/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Сазерленды

Звездолов

Патриция Поттер

Марсали Ганн была с детства предназначена в жены Патрику Сазерленду. Но, вернувшись после долгих битв домой, Патрик с горечью узнает, что между их кланами вспыхнула непримиримая вражда и его невесту отдают в жены другому Не желая примириться с этим, Патрик крадет Марсали прямо со свадьбы. Перед девушкой встает трудный выбор между дочерним долгом и своей единственной любовью, которая может ввергнуть ее и Патрика в пучину междуусобной войны. Их единственная надежда — примирить враждующие кланы. И тогда Патрик придумывает хитроумный план.

1997 ru en А. Виноградова Black Jack FB Tools 2005-03-12 BE40140E-C091-4DD6-AC52-330B7BE7FC68 1.0 Поттер П. Звездолов Эксмо-Пресс М. 2000 5-04-004221-3 Patricia Potter Starcatcher 1997

Патриция ПОТТЕР

ЗВЕЗДОЛОВ

Пролог

Хайленд, Шотландия, 1648 год

Марсали Ганн уже исполнилось восемь лет, и сегодня она стала его невестой.

Патрик Сазерленд заметил маленькую фигурку Марсали, забившуюся в угол у парапета, когда в последний раз обходил внушительный крепостной вал гостеприимного замка Эберни. Завтра он покинет Ганнов, семью, которая заботилась о нем все эти годы, и отправится воевать в Ирландию.

Он будет скучать по Ганнам. Особенно трудно расставаться с Гэвином, лучшим другом. Но Патрик чувствовал радостное возбуждение. Ему уже шестнадцать, наконец-то он займется настоящим мужским делом. Патрик собирался с честью выполнять свой долг и еще в глубине души мечтал завоевать уважение отца. Все эти годы он пытался добиться его расположения или хотя бы одобрения — но тщетно.

Через десять лет он вернется и женится на своей невесте.

Соглашение о помолвке подписано сегодня Дональдом Ганном, отцом Марсали, и Грегором Сазерлендом, его отцом. И сегодня же сестра Дональда, Маргарет, стала женой Грегора, который вдовел уже много лет. Теперь семьи были связаны двойными брачными узами.

Патрик не возражал против помолвки с леди Марсали. С пеленок его учили, что интересы клана он должен ставить выше своих личных интересов. А выбор невесты почти всегда определялся приданым, которое дна приносила: деньги, знатность, военный союз. Но даже в восемь лет Марсали казалась ему маленькой сияющей звездочкой, и Патрику была приятна мысль, что в один прекрасный день она станет его женой.

Но видеть ее такой печальной Патрику еще никогда не доводилось. Глядя на ее вздрагивающие хрупкие плечики, юноша решил, что Марсали огорчена из-за свадьбы Грегора и Маргарет, что ее напугали шум и грубость праздника. Со двора, где были накрыты столы для воинов, и сейчас слышались разудалые крики. Сам он уединился для того, чтобы проститься со своей юностью.

Патрик подошел медленно, чтобы не испугать Марсали. В ярком свете луны он заметил, что девочка прижимает к себе одного из своих питомцев: у нее жили две ручные ласки.

— Марсали, — тихо позвал он, — тебя кто-то обидел?

Девочка повернулась, и он увидел следы слез на ее щеках. Ласка, которую она держала на руках, вскарабкалась на ее плечо, другая, лежавшая раньше у ее ног, вскочила на задние лапки и смешно принюхивалась. Зверьки смотрели на него с тревогой.

Патрик ласково спросил:

— Ты так расстроена из-за свадьбы?

— Нет, лорд Патрик.

— Тогда почему же ты плачешь? — Он взял ее за подбородок и поднял опущенную головку.

Марсали прикусила губу. Длинные темные локоны, выбившиеся из-под шапочки, падали ей на плечи.

— Потому что ты уезжаешь.

В голосе девочки слышалось настоящее, недетское горе. Патрик был тронут до глубины души. Шестнадцатилетний юноша, почти мужчина, он не задумывался до этого о чувствах маленькой сестренки своего друга и своей будущей жены.

Патрик внимательно посмотрел ей в лицо. Синие глаза, полные слез, блестели в лунном свете. Он привык видеть радость на милом личике Марсали, ему казалось, что она улыбается даже во сне. Юноша не сомневался — однажды его невеста превратится в настоящую красавицу.

Марсали смотрела на него с восторгом и обожанием. Никто и никогда не смотрел на него так. Патрик почувствовал, как в его сердце рождается нежность к этому милому ребенку, его невесте.

Мать Патрика умерла при его рождении, а вторая жена отца ненавидела его. Ведь если бы не было Патрика, ее сын Алекс стал бы лэрдом — вождем клана. Отец Патрика, гордый и жесткий человек, и вовсе не признавал никаких проявлений чувств. Он стремился только к тому, чтобы Патрик стал хорошим воином и преданно служил своему клану. Любовь и нежность — эти новые чувства стали для Патрика драгоценным и неожиданным подарком.

— Я вернусь раньше, чем ты вырастешь.

— Обещай, что тебя не убьют, — потребовала девочка, строго глядя ему в глаза.

— Обещаю, — сказал Патрик. — Клянусь тебе.

Он дал эту клятву от всего сердца. На самом деле Патрик чувствовал себя неуязвимым. Разве он не побеждал в учебных схватках многих опытных воинов, которые были и старше, и сильнее его? Он убьет всех врагов, а сам не получит даже царапины.

Марсали смотрела на него сурово, слишком сурово для ребенка ее лет, как будто усилием воли хотела сделать так, чтобы его слова оказались правдой.

Ласка начала спускаться по ее руке, Марсали поймала ее и рассеянно погладила.

— Антоний и Клеопатра тоже будут скучать без тебя, — сказала она. — Они будут за тебя молиться, как и я.

Подавив улыбку, Патрик серьезно ответил:

— Теперь я просто уверен: мне нечего бояться.

В ее глазах мелькнула радость, но через мгновение Марсали снова стала серьезной.

Патрик наклонился к ней.

— Тебе нужно вернуться в кровать. Но сначала подари мне что-нибудь, чтобы я мог носить это в честь моей дамы.

Радостная улыбка осветила ее детское личико, но тут же погасла.

— У меня ничего такого нет.

— А это? — И Патрик показал на ленточку, которая украшала ворот ее ночной рубашки.

Он видел, как счастлива Марсали, что с ней обращаются как с настоящей дамой. Девочка принялась торопливо расшнуровывать ленту, с трудом протаскивая ее через узкие отверстия. Наконец она застенчиво протянула ленточку Патрику.

— Благодарю тебя, моя госпожа, — серьезно сказал юноша.

— А ты мне тоже что-нибудь дашь? — спросила Марсали.

Теперь Патрик принялся осматривать свою одежду. На нем были надеты только простая льняная рубашка и плед его клана. Кинжал и спорран note 1 — неизменные спутники шотландца — остались в комнате. Патрик задумчиво поднял глаза к небу. Ночь была звездной, луна казалась огромным светящимся шаром. Патрик чувствовал, что мог бы подняться на цыпочки и сорвать целую охапку звезд. Неожиданно его осенило.

— Хочешь звезду, Марсали? Подарить тебе звезду?

— Но тогда на ее месте будет пустота, — серьезно ответила девочка. — Скажи, какую звезду ты мне даришь, я буду смотреть на нее каждую ночь и помнить, что она моя. И тогда ты будешь моим рыцарем, моим… звездоловом.

Патрик с удивлением посмотрел на Марсали. Она показалась ему намного старше своих восьми лет. На душе стало легко и радостно при мысли, что эта девочка будет ждать его возвращения.

Снова подняв глаза к небу, Патрик принялся выбирать звезду, которую было бы легко находить. Наконец выбрал самую яркую в одном из созвездий. Очень давно учитель рассказывал ему, что эта звезда не меняет положения на небе и по ней находят дорогу заблудившиеся в горах люди.

Патрик присел рядом с Марсали на корточки и подробно объяснил, как находить подаренную ей звезду.

Девочка жадно ловила каждое слово.

— Я буду смотреть на нее каждый вечер, — горячо пообещала Марсали.

— Я тоже, — сказал Патрик, зная, что говорит не правду. Но за эту ложь он был вознагражден радостью, засветившейся в глазах девочки.

Его будущая жена. Трудно представить этого милого ребенка в такой роли. Как, пожалуй, и себя в роли мужа. Но до этого еще далеко, пройдут годы, прежде чем они вновь встретятся.

— А теперь тебе лучше вернуться в кровать, пока Джинни не заметила, что тебя нет, — добавил Патрик.

Она наклонилась и едва коснулась губами его щеки, затем резко развернулась и убежала, легко прыгая по ступенькам, словно птичка по веточкам.

Ему остались запах роз, шелковая ленточка и ощущение нежности. Неожиданно Патрик понял, что это первая настоящая ласка в его жизни.

1.

Хайленд, Шотландия, 1660 год

Прекрасный день для свадебной церемонии. Все только и твердили об этом. Сияло солнце, его лучи согревали зеленеющие поля и золотили гладь озера. Вчерашний холодный ветер превратился в ласковый бриз.

Великолепный день для прощания с мечтами о счастье. С отцом не поспоришь.

Чудесный день. Замечательный союз.

Именно так и отец, и другие говорили об этом браке, не предполагая, что у невесты может быть свое мнение по этому поводу. «Они пытаются сами себя обмануть», — думала девушка о людях своего клана, которые питали тщетные, с ее точки зрения, надежды на успешный военный союз с кланом Синклера.

А тем временем Джинни расчесывала и украшала цветами длинные волосы Марсали.

— Эдвард Синклер — красивый мужчина, — сказала Джинни, словно пытаясь себя в чем-то убедить.

— Красивый, — равнодушно согласилась Марсали.

Джинни была ее служанкой и лучшей подругой. И все-таки девушка не собиралась обсуждать с ней достоинства и недостатки человека, которого отец предназначил ей в мужья. Но Марсали было трудно поверить, что никто не видит, как жестоки и холодны глаза Эдварда, как безжалостна его улыбка — улыбка, которая кажется маской, натянутой на лицо.

Осталось всего четыре часа. Четыре часа свободы. В эти часы она еще имеет право мечтать о молодом человеке, который однажды, много лет назад, предложил ей достать звездочку с неба.

Как давно не было никаких вестей от Патрика! Двенадцать лет прошло с тех пор, когда он прощался с ней на крепостном валу замка Эберни, но тот вечер Марсали никогда не забудет. Не забыть ей и другой их встречи. Тогда ей уже исполнилось четырнадцать, и в ней начала просыпаться женщина. Патрик не мог не заметить, как она изменилась за эти годы. И в глазах своего жениха она прочитала уже не только нежность и доброту. Теперь его взгляд заставил ее трепетать от радости и нового, еще неясного ей самой чувства. Подаренная им звезда и этот взгляд оставались ее тайными сокровищами все эти долгие годы разлуки.

Марсали казалось, что она всю жизнь ждет Патрика. Она ждала его и тогда, когда он отправился воевать против Кромвеля и был за это объявлен преступником. Их свадьбу пришлось отложить на год, затем еще на год. За все время она получила только две весточки, формальные сообщения о том, что он жив. Но Марсали готова была ждать столько, сколько понадобится.

И вот теперь она невеста другого.

Сердце болело, но Марсали понимала, что у нее нет выбора. Если она откажется выйти замуж за Синклера, встать с ним перед алтарем придется ее четырнадцатилетней сестре Сесили. А этого она никак не может допустить.

Прекрасный день для свадьбы, продолжают твердить все вокруг. Отец, брат, даже Джинни.

Тогда почему же она чувствует себя так, словно ее собираются похоронить заживо?

Один из зверьков вскарабкался к ней на колени. Тристан и Изольда давно уже сменили Клеопатру и Антония, которые, наверное, счастливы в своем зверином раю. Марсали и сама не смогла бы объяснить, почему она называет своих питомцев именами несчастных любовников. Может быть, это предчувствие собственной судьбы?

По щеке девушки скатилась слеза. Крупная прозрачная капля упала на пушистую шубку уютно свернувшегося на ее коленях зверька.

— Ну что ты, детка? — не выдержала Джинни. — Неужели все так плохо?

Марсали сжала губы и подняла подбородок. В любом случае ничего не поделаешь. Даже если Патрик жив, ее отец ни за что не позволит ему жениться на ней. Теперь не позволит. После того как он, лэрд клана Ганнов, объявил кровную месть клану Патрика. Помолвка была разорвана с обеих сторон, как ее отцом, так и Грегором Сазерлендом, и, хотя оба клана тесно связаны родственными узами, теперь они скорее встретятся на поле боя, чем за пиршественным столом.

И все из-за тети Маргарет, которая обвенчалась с отцом Патрика в тот самый день, когда состоялась их помолвка с Патриком. Оба клана радовались этому сближению, и долгие годы брак Грегора Сазерленда и Маргарет Ганн казался счастливым.

Но два года назад отец Патрика неожиданно обвинил Маргарет в измене и публично оскорбил ее. Он обратился в парламент, требуя развода, но, когда дошло до рассмотрения дела, те, кто выступали свидетелями обвинения, пропали. В разводе было отказано, потому что не было ни свидетелей, ни доказательств измены. А через неделю тетя Маргарет исчезла. Дональд Ганн во всеуслышание объявил, что его сестра убита. Убита человеком, которого он называл своим лучшим другом, — отцом Патрика, Грегором Сазерлендом, маркизом Бринэйром.

Марсали не знала, что произошло на самом деле. Никто не знал. Но тетя Маргарет была единственной сестрой отца, и Дональд Ганн тяжело переживал ее потерю. Он был убит горем и жаждой мщения. Честь сестры — а значит, и честь его клана — была поругана.

Дональд Ганн обвинил маркиза Бринэйра в убийстве, но у него тоже не было доказательств. Марсали видела, как росла ненависть ее отца к бывшему другу, пока не вытеснила остальные чувства и месть не стала смыслом его жизни. Девушка понимала, что теперь отец никогда не согласится на ее брак с Патриком.

Вытерев мокрые щеки, она повернулась к Джинни:

— Мне не нравится Эдвард Синклер, и я не доверяю ему.

— Но почему, девочка моя?

В ответ Марсали могла только пожать плечами. Как объяснить, что в глазах Синклера она видит жестокость? Девушка уже пыталась сказать отцу, что не верит Эдварду, но Дональд объяснил это женскими капризами. «Вспомни о Маргарет! — кричал отец. — Она вышла замуж по любви, и чем это кончилось? Тем, что ее подло предали!» Отец ничего не желал слушать.

Но Марсали знала, что главная цель этого брака — скрепить союз против клана Сазерлендов, который Эдвард предложил ее отцу. Вместе с Синклером он сможет напасть на замок Бринэйр и отомстить за сестру. Больше ни о чем отец не думал, ничего не хотел слышать — ни о сомнениях дочери в порядочности Эдварда, ни о слухах о загадочной смерти его второй жены. Все это гнусная клевета предателей Сазерлендов! Разве Эдвард не проливал слезы на могиле жены?

Но главное, Эдвард тоже ненавидел клан Сазерлендов. В глазах отца он был естественным союзником Ганнов против них. Хотя Эдвард Синклер незнатного происхождения, сейчас он стал вождем могущественного клана, известного своими подвигами. Вернее, мысленно поправила отца Марсали, жестокостью и подлостью. Но и этого отец все равно не услышал бы. Его главным врагом был маркиз Бринэйр.

Джинни погладила девушку по плечу. Марсали почувствовала, что рука ее верной подруги дрожит.

Марсали оглянулась и посмотрела ей в лицо. Когда Джинни было всего двадцать лет, она потеряла мужа и ребенка и стала кормилицей Марсали. С тех пор они не расставались. Сейчас Джинни сорок, в ее золотистых волосах появились седые пряди. Но впервые за все эти годы Марсали увидела слезы в ее глазах, и это потрясло девушку.

— Отец считает, что Эдвард будет мне прекрасным мужем, — прошептала она.

— Но моя детка так не считает, — ответила Джинни. — Ты все еще думаешь о Патрике?

Марсали вздохнула.

— Как я могу не думать о нем? Я много лет ждала того дня, когда назову его своим мужем.

— Но ведь ты давно не видела его. Может быть, он переменился?

— Патрик? — Голос девушки стал нежным. — Никогда. Его достоинства — как золото, а золото не меняется от времени.

Покачав головой, она тихо прибавила:

— Но я не вижу никаких достоинств у Эдварда.

Джинни задумчиво начала:

— Если бы не твоя сестра…

— Я бы убежала к Патрику, — не задумываясь продолжила Марсали. — Я знаю, что он жив. Сердце подсказало бы мне, если…

— Но его отец тебя не примет, — напомнила ей Джинни.

— Тогда мы бы уехали куда-нибудь. На юг, поближе к границе, — с тоской сказала девушка. Она не знала даже, хотел ли еще Патрик на ней жениться, не говоря уже о том, что тогда ему пришлось бы пойти против своего клана.

— Это правда? — спросила Джинни, почему-то оживившись.

— Правда, но я не могу позволить, чтобы из-за меня пострадала Сесили.

Марсали замолчала, глядя в грустные глаза своей верной служанки. Наконец положила руку ей на плечо и промолвила:

— Я сказала Эдварду, что хочу взять тебя с собой.

— И он согласился?

— Ему ничего не оставалось, — ответила Марсали, вспоминая свой спор с женихом. Эдвард не хотел, чтобы она брала свою служанку, говорил, что в Хэйфорде достаточно слуг, и, хотя в конце концов неохотно согласился, Марсали боялась, что после свадьбы он забудет о своем обещании.

Она закрыла глаза и попросила господа, чтобы он дал ей силы выдержать то, что ей предстояло в этот день. Но при мысли о первой брачной ночи мужество оставило ее: она стиснула зубы и, задрожав, обхватила себя руками.

Джинни коснулась пальцами ее щеки.

— Какая холодная, — прошептала она.

С тяжелым вздохом женщина отложила щетку и отступила на шаг, словно для того, чтобы полюбоваться результатом своих трудов. Но на ее лице отражалась мука. Наконец после долгого раздумья она тихо сказала:

— Ты всегда была мне как родная дочь.

Марсали почувствовала, что глаза наполняются слезами, попыталась что-то сказать в ответ, но Джинни перебила ее.

— Возьми с собой сестру, и идите в церковь, — с неожиданной решимостью сказала женщина, глядя в сторону. — Помолитесь, может быть, бог и поможет.

Удивленная, Марсали встала и подошла к Джинни. Она знала, что Джинни была католичкой, одной из тех немногих, кто отказался отречься от старой веры, несмотря на запрещение и грозящую опасность. Она не пыталась скрывать свое презрение к тем, кто пренебрег верой предков ради выгоды и бросился в объятия протестантской церкви во время правления Кромвеля. Джинни не хотела и шагу ступить в переделанный на пуританский лад храм, а по ночам ходила на тайные католические службы. Почему же она посылала Марсали молиться протестантскому богу, которого презирала?

Джинни отвернулась и повторила:

— Возьми с собой сестру. — Она показала на вертящихся вокруг ног Марсали ласок и добавила:

— И зверьков тоже возьми.

Может быть, молитва действительно облегчит огромную тяжесть, лежащую на ее душе? Джинни скорее всего решила, что перед лицом таких невзгод не так уж важно, в каком храме молиться. В этот ранний час в церкви должно быть пусто, и Марсали надеялась, что сможет наедине проститься с сестрой.

Она нашла Сесили в ее комнате. Глаза сестренки на секунду радостно зажглись, но затем вновь стали грустными.

— О, Марсали, как мне будет тоскливо без тебя! — воскликнула Сесили. — Только с тобой я могла поговорить по душам!

— Гэвин будет заботиться о тебе, — попыталась утешить сестру Марсали.

— Его интересуют только охота и дела клана, — сказала Сесили и добавила печально:

— И еще разговоры о том, как бы повыгоднее выдать меня замуж.

— Ты еще слишком мала для этого, — ответила Марсали, зная, что не совсем искренна с сестрой. Это по ее мнению Сесили молода для замужества, но возраст девушки слишком мало значил для мужчин, которые смотрели на брак как на средство получения выгод. Раньше Марсали верила, что ее отец не такой, что он позволит своим дочерям самим сделать выбор, но теперь ей пришлось расстаться с этой иллюзией.

— Я бы хотела… — нерешительно начала Сесили. — Я мечтала…

— О чем же ты мечтала, сестричка? — ласково подбодрила девочку Марсали.

— Я бы хотела стать монахиней, — тихо призналась Сесили.

— Ты не должна так говорить, — испуганно прошептала Марсали. — Это слишком опасно.

— Я знаю, — ответила Сесили. — Но мне кажется, я никогда не захочу выйти замуж.

Марсали не находила слов, чтобы утешить сестру. Когда-то она сама верила, что в ее жизни будет любовь и счастье, а сегодня должна была стать женой человека, к которому чувствовала отвращение. И если старшая сестра не посмеет возразить отцу, Сесили тоже придется смириться со своей участью.

— Пойдем со мной в церковь, — предложила Марсали и добавила с надеждой:

— Наверное, там сейчас никого нет.

Она взяла сестру за руку и повела вниз по каменной лестнице. Зверушки поскакали за ними. Что будет с ее питомцами, когда она переедет в Хэйфорд? Эдвард не скрывал своего отвращения к ее любимцам, а Тристан и Изольда были достаточно умны, чтобы чувстврвать это и держаться от него подальше…

Из большого зала, в котором отец принимал гостей, доносился громкий шум. Марсали и Сесили прошли по коридору и вышли на задний двор, где вовсю кипела жизнь. Уже два дня в замок прибывали все новые и новые гости. От пледов всех расцветок рябило в глазах. Марсали узнавала цвета многих кланов, но некоторые были ей незнакомы. Все, кроме Сазерлендов, были приглашены на свадьбу и встречали радушный прием в замке Эберни. Наверное, даже ее отец знает не всех гостей.

Марсали глубоко вздохнула. Ей хотелось плакать, но нельзя было показывать своих слез Сесили. Сестра не должна была видеть ее отчаяния.

Так, терзаемая мыслями о новом женихе и воспоминаниями о Патрике, Марсали, гордо подняв голову, вела сестру к церкви. Открыв тяжелую дверь, девушка заглянула внутрь. Никого. Слава богу!

Они вошли в темный храм с высоким куполом и, мягко ступая, приблизились к алтарю. Как здесь стало бедно и убого! Убраны прекрасные статуи, цветные витражи заменены грубыми ставнями. Сделано все, чтобы угодить пуританским вкусам, насаждаемым Кромвелем.

Теперь, когда Кромвель умер, а на троне воцарился Карл II, в церкви снова все изменится. Отец старательно следовал всем политическим и религиозным веяниям.

Девушки прошли на свое постоянное место, традиционно занимаемое семьей вождя. Ласки вскарабкались на скамейку и начали исследовать новое пространство. Марсали опустилась на колени и склонила голову. Сесили встала рядом с ней.

Марсали пыталась обратиться к богу, но постоянно возвращалась мыслями к Патрику. Она хорошо запомнила тот день, когда отдала ему свое сердце. Ей было тогда всего пять лет. Один из охотничьих соколов отца набросился на ее питомца. Патрик прибежал на крик девочки, схватил сокола и освободил зверька из его когтей. Но сокол ухитрился сильно ранить мальчика своим мощным клювом. С тех пор Патрик стал ее героем, ее рыцарем. Ее звездоловом.

Ее нареченный муж.

В восемь лет, когда после официального оглашения их помолвки Патрик отправился на войну, она по-своему понимала, что это значит. Когда он вернулся с войны на континенте, объявленный вне закона, Марсали было уже четырнадцать, а Патрику — двадцать два. Он стал выше ростом и реже улыбался. На лице появился шрам, но глаза смотрели так же тепло, а его прикосновение было таким же нежным, когда он поднес ее руку к своим губам. Он сказал тогда, что она стала еще красивее…

Марсали покачала головой. Ей хотелось отбросить эти мучительные теперь воспоминания. Очень скоро она станет женой другого и никогда — какое страшное слово! — никогда больше не увидит Патрика.

Она снова попыталась молиться, но вдруг неожиданно ощутила, что рядом кто-то есть. Повернула голову, и в этот миг чьи-то руки, сильные и ловкие, обхватили ее. В то же мгновение она услышала всхлип сестры, но не смогла ничего сделать. В ее рот умело втолкнули кусок тряпки, а руки были крепко прижаты к туловищу.

Низкий грубый голос прошептал ей в ухо:

— Простите, миледи, не бойтесь.

Затем Марсали почувствовала боль в затылке и погрузилась во тьму.

* * *

Патрик Сазерленд, граф Трейдан, сын маркиза Бринэйра, беспокойно мерил шагами зеленую лужайку у подножия водопада.

Марсали показала ему это место, когда он в последний раз приезжал в Эберни. В свои четырнадцать лет она была гораздо красивее, чем он мог себе представить. Он хорошо помнил, как она стояла здесь и, глядя на него снизу вверх, робко объясняла, что это ее тайное место, о котором никто не знает. Она задела в его сердце такие струны, о существовании которых он даже не догадывался. Все эти годы, среди войны, крови и грязи, Патрик нередко вспоминал чистое свежее утро, нежное и такое милое лицо Марсали и ее наивные, полные искренней любви слова. Он верил, что только она могла принести мир в его истерзанную душу.

Патрик Сазерленд устал от войны. Он устал от зверств, творящихся во имя божье и во славу веры. Поскольку во времена Кромвеля Патрик был объявлен мятежником, он не мог вернуться домой, пока Англия отвергала своего законного государя, Карла II. В это трудное время Патрику пришлось служить наемником на континенте. А после последней битвы Патрик дал себе клятву никогда больше не поднимать свой меч против братьев шотландцев.

Когда принца призвали на родину, Патрик оставил Францию и вместе с друзьями и соратниками, Руфусом и Хирамом, мечом проложил себе путь через Англию в Бринэйр. Но, как оказалось, только затем, чтобы узнать, что его помолвка разорвана, а его невеста готовится стать женой Эдварда Синклера.

Патрика потрясло это известие. Он хорошо знал Синклера. Однажды ему пришлось встретиться с ним в открытом бою, но чванливый лэрд клана Синклеров мгновенно показал спину и скрылся с такой скоростью, что ему позавидовал бы король трусов.

Эдвард не получит его Марсали, эту чудесную девочку, у которой даже дикие звери едят из рук. Ее молитвы спасали Патрика от смерти и страданий столько раз, что он даже не мог бы припомнить все случаи. Нет, он не может потерять Марсали!

Несмотря на приказ отца не вмешиваться в ход событий, Патрик покинул торжественный обед, устроенный в его честь. Его честь требовала, чтобы он защитил девушку, о которой долгих двенадцать лет думал как о своей будущей жене.

Патрик взял с собой только Руфуса Чисхолма и Хирама Бернета. Им не раз приходилось спасать друг другу жизнь, и втроем они стоили многих. Вместе они прискакали к водопаду, скрытому в ущелье, на границе между Бринэйром и Эберни.

Патрик едва запомнил эту бешеную скачку. Его мысли были поглощены Марсали. Когда-то она называла его своим рыцарем — своим звездоловом. Рядом с ней Патрик чувствовал, что может все, чувствовал себя великаном, срывающим с небес звезды. Помнит ли она его? Или радостно готовится к свадьбе с другим? Он должен это выяснить.

Но Патрик понимал, что ему не пробраться в замок незамеченным. Его слишком хорошо там знают. И если его схватят, то поступят с ним как с врагом. А он не сможет не вступить в битву. Меньше всего ему хотелось бы убивать на глазах у Марсали ее родных и близких.

Вот почему, когда Патрик вместе с друзьями остановился здесь, чтобы выработать план, он поступил вопреки своим правилам: послал других вместо себя. Его друзей здесь не знали, а шотландское гостеприимство открывало им путь в Эберни.

Руфус и Хирам должны были найти Джинни Макдугал и спросить у нее о чувствах Марсали. Если девушка с радостью готовится к предстоящей свадьбе, так тому и быть, Руфус и Хирам вернутся одни. Он готов смириться ради ее счастья. Но если Марсали выдают замуж против воли, друзья должны прискакать к водопаду вместе с его невестой.

Однако терпение никогда не было добродетелью Патрика. После двух дней ожидания он исчерпал все его запасы.

Оторвав взгляд от узкой тропинки, на которой должны были появиться его друзья, он повернулся к водопаду. Живой и веселый ручей скакал с камня на камень, задерживаясь в прозрачных чашах, выдолбленных в граните.

У подножия вода скапливалась в маленьком озерке, а затем тихо сочилась дальше среди зеленых берегов, вниз по ущелью.

Патрик вспомнил тот последний раз, когда он был здесь вместе с Марсали.

* * *

— Пообещай, что ты никому не скажешь об этом месте, — попросила Марсали. — Оно будет только нашим.

Патрик радостно следовал за ней по узкой, едва заметной тропке, проложенной в нагромождении больших скал. Марсали казалась ему одновременно очаровательным ребенком и соблазнительной женщиной. Она тщательно спланировала их прогулку к водопаду, сумев избежать даже бдительного надзора Джинни.

— Даже Джинни не знает об этом месте, — прошептала она, пытаясь прочесть его чувства по выражению лица. — Тебе нравится?

Что ж, Патрику не пришлось притворяться, место и впрямь было прекрасно. Скалы окружали крохотный зеленый оазис с небольшим живописным водопадом и озером. Это ущелье находилось совсем недалеко от основной дороги, связывающей земли Сазерлендов и Ганнов. Но даже он никогда не заподозрил бы, что здесь, среди голых суровых скал, скрывается такая красота.

— Однажды я ехала верхом, — объяснила Марсали, — и увидела оленя, проскользнувшего между скал.

Тогда Патрик подумал, что не знает никого мягче и деликатнее Марсали. И еще: даже в четырнадцать лет можно было предсказать, что она станет прекрасной матерью, — столько доброты и нежности жило в ее сердце рядом с неколебимой верой в жизнь, свойственной юности. Ее глазами он видел мир радостным и прекрасным.

— Я обещаю, — просто ответил Патрик. — Я не скажу никому.

Но два дня назад Патрик нарушил свое обещание и привел сюда Руфуса и Хирама. Он не знал, где еще они могли бы укрыться неподалеку от замка Эберни. И не знал более безопасного места для нее, если только она захочет прийти к нему.

Патрик снова зашагал по ущелью. Ожидание сводило его с ума. Он думал, что еще много лет назад научился полностью управлять своими чувствами, но оказалось, что это не относится к чувствам, которые вызывала в нем Марсали.

2.

Хирам подхватил падающую девушку на руки. Руфус так же поступил со второй девушкой.

— Патрик убьет нас за это, — проворчал Хирам.

— Наверняка, — добродушно согласился Руфус. — Но он будет рад, что нам не пришлось с боем пробиваться к нему с девушками на руках. А это вполне могло бы случиться, если Джинни ошиблась. Если одна из них хотя бы вскрикнула, нам бы не удалось избежать крови, а Патрик не хотел этого больше всего.

Хирам посмотрел на Руфуса с сомнением, наблюдая, как его друг держит девушку, словно куль с мукой.

— Ему не понравится, что ты будешь ее раздевать и одевать, это уж точно.

Руфус ухмыльнулся:

— Не так просто быть другом Патрика. Ничего нельзя сделать попросту.

Хирам кивнул.

— По мне, надо было прорваться сюда, схватить девушку и ускакать.

— И перебить ее родных и близких? — спросил Руфус. — По-твоему, это хорошее начало семейной жизни?

— А ты считаешь, он и в самом деле собирается на ней жениться? Отец сказал, что лишит его наследства, если Патрик пойдет против его воли.

— Я уверен. Если Патрик что-то решит…

— Теперь, когда я ее увидел, я его понимаю…

Хирам наклонился и коснулся темных волос Марсали, но в этот момент маленький зверек метнулся к его руке и вонзил в нее острые зубы.

— Ах ты, дьяволенок! — вырвалось у него.

Но тут Хирам вспомнил обещание, которое он дал Джинни. Он должен бережно обращаться с девушкой, а также с ее сестрой и зверьками. И чтобы отблагодарить Джинни за помощь, он должен взять с собой сестру и любимых питомцев Марсали.

Вздохнув, великан взял ласку за шкирку, но его тут же смело атаковал другой зверек. Краем глаза он видел, как ухмыляется Руфус, и понимал, что смешон. Он вообще нормально чувствовал себя только в бою. Приятно было сознавать, что удар его меча смертелен для врага, а один его вид обращает в бегство слабых духом. Но что делать с девушкой, лежащей без чувств, и с ее маленькими отважными защитниками?

Чувствуя себя непривычно беспомощным, он сказал:

— Ладно, приятель, иди и помоги мне.

— О, как приятно слышать, что и тебе требуется помощь, — сказал Руфус, осторожно приближаясь к разъяренным животным.

Изловчившись, он схватил ласку, которая сидела на груди у Марсали, и резким движением сунул ее во вместительный спорран Хирама. Великан отправил второго зверька туда же. Сумка бешено задергалась, Хирам поспешно закрыл ее и облегченно вздохнул.

— Да, не так-то легко быть другом Патрика. Но он так стремился вернуться домой, к невесте, что даже я понял, как она дорога ему.

Он задумчиво помолчал и наконец добавил:

— Да, странно видеть его влюбленным. Не думал, что доживу до такого.

— Если мы еще здесь провозимся, то можем и до завтра не дожить.

— Я дал часовым у ворот столько вина со снотворным, что хватило бы усыпить целый полк. Да многие из них еще не проспались после вчерашнего.

— На свадьбе человека охватывает жажда, как в пустыне, — согласился Руфус. — Но без невесты, боюсь, им будет не так сладко.

Он снял с Марсали верхнюю одежду и надел на нее плед своего клана.

— Пока так будет лучше.

— Эта женщина — Джинни — сказала, что сюда никто не придет. А она тоже недурна собой. Я бы и ее прихватил.

Руфус насмешливо фыркнул:

— Я и не знал, что в душе ты романтик.

Хирам покраснел, но ничего не ответил.

Наконец Руфусу удалось убрать густые волосы Марсали под мужскую шапку, которую он старательно надвинул ей на лоб.

— Они еще совсем девочки, — сказал он. — Это позор, отдавать одну из этих крошек такому негодяю, как Синклер.

— Ага, — согласился Хирам. — Я думаю, что это подлость.

— Оказывается, ты еще и думаешь. Чудеса. Настоящие чудеса, — сказал Руфус, качая головой. — Ладно. Теперь постереги их, а я приведу лошадей и достану ковер для малышки.

Хирам, не обращая внимания на насмешки, устроился рядом с девушками, по-прежнему лежавшими без сознания, и проводил глазами Руфуса. У самого выхода приятель оглянулся, затем молча приоткрыл дверь и выскользнул наружу.

Тяжело вздохнув, Хирам принялся истово молиться, чтобы никто не вошел в церковь.

Медленно и напряженно текли минуты. Наконец, когда прошла, как ему показалось, целая вечность, дверь снова открылась. Сердце сильно забилось в мощной груди великана, гигантские мышцы напряглись. Но тревога ока/-залась напрасной: в двери появился Руфус.

Он быстро подошел к приятелю.

— Ты возьмешь девушку Патрика, — сказал он деловито, — а я заверну малышку в ковер и понесу ее. Она такая маленькая, что это будет похоже на узел с одеялами, который мы таскаем для ночлега зимой.

Хирам обхватил Марсали за талию и без труда поставил ее на ноги. В это время Руфус бережно завернул Се-сили в ковер и также поставил его стоймя. Подойдя с ней к двери, Руфус свистнул, и лошади подошли к ступенькам крыльца.

Хирам осторожно выглянул наружу. Стол для гостей накрыли в другой части двора, и с этой стороны дома почти никого не было. На них никто не обращал внимания. Если повезет, их примут за двух гостей, один из которых сопровождает изрядно выпившего парнишку, а другой несет скатку с одеялами.

Они медленно провели лошадей к воротам и, изображая пьяных, с трудом вскарабкались в седла, каждый со своей ношей. Руфус промямлил что-то нечленораздельное часовым, которые сами едва ли были в состоянии ясно понимать окружающее и не сделали никаких попыток остановить их. Друзья выехали из селения, каждую секунду ожидая, что сзади раздастся окрик или поднимется тревога. Они сдерживали желание пришпорить лошадей до тех пор, пока наконец деревушка, расположившаяся у подножия замка, не скрылась за поворотом. Тогда только друзья облегченно переглянулись и поскакали во весь опор. Похищение невесты прошло удачно.

* * *

Патрик услышал топот копыт и поспешил навстречу всадникам. Наконец-то.

Но с ними ли Марсали? Вот что мучило Патрика.

Одна из лошадей, огромное животное, принадлежавшее Хираму, появилась из-за скалы. Сердце Патрика, казалось, перестало биться в тот момент, когда он увидел паренька, болтающегося в седле впереди Хирама.

Сзади скакал Руфус, держа перед собой девушку. Но у этой девушки были рыжие волосы, а у Марсали — темные, как ночь.

Хирам остановился, спешился и бережно снял с лошади неподвижную хрупкую фигурку.

Он опустил свою ношу на землю и поклонился Патрику.

— Это Марсали, милорд, — сказал он с редкой в их общении церемонностью.

— Но что, черт возьми, ты с ней сделал?

Патрик встал рядом с девушкой на колени и снял с нее мужскую шапку. Черные волосы, все еще украшенные цветами, рассыпались по плечам, подчеркивая бледность щек.

Он приподнял Марсали, волнуясь, как никогда в жизни, нащупал пульс и облегченно вздохнул.

— Легкий удар по голове, и больше ничего, — смущенно объяснил Хирам. — У нас не было времени, Патрик. Эта женщина, к которой ты нас послал, Джинни, до сегодняшнего утра никак не могла решить, что делать. Она велела нам ждать в церкви и обещала прислать девушек, если поймет, что поступает правильно. У нас не было времени, чтобы поговорить с ними. Иначе мы бы не успели улизнуть оттуда до свадьбы. Патрик побледнел.

— Ты хочешь сказать, что привез Марсали без ее согласия?

— Джинни сказала, что не пошлет ее к нам, если не будет уверена, что поступает правильно. Если она не будет уверена в чувствах девушки, — настаивал Хирам. — Когда они появились, мы решили…

Патрик огорченно вздохнул. Ему было необходимо согласие Марсали, но он не сердился на Хирама. Он должен был сам пойти за ней. Должен был найти способ.

Он тихо выругался. Затем взглянул на Сесили, которую Руфус положил на траву в нескольких футах от Марсали, и спросил:

— А это кто?

— Сестра твоей невесты, — ответил Руфус.

Патрик удивленно поднял брови и более внимательно рассмотрел лежащую без сознания девочку. Сесили была еще малышкой, когда он в последний раз видел ее. Неудивительно, что не узнал.

— Джинни сказала, что девушка никуда не поедет без своей сестры, — объяснил Руфус. — Она говорила, что граф грозился выдать за Синклера младшую, если твоя невеста откажется. Только поэтому леди согласилась на эту свадьбу.

Патрик вновь пробормотал ругательства. Он не мог поверить, что его крестный отец, которого он любил и уважал, мог быть так жесток со своими дочерьми.

Но ради бога, что же ему теперь делать с Сесили?

Руфус пытался привести Сесили в чувство, брызгая на нее водой из озера.

Но первой начала приходить в сознание Марсали. Она тихо застонала, ее густые ресницы затрепетали.

Затем девушка открыла глаза, и Патрик снова увидел эти синие бездонные озера, когда-то очаровавшие его. Она несколько раз беспомощно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Марсали, — прошептал он нежно.

Ее глаза широко раскрылись от удивления.

Каким она видит его сейчас? Сам он привык и к шраму на правой щеке, который приподнял угол его рта, и к морщинам, бороздящим лоб. Он знал, что выглядит на десять лет старше и его лицо совсем не похоже на девичью мечту.

— Патрик?

Его имя прозвучало в ее устах так нежно.

— Да, — просто ответил он, и его рука невольно потянулась к ее щеке.

Через секунду удивление сменилось радостью, и она улыбнулась. Прекрасная улыбка, которая заставила сердце Патрика бешено забиться в груди. За эти годы, что он не видел Марсали, она стала еще красивее, еще милее.

— Я так боялась за тебя, — сказала она. — От тебя так давно не было никаких вестей.

Эти слова исцелили раны и унесли всю боль последних лет.

— А я испугался за тебя, — тихо сказал он, — когда узнал о Синклере.

Когда Патрик произнес это имя, глаза девушки сузились и она выпрямилась. Теперь между милых бровей пролегла морщинка, а лицо стало строгим.

— Я не могу остаться с тобой, Патрик.

— Твоя сестра тоже здесь, — сказал Патрик. — Она под моей защитой.

Марсали заметила лежащую на траве Сесили, и ее взгляд стал еще суровее. Она быстро взглянула на Патрика, затем повернулась к Руфусу и Хираму.

— Как? И почему?..

— Это Руфус Чисхолм и Хирам Бернет, — объяснил Патрик. — Они мои друзья. Они не должны были причинять вам боль, но…

Он замолчал, а Марсали легко поднялась с земли и, подойдя к сестре, опустилась рядом с ней на колени.

— Сесили, — прошептала она, взяв сестру за руку.

Патрик любовался ею, целиком отдавшись этой радости — видеть ее рядом. Мужская одежда не портила Марсали, а скорее подчеркивала гибкость и стройность юного тела.

Нежность, с которой она прикасалась к сестре, заставила Патрика ревновать. Подняв голову, он заметил, что Руфус так же внимательно наблюдает за девушками. На его мрачном и суровом лице, обычно непроницаемом, появилось выражение, которое Патрик мог истолковать как жалость.

Руфус и жалость? Невозможно. И все же…

Патрик нахмурился и приблизился к Марсали. Он помнил Сесили ребенком, тихим и робким. Она мало напоминала живую и любознательную сестру. Сейчас Сесили была в том же возрасте, что и Марсали во время их последней встречи, но выглядела еще более юной и беззащитной.

Наконец, к облегчению Марсали, девушка начала приходить в себя.

— Мы не причинили ей никакого вреда, — сказал Руфус незнакомым Патрику голосом. В нем звучало извинение и не было и следа обычной грубой иронии.

Марсали сердито посмотрела на Руфуса.

Заметив ответный обескураженный взгляд приятеля, Патрик чуть не рассмеялся, но обстоятельства, к сожалению, не располагали к веселью.

— Они сказали, что твою сестру могли принудить выйти замуж вместо тебя, — объяснил Патрик. — Джинни сказала Руфусу и Хираму, что ты не поедешь без Сесили.

— Джинни? — недоверчиво переспросила Марсали — Она велела мне взять Сесили и идти в церковь. Так она знала?

Опустившись рядом с ней на колени, Патрик кивнул:

— Да. Я не стал бы мешать твоей свадьбе, если бы ты выходила за него по своему желанию. Я приказал Руфусу и Хираму…

Патрик замолчал, заметив, что в глазах Марсали сверкнули слезы.

Но в этот момент Сесили слабо застонала, и их внимание переключилось на нее.

— Сесили! — Марсали легонько потрясла сестру за плечо.

Девушка открыла глаза. Они оказались голубыми, а не синими, как у Марсали, глаза которой напоминали Патрику вечернее небо. Волосы Сесили также были светлее — медно-рыжие, с золотыми прядками, сверкающими на солнце.

— Марсали?

Патрик мысленно проклял себя. Никогда в жизни он не причинил бы боль женщине!

— Не бойся, Сесили, — успокаивающе сказала Марсали, взяв ее за руку. — С нами Патрик. Он хочет нам помочь.

Неожиданно ей пришла в голову другая мысль.

— Или ты захватил нас как заложниц? — спросила она, быстро взглянув на него.

Вопрос заставил его вздрогнуть. Даже то, что Марсали допускала такую возможность, больно задело его.

— Нет, — ответил Патрик. — Если хотите, можете уйти. Я только хотел спасти тебя от брака с Синклером, если ты его не хочешь.

— Мой отец найдет меня, — сказала она спокойно. — И я не верю, что твой отец меня примет. Где же мы с сестрой будем жить?

Сесили уже смогла сесть и теперь молча следила за их разговором.

— Я по-прежнему считаю тебя своей невестой, — сказал Патрик.

Марсали гордо вскинула голову.

— А как насчет меня? Тебя интересует, что я об этом думаю? Или ты, как мой отец, используешь меня в своих целях?

Он слышал боль в ее словах, прекрасно понимая ее источник. Марсали мучило то, что ей придется стать яблоком раздора между их семьями.

Патрик взглянул на своих друзей, затем снова в глаза Марсали.

— Ты пойдешь со мной? Твоя сестра будет в безопасности. Руфус и Хирам были со мной десять лет, и я ручаюсь, что нет людей более достойных доверия.

— Если только дело не касается похищения девушек? — спросила Марсали, и, хотя ее голос звучал все еще сухо, в нем появились знакомые задорные нотки.

— Да, — улыбнулся Патрик, — не считая этого.

Марсали посмотрела на Сесили, и сестра, бросив быстрый взгляд на Руфуса, кивнула в знак согласия.

Хирам смущенно кашлянул, пытаясь обратить на себя внимание Патрика. Большой спорран Хирама, притороченный к его поясу, бешено прыгал и раскачивался.

Патрик чуть не расхохотался, но ему удалось сделать вид, что он закашлялся. Его огромный друг, воин с головы до пят, выглядел испуганным, открывая сумку.

Два разъяренных зверька выскочили на волю, шипя и скаля зубы. Хирам невольно отпрыгнул назад.

— Тристан! Изольда! — позвала Марсали. Услышав голос девушки, ласки оставили попытки загрызть великана и поспешили на зов, второпях натыкаясь друг на друга. Марсали приласкала их, и зверьки немного успокоились.

— Эта женщина, Джинни, сказала, что ты захочешь взять их с собой, — сказал Хирам.

Марсали улыбнулась ему спокойной, благодарной улыбкой, и Патрик почувствовал, как тепло стало в груди. Долгие годы он мечтал вновь увидеть эту улыбку.

Он поднялся и подал руку Марсали. После легкого колебания она все-таки позволила помочь ей встать. Патрик почувствовал, как ее пальцы, сжавшие его руку, вздрогнули, когда встретились их глаза.

Сгорая от желания как можно скорее остаться с ней наедине, Патрик с удивлением спрашивал себя, как же он выдержал такую долгую разлуку.

* * *

Они отошли к другому концу ущелья, где высокие скалы и заросли кустарника скрыли их от остальных.

Марсали все еще никак не могла поверить в случившееся. Еще несколько часов назад она дрожала от ужаса, ожидая церемонии, навсегда связавшей бы ее с человеком, которому она не доверяла и от которого ждала всяких бед. Она всей душой молилась о том, чтобы случилось чудо и Патрик пришел к ней на помощь. И вот он здесь. Мужчина, которого она любила всю свою жизнь.

Он изменился. Ее прекрасный принц стал мужчиной. Его лицо пересекали шрамы, и, как догадывалась Марсали, не менее страшные раны были нанесены его душе. В его зеленых глазах, сверкающих как изумруды, появлялась нежность каждый раз, когда он смотрел на нее, но едва он отводил взгляд, как они вновь приобретали суровое выражение.

Он держал ее руку так, словно боялся, что она убежит. И на секунду Марсали почувствовала неуверенность. Больше двенадцати лет разделяли юношу, которого она знала и любила, от мужчины, которым он стал. Теперь в нем появились жесткость, настороженность, готовность к опасности. Такой Патрик был ей незнаком.

Марсали хотелось обнять его, почувствовать, как его руки сжимают ее стан. Она нуждалась в прикосновении его губ, в ощущении близости. Но их кланы разделила вражда. И хотя она говорила себе, что рядом с ней ее Патрик, последние горькие события научили ее быть настороже. Родной отец готов был использовать ее в своих целях, а брат Гэвин был с ним заодно. Что, если Патрик, как и ее близкие, хочет просто использовать ее? Чем он лучше всех остальных мужчин, для которых женщины — всего лишь стратегические фигуры, которые можно использовать в их проклятых войнах?

Марсали понимала, что могла бы стать прекрасным трофеем для Грегора Сазерленда. Маркиз был бы в восторге, если бы его наследник привез домой заложницу из клана Ганнов. И она также знала, что ее собственный отец никогда не отдаст ее Сазерленду без боя.

И все же ее рука сжимала его руку, словно пытаясь удержать исчезающие мечты и надежды. Ее возлюбленный. Ее рыцарь, подаривший ей однажды звезду. Каждый вечер она находила эту звезду и молилась за него. Но теперь этого недостаточно.

Патрик остановился под большим раскидистым дубом и обнял Марсали. Он крепко, с силой прижал ее к себе, словно так же отчаянно нуждался в ее близости, как и она — в его. Никто никогда не обнимал ее так, ни с кем она еще не была так близка. Марсали чувствовала, как прижимается к ней стройное сильное тело Патрика. Внезапно ей стало страшно.

Она подняла голову и встретила взгляд зеленых глаз — одновременно знакомых и чужих, полных странного голода.

Марсали никогда не надеялась на то, что Патрик полюбит ее. Ей всегда было достаточно, что она сама любила, а он согласился на их помолвку. Но теперь, растворяясь в его объятиях, Марсали поняла, что ей нужно все. Ей нужна любовь Патрика.

Он начал медленно наклоняться к ней, ее сердце забилось быстрее. Марсали почувствовала, как руки, лежащие на ее талии, дрожат, и удивилась неуверенности, мелькнувшей в его глазах. Не может быть, чтобы этому властному человеку, который так крепко обнимает ее, требовалось разрешение, но она все-таки прошептала:

— Патрик…

И почувствовала его губы на своих губах.

Это не был их первый поцелуй. Шесть лет назад, при прощании, он взял ее за руки и поцеловал. В губы. Но то было только нежное легкое прикосновение. Сейчас все было совсем иначе.

Прежде чем Марсали поняла, что происходит, страсть опалила их обоих. Простое соединение губ высвободило энергию настолько мощную, что Марсали показалось, что она растворяется в этом потоке. Но сколько же в нем было тоски и отчаяния!

Все сомнения исчезли, а впервые вспыхнувшее в ней желание становилось все сильнее. Это он — ее Патрик. И наконец он здесь, рядом. До этого момента Марсали не осознавала, насколько боялась за него, как страдала без него, как он был ей нужен.

Она понимала, что не посмеет остаться с Патриком. Ведь в результате это может стоить ему жизни. Но она также не могла покинуть убежище, которое нашла в его объятиях. И не могла заставить себя прервать ту сладкую пытку желания, что сжигала их обоих.

— Марсали, — прошептал Патрик, — как долго я мечтал об этом.

Он мечтал о ней. Марсали даже представить себе не могла такого. Он снова поцеловал ее, но теперь его язык коснулся ее губ и скользнул между ними. Она задрожала. Волна новых ощущений захлестнула Марсали. Но она не испугалась этого, она с готовностью отзывалась на каждое прикосновение, радостно открываясь его ласкам.

Краешком сознания, не затуманенным страстью, она понимала, что тянется к нему так, будто вся ее жизнь теперь заключена в нем. Она слышала мягкие гортанные стоны, которые рождались в ее горле. И вдруг вся задрожала, когда почувствовала давление его напряженного члена.

Марсали слышала разговоры слуг о тайнах плотской любви и наблюдала жизнь животных, она знала, что может сейчас произойти. Но она не только не боялась, она хотела этого. Хотела, чтобы он стал ей еще ближе, безотчетно стремилась слиться с ним в одно целое.

Но нельзя было строить свое счастье на несчастье других. На крови своих близких и близких любимого человека.

Она должна вернуться в Эберни. На свою свадьбу…

Марсали заплакала, вырываясь из объятий Патрика. Удивленный, он выпустил девушку, его руки беспомощно упали, и он, тяжело дыша, вопросительно смотрел на нее.

— Я не могу, — сказала она в отчаянии.

— Мы помолвлены, — сказал он хрипло. — Ты моя, Марсали.

Его властный тон неожиданно оттолкнул Марсали. Патрик был так спокоен и так уверен, будто она — не более чем принадлежащая ему вещь. Чары разрушились, и он снова превратился в чужого для нее человека, который принимает решения, не считаясь с ее чувствами и желаниями.

— Наша помолвка разорвана, — ответила Марсали. — Разорвана обеими семьями.

— Но не мной, — возразил Патрик. Она внимательно посмотрела ему в лицо.

— Мой отец и Эдвард нападут на твой клан, — напомнила она ему то, о чем он и сам хорошо знал.

— Пусть попробуют.

В его голосе прозвучали металлические нотки. Марсали никогда не слышала, чтобы он говорил с ней таким тоном. У нее появилось тревожное ощущение, что она совсем не знает Патрика.

— Твой отец убил мою тетю, — сказала она в отчаянии.

— Нет, мой отец так же озадачен ее исчезновением, как и все остальные, и, несмотря на все его недостатки, я знаю, что он не станет лгать.

— Даже если ему будет грозить смерть?

— Даже перед лицом смерти.

Марсали упрямо продолжила:

— Он обвинил тетю Маргарет в измене.

— Он сказал, что у него есть доказательства, — ответил Патрик.

— Этого просто не может быть.

Его глаза превратились в две льдинки, и Марсали впервые поняла, как выглядит Патрик Сазерленд перед лицом врага. Мысль о том, что он вступит в войну с ее отцом и братом, заставила ее похолодеть.

Святая мадонна!

Свадьба уже должна начаться. Все ищут невесту. Сколько часов должно пройти, прежде чем они начнут подозревать в похищении Сазерлендов?

— Я должна вернуться в Эберни, — прошептала Марсали, отводя взгляд.

— Джинни сказала, что не поможет нам, если не будет уверена, что ты не хочешь этой свадьбы. — Патрик старался говорить спокойно. — Что случилось, любимая? Ты хочешь выйти замуж за Синклера?

— Да, — твердо сказала Марсали, слишком хорошо понимая, что Патрика ей обмануть не удастся — слишком ясно написаны на лице ее чувства.

— Из-за Сесили? — догадался Патрик.

— Из-за того, что мы с тобой не можем быть вместе. Никогда!

Патрик посмотрел ей в глаза и прочитал там все. Медленно, очень медленно напряжение отпустило его. Он провел кончиками пальцев по ее щеке.

— Ты стала очень красивой девушкой, — нежно сказал Патрик. — Я всегда знал, что ты будешь красавицей.

Его слова и этот горящий взгляд растопили ее решимость. Она прижалась щекой к его руке.

У него такие сильные, надежные руки, руки воина. Как же она любит их! Но если она не вернется домой, то погубит и Патрика, и их семьи, и даже он ничего не сможет сделать.

— Я согласилась выйти замуж за Эдварда, — сказала Марсали так твердо, как только могла. — Я дала ему слово.

Он погладил ее по плечу, взял за руку, сжав пальцы.

— Ты обещала быть моей женой. Сначала на словах, а минуту назад — в своем сердце. Твое сердце принадлежит мне, Марсали.

— А твое? — неожиданно спросила она.

Его горло сжалось, но он ничего не сказал, и Марсали подумала: может быть, он вернулся за ней не из любви, а потому, что не хотел никому уступать свою собственность?

Она отвернулась и перевела взгляд на камни и скалы вокруг, стараясь не смотреть в это лицо, которое стало для нее дороже всего на свете.

— И куда мы поедем?

— В Бринэйр, — не колеблясь ответил Патрик.

— А Сесили?

— Она поедет с нами. Вы обе будете там в безопасности.

— А твой отец? Он согласится?

Патрик колебался так долго, что Марсали поняла его без слов.

— Ему придется согласиться, — наконец сказал он. — Иначе мы уедем во Францию. У меня есть там друзья.

Марсали повернулась и снова посмотрела на него.

— И тогда наши кланы начнут войну друг с другом. Ты ведь и сам это знаешь. Многие погибнут из-за нас или будут голодать. Ты сможешь жить, имея такое на совести?

Патрик нахмурился.

— Похоже, войны все равно не избежать.

— Они могут ограничиться несколькими пограничными стычками. Но если я убегу с тобой, моего отца сможет удовлетворить только кровь. Его гордость…

— К черту его гордость! — взорвался Патрик. — Я не могу стоять в стороне и смотреть, как ты выходишь за Синклера. Он погубит тебя! Этот человек — трус и негодяй. И смерть его жены вызывает большие подозрения.

Марсали молча смотрела на него. Патрик тяжело вздохнул и провел рукой по ее густым пышным волосам. Взгляд Марсали упал на шрам, оставленный на его запястье соколом, который много лет назад напал на ее ласку. Она взяла его за руку, погладила белый след страшного клюва.

— Ты можешь дать мне клятву, Патрик Сазерленд? — спросила она, подняв глаза.

— Да, — сказал он, кивнув. — Я готов пообещать тебе все, что угодно, все — кроме того, чтобы вернуть тебя Синклеру.

— Отправь мою сестру подальше отсюда. Туда, где она будет в безопасности. Я знаю только друзей моего отца, а они все ему преданы.

— Есть такое место. Это семья Руфуса. Когда я был ранен, они выходили меня. У Руфуса пять сестер и брат с женой. Это замечательные люди, очень добрые. Они живут в глухом месте, в Лоуленде, хотя и носят славное имя. Их клан им очень предан.

— И моя сестра будет там в безопасности? Ты клянешься? Что бы ни произошло между нами?

Марсали слышала отчаяние в своем голосе и по лицу Патрика поняла, что он тоже заметил это.

— Я клянусь тебе, любимая, — сказал он.

— Спасибо.

Марсали закрыла глаза.

Она не сопротивлялась, когда он снова нежно привлек ее к себе, доверчиво прильнула к нему, слушая сильные, мерные удары его сердца, впитывая жар его тела.

На целую минуту она растворилась в его объятии, не думая о замке Эберни, стараясь не вспоминать о волнении, которое охватило сейчас всех — всех, кроме Джинни. Вскоре, когда заметят, что исчезла не только она, но и Сесили, волнение сменится паникой. Еще бы — дочери лэрда бесследно исчезли!

Она должна вернуться. Что ж, она вернется другим человеком, теперь она знает, что любит и любима. Любовь придаст ей силы выдержать все до конца. Страх и отчаяние сменились надеждой. Патрик, сам того не подозревая, предоставил ей способ избежать брака с Эдвардом Синклером. Пока она будет знать, что Сесили в безопасности, никто не заставит ее выйти замуж против ее воли. Своим отказом от замужества с Синклером она помешает заключить союз, который мог бы погубить клан Патрика. Ее отец не сможет один напасть на замок Бринэйр. И, может быть, войну удастся таким образом предотвратить.

Она заставит отца поверить, что Сазерленды никак не связаны с исчезновением Сесили. Она возьмет всю вину на себя. Отец будет в ярости, но ничего не сможет сделать.

А ее сердце будет разбито. Уже сейчас она чувствовала боль от предстоящей разлуки с любимым. И со временем эта боль станет только сильнее. Но зато она будет знать, что предотвратила кровопролитие.

Ей только хотелось, чтобы однажды ее отец и брат поняли, чем она пожертвовала ради мира и благополучия их клана.

3.

У Патрика зародилось подозрение, что он поспешил дать свою клятву. Он знал, какой упрямой может быть Марсали. Ее независимый характер всегда нравился ему. Но что она собирается делать? Почему в ее глазах зажглись эти решительные огоньки?

«Что бы ни произошло между нами?»

Эти слова Марсали, как эхо, продолжали звучать в его ушах. Что, черт побери, это значит? Не собирается же она в самом деле выйти за Синклера?

— Марсали?

Она смотрела не на него, а на заросли кустарника, отгораживавшие их от остальных.

— Сесили испугается, что мы так долго не возвращаемся, — сказала Марсали.

— Руфус ее развлекает.

— Скорее всего. Он, видимо, умеет находить общий язык с женщинами, если уж смог убедить Джинни, что с ним мы будем в безопасности.

— Посмотри на меня, — потребовал Патрик.

Чуть поколебавшись, Марсали повернулась к нему и подняла голову.

— Я знаю, — сказал Патрик, — что я уже совсем не такой, каким ты меня помнила. Эти шрамы…

Марсали протестующе воскликнула:

— Нет! — И, подняв руку, нежно погладила следы, оставленные страшными ударами меча. — Я всегда считала, что ты очень красивый. Но никогда ты не был так красив, как сейчас.

Ее взгляд, ее нежный голос не лгали. Только теперь Патрик понял, с каким напряжением ждал ее ответа.

Глаза Марсали наполнились слезами, она снова отвернулась.

— Мне так жаль, — прошептала она. — Так больно думать о твоих страданиях. О той боли, которую ты испытал. Ты был ранен, тебя могли убить…

— Ты поэтому согласилась выйти замуж за Синклера? Думала, что меня убили?

Марсали покачала головой.

— Я согласилась только из-за Сесили. Мой отец готов на все, чтобы заключить союз с Эдвардом и объединить силы для нападения на Бринэйр.

— А люди твоего клана? Что они думают об этом?

— В жилах очень многих из них течет кровь Сазерлендов, — ответила Марсали. — И почти у всех есть друзья в твоем клане. Но они присягали повиноваться моему отцу и последуют за ним туда, куда он их поведет.

— А что Гэвин? — спросил Патрик, снова со страхом ожидая ответа. Он не хотел услышать, что лучший друг жаждет его смерти и смерти его семьи.

— Он скучал по тебе, — осторожно сказала Марсали. — Он много говорил о тебе, пока…

Патрику захотелось крепко выругаться.

— Женщина, — пробормотал он презрительно. — Все из-за этой женщины.

— И я могу ухудшить дело, — сказала Марсали. — Если я убегу с тобой, это усилит вражду между кланами.

Патрик не мог ничего возразить, но и не хотел признавать ее правоту.

— Ты сказал, что позволишь мне вернуться, если я захочу, — напомнила девушка.

— Да, — ответил он, сожалея о своем обещании. — Но ты говорила, что не хочешь выходить за Синклера. Марсали покачала головой.

— Я не хочу, чтобы из-за меня проливалась кровь наших близких. Я не могу допустить новой войны.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал Патрик, пытаясь скрыть отчаяние.

— Брак должен соединять семьи, а не уничтожать их, — тихо, но твердо сказала Марсали. — Я не могу выйти за тебя, но ты дал мне возможность не выходить за Синклера. Если Сесили не будет в Эберни, отец не заставит меня стать женой Эдварда.

— Ты уверена в этом?

— Да. Он сильно рассердится, но я скажу, что это я отправила сестру из замка к друзьям. Он поверит мне. И не будет бить меня. Он считает, что ударить женщину может только трус.

Патрик очень хотел бы верить в то, что говорила Марсали, но порядки в замке Эберни сильно изменились, если отец принуждает девушку к браку, которого она не хочет.

— Нет, — сказал наконец Патрик, — я этого не допущу.

— Ты дал мне клятву, — напомнила она.

— Я не позволю тебе пострадать из-за того, что сделал я.

Марсали посмотрела ему в глаза.

— Если узнают, что ты меня похитил, я погибла.

— Мы можем пожениться, — твердо ответил он. — В этом нет ничего позорного.

— Но это не даст людям мира, — возразила она.

— Мира не будет в любом случае, — с горечью сказал Патрик. — Наши отцы решили это за нас.

Он тяжело вздохнул и добавил:

— Если бы только мы могли узнать, что случилось с Маргарет.

— Она не могла покончить с собой, — начала Марсали. — Она верила…

Девушка резко оборвала фразу, и Патрик спросил:

— Верила во что?

— Что это смертный грех, — наконец созналась девушка, глядя в сторону.

Патрик почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он сразу понял, что имела в виду Марсали. Значит, Маргарет была католичкой. Но тогда, наверное, Марсали тоже воспитана в католической вере? Его не волновало, как его невеста предпочитала молиться богу. Просто быть в Шотландии католиком — значит подвергать себя смертельному риску.

Отвечая на его невысказанный вопрос, Марсали отрицательно покачала головой.

— Меня не воспитывали в католической вере. Тетя Маргарет никогда не говорила со мной об этом, но Джинни иногда исчезала вместе с ней, и они посещали мессы. Я уверена, что мой отец ничего не знает об этом.

— Думаю, что мой тоже не знает, — ответил Патрик.

Рассказ Марсали заставил его задуматься. Если правда, что Маргарет — католичка, то она не могла совершить самоубийство. Но для католиков и развод — смертный грех, а Грегор Сазерленд, убежденный в измене жены, поклялся развестись с ней. Что же для нее оказалось страшнее: самоубийство или развод?

Перед внутренним взором Патрика предстала Маргарет Ганн. Красивая, сдержанная леди с прекрасным характером. Для его отца женитьба на ней была политическим шагом. Сухой и жесткий, Грегор Сазерленд не способен был испытывать такое чувство, как любовь. Но Маргарет? Любила ли она мужа?

Наверное, любила. Кто может это знать? Во всяком случае, она относилась к тому типу женщин, которые не могут изменить мужу, даже если не любят его.

И все же Патрик был склонен верить той версии событий, которую излагал отец. Ведь каким бы черствым и бесчувственным он ни был, маркиз Бринэйр никогда не лгал и честь свою ставил превыше всего.

В самом деле, для чего ему выдумывать историю об измене собственной жены? Нет, в этом нет никакого смысла. И зачем ему лгать родному сыну о причинах ее смерти?

То, что сказала Марсали, только сделало эту историю еще более загадочной.

Между тем девушка внимательно наблюдала за ним. В ее глазах притаилась глубокая печаль. Больше всего ему хотелось бы сейчас обнять ее и, забыв обо всем на свете, снова стать ее героем, ее рыцарем. Человеком, который одной силой воли способен развеять все ее печали.

— Патрик… — Его имя прозвучало как тихая мольба.

У него перехватило дыхание. Патрик понял: ему не понравится то, что он сейчас услышит. Пытаясь отложить неизбежное, он порылся в своем потертом спорране и, найдя что-то, протянул на ладони Марсали.

Она долго с недоумением смотрела на кусочек выцветшей ткани с бурыми пятнами крови и наконец поняла.

— Моя лента, — выдохнула она. Патрик кивнул.

— Я же сказал тебе тогда, что со мной ничего не случится, если ты дашь мне что-нибудь на память. Это мой талисман, он хранил меня все эти годы.

— Такая маленькая вещица, — задумчиво сказала Марсали. — Но с тобой всегда были мои молитвы.

Он спокойно улыбнулся, взял ее за руку.

— Я ждал, когда ты вырастешь, Марсали.

Она опустила голову, но Патрик успел заметить в ее глазах радость. Он нежно взял девушку за подбородок и заставил снова посмотреть ему в глаза.

— Ты прекраснее, чем я представлял в своих мечтах, — сказал Патрик. — А я долгие годы мечтал о тебе. Мне кажется, эти мечты спасли мне жизнь. Они наполняли мое существование смыслом. Я знал, что ты ждешь меня, что мне есть ради чего выжить, а это, поверь, было далеко не всегда просто.

— Что ж, тогда мне хватит этого, чтобы быть счастливой. Я всегда буду помнить твои слова. Но ты должен позволить мне вернуться к отцу, в Эберни.

— И отказаться от тебя?! Как ты можешь даже просить меня об этом?

— А что будет с твоей семьей? — перебила Патрика девушка. — С твоим кланом? С братом? С сестрой? Ты должен защитить их от военных бедствий, так же как я должна защитить своих родных.

Патрик молча смотрел на нее, сжимая и разжимая кулаки. Наконец он пробормотал:

— Наши отцы все равно решили воевать. Это случится независимо от того, что произойдет между нами. Я слишком долго ждал того момента, когда мы с тобой станем мужем и женой.

Марсали упрямо покачала головой:

— Нет. Если я уеду с тобой, отец и Синклер объединятся и отец не остановится до тех пор, пока твой клан не будет уничтожен. Но если я вернусь в Эберни и откажу Эдварду, оскорбленный, он не присоединится к моему отцу в войне против Сазерлендов.

Она стиснула руку Патрика.

— Патрик, мы можем остановить это безумие. Мы должны это сделать!

— Неужели ты совсем не боишься?

— Нет, я очень боюсь. Мне невыносима даже мысль о том, что ты, или Гэвин, или отец будете убивать друг друга.

Патрик нередко видел смелость на поле боя, он уважал храбрецов и сам всегда был в первых рядах, но никогда не встречал такую отвагу, которая светилась в глазах Марсали. Она была готова пожертвовать своим счастьем ради спасения тех, кого любила.

На минуту его охватила гордость, но она быстро уступила место горечи. Все эти годы, что он провел в Европе, выигрывая битвы для других, терпя голод и холод, получая раны, оплачиваемые деньгами, у него в душе жили две мечты: мир и Марсали. Но теперь он мог получить только одно из двух. Как будто дьявол завладел им еще при жизни, ибо жизнь без Марсали казалась ему адом.

Она говорила правду: Патрик не мог навлечь несчастье на свою семью. Но сейчас, глядя на Марсали, он не понимал, как сможет пережить потерю любимой.

Патрик склонил голову, испытывая странное ощущение из далекого детства: у него щипало в глазах и мир виделся словно сквозь туман. Патрик почувствовал на своем лице нежную ладонь Марсали.

Он накрыл ее руку своей и прижал к щеке.

— Я найду выход, — пообещал он. — Жди меня, Марсали. Я клянусь тебе: мы будем вместе. А пока, если тебе потребуется помощь…

Из груди девушки вырвались долго сдерживаемые рыдания. Закусив губу, она кивнула.

— Если твой отец снова попробует выдать тебя за Синклера, я обязательно приду за тобой и…

Марсали приложила палец к его губам.

— Не говори этого. Не обещай того, что не сможешь выполнить.

Ком в горле помешал Патрику ответить. Он порывисто обнял Марсали, крепко прижал к груди, словно надеясь навсегда запомнить ощущения от ее гибкого, нежного тела, оставить себе хоть что-нибудь, когда она уйдет…

— Сестра Джинни замужем за Сазерлендом, — грустно сказала Марсали. — Может быть, я смогу послать тебе весточку…

Его губы заставили ее замолчать. Этот поцелуй, которого он ждал столько лет, был отравлен горечью неизбежной разлуки. Господи, он не знал, что можно испытывать такое сжигающее, непреодолимое желание. Ни одну женщину он не желал так сильно. Марсали была охвачена тем же чувством. В отчаянии она пылко отвечала на его поцелуи. Она принадлежала ему. Она должна принадлежать только ему.

Ее руки обвились вокруг его шеи, она прижималась к нему всем телом. Желание захлестнуло его. Еще минута, и они будут лежать на мягкой траве, он накроет ее своим телом и проникнет в нее, наполняя ее своим семенем.

Но мысль о последствиях для всех, и прежде всего для самой Марсали, остановила Патрика. Усилием воли он оторвался от ее губ, пока еще мог это сделать.

Тяжело дыша, он смотрел на Марсали, нежную, желанную, с глазами, полными страсти, смотрел, стараясь навсегда запечатлеть в своем сердце этот миг.

— Ты будешь моей, — сказал Патрик, и его убежденность удивила даже его самого. — Я найду выход.

Они оба дрожали от возбуждения; Марсали неуверенно улыбнулась:

— Я не знала… Я не думала, что это может быть так… так…

Патрик улыбнулся в ответ:

— Я тоже не знал, любимая.

— Я буду ждать тебя, — прошептала она, прижимаясь к его плечу.

Патрик погладил ее по щеке.

— Ты уверена, что с тобой не произойдет ничего плохого?

Марсали молча кивнула.

Он не хотел отпускать ее. Он не мог отпустить ее на эту проклятую свадьбу. Черт побери, ведь это должна была быть их свадьба! Его и Марсали! Будь прокляты непомерная гордость и амбиции их отцов!

Патрик заставил себя отойти на шаг назад и постарался говорить спокойно:

— Я пошлю Руфуса и Хирама проводить твою сестру. Чем скорее они отправятся, тем лучше. Люди твоего отца, наверное, уже прочесывают окрестности.

Марсали неуверенно кивнула.

— Но она действительно будет там в безопасности?

— Клянусь тебе, — ответил Патрик. — Руфус и Хирам достойны доверия. И я прикажу им остановиться на ферме, которая находится на границе наших земель. Вдова, которая живет там, будет сопровождать Сесили до места.

Он поколебался.

— Хорошо бы вы поменялись одеждой.

Марсали посмотрела на свой мужской наряд и улыбаясь сказала:

— Мне нравится так.

— Мне тоже. Тебе к лицу этот костюм, — сказал Патрик, любуясь ее стройной фигурой. — Но твоей сестре эта одежда нужнее.

Марсали согласно кивнула.

— Захочет ли Сесили уехать?

— Думаю, да. Она не больше моего хочет выйти замуж за Синклера.

Патрик наклонился, поцеловал Марсали в щеку и торопливо отодвинулся от нее, чтобы желание не одержало верх над здравым смыслом.

— Пойдем поговорим с твоей сестрой.

В глазах девушки появилась грусть. Было видно, что ей так же мучительно расставаться с ним.

— Спасибо тебе, — нежно сказала Марсали. — Спасибо, что ты спас меня от Эдварда.

— Если он дотронется до тебя хотя бы пальцем, я убью его, — серьезно пообещал Патрик.

И он сдержал бы свое слово, хотя это и было бы нарушением клятвы — никогда не поднимать меч на шотландца. Но Синклер недостоин называться шотландцем. Патрику оставалось только надеяться, что бог разделяет его убеждения на этот счет.

Марсали попрощалась с ним взглядом и направилась к остальным. Патрик отстал, боясь не совладать со своими чувствами. Крепко сжав кулаки, он с отчаянием наблюдал, как Марсали исчезла в зарослях кустарника. Ему оставалось только проклинать судьбу, которая привела его к женщине, о которой он мечтал всю жизнь, для того, чтобы узнать, что она не сможет принадлежать ему. Что ж, бог свидетель, он найдет выход: они станут мужем и женой без кровопролития, или он погибнет, добиваясь этого.

* * *

Марсали в отчаянии пыталась собрать всю свою храбрость. Сжав руки, она молилась, чтобы отец не заметил, как они дрожат.

Она никогда не видела его в таком гневе. Он был добрым отцом. Ни разу он не ударил ее. Но сейчас Марсали видела, с каким трудом он сдерживается, чтобы не поднять на нее руку. Его лицо было красным от ярости, а руки сами собой сжимались в кулаки.

Когда она заговорила, ее голос не был таким спокойным, как ей хотелось бы.

— Я не выйду за него замуж. Ты не сможешь меня заставить. Скорее я покончу с собой.

Отец побледнел, глядя на нее. Затем принялся быстро ходить по комнате.

— Как ты смеешь мне возражать? Ты хочешь опозорить меня?

Марсали незаметно бросила взгляд на Гэвина, который стоял позади отца, ожидая его приказов. Он всегда относился к ней с грубоватой лаской и брал ее сторону в домашних спорах. Однако на этот раз брат молчал, его темные глаза были мрачны, а лоб прорезала морщинка.

Марсали взглядом просила его о помощи, молила вмешаться и защитить ее.

— Нам здорово повезет, если Синклер не объявит нам войну, — озабоченно сказал Гэвин. — Оскорбление, нанесенное ему, слишком велико.

Марсали нечего было возразить на это. Возвратившись в Эберни, уже после того, как венчание должно было состояться, она застала все именно так, как и ожидала. В замке царила паника. Слуги искали ее повсюду, а всадники были уже разосланы по всей округе.

Возвращение Марсали вначале принесло облегчение, но, когда она сказала, что отослала из замка сестру, радость сменилась недоумением. А после отказа стать женой Эдварда Синклера недоумение превратилось в гнев.

Она никогда не забудет выражения, которое появилось на лице Эдварда Синклера. Злоба исказила его красивые, правильные черты, и он посмотрел на Марсали с такой ненавистью, словно хотел убить ее. При этом он не сказал ни слова, в то время как отец пытался уговорить ее. Но никто не мог заставить ее произнести «да», и викарий отказался венчать невесту, которая не дает согласия на брак.

Наконец арендаторы разъехались по домам. Некоторые гости, испугавшись, что конфликт будет решаться с помощью оружия, поспешно исчезли. Другие, напротив, остались из любопытства, а знаменитое гостеприимство Эберни не позволило отправить их прочь. Марсали подозревала, что многие и теперь еще надеялись, что им перепадет выпивка и угощение, приготовленные для свадебного пира.

Среди этого хаоса Эдвард Синклер отбыл вместе со своими людьми, заявив ее отцу, что либо тот исправит ошибку, либо получит нового врага.

Отец сделал все, чтобы добиться ее согласия на брак. Он грозил ей всеми возможными карами, включая тюрьму, расположенную под замком, но все это было лучше, чем брак с Эдвардом Синклером.

— Ну и что ты решила? — спросил он, исчерпав все свои угрозы.

— Я сказала тебе, что не выйду за него замуж, — ответила Марсали как могла более твердо. — Три года назад ты и сам бы ни за что не согласился на этот брак.

— Он не был мне так нужен три года назад! — закричал Дональд Ганн. — У тебя есть обязательства передо мной и перед твоим кланом!

— Никто, кроме тебя, не хочет войны с Сазерлендами, — бесстрашно заявила Марсали. — Четверть наших людей с ними в родстве.

— Они убили твою тетку! — снова завопил Дональд. — Твою собственную кровь! Они осрамили наше имя, а теперь ты, моя дочь, опозорила нас еще больше.

Марсали опустила голову. Отец обожал сестру, единственную оставшуюся в живых из всех его сестер и братьев. Он был счастлив, когда Маргарет выходила замуж за отца Патрика, это скрепляло узы двух кланов, союз между которыми насчитывал уже несколько столетий. Но Маргарет исчезла, оставив после себя ненависть и позор.

— Марсали, — голос Гэвина звучал спокойно и рассудительно, — где Сесили?

— В безопасности, — упрямо сказала она.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

Марсали сжала губы. Она понимала, что их мучит беспокойство за судьбу Сесили.

— Марсали?

Она могла перенести гнев Гэвина, но ей трудно было молчать, видя его тревогу.

— Сесили еще ребенок, — сказала она в отчаянии. — Я не могу позволить, чтобы вы выдали ее замуж за кого-нибудь вроде Эдварда Синклера. Не понимаю, как вы могли даже подумать…

— Эдвард — лэрд. У него много земель, — напомнил ей отец.

— Ты хочешь сказать, много наемных солдат, — с горечью парировала Марсали. — У него уже было две жены, которые умерли молодыми.

— Одна из них умерла родами, — напомнил отец.

— Ну а другая? Ты же знаешь, что говорят.

— Сазерленд лжет! Он так же лгал и о Маргарет.

— У тебя нет оснований обвинять маркиза Бринэйра во лжи.

Кровь снова бросилась ему в лицо.

— Не смей никогда при мне произносить это имя!

Гэвин вмешался в разговор:

— Вы не могли уйти далеко от замка. Мы найдем Сесили. Люди прочесывают всю округу.

Марсали молчала. Сесили должна быть уже далеко отсюда. Сначала она боялась, что младшая сестра не согласится с их планом отправиться на юг вместе с Хирамом и Руфусом. Но, к ее удивлению, Сесили почти с восторгом натянула на себя мужское платье. Очарованная друзьями Патрика, несмотря на не совсем приятное начало знакомства, Сесили без всяких колебаний согласилась поехать с ними неизвестно куда. Оказалось, что маленькая тихая сестренка мечтала о приключениях и с восторгом воспользовалась возможностью попутешествовать.

Подойдя ближе к Марсали, отец произнес свой приговор:

— Ты останешься в своей комнате на хлебе и воде до тех пор, пока не согласишься выйти за Синклера и не скажешь, где твоя сестра. Гэвин, проводи ее.

Гэвин нахмурился еще сильнее, но не сделал попытки возразить отцу. Он посмотрел на сестру, и Марсали заметила, как в его глазах промелькнуло сочувствие. Но она увидела и непоколебимую решимость.

Поднявшись со стула, Марсали направилась к выходу. Дальнейшие споры были бесполезны. И все-таки она чувствовала, что победила. Она избежала брака с Эдвардом Синклером.

Марсали поклонилась отцу и вышла из комнаты. Гэвин ждал ее у двери, и они отправились на второй этаж, в ее комнату.

Теперь, когда худшее было позади, Марсали хотелось остаться одной и думать о Патрике. Вспоминать их поцелуи, любовь и нежность, светившиеся в его глазах, каждое его слово. Как ей хотелось верить, что он найдет выход и они будут вместе. Он не так уж изменился, решила Марсали. Это все тот же мальчик, который спас ее любимца. И тот же юноша, который подарил ей звезду с неба. Но сможет ли он совершить невозможное?

Марсали остановилась у своей двери и, поколебавшись, повернулась к Гэвину.

— Сесили в безопасности, — негромко сказала она.

— А что скажешь о Патрике? — спокойно спросил Гэвин.

4.

Марсали молча смотрела на Гэвина, сердце испуганно стучало в груди девушки.

Конечно, он слышал о возвращении Патрика. Здесь, в Верхней Шотландии, новости распространялись быстро.

— Марсали? — Взгляд Гэвина был суров.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — тихо ответила девушка.

— Думаю, что понимаешь. Ты видела его?

Марсали колебалась. Впервые она чувствовала себя такой одинокой. В ее семье принято было делиться друг с другом и бедами, и радостями, и неудивительно, ведь им пришлось пережить слишком много потерь. Трое братьев и сестер Марсали умерли в младенчестве, а ее мать заболела горячкой после рождения мертвого ребенка. Мачеха Марсали тоже умерла вскоре после того, как родилась Сесили, и девочка всей душой привязалась к крошечной, беспомощной сестренке.

Ее отец и тетя Маргарет также очень любили друг друга, и, когда Маргарет исчезла, отец чуть с ума не сошел от горя. Но Марсали не верила в то, что их бывший друг и союзник граф Сазерленд мог убить свою жену, и была категорически против кровной мести Сазерлендам. Даже если это означало ссору с братом, которого она искренне любила и уважала.

Поэтому она молча выдерживала испытующий взгляд Гэвина, и его вопрос повис в воздухе.

— Итак, Патрик вернулся, — наконец сказал он. Марсали молча повернулась и направилась в свою комнату, но брат остановил ее, положив ей руку на плечо.

— Из этого ничего не выйдет, Марсали, — сочувственно и строго сказал он. — Отец никогда не допустит брака между нашими семьями.

Он, как и Джинни, знал ее отношение к Патрику. Все эти годы она приставала к Гэвину с вопросами о мужчине, который должен был стать ее мужем, а он, в свою очередь, постоянно дразнил Марсали за ее интерес к Патрику.

— Он был твоим другом, — сказала Марсали с осуждением. — Ты называл его братом.

— Да, — согласился Гэвин. — Но я не могу пойти против воли отца. Родственники Патрика пролили кровь нашего клана.

— Ты не можешь утверждать это.

— Я знаю, что тетя Маргарет никогда бы не уехала, не сказав нам ни слова.

— А я знаю, что отец Патрика не мог солгать, — возразила Марсали. — Пусть маркиза Бринэйра нельзя назвать добрым человеком, но никто никогда не мог назвать его лжецом.

Тяжело вздохнув, Гэвин требовательно спросил:

— Где Патрик? И где наша сестра?

— Я не знаю, — ответила девушка.

Это было правдой. Хотя и не совсем. Она знала, что там, где сейчас находилась Сесили, сестра была в большей безопасности, чем здесь, в родном клане, готовящемся начать войну с бывшими друзьями, хуже того, замужем за Эдвардом Синклером.

— Я найду ее, — сказал Гэвин. — И да помилует господь того, кто ее обидит.

Марсали положила руку на его плечо.

— Она в безопасности, — повторила она. — Клянусь тебе.

Гэвин нахмурился.

— Отец убежден, что это сделали Сазерленды, — сказал он. — Он хочет, чтобы я напал на их южные границы. И чтобы я захватил в заложники брата Патрика или его самого, если он действительно вернулся, чтобы обменять на Сесили.

Марсали побледнела от ужаса.

— Патрик здесь совершенно ни при чем. Я сама все это придумала, чтобы отец не заставил меня выйти за Эдварда с помощью угроз, что иначе выдаст за него Сесили. Послушай меня, Гэвин, — ее голос задрожал, — Синклеру нельзя доверять.

Гэвин не смотрел на нее.

— Это был бы прекрасный союз.

— Вот ты и отдавай свою жизнь для заключения сомнительных союзов, — сказала Марсали. Ее глаза наполнились слезами. — А я не собираюсь.

— Придется, если прикажет отец.

— Он не может приказывать моему сердцу.

Гэвин вздохнул снова.

— Марсали! Ты в последний раз видела Патрика, когда была еще ребенком. Ты не знаешь, каким он теперь стал.

Девушка выпрямилась, но и в полный рост она все же была ниже брата на голову.

— Мне было четырнадцать.

Уловив странный блеск в его глазах, Марсали поняла, что брат пытался поймать ее на слове. Он надеялся, что она проговорится, что недавно виделась с Патриком.

— Ты изменился, Гэвин, — грустно заметила она.

— Как и ты, сестренка. Ты всегда была такой…

— Послушной?

Ему стало неловко.

— Нет, я не это имел в виду. Ты всегда старалась…

— Сделать всем приятное?

— Да, — согласился Гэвин и печально улыбнулся. Марсали посмотрела в его синие глаза, так похожие на ее собственные.

— Ты ведь всегда знал, как я отношусь к Патрику, — упрекнула она. — И сам поощрял меня, рассказывая истории о его доблести и мужестве, о его победах на поле брани. Я не так непостоянна, как ты, в дружбе и преданности.

Это обвинение явно задело Гэвина, он снова нахмурился.

— Мы должны быть преданы отцу и выполнять его волю.

— Когда он прав.

— Нет! Он в любом случае наш отец. — Гэвин в сердцах ударил кулаком в стену. — И он прав! Маргарет должна быть отомщена!

— Никто не знает, что произошло на самом деле, — напомнила Марсали. — Я считаю, что тебя и отца больше огорчает обвинение в бесчестии, чем потеря Маргарет.

Не успели эти жестокие слова слететь с ее губ, как Марсали уже пожалела о них. Она не хотела причинять боль брату. Она просто хотела, чтобы он ее понял.

— Я не собираюсь ничего тебе доказывать, — сухо сказал он. — Я любил Маргарет, и я знаю, что она не уехала бы, не попрощавшись или не оставив нам весточки. Она мертва, и Сазерленды за это ответят.

Его голос сорвался.

— Во имя господа! Разве ты не знаешь, как я любил Патрика? Как я хотел, чтобы ты вышла за него замуж и мы с ним стали настоящими братьями? Но долг и честь должны значить больше, чем личные привязанности. И тебе не мешало бы вспомнить об этом.

— Наши понятия о чести отличаются, — сказала Марсали дрожащим голосом.

Ей было трудно, но три жизни — ее, Сесили и Патрика, — зависели сейчас от ее выдержки. Она ничего не скажет. Ничего.

И все-таки горечь в глазах Гэвина ранила ее сердце. Девушка повернулась и ушла в свою комнату. На этот раз Гэвин не остановил ее.

* * *

Грегор Сазерленд, маркиз Бринэйр, строго смотрел на сына.

— Где, черт побери, ты был?

Патрик выдержал тяжелый взгляд отца.

— Ездил по окрестностям. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видел эти холмы.

— Мы приготовили тебе достойную встречу, а ты отсутствовал на торжественном обеде.

Он сердито сдвинул брови, когда-то черные как смоль, а теперь совсем седые.

— Я хотел представить своим друзьям моего наследника, моего сына, прославленного в боях. Они много слышали о твоих подвигах.

Отец говорил о нем с такой гордостью! Когда-то Патрик мечтал об этом, но сейчас это уже ничего для него не значило.

— Я был там, где хотел быть, и делал то, что хотел.

— И чего же ты хотел?

Удивленный, Патрик внимательнее всмотрелся в лицо отца. Маркиз Бринэйр никогда раньше не интересовался желаниями сына.

Когда Патрик уезжал на войну, Грегор Сазерленд был представительным мужчиной, но теперь сильно изменился, постарел. Его когда-то крепкое тело ссохлось, лицо покрылось морщинами, а правая щека чуть подергивалась. Где же тот властный, сильный, непримиримый человек, каким был его отец, спрашивал себя Патрик.

Этого человека больше не было. Так же как не было дома, который он так хорошо знал.

В огромном холле замка Бринэйр царил беспорядок. Грязные циновки из тростника только наполовину закрывали еще более грязный пол, стол был не убран после завтрака, а когда-то прекрасные настенные гобелены покрылись пылью и грязью. Только огонь еще поддерживался в очаге, но он так дымил, что Патрик невольно задавал себе вопрос: когда же в последний раз чистили дымоход?

Как он хотел бы вернуться снова домой, в тот замок Бринэйр, который он оставил двенадцать лет назад. Он хотел бы снова увидеть здесь чистый пол, на котором циновки менялись каждый день. Услышать шаги фермеров, их грубоватые шутки и смех, когда они собирались у дверей большого холла. Снова увидеть милую улыбку Маргарет, которая освещала все вокруг мягким теплом.

Но Маргарет тоже больше нет.

Патрику рассказали, что его отец выгнал всех старых слуг, обвинив их в пособничестве Маргарет. Было нанято несколько новых, необученных. Его сестре, Элизабет, пришлось взять на себя нелегкое бремя хозяйственных забот, не имея ни опыта, ни поддержки отца.

Милая, тихая Элизабет напоминала Патрику серую мышку. Сестре было три года, когда он оставил отчий дом. Вернувшись, он увидел болезненно застенчивую девушку, запуганную отцом. Его брат Алекс, которому недавно исполнилось семнадцать, казался таким же запуганным и робким. Он всячески старался избегать встреч с отцом, если только это было возможно.

И семья, и дом нуждались в заботе и внимании.

Голос отца отвлек Патрика от неприятных мыслей.

— Я спрашивал тебя, где ты был.

— Я ответил тебе. Я хотел побродить по холмам, — сказал Патрик. — Я хотел снова понюхать вереск и подышать воздухом, не отравленным смертью и кровью. Я устал от войны.

Щека отца несколько раз дернулась.

— Я не желаю слышать слюнявые речи. Ты будешь делать то, что должно делать моему наследнику и будущему лэрду. Ганны угоняют наш скот и угрожают сжечь наши фермы. Если они соединятся с Синклером, этот союз будет очень опасен для нас, ты не можешь этого не понимать. А твой долг в том, чтобы защитить наши земли и наших арендаторов.

Лицо Грегора Сазерленда исказила ненависть.

— Ганны! Эти негодяи!

— Я вырос в их доме, — спокойно сказал Патрик. — Я помолвлен с девушкой из этой семьи. И в жилах доброй четверти людей нашего клана течет их кровь. Я не могу воевать с ними.

— Ты будешь делать то, что я тебе прикажу.

Маркиз злобно отвернулся.

— Нет, — твердо ответил Патрик. Между ним и отцом все должно быть ясно. — Я не стану убийцей даже ради тебя.

Отец снова повернулся к нему. Его темно-серые глаза сузились от гнева. Ребенком Патрик не выдерживал этого страшного взгляда, и даже теперь ему стало не по себе.

— Твоя девушка выходит замуж за Синклера. Ты должен понимать, что это значит для нас. Синклеры всегда были нашими смертельными врагами. Нам не избежать войны.

— Нет, — сказал Патрик. — Марсали не будет женой Эдварда Синклера.

— Откуда ты знаешь?

— Я не слепой и не глухой.

— Ты виделся с ней?

Патрик колебался. Он может не соглашаться с отцом, но лгать ему было бы бесчестно.

— Да, — просто сказал он.

Бледные щеки Грегора Сазерленда порозовели от гнева.

— Ты был на земле Ганнов?

— На границе наших земель.

— Значит, эта дочь Ганна была на нашей земле.

— Мы помолвлены. Ни один из нас не согласен разорвать помолвку.

Неожиданно маркиз Бринэйр поднял руку и изо всей силы ударил сына по лицу. Удар заставил Патрика отступить назад, но он ничего не сказал.

— Ты не женишься на дочери Ганна, — отрезал отец. — Я не желаю видеть еще одну шлюху в своем доме.

Патрик молча смотрел на отца, от которого с тех пор, как вернулся, не слышал ни одного ласкового, теплого слова. Даже приветствие при его возвращении было холодным и формальным. Ничего удивительного, что сестра дичится людей, как испуганный зверек, а брат зарылся в книги и мечтает, как он шепотом признался Патрику три дня назад, посвятить себя церкви. Отец превратился в чудовище.

— Если ты собираешься воевать с Ганнами, тебе придется обойтись без меня, — сказал Патрик. — Я не могу отбросить долгие годы дружбы из-за…

— Тогда убирайся из моего дома! — закричал Грегор. — Я лишу тебя наследства! Алекс…

— Алекс сказал мне, что хочет уехать в Эдинбург, учиться.

— Алекс будет делать то, что я ему прикажу.

Это правда, подумал Патрик, чувствуя себя так, словно на его шее затянули петлю. Алекс попытается воевать и неизбежно будет убит. Что тогда случится с Элизабет, которая останется одна с отчаявшимся, обезумевшим стариком? Нет, он не может бросить их на произвол судьбы. Кроме того, если Патрик решился бы уйти из замка, он остался бы без средств к существованию. И ему снова пришлось бы стать наемником, добывать себе пропитание войной.

Он оказался в ловушке. Как и Марсали, когда она узнала, что, если откажется выйти замуж за Синклера, ее место перед алтарем займет Сесили.

— Ну? — спросил отец, в глазах которого горел огонек торжества.

Патрик вспомнил о готовности Марсали пожертвовать собой. Что же придется сделать ему, чтобы спасти брата и сестру? Нарушить клятву? Патрик подумал о Гэвине: может быть, он также оказался в безвыходной ситуации и теперь должен сделать непростой выбор. Ведь они поклялись в вечной дружбе. Господи милосердный, как они могли дойти до того, что сейчас с ними происходит?

Маргарет. Милая, умная Маргарет. Она исчезла два года назад. Может быть, ее уже нет в живых.

— Патрик?

Отец все еще ждал. Ждал его капитуляции.

Он должен выиграть время.

— Надо обучить людей, — сказал Патрик.

— Ганны могут напасть в любую минуту, — настаивал отец.

— Я не поведу в бой людей, о которых ничего не знаю и которые ничего не знают обо мне. Меня не было здесь много лет. Я не могу ожидать, что люди пойдут за мной.

— Ты Сазерленд, — заявил Грегор. — Они обязаны подчиняться тебе.

— Я должен заслужить их доверие, — твердо сказал Патрик.

Отец попытался настоять на своем, но без особого пыла. Наконец он пожал плечами.

Это показалось Патрику самым сильным доказательством того, что отец изменился. Он не помнил, чтобы Грегор Сазерленд когда-нибудь отступал. Два последних года определенно сказались не только на его здоровье, но и на его характере.

— Несколькими днями раньше или позже — это, в конце концов, ничего не меняет, — проворчал отец.

— Мы начнем завтра, — ответил Патрик, собираясь уходить.

Но отец остановил его:

— Алекс будет заниматься вместе с тобой. Я должен был бы обучить его сам. Надеюсь, он бросит свои бредни об университете в Эдинбурге. Маргарет говорила ему…

Отец оборвал фразу.

Патрик не стал продолжать разговор на эту тему, но решил расспросить кого-нибудь из домашних. Наверное, Маргарет поощряла тягу Алекса к знаниям. Да, в его семье было много такого, что ему следовало бы знать.

— А где эти двое, которые приехали с тобой? — неожиданно спросил отец.

Патрик остановился у двери в холл.

— Отправились по своим делам.

— Они вернутся?

— Да.

— Они выглядят храбрыми воинами.

— Они действительно храбрые. Они много раз спасали мне жизнь.

— А ты им, я уверен, — сказал отец. — Они твои должники.

— Никто из них мне ничего не должен, — ответил Патрик. — Скорее я должен им.

— Они будут воевать с тобой?

Патрик улыбнулся. Возможно, Хирам и Руфус станут еще одним орудием в его тактике откладывания нападения на Ганнов. Могут пройти недели, прежде чем они вернутся. Особенно если получат сообщение с просьбой не торопиться.

— Да, они будут воевать со мной вместе, и во всей Шотландии не найдется воинов бесстрашнее и сильнее.

Бескровные губы Грегора Сазерленда растянулись в довольной улыбке. Патрик мог легко прочесть его мысли. Войска клана Ганнов поведет Гэвин, который хотя и обучался воинскому искусству, но никогда не участвовал в настоящих боях. В последние годы небо над их землями было мирным, и, кроме случайных стычек с угонщиками скота, у воина не было возможности проверить себя в деле.

— Ты узнаешь многих из наших людей, — сказал Грегор. — Все они наслышаны о твоих подвигах и готовы идти за тобой.

В бой против друзей? Против родных? Вряд ли. Но ни один из них не посмеет пойти наперекор своему лэрду.

Вот для чего он вернулся домой. Чтобы снова убивать. Убивать не просто шотландцев, а соседей и друзей.

Что ж, немного времени он уже выиграл. Если бы только удалось узнать, что произошло с Маргарет Ганн Сазерленд!

5.

Марсали сидела на подоконнике и смотрела во двор замка, где появились конники: это Гэвин вернулся из очередного рейда. Еще одна безуспешная попытка найти Сесили. Шли дни, но убежище ее сестры так и оставалось нераскрытым. И это придавало Марсали силы и помогало выдерживать заточение.

Вздохнув, девушка отвернулась от окна. Прошло уже две недели с тех пор, как ее заперли в четырех стенах, и ей оставалось единственное занятие: смотреть в окно. Бывали мгновения, когда ее охватывало отчаяние, заточение становилось невыносимым. Но отец и не думал смягчаться. Раньше через день-два он бы уже простил ее. Но не на этот раз. Ей еще повезло, что он в гневе забыл о Тристане и Изольде, иначе не позволил бы взять их с собой.

Марсали погладила зверьков, спящих на ее коленях, свернувшись в клубочки. Жаль, что отец не забыл о Джинни. Ей он строго-настрого запретил заходить в комнату девушки, и Марсали уже две недели не виделась с подругой. И все-таки с помощью Флоры, которая приносила ей еду, Джинни удавалось передавать кое-что съестное в придачу к хлебу и воде, на которые посадил ее отец.

Марсали была благодарна подруге, но у нее не было особого аппетита. Она ела только для того, чтобы не ослабеть: ведь когда слабеет тело, слабеет и воля. Ей было достаточно мельком взглянуть в маленькое зеркало, чтобы заметить, как она исхудала.

Сколько еще она сможет выдержать?

Столько, сколько потребуется, ответила она себе. Обещание Патрика и воспоминание о встрече с ним — вот что давало ей силы.

У двери послышались шаги, затем заскрипел ключ, поворачивающийся в замке. Она никогда не сможет привыкнуть к этому звуку, не так просто смириться с заточением в собственном доме.

Марсали ожидала увидеть Флору, но в дверях появилась Джинни с подносом. С радостным криком девушка вскочила, переложив спящих ласочек на подоконник, и, подбежав к Джинни, закружила ее в объятиях.

— Хватит, хватит, — притворно ворчала Джинни. — Дай мне хотя бы поставить поднос, пока ты все не разбросала по полу.

Марсали заметила, что у подруги красные круги вокруг глаз.

— Ты плакала, — сказала она.

— Ну а чего ты ожидала, если тебя заперли на замок и я не могла даже увидеть тебя.

— О, Джинни, не надо так огорчаться.

Внезапно она встревожилась:

— А почему ты здесь? Отец разрешил тебе прийти? Я не хочу, чтобы ты нарушала его приказ, потому что…

— Не волнуйся, он знает, что я здесь. — Джинни хитро улыбнулась. — У Флоры болят зубы, она стонет и вопит на всю кухню. И лэрд велел мне отнести поднос.

Говоря это, Джинни с жалостью смотрела на бледное лицо и исхудавшую фигурку Марсали.

— Господи, я не могу видеть тебя такой!

— У меня все нормально, — сказала Марсали. — Со мной здесь Тристан и Изольда, и, в конце концов, я же заперта в своей комнате, а не в подземелье замка.

— Пожалуй, — неуверенно согласилась Джинни. — Ладно, лучше садись и поешь.

Марсали равнодушно посмотрела на поднос — как всегда, кувшин воды и полбуханки хлеба. Она вернулась к окну и снова устроилась на подоконнике, рассеянно наблюдая, как Джинни хлопочет, убирая в комнате.

— Гэвин вернулся, — заметила Джинни.

— Знаю, видела.

— Он говорит, что нигде нет никаких следов Сесили.

Марсали промолчала.

— Ты не можешь подсказать ему, где…

— Нет, — ответила Марсали, заметив, что подруга подавила вздох.

— Говорят, что Патрик Сазерленд обучает своих арендаторов, — продолжала Джинни. — И что скоро он нападет на одну из наших деревень.

Марсали отрицательно покачала головой:

— Он этого не сделает.

— Ты уверена в этом, детка?

— Да, — сказала девушка, беря на руки Изольду и рассеянно поглаживая ее.

Но в самом дальнем уголке сознания притаилось сомнение. После двух недель заточения трудно было удерживать всех своих демонов на привязи.

Насколько хорошо она в действительности знала Патрика?

Прошло столько лет. И все эти годы он воевал. Убивал. Несмотря на всю нежность, которую Патрик питал к ней, он должен был стать жестоким, иначе не выжил бы. И, без сомнения, шрамы покрыли не только его тело, но и душу. Кроме того, ведь у него есть обязательства перед своим отцом, как у Гэвина — перед своим.

Марсали старалась гнать такие мысли, не желая, чтобы Джинни заметила ее сомнения. Тристан, сидевший на полу у ее ног, ревниво зацокал и попытался привлечь внимание девушки. С грустной улыбкой Марсали протянула ему руку, зверек проворно вскарабкался к ней на колени и, бесцеремонно отталкивая Изольду, улегся на спину, требуя почесать ему брюшко.

— Я принесла тебе кусок мясного пирога, — бодрым тоном сказала Джинни, пытаясь отвлечь девушку от грустных мыслей.

— Ты не должна этого делать, — мягко укорила ее Марсали. — Если тебя поймают, отец страшно рассердится. Он может прогнать тебя из Эберни, и я останусь совсем одна.

Джинни в ответ только махнула рукой.

— Как ты думаешь, тот высокий парень так и останется с молодым графом?

— Кто? — Марсали нахмурилась и удивленно посмотрела на Джинни. Наконец она догадалась:

— Хирам?

— Значит, вот как его зовут? Это имя подходит такому храброму парню, как он.

Девушка продолжала с удивлением смотреть на старшую подругу. За все годы, что она знала Джинни, та никогда не проявляла никакого интереса к мужчинам. Джинни редко говорила о муже, которого рано потеряла, но Марсали полагала, что подруга все еще горюет о нем. Убирая постель, Джинни продолжила:

— Он показался мне достойным человеком, иначе я никогда бы не доверила ему тебя.

— Он действительно очень достойный человек, — сказала Марсали. — И он, и его друг Руфус. Они были очень добры и очень переживали, что им пришлось нас оглушить.

— Оглушить вас? — Джинни бросила покрывало и резко повернулась к Марсали.

— Они ударили нас по голове, — объяснила Марсали с улыбкой. — Боялись, что кто-то из нас может вскрикнуть. Но сделали это так мягко, как только могли, и очень смущенно извинялись потом.

Джинни продолжала хмуриться. Наконец она решила не думать больше об этом и, понизив голос, спросила:

— Ты говорила с молодым графом?

— Да, — неохотно ответила Марсали.

— Он такой же хорошенький, как раньше?

— Хорошенький? Ну нет, это слово к нему совсем не подходит. Он мужчина во всех отношениях. Но действительно очень красивый. Его лицо теперь пересекает шрам, но почему-то он делает Патрика еще привлекательнее.

Марсали заметила, что Джинни посмотрела на нее понимающе.

— И он позволил тебе вернуться в замок?

— Он не хотел этого. Он хотел на мне жениться. Но это означало бы войну между нашими кланами, а Эдвард Синклер тогда присоединился бы к отцу.

Неожиданно по щекам девушки потекли слезы.

— Господи, детка моя, только не плачь!

Джинни подбежала к девушке и обняла, нежно гладя ее густые шелковистые волосы.

— Отец Патрика никогда не согласится на нашу свадьбу, — сказала Марсали с горечью. — Не согласится после того, что произошло с Маргарет.

Джинни, как могла, старалась утешить свою любимицу.

— Но знаешь, это правда, Джинни, — Марсали отодвинулась, чтобы видеть лицо подруги, — Патрик не поднимет оружие против нашей семьи. Я знаю это.

Джинни молча кивнула, затем вынула из кармана платок и, как в далеком детстве, вытирая слезы Марсали, грубовато сказала:

— Успокойся, слезы еще никому не помогли. Перестань плакать и съешь пирог, который я принесла тебе.

Из другого кармана Джинни достала сверток и выложила пирог на тарелку.

— Съешь это, детка. Тебе нужны силы. Для всех нас.

Продолжая всхлипывать, Марсали кивнула.

— Теперь я должна идти, — сказала Джинни. — Мне кажется, Гэвин скоро зайдет к тебе, чтобы опять попытаться узнать что-нибудь о Сесили. Так что кушай побыстрее.

Марсали смотрела ей вслед, зная, что Джинни права: Гэвин снова и снова пытался выяснить, где Сесили. Интересно, чем он будет угрожать ей на сей раз, думала девушка, и на сердце у нее становилось все тяжелее.

* * *

Патрик встретил Хирама во дворе замка Бринэйр, где проводил обучение арендаторов. Прошло уже две недели с тех пор, как он отправил своих соратников сопровождать Сесили Ганн.

— Девушка в безопасности, — сказал Хирам, соскочив с измученной лошади.

Убирая меч в ножны, Патрик удивленно поднял бровь.

— А где же Руфус?

Хирам отдал вожжи конюху и пожал своими массивными плечами.

— Он решил задержаться на несколько дней, чтобы убедиться, что она хорошо устроена.

Патрик с иронией посмотрел на друга. Любовь Руфуса к женщинам была хорошо известна и вызывала неизменные шутки его друзей.

Хирам понимающе ухмыльнулся в ответ.

— Ее хорошо охраняла сестра Руфуса, не говоря уж обо мне и твоей кузине Энн. Эта Энн Сазерленд носится с девушкой, как кошка со своим котенком. Она осталась с ней.

Хирам еще шире улыбнулся и добавил:

— Руфус ведет себя примерно, не беспокойся, девушке ничего не грозит.

— Представляю, как ему досадно, — пробормотал Патрик, переводя взгляд на своих людей, попарно бьющихся на мечах.

— Нет, он прекрасно все переносит, — ответил Хирам. — Он сказал, что вернется в середине следующей недели.

— Ты готов еще кое-куда съездить?

Теперь удивился Хирам.

— В Эберни? — догадался он.

— Да, — ответил Патрик. — Если ты считаешь, что тебе безопасно там появляться.

— Нет никакой опасности, — уверенно заявил Хирам. — Те Ганны, которые меня видели, были так пьяны, что не узнали бы и собственных жен.

— Тогда поезжай и скажи Марсали, что ее сестра в безопасности, — приказал Патрик. — И выясни, как она там.

Хирам наклонил голову в знак согласия.

— Сделаю.

Проследив за взглядом Патрика, внимательно наблюдающего за своими тренирующимися воинами, он спросил:

— Ты что-то планируешь?

— Тянуть время, — честно признался Патрик. — Пока не смогу разобраться во всем этом деле.

Хирам тихо заметил:

— Ты не сможешь долго водить его за нос.

— Я знаю.

Патрик не удивился, что друг так быстро и так точно разобрался в характере маркиза Бринэйра. Патрик немного помолчал, продолжая следить за учебным боем. «Они уже кое-чему научились», — отметил он с удовлетворением. Затем покачал головой.

— Когда будешь в Эберни, постарайся разузнать о Маргарет все, что сможешь.

— На это может потребоваться несколько дней.

Патрик заметил радостный блеск в глазах друга.

— Похоже, это тебя совсем не огорчает.

Хирам смущенно пожал плечами.

— Там есть одна красотка…

— Хирам! — воскликнул Патрик, даже не пытаясь скрыть своего изумления. — Только не ты!

Его друг выглядел настолько обескураженным, что Патрик невольно хмыкнул. Робость Хирама с женщинами была так же известна, как и бесконечные победы Руфуса.

— И кто же она? — спросил Патрик, с опаской ожидая ответа.

Еще одно проникновение на территорию Ганнов таило в себе смертельную опасность.

— Это Джинни, — пробормотал Хирам, немного покраснев, и упрямо добавил:

— Она замечательная женщина.

— Это так, — согласился Патрик. — Но будь осторожен. Я не хочу потерять тебя и не хочу, чтобы Марсали потеряла Джинни. Они всегда были очень близки.

Хирам переступил с ноги на ногу.

— Не беспокойся, ничего со мной не случится. Я не допущу, чтобы один только Руфус прикрывал твою спину.

Патрик не сдержал улыбку. Между Руфусом и Хирамом, которые были добрыми друзьями, всегда существовало острое соперничество — кто из них ближе и нужнее Патрику.

— Оставайся сегодня у нас на ужин. Отец спрашивал о тебе. Я сказал ему, что вы с Руфусом отправились навестить друзей на юге.

— Ну, все так и было, — ответил Хирам. — А твои брат и сестра, как они?

Патрик вздохнул. Он не раз за это время пытался найти общий язык с Алексом и помочь сестре привести Бринэйр в приличный вид. Но Алекс избегал его, а Элизабет оказалась в тяжелом положении, потому что отец отказался снова взять в замок старых слуг и не заботился о том, чтобы обучить новых.

— Алекс, как и раньше, зарывается носом в книги, а Элизабет дичится меня, — честно ответил он Хираму. — Было бы хорошо, если бы ей оказывали уважение, но отец обращается с ней пренебрежительно, критикует все, что она делает, и постоянно унижает ее. Мне кажется, она вообще боится пошевелиться лишний раз, только бы не раздражать его.

— А что другие Сазерленды думают о войне с Ганнами?

— Они сделают то, что прикажет отец. Если только мне не удастся заслужить их уважение. Тогда я, возможно, смогу убедить их выполнять мои приказы.

Хирам снова взглянул на тренирующихся воинов.

— Но как же ты завоюешь авторитет, если не поведешь их в бой на врагов отца?

Патрик похлопал друга по плечу.

— Это, приятель, как раз та загадка, которую я должен разгадать. Но у меня есть кое-какие мысли. Без хитрости тут не обойтись.

Хирам сдвинул брови.

— Смотри не перехитри сам себя.

— У меня есть ты и Руфус, чтобы удерживать меня в границах здравого смысла, — ответил Патрик с улыбкой. Но Хирам не поддержал его шутливый тон.

— Ты играешь в опасную игру, — сердито сказал он. — Одна ошибка может погубить и тебя, и девушку.

— Я знаю, — тихо ответил Патрик. — Я это слишком хорошо знаю.

* * *

Прошли уже несколько недель с того злополучного дня, когда Эдвард Синклер получил позорную отставку от своей бывшей невесты, а он все еще не мог умерить свой гнев. Вышагивая взад-вперед по оружейному залу, он снова и снова переживал унижение, которому его подвергли.

Свидетелями нанесенного ему оскорбления были представители почти всех северных кланов Верхней Шотландии. И подумать только, из-за простого упрямства какой-то девчонки годы упорного труда по разжиганию вражды между Ганнами и Сазерлендами, казалось, пошли прахом.

Ему нужна была Марсали и нужен был этот союз против Сазерлендов, которые уже несколько столетий были врагами его клана. Действуя совместно, Синклеры и Ганны могли бы окружить владения Сазерлендов и отрезать их от помощи других, дружественных им кланов.

И тогда осуществилась бы его самая заветная мечта — он, Эдвард Синклер, смог бы объявить все эти богатые земли своими.

Но больше всего он желал получить девушку. Ее равнодушие к нему только разжигало желание. Он укротит ее, как укрощают строптивых лошадей. Она дорого заплатит за нанесенное ему оскорбление.

Кроме того, ему нужны сыновья, а ни одна из его прежних жен не способна была даже на такое простое дело. Первая умерла от горячки вместе со своей хилой дочерью, а другая оказалась бесплодна. Эдвард много лет искал женщину, которая могла бы занять место его жены. И наконец нашел то, что хотел, — Марсали Ганн.

Пришло время, решил Эдвард, нажать на старика Ганна. Он может заставить дочь подчиниться своему выбору. Если же она не согласится, то не так трудно найти викария, который не станет обращать внимания на слова женщины.

До сих пор Эдвард успешно манипулировал графом Эберни. Он точно поставил на слабость старика к сестре и использовал ситуацию. И теперь знал, куда надо нанести следующий удар. Забота лэрда о своих арендаторах была хорошо известна.

— Горди! — закричал Эдвард. — Пойди сюда.

В комнату вошли двое. Небрежно кивнув одному из вошедших, Эдвард повернулся к Горди, своему самому преданному и непобедимому наемнику, которого ненавидели его собственные люди. Горди ждал, глядя на Синклера холодными пустыми глазами.

— Поведешь моих людей на Эберни, — распорядился Эдвард. — Они наденут пледы Сазерлендов. Жгите дома, захватите как можно больше скота. Но смотри, будьте осторожны. Я не хочу, чтобы кого-нибудь из наших захватили в плен. Это должно выглядеть как рейд Сазерлендов.

— Понятно, — буркнул Горди.

Эдвард удовлетворенно кивнул. Уже далеко не первый раз Горди и его люди скрывались под пледами Сазерлендов. Две женщины постоянно трудились, окрашивая ткани.

— И пошлите кого-нибудь в Бринэйр, — продолжал Эдвард. — Кого-нибудь, кого Сазерленды не знают. Я хочу найти Сесили Ганн. Я подозреваю, что в ее исчезновении замешаны Сазерленды.

Синклер знал: если Сесили будет в его руках, Марсали согласится выйти за него замуж, чтобы любой ценой спасти сестру.

— Так или иначе, но я заключу союз с Ганнами.

— Я знаю подходящего человека, — сказал Горди. — Он только что присоединился к нам в Нижней Шотландии, воевал там с Кромвелем.

— Ему можно верить?

— Если ты будешь ему платить.

— Проследи за этим. Скажи ему, что, если он выяснит то, что нам нужно, его ждет большое вознаграждение.

Горди кивнул:

— Будет сделано.

— Вы отправитесь сегодня. И пусть Ганны получат хорошую взбучку.

— Женщины?

Эдвард поколебался.

— Нет. Я хочу, чтобы вы провели рейд молниеносно — туда и обратно — и чтобы никто не мог запомнить ваши лица. Раскрасьте их.

В глазах Горди появилось разочарование. Эдвард знал, что Горди, как и многие другие солдаты, считал насилие над женщинами одной из приятных привилегий воина.

— У тебя будут другие возможности, — сказал Эдвард и добавил, сладострастно улыбаясь:

— Говорят, дочь Сазерленда — лакомый кусочек. Если все пойдет, как мы планируем, мы получим Бринэйр со всем его добром.

Солдат, молча стоявший рядом с Горди, выступил вперед.

— Патрик Сазерленд — мой, — сказал он хрипло. Через его горло к левому уху тянулся глубокий шрам, тусклые глаза казались мертвыми.

— Хорошо, — согласился Эдвард. — Он твой. Обещаю тебе.

Человек со шрамом кивнул.

— Я убью всякого, — заявил он, — кто отважится мне помешать.

— Мы оставим его тебе, — подтвердил свое обещание Эдвард. — А теперь давайте обсудим план нападения.

6.

Марсали показалось, что крики и бряцанье оружия ей приснились, но последовавший за этим торопливый топот множества ног по каменному полу окончательно развеял тяжелый послеобеденный сон.

Марсали вскочила с постели, сбросив на пол книгу, которую Джинни ухитрилась передать ей, и подбежала к окну.

Двор был полон арендаторов, и даже на таком расстоянии девушка видела озабоченность и страх на их лицах. Ее сердце тоже наполнилось страхом, когда она различила среди них Гэвина, полностью вооруженного. Она видела, как брат сел на лошадь и во главе большого отряда выехал за ворота. За ним последовал большой отряд.

Но и после их отъезда люди не ушли со двора. Наоборот, они все прибывали и прибывали. Как Марсали хотелось быть среди них, разделить их заботы. Она слышала плач женщин и детей, входивших в ворота замка. Марсали была слишком далеко и не могла различить лица, но ее сердце заныло, когда она услышала стоны и заметила несколько раненых, лежащих на плитах двора.

Господи, война все-таки началась, подумала девушка и взмолилась:

— Боже! Прошу тебя! Сделай так, чтобы не Сазерленды начали войну.

Подбежав к двери, она стучала кулаками в твердое дерево, пока не разбила в кровь костяшки пальцев, но никто ей не ответил.

Заплакав от разочарования, девушка вернулась к окну и попыталась найти в толпе своего кузена Дункана, служившего лейтенантом в отряде Гэвина; у него были ключи от всех комнат замка.

Арендаторы сидели и лежали на плитах двора, хотя ей было не видно, раны или усталость отняли у них силы. Она слышала, как матери пытались унять плачущих детей, но нигде не видела Дункана.

Марсали закусила в отчаянии губу. В такую минуту ее место было среди этих людей. Она должна лечить их, ухаживать за ними, успокаивать и подбадривать их. Никакое наказание отца не могло отнять у нее эту привилегию и обязанность хозяйки замка.

Девушка снова начала стучать в дверь. Наконец послышался скрип ключа.

С радостным нетерпением она ждала, когда откроется дверь, но испуганно отступила, оказавшись лицом к лицу с отцом.

— Сазерленды напали на наших арендаторов около своей границы, — сказал он мрачно. — Четверо наших убито, двенадцать человек ранено. И один ребенок.

— Ты уверен, что это были Сазерленды? — спросила она и тут же пожалела о своем вопросе, увидев ярость, исказившую лицо отца.

— Да, наши люди уверены в этом. Его большие руки дрожали от напряжения, как будто он уже видел, как они сжимаются на горле врага.

— На нападавших были пледы Сазерлендов, а одна из женщин слышала, что кого-то из них назвали Патриком. Будь он проклят! Подумать только, я вырастил этого подлеца и даже собирался…

Дональд оборвал фразу.

— Ты должна была выйти за Синклера, — сказал он. — Тогда этого бы не случилось. Сазерленды не осмелились бы напасть на нас.

Марсали дрожала под его гневным взглядом, но все же отважилась спросить:

— Куда поскакал Гэвин?

— За этими подонками, — ответил отец дрожащим от ярости голосом. — За негодяями, убившими наших людей.

«Я не верю этому!» — мысленно воскликнула Марсали.

Она хотела бы сказать это вслух, но знала, что отец убежден в вине Сазерлендов, и без доказательств она не может переубедить его.

И все же ростки сомнений появились в ее душе. Она не верила, не могла и не хотела верить, что это сделал Патрик. Но что, если войну начал его отец? Здесь она не могла быть уверена.

— Ты нужна там, внизу, — сурово сказал отец. Марсали согласно кивнула.

— Я только возьму в кухне свои травы. А дети?..

— Один ранен, несколько пропало. Сына Быстрого Гарри лошадь зашибла копытом, — сказал Дональд. — Только благодаря божьей милости он не погиб. Я молюсь, чтобы он не потерял ногу.

Лорд Эберни повернулся и, не говоря больше ни слова, направился к лестнице.

Марсали с трудом справилась со своим гневом. Пострадавшему мальчику было всего семь лет. Его отец завоевал себе прозвище Быстрый еще юношей: он выигрывал все гонки, в которых участвовал, и стал скороходом клана. Все думали, что мальчик станет таким же быстрым и последует по стопам отца.

— Отец! — позвала Марсали.

Он остановился на площадке лестницы, но не повернулся к ней.

— А сам Быстрый Гарри? — спросила она. — Что с ним?

— Он пропал, — ответил Дональд, бросив на нее через плечо обвиняющий взгляд. Затем снова отвернулся.

Бремя вины, которое отец возложил на ее плечи, было слишком тяжелым.

«Патрик не виноват в этом», — повторяла про себя Марсали снова и снова.

* * *

Раненые толпились в комнате часовых, где они были защищены от холодного ветра с холмов. В большом очаге, сложенном у дальней стены, пылало яркое пламя.

В комнате было необыкновенно тихо. Несмотря на боль и раны, гордость не позволяла людям — даже детям и женщинам — проявлять слабость. Только бледные лица и пятна крови на чистых тростниковых циновках говорили о мужественно переносимых страданиях.

Марсали принесла с собой корзинку с лечебными травами и материю для перевязок. Она с благодарностью увидела, что Джинни уже спешит к ней с чистой водой для промывания ран.

Характер ран говорил о том, что нападавшие были на лошадях, а пострадавшие от нападения — пешими, так как преобладали резаные раны рук и плеч.

— Помогите сначала маленькому Гарри, — сказал один из раненых.

Марсали посмотрела на него, колеблясь. Но не смогла совладать с собой.

— Вы уверены, что это были Сазерленды? Вы узнали кого-нибудь?

Мужчина поморщился от боли в раненой руке и, помогая себе здоровой рукой, попытался сесть, опираясь спиной о стену.

— Они напали слишком быстро, — ответил он. — Я не смог узнать лица, но узнал их пледы.

— Кто-нибудь из вас знает Патрика Сазерленда?

— Да, — ответила женщина, сидящая рядом с раненным в руку мужчиной. — Я его хорошо знаю. Я не видела Патрика, хотя кто-то говорил, что слышал его имя.

Она посмотрела на Марсали.

— Почему? Почему они так с нами поступили? Ну ладно, угнать скот. Это бывает. Но сжигать наши дома? Убивать нас? Моя двоюродная сестра замужем за Сазерлендом.

Марсали хотелось крикнуть, что Патрик этого не делал, что он никогда не сделал бы ничего подобного. Но могла ли она быть полностью в этом уверена?

С болью в сердце девушка подошла к маленькому Гарри.

— Привет, смельчак, — ласково сказала Марсали, осматривая глубокую кровоточащую рану на левой ноге мальчика.

Лошадиное копыто разорвало мышцу икры, но кто-то уже остановил кровь и перевязал рану. К сожалению, была сломана кость. Тщательно исследуя перелом, Марсали заметила, что зрачки мальчика расширились от боли.

Она почувствовала гнев: каким человеком надо быть, чтобы искалечить ребенка?

Мальчик так сильно закусил губу, что из нее пошла кровь, но не проронил ни звука, пока Марсали промывала рану и зашивала ее. Он только пытался незаметно сморгнуть слезы с ресниц, когда девушка прибинтовывала ногу к деревяшке, которая должна была служить лубком.

Марсали встретилась глазами с тревожным взглядом матери.

— Он сможет ходить? — спросила несчастная женщина.

— Конечно, — ободрила ее Марсали. — Думаю, он сможет бегать, как раньше. А где твой второй сын?

— Остался у моей сестры. А ее муж ушел искать Быстрого Гарри.

Наконец Марсали закончила бинтовать ногу мальчика. Она взяла женщину за руку и попросила:

— Расскажи мне, что произошло. Женщина смущенно покачала головой.

— Они налетели слишком быстро. Упали как снег на голову, невесть откуда. Их было не меньше двадцати, все на лошадях. Погнали скот, подожгли дома. Гарри как раз был в поле, он побежал за ними, но они уже ускакали. С тех пор его никто не видел.

— Отец сказал, что это были Сазерленды.

— Конечно, это были Сазерленды, — с горечью подтвердила женщина. — Я видела их пледы, но не узнала лиц. Они были раскрашены. Может быть, когда Быстрый Гарри вернется…

Ее голос прервался, на глаза навернулись слезы.

Они обе знали, как малы шансы увидеть Быстрого Гарри живым.

Марсали охватило отчаяние. Ей было жаль ребенка, потерявшего отца, женщину, лишившуюся мужа. Ей было жаль Быстрого Гарри, доброго смешливого парня. Она хотела бы, чтобы виновные понесли суровое наказание, кто бы они ни были. В этот момент она понимала гнев своего отца и его ненависть к тем, кто поднял руку на этих простых, ни в чем не повинных людей. Людей, которые находились под его защитой.

Неужели она ошиблась, отказав Эдварду? А доверившись Патрику, совершила еще более страшную ошибку?

Переходя от одного раненого к другому, облегчая их страдания, сама Марсали страдала от сердечной боли едва ли не сильнее, чем ее подопечные от ран, нанесенных мечами. Несмотря на все ее усилия, кровавая братоубийственная война началась. Горькие сетования вокруг казались ей далекими раскатами грома перед грозой. И она ничего не могла сделать, чтобы остановить этот кошмар.

* * *

Что, тысяча чертей, здесь произошло? На дороге, ведущей к замку Эберни, царило необычное оживление. Что-то случилось. Все было не так, как несколько недель тому назад, когда они с Руфусом приезжали в замок. Здесь не видно улыбок и не слышно смеха. Вместо этого Хирам встретил слишком хорошо знакомую картину гнева и страха. Со всех сторон слышались проклятия и призывы к мести. В воздухе витал дух ненависти.

Остановив лошадь у стойла, Хирам спешился. Он был готов к тому, что его могут узнать. На нем был плед его клана, который не поддерживал связей с Сазерлендами, но Хирам понимал, что рост и мощное сложение делают его фигуру запоминающейся. Но скорее всего никто не связывал его с исчезновением Сесили, так как Марсали взяла вину на себя.

Конюхи были слишком заняты, седлая лошадей, поэтому Хирам сам привязал своего коня в стойле, неторопливо обтер усталое животное и задал ему овса, внимательно прислушиваясь к разговорам вокруг.

То, что он узнал, заставило его еще больше уважать невесту своего друга. Оказалось, что она почти месяц выдерживала заточение в своей комнате на хлебе и воде за отказ выйти за Эдварда Синклера и выдать, где находится ее младшая сестра. Ее выпустили, чтобы ухаживать за ранеными. Редкая девушка.

Но Хирам услышал и нечто иное, заставившее кровь закипеть в его жилах. Сазерленды напали на ферму, угнали скот и сожгли дома. Они убили несколько человек и многих ранили, среди раненых есть женщины и даже один ребенок. Отовсюду в Эберни собирались арендаторы, чтобы встать на защиту своих земель и отомстить Сазерлендам.

Рассеянно похлопав коня по крупу, Хирам отправился на поиски Джинни, от души надеясь, что она не заражена общей ненавистью к Сазерлендам и ко всем их людям.

Стараясь не привлекать к себе внимания, насколько это было возможно для такого гиганта, Хирам остановил парнишку, который нес воду в дом, и спросил его, где можно найти Джинни Макдугал.

— Она в замке, ухаживает за ранеными, — ответил мальчик. — Вместе с дочкой лэрда.

— Скажи ей, что кое-кто хочет с ней поговорить.

— А если она спросит кто?

— Скажи, что пришел парень, который в нее влюблен, — ответил Хирам, не задумываясь. Мальчик задумчиво пошмыгал носом.

— Все это зря, — неожиданно подвел он итог. — Джинни не заводит себе ухажеров.

Хирам пожал мощными плечами:

— Может, и зря. Но ты ей скажешь или нет?

— Ладно, но вообще она здорово занята. Эти чертовы Сазерленды…

— Я вижу, седлают коней. Кто-то собирается в путь?

— Ну да. Лорд Гэвин ускакал пару часов назад, и воины клана, те, что прибыли недавно, должны к нему присоединиться.

— Если бы я не провел четыре дня в седле, я сам бы с ними поскакал, — ответил Хирам.

— Если бы я был старше, — начал мальчик, но, вспомнив о своем поручении, закусил губу и поспешил в дом.

Хираму пришлось ждать не меньше часа: все это время он терпеливо подпирал стену у двери, за которой скрылся мальчик. Во дворе разгоралось все больше костров, стража на стенах крепости была удвоена. Хирам наблюдал это оживление, думая о том, в какое положение попадет Патрик, когда узнает новости, но наконец Джинни появилась на пороге.

Она встала, уперев руки в бока, и сурово оглядела двор. Заметив Хирама, Джинни поспешила к нему.

Хирам снял шапку и вежливо поклонился. Хотя его послали, чтобы узнать о Марсали и передать ей новости о сестре, Хирам появился бы в Эберни в любом случае: он очень хотел снова увидеть Джинни.

Но ни ее вид, ни ее обращение не могли бы подбодрить робкого влюбленного.

— Убирайся отсюда, — сказала Джинни. — От тебя одни неприятности.

— Здесь говорят, что на вас напали Сазерленды, — ответил он, понимая, чем вызван ее гнев, — но это не правда.

— На них были пледы Сазерлендов, — упрямо сказала Джинни. — И они называли по имени молодого графа.

— Это был не Патрик, могу тебе поклясться. Он делает все, чтобы удержать отца от нападения, хотя это очень непросто и старый лэрд зол на него.

Джинни недоверчиво посмотрела на Хирама и наконец, сдаваясь, проворчала:

— Ганн обвиняет Грегора Сазерленда в убийстве сестры. Уже не осталось ни одного человека, кто бы этого не слышал.

Хирам переступил с ноги на ногу.

— Патрик послал меня, чтобы узнать, как поживает леди Марсали.

Джинни нахмурилась.

— Она почти ничего не ест. И до смерти беспокоится. Теперь на нее еще больше будут наседать с этим браком. Им нужен Синклер. Ганны не могут одни воевать с Сазерлендами.

— А она не может убежать отсюда?

— Этого она ни за что не сделает, — твердо сказала Джинни. — Даже если могла бы. Она считает, что это может привести к войне.

Хирам озадаченно покачал головой.

— Теперь войны уже не избежать.

— Я поговорю с ней, — сказала Джинни. — Скажу ей, что ты приезжал, но ты не можешь здесь оставаться. Это слишком опасно.

— Говорят, что она заперта в своей комнате?

— Да.

— А у кого ключ?

— У Дункана Ганна. Он главный в доме, подчиняется только старому лэрду и Гэвину.

— А ты могла бы взять у него ключ от комнаты леди Марсали?

Джинни посмотрела на него с раздражением.

— Ты что, спятил? Он носит все ключи с собой. Тот, кто несет Марсали еду, должен просить, чтобы он отпер дверь.

Хирам не стал продолжать расспросы на эту тему: теперь он знал все, что хотел знать. Вернее, все, что хотел знать Патрик.

— Ты должен ехать, пока тебя никто не узнал, — сказала Джинни. — Это опасно для Марсали. И для тебя. Уезжай, пока на ночь не закрыли ворота.

От того, что в ее словах, а главное, в тоне он услышал беспокойство и заботу не только о Марсали, но и о нем самом, Хирам расплылся в улыбке.

— До встречи, любимая, — выпалил он, не думая.

Ее глаза расширились от удивления, но Хирам и сам не ожидал от себя такой откровенности: смущение и застенчивость всегда сковывали его язык в обращении с женщинами, но с Джинни он чувствовал себя так, словно знал ее давным-давно.

Джинни неожиданно смутилась и, молча повернувшись, направилась в дом.

— Патрик хотел, чтобы ты сказала своей леди, что ее сестра в безопасности, в Лоуленде, — поспешно добавил Хирам. — Здорова и счастлива, я сам могу подтвердить.

— Я все передам. А теперь уезжай.

Джинни поспешила в дом. Проводив ее взглядом, Хирам не мешкая пошел к конюшне.

Неторопливо выведя своего коня из стойла, Хирам сел на него и спокойно выехал со двора. Когда он отъехал на достаточное расстояние и его больше не могли видеть с крепостных стен, он пришпорил коня. Патрик с волнением ждал вестей из Эберни. И Хирам спешил, хотя меньше всего хотел бы огорчать друга такими тревожными новостями.

* * *

Хотя прошло уже два дня после нападения, люди Ганнов продолжали стекаться в Эберни.

Патрик поглубже надвинул шляпу на лицо. Надеясь, что его маскировка не подведет, он прошел в ворота с толпой мужчин, женщин и детей, ищущих защиты за стенами крепости. Отросшая борода закрывала почти все лицо, на остальную часть Патрик не пожалел грязи. Краска помогла «поседеть» его волосам. При ходьбе Патрик хромал и тяжело опирался на палку. На нем был плед Макдугалов. Он надеялся, что никто не захочет познакомиться поближе с таким грязным стариком.

Осторожно осмотревшись, Патрик увидел в точности ту картину, которую уже описывал ему Хирам. Толпы людей, кипящие гневом и страхом. При виде этого ему было трудно сохранять невозмутимость. Его сжигала изнутри ненависть к тому, кто затеял все это — кто бы он ни был.

Хирам хотел поехать с Патриком, но молодой граф решил, что присутствие друга только увеличит опасность. Патрик знал замок Эберни очень хорошо, может быть, даже лучше, чем собственный замок. Ему был знаком здесь каждый уголок, каждая щель. Он знал все тайники и все выходы. Он мог ориентироваться здесь гораздо быстрее Хирама, который с трудом согласился исполнить просьбу, а вернее, приказ и ждал, держа наготове трех лошадей, в лесу, около мили отсюда.

Устало перебросив котомку с одного плеча на другое, Патрик похромал по двору. Согнувшись в три погибели, он двигался так, словно каждый шаг давался ему с трудом, хотя на самом деле его котомка совсем не была тяжелой: он нес в ней только две фляги вина, моток веревки и плед. Ничего особенного, по крайней мере на первый взгляд: никто бы не догадался, что в вино одной из фляг добавлено сильное снотворное.

Он должен забрать отсюда Марсали. Хирам сказал, что она сидит взаперти в своей комнате на хлебе и воде, и Патрик считал, что ее свадьба с Эдвардом Синклером только вопрос времени. В Бринэйре он сможет защитить ее, а присутствие Марсали в их замке защитит его клан от нападения Ганнов. Дональд Ганн не станет намеренно подвергать опасности свою дочь.

Патрик не хотел замечать противоречия между двумя своими целями и надеялся, что Марсали поймет его и согласится на этот план.

Неужели она поверила в нападение Сазерлендов? Нет, она не могла в это поверить. Марсали открыла ему свое сердце, он верил, что все его мечты были не напрасны: она достойна его любви. В тот момент, когда Патрик снова увидел ее, он понял, что не сможет от нее отказаться и что их жизни нераздельно связаны.

Поэтому для него было так же невозможно оставить Марсали в заточении, как и перестать дышать. Он увезет ее из Эберни, хочет она этого или нет.

Но лучше бы она захотела.

Патрик знал, что главная проблема в отношениях с Марсали — это ее преданность своему клану. Марсали трудно оставить своих людей в тот момент, когда они особенно нуждаются в ней. И девушка также не захочет оставить отца и брата в этот тяжелый час. Патрик уважал ее убеждения. Но нельзя было пренебрегать и здравым смыслом.

Что ж, он подумает о том, как добиться ее прощения, позже, когда она окажется в безопасности.

Точно так же он пока старался не думать о том, что скажет отец, когда он привезет домой невесту из клана Ганнов. По крайней мере, подумал Патрик, выгнать его отец не сможет. Болезнь не позволит Грегору Сазерленду встать во главе отрядов своего клана, и ему нужен старший сын, испытанный в боях воин.

Патрик прошел в центральный зал и устроился в темном углу, еще глубже надвинув шляпу на глаза. Только Гэвин мог бы узнать его в таком виде: они вместе жили, играли и учились почти восемь лет. Гэвин был его лучшим другом, а теперь считает Патрика своим врагом.

Стемнело, и ворота закрыли. Теперь Патрик оказался в ловушке, если только он не добудет ключи от комнаты Марсали и от решетки водостока, который проходил под замком. А чтобы достать ключи, ему необходимо найти Дункана Ганна.

Патрик прекрасно помнил двоюродного брата Марсали. Мощный, коренастый Дункан был на добрых два десятка лет старше самого Патрика, но он с честью мог скрестить меч с любым из самых сильных воинов. Несмотря на свою доброту, Дункан был опытным военачальником, быстрым и решительным. Его комната находилась около оружейной.

«Да, — с иронией думал Патрик, — надо всего лишь перехитрить охрану, проникнуть в замок, прорваться в комнату Дункана и найти ключи — и сделать все это так, чтобы никто ничего не заподозрил. А потом просто похитить Марсали».

Стук копыт отвлек его от размышлений. Из-под низко надвинутой на брови шляпы Патрик увидел Гэвина и других конников, вернувшихся в крепость через подземный ход. Оставаясь в тени, он наблюдал, как всадники спешивались и ставили лошадей в стойла.

Из их разговоров стало ясно, что они не обнаружили никаких следов ни напавшего на них отряда, ни Быстрого Гарри, однако захватили скот Сазерлендов вместо украденного у них. Патрик с трудом сдержал проклятье. Эта потеря подтолкнет отца к решительным действиям. И чем, черт побери, все это может кончиться?

Наконец последние конники привязали лошадей и прошли в замок, где для них был приготовлен ужин. Патрик надеялся, что усталость и вино сделают свое дело — их сон будет крепким.

Несколько слуг прошли по двору, раздавая еду. Патрик закрыл глаза и притворился спящим. Один из слуг толкнул ногой грязного старика, и Патрику стоило больших усилий остаться неподвижным. Другой пожалел его:

— Оставь старика в покое. Я видел, как он пришел: он едва тащился.

Патрик услышал звук удаляющихся по утоптанной земле шагов.

Шли часы. Голоса становились тише, вместо разговоров слышался храп. Патрик посмотрел на небо: ярко светила луна. Он решил, что время уже за полночь. Костры догорали, тут и там вспыхивали угли, и от их неяркого света вокруг становилось еще темнее.

Патрик осторожно поднялся, опираясь на палку. Двое часовых в пледах Ганнов стояли в дверях замка. Патрик закашлялся, подходя к ним, достал из котомки флягу с вином, в котором не было снотворного, и отпил большой глоток.

Оба часовых немедленно почувствовали сильную жажду.

— Что тебе надо в замке? — спросил один.

Патрик протянул ему флягу, продолжая с надеждой смотреть на дверь.

— Мне бы чего-нибудь поесть, — сказал он как мог более жалобно. — Я думал, может быть, смогу там что-то найти?

— Еду раздавали раньше, — ответил часовой, отпив из фляги и передав ее товарищу.

Патрик потер лоб рукой.

— Наверное, я спал. Я пришел издалека. Мне сказали, что я смогу здесь переночевать.

— Да, — сказал второй часовой, — раньше в Эберни всякий мог найти приют, но сейчас времена переменились.

Его напарник подозрительно посмотрел на Патрика, затем на флягу.

— Хорошее вино.

— Можете оставить его себе. Я только есть хочу.

— Давай пропустим его, — сказал первый часовой. — Ты же знаешь, какое у Джинни доброе сердце, а он, похоже, из Макдугалов.

— Ты Макдугал?

— Да, — подтвердил Патрик.

— А ты знаешь Джинни Макдугал?

— Нет, но я про нее слышал.

Часовые посмотрели друг на друга, затем один из них сказал:

— На кухне точно найдется хлеб. Иди через холл, потом по коридору, кухня слева. Там кто-нибудь тебя накормит.

Патрик слегка поклонился.

— Спасибо вам, добрые люди.

Он поспешил в холл, постукивая своей палкой по неровному каменному полу.

В коридоре никого не было, двустворчатые двери в большой холл закрыты. Это место для него полно воспоминаний. Здесь он когда-то был счастлив. Счастлив, как никогда больше в своей жизни.

Но сейчас нет времени для воспоминаний, нужно действовать, и действовать как можно быстрее. Патрик направился к лестнице, стараясь держаться в тени. Когда он поднялся на второй этаж, сверху послышались шаги и голоса. Патрик кинулся в темный коридор и прижался к стене, стараясь не дышать.

— Отец, ты же не можешь и дальше держать ее взаперти. — Это был голос Гэвина. — Она весь день и весь вечер ухаживала за ранеными. Она им нужна.

— Джинни и другие женщины вполне смогут ее заменить. — Голос лэрда был резким. — Сейчас нам нужен этот брак еще больше, чем когда-либо. Она должна отбросить свои глупые мечты и рассуждать здраво.

— Марсали не верит Эдварду Синклеру, и я тоже не могу сказать, что верю ему, — спокойно возразил отцу Гэвин. — Синклеры никогда не были нашими друзьями. Они никому никогда не помогали, всегда были себе на уме.

— Она не возражала против того, первого брака, который я планировал для нее, — обвиняющим тоном заявил Дональд Ганн.

— Она считала, что Патрик — благородный человек, — терпеливо объяснил Гэвин. — Марсали никогда не нравился Синклер, и она не делала из этого секрета. А ты знаешь, как может быть упряма Марсали.

— Кровь Христова, она меня просто погубит! Как ты думаешь, Гэвин, она все еще мечтает об этом негодяе? Дьявольское семя! Клянусь господом, она сделает, как я хочу, даже если мне придется лишить ее всего, и этих проклятых зверей тоже.

Последовало короткое молчание. Патрик слышал лишь потрескивание пламени свечи. Он еще теснее вжался в стену.

Наконец лэрд снова заговорил. Теперь они были совсем рядом с Патриком, всего в нескольких футах.

— Я думал, ты одобряешь союз с Синклером.

— Я не понимал, насколько сильны чувства Марсали, — сказал Гэвин. — И не знал, что ты пригрозил, будто выдашь за Синклера Сесили, если она не согласится на этот брак.

В голосе Гэвина слышался едва сдерживаемый гнев.

— Сесили ведь еще совсем ребенок! — добавил он с возмущением.

— Многие девушки выходят замуж в ее возрасте, — равнодушно возразил отец. — А Марсали открыто выступила против меня, спрятав сестру. Я поверить не могу, что она решилась на такое.

— Да, она это сделала, — согласился Гэвин, — но она считала, что у нее есть для этого основания.

Дональд разгневался еще больше:

— Ты сам, видно, хочешь, чтобы она вышла за этого сазерлендского щенка! За человека, который нападает на наши земли!

Патрик не слышал ответа Гэвина, так как отец и сын продолжали спускаться и их голоса становились все слабее. Сколько же у него времени до того, как они вернутся в свои комнаты? Патрик мог только надеяться, что Дункан уже спит.

Тихо пройдя по коридору, он нашел нужную дверь и немного постоял, прислушиваясь к звукам внутри. Ничего не услышав, осторожно толкнул дверь и, проскользнув в комнату, так же мягко и осторожно закрыл ее за собой, чтобы свет из коридора не попал внутрь и не выдал его присутствия. Пока глаза привыкали к темноте, вынул кинжал из-за пояса. Он был готов на все, чтобы спасти Марсали.

Наконец он начал различать предметы и увидел на кровати очертания тела спящего Дункана. Оставалось надеяться, что он выпил достаточно и не проснется в неподходящую минуту.

Теперь Патрику хотелось, чтобы в комнате было хоть немного светлее, но пришлось довольствоваться бледным светом луны. Он осмотрелся и заметил на столе странный предмет не правильной формы. Через секунду в его руках оказалась связка ключей. Крепко прижимая ключи, чтобы они не зазвенели, Патрик осторожно двинулся к двери.

С кровати послышался неожиданно громкий храп. Патрик застыл, не осмеливаясь дышать, и не шевелился до тех пор, пока дыхание хозяина комнаты снова не стало ровным. Благодарение господу — если только можно предположить, что господь может покровительствовать воровству. Патрик чуть-чуть приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Никого. Выйдя из комнаты, Патрик осторожно закрыл дверь и остановился у порога.

Уже через час, самое большее через два они с Марсали будут далеко отсюда — вместе. Господи, сделай так, чтобы она согласилась!

Продолжая внимательно прислушиваться, Патрик со всеми предосторожностями поднялся на третий этаж. На площадке он мгновение колебался, затем направился по коридору к комнате Марсали. Только бы она занимала ту же комнату, что и в детстве!

Свечи на стенах коридора чадили и мигали. При их неверном свете Патрик осмотрел связку ключей. Ключей было пять, два из них — особенно массивные. Эти скорее всего от оружейной комнаты или от огромной железной двери, ведущей во внутренний двор. Ключ от комнаты Марсали надо искать среди трех других.

Патрик попробовал первый ключ, вздрогнул от громкого скрипа, который при этом послышался, но дверь не открылась. Второй ключ легко вошел в замок и без усилия повернулся.

Марсали стояла у окна, ее стройная фигурка, казалось, была окутана лунным светом. Она не услышала, как открылась дверь, но повернулась, и Патрик мгновенно понял, что девушка увидела его.

Марсали замерла на мгновение и приоткрыла рот, но, прежде чем она успела вскрикнуть от удивления, Патрик уже оказался рядом с ней и приложил палец к ее губам.

— Тише, — прошептал он и, целуя, заставил молчать.

7.

Марсали узнала Патрика сразу же. Даже борода, щекотавшая ее щеки, не могла ввести девушку в заблуждение. Только его губы могли быть такими нежными, только от его поцелуя так радостно билось сердце.

В первый момент ей захотелось раствориться в его объятиях, забыть о том, что случилось, — об убитых и раненых, о слезах маленького Гарри, — но это наваждение мгновенно рассеялось.

— Патрик! Что ты здесь делаешь? Как ты попал в крепость? Как открыл замок?

Марсали отодвинулась, чтобы взглянуть ему в лицо. Темнота не помешала ей рассмотреть маскировку. Господи, хорошо, что он поцеловал ее, потому что, увидев, она бы его не узнала.

Прижимая палец к губам, Патрик показал ей ключ, которым открыл ее дверь.

Глаза девушки расширились.

— Я взял его в комнате Дункана Ганна, — прошептал он.

Она помертвела.

— Что с ним?

— Он спал. И сейчас спит.

— Ты ничего с ним не сделал?

— Конечно, нет, детка, я его и пальцем не тронул.

Теперь его руки гладили ее лицо.

— А если бы он проснулся и увидел тебя?

— И тогда я бы ничего ему не сделал, — ответил Патрик. — Ты же знаешь, я никогда не причиню зла тем, кто тебе дорог.

Марсали всей душой хотелось верить ему. Но ее соплеменники были уверены, что на них напали именно Сазерленды, и раны, которые она перевязывали весь вечер, должен же был кто-то нанести. А Патрик был так не похож на себя — чужой мужчина ночью в ее комнате, во вражеской крепости.

Они много лет были в разлуке, и она совсем его не знает. Перед ней сейчас стоял воин, который двенадцать лет провел на полях сражений. Может быть, его сердце очерствело и он не может действовать иначе и не замечает горя и слез, которые сеет на своем пути?

Смогла бы она заметить, что Патрик обманывает ее? Или любовь заставит ее поверить во все, во что ей хотелось бы верить?

Понимая ее сомнения, Патрик сказал:

— Я знаю о нападении на ваших фермеров и клянусь тебе всем святым: я не имею к этому никакого отношения.

— А твой отец?

— И мой отец тоже, — твердо ответил Патрик. — Он не смог бы организовать все без меня. Это совершенно точно.

Марсали закусила губу и освободилась из кольца его рук.

— Ты должен идти, — сказала она. — Здесь ты в большой опасности: тебя могут обнаружить в любой момент.

Патрик потянулся к ней, но Марсали отступила еще на шаг.

— Хирам сказал мне, что тебя держат взаперти. Джинни говорила, ты почти ничего не ешь.

— Джинни всегда ворчит, что я мало ем, — ответила Марсали. — И теперь, когда ты убедился, что я вполне здорова, ты должен идти.

Патрик не стал возражать.

— Джинни сказала тебе, что твоя сестра в безопасности? И всем довольна?

— Да, — подтвердила Марсали. — И я очень благодарна тебе за это. Но сейчас тебе…

Патрик подошел ближе, и Марсали не смогла продолжать. Ей некуда было отойти: она уже и так прижималась спиной к стене. Взгляд Патрика околдовывал ее. Слова замерли на ее губах; казалось, она перестала дышать. Его руки нежно гладили лицо девушки.

— Марсали, — тихо прошептал Патрик. — Тебе говорили, что кто-то из нападавших называл мое имя?

Девушка молча кивнула.

Патрик коснулся трогательного завитка за маленьким розовым ушком, и ей показалось, будто легкий ветерок пробежал по ее волосам.

— Марсали, — прошептал Патрик.

Больше он ничего не сказал, но звук его голоса, нежность и надежда, прозвучавшие в нем, нашли путь к ее сердцу. Бессознательно Марсали потянулась к Патрику, погладила по голове, провела пальцами по глубокому шраму.

— Господи! — выдохнул он.

Она снова оказалась в его объятиях, и их губы слились в долгом поцелуе. Казалось, два измученных жаждой путника припали наконец к живительному источнику. Теперь Марсали не отталкивала его. Она растворилась в светлой радости без остатка — без страха, без сомнения, без мучительных мыслей о будущем. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Новые, незнакомые ощущения волновали кровь девушки: каждая жилка ее горела и трепетала. Его поцелуй становился все глубже, сметая все преграды, выросшие между ними. Марсали прижималась к Патрику, впитывала жар его тела. Она понимала только одно: это Патрик и она любит его. Она принадлежит ему. Всегда принадлежала.

Стать его женой, его женщиной — в этом смысл ее жизни, для этого она родилась на свет. Ее сердце билось все чаще, колени подогнулись. Ей хотелось верить, что в мире нет ничего и никого, кроме них двоих, ничего важнее их любви.

Наконец он поднял голову и спрятал лицо в ее волосах. Марсали судорожно вдохнула.

— Скажи мне, что веришь, что я не имею никакого отношения к этому нападению. — В его голосе звучало яростное желание. — Мне нужно услышать это, любовь моя.

— Верю, — выдохнула Марсали. — Я верю, что тебя там не было.

Патрик с облегчением вздохнул, и она почувствовала, что напряжение отпустило его. Помедлив, он поднял голову, чтобы видеть ее лицо.

— Я знаю, тебя не было среди нападавших, — повторила Марсали. — Но многие думают, что ты был.

— А Гэвин?

— И Гэвин, — подтвердила Марсали. Патрик нахмурился.

— Марсали, я клянусь тебе, я ничего не знал об этом. И я уверен, что никто из Сазерлендов в этом не участвовал.

Марсали немного помолчала, но все же возразила:

— На них были ваши пледы.

Патрик кивнул.

— Ясно одно: кто бы это ни сделал, он хотел, чтобы твой отец решил, будто это Сазерленды. Если на них были наши пледы, это значит, что подготовка началась уже давно. Получить краски не так легко.

— Я знаю, — ответила Марсали. — Но возможно. Ведь женщины Сазерлендов готовят эти краски, значит, их могут сделать и другие.

Девушка снова помолчала, затем наконец решилась высказать свои подозрения:

— Может быть, все это подстроил Эдвард Синклер и его люди?

— Что ж, вполне вероятное предположение, — согласился Патрик, — но нужны доказательства.

— Мой отец полностью теряет способность рассуждать, когда речь идет о вашей семье.

Марсали почувствовала, как напрягся Патрик.

— Именно поэтому я здесь, — сказал он. — Марсали, я хочу, чтобы ты уехала со мной.

Девушка посмотрела на него с удивлением.

— Уехала с тобой? Но я до сих пор не могу понять, как ты сам сюда пробрался.

Патрик слегка отодвинулся, чтобы лучше видеть ее лицо, и отвесил иронический поклон.

— Как ты находишь мой вид? Ты бы смогла меня узнать, если бы заметила во дворе? Разве я не мастер перевоплощения?

— Но я тебя почти не вижу, — мягко возразила Марсали.

— Но запах старого пьяницы ты чувствуешь? Прошу прощения, что превратил твою комнату в кабак.

— Это неважно. О, Патрик, — ее голос прервался, — я так тосковала без тебя.

— Марсали!

Патрик целовал ее щеки, глаза, шептал ей слова, которые заставляли ее плакать от счастья. Когда их губы слились и по ее телу снова разлился сладкий, уже знакомый яд, Марсали почувствовала себя одновременно беспомощной и защищенной. На секунду Патрик заставил ее поверить, что все будет хорошо.

— Марсали, — хрипло сказал Патрик, так же сгорающий от желания, как и она сама, пока еще не понимая, что с ней происходит.

Их сердца бились так близко, прерывистое дыхание толчками поднимало грудь. Она чувствовала, как его мощные напряженные мышцы становились мягкими в ответ на ее ласки.

Господи, как же ей хотелось стать его женой, жить с ним, просыпаться и засыпать рядом, в одной постели, смеяться и плакать вместе. Марсали хотела разделить с ним все, отдать ему всю себя.

Сколько нового вошло в ее жизнь: откуда этот странный голод, слабость и напряжение в каждой клеточке тела, почему она чувствует жар от его прикосновений, что значат эта нежность и жадность его губ?

Когда Патрик с трудом оторвался от нее, Марсали была почти без чувств. Она трепетала с головы до пят, а ее дыхание было хриплым и прерывистым.

— Это безумие, — сказал Патрик. — Кто-нибудь может зайти к тебе, чтобы проверить, что ты тут делаешь?

Марсали покачала головой:

— Нет, вряд ли. Они были здесь… раньше.

— Они все еще хотят, чтобы ты вышла за Синклера?

— Да, отец хочет, но я не соглашаюсь. Теперь, когда Сесили в безопасности…

Марсали оборвала фразу. Мысль о сестре взволновала ее, заставила забыть обо всем остальном. Она схватила Патрика за руку.

— Патрик, скажи мне правду, ты уверен, что она в безопасности?

— Да, — мягко ответил он, доставая что-то из споррана. — Она передала тебе вот это. Сесили сказала, ты знаешь, что это значит.

Марсали взяла в руки цветок и рассмотрела его при свете луны. Белая роза. Сесили любила белые розы. До того, как уехать с Руфусом, она успела прошептать сестре, что пришлет цветок в знак того, что у нее все хорошо. Красная роза означала бы, что Сесили угрожает опасность.

Марсали улыбнулась, чувствуя, как беспокойство оставляет ее.

— Спасибо, — просто сказала она. Патрик улыбнулся ей в ответ.

— Хирам сказал, что твоя сестра сразу же стала членом семьи. А Руфус, похоже, сошел с ума. Он решил остаться на несколько дней, чтобы убедиться, что Сесили там удобно.

— Она еще так молода, — задумчиво сказала Марсали.

— Да, совсем ребенок. Но Руфус не позволит себе ничего предосудительного, да и его семья присмотрит за ней. Иначе я бы не отправил туда Сесили.

— Я никогда не смогу выразить, как я тебе благодарна.

— Что ты, любовь моя, не стоит об этом говорить.

Патрик нежно поцеловал девушку в лоб.

— Я хотел бы спасти тебя от чудовища, но вместо этого могу только увезти тебя.

— Нет, — спокойно, но твердо ответила Марсали. — Я не могу уехать. От этого будет только хуже.

— Хуже быть уже не может, — возразил Патрик. — Но если ты станешь нашей заложницей, твой отец не будет совершать набеги на наши земли. Это даст мне время, чтобы найти настоящих грабителей — и того, кто стоит за ними.

— Заложницей?

Марсали на секунду застыла в его руках, затем начала инстинктивно высвобождаться из его объятий. Патрик удержал ее за руку.

— Марсали, я не собираюсь использовать тебя против твоего отца. Но я не могу перенести, что он держит тебя под замком. Я не уйду отсюда без тебя.

— А если я не пойду?

Как бы Марсали ни любила Патрика, она не готова была смириться с тем, чтобы он распоряжался ею как своей собственностью. Никому и никогда она этого больше не позволит.

— Марсали, — начал он.

— Скажи мне, Патрик, — перебила его Марсали, — что ты сделаешь, если я откажусь?

Девушка не заметила, что враждебность, прозвучавшая в ее голосе, подействовала на зверьков, которые до этого мирно дремали на подоконнике. Зарычав, один из них бросился на Патрика и укусил его за ногу.

От удивления Патрик довольно громко вскрикнул. Он сбросил ласку со своей ноги, но из ранки уже потекла кровь.

— Черт бы его побрал!

— Изольда! — укоризненно сказала Марсали, беря ласочку на руки и одновременно успокаивая ее друга, тоже приготовившегося к нападению на Патрика.

— Так это была дама? — с иронией спросил он, рассматривая ранку.

Марсали кивнула, прижимаясь щекой к Изольде и шепча что-то едва слышное ей на ухо. Разве она могла сердиться за то, что ласка бросилась на ее защиту?

— Я должен был сам догадаться, — насмешливо сказал Патрик.

Марсали обрадовалась: раз он мог шутить, значит, не сердился, но не поняла его шутки.

— Почему ты должен был догадаться?

— Ну так, кое-что слышал о женщинах, — усмехнулся Патрик.

Здравый смысл подсказывал ей, что в течение этих лет, которые они провели в разлуке, в его жизни были другие женщины, но ее сердце не могло с этим смириться.

— Я лучше положу их в корзину, — сухо сказала Марсали.

Патрик мудро молчал, пока девушка укладывала Тристана и Изольду в круглую плетеную корзинку, служившую им домом, когда Марсали уходила из комнаты.

Когда она закончила, Патрик обнял ее и спросил:

— На чем мы остановились?

— Ты собирался рассказать мне о женщинах, которые кусаются.

Он смущенно кашлянул.

— Я совсем не об этом хотел поговорить с тобой. И я не много знаю о женщинах, которые… кусаются.

— Почему же? Это неприятно? — спросила Марсали.

Патрик погладил ее по щеке, и девушке пришло в голову, что точно так же она только что успокаивала Изольду. Это сравнение не понравилось Марсали. Но когда она попыталась отодвинуться, Патрик удержал ее.

— Марсали, моя любимая, — прошептал он, — ты стала такой красивой. И такой самоотверженной. Ты рискуешь своим счастьем, может быть, даже жизнью, ради семьи.

Патрик поцеловал ее волосы и добавил грустным, почти обиженным тоном:

— Но почему ты не хочешь убежать со мной? Неужели ты мне не доверяешь?

— Дело вовсе не в доверии, — ответила Марсали, не поддаваясь желанию сделать все, о чем бы он ни попросил. — И вообще, мы все равно не сможем выбраться из замка.

— Я знаю, как это сделать.

Конечно, он знает, подумала Марсали. Ведь им с Гэвином разрешали играть всюду: в погребах и подземельях, а ее жалобы на то, что мальчикам можно все, а ей — ничего, никто не хотел и слушать.

— Марсали, о чем ты задумалась?

— Патрик, неужели ты не понимаешь, что сделают отец и брат, если я убегу с тобой?

— Я понимаю, — неохотно сказал он. — Поэтому они должны думать, что я тебя похитил — по крайней мере, какое-то время. Тогда они не будут сердиться на тебя. Конечно, они еще больше будут настроены против моего клана, но не смогут отомстить, пока ты находишься у нас. И самое главное, это поможет выиграть время, чтобы найти выход и остановить войну.

Выход. Это казалось невозможным. Но его слова звучали так убедительно. Когда Патрик обнимал ее, Марсали готова была поверить во что угодно, даже в невозможное.

— А что скажет твой отец? — спросила она с дрожью в голосе.

Лицо Патрика помрачнело. Таким она его еще не видела. Его зеленые глаза стали холодными, как два изумруда. Холодными и далекими. Марсали стало страшно. Сейчас можно было поверить, что он способен на убийство или на жестокий набег.

— Я нужен отцу, — ответил он бесстрастным тоном. — Он должен будет смириться с моим решением.

Может быть, это и правда, подумала Марсали, но, представив себе резкого и властного мужа своей тети Маргарет, его жесткий непреклонный тон, когда он заявил Дональду Ганну, что требует развода, с трудом могла поверить, что старый маркиз Бринэйр подчинится чужой воле.

Руки Патрика еще крепче обняли ее.

— Марсали, ты должна мне поверить. Пойдем со мной, пока еще не поздно. Пусть все думают, что я захватил тебя в заложницы, но мы сможем пожениться. Мы будем жить вместе, любимая, ты станешь моей женой на самом деле, как давно уже стала в моем сердце.

Стать его женой. Как прекрасно звучали эти слова. И как сильно ей хотелось сказать «да». Но какова будет цена?

Пытаясь собраться с мыслями, Марсали освободилась из объятий Патрика и повернулась к окну. По многолетней привычке она отыскала в небе свою звезду. Звезду, которую он когда-то ей подарил.

Что произойдет, если она убежит с Патриком? Какие страшные беды навлечет она на всех? Нет, Патрик не прав. Ее отец придет в ярость и решит, что его долг начать войну ради спасения своей чести. А если Патрик объявит ее в Бринэйре своей невестой, Грегор Сазерленд лишит его наследства. Будет ли Патрик любить ее, если лишится всего, положенного ему по праву рождения?

А что будет делать Гэвин? Если он бросится ее освобождать, сможет ли Патрик сдержать свое обещание не причинять вреда никому из ее близких? Или ему придется, защищая себя, вступить в бой с ее братом, своим другом? Последняя мысль заставила ее похолодеть.

— Почему ты не отвечаешь, Марсали? Скажи, что ты согласна, — с надеждой спросил Патрик.

Марсали повернулась и посмотрела ему в лицо: теперь оно выражало только любовь и бесконечную нежность.

Два человека в одном, подумала Марсали. Один родной, знакомый, другой совеем чужой. Одному из них она верила больше, чем себе. Другого боялась.

— Хочешь, я сдамся твоим родным, — спокойно предложил Патрик. — Может быть, тогда твой отец получит нужное ему преимущество и выпустит тебя на свободу.

— Нет! — испуганно вскрикнула Марсали. — Отец убьет тебя.

— Я не могу поверить, что он это сделает.

— Ты даже не представляешь, как он переменился. Он считает, что твой отец предал его. И чувствует себя виноватым в судьбе Маргарет, ведь он так мечтал об этом браке. Сейчас отец стал совсем другим человеком, он совершенно не похож на себя прежнего.

Патрик долго смотрел ей в глаза.

Наконец тяжело вздохнул и сказал:

— Значит, я не могу остаться, а ты отказываешься уйти со мной.

Лучше бы она умерла: все ее надежды и мечты рушились на ее глазах, и она ничего не могла сделать.

— Патрик, — сказала Марсали, — мы никогда не сможем быть вместе. Мы не сможем быть счастливы, если в результате наши земли будут залиты кровью.

— Я не допущу этого.

— Ты не сможешь это остановить. Война уже началась.

Девушка проглотила комок и скрепя сердце, изо всех сил стараясь сдержать слезы, твердо добавила:

— Ты должен уйти. Один.

Патрик продолжал смотреть ей в глаза, но его лицо стало непроницаемым.

— Ну что ж, — сказал он со вздохом. — Давай выпьем на прощание вина, и я уйду.

Марсали удивилась, не ожидая, что он согласится так быстро. Ей казалось, что он будет настаивать.

— Я бы рада, — сказала девушка, — но мне нечем тебя угостить. Тебе же говорили, что отец держит меня на хлебе и воде.

— Зато у меня есть кое-что, — сказал он, пытаясь улыбнуться.

Патрик порылся в своей котомке и достал флягу с вином.

Марсали вздохнула. Ей так хотелось продлить эти последние минуты перед неизбежной, а возможно, и вечной разлукой.

— Я зажгу свечу, — предложила девушка.

— Не надо, так будет лучше.

Облака закрыли луну, и комната погрузилась во мрак, но Марсали чувствовала, как Патрик подошел к столу, поискал чашку, затем услышала, как полилось вино.

Вот он опять рядом. Патрик протянул Марсали чашку, и она с благодарностью отпила несколько глотков, надеясь обрести силы, которые помогут ей продержаться до конца.

Девушка передала чашку Патрику и повернулась к окну. Он быстро поднес чашку к губам, затем снова вернул ее Марсали.

Вино было необыкновенно вкусным, но, может быть, ей только так казалось из-за торжественности этих минут.

Марсали протянула чашку Патрику, но он отказался взять ее со словами:

— Мне предстоит сегодня еще долгий путь, любимая. А тебе нужно отдохнуть.

Мысль о том, что он сейчас уйдет, об опасностях, которые ожидали его на этом пути, заставила ее вздрогнуть. Марсали не хотелось думать об этом. Сейчас он здесь, рядом с ней. И они оба в безопасности. Рядом с ним мир становится прекрасным.

Но она так устала. Очень, очень устала.

Марсали приложила руку ко лбу: у нее внезапно закружилась голова. Девушка удивленно взглянула на Патрика.

— Что со мной? — спросила она.

И почувствовала, что падает. Его сильные руки подхватили ее, и издалека до Марсали донеслись печальные слова:

— Любимая, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить?

8.

Патрик осторожно положил Марсали на постель, мысленно молясь, чтобы его обман не заставил девушку возненавидеть его.

— Патрик? — Ее голос был совсем тихим.

— Все в порядке, любимая. — Он сел рядом и взял ее за руку. — Я здесь, с тобой.

— Мне… нехорошо…

Патрик наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Прости меня, — снова сказал он.

Но Марсали уже не слышала его. Она спала.

Патрик немного посидел, прислушиваясь к ровному дыханию девушки. Затем подошел к окну. Луна, еще недавно освещавшая небосвод, скрылась за плотным занавесом облаков. Как кстати. Ему нужна темнота. А еще лучше — дождь. Или благословенный горный туман.

В этот момент его внимание привлекла возня в корзинке с ласками. Патрик намочил в вине кусочек хлеба и осторожно просунул внутрь сквозь прутья, избегая острых зубов. Волнуясь, он наблюдал за зверьками. Но, к его облегчению, они обнюхали хлеб и принялись за еду.

Патрик собирался взять Тристана и Изольду с собой: он не хотел лишать Марсали всего, что она любит. Но шумные зверьки могли выдать беглецов, поэтому Патрик решил их усыпить.

«Марсали никогда не простит мне этого», — подумал он в очередной раз, ожидая, пока девушка и ее любимцы покрепче заснут.

Когда Патрик убедился, что снотворное подействовало, он открыл корзинку и увидел, что Тристан и Изольда образовали один пушистый комок. Комок тихо посапывал. Патрик осторожно положил ласок в спорран, затем вернулся к постели.

Марсали казалась маленькой и беззащитной. Это не помешало Дональду Ганну использовать ее как оружие против клана Сазерлендов. Синклер хотел сделать то же самое. А сейчас сам Патрик, который должен был защищать ее от всего мира, поступает точно так же.

Патрик колебался. Еще можно было отступить, уйти без нее. Марсали проснется утром, не до конца понимая, что произошло, но ей не будет причинено никакого вреда.

Патрик наклонился и погладил ее по волосам.

А что, если завтра отец насильно поставит ее перед алтарем рядом с Эдвардом Синклером и равнодушный викарий обвенчает их, не обращая внимания на слова женщины?

Мысль о том, что Синклер может прикоснуться к этой хрупкой и нежной девушке, отмела прочь все сомнения и побудила Патрика к действию.

К дьяволу все колебания, и будь что будет!

Есть только один выход, а все переживания и муки совести следовало отложить на потом, когда Марсали окажется в безопасности.

Патрик быстро заплел волосы девушки в толстую косу и занялся ее одеждой. Конечно, ее платье не годилось для такой холодной ночи. Чертыхаясь, он нашел одежду потеплее и переодел в нее Марсали.

Наконец все было готово. Патрик подошел к двери и прислушался. Тишина. Он вернулся к девушке, поднял ее, вскинул к себе на плечо, проверил ключи на поясе и осторожно отправился в путь. Бесшумно пройдя по коридору, спустился по лестнице. Когда Патрик попал на нижний этаж, оказалось, что там почти совсем темно: свечи на стенах уже догорели, а в окна не попадало ни единого лучика лунного света.

Патрику пришлось немного подождать, чтобы глаза привыкли к темноте, и положиться на память и инстинкт. Он мысленно воссоздал путь, по которому собирался двигаться: нужно было пройти вдоль задней стены крепости к лестнице, которая вела вниз, в погреба. Отсюда начинались три коридора.

Один шел к лестнице в подземную тюрьму, другой — к винному погребу, а третий, проходящий как раз под кухней, — к огромному водостоку, по которому дождевая вода и кухонные помои стекали в ров, окружающий замок. Именно этот третий коридор и был ему нужен.

Медленно продвигаясь в темноте, Патрик тщательно оберегал свою драгоценную ношу. Правда, у кухни все-таки поскользнулся, наступив на качающийся камень, и замер, ожидая реакции на поднятый шум. Но все было тихо, и Патрик продолжил спуск в подвалы, стараясь ступать еще осторожнее.

Оказавшись под кухней, он остановился. Здесь часть комнаты занимал круглый колодец и была устроена система подъема воды на все этажи замка. Слева находилась труба, жидкость из которой текла в сток, куда попадала также вода из других закрытых решетками люков во дворе замка.

В дождевую воду попадали и нечистоты, но выбирать было не из чего: дорога через грязный водосток была безопаснее, чем путь через парадные ворота.

Изучая подземный ход, Патрик вздохнул. Ему предстоял нелегкий путь со спящей женщиной на плече и маленькими зверьками в сумке, которые сильно ограничивали его движения: следовало заботиться о том, чтобы не раздавить их.

Патрик положил Марсали на пол и занялся тяжелой решеткой, закрывающей выход. Несмотря на сильный нажим, решетка не поддавалась. Должно быть, никто не снимал ее с тех пор, как они с Гэвином лазили здесь двенадцать лет назад. Нельзя полагаться на непроверенный путь, особенно если от этого зависит не только твоя жизнь, напомнил себе Патрик. Но отступать слишком поздно. Он не ожидал, что его подведет ржавая решетка.

Упираясь ногами в стену, Патрик потянул изо всех сил. После нескольких попыток он почувствовал, что решетка начала поддаваться. Еще один рывок — и путь свободен.

Патрик отложил в сторону решетку, взвалил на спину спящую Марсали и спустился в подземный ход.

Сначала ему показалось, что арочный свод стал ниже: Патрику пришлось согнуться вдвое, чтобы протиснуться в него. Но чему же удивляться — ведь он легко проходил здесь ребенком, а теперь стал взрослым мужчиной. С тяжелой ношей на плечах преодолеть подземный ход можно было только на коленях.

Одежда Патрика очень скоро промокла, спорран со зверьками пропитался водой. Он хотел уберечь от сырости Марсали, но это оказалось невозможно.

Патрик полз, проклиная свой рост, мощную фигуру, сырость, холод, грязь и все, что только могло прийти в голову. Как можно было принимать эту пытку за приключение? Даже в детстве?

Стараясь не обращать внимания на визг потревоженных крыс, он пядь за пядью пробирался по узкому ходу. Неожиданно, после бесконечного пути в абсолютной темноте, Патрик почувствовал дуновение свежего ветерка и понял, что он находится недалеко от одной из решеток во дворе замка Он начал двигаться еще медленнее и осторожнее, стараясь не выдать своего присутствия каким-нибудь неосторожным звуком. Еще одна решетка. Теперь он должен быть уже недалеко от стены замка.

Сколько может быть времени? Скоро ли рассвет? Каждая минута промедления отнимала надежду на благополучный исход.

Наконец Патрик начал различать слабый туманный свет и понял, что конец пути недалек. Он поспешил к выходу, который тоже загораживала массивная решетка, надеясь, что она не так срослась со стеной за эти годы, как решетка у входа.

Подойдя к цели, Патрик осторожно переложил Марсали к себе на колени и, держа ее одной рукой, другой нащупал ключи. Замок был не виден в темноте. Ему пришлось посадить Марсали в жидкую грязь, прислонив к стене, чтобы вслепую, ощупью открыть выход. Прошло слишком много времени с тех пор, как они с Гэвином играли здесь в Роберта Брюса note 2, и Патрик совершенно не помнил, где искать замок.

Все было покрыто таким толстым слоем грязи и ржавчины, что Патрик нашел замок только благодаря счастливой случайности. Как можно лучше отчистив его, Патрик попробовал первый из больших ключей. Он не вошел в скважину даже на полдюйма. Второй ключ могучим усилием удалось загнать внутрь, он повернулся с громким скрежетом, и этот звук показался Патрику райской музыкой.

Он поблагодарил господа и открыл освобожденный от замка засов. Но когда решетка не пошевелилась под его нажимом, Патрик подумал, что, возможно, поспешил с благодарностью: они с Марсали по-прежнему оставались в ловушке.

Отблески лунного света на мутной воде рва подсказали ему, что ветер развеял облака и полная луна вновь освещает все вокруг. Патрик продолжал с тревогой прислушиваться, ожидая услышать сигнал тревоги или просто громкие голоса, но не было слышно ничего, кроме его собственного тяжелого дыхания.

Патрик отошел, чтобы посмотреть, как там Марсали. Казалось, все было в порядке, она ровно дышала во сне, но ее руки показались ему слишком холодными. Ворочая тяжелую решетку, Патрик не замечал холода: пот градом катился по его лицу. Но нужно было как можно скорее вынести отсюда Марсали и согреть ее. Если он не сможет открыть решетку, придется отнести ее обратно в комнату и позвать кого-нибудь на помощь.

Глубоко вздохнув, Патрик снова ухватился за решетку и потянул ее так, что скоро каждая мышца его тела начала дрожать от напряжения. Решетка не поддавалась. Еще немного… Но нет, больше тянуть невозможно: в глазах потемнело, все тело мучительно ноет. И в то мгновение, когда он уже готов был отступить, решетка неожиданно поддалась, и он упал на спину в мутную воду, не разжав пальцев.

Быстро отложив решетку в сторону, он прополз к выходу, ожидая услышать крики часовых на крепостной стене.

Но тишину ночи нарушал только шум ветра.

Патрик в который раз поблагодарил господа: ветер относил все звуки из подземного хода прочь от замка, и никто ничего не слышал.

Облака частично скрывали луну, но воздух был влажным, и можно было надеяться, что к рассвету поднимется туман. Как только Патрик решил, что не может ждать, пока луна скроется совсем, облака, как по заказу, полностью закрыли ее.

Патрик поспешил за Марсали.

С девушкой на руках он спустился по ступенькам в ров. Граф Эберни считал, что стены служат его крепости достаточно мощной защитой, и не заботился об углублении рва вокруг нее. За последние двадцать лет ров обмелел, вода скопилась в более глубокой части, а с задней стороны, где сейчас и находился Патрик со своей драгоценной ношей на руках, превратился в неглубокое болотце.

Прижимая Марсали к груди, Патрик спрыгнул в воду. Послышался всплеск, и он замер, ожидая сигнала тревоги, но часовые снова ничего не услышали.

Поняв, что худшие его опасения не оправдались, он начал переходить ров. Воды в нем было не больше чем по колено, но из-за скользкого дна двигаться приходилось очень осторожно.

Тучи по-прежнему закрывали луну, но после полной темноты подземного хода Патрику хватало света. Шаг за шагом, проваливаясь в ил, он упорно шел к другому берегу, бережно прижимая к себе спящую Марсали.

К его радости, пошел мелкий дождик и поднялся долгожданный туман. Идти стало еще труднее, зато можно было не опасаться, что их заметят.

Наконец он пересек ров и, выбравшись из него, оказался на лугу. Нельзя было терять ни минуты. Патрик снова перекинул Марсали через плечо и побежал так быстро, как только мог.

До леса, в котором их ждал с лошадьми Хирам, оставалась целая миля, и с божьей помощью ее надо было преодолеть до рассвета.

* * *

Грегор Сазерленд, маркиз Бринэйр, вождь клана Сазерлендов, гневно смотрел на своего младшего сына.

— Где, черт подери, носит твоего брата?

Грегор заметил, как побледнел Алекс. Он смотрел на сына, даже не пытаясь скрыть презрения. Почему ему так не везет? Неверная жена. Из двух сыновей один — непокорный, другой — просто трус. А дочь! Ничтожество! Она не ходит по замку, как хозяйка, а крадется вдоль стен, словно дух, потерявший дорогу в ад.

— Ну, я жду, где он?

Алекс переступил с ноги на ногу.

— Он не сказал мне, куда едет.

Грегор попытался встать с кресла.

Все суставы распухли, и каждое движение причиняло ему невыносимую боль. Любая перемена погоды приводила к обострению болезни. Чтобы сесть на лошадь, Грегору требовалась помощь нескольких слуг, а это вызывало у него такое сильное раздражение, что без крайней необходимости он никуда не ездил.

Грегор знал, что никогда не был сдержанным человеком, а события двух последних лет только усилили его природную раздражительность. Страх, который он заметил в глазах Алекса, вызвал в нем одновременно досаду и ярость.

Грегор никогда не умел находить подход к людям. Он не был душевно близок ни с первой женой, которую любил, ни со второй, которая была слишком строптива и все делала ему наперекор. И даже с третьей женой, с Маргарет, доброй и чуткой женщиной, любовь к которой стала для него наказанием божьим. Он не нашел общего языка с детьми, которых, может быть, и любил бы, если бы знал как. Его собственный отец считал любовь слабостью, а прощение — грехом. Нужно ненавидеть врагов и подозревать друзей. «Нападай, пока не напали на тебя», — любил говорить он.

Когда Грегор был молод, он не соглашался с отцом. Он называл Дональда Ганна, графа Эберни, своим другом. Они вместе охотились и вместе воевали. Грегор видел, что в семье Дональда все любят друг друга, и завидовал ему. Он с удовольствием отправил своего старшего сына на воспитание в Эберни.

Непонятно, как возникло его увлечение Маргарет Ганн. Как он мог это допустить? После потери первой жены, которая умерла в родах, Грегор поклялся себе, что больше никогда никого не полюбит. Слишком тяжела была его потеря. Любовь, решил он, причиняет боль. И вообще это глупо и сентиментально. Долг и преданность клану — только это должно волновать настоящего мужчину.

Грегор взял в жены Маргарет, чтобы укрепить союз, важный для его клана. Но она как-то незаметно растопила лед, заморозивший его сердце. Маргарет заставила Грегора полюбить себя, но силу своей любви он смог осознать только тогда, когда жена предала его.

А теперь родные дети предают его вслед за ней. Даже Патрик, который не только оправдал, но и намного превзошел его самые смелые надежды. Слава Патрика как храброго воина и умелого полководца наполняла Грегора гордостью. Но Патрик уехал, оставив гостей, созванных в честь его возвращения. Он сознался, что виделся с этой Марсали Ганн, своей бывшей невестой. А теперь снова уехал. Третий раз в этом месяце. Не сказав ни слова. Без всяких объяснений. И Грегор был уверен, что Алекс покрывает его.

На самом деле умом маркиз Бринэйр понимал, что у него нет оснований для недовольства. С тех пор как Патрик начал обучать его людей, их воинское мастерство заметно возросло. Кроме того, Патрик уже завоевал их уважение. Он настоящий вождь: властный, уверенный, спокойный. В душе Грегор восхищался сыном. Но маркиз Бринэйр не радовался переменам: он чувствовал, что его авторитет снижается, а власть над кланом ускользает из рук, переходит к Патрику.

Проклятые Ганны! Они угнали его скот, распространяют лживые россказни о нем самом. Эти Ганны смеют обвинять его в убийствах и грабежах, а сами угнали его лучшее стадо. А где его старший сын? Слоняется неизвестно где!

Давая выход злобе, Грегор швырнул свой кубок в камин.

— Мне нужен Патрик. И он нужен мне сейчас же, — заявил он Алексу. — Прикажи Дэвиду, чтобы нашел его. Неважно, сколько людей ему для этого потребуется. Я должен вернуть свое стадо.

Алекс с заметным облегчением направился к двери.

— А ты снова начнешь обучаться военному делу, — приказал Грегор. — Ты будешь биться бок о бок со своим братом.

Алекс опустил голову.

Господи, каким неженкой вырос сын. Ни на что не годится, только записывать доходы и расходы. Для этого можно нанять и чужого.

— Слушаюсь, отец, — сказал Алекс и поспешил к выходу.

— Я хочу, чтобы мне доложили сразу же, когда вернется Патрик! — прокричал Грегор ему вслед. — Хотя бы один достойный сын должен быть рядом со мной.

Он заметил, что Алекс вздрогнул, как будто стрела вонзилась ему в спину, и Грегору неожиданно для него самого захотелось взять свои слова обратно. Но гордость не позволила ему это сделать. Грегор в молчании наблюдал, как Алекс понурившись выходит из комнаты и тихо закрывает за собой дверь.

Глядя на эту закрытую дверь, Грегор неожиданно испытал чувство раскаяния. Не надо было так говорить с мальчишкой. Он встал и шагнул к двери, но покачнулся и ударился о стол. Выругавшись, снова сел в кресло, взял кувшин и, не наливая вино в стакан, отхлебнул прямо из кувшина. От вина подагра разыграется еще сильнее, но ему было наплевать. Грегор хотел забыться, отдохнуть от невыносимой пытки одиночеством.

Для этого маркиз Бринэйр знал только два способа: ярость и вино.

* * *

Когда Патрик добрался до места встречи с Хирамом, первые солнечные лучи уже развеяли спасительный туман.

Лошади стояли, привязанные к дереву в чаще леса, в стороне от дороги. Хирама нигде не было видно, но Патрик знал, где его искать. Несмотря на свой огромный рост, Хирам был очень ловок и умел лазить по деревьям, как кот. Правда, ему не всегда удавалось найти ветку, которая бы его выдержала.

Именно так Патрик и Хирам встретились в первый раз. Хирам свалился на него, и в результате они оба чуть не сломали себе шеи. После того как они выяснили, что никто из них не пострадал, а Хирам узнал, что Патрик — его новый командир, Хирам принес свои извинения.

Патрик в ответ только улыбнулся и спросил:

— Как же ты, такой огромный, ухитрился забраться так высоко?

— Ну, знаешь, — объяснил Хирам, — на это у меня ушло чуть больше времени, чем на спуск вниз.

С этого момента Хирам добровольно принял на себя обязанность прикрывать Патрика в бою.

Бегло оглядев густые ветви деревьев, переплетающиеся над головой, Патрик опустил Марсали на траву и встал рядом с ней на колени. Глаза девушки были все еще закрыты, она ровно дышала. Но она казалась такой холодной. Ее била дрожь.

— Хирам! — позвал Патрик.

В ответ послышался треск ломающихся веток и звук падения тяжелого предмета.

— Ты меня не видел?

— Нет, — ответил Патрик. — Ты сидел там, как птичка.

Хирам хмыкнул:

— Врешь.

— Ладно, как очень большая птица.

— Скорее как медведь, — поправил его Хирам, присаживаясь на корточки рядом с Патриком и глядя на Марсали. — Девушка без сознания?

— Она боялась, что, если поедет со мной, будет только хуже для наших кланов и для меня.

— Она рассердится, когда придет в себя.

— Это точно, — тяжело вздохнул Патрик. — Но сейчас для меня важнее другое: ее нужно согреть.

Хирам достал запасной плед, который они захватили с собой для Марсали. Патрик укутал в него девушку и передал ее Хираму. Затем, открыв спорран, он убедился, что оба зверька все еще мирно спят. Марсали никогда не простила бы ему, если бы он причинил вред ее любимцам, как если бы он причинил вред кому-нибудь из ее семьи.

С грустью думая о том, какой трудный путь ему пришлось выбрать и на каком тонком волоске висит его счастье, Патрик сел на коня. Хирам передал ему Марсали, и он усадил девушку в седло перед собой.

Неожиданно у Патрика стало легко на душе. Его любовь, его будущая жена была рядом. Она всегда будет рядом с ним, и они будут счастливы. Осталось убедить в этом Марсали. Но она любит, и она поймет. Нельзя допустить, чтобы два упрямых старика решали их судьбу и распоряжались их будущим.

Ожидая, когда Хирам сядет на коня, Патрик с сожалением смотрел на лошадь, приготовленную для Марсали. Теперь им придется вести ее в поводу. Но не следует тратить силы на сожаления. Что сделано, то сделано.

Патрик пришпорил коня, Хирам поскакал за ним. Ночь кончилась, на востоке занималась заря. Им следовало спешить. Они все еще на земле Ганнов, и им предстоит долгая дорога.

9.

— С ней будут обращаться как с почетной гостьей, — процедил Патрик сквозь стиснутые зубы.

— Я все еще маркиз Бринэйр и вождь своего клана, — ответил отец. — Я сам отведу ей комнату. Я прикажу поместить ее в башне. Она обыкновенная заложница.

— Марсали — высокородная леди. Я обручен с ней. С ней будут обращаться в соответствии с ее положением.

— Ты осмеливаешься указывать мне?

— Нет. Я просто сообщаю, как я буду поступать.

— Здесь я принимаю решения. И все люди этого клана сделают то, что я им прикажу. Патрик тихо, но твердо сказал:

— Ты уверен, отец? Им так же не нравится война с Ганнами, как и мне. Ты действительно хотел бы проверить это?

Лицо Патрика оставалось спокойным, а взгляд — уверенным.

Старый маркиз, сидящий в своем кресле с прямой спинкой, казался сыну чужим, незнакомым человеком. Отец всегда был ему чужим, но сейчас даже его внешность изменилась до неузнаваемости. Немощное тело, седые волосы, мрачный вид и трясущиеся руки — все это делало маркиза совсем другим человеком. Незнакомы Патрику были и гримасы боли, постоянно искажавшие его лицо, и непрерывное пьянство отца. Но больше всего поразила сына его неуверенность. Прежний маркиз Бринэйр отличался железной волей и никогда не уступал своих позиций.

— Отец?

Маркиз отмахнулся от сына, словно обсуждаемое дело его вовсе не интересовало и ему было жаль тратить время на такую ерунду. Но Патрик чувствовал, что это не так: это просто поза, позволяющая отцу сохранить лицо.

— Ладно, — наконец сказал маркиз Бринэйр равнодушным тоном. — Но пусть ее как следует охраняют.

Стараясь не показать, как глубоко его потрясла неожиданно легкая победа, Патрик продолжал:

— Она будет есть вместе с нами, и все будут обращаться с ней вежливо и сердечно. Все, — подчеркнул он.

— Ты собираешься диктовать мне, как себя вести? Отец в бешенстве подскочил в своем кресле, его лицо покраснело от гнева.

— Да, — спокойно ответил Патрик. — Я привез ее сюда, чтобы прекратить бессмысленную вражду и остановить братоубийство, а не для того, чтобы подлить масла в огонь. Ты понимаешь, что Ганны подадут прошение королю и потребуют, чтобы нас объявили вне закона. Я смогу оправдать похищение высокородной леди, только если заявлю, что она моя невеста. Нам не простят захват такой заложницы. Дни, когда такое могло сойти с рук, давно миновали.

Отец нахмурился еще сильнее.

— Они украли наш скот.

— Они считают, что мы украли их скот, сожгли их фермы, убили и ранили людей.

— Ты прекрасно знаешь, что это ложь, они все это выдумали, чтобы объявить нас виновной стороной.

— Нет, отец, ты ошибаешься.

— Черт побери! На чьей ты стороне, Патрик?

— На стороне разума, — ответил Патрик. — В этой истории замешан кто-то еще. Я готов биться об заклад на все, что имею. На Ганнов было совершено жестокое нападение. Я сам видел их раненых.

— А как ты проник в крепость, Патрик?

Отец с любопытством посмотрел на сына, склонив голову набок, как петух, рассматривающий найденное зерно. Жестокие огоньки загорелись в глазах маркиза.

— Ты сможешь провести туда других?

Патрик нахмурился. Отец, как всегда, слышал только то, что хотел услышать.

— Уверен, сейчас Гэвин уже обнаружил мой путь и приказал его заделать, — ответил он сухо.

Отец был разочарован, но в следующее мгновение на его лице отразилась злобная радость.

— Представляю себе их лица, когда они узнали, что ты побывал ночью в их «неприступной» крепости.

— Я не получил удовольствия от того, что перехитрил их, — сказал Патрик искренне. — Дональд Ганн был очень добр ко мне, когда я был ребенком.

— Он подсунул мне в жены эту негодяйку, — заорал отец. — А потом опозорил меня на всю Шотландию.

Патрик переждал, пока вспышка гнева погаснет, залитая вином, и спокойно спросил:

— А что на самом деле произошло, отец? Я не могу поверить, что Маргарет изменила тебе.

Маркиз отвел глаза в сторону.

— У меня были неопровержимые доказательства.

— Но этих доказательств оказалось недостаточно для парламента?

— Оба свидетеля исчезли, но перед тем я сам с ними разговаривал. Я знал, что Маргарет ездила верхом, одна, каждый день. Эти двое сказали, что она встречалась с мужчиной в заброшенной хижине, в северном лесу.

— Они описали тебе этого мужчину?

— Да, но это описание подошло бы многим.

— Это не мог быть Эдвард Синклер?

Отец посмотрел на него с интересом.

— Нет, это был не он. У Синклера светлые волосы, как у немногих в наших краях, а у того, другого, волосы были темными.

— А почему ты поверил этим людям? Что сказала Маргарет? Она подтвердила их слова?

— Нет, — проворчал маркиз. — Но она ничего не отрицала.

Патрик развел руками. Доказательств оказалось еще меньше, чем он ожидал.

— И после этого Маргарет исчезла… А она не оставила никакой записки? — спросил он. Отец отрицательно покачал головой.

— Очень странно, что она не вернулась в Эберни, не правда ли? Они с братом были очень близки.

— Она утопилась, — сказал маркиз. — Тут нет никакой загадки. Она была опозорена, независимо от того, что решил парламент. Ей не было места ни в одном честном шотландском доме.

«Но Маргарет не могла совершить самоубийство», — подумал Патрик. Ни один убежденный католик не совершил бы смертный грех даже для того, чтобы избежать бесчестья.

— А два твоих свидетеля, — продолжал расспрашивать отца Патрик, — это были наши люди?

— Наемники, — неохотно признался отец. — Синклер угрожал нам, и я нанял их.

— Синклер всю жизнь пытается поссорить нас с Ганнами, — сказал Патрик. — Что, если это его рук дело? Ты можешь придумать лучший повод для ссоры между вами, чем сделать так, чтобы ты поверил, будто твоя жена — сестра Дональда Ганна — изменила тебе?

— Но она не отрицала этого, — упрямо стоял на своем отец.

Скорее всего маркиз не дал Маргарет возможности объясниться.

Патрик тяжело вздохнул. Он не смог бы убедить отца, но слова двух незнакомых наемников, которые, обвинив Маргарет, сразу же исчезли, не вызывали доверия у Патрика. Напротив, все это казалось ему очень подозрительным.

Хотя он сам служил наемником по воле своего отца, толкнувшего его на этот путь во имя интересов клана, Патрику редко случалось встречать достойных уважения людей в этой среде. Руфус, Хирам, еще несколько мужественных, честных воинов были скорее исключениями, подтверждающими правило. Остальные могли продать друга за пенни.

Если Маргарет невиновна, то может быть только одно вероятное объяснение ее исчезновения: она убита. По спине Патрика пробежал холодок. Раскрыть тайну убийства, которое было коварно задумано и выполнено два года назад, — весьма нелегкая задача для воина, привыкшего составлять планы сражений, а не разгадывать тайны заблудших душ. Но если он не узнает правду, никто ее не узнает. И его мечты о жизни с Марсали развеются как дым.

Марсали. Он должен поспешить к ней. Девушка все еще спала, когда Патрик внес ее в комнату для гостей и положил на кровать, но скоро она проснется. Патрик хотел быть рядом с ней в этот момент.

— Мне нужно, чтобы ты дал мне слово, отец, — сказал Патрик, нарушая напряженное молчание. — Ты должен дать мне слово, что будешь вежлив с Марсали. Иначе я покину Бринэйр вместе с ней. И никто не сможет остановить меня.

Патрик видел, как злобу на лице отца сменило выражение притворного непонимания.

— Я всегда вежлив с гостями моего замка, — неискренне ответил сыну маркиз Бринэйр.

Патрик понимал, что этот ответ не означает согласия. Это просто способ прекратить спор и выиграть время. Старый маркиз не сдал позиции: он обдумывал свою стратегию. Отец боялся рисковать: он сомневался в лояльности своих людей. Пойдут ли они за старым немощным лэрдом убивать своих родственников и друзей? А может быть, молодой сильный воин уже пользуется большим авторитетом в клане?

Патрик также не был уверен, что уже наступил момент, когда он может открыто выступить против воли отца, так чтобы клан принял его сторону. Доверие клана нужно еще завоевать, люди служили его отцу верой и правдой тридцать лет, и нельзя за несколько дней заставить их перестроиться.

Патрик поклонился отцу и вышел из комнаты.

У двери его ожидала сестра. Может быть, она слышала их разговор, подумал Патрик.

— Отец согласился? — взволнованно спросила Элизабет.

— Марсали будет нашей гостьей, — ответил Патрик. — Я надеюсь, ты сумеешь найти для нее какую-нибудь одежду.

— Конечно, — ответила Элизабет и застенчиво добавила:

— Мне всегда нравилась Марсали. Я надеялась, что она станет моей сестрой.

— Тогда постарайся получше заботиться о ней, детка. Ей понадобятся друзья.

— А ты… — Элизабет робко взглянула на него. — Ты собираешься жениться на ней?

Патрик внимательно посмотрел на сестру. Наконец твердо сказал:

— Я женюсь на ней.

Элизабет подняла на Патрика удивленные, испуганные глаза. Он взял сестру за подбородок и улыбнулся ей.

— Но это пока между нами. Я думаю, отцу это не понравится, и еще не готов объявить ему об этом.

Элизабет покраснела от удовольствия. Патрик понял, что она гордится его доверием.

— А что думает об этом Марсали? — осмелев, спросила она.

Патрик тяжело вздохнул.

— Она не слишком будет довольна мной, когда проснется.

Элизабет посмотрела на брата с обожанием.

— Тогда она просто дурочка, и я сама ей об этом скажу.

Патрика удивило такое необычное для сестры проявление смелости. Может быть, Элизабет совсем не такая, какой кажется на первый взгляд?

— Ты ведь не разделяешь ненависть отца к Ганнам? — спросил Патрик.

— Нет. Конечно, нет. Маргарет всегда была так добра ко мне. Я не верю ничему плохому, что говорят о ней, — волнуясь, объяснила Элизабет.

Сестра встала на цыпочки и прошептала Патрику в самое ухо:

— Маргарет даже говорила, что любит отца и верит, что он тоже ее любит, хотя и не говорит этого. Ты представляешь!

Патрик заметил, что Элизабет трудно было поверить в свои собственные слова. Ему стало жаль сестру. Можно догадаться, как относились к ней все эти годы, если ей кажется невозможным любое проявление каких-то теплых чувств со стороны отца!

Он ласково погладил девушку по голове. Элизабет нельзя было назвать красавицей, но, когда она улыбалась, в ее зеленых глазах появлялись золотые искорки и она становилась очень хорошенькой. Правда, улыбалась она крайне редко. Обычно на ее лице он видел выражение безнадежной покорности судьбе: как будто она изо всех сил стремится угодить, но не надеется, что ей это удастся.

— А ты, малышка? — спросил Патрик. — Ты уже в кого-нибудь влюблена?

— О, меня, наверное, никто не полюбит, я слишком обыкновенная, — сказала Элизабет, грустно опустив глаза и теребя выбившуюся из прически прядку волос.

Кто внушил эту глупость его маленькой сестренке? И лишил ее надежды на счастье?

— Неужели это тебе сказала Маргарет?

— О нет, — ответила Элизабет, улыбаясь. — Маргарет говорила, что у меня такое лицо, которое всегда приятно видеть. Но потом отец объяснил мне, что это как раз и означает, что у меня обыкновенное лицо.

Патрик с трудом заставил себя успокоиться, чтобы не испугать сестру вспышкой гнева.

— Маргарет была права, — сказал он мягко. — У тебя прекрасные глаза, а твоя улыбка скоро будет разбивать сердца. Ты совсем не обыкновенная.

— Правда? — с надеждой спросила Элизабет, поднимая на него доверчивый, печальный взгляд.

— Правда, — ответил Патрик. — А теперь я пойду к Марсали. У нее есть еда и свежая вода?

— Да, я уже все ей послала, и еще ей отнесли одно из платьев Маргарет. Ее платья красивее моих.

— Ты просто прелесть, Элизабет, — сказал Патрик. Сестра робко улыбнулась:

— Я так рада, что ты наконец вернулся домой. И Алекс тоже рад.

С этими словами Элизабет повернулась и выбежала из холла.

И в этот момент Патрик понял, что не сможет снова уехать из Бринэйра. Он нужен Алексу и Элизабет. Он должен помочь им, иначе отец уничтожит их. Теперь Патрику стало ясно: даже если дела пойдут плохо, ему нельзя будет взять Марсали и уплыть во Францию. Он должен будет принять и выдержать все, что ему суждено перенести здесь. Вместе с Марсали им придется пережить все и победить. Выбора у них нет.

Но похищение в начале совместной жизни вряд ли придется по душе его маленькому товарищу по оружию.

Вздохнув, Патрик поднялся по лестнице и вошел в комнату Марсали. Девушка все еще спала, такая тоненькая и хрупкая в этой огромной постели. Подойдя ближе, Патрик заметил, что лицо Марсали умыто и на нее надета чистая сорочка. Элизабет — просто чудо.

В это время ласки, которых Патрик положил к ней на постель, начали понемногу приходить в себя. Их неверные движения напоминали движения пьяницы после обильных возлияний. Они суетились вокруг своей хозяйки, тычась в нее носами и пытаясь разбудить ее.

Так как Марсали не шевелилась, зверьки начали недовольно шипеть. Один из них заметил Патрика и отважно попытался напасть на него, но ноги пока еще не держали зверька: он завалился на спину.

«Да, — подумал Патрик, — не так просто будет восстановить свою репутацию. Эти маленькие верные сердца не скоро простят меня».

Придвинув стул к изголовью постели, Патрик сел и стал ожидать пробуждения Марсали.

* * *

В голове Марсали стучали сотни шотландских барабанов. Ей совсем не хотелось просыпаться. Патрик стоял рядом с ней на коленях — это помолвка, они будут мужем и женой. Нет, они у водопада, и Патрик целует ее. На его лице шрам. Но почему она видит шрам, если его лицо закрыто бородой? Нет, это не так. У Патрика нет бороды. Наверное, ее целует кто-то другой, у него темная колючая борода и седые волосы. Но почему она позволяет другому мужчине целовать себя?

Мокрый нос, тычущийся ей в щеку, вернул девушку к реальности. Или почти вернул: Марсали чувствовала слабость во всем теле, мысли путались. Что-то мохнатое щекотало ей лицо. Девушка подняла руку, чтобы убрать это, но ей не удалось поднести руку к лицу.

Это Изольда, она узнала свою любимицу по голосу. Голос Изольды на октаву выше, чем у Тристана.

Наконец Марсали медленно открыла глаза и несколько раз моргнула, постепенно начиная видеть окружающее. Тристан и Изольда сидели у нее на груди и испуганно лопотали. Девушка рассеянно погладила их, чтобы успокоить, и осмотрелась.

Комната оказалась незнакомой, но она узнала мужчину, который сидел на стуле справа. Это был Патрик, и у него в самом деле была борода, а его растрепанные волосы казались седыми.

Патрик с тревогой наблюдал за Марсали. Девушка вспомнила события прошлой ночи: как они стояли у окна в лунном свете, целовались, разговаривали и пили вино из одной чашки.

— Уедем со мной, — просил ее Патрик.

Как вспышка молнии пришла догадка, и ужас наполнил сердце девушки. Она внимательнее осмотрела эту незнакомую комнату, обставленную намного проще, чем комнаты Эберни.

— Патрик?

Его имя прозвучало очень тихо, но Марсали знала, что он слышал и понял, о чем она спрашивает. Его секундное колебание объяснило ей все.

— Я не мог оставить тебя, — виновато сказал Патрик. — Вот, привез тебя в Бринэйр.

Обида, разочарование, гнев — все слилось в одно ощущение, мучительно терзающее ее душу. Он совсем не слушал ее. Патрик решил, что прав, и сделал то, что считал нужным. Даже еще хуже: он считает, что ее честь — ничто по сравнению с его собственной. Он такой же, как ее отец и брат. Ничуть не лучше. Как и они, Патрик думает, что женщина — это вещь, которую можно обменять, украсть, заклеймить, как животное. Как она могла ожидать от него чего-то другого? Но она ожидала, потому что верила ему.

— Марсали? — не выдержал ее молчания Патрик. Ее ответ заставил его вздрогнуть.

— Значит, теперь я твоя пленница, — ровным голосом сказала Марсали.

— Нет, — ответил Патрик. — Как ты могла подумать?

— Тогда кто же?

— Гостья. Почетная гостья.

Марсали презрительно посмотрела на него.

Только не плакать! Он никогда не увидит ее слез!

— Я могу уехать домой?

Девушка заметила, что он неловко заерзал в кресле и опустил глаза, как мальчишка, пойманный на вранье. Очень хорошо. Пусть ему будет стыдно. Продолжая бороться с подступающими слезами, Марсали отвернулась от Патрика. Это было самое подлое предательство в ее жизни.

— У меня не было другого выхода, — донесся до Марсали умоляющий голос Патрика.

Девушка не слышала, как он подошел, но почувствовала, что Патрик совсем близко. Когда он был рядом, у нее кружилась голова и все, что он говорил, казалось правдой.

— Я не мог оставить тебя в Эберни, — снова повторил Патрик. — Я не мог рисковать. Что, если бы отец силой принудил тебя выйти за Синклера? Или обманом?

— Я сказала тебе, что не выйду за него. — Марсали старалась говорить ровно. — Ты просто не доверяешь мне.

— Я доверяю тебе. Но я не доверяю твоему отцу.

— А своему доверяешь?

— Нет, помоги мне, господи. Я не доверяю ему, — искренне ответил Патрик.

— Тогда почему же ты привез меня сюда? Маркиза Бринэйра обвиняют в убийстве.

— Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что он не убивал Маргарет, — сказал Патрик. — Никто не спорит, его можно обвинить во многих грехах, но не в убийстве своей жены. Здесь ты в полной безопасности.

— Я должна уехать домой.

— Ты совсем не слушала меня, Марсали. Девушка повернулась к Патрику и твердо сказала:

— Я слушала тебя. И я надеялась, что ты слушаешь меня. Но ты меня не слышал. Так же, как мой отец и брат. Я для вас ничего не значу. Просто военный трофей, который можно захватить, как стадо коров.

Патрик нахмурил лоб, его глаза потемнели от гнева. Он был похож на бандита с большой дороги: грязный, растрепанный, жестокий. Что ж, ведь он и был наемным солдатом, который убивал и получал за это деньги. Почему же она поверила, что это осталось в прошлом, а к ней вернулся ее возлюбленный, ее верный рыцарь?

Она просто верила в то, во что хотела верить, видела то, что хотела видеть, и ей некого винить за то, что произошло, кроме себя самой.

Когда Патрик потянулся к ней и она замерла, ласки забеспокоились и приготовились защищать свою хозяйку.

Патрик резко отстранился, не сводя глаз с сердитых зверьков, и, несмотря на все свое огорчение, Марсали захотелось улыбнуться. Трудно было себе представить, что такой сильный мужчина, могучий воин боится маленьких ласочек.

Девушка была благодарна, что он захватил ее питомцев, хотя это скорее всего было для него совсем непросто. Марсали не могла понять, как Патрику удалось выбраться из Эберни вместе с ней так, чтобы в замке не поднялась тревога. Однако он сделал это, но, похоже, вымок и испачкался по дороге. Видимо, путь был нелегким. И выглядел Патрик таким измученным, словно не спал несколько дней.

Однако девушка слишком сердилась на него, чтобы расспрашивать, каким путем он покинул Эберни, или беспокоиться о его здоровье.

— Я должна вернуться домой, — упрямо повторила она. — Немедленно. Мое похищение убьет отца. Сначала исчезла Сесили, а теперь он проснулся и узнал, что я тоже пропала. Если он решит, что я убежала по своей воле…

— Я позаботился об этом, — перебил ее Патрик. — Ему передадут, что я похитил тебя, что ты будешь находиться в Бринэйре и что я имею на тебя права, так как ты моя невеста.

— Он обратится к королю.

— Возможно. Но если он и обратится к нему, король Карл не будет вмешиваться в это дело. У него достаточно забот с ссорящимися лордами и с возвратом имений, конфискованных Кромвелем. А я всего лишь увез свою невесту.

Марсали снова услышала жесткие нотки в его голосе. Патрик все решил сам и не собирался менять свое решение.

— Значит, я твоя пленница, — подвела итог девушка. — Как бы ты это ни называл.

Марсали приложила ладонь ко лбу, чтобы унять боль, и попыталась сесть.

— Что ж, будем считать, что я видела сон, прекрасный сон. Я верила, что любима, что у меня есть верный защитник, рядом с которым я чувствовала себя в безопасности. — Девушка взглянула на Патрика. — Я никогда больше не смогу чувствовать себя в безопасности рядом с тобой. Я никогда не смогу тебе доверять.

Марсали заметила, как он вздрогнул, и отвернулась.

— Я могу остаться одна? — добавила она. — Или этого права у меня тоже нет?

— Марсали…

— Уходи, — сказала девушка, собрав все свое мужество.

Марсали невидящими глазами смотрела в окно, чувствуя, как умирают все ее надежды и мечты, и молилась, чтобы Патрик поскорее ушел: еще несколько мгновений, и она не выдержит такого напряжения и зарыдает.

После долгого молчания он снова заговорил:

— Я надеюсь, что ты присоединишься к нам за ужином.

— Это приказ, милорд? — с горечью спросила Марсали.

— Нет, только просьба, — ответил Патрик.

— Я слишком плохо себя чувствую. Человек, которому я полностью доверяла, напоил меня какой-то отравой, — сказала девушка.

Еще несколько минут протекли в молчании, затем она услышала шаги Патрика и звук закрывающейся двери и только тогда бросилась лицом в подушки и горько зарыдала.

* * *

«Я никогда не смогу тебе доверять» — эти слова Марсали преследовали Патрика. Он ожидал, что девушка рассердится, но не представлял себе, как глубоко ранит ее это похищение.

Она права. Он просил ее доверять ему, но сам не доверял ей. Он заботился о ее безопасности, но не позаботился о ее чести.

Патрик вспомнил, как Марсали смотрела на него прошлой ночью после того, как он поцеловал ее: ее лицо было залито лунным светом, глаза наполнены страстью и восхищением. Она отдала ему все: доверие, любовь, жизнь. Мысль о том, что все это потеряно, и, может быть, навсегда, наполнила его душу невыносимой горечью.

Он снова завоюет ее сердце. Он вернет ее доверие. Но как? Сейчас ему не помогли извинения. Марсали но пожелала принимать навязанную заботу о своей безопасности, она хотела сама решать за себя.

Патрик уже так давно один принимал все решения за себя и за своих людей. Он вел их в бой, и здесь способность брать на себя полную ответственность и мгновенно решать за всех была единственной гарантией победы.

Может быть, теперь ему придется научиться жить по-другому? И тогда он сможет искупить вину? Ведь она любит его, а значит, еще не все для него потеряно.

Полный новых надежд, Патрик сбежал вниз по ступенькам с высоко поднятой головой. Теперь, когда Марсали в безопасности, он должен сделать все, чтобы остановить войну между кланами.

Но у подножия лестницы он резко остановился: перед ним предстало неожиданное зрелище. В холле в полном вооружении с мечом и пистолетом стоял маркиз Бринэйр, его окружали воины, готовые в бой.

— Так как ты, по-видимому, не желаешь возвращать имущество клана, — сказал отец, — я собираюсь сам напасть на Ганнов и отбить у них наше стадо.

Ничего хуже этого нельзя было себе представить. Напасть на них именно теперь, когда Ганны в бешенстве из-за похищения их леди. Любая стычка с ними сейчас означает кровопролитие — и конец надежде на мир между их кланами.

— Я поеду, — сказал Патрик, — и приведу это проклятое стадо.

Хитрый блеск в глазах отца подсказал ему, что маркиз и не собирался никуда ехать. Эта демонстрация была устроена для того, чтобы заставить действовать сына.

— Мне нужно, чтобы ты пообещал, — продолжал Патрик, — что ты будешь обращаться с Марсали как с членом семьи.

Затем, словно понимая, что такое обращение вряд ли можно назвать приятным, Патрик поправился:

— Как с почетной гостьей.

Маркиз Бринэйр кивнул в знак согласия с победной улыбкой на губах.

Патрик сделал вид, что не заметил этой улыбки. У него в голове уже созрел свой план, по хитрости и изощренности не уступающий планам отца.

10.

На вечерней заре Патрик выехал из Бринэйра. С собою он взял десять человек: Хирама и еще девятерых тщательно отобранных сородичей из тех, кого сам обучал, — самых сметливых, одинаково хорошо умеющих защищаться и нападать. Как казалось Патрику, они достаточно верили ему, чтобы повиноваться, не задавая лишних вопросов.

Легко вооруженные всадники без отдыха скакали всю ночь, чтобы попасть в Эберни задолго до рассвета. Коровы из стад Сазерлендов должны были пастись на лугах недалеко от ворот замка, и Патрик, конечно, собирался пригнать их обратно, к отцу, но в Эберни он стремился совсем по другому делу.

Он не посвящал в свои планы никого, кроме Хирама, да и тот, выслушав, воззрился на него как на умалишенного. Но, однако, не в первый и не в последний раз Хирам получил в ответ лишь снисходительно-насмешливый взгляд своего командира.

Патрик благодарен был холодному ветру, хлеставшему его по щекам. Холод и ожидание боя обостряли чувства и проясняли разум, хотя поспать нынче вечером ему удалось всего два часа.

Нужно было только не позволять себе думать и сожалеть о том, что уже произошло и чего нельзя изменить. Главное — не позволять мыслям рассеиваться. И в первую очередь следует сосредоточиться на ближайшем, самом важном деле, от которого будет зависеть успех всего плана, — на разговоре с Гэвином. Должно же остаться хоть что-то от некогда крепкой дружбы? Патрик горячо надеялся на это.

Десять всадников, не давая лошадям передышки, мчались крупной рысью к горной тропе, разграничивавшей владения двух кланов. Там им пришлось сбавить ход и двигаться осторожней. Зыбкий туман, окутавший горы, делал тропу опасной, хотя два человека впереди освещали остальным путь факелами. Цоканье подков по камням и скрежет мечей о скалы зловеще отдавались во влажном ночном воздухе.

Отряд без происшествий преодолел трудный отрезок пути, и Патрик снова пустился вскачь, на ходу велев факелоносцам загасить огонь. До пастбищ, окружавших замок Эберни, оставалось еще два часа пути. За исключением Хирама, все, кто был сейчас с Патриком, выросли в этих горах, не раз ездили из Эберни в Бринэйр и обратно на свадьбы, крестины и похороны. Они знали эти земли не хуже, чем свои собственные.

Патрик чувствовал, как нервничают его спутники. Хотя все, кого он позвал в набег, сперва были исполнены боевого задора, бессонная ночь и холодный туман несколько сбавили в них прыть. Конечно, они гордились своим новоприобретенным умением драться и желали опробовать его в деле, но в настоящем бою никто из них не бывал ни разу. А в Эберни у многих жили друзья.

Все они очень удивились, когда Патрик объяснил, что не хочет кровопролития. Он подробно, не забыв ни одной мелочи, изложил им свой план: нападение, угон коров, возвращение. И все же риск был велик; слишком много случайностей могли погубить все дело. Горячая голова, чересчур сильный удар ножа… Господи, что он такое задумал, неужели прав Хирам и он впрямь сошел с ума?

Через час всадники оставили торную тропу, ведущую к сбившимся в кучу домикам фермеров, и пустились напрямик через лес. Патрик ехал впереди, чутко прислушиваясь, пытаясь угадать, не выставлена ли в лесу стража. Хотя, пожалуй, нет, вряд ли. И все-таки несколько раз до предела обостренное чутье заставляло его поворачивать отряд в другую сторону, кружа и сбивая возможную погоню со следа.

Вот наконец и пастбище, где накануне ночью он видел их угнанное стадо. Прежде чем можно было разглядеть что-либо в темноте, до его слуха донеслось тихое мычание, и он дал своим людям знак остановиться и спешиться. Не говоря ни слова, оставил одного человека при лошадях, а остальных повел дальше пешком. Каждый заранее знал, что ему делать. Бесшумно, словно тени в предрассветной мгле, они осторожно подошли к коровам.

Один из Пастухов дремал, опершись на огромный посох, у края стада. Патрик незаметно подкрался сзади, зажал ему рот рукой, резко и мощно ударил кулаком по затылку. Человек безвольно, как тряпичная кукла, обмяк в его руках. Тогда Патрик оттащил его в сторону, подальше от тяжелых коровьих копыт, и взглянул на замок, полускрытый в тумане. Замок высился черной горой на фоне серого неба, словно толстое сытое чудовище. Слабо светились несколько едва видных за туманом окон. Но никто, сколь бы острым зрением он ни обладал, не способен разглядеть, что происходит сейчас на пастбище у ворот.

Еще троих пастухов так же аккуратно оглушили и оттащили к краю пастбища. Хирам связал их по рукам и ногам, заткнул кляпами рты, и налетчики стали осторожно разворачивать стадо по направлению к землям Сазерлендов.

Патрик и Хирам не торопились уйти с пастбища. Нагнувшись к одному из лежавших без чувств пастухов, Патрик потряс его за плечо, пока тот не очнулся.

Он выбрал того, кого хорошо знал в лицо, — Джонни Ганна, рыжеволосого здоровяка, который добродушно сносил все насмешки над пламенным цветом своей шевелюры. Джонни вытаращил глаза, заморгал, прищурился, пытаясь разглядеть обидчика в кромешной темноте.

Патрик вытащил кляп и зажал рот Джонни ладонью.

— Ни звука лишнего, только отвечай на мои вопросы, — прошептал он. — От этого зависит твоя жизнь и жизни твоих друзей.

В глазах Джонни мелькнул страх, быстро сменившийся гневом.

— У меня два поручения. Первое — графу. Скажи ему, что Сазерленды не ранили и не убивали ваших фермеров, не сжигали их домов. Сейчас я забираю только то, что принадлежит моему клану и мне. Ты понял?

Джонни минуту смотрел на него, затем, точно против воли, быстро кивнул.

— Второе. Передашь только Гэвину, — продолжал Патрик. — Скажешь кому-нибудь другому, я обязательно узнаю, и тогда да поможет тебе господь, если до меня дойдет, что ты меня предал. Уразумел? — И он чуть отвел ладонь, чтобы Джонни мог ответить.

— Да, — буркнул Джонни. — Даю слово.

— Так вот. Скажи Гэвину: он знает, где меня найти.

Патрик водворил кляп на прежнее место и встал.

— Езжай вперед, — велел он Хираму. — Я потом догоню.

Хирам не спешил, переминался с ноги на ногу, будто хотел возразить, но заметил, как сжались губы Патрика, и потому лишь пожал плечами и бесшумно исчез. Вскоре он появился снова, ведя в поводу двух коней, отдал Патрику поводья, сам вскочил в седло и поскакал прочь, сразу растворившись во тьме.

Оставшись один с пленными Ганнами, Патрик залег в кустарнике у края пастбища и притаился, выжидая. Нужно было убедиться, что пастухи не освободятся сами и не поднимут тревогу прежде, чем его люди управятся со своей работой. Коров предстояло разделить на два стада и гнать в разные стороны; Хирам возьмет с собою двух человек и несколько свободных лошадей и поедет в третьем направлении, а затем все должны встретиться, сделав круг. Таким образом следы будут надежно запутаны, но на все это нужно не менее двух часов.

А связанных пастухов найдут и освободят на рассвете… Патрик поглядел на небо. До рассвета оставалось совсем немного.

* * *

Марсали одевалась к ужину, решив не оставаться второй вечер подряд в своей комнате, как бы ей этого ни хотелось. Она придирчиво оглядела себя в зеркало: никто не должен догадаться, что она плакала. К счастью, глаза уже не казались опухшими и красные пятна почти исчезли со щек. Марсали торжественно поклялась своему отражению, что никто из Сазерлендов не увидит ее слез, чего бы ей это ни стоило.

Элизабет принесла ей простую льняную тунику и пояс и робко замерла у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Я подумала, синее пойдет к твоим глазам, — еле слышно прошептала она.

Марсали дружески улыбнулась, хотя на душе скребли кошки: девушка столь явно хотела услужить ей.

— А Патрик будет ужинать с нами?

Окончательно оробев, Элизабет беспомощно отвернулась к окну, и ее молчание ответило Марсали лучше всяких слов.

— Где он?

Элизабет покраснела и вновь отвела взгляд. От страха Марсали стало холодно, руки покрылись гусиной кожей. Куда девался Патрик? Ее собственные обиды были еще слишком свежи, и сейчас она охотно сочла бы его способным на любое злодейство. При мысли об этом ей стало совсем страшно.

Сейчас, как никогда прежде, она ощутила, что находится в стане врагов, и ее решимость выйти к ним заметно ослабла. Но отсиживаться в комнате, обнаруживая тем самым постыдную трусость… Нет, она не доставит им такого удовольствия. И не позволит себе вымещать накопившийся гнев на робкой девушке, которая так старалась подружиться с нею.

«Да поможет мне господь, — подумала Марсали, — мне так нужен друг…»

Тристан, до сих пор мирно лежавший на постели, свернувшись калачиком, потрусил к незнакомке. Элизабет восторженно улыбнулась, опустилась на коленки прямо на пол и протянула к нему руку.

— Он кусается, — предупредила Марсали.

Но рука Элизабет не дрогнула. Тристан обнюхал ее, затем лизнул. Тут же к нему присоединилась Изольда, и оба зверька ринулись к Элизабет, нетерпеливо отталкивая друг друга и требуя, чтобы их приласкали. Элизабет старалась никого не обидеть.

— Изольда укусила Патрика, — сказала Марсали.

— Она не посмела бы, — в ужасе ахнула Элизабет.

— Еще как посмела, — усмехнулась Марсали. — И Тристан укусил бы, если б была такая возможность.

— Но животные любят Патрика, — возразила Элизабет.

Это была правда. Марсали помнила не только о том, как он спас Антония от ястреба, но и как гладил ручного кролика, что был у нее когда-то, и как твердо, но ласково управлялся с лошадьми в Эберни. Старший конюх всегда восхищался им… Она и сама не понимала, чем Патрик не угодил Тристану и Изольде. Быть может, они тоньше ее самой чувствовали, что он недостоин доверия?

Элизабет самозабвенно играла с веселыми зверьками.

— Наверное, надо сказать ему спасибо за то, что он захватил их с собою, когда похитил меня, — проворчала Марсали.

— Патрик для тебя что хочешь сделает, — откликнулась Элизабет.

Марсали ответила взглядом, полным недоверия.

— Он спорил с отцом из-за тебя. А с ним никто не смеет спорить, — убежденно продолжала девушка, уверенная, что лучшего доказательства и найти невозможно. Но вот Тристан перекатился на спинку, выгнулся, чтобы ему почесали брюшко, и Элизабет мигом забыла обо всех серьезных делах и весело, от души рассмеялась.

Марсали была поражена, насколько вдруг изменилось усталое, бледное лицо юной сестры Патрика. Исчезли усталые морщинки у губ и в уголках глаз; зеленые глаза заискрились и засияли. Марсали немедленно захотелось помочь Элизабет. До блеска расчесать ее густые темно-каштановые волосы, вдохнуть в нее уверенность, которой ей так не хватало, чтобы она смогла расправить плечи, гордо поднять голову и смело и прямо взглянуть на мир.

Впрочем, ей самой это тоже сейчас не особенно хорошо удавалось.

Ласки сновали между креслами, под кроватью, вспрыгивали на стол, зарывались в лежавшее тут же платье, подзадоривая Элизабет включиться в игру и ловить их. Увлеченная игрой со зверьками, она ползала по полу, даже не подобрав подол простенькой льняной туники, и весело смеялась.

На несколько минут Марсали тоже забыла, где и зачем она находится. Она скучала по сестре, а Элизабет так живо напомнила ей Сесили — хотя Сесили была серьезна и неулыбчива от природы, а у сдержанности Элизабет, как подозревала Марсали, была иная причина — страх. Так чего же боялась эта девочка, что могло подавить ее открытый, веселый нрав? Вдруг Элизабет что-то вспомнила, и улыбка мгновенно пропала с ее лица.

— Мы опоздаем, — пробормотала она. — Отец будет недоволен.

Вот он, ответ: Элизабет боялась отца. Марсали, признаться честно, тоже побаивалась его, но уж об этом он никогда не узнает. Опоздают они на обед или нет — ее не слишком волновало, но Элизабет подводить не хотелось.

Решив, что выглядит вполне прилично, она встала и помогла подняться Элизабет. Даже внезапная тревога не могла стереть с лица девушки следов недавней радости.

— Знаешь, ты очень хорошенькая, — сказала ей Марсали.

Элизабет смутилась и покраснела, став при этом еще милее.

— Спасибо, — вежливо, но с некоторым сомнением ответила она и вдруг просияла. — Марсали, я так рада, что ты здесь!

Марсали улыбнулась ей, чтобы хоть немного ободрить.

Сама она полностью готова к появлению во вражеском стане. Она из клана Ганнов, и никакой Сазерленд не сможет запугать ее.

Она выпрямилась и вызывающе улыбнулась.

— Я готова. Идем, не бойся. Поглядим на льва в его собственном логове.

* * *

Грегор Сазерленд сидел во главе стола в главном зале, когда наконец к нему подошла эта девчонка Ганн. Он невольно залюбовался ею: ничего не скажешь, умеет держаться. Ни за что не подумаешь, что боится. Спокойно, как ни в чем не бывало присела перед ним, встретила бесстрашно и прямо его взгляд, даже не моргнув. Глаза синие, холодные… Изящна, стройна, хороша собою. Именно такой, черт побери, он и хотел бы видеть свою невестку. Все у нее было, вот только имя…

Он указал ей на стул в дальнем конце стола, а не рядом с собою и ближайшими родственниками, как было заведено. Она бровью не повела, будто так и надо, села, заставив потесниться двух дюжих молодцов, словно не замечая, как они оробели от ее присутствия; улыбнулась сначала одному, потом второму и невозмутимо принялась за еду.

Грегор почувствовал, что его обошли, и решил ни в чем не уступать нахалке.

Обращаясь к Алексу, он нарочито громко заявил:

— Твой брат, должно быть, скоро вернется с нашими Коровами, которых эти Ганны — презренные воры, захватили в последнем набеге.

Элизабет замерла, щеки ее чуть порозовели; Алекс поперхнулся и закашлял. Девчонка Ганн, наоборот, побледнела как полотно и в упор взглянула на Грегора. Почему-то ему стало стыдно, а он к этому не был привычен.

Затихло звяканье кубков, смолкли веселые застольные разговоры. Все смотрели на леди Марсали.

Она медленно отставила стул и встала. Грегор подумал: такая тоненькая, хрупкая, а гордость — под стать королеве. Она напомнила ему Маргарет, и он еще больше рассвирепел.

— Мне сказали, что здесь я — гостья, — заговорила она дрожащим голосом, который окреп после первых слов. — Почетная гостья. Если не ошибаюсь, именно такие слова произнес ваш сын, приглашая меня разделить семейную трапезу. Теперь, когда я узнала цену гостеприимству Сазерлендов, думаю, мне лучше уйти к себе.

В мертвой тишине, нарушаемой лишь звуком ее шагов, она вышла из-за стола и покинула зал.

— Смела, ничего не скажешь, — вполголоса проворчал Грегор. — Жаль, что она из Ганнов.

Он мрачно уставился в свою тарелку. Сазерленды ничего не должны Ганнам — ничего, даже простой любезности. Они все предатели и обманщики. А эта девица хороша, ничего не скажешь. Вот и тетка ее была такой же: лицом красавица, а душа черная. И если Патрик, простофиля, этого не видит — на то он и отец, чтобы ткнуть его носом. Иначе сын, как и он сам, каждый раз, просыпаясь, будет мучиться той же безысходной болью.

* * *

Туман поредел, и серое небо стало приметно светлеть, возвещая скорый восход. Патрик вскочил в седло. Его пленники давно очнулись и, стоило ему отвернуться, попытались распутать связывавшие их веревки. У него оставалось совсем немного времени, чтобы оторваться от Ганнов, которые, разумеется, бросятся в погоню, но зато его люди точно успеют разогнать угнанных и возвращенных коров по горным пастбищам.

За спиной раздался крик: кто-то из пастухов изловчился и выплюнул кляп. Патрик пришпорил коня. Гэвин, по его расчетам, пустится ему вслед не позже чем через час. Вот только сдержит ли Джонни слово, передаст ли Гэвину послание? Передаст, в этом Патрик почти не сомневался. Но откликнется ли Гэвин на его зов?..

Как и у Марсали, у Гэвина было свое тайное место, о котором никто не знал. По случайному совпадению или нет, но Гэвин тоже выбрал водопад. В лучшие, прежние времена их дружбы Патрик часто размышлял о том, как много сходства между братом и сестрой. Оба любили укромные, закрытые со всех сторон теснины, где кажется, будто ты совсем в другом мире. Сам-то он предпочитал горные вершины или луговой простор.

Патрик помнил и озерцо под водопадом, где они с Гэвином плескались мальчишками. Вода была холодной как лед, но это ничуть не пугало их: холод был испытанием выносливости. С трех сторон озерцо окружали неприступные скалы, так что верхом сюда можно было добраться лишь одним-единственным путем. В расселинах скал было много укромных мест, где можно легко спрятаться. Если Гэвин приедет не один, Патрик узнает об этом прежде, чем они успеют появиться.

Разумеется, Гэвин тоже об этом знал.

Целый час Патрик безжалостно гнал вороного, затем замедлил ход, давая коню возможность отдохнуть. Туман совсем рассеялся, и первые лучи уже позолотили вершины гор. Как не хватало ему этой красоты все долгие годы скитаний. Как тосковал он по родным горам.

И по Гэвину.

Дорога круто пошла вверх, к скалам. Отсюда до владений Сазерлендов оставалось полдня пути верхом или день пешего хода. Но конь Патрика не умел карабкаться по горным тропам, а покидать его здесь, привязанного к дереву, не хотелось: он умер бы с голода, случись беда с хозяином. Патрик спешился и хлопнул жеребца по крупу.

— Беги домой, — велел он. — Ты свое дело сделал.

Того не пришлось долго упрашивать. В Бринэйре ждало теплое стойло и полные ясли овса.

Патрик взобрался повыше, притаился в расселине и принялся ждать.

* * *

Гэвин медленно подъехал к озерцу, чувствуя, как гнет предательства стальным ошейником сдавливает шею. Он не бывал здесь уже два года — с тех пор, как начались распри с Сазерлендами. Невдалеке проходила граница — ущелье между скал, разделяющее земли двух кланов. Но не страх, а воспоминания мешали Гэвину прийти к водопаду.

Лучшего друга, чем Патрик, у него никогда не было. Он любил Патрика, как брата, и мучительно тосковал по нему все годы, что тот провел в изгнании. Да и втайне завидовал: друг отправился навстречу захватывающим приключениям, тогда как он сам, единственный сын и наследник, был вынужден остаться дома. До него доходили слухи о ратных подвигах Патрика, о его отваге… Как мечтал он оказаться рядом с ним! Сколько раз, слушая трубадуров, поющих славу названому брату, мысленно ставил себя на его место и жаждал сам совершать подвиги.

Шесть лет миновало с тех пор, как Гэвин в последний раз виделся с другом; двенадцать — с тех пор, как они вместе жили в Эберни. За эти годы мир стал другим, и, по мнению Гэвина, переменился отнюдь не к лучшему.

Что нужно от него Патрику? Почему он просил о встрече с глазу на глаз? Или это ловушка? Когда Джонни передал ему слова Патрика, Гэвин долго боролся с сомнениями. Сказать ли отцу? Взять ли с собою людей, чтобы попытаться захватить Патрика в плен, а затем обменять на Марсали?

Но отец, в его нынешнем состоянии, способен задушить пленника голыми руками, не выслушав, зачем его привели. Гэвину еще не приходилось видеть отца в таком бешенстве, как в тот день, когда он обнаружил исчезновение Марсали. Дональд Ганн бушевал, и слова Патрика о том, что он лишь забирает с собою нареченную невесту, объявил подлой уловкой: дескать, Сазерленды выдумали это, чтобы не отвечать перед законом за похищение людей. Тогда Гэвин подумал, что это дьявольски умно придумано.

Но если Патрик действительно любил Марсали и хотел мира, зачем тогда он угнал коров? Не мог же он не понимать, что это совсем небольшая плата за безвинно убитых людей, раненых детей и сожженные дотла дома?

И самый трудный вопрос: зачем он, Гэвин, едет встречаться с заклятым врагом своего клана?

Не в силах найти сколько-нибудь подходящий ответ, Гэвин решил не лукавить сам с собой. На самом деле он просто хотел повидать старого друга. Интересно, сильно ли изменился Патрик? Последний раз, когда он его видел, это был уже совсем не тот юноша, что впервые отправлялся на войну из родительского дома в день своей помолвки; шрамы покрывали его лицо, а глаза не сверкали юношеским задором. Он стал тверже, смех его — грубее, а взгляд — настороженнее. Тогда Гэвин все упрашивал друга рассказать о сражениях, в которых он побывал, но Патрик отмалчивался. И о людях, которых убил, тоже говорить не хотел.

Вместо этого он серьезно посмотрел на Гэвина и сказал:

— Я молю бога, чтобы ты никогда не узнал, каково это — убить человека, Гэвин. Это вечно грызет душу, и никакой славы в том нет.

А Гэвин подумал, что и в том, чтобы возиться с коровами и овцами да помогать отцу разбирать мелкие дрязги, тоже нет никакой славы.

Нет, нет славы… Гэвин машинально дотронулся до рукоятки заткнутого за пояс кинжала и покачал головой.

Подъехав к тропе, ведущей к озерцу, он привычно оглядел окрестные утесы. Должно быть, он рехнулся, приехав сюда в одиночку, доверившись человеку, который когда-то был его другом, а теперь стал чужим, опасным незнакомцем; человеку, похитившему его родную сестру прямо из ее спальни. Поделом ему, если сейчас здесь в расщелинах за камнями прячется десяток-другой Сазерлендов, чтобы захватить его в плен, — а это вполне возможно.

Но ухо не уловило ничего, кроме журчания водопада; да глаза видели лишь парящего над скалами ястреба и рябь на поверхности озерца. Все было спокойно. И все же…

Гэвин остановил коня, спешился и пошел к озерцу, понимая, что сейчас представляет собою отличную мишень для пули или пущенной сверху стрелы. Пальцы его сжались в кулаки, но он шел, не позволяя себе взяться за оружие. Он не должен показать, что боится.

Стоя у края воды, он заставил себя смотреть вниз, на свое отражение. Прошло несколько минут в напряженной тишине. Но вдруг ему стало понятно, что он уже не один. За его плечами, искаженное рябью, появилось другое лицо, и он резко обернулся.

За ним стоял Патрик — полностью безоружный, с бесстрастным лицом и настороженным взглядом.

— Спасибо, что пришел, — сказал он.

— Сам не знаю зачем, — отвечал Гэвин, чувствуя, как просыпаются в сердце прежние дружеские чувства.

Но нельзя забывать: Патрик Сазерленд — враг его семьи; и к тому же способен заговорить и голодного волка.

— Ты пришел, — продолжал Патрик, — потому что так же, как и я, хочешь положить конец этому безумию.

— Неужто? — усмехнулся Гэвин. — А зачем тогда ты забрал Марсали?

— Я боялся, что ваш отец принудит ее выйти за Синклера. И действовать стал лишь после того, как убедился, что она сама не хочет этого брака. Гэвин, ты ведь знаешь, я всегда любил ее. Я по-прежнему хочу назвать ее своей женой, и, клянусь тебе, она сейчас в безопасности.

Гэвин вглядывался в лицо Патрика — и понимал, что верит ему, хоть и не находит его объяснение достаточным, чтобы оправдать похищение сестры. Вдруг его осенило.

— А Сесили? Ее исчезновение — тоже твоих рук дело?

— Да, — к его изумлению, просто сказал Патрик.

А он-то тыкался наугад, как слепой щенок… Да, можно было поверить в то, что Марсали действительно поступила так, как хотела сама. Но от этого Гэвину не стало легче: сестра солгала и ему, и отцу, они с Патриком тайно виделись и вместе задумали план похищения… или то был побег?

Рука Гэвина сама собою потянулась к рукояти кинжала при мысли о том, сколько ночей и дней он в отчаянии искал повсюду младшую сестру.

— Сесили тоже в Бринэйре?

— Нет, — ответил Патрик. — Она в надежном месте, на юге, в семье наших добрых знакомых.

— В родной семье ей тоже ничто не угрожало, — едко заметил Гэвин.

— Неужели? — усмехнулся Патрик. — А как же Синклер? Неужели ты с легким сердцем отдал бы ему Сесили, если бы ее сестра отказалась выйти за него? Боже милосердный, ведь она совсем еще девочка.

— Отец никогда не хотел… — начал Гэвин, но осекся. — Я все же не верю, что он осуществил бы свою угрозу.

— Но ведь он был готов пожертвовать Марсали, разве не так?

— Синклер — удачная партия, — неуверенно возразил Гэвин.

— Я думал, ты любишь сестру, — отрезал Патрик с презрением, задевшим Гэвина за живое.

— За эту помолвку в ответе маркиз Бринэйр, — огрызнулся он. — Разве мог наш отец благословить твой брак с Марсали после того, как твой оклеветал Маргарет — а может быть, и убил ее?

Патрик ответил не сразу. Тема Маргарет была слишком сложной, начинать следовало не с нее.

— Хочу, чтобы ты знал: к тому набегу на ваши земли я не причастен. Ни я, ни мой отец не повинны в убийстве ваших людей.

— Тогда кто же? — сузив глаза, спросил Гэвин.

— Пожалуй, далеко искать незачем. Приглядись получше к своему уважаемому будущему шурину, — отозвался Патрик.

— У тебя есть доказательства?

— Только здравый смысл.

— На них были ваши пледы.

— Мне сказали, — кивнул Патрик. — И кто-то назвал мое имя. Но меня там не было, и если кто-то мог украсть мое имя, то точно так же могли украсть наши пледы.

— Зачем?

— Подумай сам. Эдвард Синклер ищет дружбы с вашим кланом. Объединившись с Ганнами, он может стереть Сазерлендов с лица земли — это его заветная мечта.

На это Гэвину нечего было возразить.

— Но к исчезновению Маргарет Синклер никакого отношения не имел, — не сдавался он.

— Так ли? — приподнял бровь Патрик. Пораженный, Гэвин уставился на него.

— Так ты обвиняешь Маргарет…

— Нет. Я любил ее. Она была всегда добра к моей сестре и к брату. Я не больше верю в ее измену отцу, чем, скажем, в твою.

Этот ответ потряс Гэвина, как, впрочем, и весь разговор. Он ожидал уверений в невиновности, выпадов против Маргарет, оправданий непростительному поведению маркиза…

Отойдя от озерца, он бессильно прислонился к холодному камню.

— Чего ты хочешь?

— Во-первых, — отвечал Патрик, — хочу знать, веришь ли ты мне.

Гэвин хрипло, с трудом рассмеялся и покачал головой.

— Ты доверился мне настолько, что приехал один.

— Да, — согласился Гэвин, — и всю дорогу обзывал себя последним дураком.

— Но ведь приехал.

Помявшись, Гэвин наконец заговорил:

— Да, приехал, потому, что верю мальчишке, с которым вместе вырос и учился. Верю мужчине, что тайно вернулся домой из изгнания, чтобы повидать тех, кого любил. Но с тех пор прошло шесть лет, а шесть лет многое могут сделать с человеком. Не знаю, могу ли я верить тебе, каков ты есть теперь; да и твои поступки не дают мне на то особых причин.

Патрик тяжело вздохнул.

— Ты прав, у тебя есть причины не доверять мне. И шесть лет могут многое изменить в человеке. Но даже вся жизнь не может изменить его природы. — Он замолчал, строго и пытливо взглянул на старого друга. — Гэвин, солгал ли я тебе хоть раз? Видел ли ты, чтобы я ударил слабого? Случалось ли, чтобы я взвалил вину за то, что сам натворил, на другого?

Гэвин во все глаза смотрел на человека, которого знал так хорошо — и не знал вовсе. Он искал в его лице хоть тень обмана — и понимал, что не найдет, сколько бы ни старался. Патрик Сазерленд не был ни лжецом, ни разбойником и никогда не позволил бы, как честный человек, другому нести бремя вины за то, что сделал сам.

— Нет, — ответил наконец Гэвин. — Но твой отец…

— Мой отец — не святой, и никто не знает этого лучше меня. Но Маргарет он не убивал. — Гэвин попытался перебить, но Патрик знаком остановил его. — Он чувствовал себя опозоренным, преданным; наверняка считал, что вправе убить ее. Так что если б он это сделал, то не скрывал бы.

— Но она не могла наложить на себя руки, — возразил Гэвин. — В душе она не переставала быть католичкой.

— Значит, она ушла от него по своей воле, — сказал Патрик. — Или ее увели. Гэвин нахмурился.

— Если ты прав, кто-то шутит с нами нехорошие шутки.

— А кому, кроме одного человека, это может быть нужно? — тихо ответил Патрик. — Король Карл старается принести к нам в Хайленд мир. Если мы и дальше будем задирать друг друга, он, пожалуй, объявит оба наших клана вне закона. И кто тогда беспрепятственно завладеет нашими стадами и землями?

Хайленд — северная, горная часть Шотландии.

— Синклер, — машинально, почти не думая, промолвил Гэвин. Мысли его бешено вертелись вокруг странного предположения Патрика. Если оно верно, коварство Эдварда было поистине дьявольским. — Но ведь если Синклер стоит за всем этим и если он связан с моим отцом, то и его могут объявить вне закона?

Патрик покачал головою.

— Нет, если он будет осмотрителен. А до сих пор ему это удавалось. За два года никто не нашел и следа Маргарет. И вспомни, сколько раз он стравливал наших отцов, подстрекая их возводить напраслину друг на друга.

— Что же ты предлагаешь? — осторожно осведомился Гэвин.

— Ты мог бы поговорить с отцом?

— О твоем отце? — Гэвин невесело рассмеялся. — Он и имени Грегора Сазерленда не желает слышать.

— А остальные Ганны?

Гэвин тряхнул головой.

— Они против него не пойдут. И я не пойду. Попробуй только я встать во главе клана — и клан распадется. Патрик угрюмо вздохнул.

— Итак, мы с тобой должны найти способ удержать двух старых упрямцев, готовых из-за ложной гордости погубить собственные кланы и жизнь своих детей. Но, прежде чем мы начнем, мне надо знать, веришь ли ты мне, как раньше. Если нет, у нас ничего не выйдет.

Гэвин выпрямился, посмотрел в ясные зеленые глаза Патрика, заглянул к себе в душу. Два года он беспомощно наблюдал, как медленно рушится его семья. Отец уж не был счастлив и весел, как прежде. Маргарет, которую он любил и почитал, как мать, исчезла. Обе сестры сбежали из дому. Две семьи сородичей потеряли кормильцев и лишились коров, без которых трудно будет пережить наступающую зиму.

И все же, невзирая ни на что, он верил Патрику Сазерленду. Да охранит его господь, он всегда ему верил.

— Да, Патрик, верю. Думаю, я не пришел бы сюда сегодня, если бы это было не так.

В награду за его искренность Патрик широко улыбнулся.

— У меня есть план. Но об этом потом, а сначала я наконец должен сказать: Гэвин, ей-богу, я рад видеть тебя.

Он протянул Гэвину руку; Гэвин шагнул к нему, и, глядя друг другу в глаза, они обменялись рукопожатием, положив, как встарь, друг другу на плечи левые руки. Однако какая-то робость — или осторожность — мешала Гэвину от рукопожатия перейти к грубоватым, по-медвежьи крепким объятиям — их с Патриком обычному приветствию, испытанию силы и знаку мужской дружбы. Он решил погодить и приглядеться получше.

— Расскажи, что у тебя за план, — попросил он, улыбаясь нетерпению, загоревшемуся в глазах Патрика и оживившему его лицо. Он боялся, что, научившись скрывать свои чувства, его друг забыл, как выказывать их.

— Есть у тебя люди, которым можно доверять? — спросил Патрик. — Те, у кого нет ни жен, ни детей, но зато, возможно, есть родня среди Сазерлендов?

— Да, — кивнул Гэвин. Бог знает, сколько лет подряд Ганны женились и выходили замуж за Сазерлендов. Труднее было бы найти Ганна, никак не связанного с кланом Патрика.

Патрик хитро улыбнулся, и шрам на его лице, казалось, стал глубже. Эту улыбку Гэвин узнал: она означала, что и его, и Патрика ждут крупные неприятности.

— Ладно, — сказал Патрик. — Слушай, вот что я предлагаю сделать.

Выслушав план Патрика до конца, Гэвин пришел к выводу, что прошедшие двенадцать лет помрачили разум наследника Сазерлендов. Но взгляд Патрика был по-прежнему ясен, и самые дикие замыслы он поверял Гэвину спокойным, негромким голосом. Его план был чистейшим безумием. Решительно невозможно было согласиться. Гэвину стало обидно, что не он сам все это придумал.

— Нас обоих могут лишить наследства, — сказал он.

— Да, могут, — согласился Патрик, — если поймают.

Сам того не желая, Гэвин почувствовал, что его лицо расплывается в широкой улыбке. Патрик был дерзок и безрассуден, как всегда.

— Хорошо, — сказал он. — Я выполню свою роль. Даю слово. — И, сказав, почувствовал, как на душе у него стало немного легче.

— Я скучал по тебе, друг, — тихо проговорил Патрик. — По тебе и до Эберни.

— Ты вернешься, — откликнулся Гэвин, с изумлением заметив влажный блеск в глазах Патрика.

Это от солнца, успокоил он себя. Иначе почему и у него самого жжет глаза?

11.

Воротясь в Бринэйр, Патрик застал во дворе замка беседующих Хирама и Руфуса. Первый был крайне взбудоражен, второй — невозмутим.

— Я боялся уж не увидеть тебя живым, — накинулся Хирам на Патрика, едва тот спешился и отдал поводья конюху.

Патрик кивнул Руфусу и обернулся к Хираму:

— Коровы целы?

— Мы их распустили по лесу, как ты велел.

— А кто следит за ними?

— Те, кого ты выбрал. Патрик, разве ты не знаешь — я всегда точно выполняю приказы и делаю все, как ты хочешь?

Патрик рассмеялся. Хирам редко делал, что велено, и куда чаще поступал так, как сам считал нужным. Правда, в конце концов — и Патрик действительно хорошо знал это — все получалось именно так, как он хотел вначале.

— А ты что расскажешь? — обратился он к Руфусу. Тот отвесил замысловатый поклон.

— Ты посылал за мною?

— Да. Соскучился по твоему дерзкому языку.

— И моему обаянию, верно?

Патрик кивнул, ожидая объяснений.

Руфус правильно истолковал его молчание и заговорил уже обычным голосом; слишком обычным, как показалось Патрику:

— Я хотел убедиться, что у девушки все в порядке.

— Убедился?

Мрачная физиономия Руфуса стала совершенно непроницаемой.

— Кажется, она всем довольна. Я привез письмецо для леди Марсали, но отдать еще не успел.

— Я сам отдам.

— А почему тебе так не терпелось увидеть меня?

— Нашел нового ценителя твоих редкостных талантов.

— Неужто? Кто же это?

— Некто Эдвард Синклер.

Руфус нехорошо ухмыльнулся.

— Так его интересуют мои самые необычные навыки?

— Хм… Я только слышал, Синклеру нужны наемники.

— И мне, как лучшему из них, следует ему понравиться?

— Мне будет не хватать твоей скромности.

— И моей верной руки.

Хирам громко кашлянул.

— Когда мне отправляться?

— Сейчас, — отвечал Патрик. — Пока тебя не было, кто-то устроил набег на земли Ганнов.

— Да, Хирам мне говорил.

— Я хочу, чтобы ты выяснил, не причастен ли к этому Синклер. Я подозреваю его в первую очередь. И послушай, не говорят ли чего о человеке по имени Быстрый Гарри. Он пошел следом за разбойниками, и с тех пор никто его не видел.

— А когда я раскрою коварный заговор? — с показным смирением спросил Руфус.

Патрик улыбнулся.

— У границы с землями Синклера есть лесок, Хирам покажет тебе. Выберем место. Там я или он будем ждать тебя каждый понедельник и четверг в полдень. Если что-нибудь узнаешь — хоть что-нибудь, — приходи или оставь записку.

Руфус кивнул и собрался идти.

— Руфус…

Тот обернулся, вопросительно поднял черные брови.

— Постарайся остаться в живых.

— Постараюсь, — кивнул Руфус. — Теперь мне есть зачем жить до самой старости.

* * *

Эти слова еще звучали в ушах Патрика, когда он поднимался наверх, в комнату для гостей. Ему тоже было ради чего жить, вернее, ради кого. Если только она еще захочет говорить с ним…

Вот и комната Марсали. Дверь была приоткрыта, из-за нее доносились голоса и тихий смех. У Патрика точно гора с плеч свалилась: никакой беды не стряслось. Он постучал в полуоткрытую дверь и, не дожидаясь приглашения, зашел и остановился на пороге.

Марсали и его сестра, веселые и румяные, сидели рядышком на кровати и играли с ласками. Слава богу, сонное зелье никак не повредило Марсали: она выглядела хорошо, просто чудесно, и темно-синяя туника удивительно шла к ее глазам. Но что действительно удивило Патрика, так это поведение сестры. Хотя смех ее смолк тут же, едва она увидела брата, глаза Элизабет искрились, а щеки рдели, как лепестки шиповника; обычно неприметная, почти дурнушка, сейчас она казалась прямо красавицей.

Тут один из зверьков заметил Патрика и оскалил зубы. Патрик искренне огорчился. Элизабет ласки доверяли, позволяли гладить себя, а на него злились. Он поднял голову и встретил испытующий, вопросительный взгляд широко открытых синих глаз Марсали.

Воцарилась звенящая, напряженная тишина. Наконец Элизабет пролепетала: «Я пойду», отдала Марсали ласочку, которую держала на руках, вскочила с кровати и бочком проскользнула в дверь.

Зверек на коленях у Марсали угрожающе выгнул спинку, готовый защищать хозяйку изо всех своих силенок.

— Ты можешь объяснить ему… или ей… что я не причиню тебе зла? — спросил Патрик.

— Боишься? — приподняла брови Марсали.

— Боюсь.

На ее губах мелькнула улыбка — мелькнула и тут же пропала.

— Твой отец сказал, ты ездил в Эберни воровать коров.

— Забирать назад то, что принадлежит тебе, — не воровство, — мягко возразил Патрик.

— Кто-нибудь…

— Нет, — тихо сказал он. — Никто не пострадал.

Девушка вздохнула с видимым облегчением. Патрик сделал несколько шагов к кровати.

— А ты? Как ты тут?

Она не ответила, но по огню, полыхавшему в ее глазах, он понял, что не все благополучно.

— Отец? Что он сделал?

— Не более того, что я могла ожидать от Сазерленда, — резко ответила Марсали.

— Настолько плохо? — поддразнил он, силясь улыбнуться.

— Тебе-то что? Я всего-навсего твоя пленница.

— Марсали… — Он шагнул к кровати, но зверьки оскалились и сердито заверещали. Тихо чертыхнувшись, Патрик замер на месте.

Марсали сухо усмехнулась:

— Они похожи на твоего отца.

— Ему бы вряд ли польстило такое сравнение, — ответил Патрик, радуясь, что невзгоды не сломили девушку.

Она взяла беспокойных, извивающихся ласок на руки, что-то шепнула им и посадила в корзинку, которую, видимо, принесла Элизабет. Затем выпрямилась и молча взглянула на него синими, как озеро, подернутое льдом, глазами.

— Что тебе нужно?

Патрик достал из-за пояса кусок пергамента, что передал ему Руфус.

— Это от твоей сестры.

Не говоря ни слова, Марсали взяла пергамент, стиснула его так, что пальцы побелели, словно боялась, что Патрик отберет его назад.

— Марсали?

Ему так отчаянно, до боли хотелось коснуться ее руки…

Она отпрянула.

— С тех пор как я вернулся домой, — серьезно промолвил он, — я еще не слышал, чтобы моя сестра смеялась. Спасибо тебе.

И вдруг заметил, как в уголке ее глаз блеснули слезы: точно растаял лед. Теперь глаза Марсали наполнились тоской и болью.

— Милая…

В один миг преодолев разделявшую их пропасть, он взял ее за тоненькое запястье, притянул к себе, заключил в объятия хрупкое, напряженно-неподатливое тело, вытер слезу, уже катившуюся по ее щеке.

— Не плачь, — шепнул он, — все будет хорошо.

И знал, что так будет, пусть даже ценой его жизни.

Она хотела заговорить, но так ничего и не сказала. Снова стали непроницаемыми глаза, какая-то пелена заволокла их, пряча ее душу, скрывая ее от него. И нельзя было снова попросить о доверии, хотя, господи боже, как хотелось ему попросить. Как нужны ему были ее вера, ее любовь. Но он понимал, почему лишен их.

Его рука бессильно упала, и Марсали немедленно отступила прочь.

— Я пойду, чтобы не мешать тебе читать письмо, — вздохнул он, собираясь уходить. Но ее слова остановили его:

— У тебя такой усталый вид…

Так ей не все равно? Не совсем все равно?

— Долгая была ночь, — ответил Патрик.

— И для Гэвина тоже?

Он поднял на нее ошеломленный взгляд. Черт, она как будто читала в его душе, в его сердце. Не дождавшись ответа, Марсали заговорила снова:

— Ведь ты видел его, да?

— Да.

Лгать Марсали ему не хотелось, но надо было соблюдать осторожность. Путь, который избрали они с Гэвином, изобиловал неожиданностями и опасностями, и чем меньше будет о нем известно, тем безопасней для всех.

— Вы поговорили? — не отступала Марсали!

Она настороженно смотрела на него, и Патрик понял: она хотела — и боялась — спросить, не случилось ли беды.

— Поговорили.

— Вы не дрались?

— Нет.

— Он был один?

— Да.

— Так вы просто поговорили? — повторила она с надеждой.

— Да.

— Ты можешь сказать что-нибудь, кроме да и нет?

— Только то, что ты нынче утром очень красивая.

Марсали топнула ножкой с досады, и ласки тотчас завозились и залопотали в своей корзинке.

Патрик и Марсали одновременно посмотрели на корзинку, потом — друг на друга и замерли, будто не в силах отвести глаз. Несколько шагов, разделявшие их, казались непреодолимой пропастью. Патрику хотелось обнять Марсали, чтобы разочарование и боль исчезли из ее глаз; хотелось снова стать ее героем, ее рыцарем, а сильнее всего — да поможет ему господь — хотелось поцеловать ее, вновь ощутить искру того чудесного огня, который, он знал, был скрыт под разочарованием и обидой и лишь ждал своего часа.

Но час еще не пришел… Марсали отступала от него шаг за шагом, без слов говоря, что не прощает.

— Патрик, — с горечью прошептала она.

— Я ни минуты не хотел причинить тебе зло, — хрипло ответил он. — Богом клянусь, Марсали, не хотел. Я только пытаюсь положить конец всему этому.

Ее губы дрогнули.

— Я хотела бы верить тебе. Но ты выкрал меня, бесчувственную, из моей спальни. Ты угнал стадо коров из-под стен Эберни, и я не могу понять, как это поможет положить конец распрям между нашими кланами. Скорее ты подливаешь масла в огонь, который уже и без того трудно погасить.

Патрик тяжело вздохнул.

— Я скажу тебе одно: я верю, что делаю единственно возможное для того, чтобы прекратить никому не нужную войну.

— На словах у тебя всегда все получается гладко, — возразила Марсали. — Ты ловко играешь ими. Сколько раз ты заговаривал зубы Гэвину, мне, даже отцу, и мы невольно начинали верить в то, что было нужно тебе. Я уверовала, что ты можешь все, — она горько усмехнулась, — даже достать звезду с неба. Я думала, ты не такой, как другие мужчины, и тебя волнуют не одни войны и месть.

— Так и есть, — произнес он. — Меня волнует еще очень многое. Пожалуйста… — Он запнулся, устало прикрыл глаза. — Прошу тебя, поверь мне снова. Хоть ненадолго.

Марсали смотрела на него враждебно, осуждающе, ее взгляд был полон боли.

— Поверить тебе, говоришь ты? Но ты ничего не объясняешь. Ты просто хочешь сделать меня безвольной пешкой в игре, в которую ты — и, наверное, Гэвин — втягиваете оба наших клана. — Она нахмурилась еще больше, покачала головой. — Все эти годы я так гордилась тобой, когда до меня доходили вести о твоей доблести, о твоих победах. Но теперь я знаю, какой ценой ты и другие мужчины готовы платить за такую славу. Знаю, что проливать невинную кровь, умножать число вдов и сирот — небольшая доблесть. И уж, конечно, сеять смерть и разрушение — не самое праведное дело. — Она закрыла глаза. — В твоей игре мне нет места.

«Мне ничего от тебя не нужно». Из всего сказанного Патрик услышал только эти слова, хотя Марсали не произнесла их. Но даже скажи она их вслух, яснее выразить свои чувства ей уже не удалось бы.

Он отвернулся к окну, напряженно выпрямившись, чтобы не взвыть от тоски и горя, ибо ни одна из многих ран, полученных на поле боя, не причиняла ему таких страданий. Он стоял спиной к Марсали и бездумно смотрел на уходящую за горизонт цепь горных вершин, — стоял долго, пока не почувствовал, что снова владеет собою и голос его не задрожит. Тогда он повернулся к Марсали, хотя по-прежнему избегал смотреть ей в глаза.

— Прости за неудобства, что я доставил тебе, — промолвил он. — Как только будет возможно, я отвезу тебя обратно в Эберни. Знаю, ты не веришь мне, — конечно, ты вправе мне не верить, — но у меня есть несколько срочных дел. — Он понимал, что его голос звучит слишком холодно, но все же это было лучше, чем если бы она услышала в нем слезы разочарования, которые он едва сдерживал. — Если тебе что-нибудь понадобится, скажи Элизабет. Она позаботится обо всем.

И прежде чем Марсали успела ответить, Патрик в несколько шагов пересек комнату и тихо закрыл за собою дверь.

Уязвленная, разгневанная, сбитая с толку, Марсали молча смотрела ему вслед. О своих словах она не сожалела, хотя они причинили ей же самой мучительную боль. Но если между нею и Патриком не будет доверия и правды, не стоит сохранять и остальное. На одном взаимном влечении жизни не построить, пусть даже ими владеет желание столь сильное, что всякий раз, когда они смотрят друг на друга, между ними полыхают молнии.

Она не знала этого нового Патрика. Он рассуждал о том, как прекратить войну между их семьями, — и в то же время держал ее в плену и угонял скот у ее отца. Она не понимала его, не могла разгадать: он бывал таким нежным, а миг спустя — таким безжалостным. Нет, нет, она не знала и не понимала его.

Если бы только, да поможет ей господь, она еще и не любила его…

12.

Патрик направлялся в горы. Горы звали его, манили окутанными туманом вершинами, всегда дарившими покой и мир — хотя бы на время. Отдохнувший жеребец с легкостью отмерял милю за милей, а Патрика все преследовал прощальный взгляд Марсали, и чем больше удалялся он от дома, тем понятнее становились ему ее боль, ее смятение и ужас, когда она, внимательно посмотрев на него, впервые увидела, во что он превратился.

Заметила ли она клеймо смерти на его лице? Поняла ли, что каждая складка — жуткая мета загубленной им чужой души? Почувствовала ли страх, животный ужас, непрерывно мучивший его на поле брани? Ясно одно: что бы ни увидела, о чем бы ни догадалась Марсали, это ей не понравилось бы.

Патрик дал шпоры гнедому, пустив его в галоп, и в несколько мгновений пересек зеленую луговину между двух скалистых вершин. Конь подчинялся неохотно, медлил, и Патрик с трудом подавлял в себе желание сорвать гнев и отчаяние на бессловесной скотине. Еще вчера он приглядел в отцовской конюшне красивого серого жеребца, но один из первых военных уроков, усвоенных им смолоду, гласил: не выбирай приметного коня, если знаешь, что встретишь врагов.

Вот уже близко хижина, цель его путешествия. По преданию, здесь его предки, Сазерленды, скрывались от преследований англичан во времена царствования короля Эдуарда I. Хижина была старая, приземистая, но надежная, с толстыми стенами грубой каменной кладки, почти незаметная в густом лесу. Никто, кроме охотников, изредка останавливавшихся на ночлег, не жил тут: слишком далеко до Бринэйра, да и окрестные каменистые пустоши не годились ни для пахоты, ни для пастбища.

Если б мачехе понадобилось укромное местечко для тайных встреч, лучшего она не нашла бы.

Гнедой благополучно взобрался по узким горным тропкам и остановился у бурлящего среди расколотых аспидно-серых валунов водопада. Горные пики поднимались вокруг и терялись в небе. В воздухе висела тончайшая водяная пыль, и Патрик сразу же промок насквозь, но никакого неудобства не ощущал.

Когда-то давно ему показал это место отец. Это было еще до того, как он отправил сына на воспитание к Ганнам.

— Помни о тех Сазерлендах, что проложили тебе дорогу, — промолвил тогда отец, стоя рядом с ним и гордо озирая северные пределы своих владений.

Отец поведал ему легенду этой хижины, рассказал, как их предки сражались вместе со знаменитым шотландцем Уильямом Уоллесом против английского короля Эдуарда I, а потом — вместе с Робертом Брюсом против Эдуарда II, как их преследовали и объявили вне закона, точно разбойников, а они все-таки выжили, ибо были едины.

— Помни, что ты принадлежишь своему клану, сын. Клан — самое важное, что есть в жизни. Важнее бога, даже важнее семьи. Важнее, чем сама жизнь.

Патрик слушал отца с изумлением. Высокий, сильный, он был в тот момент незнакомым и далеким, и необычное воодушевление горело в его глазах.

— Обещай мне, сын, — продолжал отец, — клянись жизнью, честью — всем, что имеешь и будешь иметь, — что твой клан для тебя всегда будет превыше всего.

Патрик обещал. В свои шесть лет он не особенно представлял себе, что значит эта его клятва, но, чтобы заслужить похвалу отца, сделал бы все, что угодно. Но если тогда он не понимал, что пообещал отцу, то теперь понял слишком хорошо. Эту клятву снова и снова вбивал ему в голову тот самый человек, который заставил его, несмышленого ребенка, дать ее. Именем этой клятвы его вынудили отправиться воевать под началом Монтроза, а потом и других.

Патрик знал, как важно для отца одобрение и уважение клана, и потому хорошо понимал, каким позором стало для него известие о неверности жены. К тому же она выбрала для своих свиданий место, священное для всех Сазерлендов, что не могло не нанести особенно болезненный удар по гордости старика. Стоя сейчас у поросшей мхом стены, он гадал, кому еще могло быть известно о том, как много значит эта хижина для маркиза Бринэйра. Разве что Дональду Ганну? Да, должно быть, отец рассказал давнему другу эту историю, когда они охотились где-нибудь неподалеку.

На миг Патрику нестерпимо захотелось, чтобы Марсали была здесь, рядом, и он мог бы поделиться с ней своими мыслями и выслушать ее. А потом они вместе доискались бы, что случилось два года назад с ее тетей Маргарет.

Но, по правде говоря, он так долго жил только своим умом, что, пожалуй, не смог бы, как ни хотел, открыться любимой женщине. Даже с Хирамом и Руфусом он редко делился своими мыслями и планами, пока не наступало время действовать. В этом, надо признать, он был настоящим сыном своего отца.

Вокруг хижины за последние годы поднялся густой подлесок, и тропинка почти заросла. Интересно, приходил ли сюда кто-нибудь хоть раз за минувшие два года? Отец на его месте прочесал бы все вокруг в поисках любой улики, предпринял бы все, что счел бы полезным для дела. Патрик почувствовал себя обязанным заглянуть внутрь.

Он осадил коня у двери, спешился, привязал его к низко растущей ветке дуба и пошел к хижине. Вдруг его взгляд привлекло темное пятно на земле, потом еще одно, в нескольких шагах от первого, и третье — у самой двери. Он видел слишком много таких пятен, чтобы сомневаться в их происхождении.

Положив руку на рукоять кинжала, Патрик приоткрыл дверь. Свет ворвался в темное, пропахшее плесенью и кровью помещение, и взгляд Патрика тут же остановился на теле, неподвижно лежавшем на охапке грязной соломы в углу. Патрик быстро огляделся и, убедившись, что опасности нет, в два шага очутился рядом с распростертым на соломе человеком.

Он сразу узнал его. Каждый, кто хоть раз останавливался в Эберни на ночлег, знал Быстрого Гарри. Покачав головой при виде ржавых, запекшихся пятен на пледе Быстрого Гарри, он приложил пальцы к шее раненого и с облегчением перевел дух, нащупав едва заметное, слабое биение пульса. Дыхание Быстрого Гарри было затрудненным и хриплым, кожа — горячей, как огонь.

Откинув набухший от крови плед, Патрик увидел поперек груди страшный рубец от удара меча. Рана выглядела плохо; она уже успела загноиться, хотя заражение еще не пошло вглубь. Быстрый Гарри просто обессилел от жара и потери крови. Удивительно, как удалось ему добраться до хижины, ведь набег случился за много миль к северу от этих мест.

Патрик беспомощно смотрел на рану и проклинал себя, что не взял с собой никого — и ничего. Ни людей в помощь, ни вина, ни воды, ни хлеба.

Но заниматься самобичеванием некогда: у Быстрого Гарри времени почти не осталось, и первое, что ему было необходимо, это вода.

Бегло оглядевшись, он увидел, что в хижине не осталось ни одного целого горшка или кувшина: повсюду валялись лишь черепки. Стол и стулья тоже были разбиты в мелкие щепки. На миг Патрик представил себе, как отец методично крушит все вокруг, одержимый яростью.

Стиснув зубы, он принялся за поиски и наконец нашел глиняный черепок, достаточно большой, чтобы налить в него воды; бросился к протекавшему невдалеке ручью, зачерпнул воды и, вернувшись, принялся будить раненого.

Сначала он осторожно тронул его за плечо. Когда это не помогло, отважился тряхнуть посильнее. Ему не хотелось, чтобы Быстрый Гарри тихо угас, и на то у него была своя, не вполне бескорыстная причина: Гарри, несомненно, что-то знал, что-то видел. Да и не хотелось Патрику принимать на душу грех за смерть ближнего.

Гарри тихо, едва слышно застонал. Как видно, он еще цеплялся за жизнь.

— Гарри, — позвал Патрик. — Гарри!

Веки Гарри затрепетали, поднялись, опустились, снова поднялись. Мутно-голубые, невидящие глаза мало-помалу прояснились и остановились на пледе Патрика. Гарри попытался отодвинуться, отпрянуть, но Патрик удержал его.

— Нет, — мягко сказал он, — ты в безопасности. Я тебе плохого не сделаю. — Он сознательно перешел на местное наречие — язык, на котором сам говорил еще ребенком и который помог бы Гарри лучше его понять и успокоиться.

— Воды.

Поддерживая Гарри под спину, Патрик помог ему привстать настолько, чтобы сделать глоток, и поднес к его губам разбитую чашку.

Быстрый Гарри жадно выпил всю воду до капли и только потом поднял глаза на своего спасителя.

— Ты… неужто Патрик Сазерленд?

— Ну, я, — отвечал Патрик, не уклоняясь от его взгляда. — Если ты о том набеге, то я здесь ни при чем. Да ты, наверно, и сам знаешь.

— Я шел за ними, — с трудом выговорил раненый, — шел пешком. Я слышал, они называли твое имя, но тебя я еще мальчишкой помню и знаю, что тебя среди них не было. — Он попытался сесть, но застонал от боли. Ему не хватало сил.

— Куда они поехали? — спросил Патрик.

— На юг. К вашим землям. — Быстрому Гарри было все труднее говорить, но он все-таки спросил:

— А моя жена и сын?

— В Эберни, живы-здоровы, — успокоил его Патрик. Сообщить Гарри, что сын его опасно ранен, он так и не решился.

Гарри вздохнул, и в груди у него захрипело.

— Выродки подлые. Я следил за ними, и один заметил меня и вернулся… Он думал, что убил меня, а я только прикинулся мертвым.

— Как ты сюда добрался?

— Я на это место набрел давным-давно.

— Ты запомнил их лица, дружище?

— Только одного. Остальные были размалеваны. Да и этого я никогда прежде не встречал, хотя теперь уж век буду помнить. Такой страхоты я в жизни не видел, и говорил он чудно, скрипуче так, а смех у него — будто свист меча. Никогда не слыхал такого жуткого смеха.

— Скрипуче? — обеспокоенно переспросил Патрик, ощущая, как недоброе предчувствие сжимает сердце. — Он говорил с тобой?

— Да, он сказал… — Гарри задохнулся от боли и снова застонал.

— Он сказал?.. — настойчиво повторил Патрик. Взгляд раненого рассеянно блуждал по хижине, — Он сказал… «Приятель, ты столько пробежал — и все зря».

— Не зря, — тихо возразил Патрик. — Сейчас принесу тебе еще воды и отправлюсь за подмогой.

— А… набег?

— Это сделали не Сазерленды. Клянусь. Я бы отвез тебя в Бринэйр, да, боюсь, ты не вынесешь дороги. Ты уже потерял много крови. Рисковать опасно: вдруг в пути откроется рана? Лучше я привезу сюда все, что надо. Пищу, лекарства, бинты.

Глаза Быстрого Гарри, красные, воспаленные, не отрываясь смотрели на него.

— Я ни минуты не думал, что это сделали вы, лорд Патрик.

Патрика тронула грубоватая сердечность этих слов. Ему так нужно было сейчас доверие обоих кланов. Даже если придется завоевывать это доверие мучительно медленно и трудно, — что ж, значит, так тому и быть.

Устроив Гарри поудобнее, он сложил в очаге обломки стола и стульев, какие нашел в хижине, и разжег огонь. К ночи, когда он возвратится с помощью, сильно похолодает. Затем, пообещав Гарри вернуться как можно скорее, побежал к привязанному у хижины гнедому.

Всю дорогу до Бринэйра ему не давало покоя одно воспоминание. Скрипучий голос, обезображенное лицо… Под это описание подошли бы десятки человек, и все это могло быть простым совпадением. И все же Патрик не мог избавиться от тревожного ощущения, что этот человек ему знаком. Правда, он должен был быть давно мертв…

Но как ни уговаривал себя Патрик, он ничего не мог поделать с холодным, липким страхом, закрадывающимся в его душу.

* * *

Марсали стояла во дворе замка Бринэйр, зябко ежась под порывами холодного ветра, дувшего с гор. Правильно ли она поступила, надо ли было высказывать вслух все свои обиды? Она ведь не хотела прогонять Патрика от себя — во всяком случае, так надолго. Не бросит же он в самом деле ее здесь одну, среди вражеского стана?

Но вот прошло утро, затем миновал полдень, а Патрик все не появлялся. Элизабет и Алекс на расспросы Марсали лишь недоуменно пожимали плечами. Они тоже понятия не имели, где носит их старшего брата. Наконец Марсали надоело мерить шагами комнату, она толкнула дверь и, к своему удивлению, нашла ее незапертой. Тогда она собралась с духом и отправилась искать Хирама.

Девушка вышла из замка, и никто не остановил ее; осторожно прошла через внутренний двор, поймав на себе несколько любопытных, но отнюдь не враждебных взглядов. Тогда она решила попытаться выйти за ворота как ни в чем не бывало, но заметила, что за нею идут двое мужчин. Они, надо отдать им должное, держались на почтительном расстоянии, но, стоя и размышляя, куда же ей теперь направиться, Марсали ни на миг не могла забыть об их молчаливом присутствии.

И тут, как раз когда она уже готова была повернуть назад, из конюшни навстречу ей вышел Хирам, увидел ее и немедленно устремился к ней.

— Леди Марсали, — встревоженно спросил он, — вам что-нибудь нужно?

Он стоял так близко, высокий, мощный, нависая над нею, словно гора, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него. Господи боже, какой же он огромный…

— Я искала Патрика, — ответила она.

Хирам, неловко переминаясь с ноги на ногу, немного отодвинулся назад, так что Марсали с облегчением вздохнула.

— Я не знаю, куда он делся, — с самым мирным и кротким выражением, на которое был способен, промолвил Хирам, так что не поверить ему было просто невозможно. Но откуда Марсали теперь знать, кому верить, а кому нет?

— Тогда, может, Руфус здесь? — спросила она. — Я получила письмо, которое он привез мне от сестры, но хотела бы услышать от него самого, как она и что с ней. — На самом деле письмо Сесили изобиловало упоминаниями о Руфусе, и потому Марсали хотела повнимательнее приглядеться к нему. — Вы не подскажете, где бы мне его найти?

Хирам снова переступил с ноги на ногу.

— Он тоже уехал, миледи.

— Как? Опять уехал? Куда?

— Не могу сказать. Марсали сжала губы.

— Не можете или не хотите?

Великан покраснел, и Марсали стало стыдно, что позволила себе излить раздражение на того, кто не был повинен в ее бедах. Хирам лишь исполнял приказы — приказы, которые отдавал ему Патрик.

Она отвернулась к конюшням. Надо получше рассмотреть лошадей. Где-то глубоко в мозгу уже зрела мысль о побеге.

Хирам, стоявший за ее спиной, произнес так тихо, что услышать могла она одна:

— Он любит вас, миледи.

Марсали замерла, не в силах взглянуть ему в лицо.

— И вы не так одиноки, как вам кажется, — продолжал Хирам.

Она круто обернулась, посмотрела ему в лицо — широкое, с грубыми чертами лицо шотландского горца, обрамленное рыжими, как медь, волосами. Светло-голубые глаза, кривой, когда-то, видно, сломанный нос, притаившаяся в уголках губ улыбка… Честное, основательное лицо. Человеку с таким лицом, как подсказывала Марсали интуиция, можно доверять. Да только сейчас она — во вражеском лагере, и сюда ее привез человек, которому, как ей казалось, она тоже могла верить.

— Вы давно с ним знакомы? — спросила она.

— Да уж лет восемь будет, если не больше, — широко улыбнулся Хирам, и вокруг его глаз появились лучики морщин. — Я за ним и в ад пойду, коли надо.

— Почему?

Великан пожал плечами.

— Почему один человек идет за другим? Может, видит, что тот лучше его, а ему самому хочется быть таким.

— Вы хотите быть таким, как Патрик?

Хирам басисто, гулко рассмеялся.

— Подчас, пожалуй. Он прирожденный вожак и храбрый боец. Но у меня, леди Марсали, нет его совести, да и не нужно мне ее столько. Совесть для солдата — излишняя роскошь.

— Тогда почему вы остаетесь с ним?

— Потому, что это самый лучший человек, которого я когда-либо знал в жизни. Я уверен: Патрик никогда не бросит меня в беде, не обманет, не предаст. На свете не много таких, как он, кому я могу довериться без оглядки.

Марсали помолчала, а затем тихо, будто для себя одной, произнесла:

— Хотела бы я верить ему так же крепко, как вы. Хирам вздохнул.

— Иногда его трудно бывает понять. Он держит все свои мысли при себе. Патрик из тех, кто сначала десять раз подумает и только потом скажет слово. — Он улыбнулся Марсали с высоты своего роста. — Но глаза его светлеют всякий раз, как он смотрит на вас, миледи. Он даже смущается немного. Знаете, приятно видеть, что он хоть в чем-то похож на нас, простых смертных. Ей-богу, приятно.

Марсали почувствовала, как ее губы сами собой расплываются в сдержанной улыбке. Смущенный Патрик, подумать только… Она видела Патрика нежным, страстным, веселым и серьезным, обиженным и сердитым, но никогда не замечала в нем и тени смущения. Право, очень любопытно было бы взглянуть.

Хотя вообще-то, несмотря на собственные сомнения, Марсали казалось, что каждый день ей открывается что-то новое в характере нареченного жениха. Теперь, как никогда прежде, она понимала, каково ему, малому ребенку, жилось в Бринэйре. Когда Марсали появилась на свет, Патрик уже жил в Эберни, и она росла, зная о нем лишь то, что его улыбка может ослепить кого угодно, но теперь, познакомившись ближе с Элизабет и Алексом, прожив считанные дни под одной крышей с Грегором Сазерлендом, она все больше задумывалась: был ли Патрик в раннем детстве таким же, как его брат и сестра? Каким мог он стать в доме, где почти не улыбаются, где счастье — редкий гость? Подумав об этом, нетрудно было представить себе Патрика растерянным, неуверенным, подавленным.

Но нет, Патрик уже не тот прежний маленький мальчик, он — мужчина, он был на войне. Он излучал уверенность и никогда не выглядел даже немного смущенным, что бы там ни говорил Хирам. И конечно, Хирам знал, куда отправился Патрик, — просто не считал нужным говорить ей.

И все же нельзя забывать, укорил Марсали голос совести, что, вернувшись с войны, Патрик нашел свой дом и семью в запустении и раздоре, двенадцатилетнюю помолвку — расторгнутой, клан — вверженным в бессмысленную кровавую междуусобицу…

Только бы он скорее вернулся… Живой и невредимый!

Беспокойство Марсали грозило перерасти в панику. Чтобы отвлечься, она взглянула на Хирама.

— У вас есть семья?

— Нет, — покачал он головой. — Почти всех перебили англичане, а кто остался в живых, разбрелись по свету. Они были ревностными католиками и не хотели никому подчиняться. — Он рассеянно смотрел на горы, будто вспоминая. — Тогда я не жил дома, меня отдали на воспитание в другую семью. И вот вернулся домой, а на моих землях хозяйничает какой-то англичанишка. Ох, не выношу я этих бессердечных уб…

Хирам осекся на полуслове. Губы его сжались в бескровную линию, взгляд сделался таким ледяным, что Марсали вдруг стало неуютно. Перед нею стоял уже не тот добродушный неловкий здоровяк, который легко краснел, а совсем другой человек, могучий и безжалостный.

Вот и Патрик тоже иногда казался совсем другим. Может быть, у всех мужчин в одном теле всегда уживаются два разных человека?

Налетел ветер, закружил по двору, облепил платье вокруг ног Марсали. Она вздрогнула, но не только от холода: уроки, что получала она о мужчинах и их образе жизни, были не из приятных.

Хирам запрокинул рыжую голову, взглянул на облака.

— Лучше вам вернуться в дом, миледи. Скоро похолодает.

— Я хотела бы проехаться верхом, Хирам. Можете это устроить?

— Нет, миледи, не могу, — нахмурился тот. — Схожу попрошу сестру Патрика дать вам теплую шаль.

— Не нужна мне теплая шаль. И не хочу я сидеть здесь и ждать милостей от Патрика.

На ресницах повисла слеза, но Марсали удержалась от искушения смахнуть ее.

Хирам нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Я попытаюсь разыскать его, — промямлил он наконец.

Марсали смерила его взглядом. Пусть помучается.

— А как разыщете — можете передать ему, что я скорее умру с голоду, чем еще раз сяду за стол с его отцом.

— Хорошо, миледи, — с видимым беспокойством ответил Хирам.

Ей хотелось сказать больше, но что толку? Все равно он не пойдет против воли Патрика, как бы она ни просила, так стоит ли унижаться впустую?

Марсали повернулась, подставив лицо ледяному ветру, и пошла к замку.

* * *

Преодолевая усталость, Патрик спешил в деревеньку на востоке Бринэйра, к дому Брэйди Фицпатрик. Отец ее был из Сазерлендов, а мать, как говорили, — цыганка. Еще поговаривали, что Брэйди была наделена даром ясновидения и врачевания. Овдовев, она ушла из осиротевшего мужниного дома и стала жить у своей тетки-повитухи. Она помогала тетке, служила Сазерлендам верой и правдой. Потом умерла и тетка, и теперь Брэйди зарабатывала на кусок хлеба, собирая травы и готовя разные снадобья: приворотные зелья, целебные сборы, корешки, отгоняющие злых духов.

Патрик сам не встречал Брэйди. Она вернулась к своим родичам Сазерлендам уже после того, как его отправили на воспитание к Ганнам, но шесть лет назад во время недолгого пребывания дома он слышал о ней достаточно, чтобы помнить сейчас, кто она такая.

Подойдя к ее домику и подняв руку, чтобы постучать, он еще и сам не знал толком, чего от нее ждет, но не успел дотронуться до двери, как она отворилась.

На пороге стояла женщина — худая, черноволосая и черноглазая, прямо цыганка. Когда-то, как видно, она была очень хороша; да и сейчас еще в ее облике сохранились черты былой красоты, не тронутые временем. Ясные молодые глаза глядели пристально и цепко, а на лице не было ни одной морщинки, хотя ей никак не могло быть меньше шестидесяти.

— Милорд, — произнесла она спокойно. Патрик удивился ее невозмутимости.

— Ты ждала меня?

— Кто только ко мне не приходит, — усмехнулась Брэйди. — А вам-то что за нужда во мне? Приворотное зелье? Слыхала я об одной строптивой девушке…

Скептический внутренний голос нашептывал Патрику, что не нужно особых талантов, чтобы догадаться о его отношениях с Марсали. Для многих это не составило бы труда. Все уже знали, что Патрик написал ее отцу, признаваясь, что похитил девушку.

И все же уверенность Брэйди обескуражила его.

— Ты знаешь обо всем, что происходит вокруг?

— Это нетрудно, если держать уши открытыми.

Патрик улыбнулся:

— Приятно было бы поговорить с тобой еще, но не сейчас. Мне нужны целебные травы. Припарки для воспаленной раны.

Брэйди смерила его долгим задумчивым взглядом, будто снимая мерку, так что ему стало не по себе. Наконец она кивнула.

— Входите, у меня есть то, что вам нужно.

Патрик вошел. В очаге потрескивал огонь, с потолка свисали бесчисленные пучки трав. Их сложный аромат мешался со знакомым с детства запахом торфа, делая воздух в комнате по-домашнему уютным. Брэйди поколдовала с десятком разных горшочков и выложила на столе две горки тщательно перемешанных трав. Одну из них она убрала в кожаный мешочек, а другую пересыпала в склянку.

— То, что в мешочке, — для самой раны, — объяснила она, не отрываясь от дела. — Тут травы и мука. Надо размешать с водой, вылить на повязку и приложить к ране. То, что в склянке, — заварить и принять внутрь, это поможет сбить жар.

Она добавила к травам несколько чистых льняных лоскутов, завернула все в платок и перевязала бечевкой.

Патрик достал из кармана и отдал ей несколько золотых монет.

— Спасибо.

Черные глаза Брэйди, казалось, пронизали все его защитные оболочки, добравшись до самой души.

— Приходите еще, милорд.

И снова это странное ощущение, что Брэйди знает о чем-то важном для него.

— Обязательно, — кивнул Патрик и собрался идти, но она снова заговорила:

— И еще, милорд. Остерегайтесь, вам грозит опасность.

Патрик остановился на пороге, вглядываясь в ее лицо.

— Какая? Я должен знать.

— Нет, милорд, ничего. Просто у меня предчувствие. Я чую смерть.

— Ох, миссис Фицпатрик, я столько ее повидал. Боюсь, она крепко пристала ко мне.

— Брэйди, — строго поправила она, — все зовут меня Брэйди.

— Хорошо, Брэйди, — согласился Патрик, кивнул на прощание и вышел.

Он не давал пощады гнедому всю дорогу до Бринэйра. Нужно еще раздобыть свежего коня, воду, провизию и одеяла. Если поторопиться, можно успеть вернуться к хижине до наступления темноты; слава богу, в это время года сумерки долгие и ночь наступает не вдруг.

Патрик скакал в Бринэйр в надежде, что оттуда поедет уже не один. И что сопровождать его будут добровольно.

* * *

Марсали ужинала одна у себя в комнате. Она долго обдумывала, как лучше поступить; ей не хотелось доставлять старому маркизу удовольствие своим отсутствием, но еще более неприятно давать ему новую возможность при всех глумиться над собой. Наконец она все же решила не выходить к столу.

Поморщившись, она попробовала кусочек рыбы и жаркое из куропатки; и то и другое было приготовлено очень дурно. Впрочем, как и все в Бринэйре, хозяйство здесь велось из рук вон плохо, дом был запущен. Слуг, по-видимому, осталось совсем мало, Марсали почти не видела их, а впрочем, ей всегда все приносила сама Элизабет. В большом зале внизу, где ужинали, похоже, никогда не убирали. Ничто в этом хаосе не напоминало Марсали того величественного Бринэйра, который она помнила с детства.

Она взяла еще кусочек рыбы, пытаясь сосредоточиться на мысли о побеге. Но, увы, трудно думать о таких важных вещах, когда постоянно отвлекаешься на то, что творится под носом. Боже правый, эта стряпня решительно несъедобна!

Есть, однако, очень хотелось. Синяя туника, заботливо выбранная Элизабет под цвет глаз Марсали, уныло болталась на теле, которое нельзя было уже назвать стройным, ибо она просто отощала. Марсали глубоко вздохнула и через силу проглотила второй кусочек куропатки.

Ей было тоскливо и одиноко без Элизабет, но той пришлось спуститься к ужину. Как бы ни хотелось ей остаться у Марсали, ослушаться отца она не могла.

Марсали предложила рыбу ласкам, но, к ее изумлению, даже жадный Тристан возмущенно фыркнул и отвернулся. Изольда гневно застрекотала, будто бранила хозяйку за такую скверную еду. Да, плохо дело, если один из старейших и достойнейших домов Верхней Шотландии потчует гостей такими кушаньями, от которых даже зверь воротит нос…

В конце концов Марсали встала, посадила ласок в корзину и направилась к двери. Она хотела нанести визит на кухню — ради безопасности своего желудка и чтобы проверить, какой свободой она может пользоваться здесь, в доме жениха. Открыв дверь, она рассчитывала увидеть дюжего охранника, но за дверью стоял Патрик.

Марсали замерла на месте и долго стояла, глядя на него. Он сбрил бороду, скрывавшую шрам на щеке, но за день уже пробилась новая жесткая щетина.

Марсали хотелось рассердиться на него, но гневные слова, что копила она целый день, замерли у нее на губах, когда она увидела его глаза — зеленые, как листва дуба, и бесконечно усталые. Лицо осунулось от усталости и тревоги.

— Марсали, — тихо сказал он, — мне нужна твоя помощь.

И стоило ему произнести эти простые, скупые слова, как она почувствовала, что пропала.

13.

Марсали радовалась обжигавшему щеки холодному ветру и ровной рыси коня. И то и другое означало свободу. Проведенный взаперти месяц обострил ее чувства, и теперь она жадно впитывала волю, простор, наслаждалась каждым движением после вынужденного бездействия.

Патрик скакал справа от нее, Хирам — слева, но они больше не были ее тюремщиками. Когда Патрик пришел и попросил о помощи, Марсали только молча кивнула, и они бесшумно проскользнули по каменным ступеням вниз, к высокой входной двери, где уже ждал их с тремя оседланными лошадьми Хирам на своем богатырском коне.

Отныне они трое становились соратниками, сообщниками в некой таинственном предприятии. Патрик помог Марсали взобраться на невысокого гнедого мерина, затем сам сел на вороного жеребца. На четвертой лошади было навьючено несколько больших тюков; что в них, Марсали догадаться не могла, как ни старалась. Патрик улыбнулся, кивнул ей, пришпорил своего вороного, и вот они втроем промчались мимо онемевших от изумления часовых у ворот Бринэйра.

Марсали понятия не имела, что задумал Патрик; не знала, куда они скачут, да и не хотела знать. Сейчас у них общее дело, и ему нужна ее помощь. Стоя у двери, он смотрел на нее с такой мольбой, что она не отказала бы ему, пусть даже от этого решения зависела ее жизнь. А кроме того, ее успокаивали его твердость и решимость: она ждала их от Патрика; особенно сейчас, когда так измучилась от тщетных попыток овладеть ситуацией, в которой чувствовала себя абсолютно беспомощной.

Хирам подмигнул ей, и последние страхи и сомнения оставили Марсали. Этот человек не лукавил, ему можно верить.

В ушах Марсали отдавался гром копыт по каменистой земле, ветер путал ей волосы, хлестал по лицу и плечам, ноздри щекотал разлитый повсюду медвяный аромат вереска. Она чувствовала, как ее переполняет буйный, стихийный восторг, сам вечер казался волшебным: долгие, постепенно сгущающиеся сумерки, не спешащие уступать место ночи, и красно-золотое закатное небо над зубчатыми вершинами ближних гор.

Всадники мчались все дальше на север, в глубь владений Сазерлендов. Вокруг простирались пустые, скудные земли, где росли лишь чахлые, бледные цветы и редкие деревья с перекрученными, точно изломанными стволами да водились дикие звери. Ни полей, ни коров, ни овец. Марсали никогда прежде здесь не бывала и теперь упивалась новизной пейзажа, стараясь все охватить взглядом, пока кони взбирались по узким тропкам к плоскогорью. Там пришлось сбавить скорость, так как земля была усыпана острыми камнями. За равниной начинался лес, а в лесу, полускрытая за деревьями, виднелась хижина.

Патрик спрыгнул наземь и помог спешиться Марсали. Он поддержал ее обеими руками за талию, но отпускать не спешил, и она вопросительно заглянула ему в глаза. Отчаянный огонь в них чуть померк, а голос, когда он заговорил, звучал серьезно.

— Тому, кто там, внутри, очень нужно твое искусство врачевания.

У Марсали захватило дух.

— Кто там?

Патрик не ответил, а вместо того направился к вороному, отвязал сумки от седла, перекинул их через плечо и в сопровождении Хирама подошел к двери и открыл ее настежь, впуская свет в хижину. Марсали стояла на месте, сгорая от нетерпения.

Нет, с этим человеком невозможно иметь дело, он молчит даже тогда, когда необходимо сказать хотя бы слово! Раздраженно вздохнув, она вслед за Патриком и Хирамом вошла в дом.

Там было холодно, только в очаге догорали уже подернутые пеплом угли. На полу, на охапке соломы, лежал человек. Миг спустя Марсали уже стояла на коленях подле него.

— Быстрый Гарри, — тихо позвала она, дотронувшись до его щеки. Раненый не пошевелился, но она видела, что он жив: кожа под ее рукой пылала жаром. Подняв голову, она поймала взгляд Патрика, сидевшего на корточках у нее за спиной и раздувавшего огонь в очаге.

— Я нашел его здесь, — пояснил Патрик, — сегодня утром.

Но теперь некогда было задавать вопросы, хотя вопросов у Марсали скопилось очень много. Пора приниматься за дело.

— Гарри, — еще раз позвала она и осторожно потрясла раненого за плечо. Затем взяла его руку и крепко сжала.

Гарри открыл глаза, моргнул и слабо улыбнулся.

— Леди Марсали, — прошептал он, — откуда…

— Меня привез Патрик.

— Да, он говорил, что привезет помощь. Моя жена… мой сын… Вы их видели?

— Оба живы, в Эберни.

Гарри облегченно вздохнул:

— Сазерленд говорил то же, но…

Марсали обернулась к Патрику, который все еще возрождал к жизни умирающий огонь. Если он и уловил сомнение в голосе Гарри, то ничем не обнаружил, что оно оскорбило его.

— Вот. Это тебе пригодится. — Хирам пробрался к изголовью и протянул Гарри флягу с вином.

Тут Марсали заметила, что рыжий великан уже опустошил один из тюков и аккуратно сложил привезенное на одеяле в углу: несколько караваев хлеба, картофель, жареная курица… Марсали оставалось только надеяться, что эта курица лучше той куропатки, что ей подавали в Бринэйре, иначе Быстрый Гарри мог проститься с жизнью раньше, чем его доконает рана. Увидев гору провизии, она задумалась, как долго Патрик намерен продержать здесь Быстрого Гарри; судя по количеству тюков, еды хватило бы на три-четыре недели.

— А ты кто? — еле слышно, но с подозрением в голосе спросил Гарри.

— Человек, приносящий подарки, — отвечал великан, — друг Патрика Сазерленда и, надеюсь, молодой леди.

Гарри перевел вопрошающий взгляд на Марсали.

Она искренне желала, чтобы он не заметил ее колебаний. Хирам ей нравился, но он был прежде всего заодно с Патриком.

Как тяжело — точно плыть в открытом море без компаса! Но потеря курса грозила гибелью не ей, а Быстрому Гарри, и потому Марсали просто кивнула. Гарри взял флягу и едва удержал ее трясущимися руками. Если бы не помощь Хирама, ему не донести б ее до рта. Он сделал большой глоток, виновато улыбнулся, уронил руку, и снова Хирам пришел на помощь и подхватил флягу, не пролив ни капли.

Да, Быстрый Гарри совсем ослаб. Ему требовалось не только вино, и раны нужно было зашить. Отчего Патрик не открыл ей, куда и зачем они едут, еще в Бринэйре, молча посетовала Марсали, тогда она захватила бы с собой все необходимое.

Но не успела она додумать эту мысль до конца, как рядом с нею на колени опустился Патрик, расстелил на земляном полу еще одно одеяло и начал выкладывать из мешка то, что привез. Марсали следила взглядом за каждым предметом. Игла. Катушка толстых ниток. Чистые лоскуты. Травы.

Он заметил ее изумление и улыбнулся углом рта.

— Знахарка дала мне травы для припарок и все остальное, что может тебе понадобиться.

Оказывается, Патрик Сазерленд ничего не оставлял на волю случая.

Марсали осмотрела раны Гарри и увидела, что кто-то — Патрик, конечно, — уже разрезал одежду вокруг ран и очистил их так тщательно, как только мог. Кожа вокруг зловещего рубца была красная, воспаленная; рана сочилась желтоватой сукровицей. Слишком много прошло времени. Целых четыре дня…

— Дайте ему еще вина, — велела она Хираму. — Рану придется зашивать, и ему будет больно.

Хирам одной рукой помог Гарри приподнять голову и опять поднес к его губам флягу. Тот пил медленно, мелкими глотками. Потом его веки сомкнулись, хотя ресницы все еще дрожали, будто Гарри изо всех сил боролся с забытьем.

Марсали обследовала разложенные на одеяле травы и одобрительно кивнула; сама она выбрала бы те же самые. Взяв склянку с желтым настоем цветков зверобоя, сбрызнула рану и вдела нитку в иглу. Патрик сидел на корточках по другую сторону одеяла и терпеливо ждал.

— Согрей воды, — попросила Марсали.

— Сейчас, — кивнул он и отправился к ручью. Марсали все еще не понимала, зачем Патрику спасать жизнь кому-то из Ганнов, но была благодарна ему за это — и еще за то, что доверял ей. То, что он, не задумываясь, привез ее сюда, значило для нее больше, чем любые слова.

Очень осторожно, стараясь не причинять лишних страданий, она обрезала лохмотья кожи, тщательно промыла зияющую рану и принялась зашивать ее, стягивая края, чтобы скорее прекратить кровотечение. Быстрый Гарри морщился при каждом уколе иглы, но не издавал ни звука.

Дело подвигалось медленно. Работая, Марсали гадала, каким образом Быстрый Гарри оказался здесь, на земле Сазерлендов? Что он делал так далеко от дома?

Она глянула на пропитанную кровью одежду Гарри и вспомнила его раненого сына и страшную ночь набега. Неужто и Гарри, и его сын пострадали из-за нее, из-за ее отказа выйти за Эдварда Синклера? Из-за того, что вернулся Патрик и дал ей силы и способ воспротивиться этому браку? В самом деле, не возвращение ли Патрика усугубило жестокую распрю между Ганнами и Сазерлендами?

Закончив шить, Марсали распрямилась, села на пятки и перевела дух.

— Все, Гарри, — сказала она. — Худшее позади. Теперь отдыхай.

Гарри через силу улыбнулся и снова закрыл глаза.

Марсали встала, подошла к очагу. Патрик молча снял с огня котелок с водой и поставил рядом с травами. Марсали высыпала в воду порошки, добавила муку, старательно все перемешала, затем выложила полужидкую массу на чистую тряпицу, а тряпицей покрыла рану Гарри.

— Это вытянет гной, — объяснила ему Марсали. — Но, чтобы поправиться, тебе надо есть и пить. Сейчас сварю куриный бульон, и ты обязательно выпьешь сколько сможешь.

Гарри кивнул, и она уступила место Хираму, который принес ему вина с водой.

Патрик укрыл раненого несколькими одеялами, затем отошел, прислонился к стене у очага, скрестив на груди руки. Его поза казалась свободной, даже ленивой, но Марсали знала, как обманчив внешний вид. Она и на расстоянии чувствовала напряжение сильного, гибкого тела, ощущала на себе взгляд Патрика. Он следил, не отрываясь, за каждым ее движением. Стараясь не обращать на это внимания, она разделала цыпленка, положила его в котелок, долила воды и повесила над огнем. Когда сварится, надо будет добавить травы из той склянки, что дала Патрику знахарка.

Пока Марсали варила бульон, Хирам отошел от изголовья Гарри, бормоча себе под нос, что следует приглядеть за конями. Выпрямившись, она встретилась глазами с Патриком, гадая, сможет ли он прочесть вопрос в ее глазах.

Патрик кивнул на Гарри:

— Он выживет?

— С божьей помощью, — ответила она. — Спасибо, что привез меня к нему. Гарри верный друг, каких мало.

— Довольно с меня чужих смертей, — бесстрастно проронил Патрик.

— Их было много?

— Достаточно.

Его тон не располагал к расспросам, и Марсали решила оставить эту, по всему видно, неприятную для него тему.

Но она не могла не спросить о том, что волновало ее:

— Как ты намерен поступить с Быстрым Гарри? Патрик ответил не сразу, и Марсали поняла, что боится ответа.

— Подожду, пока он встанет на ноги. Марсали прикусила губу.

— А потом? Рассчитываешь использовать его как еще одного заложника?

Патрик вновь медлил с ответом, и она с горечью подумала, что не ошиблась в своих подозрениях. Вряд ли им движет одно бескорыстие. Что же сказать, что сделать, чтобы заставить его переменить намерение?

— Быстрый Гарри видел в лицо одного из грабителей, — вполголоса сказал Патрик. У Марсали перехватило дыхание, она беспомощно смотрела на него и боялась говорить.

— Это… Сазерленд? — наконец выдавила она. Патрик покачал головою.

— Гарри не знает этого человека, но смог описать его. Похоже, я знаю, кто он. Но он — не Сазерленд.

— Кто же тогда?

— Так, один старый знакомый, — неопределенно отозвался Патрик. Затем оттолкнулся от стены, зашагал по крохотной комнатке, остановился напротив очага, лицом к Марсали. — Слушай, никто, ни одна живая душа не должна знать, что Быстрый Гарри жив.

— В Эберни он был бы в безопасности, — возразила она, делая шаг вперед.

— Я в этом не уверен.

— Но как же его жена! — воскликнула Марсали. — Что же, и она пусть думает, что ее муж погиб?

— Я полагаю, так будет безопаснее для… всех. И прежде всего для самого Гарри, — непреклонно отозвался Патрик.

— Ты полагаешь! — возмущенно воскликнула она, задетая его предположением о том, что кто-то в Эберни может оказаться изменником.

— Правильнее будет сказать, что я в этом уверен, — спокойно ответил он. — Марсали, я жил на чужбине один много лет и научился доверяться только самым надежным друзьям. И еще узнал, как легко проникает измена в мощные шотландские кланы. Так случилось на моих глазах с Монтрозом, когда его же люди предали его. — Он покачал темноволосой головой. — Я сам могу доверять только Руфусу и Хираму.

Марсали, пусть и не до конца, понимала, каково ему пришлось в эти годы. Она и сама разуверилась в тех, кому безоглядно доверяла, но все же в глубине души считала большинство людей хорошими и честными. Как можно жить, никому не веря, считая почти всех, за исключением одного-двух человек, потенциальными предателями и врагами? Она и вообразить такого не могла.

— А Гэвин? — вырвалось у нее.

Патрик прикрыл глаза, на рассеченной шрамом щеке дергался мускул.

Марсали вздохнула. Боже, как устала она от мужских амбиций и болезненного самолюбия, от диких и неразумных понятий о чести, ради которых погибло столько мужчин — да и женщин тоже! Ей не хотелось думать, что и Патрик так же упрям и глуп, как остальные, но в эту минуту она не могла ни в чем быть уверена…

Прищурившись, она смерила его испытующим взглядом.

— Так ты будешь держать Быстрого Гарри в плену?

— Не в плену, а в безопасном месте.

— Потому что он тебе нужен.

— Потому что он ранен, а когда-то был мне другом. Потому что для любого другого я сделал бы то же самое. Ну, почти для любого, — поправился он, криво улыбнувшись одной стороной рта, отчего шрам стал заметнее.

— Есть такие, кому ты не стал бы помогать? — спросила Марсали.

— Есть. Или, пожалуй, я помог бы им… но неохотно. — Она удивленно посмотрела на него; он пожал плечами и невесело усмехнулся. — Солдаты, хорошая моя, умеют наживать себе врагов. А союзники — дело временное, и наши с тобою семьи — лучшее тому доказательство. Скажи мне раньше кто-нибудь, что Ганны объединятся с Синклерами, я в жизни не поверил бы.

Марсали вспыхнула, но спорить не стала. Да, увы, так оно и было. Еще несколько лет назад никто, и в том числе она сама, не мог бы представить, что они заключат союз со своими старыми врагами против клана, с которым их связывали вековые дружеские и семейные узы.

Искоса взглянув на Быстрого Гарри, она спросила:

— Как долго ты думаешь продержать его здесь?

— Дней пять-шесть. Я надеялся, что ты побудешь с ним.

— Одна? — ахнула Марсали.

— Нет, с тобой будет Хирам или я, по очереди.

— Значит, я все еще твоя пленница?

— Нет, дорогая гостья. Настолько дорогая, что я хочу быть уверен в твоей полной безопасности. Итак, он собирался стеречь ее…

— А мои ласочки? — спохватилась она.

— Сестра позаботится о них, или, если хочешь, я привезу их сюда.

— Они тебя не любят.

На секунду Патрик растерялся, к ее удовольствию. Так он больше был похож на «обычного смертного», как сказал Хирам.

— Придется нам друг к другу привыкать, — пробормотал он наконец.

Марсали почему-то стало смешно, когда она представила себе, как ее пушистые маленькие друзья будут «привыкать» к Патрику. Скорее попытаются откусить от него кусочек побольше.

Патрик подозрительно прищурился, будто думал, что она на расстоянии отдаст зверькам приказ не слушаться его, и ей еще сильнее захотелось смеяться. Не в силах больше сдерживаться, она весело улыбнулась.

Он все еще хмурился, но потом медленно, будто нехотя, улыбнулся в ответ.

И с этой минуты все между ними снова стало как раньше, как и должно было быть. Они долго еще стояли, не двигаясь, не говоря, — лишь упоенно глядя друг другу в глаза. Время шло, они молчали, и Марсали почувствовала, как ледяной холод, сковавший сердце, сменяется ласковым, разливающимся по всему телу теплом.

Они были одни сейчас — почти одни, ибо Быстрый Гарри лежал в забытьи, а Хирам еще не вернулся. По глазам Патрика Марсали увидела, что он тоже думает об этом. Его взгляд, прикованный к ее лицу, горел зеленым огнем, и огонь этот согревал ей сердце, обжигал ее. Она чего-то ждала; Патрик медленно, осторожно преодолел разделявшее их расстояние. Сердце стучало в груди, точно молот, дыхание стало частым и неровным. Вот Патрик протянул руку, коснулся кончиками пальцев ее щеки, провел сверху вниз, и почему-то эта простая ласка еще больше взволновала Марсали.

Дрожь волнами пробегала по ее спине; казалось, дрожит сам воздух между нею и Патриком. Он наклонился к ней… Марсали понимала, что должна отступить, но тело не слушалось, и, вместо того чтобы отпрянуть, она сама шагнула к нему, поднялась на цыпочки, запрокинула голову и приоткрыла губы в мучительном нетерпении.

— Марсали, — простонал он.

Их губы встретились, и ее пронзил трепет нетерпеливого желания. Казалось, она вся переполнена падающими звездами, и тело гудит и изнывает от наслаждения, когда они налетают друг на друга и взрываются сверкающими искрами. Патрик целовал ее нежно, но так властно, что у нее захватывало дух. Его запах, вкус его поцелуя, ощущение его горячего тела проникали в нее, наполняли изнутри, и от этой чудесной близости Марсали было и спокойно, и страшно, и само это противоречие дурманило ее.

Он — опасный человек. И то, как он заставляет ее чувствовать себя, — особенно опасно. Он околдовал ее; тело жило своей, новой, особой жизнью, оно пело, ликовало и больше не подчинялось ей.

«Нельзя ему верить», — говорил разум, но сердце отказывалось слушать, когда пальцы Патрика легко, едва касаясь, гладили ее затылок, а губы ласкали ее губы, и его дыхание, неровное и прерывистое, сливалось с ее дыханием.

Она не увидела, а скорее почувствовала, что Патрик пытается отстраниться, сдержать рвущуюся на волю страсть. Но сейчас ей не нужна была его сдержанность — и даже нежность; только звериное, первобытное желание, которое она уже испытывала в его объятиях несколько ночей тому назад. Ей хотелось забыть о страхе и недоверии, хотелось отдаться волшебному наваждению, дарившему им с Патриком удивительный мир, в котором они были одни, вдвоем, навсегда.

Патрик слышал, как часто дышит Марсали, как она дрожит в его руках. Ее тело яснее любых слов говорило о ее желаниях, голодные губы жадно отвечали на каждое движение его губ… Земляной пол хижины плыл у него под ногами. Боже правый, ведь он уже боялся, что навсегда потерял ее, а она льнула к нему так, будто не было этих последних нескольких дней — дней неверия, разочарования и гнева!

Марсали обвивалась вокруг него, погружала пальцы в густые длинные волосы, гладила… У Патрика вырвался невольный стон. Он упивался сладким пробуждением ее страсти, невинностью, с которой она прижималась к нему, ища того, чего еще толком не понимала. Иисусе сладчайший, он любил эту девушку, желал ее, и с каждым прикосновением ее рук к его лицу, спине, волосам, пульсирующая плоть все настойчивей напоминала о себе.

Все его тело горело, мысли путались, дышать становилось все труднее. Жажда женщины, о которой он мечтал столько лет, заполонила разум — жажда узнать ее тело, ощутить и увидеть его нагим, кожей к коже…

Но точно ледяная молния сверкнула в мозгу. Это же безумие, он потеряет ее, если не остановится немедленно! Один раз он опоил ее вином, и если теперь опоит страстью, соблазнит на то, о чем после она будет горько жалеть, — то никогда не станет принадлежать всецело ему свободно, по доброй воле. И о чем он только думает, целуя ее вот так, когда Хирам может войти в любую минуту, а на полу, всего в паре ярдов, лежит Быстрый Гарри?

Застонав, Патрик оторвал губы от губ Марсали и с огромным усилием воли выпустил из своих объятий. Она смотрела на него ничего не понимающими, затуманенными страстью глазами, и, о боже, как прекрасна она была в эту минуту, со спутанными от ветра и его ласк волосами, с опухшими от его поцелуев губами! За" всю свою жизнь Патрик ни разу не испытывал такого, ни разу не желал женщину с такой силой, как эту, единственную женщину.

Но она заслуживала большего, чем простая похоть. Она заслуживала чести и уважения.

Весь дрожа, Патрик заставил себя отвернуться и не смотреть на Марсали, зная, что иначе не сможет совладать с собою. Нужно уйти; если он останется, это грозит позором и ей, и ему.

Кроме того, пора вспомнить и о других делах: ждать вестей от Руфуса, вернуться в Бринэйр, чтобы принять на себя гнев отца, когда тот узнает о том, что у них опять угнали коров. Патрик чувствовал себя придворным шутом, жонглирующим факелами. Упади один — и остальные тоже попадают, и начнется пожар.

— Патрик? — тихо позвала Марсали.

Он глубоко вздохнул и, проверяя выдержку, медленно повернулся к ней лицом.

— Мне пора, — сказал он, пытаясь не замечать ее растерянного, вопрошающего взгляда. — С Хирамом ты в полной безопасности. Он будет поддерживать огонь в очаге, да и охотник не из последних.

— Но куда… — начала она и запнулась, не решаясь договорить.

— Обещай мне, что не попытаешься уйти, — глядя ей в глаза, произнес Патрик.

— А ты поверишь моему слову?

— Да. Если б не верил, все это не имело бы смысла.

— Все? Что все? — насторожилась Марсали. Патрик замялся.

— Девочка моя, у меня есть план. Если все пойдет как надо, мы, быть может, раскроем тайну исчезновения твоей тетки и узнаем, кто в ответе за набег на ваши земли. И тогда, если нам повезет, мы сможем положить конец вражде между нашими семьями.

— Расскажи мне, — упрашивала она.

Он и сам хотел рассказать, понимал, как нужно ей знать, что происходит, а главное — убедиться в том, что он не злоупотребил ее доверием. Но много лет он никому не верил, и это сделало его болезненно осторожным.

— Чем меньше народу знает, тем лучше, — мягко ответил он, убирая непокорную кудрявую прядь за ушко Марсали, и заметил, не мог не заметить, как ее лицо на миг исказилось от гнева.

— Быстрый Гарри — часть твоего плана? — не отступала она.

Патрик нахмурился.

— Не знаю. Может быть.

— Патрик, прошу тебя. Его жена и дети сходят с ума от тревоги за него. Пожалуйста, не заставляй их мучиться больше.

Он посмотрел на нее. Если б она пропала, если б ее считали погибшей, он точно сошел бы с ума. Инстинкт подсказывал ему обратное, но он кивнул.

— Постараюсь передать его жене, что он жив.

— Спасибо, — прикрыв глаза, пробормотала Марсали, но успокоилась лишь на минуту. — Прошу тебя, расскажи мне, что у тебя за план. Участвует ли в нем Гэвин? Узнали вы хоть что-нибудь о Маргарет? Патрик, пожалуйста, ведь я имею право знать.

Да, верно, она имела право… Но как же трудно заставить себя расстаться с приобретенной за долгие двенадцать лет борьбы за выживание привычкой молчать!

— Прежде я просил тебя верить мне, — сказал он наконец. — Знаю, сейчас ты думаешь, что я предал твое доверие. Может, так оно и есть, какие бы благие намерения мною ни двигали, как бы ни был я уверен, что делаю единственно возможное, чтобы защитить тебя. Но, родная моя, я не лгал тебе, никогда не лгал. И вот, хоть я и понимаю, что у тебя нет причин верить мне снова, я все-таки прошу тебя попытаться еще раз.

И, затаив дыхание, заглянул ей в глаза.

— Я не знаю, — помолчав, ответила Марсали. По крайней мере, честно… По крайней мере, она не отвергла его сразу же, не отказалась выслушать.

— Ты останешься здесь, не попытаешься убежать?

Она смотрела в сторону и долго колебалась, прежде чем ответить.

— Останусь. Хотя бы пока Быстрому Гарри не станет лучше.

Этого было мало. Как сейчас вернуть ее в Эберни? Окажись она дома, в безопасности, и ее отец может немедля пойти открытой войной на Сазерлендов. А в союзники позвать Эдварда Синклера.

— Я не могу так рисковать, — уговаривал Патрик. — Пойми, слишком много жизней под угрозой. Твоя, Гэвина, наших отцов, наших сородичей. Все наши жизни под угрозой, Марсали. Ты должна даТь мне слово, что не уйдешь, пока я не вернусь. — Он помолчал, во рту стало горько от слов, которые он вынужден произнести. — А если ты не дашь слова, придется мне велеть Хираму держать тебя взаперти в хижине.

Марсали выпрямилась, подняла подбородок, исполненная праведного гнева.

— Я забыла, ты ведь мой тюремщик, — с горечью промолвила она. — Но, клянусь, больше я не допущу подобной ошибки.

Ее слова задели Патрика за живое, но он не подал виду.

— Обещай мне, Марсали, — повторил он. — Прошу, не вынуждай меня к тому, что причинит нам обоим только боль.

В ее глазах мелькнуло сомнение. Неужели она не понимает? Неужели думает, что ему приятно держать ее в плену? Или ей кажется, что, обращаясь с нею вот так, он сам остается совершенно спокоен? Эта мысль потрясла его.

Марсали долго смотрела на лежавшего в беспамятстве на соломенной подстилке Быстрого Гарри, мертвенно-бледного даже в красноватом свете пламени. Потом наконец вздохнула и подняла глаза на Патрика.

— Даю слово, — тусклым, надломленным голосом сказала она.

Взгляд ее стал холодным и безучастным, на губах не осталось и тени улыбки, и Патрик с ужасом подумал, что, выиграв это сражение, он, быть может, проиграл всю войну. Единственную войну, в которой искренне хотел победить.

14.

Гэвин оглядел стадо коров длинношерстной, горской породы. Коровы оказались именно там, где говорил ему Патрик. Не слишком ли все легко получается?

Нет ли здесь ловушки? Он так часто задавал себе этот вопрос, что уже успел затвердить его, как «Отче наш». Что их ждет — да, впрочем, понятно, что, — если Патрик предал его? Но в душе Гэвин ни минуты не верил, что Патрик Сазерленд способен предать того, кого называл другом.

Он оглянулся на своих спутников. Три верных друга-приятеля с детских лет — а значит, Патрику они тоже были друзьями. Гэвин выбирал их с великой осторожностью: все холостые, бездетные, и все связаны так или иначе — кровным родством или дружбой — с кланом Сазерлендов.

К нему подъехал Иэн Ганн, двоюродный брат Гэвина, усмехнулся, блеснув в темноте зубами.

— Давненько я не ходил в набеги, — заметил он. — Ты уверен, что поблизости нет Сазерлендов?

— Уверен, — ответил Гэвин. — Они, как видно, считают, что надежно спрятали наших коров. Я вчера набрел на стадо случайно, пока искал Быстрого Гарри. — Господи, подумал он, как же противно врать. Патрик, будь он неладен, рассчитал верно: его безумие должно сработать.

— Твой отец будет доволен.

— Да, — буркнул Гэвин, и ему стало еще более тошно от необходимости обманывать отца. Но, впрочем, сейчас цель оправдывала средства. Если маленький обман поможет положить конец распре между Ганнами и Сазерлендами, то бог его простит.

Он посмотрел на небо: луна уже успела взойти. Часа через три-четыре ляжет туман, и от луны не будет никакого света. Окинул взглядом горы, черные купы деревьев на востоке — ни движения, ни шороха. Все спокойно. Пора.

Кивком головы он подал знак выгонять коров. Бедные животные. Если б они знали, какая роль отведена им в плане Патрика, то вряд ли бы обрадовались. А если ссора между кланами затянется надолго, коровы вконец отощают.

* * *

Эдвард Синклер вперил взгляд в гонца.

— Марсали у этого ублюдка?

— Да. Он держит ее в Бринэйре и даже отписал об этом ее отцу. Говорит, что увез ее по праву, что, дескать, его помолвку с Марсали никто не отменял.

Эдвард выругался и начал нервно расхаживать взад-вперед, даже не заметив посторонившегося Горди.

— А граф? Что он предпринимает?

— Ничего, — отвечал гонец.

— Ничего?! Вот так, запросто, мирится с тем, что его дочь держат заложницей?

— А что он может сделать? — пожал плечами гонец. — Сначала, конечно, взбесился, хотел снарядить погоню, но сын отговорил его.

— Почему?

— Сказал, что новый король благоволит к Сазерлендам. И еще: Карл в самом деле пальцем не пошевелит, чтобы расстроить свадьбу, которая может прекратить войну между Ганнами и Сазерлендами. Король хочет мира, что верно, то верно.

— И Эберни согласился? — взвился Эдвард.

— Его пришлось уговаривать, а потом — да, согласился. Одному-то идти на Сазерлендов у него сил не хватит. Так что вместо этого он направил протест в парламент Шотландии. И королю тоже. Так подсказал ему молодой лорд.

Эдвард едва сдерживал ярость. Мало того, что невеста сбежала от него у самого алтаря, так теперь еще ославят перед парламентом!.. Подумать только!

— Карл будет на стороне Сазерленда, — пробормотал он.

Взгляд Эдварда выхватил из полумрака в дальнем углу комнаты темную фигуру. Наемник, полушотландец-полуангличанин, что появился у его ворот года два тому назад; редкостный урод с голосом, напоминающим скрежет железа по камню, и странным, почти маниакальным огнем в желтых, как у рыси, глазах. При этом в нем было нечто притягательное, какая-то непонятная сила: женщины сходили по нему с ума.

Фостер ненавидел Патрика Сазерленда; почему — Эдвард не знал, да это его и не волновало. Важно, что сам он испытывал к наследнику Бринэйра сходное чувство. Вместе с Фостером они придумали подробный план, как рассорить Ганнов с Сазерлендами, и вот уже два года план успешно работал, но потом вернулся из Европы Патрик Сазерленд, и с тех пор все пошло наперекосяк.

Медленно пройдя мимо Горди и точно не заметив его, Фостер оказался посреди комнаты.

— Гэвин Ганн прав. Король не обидит Сазерленда. Сазерленды воевали за его отца, а такое Карл не забывает. Придется тебе брать дело в свои руки.

— Как это? — огрызнулся Синклер. Признавать собственную беспомощность он терпеть не мог, а Фостер был из тех, кто вечно норовит напомнить о чужой слабости.

— Еще пара набегов, — продолжал Фостер, — и Эберни будет вынужден что-нибудь предпринять, чтобы не лишиться уважения своего клана. А мы пока что должны разведать, где прячут младшую сестру. Судя по твоим словам, Марсали пойдет на все, чтобы защитить ее. Эдвард круто обернулся к гонцу:

— Ты точно что-то разнюхал. Они нашли Сесили?

— И следа ее не нашли, — покачал головою тот. — Брат сам рыскал повсюду, и тоже без толку.

Эдвард снова выругался. Если девчонку держат в Бринэйре, нет ни малейших шансов выкрасть ее: замок хорошо укреплен, без пушек его не взять.

— А Гэвин? — спросил Фостер. — Он ведь, кажется, когда-то дружил с молодым Сазерлендом? Разве не может быть, что он сейчас останавливает отца, потому что до сих пор сохраняет к нему дружеские чувства?

Эдвард остановился как вкопанный.

— И разве не может быть, — продолжал Фостер, — что на след младшей сестры он не напал только потому, что не хочет ее искать?

Мысли Эдварда закружились бешеным вихрем. Гэвин? Насколько он знал Гэвина, этот сопляк вряд ли решился бы предать отца. Нет, это невозможно. А впрочем…

— Да, так Сазерленду было бы намного проще, — признал он. — Пробраться в Эберни и выкрасть Марсали, если кто-то согласился помочь…

— Вот-вот, — кивнул Фостер.

Эдвард снова впился взглядом в лицо гонца.

— Возвращайся в Эберни и не спускай глаз с Гэвина Ганна. Если он выйдет из замка, следуй за ним как тень.

— Понял, — сказал тот.

— Ступай.

Гонец почтительно склонил голову и вышел. Синклер обернулся к Горди, не сказавшему ни слова за весь разговор.

— Тот новый человек, которого ты нанял, — спросил он, меняя тему, — что ты о нем знаешь?

— Только то, что с мечом он управляться умеет. Говорит, что воевал против Монтроза. Я расспросил его: действительно, назвал по именам командиров, перечислил полки. Я ему поверил, я знаю, чего ему надо. Кроме денег, его ничто не заботит.

— Значит, с Сазерлендами он дела не имел?

— Нет, вряд ли, — отвечал Горди. — Я спрашивал всех тамошних наших: никто его не знает. Один, правда, говорит, что видел его в Эберни, но Руфус уже объяснил мне сам, что забрел туда в поисках работы, а там ему сказали, что в Эберни наемники не нужны.

— Так мы можем доверять ему?

— Пока платим как следует, — пожал плечами Горди.

— Все вы одним миром мазаны, — кисло усмехнулся Эдвард.

— Все, кроме Фостера, — возразил Горди. — У него свой интерес. — И с недоверием покосился на напарника.

Эдвард посмотрел на одного, на другого, снова на Горди. Ясно, они недолюбливают друг друга. Фостер откровенно презирал Горди; тот отвечал подозрением.

— Пожалуй, мы нанесем Ганнам еще один визит, — решил он наконец. — Возьмете с собою новичка. Хочу поглядеть, каков он в деле: он может нам пригодиться.

Фостер и Горди вышли. Эдвард рухнул на стул и залпом осушил кружку вина. Нет, не могут, не должны рухнуть все его столь тщательно выпестованные планы. Сто лет его клан воюет с кланом Сазерлендов; век длится вражда. Но ненависть, которую он сам питал к Патрику Сазерленду, превыше интересов даже собственного клана.

Патрик Сазерленд видел, как он бежал с поля боя, и до сих пор Эдвард помнил, с каким презрением он смотрел на него. Даже теперь, спустя много лет, его все еще жег взгляд этих беспощадных, все понимающих глаз, и, пока эти глаза не закроются навсегда, не знать ему покоя. Смерти Сазерленда он желал так же неистово, как желал заполучить Марсали в свою постель. И он добьется своего во что бы то ни стало.

* * *

Меняя повязки Быстрому Гарри, Марсали тихо ворчала. Она скучала по сестре. Она скучала по Джинни. Она скучала по отцу и брату, по своим зверькам, а больше всего, да поможет ей господь, она скучала по Патрику.

Но ведь он сказал, что вернется? И обещал привезти Тристана с Изольдой. Или они порешили на том, что все-таки о них позаботится Элизабет? Этого Марсали не могла вспомнить, но, во всяком случае, помнила точно, что Патрик обещал вернуться. А прошло уже целых три дня…

Быстрый Гарри глубоко вздохнул. Марсали поняла, что нечаянно дернула бинт, и стала действовать осторожнее.

— Прости, Гарри. Я что-то задумалась.

— Ничего, девушка. Я заметил.

Марсали почувствовала, что неудержимо краснеет. Она не могла избежать вопрошающего взгляда Гарри, не могла не заметить, как он беспокоится. Припарки действовали в полную силу: жар мало-помалу спадал, и боль уже не так мучила Гарри. Недавно он даже попытался встать, и хотя почти сразу же снова рухнул наземь, но сколько-то все же продержался на ногах. Она понимала, что Гарри не находит себе места, что он, так же как и она сама, гадает о том, какую роль отвел ему Патрик в своем замысле.

Ах, как хотелось бы ей рассеять его сомнения, прогнать тревогу — но она и с собственной тревогой справиться не могла! Все в ее душе восставало против данного Патрику обещания. Унизительно было сознавать, что он заставил ее стеречь самое себя.

Хирам ничем помогать ей не старался. Он спал снаружи, у порога, как огромный сторожевой пес, и в хижину заходил, только чтобы принести воды, или дров, или дичи, что подстрелил в лесу, и Марсали никак не могла решить, как к нему относиться: как к ангелу-хранителю или как к тюремщику.

Видимо, как к тюремщику, подумала она, раздражаясь все сильнее. Как устала она от просьб Патрика верить ему, — ведь сам он не верит ей ни на грош; и еще от того, что не знает, чего хочет от него. Порой казалось, она могла бы успокоиться, только растаяв от любви в его объятиях, а через минуту хотела драться с ним, колотить его, пока он не поймет, что с нею надо обращаться как с живым человеком, а не как с вещью, которую можно использовать для своих нужд. Что бы сделала она, войди он сейчас в хижину: поцеловала бы его или ударила? Вероятно, и то, и другое.

Ведро для воды было пусто. Марсали закончила перевязывать Быстрого Гарри, взяла ведро и вышла из хижины. Глоток свежего воздуха был нужен ей не меньше воды. Несмотря на ее честное слово, Хирам все-таки увел куда-то лошадей: конечно, это Патрик велел ему — чтобы не оставлять ей никакой возможности сбежать. Еще, пожалуй, следует быть благодарной, что разрешают пройтись и подышать воздухом, а не сидеть все время в четырех стенах.

Марсали пошла к ручью, что тек в лесу неподалеку от хижины и на полпути встретила Хирама, возвращавшегося с охоты с парой кроликов.

Она тоскливо посмотрела на него:

— Когда вернется Патрик?

Хирам возвел очи горе, видимо, взывая к господу, чтобы Марсали прекратила изводить его одним и тем же вопросом.

— Ладно, — вздохнула она, — ответ я и так знаю. — И через несколько шагов:

— Может, проедемся верхом?

Хирам покосился на нее, колеблясь.

— Пожалуйста, — упрашивала Марсали. — Я ведь обещала Патрику, что не убегу.

Хирам нахмурился:

— А как же Быстрый Гарри?

— Ничего с ним не случится, — заверила Марсали. — Я его перевязала и накормила. Несколько часов я ему не понадоблюсь.

Хирам помолчал еще с минуту, пристально глядя на нее, потом улыбнулся:

— Ладно, если хотите.

— Одна? — с надеждой спросила она.

— Нет, миледи, — ответил великан, добавив поспешно:

— Но не потому, что я вам не верю. Просто Патрик зажарит меня живьем, если с вами что-нибудь стрясется. Места здесь дикие, опасные.

Марсали хотела возразить, что отлично ездит верхом, но вид у Хирама был непреклонный, и она решила не спорить понапрасну.

— Хорошо, будь по-вашему, — послушно кивнула она. — Мне вовсе не хотелось бы видеть, как вас зажарят.

Хирам улыбнулся в ответ, и, к изумлению Марсали, у него на щеке появилась ямочка. Ямочка — у Хирама? На его широкой; топорной физиономии с широким и бесформенным, не один раз переломанным носом? Марсали чуть не хихикнула вслух.

— Ну вот и ладно, девушка, — сказал он, обращаясь к ней, по горскому обыкновению, уже как к давней знакомой. — А то ты все злилась на меня.

— Я на Патрика злилась, — ответила Марсали, — но, как на грех, его здесь не было, а ты был.

— Так я постараюсь не попадаться тебе на глаза, когда он появится, — усмехнулся Хирам.

— Мудрое решение, — кивнула Марсали.

— Да уж. Но, знаешь, когда Патрик что-нибудь делает, то хорошо понимает зачем.

Господи, как она устала слышать это!

— Просто он никогда не трудится объяснить.

Хирам перестал улыбаться и нахмурился:

— Так уж он привык.

— Мне нет дела до его привычек.

— Да, он — человек тяжелый, — вздохнул Хирам. — Зато надежный. А надежность — редкая в людях добродетель. Как, впрочем, и жалость, хотя иногда проявлять жалость не слишком разумно.

Тем временем они дошли до ручья, и Марсали зачерпнула полное ведро воды. Она вполне могла бы донести его до дома, но Хирам не позволил.

На обратном пути к хижине она спросила:

— Как это — неразумно жалеть?

Хирам долго молчал, будто не зная, отвечать или нет, и наконец решился:

— Патрик не разрешал грабить деревни и насиловать женщин, хотя так поступали все. И никогда не убивал врага, если тот просил пощады.

Ни то ни другое не казалось Марсали верхом добродетели. Так следовало поступать любому честному человеку; однако она не стала возражать, потому что не хотела прерывать столь необычные для Хирама речи.

— Война меняет людей, — продолжал он, — а вот Патрика она не изменила.

— Правда? — усомнилась Марсали. — Он что, всегда был таким упрямым? Таким надменным? Странно, я помню его совсем другим. И не припомню, чтобы раньше он брал женщин в заложницы и удерживал против их воли.

Хирам поморщился, как от боли, и уставился на свои ноги, не желая отвечать. К своему стыду, Марсали злорадствовала — правда, всего минуту.

— Он не привык объяснять свои поступки, — промямлил Хирам.

— Разумеется, — язвительно отозвалась Марсали.

— Но ничего плохого он не хочет.

Как видно, Хирам не уступал в упрямстве Патрику — особенно когда она посмела усомниться в добродетелях человека, которого он ставил на второе место после господа бога, подумала Марсали. Другой раз надо попробовать быть милой и кроткой; так можно узнать еще что-нибудь полезное.

Они занесли в хижину воду и кроликов, и Хирам повел ее сквозь подлесок к маленькой сухой пещере. Там было устроено подобие стойла и жевали овес два коня. Марсали удивилась, что ее сюда привели, и это не укрылось от Хирама.

Он понимающе улыбнулся:

— Я не прятал их от тебя, девушка. Патрик сказал, ты дала ему слово.

— А зачем вообще прятать коней? — продолжала недоумевать Марсали.

— Быстрый Гарри сам нашел это место. Может статься, и кто другой набредет, и я не хочу, чтобы этот кто-то нашел наших коней. Потому я и огня днем не разводил.

Марсали стало стыдно, но на душе у нее полегчало. Патрик поверил ее слову. Патрик ей верит, пусть хоть самую малость. Почему же Хирам раньше ничего не сказал? Верно, как и его хозяин, полагает, что чем меньше говорить, тем лучше…

Молча она смотрела, как Хирам седлает коней, потом позволила ему помочь ей сесть в седло, и они выехали из пещеры. Хирам намеренно ехал следом за ней, не показываясь ей на глаза, и она оценила эту малую толику свободы. Или просто он не хотел больше отвечать на вопросы? Марсали придержала своего коня, подождала, пока Хирам окажется рядом с ней.

— Патрик рассказывал, ты спас ему жизнь.

— Скорее, он спас мою, — твердо ответил великан.

— Где вы воевали вместе?

— В Шотландии, Ирландии, Франции, Пруссии.

— Откуда у Патрика на лице шрам?

— Подарок одного ублюдка-англичанина. Но Патрик в долгу не остался, — с видимым удовольствием сказал Хирам, пробурчав себе под нос что-то вроде: «Убить его, недоноска, мало».

— Как это было? — спросила Марсали.

— Не стоит вспоминать. Прибавим ходу, миледи? — Хирам нечасто называл ее «миледи», и она уже усвоила, что после этого слова разговор вскоре заканчивается.

Оставалось лишь усмехнуться:

— Да, можно.

Марсали ударила пятками в бока застоявшемуся коню, и тот послушно перешел с шага сначала на рысь, а затем, набирая скорость, — на галоп. Она чувствовала, как мощно сокращаются под атласной шкурой мышцы животного, слышала собственный смех: ее заносило на поворотах, когда конь лавировал между деревьями. Хирам держался слева от нее, не догоняя, но и не отставая, готовый удержать ее от любого безрассудства.

А она скакала очертя голову, и это было чудесно, и она знала, что ей так хорошо, потому что Патрик принял всерьез ее обещание, потому что все сказанное Хирамом означало, что Патрик по-прежнему достойнейший из людей, пусть даже он скуп на слова и не способен к безоглядной откровенности. Быть может, потом, когда поймет, что может всецело доверять ей, когда бремя стольких жизней перестанет давить ему на плечи, он переменится?

Она еще раз пришпорила коня, и тот полетел стрелой, вырвавшись из-за деревьев на простор открытой долины, ведущей к дальним горам. За спиной что-то крикнул Хирам; Марсали оглянулась и через плечо увидела, как он указывает куда-то, а потом заметила впереди двух всадников, спускавшихся с перевала им навстречу.

Тут ее конь чего-то испугался, попятился, прянул в сторону, и Марсали, не успев отвести взгляда от всадников, потеряла равновесие и вылетела из неудобного дамского седла.

Она понимала, что падает, и пыталась удержаться, но тщетно; ударилась оземь, и перед глазами все стало черно.

15.

Очнулась Марсали от громкой ссоры и сначала решила, что это ей снится, но мужские голоса были слишком знакомыми, и ругались они прямо у нее над ухом. Что бы им успокоиться поскорее! Стук сердца гремел у Марсали в ушах, больно отдавал в висок, и чувствовала она себя донельзя глупо: надо же, в кои-то веки упала с коня…

— Ты говорил, ей ничто не угрожает!

— Два месяца назад ты что-то не пекся так о ее безопасности!

— Я никогда не посадил бы ее на необъезженную лошадь!

— Ты был готов отдать ее в жены изменнику и трусу!

— Вряд ли он потащил бы ее, бесчувственную, через вонючую клоаку!

— Эй, она приходит в себя, — зазвенел третий голос, — и ваша ругань ей вовсе ни к чему.

— Бедная девочка! — вздохнул четвертый.

До Марсали донеслась приглушенная брань; затем все стихло. Она знала, что на нее смотрят, и, рассудив, что чему быть, того не миновать, осторожно пошевелилась, проверяя, целы ли кости, потом приоткрыла глаза, моргнула… Голову пронзила острая боль.

Над нею склонились четыре встревоженных лица. Она была в хижине, лежала на одеяле у стены против очага. Она не бредила и не спала, слух не обманул ее, все было именно так: у ее изголовья на коленях рядышком теснились Патрик и Гэвин.

Неужели и Гэвин взят в заложники? Но вел он себя совсем не как пленный…

— Гэвин?

— Ага. Этот душегуб говорил, что ты в безопасности, но я решил убедиться сам. В безопасности?! Хм!

Он кипел от гнева, но Марсали ясно видела, что этот гнев приутих, стоило ей очнуться.

Решил убедиться сам. Значит, он здесь не в плену, а по собственной воле. В голове у Марсали неожиданно прояснилось.

— Вы заодно?

Гэвин усмехнулся:

— Ты, оказывается, не разучилась соображать. Разумеется, мы заодно.

— Но как… с каких пор?.. — Язык не слушался Марсали.

— Ох, любишь ты задавать вопросы, — с тайной гордостью отозвался Гэвин. — Вечно хотела дознаться, отчего это луна встает ночью, а солнце — днем.

— Черт бы тебя побрал, — рассердилась она. Сердце болело, и отгадывать загадки совсем не хотелось. Что за человек ее брат! Она вопросительно взглянула на Патрика. — Патрик?

— Родная моя, — растерянно откликнулся тот. Его слова были лучше всякого бальзама для ее синяков, согревали лучше огня в очаге, она вбирала в себя звук его голоса, расслабленно нежилась в нем.

Хирам протянул ей полную чашку. Она машинально отпила глоток — в чашке оказалось вино, — проверяя, слушается ли ее тело, руки, ноги, пальцы. Вроде все на месте — все, кроме рассудка. До сих пор Марсали силилась и не могла понять, что здесь делают вместе Патрик и Гэвин.

Морщась от боли, она повернула голову, и ей в щеку ткнулись два мокрых носа, а два длинных тельца, отталкивая друг друга, пристроились в сгибе ее руки.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно хмурясь, спросил Патрик.

— А как, по-твоему, она может себя чувствовать? — вскинулся брат, готовый немедленно возобновить спор о ее безопасности.

— Не надо винить Патрика, — возразила Марсали. — В этом, — многозначительно добавила она.

— Это я виноват, — заговорил Хирам. — Не надо мне было кричать ей, когда вы показались, и тем более позволять ей ездить верхом, но… — И он сокрушенно развел руками.

— И ты не виноват, — запротестовала Марсали. — Я сама зазевалась.

Она попыталась сесть, но голова раскалывалась от боли; тогда, рухнув обратно на одеяло, она внимательно посмотрела на Патрика, затем на Гэвина, снова на Патрика и нахмурилась.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она Гэвина, стараясь не обращать внимания на шум в ушах. — Ты ведь… не заложник?

Ответил Патрик:

— Я привез его сюда, чтобы он увиделся с Быстрым Гарри и с тобой. У вас у обоих такие тревожные глаза, что мне захотелось успокоить вас.

— Но… — начала Марсали, и тут новая волна боли обрушилась на ее голову, и она бессильно прикрыла глаза.

Патрик рванулся к ней, и в тот же миг ласки оставили свое уютное гнездышко в сгибе руки Марсали, а Изольда вспрыгнула ей на грудь, громко вереща.

Гэвин рассмеялся, поднял Изольду за шкирку, но та извернулась и укусила его, и он от неожиданности уронил ее на Марсали.

— Раньше она никогда так не поступала.

— По-моему, — заметила Марсали, — сейчас они оба сердиты на весь род мужской, и я не могу их в том винить.

На нее устремились четыре укоризненных и сконфуженных мужских взгляда.

— Все вы с вашими секретами, — продолжала она, кипя от гнева, и даже голос ее постепенно окреп. — И с вашими войнами и драками. Нас, женщин, вы считаете неспособными думать и понимать поведение мужчин, а мы понимаем, и намного лучше вас самих, потому что это нам приходится лечить ваши раны, ждать вас и оплакивать, когда вы не возвращаетесь. Сидеть дома и мучиться от неизвестности куда тяжелей, чем махать саблями на поле боя. Да, для этого требуется побольше мужества.

Договорив, она снова попыталась сесть, и Патрик тут же взял ее за руку, чтобы помочь.

Марсали вырвала у него руку и сердито сверкнула глазами на четверых мужчин. Потом, стиснув зубы, уперлась ладонями в пол, поднялась на руках и села, прислонившись к каменной стене. Зверьки не отходили от нее и скалили зубы.

— Господи, Марсали, я и не знал, что у тебя такой крутой нрав, — опасливо заметил Гэвин.

— Ты никогда не трудился узнать, — огрызнулась она. — Тебе нужен был лишь ухоженный, прибранный дом, и я старалась изо всех сил сделать его таким, и любила тебя, и хотела только… — На этих словах ее голос сорвался.

— Хотела только?.. — мягко повторил Гэвин.

— Чтобы… со мною обращались как с человеком. Чтобы… меня тоже любили.

— Мы любим тебя, — недоуменно сдвинул брови брат.

— Тогда отчего ты хотел продать меня Эдварду Синклеру?

Гэвин отвел взгляд.

— Отец считал его хорошим мужем для тебя.

— Не считал он его хорошим мужем для меня. Он считал, что для него Синклер будет хорошим союзником в войне. Его я еще могу оправдать: он ослеплен яростью и горем, но ты? Мой брат? Ты же с самого начала не был согласен с отцом, тебе не нравился Эдвард, но ты ничего не сказал! Так ведь?

— Верно, — сокрушенно признал Гэвин. — Мне надо было бы бороться за тебя, но я понимал, что за Патрика отец все равно никогда тебя не выдаст. А с Эдвардом, по крайней мере, ты жила бы недалеко от нас.

У него был настолько жалкий вид, что Марсали уже не могла на него по-настоящему сердиться; кроме того, от гнева у нее еще сильней разболелась голова. Но она решила не уступать.

— А ты… — И она негодующе взглянула на Патрика. — Ты бросил меня в этой глуши на целых три дня одну сходить с ума от тревоги, думая, что вы где-то с Гэвином убиваете друг друга!

— Марсали, — робко возразил Патрик, — мы с Гэвином встречались за день до того, как я привез тебя сюда. Я же говорил тебе тогда…

— Но не сказал, что вы остаетесь друзьями. Не пожелал ответить, о чем вы говорили, как прошла ваша встреча, — просто промолчал. А из того, что было мне известно, я могла лишь гадать, какое ты примешь решение. Я хорошо знаю настроение твоего отца. Вдруг бы ты решил, что Гэвин — твой враг на всю жизнь и его надо убить при первой же встрече?

Патрик покосился на Гэвина. Гэвин беспомощно пожал плечами. Хирам жался в дальнем углу, тщетно стараясь сделать вид, что ему ни до чего дела нет. Быстрый Гарри и стараться не стал: он жадно слушал.

Патрик решил отстаивать свою правоту:

— Лучше было никому не знать, о чем мы договорились с Гэвином.

— Но Хирам ведь знал, правда? — возразила Марсали. — И Руфус, наверное, тоже.

Виноватый взгляд Патрика подтвердил ее догадку.

— Кто еще знает? — спросила она.

— Никто, — ответил Патрик. — Клянусь. Гэвина мне пришлось привести сюда, чтобы он увиделся с Гарри. Я боялся, что иначе Гарри не останется с нами, а силком его удерживать не хотел.

— А меня, значит, можно удерживать силком? — взвилась Марсали, но взрыв гнева породил новый приступ боли в висках и затылке.

— Нет, родная, и тебя я держать не хочу, — сказал он, и голос его сразу потеплел. — Совсем не хочу. Вот еще поэтому я и привел к тебе Гэвина, чтобы ты узнала, что мы вместе и этот план не только мой. — Он помолчал, в глазах мелькнуло сомнение, но продолжал говорить:

— После всего, что случилось, я не знал, поверишь ли ты мне, если твой брат не подтвердит моих слов.

Марсали хотела что-то сказать, но он приложил ей к губам палец.

— Дай мне договорить, девушка. Прошу тебя. Мне непросто говорить такое. Я научился слушать себя однрго и жить только своим умом, но вот я понял, что не прав. Я просил тебя о том, чего сам не согласен был дать. Я хотел, чтобы ты мне верила, а сам я поверить не сумел. Даже тебе.

Он просил понять его. Он раскаивался. Более того, он признавал, что не прав.

Их взгляды встретились. Палец Патрика, все еще лежавший на губах Марсали, легко скользнул по ним, отвел, едва касаясь. Эта простая ласка сразу согрела ее, тепло разлилось по всему телу до самых кончиков пальцев, и гнев растаял, не в силах противостоять его искреннему раскаянию.

Гэвин кашлянул.

Марсали вдруг вспомнила, что они с Патриком не одни в комнате. Левый уголок губ Патрика, видный только ей, дрогнул в грустной улыбке: Патрик тоже забыл, где они, и признавал это.

Оглядевшись, Марсали увидела, что Быстрый Гарри ретировался в свой дальний угол, Хирам топтался возле двери, а Гэвин, наоборот, по-прежнему стоял поблизости. Тристан и Изольда, сердитые, со вздыбленной на загривках шерстью, готовы были немедля напасть на Патрика при малейшем подозрительном движении с его стороны.

Нет, это было уже слишком. К тому же голову снова сжало как в тисках, и Марсали болезненно поморщилась.

— Хирам, — позвал Патрик, — принеси ей на голову мокрую холодную повязку. Давай, родная, я помогу тебе лечь.

Он осторожно опустил ее на одеяло. Она закрыла глаза. Пальцы Патрика ощупали чувствительное место над правым виском, в месте ушиба. Марсали вздрогнула, потянулась дотронуться до головы сама и обнаружила шишку — довольно большую, но и только. Ни ссадины, ни ранки.

— Девочка моя, — вздохнул Патрик, — я так испугался, когда увидел, что ты падаешь.

— Я не падала.

— Ну да, конечно.

— Вы с Гэвином как из-под земли выросли. — Ей стало немного легче, но стоило повернуться слишком резко, и в голове снова начинался шум, точно там обосновался кузнец, без конца лупивший молотом по наковальне.

— Да, этим-то и ценны здешние места, — ответил Патрик. — Мало кто о них знает, а попасть сюда можно только одним путем — с юга, по узкой горной тропке. И все же, если Быстрый Гарри согласен, мы устроим его в пещере наверху, где держали лошадей. Там вообще можно ничего не бояться.

Тут у изголовья Марсали бесшумно возник Хирам с мокрой тряпкой, и Патрик осторожно положил ее на лоб. Затем, не вставая с колен, откинулся на пятки и взглянул на Быстрого Гарри.

— Ты можешь выйти наружу?

— Да, если мне помогут, — ответил тот.

Хирам поспешно подал раненому руку, помог подняться, подставил плечо и, поддерживая, вывел его из хижины. Гэвин вышел следом. Патрик подождал, пока закроется дверь, и обернулся к Марсали.

— Они ведь ждут тебя там, чтобы без помех обсудить, что вам делать дальше? — обиженно спросила она.

— Нет, — возразил он. — Довольно с нас секретов, любимая. Хирам пошел задать корму коням, Гэвин хочет поговорить с Быстрым Гарри с глазу на глаз. А я хочу побыть с тобой. — Он не сводил с нее тревожного взгляда, без конца косясь на ушибленный висок. — Если б я мог взять твою боль себе…

— Ничего. — Боль в голове и впрямь ничего не значила по сравнению с чудесным теплом, разлившимся по всему телу от его слов.

— Я один виноват. Во всем, что ты выстрадала за это время, виноват я один. Неделями ты сидела взаперти у себя в спальне, на хлебе и воде, потом тебя, опоенную, увезли из родного дома, оставили беззащитную перед злобой моего отца, потом притащили сюда и снова оставили одну…

— Тс-с-с. — На этот раз она прижала палец ему к губам.

Он схватил ее руку, поцеловал кончики пальцев, и лицо его исказилось, как от сильной боли.

— У меня сердце оборвалось, когда я увидел, что ты падаешь.

— Я никогда не падаю.

— Знаю, — согласился он. — Иначе я ни за что не разрешил бы Хираму дать тебе сесть в седло.

Разрешил. Это слово резануло ей слух и всколыхнуло противоречивые чувства. Да, Патрик называл ее любимой, но ей хотелось, чтобы ее любили как равную, а не как слабую. Между тем он начал осторожно массировать ей виски, боль чуть отпустила, и вместе с болью ушло раздражение. У него такие ласковые руки…

— Элизабет по тебе скучает, — шепнул он. — И я тоже.

У Марсали сладко заныло сердце, но вопросы все не давали ей покоя.

— Что вы с Гэвином задумали?

Патрик вздохнул, сел рядом с ней, но стоило ему подвинуться ближе, чтобы опереться на ладонь, как один из зверьков воспользовался этим, бросился, вонзил острые, как иглы, зубки ему в запястье — и тут же ретировался и уютно свернулся клубочком, довольный тем, что отомстил обидчику.

— Изольда! — укоризненно ахнула Марсали, но та, лишь едва повернув мордочку, лукаво оскалилась и примостилась к Тристану, думая, что теперь ее никто не видит.

С руки Патрика капала кровь. Марсали с трудом приподнялась, оторвала полоску ткани от подола рубахи и, хмурясь, перевязала крохотные ранки.

Патрик сидел смирно, не мешая ей, и неловко улыбался.

— Хорошо, что у тебя нет ручных леопардов.

Она улыбнулась в ответ, тоже робко, несмело, и хотела лечь, но он обнял ее за плечи и привлек к себе. Не противясь, она послушно прильнула к нему, положила голову ему на грудь.

— Как тебе удалось справиться с Тристаном и Изольдой?

— Оказывается, они не прочь клюкнуть, — широко улыбнулся Патрик. — Я обнаружил, что, пропустив рюмочку, твои приятели делаются куда любезнее. Но сейчас, видимо, они маются похмельем, а виноватым считают меня.

Марсали засмеялась, но он продолжал уже серьезно:

— Я привез их, потому что не знал, как долго пробудет здесь Быстрый Гарри и придется ли тебе остаться с ним. Но он вроде держится молодцом, так что я хотел бы вернуться с тобою вместе.

— В Бринэйр?

— Да.

У Марсали сразу испортилось настроение. Конечно, она любила Элизабет, но Бринэйр для нее все равно был тюрьмой. Здесь у нее было хоть немного свободы, и она чувствовала, что делает что-то полезное.

— Я бы лучше осталась, — сказала она. Патрик помолчал.

— Не знаю, безопасно ли здесь, — ответил он наконец.

— Ты говорил, никто не знает о хижине.

— Не совсем так, — поднял он бровь. — Кто-то ведь донес моему отцу, что Маргарет встречается здесь с любовником.

Марсали обвела изумленным взглядом тесную каморку с закопченными стенами.

— Так это было тут?

— Да.

— Ты хочешь оставить Быстрого Гарри здесь?

— Да, но только не в хижине, а в пещере, где Хирам держал лошадей. Скорее всего ему и так ничего не угрожало бы, но я предпочитаю не рисковать совсем — ни им, ни тобою.

— Я тоже могла бы остаться в пещере.

Патрик не отвечал, и она подняла на него глаза. Он заметно помрачнел.

— Тебе так плохо в Бринэйре?

— Твой отец не хочет меня там видеть, я чувствую, как он ненавидит меня, а тебя никогда нет дома, — честно ответила Марсали.

— Ты не можешь остаться с Быстрым Гарри одна, — вздохнул он, — а Хирам нужен мне самому.

Конечно, он был прав. Если кто-то знает об этом месте, она не сможет защитить ни себя, ни раненого, а попасть в плен еще к кому-нибудь ей хотелось меньше всего.

И потому Марсали снова задала вопрос, который был для нее самым важным.

— Что вы с Гэвином задумали?

Патрик надолго замолчал, но потом наконец кивнул:

— Пожалуй, ты должна знать.

С растущим изумлением она выслушала его рассказ. Замысел был просто великолепен — ничего лучше ей никогда не приходилось слышать. Мало-помалу она начала улыбаться, а к концу рассказа головная боль почти прошла.

— И что же, Гэвин согласился?

— Да. Кое-что даже сам придумал.

— Кто еще знает?

— Руфус. Он сейчас нанялся к Синклеру — вдруг удастся что-нибудь обнаружить. Хирам. Теперь ты. Со временем, конечно, догадаются и другие, — поморщившись, признал Патрик, — но мы очень тщательно отбирали людей для набегов. У них у всех есть родные и друзья в обоих кланах, и потому они без крайней надобности не применят силу. Нам нужно только время. Боюсь, у Синклера лопнет терпение и он пойдет на чрезвычайные меры, — с тревогой закончил он.

— Какие меры? — беспокойно спросила Марсали.

— Еще один набег, — мрачно ответил Патрик. — Теперь он наверняка злится, что его план не удается, и не станет долго ждать.

Марсали ласково дотронулась до его раненого запястья, заглянула ему в глаза.

— Расскажи, что вы узнали про тетю Маргарет. Если бы мы раскрыли эту тайну…

— Да, — кивнул он, — Маргарет — ключ к решению. Потому мне так нужно время. Мои люди сейчас ищут тех двух, что пришли тогда к моему отцу с россказнями о ее измене, а потом куда-то бесследно исчезли.

— Так ты не веришь, что она изменяла ему?

— Не верю. Элизабет говорила мне, что Маргарет искренне любила отца и даже считала, будто он тоже ее любит. Кто-то потрудился на славу, чтобы заставить его поверить в ее неверность, и я думаю, что это был Синклер.

Все так, все так…

— Как ты думаешь, она еще жива? — медленно спросила Марсали.

Патрик стиснул зубы.

— Сомневаюсь. Но клянусь тебе, родная, я докопаюсь до правды.

— А мое исчезновение из Бринэйра? Как ты его объяснил?

— Сказал правду — по крайней мере, наполовину. Все знают, как ты умеешь лечить, — вот я и сказал отцу, что ты выхаживаешь по моей просьбе одного моего знакомого и его жену, а Хирам остался охранять тебя.

— И он поверил?

Патрик невесело рассмеялся:

— А что ему оставалось — назвать сына и наследника лжецом? Я слишком нужен ему, чтобы он стал так рисковать. Клан подчиняется лэрду, а не титулу маркиза и может избрать нового лэрда, если пожелает. Отец не может позволить себе расколоть клан. И Гэвин тоже не захочет, чтобы его клан разделился надвое, потерял силу и стал легкой добычей для Синклера.

До Марсали дошло наконец, насколько серьезно то, что говорит Патрик, и в ушах у нее снова застучало. Старшие в кланах присягали вождям — Дональду Ганну и Грегору Сазерленду, долгие годы сражались бок о бок с ними и рассчитывали на их поддержку и защиту. Более молодые могли взять сторону Патрика и Гэвина, но подобный выбор расколол бы кланы, натравил бы отца на сына и сына — на отца.

— Гэвин не сделает ничего такого, что могло бы ослабить клан, — пробормотала Марсали. — Удивляюсь, как ты уговорил его участвовать в своей затее. Если отец узнает, он лишит его наследства!

— Да, — согласился Патрик, — нас обоих лишат наследства, если наши отцы узнают, что мы затеяли. Но мы оба — и я, и Гэвин — считаем, что важнее всего прекратить войну, и сделаем все, что для этого потребуется.

Мысль о том, что Патрик и Гэвин действуют сообща, согревала ей сердце. Вместе они горы свернут, она всегда верила в это.

Она взяла руку Патрика, прижалась к ней щекой, потерлась носом и улыбнулась тихому, невнятному звуку, сорвавшемуся с его губ. Ей нравился этот звук. И еще ей нравился ровный, мощный стук его сердца.

Ласки спали у нее на коленях. Она осторожно сдвинула их и повернулась на бок. Теперь ее лицо было совсем близко от лица Патрика — потемневшего, осунувшегося, с грубой черной щетиной. У Марсали чаще забилось сердце, а когда ей в глаза полыхнуло изумрудно-зеленое пламя его глаз, мурашки побежали у нее по спине.

Они остались одни. На несколько драгоценных минут они были только вдвоем.

Патрик склонился к ней, коснулся губами ее щеки, ласково куснул мочку уха, поцеловал в шею, затем в плечо. Здесь его губы задержались, разжигая в ней огонь, тут же охвативший ее всю.

— Марсали, — пробормотал он, поднимая голову, чтобы посмотреть ей в глаза, и убирая непокорные прядки волос со лба и щек. А затем поцеловал долгим поцелуем, одновременно нежным и каким-то неуловимо властным. Губы его были жадными, голодными, и их голод был так же силен, как ее томление.

Ее рука шевельнулась в его ладони, и Марсали подивилась, как сильны его жесткие, мозолистые руки, способные на столь нежные ласки. И лицо его тоже было обманчиво, но теперь она знала, какие мысли и чувства скрываются под суровой маской.

Теперь она лучше понимала, что таилось в его сердце и благодаря каким качествам своей души он снискал глубокую привязанность таких людей, как Хирам. Она восхищалась его благородным сердцем, в котором достало мужества пойти против воли отца, чтобы спасти других от беды. Да, Патрик вечно будет тянуться к звездам, мечтать о несбыточности и подчас добиваться цели, в то время как на долю других останется повседневная, скучная обыденность.

Она робко дотронулась до его лица, до страшного шрама, разгладила его кончиками пальцев, чтобы стереть запечатленную в нем боль, и ощутила, как дрожат мускулы под кожей в ответ на каждое ее прикосновение.

— Марсали, — повторил он и привлек ее ближе к себе, прижал осторожно, будто боялся сделать больно.

Она откликнулась на этот зов, закинула руки ему на плечи, жарко и смело прильнула губами к его губам, а он вернул ей поцелуй с удвоенной силой. Она чувствовала, как на них накатывают волны страсти, таяла от его ласк, ее сотрясала сладкая дрожь, а растущее напряжение прижатого к ней сильного и большого тела наполняло ее непонятным восторгом и сладким ужасом.

Она не поняла, как получилось, что теперь они уже полулежали на ее одеяле грудь к груди, крепко обнявшись, но ей хотелось быть к нему еще ближе, совсем близко, так близко, как только могут быть мужчина и женщина. Никогда прежде с нею такого не случалось. Желание, овладевшее ею, было столь острым, что, казалось, оно погубит ее.

И точно, что-то внутри как будто надломилось, когда рука Патрика легла ей на грудь, и грудь под грубой тканью платья налилась тяжестью и истомой. Марсали задохнулась и тихо застонала от неожиданности и наслаждения. Его губы двинулись вниз, проложив теплую дорожку из поцелуев по горлу, шее, а ловкие пальцы меж тем расшнуровывали на ней платье. Теперь грудь прикрывала только тонкая сорочка, и вдруг горячий рот коснулся острого твердого соска.

Марсали обдало жаром, она ахнула, а затем пришло блаженство, равного которому она не знала еще ни разу в жизни. Несколько долгих, как века, мгновений — и вдруг Патрик резко отстранился, выругался вполголоса, с глухим стоном оттолкнул ее от себя.

— Господи Иисусе, о чем я думаю? — Он провел трясущейся рукой по лицу, судорожно вздохнул. — Просто безумие какое-то. В любой момент сюда могут войти.

Марсали вся дрожала и дышала часто и прерывисто, как и он. Да, увы, Патрик совершенно прав, но, боже правый, у нее болела и ныла каждая жилка, и вовсе не от падения. Просто ее мучила такая жажда любви, какой она еще не знала. Она так любила Патрика, так хотела быть частью его, так хотела увидеть, куда заведет ее это новое, волшебное чувство…

— Нынче ночью? — шепнула она и густо покраснела от собственной Дерзости.

Он сдвинул брови, и они слились в одну темную линию.

— В Бринэйре?

— Да, — ответила она, все еще дрожа.

И снова ее согрела его улыбка — новая улыбка, какой он никогда еще ей не дарил. Эта улыбка стерла с его лица долгие, мучительно трудные годы, и Марсали на миг увидела человека, которому так долго мечтала заглянуть в душу. Она провела пальцем по его чувственно изогнутым губам.

Он поймал этот палец ртом и не отпускал, снова сводя ее с ума, неотрывно глядя ей в глаза, и Марсали показалось, что никогда еще его взгляд не был так глубок и ясен. Задыхаясь, она ждала ответа.

Патрик выпустил из губ ее палец, и его глаза стали неожиданно серьезными, и она испугалась, что сейчас он откажет ей.

— Сначала нам надо обручиться, — сказал он.

Она смотрела на него как зачарованная. Патрик рассмеялся:

— Что так изумило тебя, любимая? Поверь, я хочу ждать не больше твоего. — Он вопросительно приподнял бровь. — Мы могли бы объявить об обручении перед Гэвином, Хирамом и Быстрым Гарри.

— А как же твой отец? — расширив глаза, спросила Марсали.

Патрик покачал головою:

— А вот ему лучше пока оставаться в неведении. Но тебя обручение защитит, если у нас будет ребенок.

Страсть настолько захлестнула Марсали, что эта мысль даже не пришла ей в голову. При его словах она почувствовала, как начинают пылать ее щеки, но что в том дурного? Как чудесно — и у ребенка будут зеленые глаза, глаза Патрика…

Улыбнувшись, она кивнула:

— Хорошо, я согласна. Но ты уверен, что Гэвин согласится быть у нас свидетелем?

— Не знаю, — честно признался Патрик. — Но и он должен понимать: обручение спасет тебя от Синклера. И твоя честь не пострадает, если что-нибудь случится со мной.

— Ничего с тобою не случится, — яростно запротестовала она.

Он легко дотронулся до ее подбородка.

— Конечно, нет, любовь моя. Ты ведь не позволишь, правда?

И вдруг Марсали почувствовала, как он выпрямился, напрягся, взглянул на дверь, а секунду спустя сама услышала приближающиеся голоса. Слух у него намного острее, подумала она, торопливо помогая Патрику зашнуровать на себе платье. Только они управились, дверь распахнулась.