их, Кэм. Я буду у себя.

— Вам помочь чем-нибудь, кэп?

Вокруг глаз Квинна появились морщинки.

— Мне очень нужна помощь, Кэм, но пока оставайся здесь и следи за погрузкой.

— Что вы собираетесь делать?

Квинн пожал плечами. Он и сам бы хотел знать. Кэм усмехнулся.

— Кошку за хвост?

Впервые за всю ночь Квинн немного расслабился

— Можно и так сказать…

— Когда отходим?

— В полдень. Не позже. Ведь у нас гостья.

— Вы ее там и будете держать?

— Другого выбора у меня нет, Кэм.

— Что бы вы ни решили, я буду с вами, кэп, вы это знаете.

— Знаю, Кэм, — мягко сказал Квинн. — Знаю, — он повернулся и быстро пошел к лестнице на верхнюю палубу. В свою каюту.

Мередит наблюдала за тем, как в каюту просачивается первый свет. Она оставила попытки вырваться. Все было тщетно. Она стала разглядывать комнату, в которой находилась. Может быть, эта комната расскажет ей что-нибудь об этом загадочном мужчине, у которого было столько противоречащих друг другу лиц.

Каюта был а уютной — дорогие занавеси винно-красного цвета, множество полок с книгами. Ее удивило количество книг. Чтение — это не тот вид деятельности, который ассоциировался с игроками и мошенниками. Ей захотелось прочесть названия. Она знала, что можно многое сказать о человеке, узнав, что он читает.

Кровать, на которой она лежала, была большой и удобной. Простыни пахли ароматным мылом и пряностями, запахом, который она всегда связывала с капитаном Девро. После их последней встречи этот запах еще долго оставался с ней.

Мередит вертелась до тех пор, пока не повернулась лицом к задней стене и увидела картину, висящую на ней. Даже в тусклом свете она сразу разглядела, что это была радуга. Потрясенная, она поняла, что это ее картина. Ее радуга!

Элиас говорил, что кто-то интересуется ее работами. Неужели это был Девро? И таким образом разыскал ее? И неужели он ее выслеживал? Если так, то он гораздо опаснее, чем она думала сначала. И гораздо хитрее.

Когда она услышала шаги и звук поворачиваемого в двери ключа, то сразу же вернулась в то же положение, в котором он ее оставил. Но глаза закрывать не стала, как не стала скрывать свои мысли. Эта тактика с ним никогда не была успешной. Она решила встретить его в открытом бою.

Мередит смотрела, как высокий худой мужчина вошел в комнату и подошел к стене, чтобы раздвинуть шторы. Комнату залило солнце. Девушка с удивлением поняла, что он подходит к ней с большой неохотой.

И вот он уже над ней и кажется гораздо выше своего роста. Он был без сюртука, в одной льняной рубашке апаш, узких черных брюках, обтягивающих мускулистые ноги, и высоких черных сапогах из блестящей мягкой кожи, доходивших ему почти до колен. В его теле была такая сила! Она и раньше это чувствовала, но еще никогда так явно.

Она медленно подняла глаза к его лицу, слегка оттененному отросшей щетиной. В его глазах больше не было насмешки. Вместо этого она увидела в них сожаление, и это обеспокоило ее больше, чем угрозы, насмешки или истязания. Те чувства она могла понять, справиться с ними, проигнорировать или стерпеть их. Но она не поняла, что значит это выражение, не заметила тихой задумчивости в его взгляде.

Он отвел глаза, взял стул и поставил его у кровати. Он поместил на нем свое длинное, худое тело, и она опять залюбовалась медлительной грацией его движений. Квинн не выглядел взволнованным, но она ощутила в нем напряжение, молчаливую настороженность, которая находила сильный отзыв в глубине ее сердца. Через несколько секунд, проведенных под его пристальным взглядом, Мередит почувствовала, как возбуждение царапает ее тело. Она и не думала, что так жаждет его прикосновений, жаждет ощутить его пальцы на своей щеке…

Она очень боялась, что на ее лице отразятся эти мысли, потому что не могла оторвать от него взгляд. Почему он на нее так действует?

Ей надо бы ощущать только страх, презрение и осторожность.

Мередит заметила, как смягчились линии его рта, словно он прочел ее мысли, когда, наклонившись, развязал ей рот. Она несколько раз глубоко вздохнула, отчасти потому, что ей было душно, отчасти для того, чтобы успокоиться.

Он перерезал путы, стягивавшие ей ноги и запястья, и пальцы его оказались неожиданно мягкими. Губы были плотно сжаты, но выглядел капитан Девро не враждебно. Только вздувшийся мускул на щеке выказывал его напряжение.

Она потянулась, как кошка, вздремнувшая на полуденном солнышке, пытаясь выиграть время и что-нибудь придумать. Она скорее почувствовала, чем заметила, его пристальный изучающий взгляд и не могла не подчиниться его молчаливому приказу. Она медленно подняла глаза, вступая с Квинном в поединок. Вдруг словно искра пробежала между ними, неожиданная, чарующая, пугающая, словно молния летней ночью. И поразила их обоих.

— Кто вы, Мередит Ситон, — наконец спросил Квинн, и его голос звучал мягко, но настойчиво. — Кто вы и что вы?

Прежде чем ответить, она медленно потерла запястья, словно они еще болели. Мередит Ситон обнаружила, что капитан Девро не хочет причинить ей вреда. И решила, что использует эту неожиданную слабость в своих целях.

— Вы знаете, кто я, — сказала она, сдерживая дыхание, что не ускользнуло от Квинна. — И я могу задать вам тот же самый вопрос.

Он улыбнулся одной стороной рта, и ямочка на его подбородке, казалось, стала глубже. Его глаза, темно-синие непроницаемые глаза, вдруг словно осветились. Она не встречала еще людей, обладавших таким гипнотическим обаянием, людей, которые могли бы включать и выключать обаяние так же легко, как открывать и закрывать дверь.

— Да, но я вас первый спросил, Мередит, и пока еще я хозяин положения.

От Мередит не укрылось это “пока”. С каждой минутой он становился все загадочней.

Она по-прежнему не знала, что сказать. Она обвела глазами каюту и опять остановилась на картине. Лучи солнца, поднимавшегося из-за горизонта, попадали прямо на полотно, и Мередит показалось, что вода на картине движется.

— Какая интересная картина, — заметила она, меняя тему разговора, так как решила, что он не знает о ее занятиях живописью. Она сама ему об этом никогда не говорила и была уверена, что ее брат тоже не стал привлекать внимания к ее жалким потугам. Также Мередит была уверена, что и его брат особенно не хвастался ее подарками.

Капитан Квинн Девро повернулся и уставился на картину, словно впервые ее увидел. В правом углу была подпись: а. Сабр, как раз там, где Мередит подписала холст, подаренный Брётту. Теперь он понял, что ему не давало покоя тогда в кабинете Бретта. Подписи были похожи. Было и еще что-то одинаковое в двух работах, но Квинн никак не мог понять, что Он покачал головой. Не может быть. Просто не может. Не могла одна и та же рука написать эту картину и то безобразие, что у Бретта. Совпадение почерков, имен, вот и все но его любопытство было разбужено.

— Вы удивляете меня, Мередит, — бросил он пробный камень, — я и не знал, что вы интересуетесь искусством.

— Да и на вас это не похоже, — ответила она. — Скорее можно было бы представить, что вы повесили в рамочку колоду карт или пачку счетов.

— Даже игроки и мерзавцы умеют ценить хорошую работу, — он сказал с той полуулыбкой, которая так ей нравилась. — Назовите это причудой, Мередит, — всякий раз, когда он произносил ее имя, прежняя дразнящая нотка звучала в его голосе, и это выводило ее из себя.

Но и полуулыбка исчезла, а глаза капитана снова буравили ее.

— Беседа об искусстве кончена. Вы не ответили на мой вопрос.

— А я его не помню, — ответила она тоном Мередит простушки. — Я хочу пить. Больно от кляпа.

В его глазах мелькнуло и пропало любопытство.

— Так не пойдет, Мередит. Больше не пойдет. Хотя, надо признать, вы очень ловко разыгрываете дурочку. Даже мой брат верит, а он очень проницателен.

Но он все же подошел к столу и налил ей воды из кувшина, а потом подставил кувшин к кровати. Он сел, скрестил ноги и стал смотреть, как она осторожно и медленно пьет. Медленнее, подумал он, чем необходимо. Поднятая бровь свидетельствовала о его нетерпении.

Мередит поняла, что дольше тянуть не сможет.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — сказала она, — но ни один джентльмен не позволит назвать леди простушкой, — последнее слово было произнесено с большим достоинством.

Квинн не мог удержаться, он откинулся на спинку стула и от души расхохотался. Этот смех отозвался в сердце Мередит. Никогда она не слышала такого приятного смеха. Ну и что, что он смеется над ней. Она с трудом сдерживалась чтобы тоже не рассмеяться. Конечно, ее ответ действительно прозвучал очень глупо, но она годами приучала себя говорить глупости. Однако, даже когда он смеялся, его глаза оставались холодными и настороженными, и Мередит с горечью поняла, что никакие ухищрения на него не действуют, что он видит ее насквозь. Но привычка была очень сильной.

— Не понимаю, чему вы смеетесь, — сказала она, поджав губки.

Он продолжал посмеиваться, пока не понял, что она опять очень ловко переменила тему разговора.

Тогда Квинн Девро поудобнее устроился на стуле, вытянув свои длинные ноги и положив их на кровать рядом с ней.

— Очень ловко, Мередит, но вы отсюда не выйдете, пока не ответите на мои вопросы. И так, чтобы ответы меня устроили. Я могу и подождать. А вы очень соблазнительно выглядите, — он протянул руку и смахнул локон, упавший на ее лицо. — Думаю, вы не представляете, насколько соблазнительно.

Мередит почувствовала, как краска прилила к щекам. Насколько она помнила, до встречи с Квинном Девро она никогда не краснела. Это от злости, успокоила она себя, только от злости.

— Вы не можете оставить меня здесь навсегда.

— Нет? — в вопросе прозвучала угроза.

— Нет, — с угрозой ответила и она, — я буду кричать.

— Нет, — сказал он, — я почему-то думаю, что кричать вы не будете.

Она открыла рот, чтобы запугать его, прекрасно сознавая, что не крикнет. Ей никогда не удастся объяснить свое появление в его каюте в такое время суток. Но, подумала она, может быть, ее угроза вынудит его отпустить ее.

Его реакция была немедленной.

Его губы тут же закрыли ее рот.

Он всего лишь хотел заставить ее замолчать, но встреча их губ быстро переросла в нечто иное. За прошедший час они оба стремились к этому, хотя оба упрямо отказывались это признать.

Все это они поняли сейчас.

С глубоким вздохом она покорилась тому, против чего невозможно было устоять. И ответила со всем желанием, со страстью, которая копилась внутри нее, как лава в вулкане, готовом к извержению. Они были похожи на двух умирающих от жажды людей, которые, спотыкаясь и падая, бегут к источнику живительной влаги.

Его руки ласкали ее волосы, наслаждаясь их шелковистой густотой, а губы искали и находили горячий ответ. Он чувствовал, как она трепещет под его руками, а ее рот раскрывается, маня и соблазняя. Он придвинулся ближе и обнял ее, чувствуя невероятную мягкость каждого изгиба, восторгаясь ее искренностью, возбуждаясь от ее возбуждения.

Их языки таяли, встречаясь в медленном чувственном вальсе, сначала неторопливо, а затем все быстрее и сильнее. Языки двигались неосторожно, резко, возбуждая новые ощущения, переплетаясь друг с другом. Когда Мередит подумала, что больше не выдержит, его губы внезапно смягчились, а поцелуй стал нежным и удивительным.

Мередит была потрясена его нежностью. О том, как он сдерживает свою собственную страсть, можно было судить по пульсирующей на его виске жилке, и это воздействовало на нее с необычайной силой. Его язык, который Двигался вначале сильно и резко, теперь стал мягче и осторожно поглаживал те места, которые раньше терзал, а ее тело отвечало волнами изысканного наслаждения, и скоро она думала уже только о том, что хочет крепче прижаться к нему.

Она обвила его руками, притягивая к себе. Она не могла представить, что может чувствовать себя так… распутно, так бесстыдно… Но она чувствовала не стыд, а покой, словно все было так, как должно быть. Это было столь ошеломляюще столь невероятно, что она оказалась беззащитной перед пробуждающейся страстью. Она могла лишь плыть по течению изысканных ощущений.

— Мередит, милая Мередит, — прошептал он ей. Словно издалека слышала она свое имя. Под лаской его мягкого теплого баритона оно звучало, как музыка.

Ее сердце так громко стучало, что она понимала — и он слышит этот стук, а ее руки все крепче сжимали его, ее пальцы играли с его кудрями так же, как и его с ее локонами. Она ощутила, как его тело напряглось, словно от удара, а затем его губы переместились на ее шею, он начал нежно покусывать ее и ласкать языком, и она уже подумала, что лишится рассудка.

Его руки нашли пуговицы на спине ее платья и одну за другой стали расстегивать их. Он расстегнул ей платье и губами стал прокладывать горячую дорожку от затылка вниз по спине, и она подумала, что больше выдержать не в силах.

— Мерри, — шептал он, — Мерри…

Это имя подействовало на нее, как холодный порыв ветра, как брызги ледяной воды. Для нее это имя было связано с памятью о Лизе. Только Лиза называла ее так. Лиза, да еще Пастор.

А сейчас она предавала их обоих.

Он был врагом. Она никому не может помочь, пока он удерживает ее здесь — веревками или поцелуями, которые лишают ее рассудка.

Ее взгляд остановился на кувшине с водой, и, не дав себе времени подумать, она протянула к сосуду правую руку, левой продолжая ласкать волосы Квинна. Чувствуя себя одинокой и несчастной, как никогда в жизни, она ударила его кувшином по голове.

ГЛАВА 14

Квинн заметил быстрое движение Мередит и попытался уклониться, но было слишком поздно.

Мередит услышала глухой звук от удара кувшином, из которого вода расплескалась на них обоих. Квинн со стоном упал на нее.

Она пыталась столкнуть его с себя и в то же время избавиться от тяжелого чувства вины за то, что он лежал здесь молча и неподвижно.

Она сделала это с благой целью, говорила она себе.

Элиас сказал бы, что для жестокости не может быть причины, хотя Пастор, подумала она, одобрил бы ее. Пастор часто утверждал, что цель оправдывает средства. В том случае, честно поправила она себя, если средства не совсем уж крайние.

А капитан Девро лежал без движения.

“Ну же, — сказала она себе, — беги”.

“А что, если я ударила его сильнее, чем хотела? ” — испугалась Мередит.

Она смотрела на его неподвижное тело. Он лежал лицом к ней и мокрый завиток черных волос прилип ко лбу, на котором еще блестели капельки воды. Когда его гипнотические глаза были закрыты, он выглядел необычайно спокойным, казалось, что его неиссякаемая энергия все-таки иссякла.

Она увидела, что из раны на голове сочится кровь. А вдруг она и правда тяжело его ранила?

“Это ничуть не хуже того, как он поступил со мной”, — говорила как бы другая часть ее. Но оправдания не помогали. Она смотрела на кровь, и вдруг внезапный страх, как холод, пробрал ее до костей. Она не может оставить его здесь и уйти, не выяснив, насколько опасна его рана. Она встала на колени у постели, чтобы послушать его дыхание, и немного успокоилась, когда поняла, что он дышит.

Мередит взяла отодранную от простыни полосу, которой он привязывал свою пленницу, и вытерла воду с его лица, а затем и кровь, думая о том, что ведет себя глупо, не пользуясь возможностью убежать. Ровное дыхание сказало ей, что с ним все в порядке и через несколько мгновений он очнется. Но она не могла удержаться и пальчиком осторожно потрогала ямочку у него на подбородке.

Когда она услышала внезапный стук в дверь, ее рука дернулась и выронила тряпку. Стук повторился, и она почувствовала, что не может пошевелиться. “Уходите”, — молила она, надеясь, что посетитель уйдет, не услышав из каюты ни звука. С ужасом она увидела, что ручка двери поворачивается и дверь открывается.

Ей, сидящей на полу, показался огромным этот черный мужчина, который заглянул в каюту, вошел и закрыл за собой дверь.

Мередит бросила взгляд на пистолет, лежавший на столе.

Он тоже заметил его, и, не говоря ни слова, подошел, взял оружие и положил его в карман, а уж потом приблизился к кровати и склонился над хозяином. Как и Мередит, он наклонил голову поближе ко рту Квинна, чтобы услышать его дыхание. На темном лице с резкими чертами ничего нельзя было прочесть.

Мередит никогда в жизни не испытывала такого сильного страха. И с удивлением она поняла, что боится не за себя. Она боялась за мужчину, лежавшего без сознания. Она видела спину раба, видела, что он хромает, видела, как огонь неповиновения полыхает в его глазах. А теперь у него пистолет. Неосознанно, защищая Квинна, она протянула руку.

Кэм выпрямился, осматривая каюту, и от его взгляда не укрылись ни ее поза, ни окровавленная тряпка на полу. Он посмотрел на черепки разбитого кувшина, на мокрые пятна на одежде капитана и женщины, на мокрую постель и украдкой улыбнулся. Кажется, Квинн Девро нашел достойного противника.

Этой легкой улыбки было достаточно, чтобы привести Мередит в чувство. Она вдруг инстинктивно поняла, что черный раб не представляет опасности для мужчины, лежащего на кровати. Она поднялась, глядя на дверь.

— Нет, — коротко сказал черный, и Мередит обернулась и воззрилась на него, удивляясь, что раб может говорить такое белой женщине.

— Я заплачу вам… много… вы сможете купить себе свободу. Дайте мне уйти.

— Мне очень жаль, мисс Ситон, — сказал он. В изумлении она смотрела на него. В нем не осталось ничего от того подобострастного раба, которого она видела раньше. Он говорил так же четко, как и его хозяин, и взгляд его был таким же твердым, поза такой же гордой. И даже высокомерие проскользнуло в его речи.

Мередит чувствовала себя так, словно все происходит не наяву, а в кошмарном сне. Ничего подобного не могло случиться, так как не поддавалось никакому разумному объяснению.

— Но почему? Не надо бояться… Я могу вам…

Он пристально смотрел ей в глаза, и вдруг она доняла, что взгляд у него такой же непроницаемый и загадочный, как у Девро. И у нее не осталось никаких сомнений относительно его намерений. Он поднял упавший стул и, поставив его в уголок каюты у кровати, сказал:

— Сядьте здесь, мисс Ситон. — И видя, что она колеблется, более жестко добавил: — Пожалуйста!

Это была не просьба, а приказ.

Мередит еще раз взглянула на дверь.

— Отпустите меня, — прошептала она.

— Я не могу этого сделать.

— Вы боитесь меня отпустить?

— Нет, — ответил он просто, но за этим одним словом скрывалось очень многое. Ей хотелось, чтобы он сказал ей что-нибудь еще, но было видно, что он не собирается ей ничего объяснять. Он выглядел неожиданно внушительно, а рабу это как-то не шло. Ее страх боролся с удивлением. Все представлялось теперь совсем в другом свете.

Она с тоской посмотрела на дверь.

— Нет, мисс Ситон, — повторил он с сожалением, которое, однако, не затронуло его глаза, которые указывали на стул с немым приказом делать, что велено.

Она села.

Он кивнул, словно никогда не сомневался в ее непослушании, затем опустился на колени возле Девро и поднял кусок полотна, который она уронила. Потрясенная Мередит смотрела, как огромные руки продолжили работу — вытирать кровь, еще бегущую из раны на голове Девро. Лицо раба, или кем он там был, было непроницаемым, но по его действиям можно было многое понять. Он переживал за человека, за которым ухаживал, он очень беспокоился за него.

Она прикусила губу, когда увидела, что капитан Девро шевельнулся и застонал. Она не знала, быстро ли он оправится, но уже было видно, что оправится. В этом она не сомневалась.

— Кэп… — голос черного был неожиданно нежным.

— Кэм… — в голосе Девро слышалось смущение и неуверенность, чего раньше Мередит не приходилось слышать. — Какого… черта?

— Кажется, вас ударили кувшином с водой.

Фигура на кровати шевельнулась и раздался поток ирландских ругательств. Мередит поморщилась, покраснела и отвернулась, как только увидела, что Кэм на нее смотрит. Его обычно невыразительный рот сложился в улыбке.

— Кэп, мы не одни, — сказал он тем же внушительным голосом, каким велел ей сесть на стул.

Квинн, застонав, сел.

— Она еще здесь?

Кэм кивнул в угол за спиной Квинна.

От резкого движения у Квинна закружилась голова, и он замер, ожидая, когда утихнет звон в ушах. Его одежда промокла, голова болела, а на душе было горько от собственной глупой беззаботности.

Второй раз в жизни он позволил женщине сделать из него дурака. Сейчас, когда столько было поставлено на карту, он позволил потребностям тела взять верх над рассудком и осторожностью. Его глаза сузились, а лицо напряглось, когда он медленно обернулся и посмотрел не девушку на стуле.

На ее лице был страх, но вместе с тем и вызов. С упрямой гордостью она вздернула подбородок, и Квинн услышал, как посмеивается Кэм.

Он повернулся к Кэму и вопросительно на него посмотрел. Он был еще слишком слаб, чтобы много говорить.

— Когда я вошел, она стояла возле вас на коленях. Она бросила тряпку с пятнами крови. Может быть, она собиралась отправить вас в долгое темное путешествие. — Кэм усмехнулся, видя смятение на лице Квинна.

— Который час? — резко спросил Квинн.

— Через два часа отправляемся.

— А груз?

— На борту.

— И то ничего, — с горечью ответил Квинн, Кэм пожал плечами.

— Что вы будете делать?

— Хочу услышать ответы на некоторые вопросы. Оставь нас, Кэм.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — вопрос был явно опрометчивым.

Мередит слушала их разговор со страхом и удивлением. Тон черного был не таким, каким раб разговаривает со своим хозяином. Раб говорил дерзко, вызывающе, даже с издевкой. Словно они были друзьями. Или равными по положению.

— Нет, — так же выразительно ответил капитан. В его голосе звучало даже какое-то глуповатое недоумение, но глаза, смотревшие на нее, были холодными. Ее руки, лежащие на коленях, задрожали.

Она попыталась думать о чем-нибудь другом, все равно о чем. Чем были связаны эти двое? Она заставила себя вспомнить тот первый обед с капитаном, когда он слишком явно показал, что это из-за него хромает Кэм.

Но действительно ли он говорил это? “Вспомни, Мередит, — сказала она себе. Это должно быть очень важно”. И она вспомнила. Каждое слово из того разговора.

“И вы рискуете брать его на Север? ” — спросил один из охотников за рабами.

“Однажды он попытался, и больше не будет этого делать”, — пришел ответ Девро.

Из чего она сделала вывод… такой, какой он хотел, чтобы все сделали, догадалась она сейчас.

Едва сознавая, что Девро с помощью Кэма с трудом идет к двери, она еще раз взглянула на картину на стене. Господи, подумала она. Не может быть. Пастор сказал бы ей. Он бы ей объяснил.

Она знала, что кто-то перевозит рабов по реке, но сотни пароходов бороздили Миссисипи. Кому могло прийти в голову, что это “Лаки Леди”!

Но почему же он так обеспокоен тем, что обнаружил ее возле склада Элиаса? Разве только, как она подозревала, если он не состоит в сговоре с охотниками за беглыми рабами. А если так, то как объяснить его дружбу с этим огромным черным, который вдруг перестал коверкать слова, как делают все рабы, и заговорил правильно, ничуть не хуже нее?

Кажется, капитан Девро и человек по имени Кэм пришли к какому-то решению, и это решение позволяет им больше не притворяться в ее присутствии.

От того, что это могло значить, ее зазнобило. Никто не знал, что она здесь. Ни одна живая душа. Они легко могли убить ее и утопить тело ночью в Миссисипи. И она задрожала увидев, что дверь запирается, а ключ падает в карман Квинна Девро.

Она не отрываясь смотрела на него, а он, не обращая на нее внимания, подошел к зеркалу и стал разглядывать рану на голове, из которой по-прежнему сочилась кровь.

Все внутри Мередит сжалось. Рана была глубокой, и страх Мередит был отчасти вытеснен чувством вины. Раньше она никогда не переживала, что ничем не может помочь, но ведь раньше она никому не наносила телесных повреждений, кроме того случая, напомнила она себе, когда на этом же самом пароходе дала капитану пощечину.

Что же в нем подвигало ее на обычно чуждую ей жестокость?

Чувство самосохранения, сказала она себе. Свобода для многих. Но сейчас, глядя на рану на его голове, она чувствовала, что никакое оправдание не утешает ее.

Она собралась было встать, чтобы подойти к нему и как-нибудь помочь ему, но ее остановил его голос, твердый и мрачный.

— Сядьте и оставайтесь на месте, мисс Ситон! — Это ее испугало, потому что она думала, что он на нее не смотрит. Она вздрогнула, услышав, как холодно он к ней обратился. Вот, значит, к чему они вернулись. Ничего хорошего это не сулило. Она послушно опустилась на стул.

— Я просто думала, что я могу помочь.

— Ха! — сказал он мрачно. — Я скорее соглашусь, чтобы мне дикая кошка помогала. Это не так опасно, и предательства не ждешь. — В его голосе звучало напряжение, даже обида.

Это замечание задело ее за живое. Конечно, она часто обманывала, работая на Железную дорогу, но никогда не предавала.

— Мне очень жаль, — в голосе Мередит звучало искреннее сожаление.

Но он подумал о Моргане, о том, какой замечательной актрисой она была.

— Жаль, что вы меня стукнули или что вас за этим поймали? — в его голосе звучал неприкрытый цинизм.

— И то, и другое, — произнесла она. Такой откровенный ответ удивил его.

Он удивился и устремил на нее тяжелый взгляд. Уголок его рта начал загибаться вверх, вокруг глаз собрались морщинки, а ямочка на подбородке, казалось, стала еще глубже. И опять он стал удивительно красив. Она стиснула стул.

— По крайней мере, откровенно, — протяжно сказал он, а его сверлящий взгляд, казалось, все глубже проникал за ее оболочку. — Услышу ли еще что-нибудь столь же откровенное?

Мередит как загипнотизированная смотрела на него. Она могла противостоять его насмешливой улыбке, его мрачной ухмылке, но сейчас было что-то другое. Она чувствовала себя змеей, которую гипнотизирует индийский колдун и которая только и может, что качаться туда-сюда под музыку его дудочки… под музыку его низкого протяжного голоса, под пристальным взглядом темно-синих глаз.

Но она поняла, что и он не был неуязвим. Даже когда его улыбка вызывала ее ответить ему тем же, на щеке его дергался мускул, и Мередит видела, что он с трудом сдерживается и что она страшно раздражает его.

Глаза его были по-прежнему тревожными. Она мельком подумала о том, что они, кажется, никогда не улыбались. Интересно, почему?

— Мне очень жаль, — повторила девушка, не в силах выдержать напряжения, которое росло между ними. — Я никого никогда не била. Кроме вас…

Она вдруг остановилась, испугавшись, что сказала слишком много.

Но он не собирался упускать момент.

— Что, Мередит? Я оказался не тем и не в нужное время? Как вы возле склада?

Она проигнорировала вопрос.

— Вы насильно удерживали меня! — обвинила она его. — У меня было право убежать!

Он прислонился к стене и выглядел обманчиво расслабленным. “Расслаблен как пантера”, — подумала Мередит.

— Я вам предоставлю его, Мередит, — сказал он медленно и ровно, но глаза его были по-прежнему так холодны, что ее пробила дрожь. Она подозревала, что именно этого он и побивался, хорошо зная силу своего взгляда. — Будем считать, что счет сравнялся, — продолжал он, — я ударил вас, хотя не знал того, что это вы. Вы возвратили… ну, назовем… это богомерзкое деяние. Сторицей, надо добавить, — насмешливо сказал он, потрогав рану. Коснувшись пульсирующей поверхности, он вздрогнул и поморщился.

Мередит начала подниматься со стула, готовая воспользоваться возможностью, которую, как ей показалось, он предоставил ей своей всепрощающей речью, но тут же остановилась, потому что он решительно покачал головой.

— Эту часть нашего дела мы отложим, но ведь это не все. И далеко не все, — сказал он мягко, но голос его был переполнен угрозой. — А теперь сядьте! — эти слова прозвучали как пистолетный выстрел — резко и грозно.

Мередит рухнула на стул.

— Хватит играть, Мередит, мое терпение кончилось, — он подошел к ней, воплощение силы и мощи, излучающей жестокость. — Что вы делали возле этого склада?

Мередит еще не закончила разгадывать головоломку, подбирая и примеряя друг к другу составлявшие ее фрагменты, но последним из которых было его внимание к складу. Отчасти она уже допускала, что он мог быть членом Подпольной железной дороги. Но полностью в этом она не была уверена, а принцип осторожности и секретности усвоила очень хорошо. Она решила открыть часть правды.

— Моя сестра… я пытаюсь разыскать свою сестру. Кто-то мне сказал, что Элиас Спрейг, возможно, сможет помочь мне, — выпалила она и заметила, как сузились его глаза.

— У вас нет сестры, — с презрением ответил он. Опять игра, опять ложь.

Мередит, взглянув на его мрачное лицо, не решилась продолжать. Исчезли все следы его насмешливой улыбки, осталась только холодная враждебность. Но ей некуда было деваться.

— Вспомните, — сказала она, — тогда, много лет назад, когда вы приезжали в Бриарвуд…

Он помнил, но она-то утверждала, что забыла. Опять ложь. Если составить список, то он получится изрядно длинным.

— Да, — осторожно ответил он.

— У нас была девочка, которую звали Лиза, дочь Альмы. Она была на два года младше меня. Вы еще построили для нас качели.

Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Дочь Альмы? — он наведывался в кухню и так очаровал Альму, что в течение того долгого четырехдневного визита она припрятывала для него лакомые кусочки. Ему не понравился Роберт Ситон, и Квинн, когда мог, уклонялся от официального обеда. Он вспомнил Альму и вспомнил девочку. Она была младше Мередит и очень застенчива. Может быть поэтому он не сразу ее вспомнил. Да и виделись они совсем мало, кроме того дня, когда Квинн построил качели и пару раз качнул ее. — Дочь Альмы? — повторил он.

Мередит кивнула.

— И моего отца.

Квинн молчал, глядя на нее, обычная пустота во взгляде девушки сменилась неприкрытой мукой. Она была хорошей актрисой, но он не думал, что и сейчас она притворяется. Квинн начинал ей верить. Он подтянул к себе стул и сел на него верхом, положив руки на спинку, при этом он по-прежнему, не отрываясь, смотрел на нее.

— И? — несмотря на появившееся в нем сочувствие, вопрос все же звучал недоверчиво.

— Она была мне дорога, — медленно, с болью, проговорила Мередит, — я ее любила. Я учила ее читать, — она подняла взгляд на Квинна. — Вы видели моего отца… Он… с ним было нелегко. Боюсь, он не знал, что такое любовь. Он был холодным, даже жестоким. А я была так одинока… и Лиза… любила Лизу, и она любила меня… — ее голос сорвался, и она опустила голову.

Мередит сама не знала, почему так много ему рассказывает. Она еще никому не рассказывала обо всем. Эта рана была слишком болезненной, потеря слишком большой. Боль никогда не проходила, Мередит просто научилась жить с этой болью.

Черт его возьми! Ей надо было что-то рассказать ему, но она рассказала больше, чем намеревалась. Она почувствовала, как в глазах скапливаются слезы, но давно уже научилась их сдерживать, и сейчас их сдерживала, чтобы не показать ему свою слабость. Она не знала почему, но это казалось очень важным.

Квинн почувствовал себя так, словно его ударили. И подозревал, что впереди еще один удар. Он поверил ей. Такая глубина чувства была в ее словах, что невозможно было представить, что она играет какую-то роль. Почти против воли он положил руку ей на плечо.

— Что же произошло?

— Вскоре после того, как вы уехали, отец решил, что мы слишком дружны с Лизой. Он продал ее. Ей было шесть лет, — горечь наполняла ее слова. — Ей было шесть лет, а ее заковали в цепи и увезли от мамы, от родного дома и от… от меня. И все потому, что я ее любила, — боль в ее голосе была неподдельной. — Потому что я любила ее, — повторила она шепотом, и одинокая слеза побежала по ее побледневшей щеке. — Это я виновата, только я, — она никогда еще не говорила этого вслух, но чувство вины всегда жило в ее сердце. И сейчас оно выплеснулось наружу.

Квинн сострадал ее боли и чувству вины, с которым она прожила столько лет. И он познал бремя вины. Как тяжело оно было! Если бы не он, был бы жив Терренс О’Коннел. Пытаясь избавиться от воспоминаний, он закрыл глаза, а потом снова медленно открыл их.

Скупые слезы уже высохли на ее щеках, и то, что их было так немного, говорило о том, что горе ее было глубоким и слезы его не облегчали. Боль осталась. Резкая, безысходная. Ему отчаянно захотелось приласкать ее.

— А почему вы думали, что мистер Спрейг может помочь вам? — спросил он, не желая спрашивать, а желая лишь утешить ее. Но все-таки кое-что он должен был знать. А она по-прежнему что-то скрывала. Догадаться об этом можно было по тому, как она избегала его взгляда.

— Я наняла детектива, — ответила она, опять не говоря всей правды. — Кажется, он думает, что мистер Спрейг может что-нибудь знать. Он не сказал почему.

— А почему бы вам было не прийти днем?

— Моя семья ничего не знает. Они думают, что я давно забыла про Лизу.

— И очень важно, чтобы ваш брат не узнал? У вас есть свои деньги, и, полагаю, вы можете тратить их, как захотите.

— Мой брат сделал все, чтобы мы с ней не встретились. Видите ли, мы с Лизой похожи. Он очень боится, что если она найдется, то кто-нибудь догадается, что она… незаконная дочь нашего отца.

Квинн пожал плечами.

— Это не так уж редко бывает. Я бы сказал, что изрядное количество плантаторов на Миссисипи имеют отпрысков среди своих рабов, — он понимал, что говорит цинично, но надеялся, что таким образом больше узнает. А свои секреты он и вовсе не хотел открывать.

— Но среди них нет таких, которые были бы так похожи на родную дочь. Я боюсь, что, если Роберт узнает, он сделает так, что я никогда не найду ее…

Лицо ее уже не было бледным, но тело было натянуто, как тетива.

Квинн услышал, как свистнул пароход и оркестр заиграл веселую музыку. “Лаки Леди” вот-вот отойдет от причала. Ему надо решать, что с ней делать. Немедленно.

Но он не мог. Он, человек, привыкший быстро принимать решения, почувствовал нерешительность. Он поверил ей. Поверил всему, что она рассказала. Но много, очень много скрывала еще Мередит Ситон, и поэтому он был заинтригован ей, она для него по-прежнему была загадкой. И угу загадку ему надо было разгадать.

Квинн посмотрел на нее и прочел вопрос в ее глазах. Она тоже поняла, что пароход готов к отплытию.

Он покачал головой.

— Не думаю, Мередит.

“Он хотя бы опять называл меня по имени, — думала Мередит. — Но почему же он не отпускает меня! Ему-то чего бояться? ”

— Я вам все рассказала.

— Расскажите мне побольше о Лизе… и о детективе, которого вы наняли.

— Но пароход… моя тетушка…

— Вас и так не было всю ночь и утро. Сомневаюсь, что несколько лишних часов смогут… повредить вашей репутации… еще сильнее. — Это предположение было намеренно обидным.

Она закусила губы, и неожиданно Квинну этот жест показался очень милым. В ее глазах читалась боль, беззащитность, и Квинну неудержимо захотелось обнять ее. Он испугался, осознав это. Вспомни, сказал он себе, что произошло из-за того, что ты ошибся. Слава Богу, голова у него еще болела.

Он сверлил ее взглядом, а она, как и в их первую встречу на “Лаки Леди”, пыталась понять, что же скрывает его взгляд, не допускающий никаких вторжений. В нем не было ни прощения, ни сочувствия, ни понимания. Он был напрочь лишен всех эмоций.

— Можно мне выпить воды? — спросила она. Он улыбнулся, как кот, поймавший мышь.

— Всю воду вы вылили мне