/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Шарм

Шелковые нити

Патриция Райан

Мужественный Грэм Фокс настроен весьма решительно – он окажет неоценимую услугу знатному барону и в награду получит в жены его дочь с богатым поместьем в придачу. И все бы хорошо, но Грэм не предполагал, что на его пути встретится прекрасная Джоанна. Очарованный ее умом и красотой, он разрывается между страстью и своими честолюбивыми планами. Сможет ли он пожертвовать блестящим будущим ради любви?

Патриция Райан

Шелковые нити

Глава 1

Лондон

Май 1165 года

«Как сказать мужчине, что ты приехал, чтобы увезти его жену?» – в очередной раз подумал Грэм, постучав в выкрашенную в красный цвет двустворчатую дверь дома Рольфа Лефевра на Милк-стрит.

Он все время ломал над этим голову, совершая утомительное путешествие через бурный пролив, отделявший Англию от материка. Во время двухдневной скачки из Дувра в Лондон эта мысль также не давала ему покоя, но ответа он так и не нашел Непростое это дело – забрать женщину из супружеского гнезда. Тут нужен тонкий подход… или грубая сила Грэм машинально коснулся рукоятки кинжала за поясом, надеясь, что не придется пускать его в ход.

Он снова потянулся к чугунному дверному молотку, отлитому в форме головы какого-то диковинного зверя с разинутой пастью, из которой свисал длинный заостренный язык, но помедлил, услышав тяжелые шаги за дверью и раздраженный мужской голос:

– Где тебя носит, чертова девка? Не слышишь, что ли, стучат?

Дверь отворилась, скрипнув ржавыми петлями. Светловолосый мужчина, стоявший на пороге, выглядел как ровесник Грэма, хоть и был лет на десять старше, перешагнув через тридцатипятилетний рубеж. Он был выше среднего роста, правда, ниже Грэма. Бледный и худощавый, облаченный в длинную, до щиколоток, тунику из изумрудного шелка, отделанную мехом соболя и перехваченную усыпанным самоцветами поясом Рольф Лефевр походил скорее на придворного – в его собственном представлении, – чем на торговца, пусть и процветающего.

Взгляд его водянистых глаз прошелся по Грэму с нескрываемым презрением. И неудивительно. Небритый, в простой тунике и кожаных штанах, забрызганных дорожной грязью, с давно немытыми волосами, Грэм выглядел как бродяга с большой дороги.

– Рольф Лефевр? – осведомился он, хоть и не сомневался, что перед ним хозяин дома.

– Вход в лавку с другой стороны, – буркнул тот и отступил на шаг с явным намерением захлопнуть дверь.

Грэм придержал ее рукой.

– Меня прислал Ги де Бовэ.

При упоминании имени тестя Лефевр помедлил.

– Лорд Ги?

Грэм открыл кожаную сумку, подвешенную на длинном ремне, переброшенном через плечо, вытащил из нее свернутый пергамент, перехваченный золотым шнуром с баронской печатью, и протянул его торговцу:

– Письмо его милости.

Лефевр сломал восковую печать и развернул пергамент, Губы его беззвучно шевелились, повторяя прочитанные слова.

Решив продемонстрировать учтивость – хотя бы при первом знакомстве, – Грэм произнес:

– Прошу извинить меня за мой вид. Я почти неделю в пути и всего несколько часов назад прибыл в Лондон.

– Вот как? – Лефевр задумчиво постучал свернутым пергаментом по подбородку. – Где же в таком случае ваша лошадь?

– Я оставил их…

– Их?

– У меня две лошади. – «Одна для меня, а другая для твоей жены», – мысленно добавил он. – Я оставил их в монастыре Святого Варфоломея.

Следуя совету лорда Ги, Грэм предпочел лондонским гостиницам знаменитый постоялый двор при монастыре, располагавшийся за городскими стенами. Барон превозносил гостеприимство настоятеля монастыря, ко Грэм пробыл там недостаточно долго, чтобы оценить его по достоинству. Сразу же по прибытии молодой человек поставил измученных лошадей в стойло и продолжил путь пешком через Олдерсгейт, ближайшие из семи городских ворот, и оживленные улицы в Уэст-Чип, торговую часть города, спеша исполнить свою миссию. Пожалуй, ему не следовало так торопиться. Лефевр, возможно, оказал бы ему более теплый прием, потрать он немного времени на то, чтобы вымыться и одеться, как подобает посланнику знатного нормандского барона.

Но ему не терпелось. И неудивительно, учитывая срочность данного ему поручения… и награду в случае успеха.

– Не могли бы мы войти внутрь? – предложил Грэм. – Мне нужно обсудить с вами важное дело.

Лефевр вперил в него мрачный взгляд бледно-голубых глаз.

– Судя по письму, вы один из вассалов лорда Ги.

– Один из его сержантов.

– А, военный, – произнес Лефевр таким тоном, словно это все объясняло, и сунул письмо за пояс. – Входите, – Повернувшись, он пересек небольшой холл и двинулся вверх по лестнице. Грэм поднялся вслед за ним на второй этаж, отметив, что ступеньки ведут выше.

– Вы англичанин, – заметил Лефевр, когда они вошли в просторную, богато обставленную комнату с шелковыми занавесками и крашеными половицами.

– Да. – Грэм невольно улыбнулся. Одиннадцать лет, проведенные во франкском графстве Бовэ, никак не повлияли па акцент, звучавший в его речи, когда он переходил на англо-нормандский диалект.

Лефевр указал на одно из двух резных кресел, стоявших перед встроенным в каменный дымоход очагом, где пылал не по сезону яркий огонь, и направился к угловому буфету, разрисованному леопардами и лилиями.

– Как вас зовут, сержант?

– Грэм.

Взявшись за связку ключей, висевшую у него на поясе, как у заправской домоправительницы, Лефевр выбрал подходящий ключ и отпер буфет.

– Грэм, а дальше?..

– Во Франции меня знают как Грэма из Лондона, но кое-кто называет меня Грэмом Фоксом.[1]

– За вашу хитрость?

– За цвет волос. – И за хитрость тоже, но лучше, чтобы противник тебя недооценивал. – На солнце они выглядят рыжими.

Лицо Лефевра выразило нечто среднее между безразличием и презрением.

– Придется поверить вам на слово, – проронил он со смесью пренебрежения и скуки, вытаскивая из буфета графин и серебряный кубок. – Выпьете что-нибудь, чтобы промочить горло с дороги?

– Эля, если он у вас найдется. Я соскучился по этому доброму английскому напитку.

– Эй, девка! – крикнул Лефевр. Не дождавшись ответа, он выругался и подошел к винтовой лестнице в углу комнаты. – Этель! Где тебя черти носят?

Наверху что-то скрипнуло, как будто отодвинули стул, послышались торопливые шаги на лестнице, и появилась пухленькая служанка в фартуке с ложкой в руке.

– Прошу прощения, мастер Рольф. Я была наверху, кормила мистрис Аду и не слышала…

– Спустись в кладовую и принеси нашему гостю эля. Ступай, живо.

– Слушаюсь, сэр. – Бросив на Грэма любопытный взгляд, девушка поспешила вниз по служебной лестнице.

– Никчемное создание. – Лефевр налил себе вина и уселся напротив Грэма, прихлебывая из кубка. На его пальцах поблескивали перстни. Когда он скрестил ноги, под подолом туники мелькнули вышитые подвязки, удерживавшие чулки чуть выше колен. Сами чулки были не из шерсти, а из блестящего шелка сливового цвета – вполне понятное пристрастие, ведь хозяин дома был не только самым преуспевающим торговцем шелком, но и главой недавно созданной гильдии.

– Не могу себе представить, – сказал Лефевр, глядя на Грэма поверх кромки кубка, – какое «важное дело» могло подвигнуть лорда Ги прислать военного в дом его дочери.

«А вот теперь осторожно!» – приказал себе Грэм и продолжил вслух:

– Его светлость скучает по мистрис Аде и мечтает навестить ее. Однако, учитывая преклонные годы и пошатнувшееся здоровье, с его стороны было бы неразумно отправляться в столь тяжелое путешествие. Он послал меня, чтобы я сопровождал его дочь на пути к нему.

Брови Лефевра слегка приподнялись.

– Он хочет, чтобы вы доставили ее в Бовэ?

– В Париж, – непринужденно отозвался Грэм. – Лорд Ги приедет туда, чтобы повидаться с мистрис Адой.

– Ах да! – Губы Лефевра изогнулись в глумливой усмешке. – Ада ведь никогда не была в замке собственного отца, не так ли? Интересно, жена барона знает о двойняшках, которыми ее муженек наградил парижскую потаскушку?

– Нет, не знает, – сохраняя спокойствие, ответил Грэм. – И как я понял, их мать была портнихой.

Лефевр презрительно фыркнул:

– Подобные особы могут называть себя как угодно. – Он сделал большой глоток вина и вытер губы тыльной стороной ладони. – Боюсь, ваше путешествие было напрасным, сержант. Я не намерен отпускать свою жену с совершенно незнакомым мужчиной, особенно… – Он прошелся выразительным взглядом по замызганному костюму Грэма.

– Уверяю вас, со мной она будет в полной безопасности. Лефевр тонко улыбнулся:

– Суть не в том. Неприлично, когда замужняя дама путешествует без мужа. Это может бросить на меня тень, а я должен поддерживать свою репутацию. В этом городе я занимаю видное положение, что бы ни думал обо мне лорд Ги.

Наверху что-то звякнуло, но Лефевр не шелохнулся, не отрывая взгляда от лица Грэма.

– Полагаю, вам известно, – сказал Грэм, – что ваша жена поддерживала переписку со своим отцом со дня свадьбы до прошлого года.

– И что с того?

– Шесть месяцев назад письма перестали приходить. Появилась Этель с кружкой эля. Робко улыбнувшись, она вручила ее Грэму и вышла. Спустя минуту наверху послышались шаги и скрип передвигаемого стула. Грэм услышал, как. Этель что-то сказала извиняющимся тоном, после чего раздался более мягкий голос другой женщины.

Проследив за его взглядом, поднятым к потолку, Лефевр счел нужным объяснить:

– Моя жена хворает с Рождества. Она возобновит переписку, когда поправится. Лорду Ги захотелось повидаться с ней из-за того, что она перестала писать?

– Да… – Грэм помедлил, сделав неторопливый глоток эля Горьковатый, он тем не менее имел вкус амброзии. Вкус Англии, а также из-за того, что она писала ему раньше.

Поставив кружку на столик, стоявший рядом с его креслом, Грэм полез в сумку и вытащил небольшую пачку писем. Лефевр с беспокойством наблюдал за ним.

– Похоже, ваш брак дал трещину вскоре после свадьбы. Лефевр насмешливо хмыкнул.

– Мы поженились в Париже. Спустя три дня, когда мы плыли на корабле через пролив, она рассказала мне кое-что, о чем ее отец забыл упомянуть до свадьбы. Его дочь, чью руку он так щедро вручил мне, была зачата не на супружеском ложе. Он никогда публично не признавал Аду и Филиппу. Он даже не признал открыто сам факт их существования. Я то полагал, что заключил брачный союз с дочерью барона, а получил жену, происхождение которой приходится скрывать. Какая мне выгода от такого брака?

– Осмотрительность барона вполне понятна, учитывая деликатные чувства его жены.

– Стыдясь, он прятал этих девиц в Париже. – Лефевр одним глотком допил остатки вина.

– Наоборот. После смерти их матери лорд Ги доверил воспитание девочек своему брату, канонику собора Парижской Богоматери. О них хорошо заботились, дали образование и все, что только было возможно. Барон часто навещал их.

– И все это время, – процедил Лефевр, сжав ножку кубка, словно горло врага, – он молился, чтобы никто в Бовэ не узнал о них. Неудивительно, что барон просватал Аду за англичанина. Чем дальше ему удалось бы спровадить ее, тем лучше. Чтоб он вечно горел в аду за свое вероломство!

– Лорд Ги признает, что… ввел вас в заблуждение.

– Он обманул меня! – чуть ли не выплюнул Лефевр, наливаясь краской. – Сплавил мне свою дочь, ни словом не обмолвившись о ее сомнительном происхождении. Если это не обман, то что же?

– Я не стал бы эго так называть. Лорд Ги всего лишь пытался обеспечить будущее своей дочери, выдав ее за респектабельного человека. – Барон, конечно, скрыл незаконное происхождение Ады во время брачных переговоров, но он искренне надеялся, что к тому времени, когда тайна раскроется, английский купец будет настолько очарован своей прелестной новобрачной, что не станет возражать. Увы, он ошибся. Я узнал обо всем этом две недели назад, когда лорд Ги попросил меня отправиться сюда.

Когда Грэм явился по его вызову в хозяйские покои, в покрасневших глазах барона стояли слезы. «То, что я собираюсь сказать тебе, – произнес он срывающимся голосом, – я не говорил ни одной живой душе, во всяком случае, здесь, в Бовэ» Девятнадцать лет назад, навещая друзей в Париже, лорд Ги завел короткую интрижку с женщиной по имени Жанна, которой он заказал несколько платьев для своей жены. Никогда прежде барон не изменял своей любимой Клариссе, но оказался не в силах устоять перед прелестями Жанны. Спустя девять месяцев до него дошло известие, что Жанна родила двух девочек, близнецов. А еще через четыре года, когда Жанна умерла во время вспышки тифа, лорд Ги передал девочек под опеку своего брата, каноника собора Парижской Богоматери. Филиппа по-прежнему жила с дядей, поглощенная научными занятиями, несмотря на многочисленных претендентов, добивавшихся ее руки. А Аду барон в прошлом году выдал замуж за Рольфа Лефевра, о чем теперь глубоко сожалел.

– Должно быть, лорд Ги высоко ценит вас, – заметил Лефевр, – раз решился доверить подобную тайну и поручить свою дочь вашим заботам. – В устах другого человека это прозвучало бы как комплимент, но в данном случае выглядело откровенным лицемерием.

– Думаю, он просто был в отчаянии, – солгал Грэм, верный своей тактике прикидываться простаком. На самом деле лорд Ги считал Грэма своим самым доверенным слугой, искушенным как в дипломатии, так и в военных делах. Именно поэтому лорд выбрал его для столь деликатного поручения. – Невзирая на обстоятельства рождения мистрис Ады, – сказал он, – лорд Ги любит своих дочерей так же сильно, как и сыновей, рожденных леди Клариссой. И хочет для них самого лучшего Даже если он совершил ошибку, скрыв происхождение мистрис Ады, он глубоко раскаивается в этом.

– Еще бы ему не раскаиваться! Он разрушил мою жизнь, подлый лжец. Чтоб он сдох от кровавого поноса и вечно горел в аду. – В подкрепление своих слов презренный богохульник даже перекрестился.

Грэм взял верхнее письмо из стопки, которую все еще держал в руках.

– Видимо, вы пришли в ярость, когда новобрачная рассказала вам правду о своем рождении?

– Да я чуть не выкинул ее за борт! Осмелюсь предположить, что вы прореагировали бы так же, если бы вас надули, как меня. И знаете, что самое отвратительное в этой истории? Я абсолютно ничего не могу сделать. Не могу аннулировать брак – нет оснований. И естественно, не могу допустить, чтобы стало известно, что мою жену зачали в каком-то грязном парижском переулке. Мне пришлось проглотить свою гордость и смириться. Как лорд Ги и рассчитывал.

«Это точно», – мелькнуло в голове у Грэма вместе с невольным сочувствием.

– Ада ни в чем не нуждается, – продолжил Лефевр, – ее репутация остается незапятнанной, как и брак лорда Ги с леди Клариссой, пребывающей в блаженном неведении. Единственный пострадавший в этой истории – я.

– И ваша жена. – Вытащив из стопки второе письмо, Грэм развернул его и прочитал вслух несколько строк: – «Я в отчаянии, дорогой папа, из-за того, что стало со мной в этом браке. Я могу вынести, когда он бьет меня. Большинство мужей наказывают своих жен, не так ли, хотя Рольф довольно сдержан в этом смысле, если только не находится в подпитии. Но его бесконечные придирки и оскорбления невыносимы. Вчера он сказал: Неудивительно, что знатный барон пожелал выдать свою дочь за купца и отослать ее в Англию. Ты жалкое отродье парижской шлюхи. Он был только рад избавиться от тебя. Ах если бы я мог отделаться от тебя с такой же легкостью!» Грэм поднял глаза на своего собеседника.

– Вы пытались отделаться от нее, мастер Лефевр.1 Торговец презрительно хмыкнул:

– Так вот в чем дело. Старик решил, что я собираюсь причинить вред его драгоценной дочке?

Грэм сложил письмо и вернул его в стопку.

– Так как же?

– А это, сержант, не ваше дело.

– Барон Гиде Бовэ считает иначе. В лучшем случае можно сказать, что ваша жена несчастлива в этом браке. В худшем – что вы действительно намерены причинить ей вред.

– Это переходит все границы! Явиться ко мне в дом и обвинить меня…

– Я ни в чем вас не обвиняю. А всего лишь довожу до вашего сведения обеспокоенность отца благополучием его дочери.

Глаза торговца проницательно сузились.

– Вы здесь не для того, чтобы сопровождать ее в поездке домой, – вкрадчиво произнес он. – Вы приехали, чтобы увезти ее насовсем.

Грэм не счел нужным отрицать очевидное:

– Мне кажется, вам следует радоваться такому повороту дела. Вы без помех избавитесь от нее, учитывая ваше отношение к этому браку.

В глазах Лефевра вспыхнула ярость.

– Вы намерены выкрасть мою жену из-под моей крыши, а я должен радоваться? Как, черт бы вас побрал, я буду выглядеть в глазах окружающих, если моя жена уедет и не вернется?

– Ах да, приличия, – вздохнул Грэм. – Лорд Ги поручил мне предложить вам пятьдесят марок за моральный ущерб, если вы отпустите ее со мной.

– Даже предложи он мне тысячу марок, десять тысяч, я не позволил бы этой сучке уехать. Она знала, что делала, когда выходила за меня замуж. Пусть пожинает, что посеяла.

– Мастер Рольф? – послышался тоненький голосок. Лефевр резко повернулся к служебной лестнице, где стояла, озабоченно хмурясь, девушка лет шестнадцати, с молочно-белой кожей и рыжими волосами, одетая в темно-зеленую накидку и скромную серую тунику. Она могла бы казаться хорошенькой, если бы не запуганный вид.

– Олив! – воскликнул Лефевр. – Что ты себе позволяешь, проникнув в дом украдкой?

– Я… ч стучала, – робко отозвалась девушка, переводя взгляд с хозяина дома на Грэма и обратно, – но никто не открыл. Ваш конюх сказал, что я могу войти через заднюю дверь. – Она беспомощно пожала плечами и протянула флакон из толстого синего стекла, содержавший какую-то жидкость. – Я принесла сегодняшнюю порцию лекарства для мистрис Ады.

– Ладно, – буркнул Лефевр. – Отнеси это ей. – Проводив взглядом девушку, метнувшуюся вверх по лестнице, он повернулся к Грэму, продолжавшему сидеть в кресле: – Возвращайтесь к этому хитрому сукину сыну, приславшему вас сюда, и передайте ему, что он не получит свою дочь назад. Он ее больше не увидит. Теперь она моя. Он сам отдал ее мне. Ну а теперь проваливайте из моего дома.

Неторопливо, так как спешить ему было некуда, Грэм вытащил из стопки четвертое письмо и развернул его.

– Вы что, оглохли? – рявкнул Лефевр, сжимая кулаки. – Выметайтесь, пока я не позвал слугу, чтобы он вышвырнул вас на улицу. Байрам – настоящий зверь, и вряд ли вам придется по вкусу знакомство с ним.

– «Мой муж даже не пытается скрывать свои многочисленные связи с другими женщинами, – прочитал Грэм. – Более того, он хвастается ими перед Байрамом в моем присутствии».

Лефевр подошел к большому окну, выходившему во двор.

– Байрам!

– Да, сэр, – отозвался снаружи низкий мужской голос.

– Поставь Эбони в стойло и поднимись сюда. Мне понадобится твоя помощь.

– Слушаюсь, сэр. Грэм продолжил чтение:

– «Больше всего Рольф гордится своими связями с женами высокопоставленных персон, чьей дружбы он так жадно домогается. Возможно, соблазняя жен, он чувствует себя одним из них. Недавно я слышала, как он хвастался перед Байрамом, что переспал с супругами четырех лондонских олдерменов, включая нашего покровителя». – Грэм поднял глаза от письма. – Кажется, это олдермен Джон Хаксли? Лорд Ги познакомился с мастером Джоном, когда учился в Париже. Вам об этом что-нибудь известно?

На щеках Лефевра вспыхнули два красных пятна.

Вернувшись к письму, Грэм продолжил:

– «Как я поняла, Рольф настолько осмелел, что решил приударить за женой королевского судьи. Хотя мои чувства к мужу и охладели, мне страшно даже подумать, что случится с ним, если станет известно, что он наградил рогами столько важных персон». – Грэм сложил письмо и вернул его в стопку. – Здесь она попала в точку, вы не находите? Вам придется туго, если письма вашей жены попадут не в те руки.

Лефевр высунулся из окна.

– Байрам, пожалуй, я обойдусь без тебя.

– Вы уверены, сэр? – послышалось после небольшой паузы.

– Да, черт побери, уверен. Возвращайся к своей работе, – рявкнул Лефевр и повернулся к Грэму с убийственным выражением на лице: – Вздумали шантажировать меня? Наглый ублюдок! Дайте мне взглянуть на эти письма.

– Насчет «ублюдка» вы правы, – ответил Грэм, протягивая ему стопку писем. – А что касается шантажа, полагаю, до этого не дойдет.

– Конечно, не дойдет, – торжествующе воскликнул торговец, швырнув письма в огонь. – Приятно обнаружить, что я переоценил вас.

– Отнюдь, – отозвался Грэм с небрежной улыбкой. – Это были копии. Оригиналы надежно заперты в личных покоях лорда Ги.

Лефевр рухнул в кресло, побледнев от бешенства.

– Похоже, я угодил в ловушку. Значит, если я не отпущу Аду, вы уничтожите меня?

– Надеюсь, вас несколько утешит тот факт, – сказал Грэм, – что лорд Ги распорядился вручить вам пятьдесят марок независимо от вашего содействия? Правда, я сказал ему, что он слишком щедр.

– Я достаточно долго занимаюсь торговлей, чтобы знать, что подобная щедрость не бывает без условий.

– Вы не будете обсуждать мистрис Аду ни с кем и никогда. В особенности вы будете хранить при себе все, что касается обстоятельств ее рождения.

– Уверяю вас, я меньше всего заинтересован в том, чтобы это стало всеобщим достоянием. Но пятидесяти марок недостаточно! Мне нужно больше.

– Это все, что у меня есть, и это больше, чем вы заслужили. Хотите берите, не хотите – не надо.

Челюсти Лефевра напряглись.

– В таком случае дайте их мне.

– Я оставил их на хранение у настоятеля церкви Святого Варфоломея. Вы получите их, когда я приду за мистрис Адой. – Грэм встал. – Я вернусь сегодня вечером.

– Она будет готова. – Лефевр поднялся, устремив настороженный взгляд в угол. Обернувшись, Грэм увидел на задней лестнице девушку по имени Олив, которая принесла тоник. – Ты давно здесь стоишь?

– Я только… простите, сэр. Но ма задаст мне ужасную трепку, если я вернусь в лавку без двухпенсовика.

Злобно хмурясь, Лефевр вытащил из висевшего на поясе кошелька два серебряных пенни и швырнул их девушке. Она вскрикнула, прикрыв лицо ладонями. Монетки упали на пол и покатились.

– Черт! – буркнул Лефевр.

– Извините, – пробормотала Олив, опустилась на четвереньки и поползла по полу в поисках денег. – Извините, мастер Рольф. Я такая неловкая.

Одну монетку она нашла под креслом. Другую, остановившуюся рядом с его ногами, поднял Грэм и протянул девушке. Она взяла ее со словами благодарности, покраснев, когда он помог ей подняться.

– Ты работаешь в лавке аптекаря? – поинтересовался Грэм. Девушка кивнула:

– Да, помогаю матери.

– Послушай, а если мне понадобится лекарство на неделю для мистрис Ады, оно не испортится за это время?

– Нет. Держите его в прохладном месте, и все будет в порядке.

– Отлично. – Грэм развязал свой кошелек и отсчитал четырнадцать пенни в ее ладошку, затем добавил еще четыре для ровного счета. Он мог позволить себе быть щедрым – точнее, лорд Ги мог позволить себе подобную расточительность, поскольку это были деньги барона, выданные на покрытие расходов, связанных с возвращением его дочери. – Тут полтора шиллинга – этого более чем достаточно. Принесешь лекарство сюда к вечерней службе.

– Да, сэр. Я приду. До свидания.

– До свидания.

Когда она вышла, Грэм встревожился.

– Кстати, как здоровье вашей жены? – обратился он к Лефевру. – Она в состоянии путешествовать?

Тот одарил его презрительно-насмешливым взглядом.

– Теперь это ваша забота. Я умываю руки.

Глава 2

Солнце низко стояло в небе, золотя лондонские крыши, когда Грэм вернулся в город верхом на гнедом жеребце, с седельными сумками, набитыми серебром, предназначавшимся для Рольфа Лефевра. Поразмыслив, он решил не брать с собой лошадь, приобретенную для мистрис Ады. Если она серьезно больна, для нее безопаснее ехать, сидя за его спиной. Либо так, либо на носилках, но где их можно найти за столь короткий срок – Грэм не представлял.

Он не мог не задаваться вопросом, как выглядит Ада Лефевр. Барон не стал описывать своих дочерей-близнецов, заметив лишь, что они обладают «ангельской красотой и кротким нравом». Конечно, длительная болезнь могла сказаться на ее внешности, и Грэм решил не подавать виду, если она покажется ему не слишком привлекательной. В конце концов, он помолвлен не с Адой, а с Филиппой.

Точнее, почти помолвлен. Официальное обручение должно состояться после того, как он благополучно доставит Аду в Париж. Такова была награда, обещанная ему лордом Ги, – рука леди Филиппы и щедрое приданое. И что самое замечательное, земельные угодья в Англии. Одно из лучших поместий барона – пять тысяч акров пахотной земли и пастбищ вблизи Оксфорда.

Грэм поразился, когда лорд Ги предложил ему эту поистине царскую награду, но счел за благо не задавать лишних вопросов. Не дай Бог, барон передумает! Для человека с сомнительным происхождением это был шанс, который выпадает раз в жизни. Тот факт, что Филиппа родилась вне брака, Грэма ничуть не смущал. Он сам жил с этим проклятием. Возможно клеймо незаконнорожденных, которое они оба носят, даже поспособствует их взаимопониманию.

Интересно, каково это, размышлял он, после стольких лет неприкаянного существования и одиночества обзавестись собственным домом и семьей? Каково это, после бездумных совокуплений со служанками и прачками проводить ночь за ночью в объятиях одной и той же женщины, видеть, как она носит твоего ребенка, как ее волосы седеют с годами?

Что ж, скоро ему представится возможность узнать все это. Единственное, что для этого требуется, – это доставить Аду Лефевр к ее отцу. Сам дьявол не сможет помешать ему, не говоря уже о ее муже. У Рольфа Лефевра нет шансов.

Грэм свернул на Милк-стрит, одну из немногих улиц, вымощенных камнем в незапамятные времена. Дорога давно пришла в упадок, и он придержал коня, объезжая рытвину, камни из которой пошли на постройку дома, соседствовавшего с владениями Лефевра.

За исключением церкви Святой Марии Магдалины и этого здания, все постройки на Милк-стрит были деревянными, но дом Рольфа Лефевра выделялся на общем фоне, что было вполне понятно. В этой части Лондона сосредоточилась торговля шелком, и Лефевр, возглавлявший гильдию, был самой важной персоной в близлежащих кварталах. Почему бы ему не иметь самый большой и нарядный дом? И все же… выкрашенный в кричащие цвета, с портиком, опиравшимся на резные столбы, с выступающими балками и карнизами, дом очень походил на своего хозяина, разбогатевшего слишком быстро.

Подняв глаза, Грэм заметил в одном из окон третьего этажа чей-то силуэт, освещенный желтоватым светом. Ада Лефевр?

Он надеялся, что она упаковала вещи и приготовилась в дорогу, как и было обещано, и они смогут без промедления отправиться в церковь Святого Варфоломея, где Грэм снял для нее комнату. С наступлением темноты, после вечернего звона церковных колоколов, городские ворота закрывались на ночь. Грэм порадовался, что последовал совету лорда Ги и остановился в церкви Святого Варфоломея. Мало того что там давали приют не только мужчинам, но и женщинам, при монастыре имелась отличная больница. Правда, он надеялся, что Аде она не понадобится. Чем скорее они доберутся до Парижа, тем лучше.

Подъехав к дому, Грэм увидел коренастого лысого мужчину в коричневой тунике из грубой ткани. Прислонившись к высокой каменной стене, окружавшей владения Лефевра, тот рассеянно строгал ножом палку. При виде Грэма он выпрямился и отбросил палку в сторону.

– Грэм Фокс?

– Да. – Грэм натянул поводья.

– Я вас ждал. Мастер Лефевр сказал, будто вы приехали, чтобы забрать его жену? Он не хочет, чтобы все соседи видели, как она уезжает неведомо с кем. – Он пожал плечами с извиняющимся видом.

– Ты Байрам?

Мужчина убрал нож в ножны.

– Он самый. Сюда, пожалуйста. – Оттолкнувшись от стены, мужчина жестом пригласил Грэма следовать за ним и направился к переулку, примыкавшему к дому Лефевра. – Вам лучше спешиться, для верхового здесь тесновато.

Грэм слез с лошади, чувствуя подвох. Полная опасностей жизнь сделала его подозрительным, а подручный Лефевра не внушал доверия.

Где-то на полпути на правой стороне переулка имелся выход на заросший травой пустырь, использовавшийся жителями для хозяйственных нужд. Отсюда через ворота в невысокой каменной стене можно было попасть на задний двор Рольфа Лефевра, где располагалась конюшня и другие постройки. В этот вечерний час здесь никого не было, если не считать кур и поросят, возившихся в огороженных загонах.

– Куда ты идешь? – поинтересовался Грэм, когда они миновали ворота на задний двор Лефевра.

Байрам обернулся, но его взгляд, скользнув по Грэму, остановился на чем-то за его спиной. Стремительно повернувшись, Грэм увидел двух мужчин, появившихся со стороны конюшни. Один из них схватил поводья его жеребца, а другой – настоящий гигант – метнул в голову Грэма кузнечный молот с длинной рукоятью. Увернувшись от смертоносного снаряда, Грэм бросился на землю, перекатился и вскочил на ноги. Выхватив кинжал, он сгреб спутанную бороду верзилы, притянул его к себе и вонзил лезвие в его живот. Но негодяй только хрюкнул и снова занес свой молот. На сей раз он не промахнулся, и Грэм, получив удар в грудь, отлетел на несколько шагов и распростерся на утрамбованной земле.

– Вот черт, Дугал, – выругался Байрам, обращаясь к своему сообщнику. – Ты в порядке?

Верзила опустил глаза на рукоятку кинжала, торчавшую из его живота, и пожал плечами.

Стиснув зубы от тупой боли в боку, Грэм попытался сесть и увидел, как его жеребца поспешно уводят в сторону Вуд-стрит.

– Нет! – выдохнул он, потянувшись к голенищу сапога, где был спрятан еще один клинок, острый как бритва, хоть и понимал, что его шансы выпутаться ничтожны.

Байрам склонился над ним с ножом в руке. Схватив Грэма за волосы, он запрокинул ему голову и прижал острие к горлу.

– Передай от меня привет дьяволу, Фокс.

– Сделаешь это сам. – Грэм сделал резкий выпад, целясь в горло противника, но тот успел отдернуть голову. Лезвие скользнуло по его щеке и подбородку, оставляя кровавый след. Байрам, отчаянно ругаясь, отпрянул и выронил нож.

Не выпуская свой клинок, Грэм потянулся к ножу, но Дугал наступил на его руку, чуть не раздавив пальцы. Грэм собрался с силами и ударил верзилу в пах. Тот взревел, как медведь, обрушив молот на левую лодыжку Грэма. От острой боли, пронзившей ногу, молодой человек громко вскрикнул. Его вопль эхом отозвался в переулке.

Где-то наверху открылось окно, и мужской голос гаркнул:

– Пошли прочь отсюда! Поужинать спокойно не дают! Грэм втянул в грудь воздух и снова попытался встать, но сломанная нога отказывалась подчиняться. Байрам вытер рукавом туники окровавленное лицо и пнул ногой в его сломанные ребра.

– Кончай его, – бросил он Дугалу, – пора сматываться. Дугал, из живота которого по-прежнему торчала рукоятка кинжала, подошел ближе и высоко поднял молот, метя в голову Грэма. Этой секунды хватило, чтобы кинжал, пущенный рукой Грэма, вонзился в его бычью шею и застрял в ней, подрагивая. Дугал моргнул и медленно опустил молот.

– Иисусе, – пробормотал Байрам, ошарашено глядя на приятеля. – Дай мне эту штуковину. – Выдернув молот у Дугала, он замахнулся, намереваясь раскроить череп Грэма, но тот откатился в сторону, и молот, описав дугу, зарылся в землю.

Почувствовав под рукой нож, оброненный Байрамом, Грэм схватил его и со стоном поднялся на ноги, прислонившись к стене. Байрам тем временем выдернул из земли молот и повернулся к нему.

– Добрый вечер, джентльмены. – Грэм и его противники обернулись, обнаружив высокого худощавого мужчину с вьющимися волосами, направлявшегося к ним со стороны Вуд-стрит. – Не возражаете, если я присоединюсь к вашим забавам? – осведомился он, вытаскивая из богато украшенных ножен, висевших у него на поясе, сверкающий меч.

Байрам и Дугал переглянулись.

– На мой взгляд, вам не хватает участников. – Правильная речь и великолепное оружие указывали на принадлежность вновь прибывшего к благородному сословию, несмотря на кожаную тунику и шерстяные чулки, изрядно поношенные и заляпанные грязью. – Два против одного – это против правил. Как насчет того, чтобы сравнять шансы?

– Мотай отсюда, – прорычал Дугал, однако отступил к стене, подальше от меча незнакомца.

– Возможно, я последую твоему совету. – Вновь прибывший указал подбородком на рукоятку кинжала, торчавшую из живота верзилы. – Чертовски больно, полагаю. Но мне приходилось видеть, как люди вытаскивали нож из такой вот раны и прекрасно жили после этого.

– Ха! – Дугал уставился на кинжал с очевидным облегчением.

Но вот от того, что в твоем горле, так просто не избавишься, Если его вытащить, кровь хлынет фонтаном и не остановится, пока ты не рухнешь замертво. Имей это в виду.

Дугал с ужасом воззрился на него.

– Правда, в этом есть свои плюсы. Тебе не придется долго мучиться.

– Он все врет, – буркнул Байрам.

Дугал перекрестился и побрел в сторону Милк-стрит, что-то бормоча себе под нос.

– Ты куда? – завопил Байрам. – Лопни твои глаза, Дугал, он все выдумал! Вернись! – Он угрожающе потряс молотом. – Убирайся отсюда, пока я не вышиб тебе мозги.

Проигнорировав угрозу, незнакомец приподнял подбородок Байрама кончиком меча, разглядывая порез на его лице.

– Надеюсь, ты уже женат. Ни одна девица не пожелает мужчину с таким шрамом. – Он повернулся к Грэму: – Твоя работа?

Грэм кивнул, с трудом удерживаясь на ногах:

– Я метил ему в горло.

– Неужели? Я пришел к выводу, что проще всего перерезать человеку горло, если поместить лезвие вот сюда, – он прижал кончик меча к горлу Байрама, – а затем резануть поперек, вот так. – Он сделал резкое движение.

Байрам завопил и уронил молот. Незнакомец подтолкнул его ногой к Грэму, но тот даже не пытался поднять его, подозревая, что лишится сознания, если нагнется.

– Ладно, – сказал незнакомец, обращаясь к Байраму. – Подними-ка руки.

Тот смачно выругался, но подчинился.

– Я намерен послать за шерифом, чтобы он препроводил твою жалкую задницу в кутузку.

– Отпустите его, – попросил Грэм.

– Что? Это еще почему?

Потому что Грэм поклялся лорду Ги, что будет действовать с предельной осторожностью, чтобы никто – за исключением самого Лефевра – не узнал истинной причины его приезда в Лондон и того, что Ада Лефевр – дочь барона. Обращение к властям открыло бы ящик Пандоры, и тайна, которую его покровитель столько лет хранил, выплыла бы наружу. К тому же Грэм не видел смысла в расследовании «ограбления», не сомневаясь, что за ним стоит Рольф Лефевр и что он мог лишиться не только серебра барона, но и собственной жизни. По всей видимости, торговец шелком, опасаясь за свою драгоценную репутацию, не имел ни малейшего намерения отпускать свою жену. Но был не прочь получить пятьдесят марок.

Все это, однако, не умалило решимости Грэма доставить Аду в Париж. И не только потому, что забрать ее у такого негодяя, как Рольф Лефевр, было благородным делом, но и потому, что его собственное будущее зависело от успеха этого предприятия. Каким-то образом, невзирая на свои раны и сопротивление Лефевра, он должен выполнить порученное ему дело. Но без сомнительной помощи лондонских шерифов.

– Хлопот не оберешься. Нам придется давать показания, свидетельствовать в суде – только для того, чтобы его выпороли и вышвырнули на улицу. Этот болван не стоит таких усилий.

Должно быть, его аргументы прозвучали убедительно. После секундного размышления незнакомец отступил в сторону.

– Почему бы тебе не поискать своего приятеля и не помочь ему вытащить нож из горла? – проговорил он, обращаясь к Байраму.

Тот помедлил, бросив обеспокоенный взгляд на Грэма – видимо, тревожась, что не удается закончить начатое, – затем повернулся и бросился в сторону Милк-стрит.

Грэм сунул нож за пояс и обессилено опустился на землю, обхватив ногу и ругаясь, как матрос. Лодыжка распухла, натянув ремни, повязанные крест-накрест вокруг кожаных штанин, и немилосердно болела.

Незнакомец убрал меч в ножны и присел на корточки рядом с Грэмом, глядя на его ногу. В его правом ухе поблескивало золотое колечко с экзотическим орнаментом. Такую серьгу Грэм видел у язычника в тюрбане, которого повстречал однажды на парижской улице.

– Перелом? – спросил незнакомец. Грэм кивнул:

– И, боюсь, довольно серьезный. Надо бы размотать ремни, чтобы определить точнее.

– Не стоит. Они послужат лубком, пока вы не доберетесь до врача. Это все ваши увечья?

– Нет. Олухи сломали мне несколько ребер. Такая же участь постигла бы и мою голову, если бы не ваше своевременное вмешательство. Кстати, меня зовут Грэм Фокс. Я задолжал вам благодарность.

– Хью из Уэксфорда. Скорее это мне следует вас благодарить. Давно я так не развлекался.

– Дугал действительно истечет кровью, если вытащить нож из его горла?

Хью ухмыльнулся, пожав плечами:

– Не представляю. Это был экспромт.

– Весьма удачный.

– Мне тоже так показалось. Пойдемте. – Хью выпрямился и помог Грэму встать на ноги. – Это послужит вам тростью, – сказал он, вложив в его трясущуюся руку четырехфутовую рукоятку молота. – Думаю, нам лучше зайти внутрь, чтобы вы могли прилечь.

– Внутрь? – Грэм оперся всей тяжестью на молот, а Хью обхватил его за талию, поддерживая с другой стороны.

– Это дом моей сестры, – сообщил Хью, стуча по глинобитной стене дома, к которой прислонялся Грэм. – Я собирался навестить ее, когда увидел грязного бродягу, ведущего в поводу великолепного гнедого.

– Великолепного гнедого с пятьюдесятью марками серебра в седельных сумках, – сказал Грэм, преодолев с помощью своего нового знакомого несколько ступенек. Дом сестры Хью представлял собой одно из двухэтажных зданий, выходивших на Вуд-стрит. К задней стене примыкали хозяйственные строения, а под деревом притулилась каменная постройка, очевидно, служившая кухней. Рядом тянулись грядки, пустынные по причине ранней весны, но никакого скота не наблюдалось.

– Пятьдесят марок! – присвистнул Хью. – И как вас угораздило попасть в лапы грабителей, имея при себе такую сумму? Чертовское невезение.

Невезение здесь ни при чем, подумал Грэм, особенно если учесть, что один из грабителей – доверенный слуга главы гильдии торговцев шелком.

Хью постучал кулаком в дубовую дверь.

– Джоанна! Джоанна, это я, Хью. – Он потянул за веревку, торчавшую из отверстия в двери. Послышался металлический скрежет поднимаемой щеколды. Распахнув дверь, за которой виднелся узкий коридор, Хью снова позвал: – Джоанна? – Изнутри не донеслось ни звука. – Должно быть, ее нет дома. Входите, только осторожно, здесь ступенька.

Они проследовали по коридору в скромно обставленную гостиную с винтовой лестницей в углу, ведущей наверх. Пол в комнате устилал свежий тростник. Посередине грубо сколоченного стола со скамьями стояла масляная лампа. На подоконнике одного из двух забранных решетками окошек сидела кошка, бесстрастно взиравшая на вошедших.

– Это надменное создание зовут Петрониллой, – сообщил Хью. – А вот ее братец, Манфрид, – трусишка. Шарахается от всех незнакомых людей, особенно от мужчин. Кроме того, в доме обычно живет пара собак, но сейчас, похоже, их нет. Где твоя мамочка, Петронилла?

Кошка зевнула и отвернулась, уставившись в окно.

– Раз Джоанна зажгла лампу, – сказал Хью, – можно предположить, что она ушла совсем недавно. Солнце только что село.

Через широкий арочный проход можно было видеть небольшую комнату в передней части дома. Судя по всему, это была лавка, прилавком в ней служил подоконник огромного окна рядом с дверью, выходившей на улицу. Сейчас ставни были закрыты, а поблизости от окна на высоких козлах стояли большие прямоугольные пяльцы с незаконченной вышивкой.

Перехватив взгляд Грэма, Хью счел нужным пояснить:

– Муж Джоанны – торговец. Завозит шелк из-за границы и продает его в лавке – точнее, продает она. Ему нравится закупать товар, но он терпеть не может стоять за прилавком.

Грэм вежливо кивнул, стараясь сохранить самообладание, несмотря на адскую боль в ноге.

– Вы говорили, что здесь найдется место, где я смогу прилечь…

– Сюда. – Хью отодвинул кожаную штору и помог Грэму проковылять в крохотную комнатушку. Здесь не было тростника, чтобы прикрыть пол, выложенный известняковыми плитами. В тусклом свете, проникавшем через окно, Грэм различил несколько сундуков и мешков, а также скамью, заваленную рулонами шелка. У задней стены стояла узкая кровать.

– Чья это постель? – Грэм со стоном опустился на застеленный простыней соломенный матрас и вытянулся, пытаясь устроиться поудобнее, чтобы облегчить мучительную боль в ноге.

– Прюита. – Хью взбил подушку и подсунул ее под голову Грэма.

– Кто это – подмастерье?

– Муж сестры – Прюит Чапмен. – Хью снял с плеча сумку, затем отвязал от пояса флягу и протянул ее Грэму. – Выпейте, это поможет снять боль и согреет вас. Вы дрожите.

Грэм с благодарностью принял флягу и, вытащив пробку, сделал несколько глотков. Казалось странным, что хозяин дома вынужден довольствоваться кроватью в кладовой, когда наверху наверняка имеется спальня. Однако Грэм подавил искушение спросить об этом своего нового знакомого, полагая, что чрезмерное любопытство к семейным делам не лучший способ отблагодарить за гостеприимство.

– А ваш шурин не станет возражать, обнаружив, что его постель занята кем-то посторонним?

– Прюит спит здесь, только когда бывает дома. Большую часть времени он проводит за границей, покупая шелк.

– И сейчас он там?

– Не могу сказать. В последний раз я навещал сестру почти год назад. – Хью развернул шерстяное одеяло, лежавшее в ногах кровати, и укрыл Грэма. – Отдохните, пока я схожу за врачом.

– Здесь есть врач?

– Кажется, я видел вывеску неподалеку от Криплгейт. Хью ушел, а Грэм принялся накачиваться вином в надежде довести себя до бессознательного состояния. Ему не раз приходилось держать вопящих от боли мужчин, когда им вправляли кости, и он предпочел бы не сознавать, что происходит во время подобных манипуляций.

На улице между тем стемнело. В тот самый момент, когда Грэм обнаружил, что фляга пуста, хлопнула дверь. Звук донесся не из задней части дома, где он находился, а со стороны улицы. Через открытую дверь кладовой он мог видеть освещенную лампой гостиную и затемненную лавку. Полагая, что это вернулся Хью, Грэм уже собирался окликнуть его по имени, когда сообразил, что темная фигура в женской юбке и плаще с накидкой, появившаяся в лавке, явно ниже ростом.

Женщина – очевидно, сестра Хью – вошла в гостиную, повесила плащ на крюк, торчавший в стене, и положила на стол, завернутый в пергамент сверток. Несмотря на замутненное алкоголем сознание, Грэм старался не выпускать ее из виду. Для женщины она была высокого роста, хотя и не слишком. На ней было простое синее платье без туники, которая обычно надевалась сверху. Волосы, не считая нескольких золотистых завитков на затылке, были убраны под белый шарф, повязанный вокруг головы. На вышитом поясе позвякивали ключи и прочие мелкие предметы, необходимые в хозяйстве.

Кошка спрыгнула с подоконника, присоединившись к черно-белому коту, который уже терся о ноги хозяйки. Одно из животных громко мяукнуло.

Женщина хмыкнула.

– Придется вам подождать, пока я перекушу сама. – У нее был молодой голос с низкими нотками, не лишенными приятности.

Грэм приподнялся на локте, собираясь обнаружить свое присутствие, и застонал, когда окружающий мир завертелся вокруг него.

Женщина ахнула и уставилась в темноту широко раскрытыми глазами.

– Кто здесь? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Не бойтесь, – невнятно отозвался Грэм, снова рухнув на кровать и закрыв глаза от очередного приступа пьяного головокружения.

Судя по шороху тростника под ногами, женщина подошла ближе.

– Убирайтесь отсюда.

Открыв глаза, Грэм обнаружил, что она стоит над ним с топором в руках.

– Вы слышите меня? – спросила женщина дрожащим голосом. – Сейчас же убирайтесь из моего дома, или я раскрою вам череп.

Глава 3

– Я все объясню, – произнес мужчина заплетающимся языком и поднял руку, заслоняясь от топора. Еще один пьяный бродяга, решивший отоспаться в ее доме. Право, ей нужно быть внимательнее и запирать заднюю дверь, покидая дом.

– Убирайтесь! – повторила Джоанна, проклиная себя за дрожащий голос. Не хватает еще, чтобы эта уличная крыса почувствовала ее страх. Мужчина был таким огромным, что не умещался на кровати Прюита, и его обутые в сапоги ноги свешивались с лежанки. К тому же от него несло вином, что делало его еще опаснее. Если он кинется на нее, придется стукнуть его топором со всей силы.

– Мистрис… – начал он.

– Поднимайтесь! – приказала она, взмахнув топором. – Уходите! Иначе я использую эту штуковину по назначению, помоги мне Боже.

Мужчина смерил ее оценивающим взглядом, ничуть не обескураженный. В полутьме его глаза сверкали, как голубое пламя.

– Едва ли, – отозвался он почти трезвым голосом, приподнявшись на локте. – У вас руки трясутся.

Джоанна отступила на шаг, выставив перед собой топор.

– Мой муж может в любой момент вернуться домой, – солгала она и, решив, что этого недостаточно, чтобы запугать непрошеного гостя, учитывая его габариты, добавила: – С моим братом. Хью мастерски владеет мечом. Он разрубит вас на части, если застанет здесь.

Мужчину ее заявление необычно развеселило.

– Вообще-то это Хью привел меня сюда, – сочувственно пояснил он Джоанне.

– Что?

– Да, он…

– Вам не удастся усыпить мою бдительность этой ложью. Хью даже нет в Лондоне. Он воюет за границей.

Рот мужчины насмешливо скривился.

– Если вашего брата нет в Лондоне, как же он явится сюда с вашим мужем?

Джоанна мысленно чертыхнулась. Она никогда не умела лгать.

– Но… мой муж вот-вот придет.

– Не думаю. Будь он на подходе, вы бы сбежали, позволив ему избавиться от меня, вместо того чтобы заниматься этим самой. Его нет в Лондоне, не так ли? Никто не придет. Вы здесь одна.

– Убирайтесь!

– Мистрис…

– Вставайте! Кому говорят! – Перевернув топор, она ударила его по ногам рукоятью.

– Черт! – Он свернулся в клубок, схватившись за ногу. – О черт! Черт!

Джоанна отскочила к двери, испуганная его реакцией. Мужчина разразился продолжительными проклятиями, и когда они иссякли, рухнул, бледный и дрожащий, на кровать.

– Черт бы вас побрал, мистрис, – прохрипел он. – Неужели нельзя было обойтись без этого?

– Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, – выпалила она, – я сделаю это снова.

– Я бы ушел, если бы мог, – отозвался он, тяжело дыша. – У меня сломана нога.

Ее глаза подозрительно сузились:

– Вы лжете.

Он откинул одеяло.

– Можете убедиться. Левая нога. И пара ребер, полагаю.

Джоанна принесла из гостиной лампу, стараясь не поворачиваться спиной к незваному гостю. С лампой в одной руке и топором в другой она приблизилась к постели и поморщилась при виде его ноги, распухшей ниже колена.

– Меня действительно привел сюда Хью, – устало сказал мужчина. – Он отправился за врачом. Это его фляга. – Он указал подбородком на кожаную флягу, валявшуюся в углу.

Поднеся ближе лампу, Джоанна узнала флягу своего брата. Судя по всему, он действительно вернулся домой. Слава Богу! Каждый раз, когда Хью ввязывался в очередную авантюру, она боялась, что больше никогда не увидит брата, с ужасом ожидая дня, когда один из его товарищей появится у нее на пороге, чтобы передать его личные вещи. Впрочем, вряд ли кто-нибудь станет беспокоиться о подобных тонкостях, и скорее всего она никогда не узнает, что с ним стало.

– Откуда мне знать, что вы не украли эту флягу? – возразила она, но без особой уверенности. – Может, это он сломал вам ногу, защищаясь.

– На меня напали в соседнем переулке. Забрали лошадь и изрядную сумму серебром, принадлежавшую моему лорду, но кое-что осталось, слава Богу. – Грэм похлопал по кожаному кошельку, висевшему у него на поясе. – Ваш брат пришел мне на помощь, а затем привел сюда. Он сказал, что вас зовут Джоанна. У вас есть кошка по кличке, – он нахмурился, вспоминая, – кажется, Пьеретта. Нет, Петронилла. А у нее есть пугливый братец – не помню, как его зовут. Ваш муж торгует шелком и большую часть времени проводит за границей. Он спит здесь, а не… – Он запнулся и отвел взгляд.

На щеках Джоанны вспыхнул румянец.

– Это все, что я запомнил. Не знаю, что еще нужно сказать, чтобы убедить вас. Я понимаю, что вы боитесь меня и не хотите, чтобы я оставался здесь. Как только ваш брат вернется, я уйду. Просто я не в силах выбраться отсюда самостоятельно.

С минуту Джоанна задумчиво смотрела на него. Грэм не отвел глаза, хотя ему было трудно сфокусировать взгляд. Его лицо с выразительными чертами, проступавшими сквозь слой грязи и отросшую щетину, казалось молодым и привлекательным. Глаза, несмотря на легкую пелену опьянения, смотрели искренне и серьезно. Коричневая туника, хоть и грязная, была хорошего качества, как и пояс с сапогами.

– Кто вы? – спросила она наконец.

– Меня зовут Грэм Фокс. Я англичанин, но служу у нормандского барона.

Джоанна пристроила лампу и топор на скамью.

– Что привело вас в Лондон?

Грэм помолчал, пригладив пятерней свои длинные волосы. На его указательном пальце сверкнул золотой перстень-печатка.

– Собственно, я здесь проездом. Хотел навестить своих родственников.

– Где они живут?

– В Оксфордшире, – ответил он после секундной заминки.

– Как вы оказались в нашем районе?

– Искал гостиницу.

– Большинство гостиниц находится за городскими воротами.

– Мне не хотелось беспокоиться о том, чтобы выбраться из города до закрытия ворот.

Джоанна помолчала, глядя на его изувеченную ногу.

– Вам, должно быть, очень больно.

– Вино помогло… на время – Пока она не ударила по его ноге рукояткой топора.

– Мне очень жаль.

Грэм обезоруживающе улыбнулся:

– Ваша храбрость произвела на меня неизгладимое впечатление.

Джоанна не могла не улыбнуться в ответ.

– Вы, наверное, голодны? Я купила пирог с угрями. Могу поделиться, если хотите.

– Я столько выпил, что, боюсь, меня вывернет наизнанку. Но все равно спасибо.

Задняя дверь отворилась, и в коридоре, примыкавшем к кладовой, послышались шаги и мужские голоса. Один из них принадлежал Хью. Джоанна бросилась навстречу брату.

– Джоанна! – Хью подхватил ее и закружил вокруг себя. – Я по тебе соскучился.

– Я тоже по тебе скучала. – Она поцеловала брата в колки чую щеку, отметив со снисходительной улыбкой, что он все еще носит языческую серьгу. – Я ужасно беспокоилась о тебе. Слава Богу, ты дома!

– Ненадолго, – сказал он. Настроение у нее тут же испортилось.

– Как всегда. – Она кивнула в сторону Грэма, наблюдавшего за ними с кровати. – Как я вижу, ты по-прежнему приводишь ко мне всяких бедолаг на излечение.

Хью хмыкнул.

– Моя сестричка просто не способна отказать живому существу, попавшему в беду, – сказал он, обращаясь к Грэму. – Как вы себя чувствуете?

– Отвратительно пьяным.

– Рад слышать это.

Их пикировку прервал выразительный кашель. Хью отступил в сторону, позволив плотному пожилому мужчине войти в комнату.

– Джоанна, – сказал он, – ты знакома с мастером Олдфрицем?

– Да, мы встречались.

Джоанна попыталась представить Грэма доктору, но тот перебил ее, решительно скомандовав:

– Зажгите свет! Принесите чистой воды! И чистое полотно, если оно у вас есть.

Хью зажег масляный фонарь и подвесил его на потолочную балку, а Джоанна принесла ведро воды из общего колодца на заднем дворе. Затем достала две чистые простыни и не без сожаления вручила их мастеру Олдфрицу. Вряд ли ей удастся приобрести новые, если эти будут испорчены.

Врач отправил Хью в гостиную, велев разорвать простыни на полосы, и приказал Джоанне раздеть пациента.

– Раздеть?

– Нуда. Снимите с него сапоги, штаны, тунику, рубаху, – пояснил врач, надевая кожаный фартук. – Можете оставить подштанники. – Он выгнул бровь, недовольный ее нерешительностью.

Грэм с любопытством наблюдал за румянцем, залившим щеки Джоанны.

– Я могу раздеться сам, – предложил он и попытался сесть, морщась от боли.

– Лежите смирно! – рявкнул врач, раскладывая хирургические инструменты на сундуке.

– Он прав, – сказала Джоанна, недоумевая, что ее так смутило, и чувствуя себя круглой дурой. – Вы должны беречь силы. И потом, я ничего не имею против, правда. – Хотя она старалась действовать осторожно, Грэм резко втянул воздух, когда она стянула сапог с его ноги. Стянув второй сапог, Джоанна принялась за кожаные ремни, обвивавшие его левую лодыжку.

– Наверное, лучше просто разрезать его, – предложил Грэм.

– Да, конечно. – Джоанна вытащила крохотный кинжал из ножен, висевших у нее на поясе, просунула его под ремень и перерезала его. Затем осторожно, чтобы не причинить ему боль, размотала полоску кожи, обвивавшую его лодыжку, и сняла кожаные гетры. Под ними был надет шерстяной носок, и она осторожно разрезала его ножничками для вышивания, подвешенными у нее на поясе.

– Иисусе, – прошептала она, увидев его лодыжку. Там, где была сломана кость, нога искривилась и распухла. Покрасневшую плоть покрывали синяки и кровоподтеки.

– Хм. – Врач помедлил со своими приготовлениями, чтобы взглянуть на изувеченную ногу. – По крайней мере кость не торчит наружу. Думаю, я смогу это исправить. – Он вытащил несколько жуткого вида ножей и пилу.

На лице Грэма отразилось облегчение. Пока Джоанна снимала гетры с его правой ноги, он расстегнул пояс и отложил его в сторону. Общими усилиями они стянули с него тунику и рубаху. Левый бок Грэма на уровне нижних ребер распух. Это было единственным несовершенством на его торсе, являвшем собой образец мощи и мужской грации. У него были широкие плечи, развитая мускулатура, плоский живот и узкие бедра, прикрытые свободными льняными подштанниками. Когда он поднял руку, чтобы убрать с лица непокорные волосы, на его предплечье обозначились тугие мышцы. Джоанна с трудом удерживалась, чтобы не пялить на него глаза.

Появился Хью с кипой полотняных полосок, и Олдфриц наложил повязку на сломанные ребра Грэма, проделав все быстро и, похоже, безболезненно. Остальные полоски он положил на кровать рядом с Грэмом вместе с двумя ясеневыми дощечками длиной с мужскую ногу.

– Сколько времени нужно, чтобы вправить кость? – поинтересовалась Джоанна.

– Немного, – ответил врач. – В основном время уходит на закрепление лубков. Мне понадобится кто-нибудь сильный, наверное, вы. – Он указал на Хью. – Обычно мне помогают пара крепких мужчин, которые держат пациента, пока я вправляю кость. Нет ли здесь кого-нибудь, кто мог бы…

– Нет никакой необходимости держать меня, – заявил Грэм, приподнявшись на локте.

– Лежите смирно! – скомандовал врач.

– Это вам сейчас так кажется, посмотрим, что вы запоете, когда мы начнем вправлять кости. Будете метаться и вопить, будто вас поджаривают на огне.

– Не буду, – упорствовал Грэм. – Делайте свое дело. Врач покачал головой, снисходительно улыбнувшись:

– Я восхищен вашей решимостью, но вы не представляете себе…

– Приступайте.

Скорчив гримасу, Олдфриц жестом велел Джоанне встать у изголовья кровати.

– Будете держать его за плечи. Грэм снова попытался сесть.

– Я же сказал…

– Сделайте мне одолжение, – примирительно сказал врач. – Пусть это будет уступкой старому ворчуну. Тем более что вы отшвырнете ее как надоедливого комара, если захотите.

– А я займусь делом, – добавила Джоанна, – вместо того чтобы стоять рядом, заламывая руки. – Она умоляюще улыбнулась, поймав взгляд Грэма.

Он мрачно уставился в потолок.

– Ладно.

Джоанна присела на краешек кровати возле изголовья и осторожно положила руки ему на плечи. Ощущение было такое, словно ее ладони касаются нагретого солнцем камня.

Олдфриц коротко объяснил Хью, что от него требуется.

Мужчины заняли свои позиции.

– Готовы? – спросил врач.

Хью кивнул, а Джоанна со всей силы нажала ладонями на плечи Грэма.

– Тогда начали.

Низкий полузадушенный стон вырвался из горла Грэма, когда мужчины начали свое дело. Крепко зажмурившись, он стиснул зубы и выгнулся всем телом.

– Потерпите, это скоро кончится, – сказала Джоанна дрожащим голосом.

Грэм выругался сквозь стиснутые зубы, обхватив запястья Джоанны. Он тяжело дышал, лицо побагровело, налившись кровью.

Склонившись ниже, она прошептала:

– Вы молодец, замечательно держитесь.

Он попытался улыбнуться, а возможно, это была просто гримаса боли.

– Готово, – объявил врач, вправив кость.

Он принялся обматывать ногу с прижатыми к ней лубками полосками ткани. Он действовал быстро и умело, однако казалось, что это никогда не кончится. Грэм лежал с закрытыми глазами и бледным как воск лицом, влажным от выступившей испарины. Его руки продолжали сжимать запястья Джоанны в яростной хватке.

– Все! – Врач отстранился, с удовлетворением глядя на результат своих трудов. – Совсем неплохо, учитывая, что у меня не было опытных помощников. Вам уже приходилось делать это раньше? – поинтересовался он у Хью.

– Пару раз, но впопыхах, на поле битвы. Сомневаюсь, что те парни смогли нормально передвигаться после этого.

– Наш героический пациент сможет нормально ходить, – пообещал Олдфриц, развязывая фартук, – при условии, что он даст ноге покой на два месяца, с постельным режимом вначале, постепенно увеличивая нагрузку…

– Два месяца! – воскликнул Грэм, отпустив наконец руки Джоанны и попытавшись сесть.

– Лежите смирно! – прикрикнул на него врач. – Вы что, хотите испортить мою великолепную работу?

– Я не могу оставаться в постели два месяца Мне нужно… У меня срочное дело, которое не терпит отлагательства.

– Вы можете написать своим родственникам в Оксфордшир, – предложила Джоанна, – и сообщить им, что задерживаетесь.

– Нет, – простонал Грэм, закрыв лицо ладонями. – Вы не понимаете.

– Я с радостью напишу письмо за вас, – дипломатично заметила она.

– Я умею писать, – сказал Грэм. – Дело не в том. Просто… – Он покачал головой. – Проклятие. Два месяца…

– Возможно, три, – сообщил Олдфриц. – И даже больше Все зависит от того, как быстро срастутся кости. Но чем больше покоя вы дадите ноге, тем скорее поправитесь.

Грэм пробормотал что-то неразборчивое себе под нос.

– Не снимайте лубки, – распорядился врач, закрывая свою сумку и поднимаясь на ноги. – Я сам сменю их, если понадобится, когда зайду проведать вас, и принесу костыли.

– Меня здесь не будет, – сказал Грэм. – Я остановился в церкви Святого Варфоломея.

– Что ж, это удобно, учитывая, что там есть больница с опытными сестрами. Они смогут ухаживать за вами.

– Ничего не понимаю, – сказала Джоанна. – Если вы уже нашли место, где остановиться, зачем вам понадобилось искать гостиницу?

Застигнутый врасплох, Грэм тупо уставился на нее.

– Ну, – отозвался он после небольшой паузы, – как я вам уже говорил, мне не хотелось зависеть от действующего расписания городских ворот, поэтому я решил перебраться в город.

– Да, конечно, – кивнула Джоанна, несколько озадаченная тем, что человек, который в городе проездом, так озабочен поисками жилья.

Отряхнув тунику, Олдфриц сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я беру полшиллинга за вправку костей плюс три пенни за то, что сделал это здесь, а не в своем заведении.

Хью полез в свой кошелек, но Грэм остановил его:

– Уберите деньги. Вы и так сделали для меня более чем достаточно. – Он указал на свой кошелек, лежавший на полу вместе с поясом, к которому был пристегнут. – Возьмите их оттуда.

Джоанна взвесила кожаный мешочек в руке, оценив его содержимое в полфунта, если не больше. Заглянув внутрь, Джоанна обнаружила, что он набит серебряными монетами. Такое количество денег она видела лишь однажды – когда ее отец отпер сундучок, где хранилось все его состояние.

Разумеется, эти деньги принадлежали покровителю Грэма. У большинства наемников, служивших знатным господам, денег хватало только на порцию эля пли очередную потаскушку.

Отсчитав девять пенни, она вручила их Олдфрицу. Тот пересчитал деньги, убрал их в собственный кошелек и отбыл.

– Вы, должно быть, устали после такого испытания? – спросил Хью, когда Грэм зевнул.

– Какого испытания? – улыбнулся тот. – Вам двоим пришлось гораздо хуже – от меня требовалось только лежать. Признаться, я проголодался. – Он взглянул на Джоанну. – Вот теперь я бы не отказался от пирога с угрями.

Джоанна натянула на него одеяло.

– Сейчас принесу.

Войдя в гостиную, она обнаружила на столе кошачье семейство, наслаждавшееся пирогом.

– Кыш! Манфрид! Петронилла! Пошли прочь!

Кошки спрыгнули на пол и метнулись в лавку, а Джоанна сокрушенно уставилась на наполовину съеденный пирог. Подумать только, она потратила последние драгоценные пенни на го, чтобы накормить этих избалованных созданий!

Выманив кошек во двор, она вывалила остатки пирога в миску, стоявшую у задней двери. Пирог был роскошью, которую она позволила себе, прежде чем перейти к строжайшей экономии. И вот теперь он пошел на корм этим нахальным животным.

– Наслаждайтесь, пока есть такая возможность, – сказала она, потрепав их по шелковистым спинам, когда они склонились над миской. – Скоро вам придется самим добывать пропитание. – И ей тоже.

Вернувшись в кухню, Джоанна соорудила ужин из своих скромных припасов – кусок ржаного хлеба с медом и кружка простокваши – и понесла в кладовую.

Когда она переступила порог, Хью прижал палец к губам и, усмехнувшись, кивнул в сторону кровати. Грэм крепко спал, закинув руку за голову.

Хью погасил фонарь и отнес глиняную плошку, служившую лампой, на стол в гостиной. Джоанна последовала за ним, задернув кожаную занавеску на двери в кладовую.

– Хочешь простокваши? – спросила она, протянув брату чашку, когда они расположились за столом.

Он сморщил нос.

– Лучше вина, если оно у тебя есть. Грэм вылакал всю фляжку.

– Извини, но я на мели. – И так продолжалось уже несколько месяцев. – Боюсь, у меня не найдется даже эля. Но ты можешь сходить в трактир, здесь на углу, и заказать себе выпивку.

– Лучше я посижу с тобой, пока есть такая возможность. Мне нужно добраться до моста до вечерних колоколов.

– До лондонского моста?

Хью кивнул.

– Я остановился на той стороне реки. – При виде неодобрения, промелькнувшего у нее на лице, он поспешно добавил: – В гостинице, а не в публичном доме.

– Не понимаю, зачем ночевать в переполненном клоповнике, когда можно остановиться здесь?

Хью ответил ей кривоватой мальчишеской ухмылкой, перед которой она никогда не могла устоять.

– Хозяйка – моя близкая приятельница.

– Понятно. – Оставалось только догадываться, сколько еще женщин в Лондоне – и во всех местах, где ему приходилось воевать в минувшие годы, – числилось в его близких приятельницах.

Джоанна бросила смущенный взгляд на кожаную занавеску, за которой спал их новый знакомый.

– Было бы лучше, если бы ты остался здесь – хотя бы сегодня.

– Лучше? Ты хочешь сказать, спокойнее? Ты спишь наверху?

– Да.

Он хмыкнул.

– Даже если Грэму взбредет в голову наброситься на тебя посреди ночи – а я сомневаюсь, что это в его правилах, – вряд ли он сумеет подняться по лестнице со сломанной ногой.

Джоанна вздохнула:

– И все же… как-то странно, что он останется здесь.

– Грэм производит впечатление приличного парня, сестричка. Я уверен, что он совершенно безвреден. И потом, эта только на одну ночь. Завтра я отвезу его в церковь Святого Варфоломея, и ты забудешь, что когда-либо встречала его. Ну а теперь скажи, ты собираешься есть этот хлеб?

Она подвинула ему горбушку, и Хью жадно впился в нее зубами.

– Как я понимаю, Прюит в Италии, – сказал он с набитым ртом.

Джоанна вздохнула:

– Прюит умер.

Хью закашлялся, подавившись хлебом, и Джоанна протянула ему кружку с простоквашей. Он сделал большой глоток, скривившись от отвращения, но кашель утих.

– Иисусе! – Он изумленно уставился на нее. – Когда это произошло?

– В прошлом сентябре. – Джоанна обхватила себя руками – я получила письмо от властей Генуи. Прюит… его зарезали.

Хью приглушенно выругался, осенив себя крестом.

– Письмо прислали вместе с его личными вещами, – продолжила Джоанна. – Ключи, бритва, нож, заколка для плаща. Правда, там не было его перстня с сапфиром. И конечно, ни копейки денег, хотя он взял с собой немалую сумму, чтобы закупить восточные шелка.

Хью вздохнул:

– Джоанна… Не буду притворяться, будто я убит горем. – Он потянулся через стол и сжал руку сестры. – Как ты?

– Поначалу я действительно горевала, но потом поняла, что скорблю не о Прюите, а о человеке, за которого его принимала. И возможно, чуточку о своей доверчивости.

– Неужели? Не замечал в тебе склонности к унынию.

Джоанна улыбнулась:

– Минутная слабость. Я была так молода и наивна, когда выходила за него, что Прюиту ничего не стоило ввести меня в заблуждение. Он использовал меня. И что еще хуже, я позволила ему это сделать.

– Как ты сама сказала, ты была молода и наивна. Тебе было всего пятнадцать, прости Господи. Сейчас бы такого не случилось.

– Полагаю, что нет. Я кое-что узнала о мужчинах – и это мне дорого стоило. Если мужчине что-то нужно от женщины, он это получит.

Хью нахмурился:

– А что, кроме Прюита… были другие мужчины?

– Нет, никогда. Конечно, они крутились вокруг меня, принюхиваясь, как псы. Большей частью женатые, иногда помолвленные. Единственное, что им нужно, – это удовлетворить свою похоть и кинуться за следующей юбкой. Некоторые были весьма настойчивы.

– И потому ты носишь кинжал?

– Как выяснилось, это очень полезная вещь. – Джоанна улыбнулась, вспомнив, как перепугался Рольф Лефевр, когда она приставила кинжал к его носу.

– Тебе нужно переехать за город, – сказал Хью. – В Лондоне оставаться опасно. Полагаю, это и раньше было небезопасно, ведь Прюит постоянно отсутствовал, но, по крайней мере, все знали, что у тебя есть муж, способный наказать обидчика.

Джоанна невесело рассмеялась:

– Не думаю, его это не слишком волновало.

– Но мало кто об этом знал. Брак гарантирует определенную защиту. Большинство мужчин не похожи на Прюита и предпочитают не заводить романов с замужними женщинами.

Джоанна знала, что брат прав. Однако Рольф Лефевр пару раз делал ей тонкие, недвусмысленные намеки. По этой причине она продолжала носить обручальное кольцо после смерти мужа. Тем не менее, интерес к ней со стороны мужского пола возрос, когда известие о смерти Прюита распространилось по округе. Не помогли ни скромный вид, ни отсутствие какого бы то ни было поощрения с ее стороны.

– Как замужняя женщина, – сказал Хью, – ты была избавлена от нежелательного внимания. Теперь все изменилось. Город – опасное место для женщин, Джоанна, особенно одиноких.

Ей ли этого не знать! Город, с его узкими улицами и людскими толпами, с постоянным шумом и вонью, давно потерял для нее свое очарование. Со временем Джоанна обнаружила, что тоскует по зеленым просторам, где прошла ее юность, но теперь, когда не стало Прюита, ее мечта поселиться в уютном маленьком коттедже останется мечтой. Она с трудом сводила концы с концами здесь, в Лондоне, где можно было продавать ее вышивки. На что она будет жить в сельской местности? И где взять деньги на переезд? Ситуация была настолько безнадежной, что даже думать о ней было невыносимо.

Вздохнув, Джоанна сделала глоток холодной терпкой простокваши.

– Ты надолго приехал на этот раз?

Хью иронично улыбнулся в ответ на ее попытку направить разговор в другое русло. Он слишком хорошо знал свою сестру.

– Осенью я должен вернуться в Саксонию. Джоанна радостно улыбнулась:

– Ты хочешь сказать, что пробудешь здесь все лето?

– Если захочу. Возможно, я так и сделаю. Думаю, я заслужил небольшой отдых от кровопролития.

– А потом опять уедешь? Неужели это так необходимо? Его взгляд погрустнел.

– Ты же знаешь, что я не могу оставаться здесь, Джоанна. И знаешь почему.

Джоанна кивнула. Из-за отца.

– Он знает, что ты вернулся в Англию?

– Я только что приехал, – ответил Хью, стараясь выглядеть невозмутимым.

– Уэксфорд в полутора днях езды от Лондона, Хью. Тебе не кажется, что следует навестить его на этот раз?

– Странный совет, сестричка, учитывая, что ты не была там шесть лет, – с сарказмом заметил Хью.

– Это не мое решение, как тебе известно. А у тебя есть выбор.

– Да, и я предпочитаю держаться от этого сукина сына как можно дальше.

– Хью…

– Как ты живешь, Джоанна? – спросил он, сменив в свою очередь тему. – Скажи мне правду.

Если бы только она могла! Джоанна истосковалась по сочувствующему слушателю. Но Хью, узнав о ее отчаянном положении, попытается выручить ее из беды с помощью заморского золота, ради которого рискует жизнью. Однажды Джоанна уже воспользовалась щедростью брата – и поклялась себе, что это больше никогда не повторится. Как ни печальна ее участь, это ее собственная вина. Никто не заставлял ее выходить замуж за Прюита Чапмена. Она сама загнала себя в эту ловушку и сама должна искать выход.

– Неплохо, – осторожно отозвалась Джоанна. – Правда, мне больше нельзя торговать шелком, поскольку я не член гильдии.

– Он оставил тебе хоть что-нибудь?

– Немного денег. – И хотя Джоанна тряслась над каждым пенни, они почти закончились. Если ничего не изменится, ей придется продать магазин. И тогда она станет не только нищей, но и бездомной. – Я делаю вышивки на предметах одежды – лентах, воротничках, поясах, подвязках – и продаю их.

Брови Хью сошлись на переносице.

– И этого хватает на жизнь?

– О да. – Джоанна поднесла кружку к губам, стараясь не смотреть ему в глаза.

Хью покачал головой:

– Не нравится мне все это. Ты живешь здесь совсем одна, работая с утра до вечера, чтобы прокормиться. Такая женщина, как ты, заслуживает лучшей участи.

– Такая, как я? Я вдова торговца шелком, Хью, и не самого процветающего. Я привыкла к тяжелой работе. К тому же я люблю вышивать.

– Ты дочь одного из самых могущественных рыцарей Англии, Джоанна. Ты должна вышивать ради удовольствия. Клянусь Господом, ты должна была выйти замуж за знатного человека и вести праздную жизнь.

– Я сделала свой выбор шесть лет назад, – угрюмо отозвалась Джоанна. – И выбрана купца, а теперь расплачиваюсь за э гот выбор.

– Сколько тебе сейчас – двадцать?

– Двадцать один.

– Ты слишком молода, чтобы обрекать себя на вечное вдовство, сестренка. С твоей красотой и образованностью ты могла бы снова выйти замуж – на этот раз за человека твоего сословия, рыцаря или хотя бы сына рыцаря. За человека с добрым сердцем, который полюбит тебя. Не за смазливого проходимца, у которого слишком много обаяния и слишком мало чести.

В памяти Джоанны невольно возник образ полуобнаженного Грэма Фокса, лежащего на кровати Прюита и наблюдающего за ней затуманенным взором, от которого ее бросало в дрожь. Прюит с черными как смоль волосами и обманчиво проникновенным взглядом тоже был красив. Она не смогла устоять перед ним, как, надо полагать, и множество других женщин.

– Уже поздно, – сказал Хью, поднимаясь из-за стола. – Я должен идти. – Он зашел в кладовую за своим ранцем, а затем Джоанна проводила его до передней двери.

– Ты запираешься на ночь? – спросил он, стоя на пороге. В этот вечерний час на улице было темно и пустынно.

– Конечно. Ты что, принимаешь меня за дурочку? Хью бросил на нее сердитый взгляд.

– Я принимаю тебя за женщину, которая оставляет открытой заднюю дверь, отправляясь за продуктами.

– Ах да. – Джоанна покаянно улыбнулась. – После того, что я пережила сегодня, это больше не повторится.

– Я беспокоюсь о тебе, Джоанна.

– Напрасно, со мной все будет в порядке. Хью помедлил, подбирая слова.

– Надеюсь, ты не поставила на себе крест. Я хочу сказать, что если тебе встретится подходящий парень, человек с положением, который сможет предложить тебе жизнь, которую ты заслуживаешь…

– Как я понимаю, у тебя кто-то есть на примете. Хью поскреб заросший щетиной подбородок:

– Возможно. Ты не забыла второго сына лорда Сьюгера, Роберта? Мы дружили в юности. Отец выделил ему великолепное поместье, Рамсуик, к югу от Лондона.

– Конечно. – Джоанне всегда нравился Роберт. Однажды летом она даже по-детски увлеклась им на пару недель.

– Отличный парень, – сказал Хью.

– Да, но женатый. Хью покачал головой:

– Его жена утонула прошлым летом вместе с их старшей дочерью, Джиллиан. Они катались на лодке.

– Какой ужас!

– Я узнал об этом только вчера, когда заехал к нему по пути в Лондон. Роберт сам вытащил тело дочери из воды.

Джиллиан было только десять, и он обожал ее. Он плакал, рассказывая об этом.

– Бедный Роберт.

– В общем-то он неплохо держится. Говорит, что не может позволить себе предаваться скорби, если хочет быть хорошим отцом другим детям. У него остались две дочери, обе младше Джиллиан. Роберт сказал, что им нужна мать.

– Вряд ли его заинтересует моя персона.

– Он не гонится за богатой наследницей. Ему нужна добрая, заботливая женщина, которая полюбит его дочерей. Он хороший человек, Джоанна, и любящий отец. Возможно, я как-нибудь привезу его сюда.

Джоанна вздохнула:

– Тебе придется прихватить с собой вино.

– Конечно.

– И предупреди меня заранее, чтобы я привела себя в порядок. – Она бросила унылый взгляд на свое поношенное платье.

– Хочешь братский совет?

– Да?

Он сдернул шарф с ее головы.

– Не надевай эту штуковину, когда я привезу его. Волосы – твое главное украшение.

– Ты когда-нибудь видел вдову с непокрытой головой? Я буду выглядеть как потаскушка.

– Ты будешь выглядеть как ангел, – ухмыльнулся Хью, чмокнув ее в щеку. – Спокойной ночи, сестренка. Увидимся завтра утром.

Он спустился с крыльца и зашагал прочь.

– Не забудь про повозку, – крикнула она ему вслед. Хью обернулся и приставил ладонь к уху.

– Повозка, – крикнула Джоанна. – Чтобы перевезти сержанта в церковь Святого Варфоломея. Не забудешь?

– Нет. Завтра утром Грэм Фокс навсегда исчезнет из твоей жизни. – Хью бодро помахал ей рукой и продолжил свой путь.

– Вот и хорошо, – прошептала Джоанна, дрожа от ночной прохлады.

Глава 4

Грэм открыл глаза, пытаясь отгадать, где находится. Он лежал под одеялом на узкой кровати в комнате, залитой лунным светом, струившимся из двух окошек, располагавшихся справа от него.

Голова его мучительно пульсировала, во рту ощущался кислый привкус. Должно быть, он здорово напился, если ничего не помнит.

Повернув голову, он увидел полку, на которой высились рулоны шелка, мерцая в полумраке, и память начала возвращаться к нему.

Нога! Странно, но он не ощущал боли, пока не вспомнил, что сломал ее. Боль была сильной, но не настолько, чтобы отвлечь его от причины, разбудившей его среди ночи. Ему необходимо было облегчиться.

Грэм сел на кровати, забыв о сломанных ребрах, и подавил стон, рвавшийся из груди. На полу рядом с кроватью он увидел глиняный горшок с крышкой. Должно быть, жена торговца шелком оставила его здесь для него, прежде чем ушла спать. Очень заботливо с ее стороны, но почему-то мысль, что прелестная мистрис Джоанна будет возиться с его горшком, не доставила Грэму удовольствия. В конце концов, она не какая-нибудь служанка, а он не ее гость, а незнакомый мужчина, навязавшийся на ее голову. Сестра Хью ничем ему не обязана, и, тем не менее, она не только терпела его непрошеное присутствие в своем доме, но и проявила редкую доброту.

Грэм вспомнил, как Джоанна держала его за руки, когда ему вправляли кости, и шептала слова утешения своим нежным, с грудными нотками голосом. А ведь они даже не знакомы!

Но справлять свои естественные потребности прямо здесь – это, пожалуй, чересчур. Придется встать и воспользоваться туалетом. Грэм припомнил, что видел деревянную уборную поблизости от задней двери.

Изувечивший его молот все еще стоял у стены рядом с кроватью. Грэм подтянул его ближе и оперся на рукоять, как на трость. Стиснув зубы от мучительных усилий, он кое-как поднялся на ноги – непростая задача для человека, закованного в колодки от бедра до лодыжки.

Его левая нога горела огнем. Боль пульсировала, растекаясь по всему телу. Грэм постоял немного, собираясь с силами, затем, опираясь одной рукой на рукоятку молота и держась другой за стену, доковылял до кожаной занавески, закрывавшей дверной проем, и двинулся дальше по темному коридору.

Прислонившись к задней двери, чтобы перевести дыхание, Грэм нащупал в темноте щеколду, приподнял ее и распахнул дверь. В свете почти полной луны он увидел белую кошку, Петрониллу, бесстрастно наблюдавшую за ним с соломенной крыши кухни. Грэм заковылял к крохотному сарайчику, служившему уборной.

Возвращаясь в дом, он с трудом сумел не споткнуться о ступеньку на пороге. Но когда закрывал за собой дверь, кошка проскочила следом, врезавшись в его ноги, словно живой снаряд из белого меха. Грэм повалился навзничь под стук деревянных лубков и грохот молота, выпавшего из его руки. Здесь не было тростниковой подстилки, чтобы смягчить падение. Вскрикнув от острой боли, пронзившей ногу, Грэм разразился приглушенными проклятиями в адрес виновницы несчастья, умчавшейся прочь.

Он лежал на полу, тяжело дыша и ожидая, пока боль утихнет, чтобы можно было двигаться дальше, когда услышал скрип деревянных ступенек.

– Сержант? Что с вами?

Грэм приподнялся на локтях и застонал от боли, молясь, чтобы не изувечить себя окончательно. Лучше умереть, чем лишиться ноги.

– Сержант? – Послышалось шуршание шагов по тростнику, затем шорох отодвигаемой занавески. – Сержант?

– Я здесь, – отозвался он нетвердым голосом и снова рухнул на пол, сожалея, что предстанет перед Джоанной в таком жалком виде. – В коридоре.

Шаги приблизились, а затем совсем рядом раздался ее полусонный голос:

– Что вы здесь делаете?

– Я упал, – выдавил Грэм, – когда возвращался из уборной.

– Из уборной! Вы что, с ума сошли?

Джоанна присела на корточки и пошарила в темноте, пытаясь определить положение Грэма. Кончики ее пальцев, теплые и слегка загрубевшие от работы, прошлись по его лицу, плечу и руке. Прикосновение было таким легким, что могло быть плодом его воображения.

Она переместилась ближе, по его боку скользнуло что-то прохладное. Судя по всему, это был шелк ночной рубашки или халата. Грэм удивился, что, находясь в явно стесненных обстоятельствах, она спит в шелковом одеянии, но затем вспомнил, что ее муж торгует шелком.

Руки Джоанны порхали в темноте, осторожно ощупывая его спину и здоровую ногу. Там, где они касались его кожи, разливалось приятное тепло, и Грэм закрыл глаза, наслаждаясь ощущениями. Похоже, у него слишком давно не было женщины, подумал он не без иронии.

– Нужно перетащить вас в кладовую, – сказала Джоанна. – Вы можете перевернуться на спину?

– Попробую. – Сцепив зубы, он оперся на руки и перекатился на спину, стараясь не напрягать сломанную ногу.

Джоанна суетилась вокруг него, шурша шелком и щекоча его кончиками распущенных волос.

– Можете сесть? – спросила она. Грэм попытался, но безуспешно.

– Черт… Боюсь, падение не пошло моим ребрам на пользу.

– Давайте, я вам помогу. – Она придвинулась ближе и обхватила его рукой за шею. Тяжелые пряди ее волос упали на его плечи и грудь, источая свежий аромат, навевавший мысли о цветущей лужайке.

Опираясь одной рукой о пол, Грэм обвил ее другой рукой, нечаянно коснувшись прикрытой шелком округлости, которая могла быть только ее грудью. Джоанна резко втянула воздух и замерла. Сердце Грэма гулко забилось, и он помедлил, прежде чем убрать руку.

На мгновение он испугался, что она уйдет, но вместо этого Джоанна взяла его руку и положила себе на плечи поверх шелковистых волос.

– Держитесь за меня. Грэм задержал дыхание.

– Больно?

Еще бы не больно! Все его тело казалось сгустком боли. Грэм шумно выдохнул и обессилено склонился вперед, касаясь лбом ее лба.

– Нормально. Просто мне нужно передохнуть.

Сквозь тонкий шелк он ощущал тепло ее тела, и ему вдруг пришло в голову, что они – два совершенно незнакомых человека, оказавшиеся наедине в ночной тиши, – обнимают друг друга, как любовники.

Видимо, похожая мысль посетила и Джоанну, поскольку она внезапно отстранилась.

– Давайте попробуем встать.

– Где-то здесь валяется молот, который я использовал как трость.

– Лучше держитесь за меня.

Подхватив его под мышки. Джоанна помогла ему встать.

– Можете стоять?

– Да.

– Обнимите меня за плечи и держитесь за стену. – Обхватив друг друга руками, они медленно, с остановками двинулись в сторону кладовой. Джоанна подбадривала его, а когда они добрались до кровати, помогла ему опуститься на постель, дрожа от усилий, которые требовались, чтобы удерживать его немалый вес.

Грэм пристроил на постели сломанную ногу и, тяжело дыша, откинулся на подушки.

– Вы полагаете, что навредили себе этим падением? – спросила Джоанна.

– Боже, надеюсь, что нет.

– Я принесу лампу.

Она вышла в гостиную, оставив кожаную занавеску отдернутой, так что Грэм мог наблюдать за ее призрачной фигурой. Ударив несколько раз чугунной кочергой по куску кремня, она высекла искру, пытаясь зажечь тростниковый фитиль, торчавший из глиняной плошки с маслом.

«Это полагается делать служанке», – мелькнуло в его затуманенном болью сознании. Мысль была неожиданная и вместе с тем вполне понятная. То, что он успел узнать о Джоанне Чапмен, не складывалось в единую картину. У нее была правильная речь, характерная скорее для женщины благородного сословия, чем для жены торговца. При всей ее практичности – не свойственной, по его наблюдениям, знатным дамам – в ней чувствовалась некая утонченность, свидетельствовавшая о благородном воспитании. Не говоря уже о наличии такого брата, как Хью из Уэксфорда, с его аристократическими манерами и великолепным мечом.

Фитиль наконец вспыхнул, и Джоанна, прикрывая огонек ладонью, принесла лампу в кладовую. В ее желтоватом свете Грэм впервые разглядел хозяйку дома. Увиденное заворожило его.

Она была ослепительна. Сияли и переливались не только ее бронзово-золотистые локоны, ниспадавшие до бедер, и белый шелк халата. Она вся сияла: лицо, шея, руки – словно алебастр, освещенный изнутри.

Конечно, Грэм находил ее привлекательной даже в поношенном платье, с повязанной, как у пожилой матроны, головой. У нее было миловиднее лицо с мягкими чертами, притягивавшими взоры мужчин, глубокие карие глаза под изящно изогнутыми бровями и обольстительные розовые губы. На подбородке, как и у брата, виднелась едва заметная ямочка, словно скульптор, ваявший ее лицо, слегка коснулся влажной глины.

Да, он с самого начала знал, что она недурна собой. Но сейчас, облаченная в тончайший белый шелк, с распущенными, переливающимися в свете ночника волосами, она ослепляла. На месте Прюита Чапмена он бы проводил в Лондоне гораздо больше времени, чем за границей.

Присев на краешек постели, Джоанна поставила лампу на стоявший рядом сундук и убрала за спину пышную гриву волос. Все это она проделала, старательно избегая его взгляда. Обнаружив, к своему стыду, что беззастенчиво пялится на нее, Грэм опустил глаза. Джоанна склонилась ниже, чтобы осмотреть его ногу, и шелковая сорочка натянулась на ее груди, не слишком пышной, но упругой и округлой, с крохотными напряженными сосками.

Возбуждение опалило его чресла. Закрыв глаза, Грэм сделал глубокий вздох и мысленно прочитал латинскую считалку, проклиная реакцию своего тела на близость этой женщины. Джоанна Чапмен не какая-нибудь распутная прачка лорда Ги, а замужняя женщина. Более того, она была добра к нему и заслужила, чтобы к ней относились с уважением, а не как к сосуду для утоления похоти. Да и он сам, между прочим, почти помолвлен с другой.

Надо бы ему поумерить свои плотские аппетиты до свадьбы с леди Филиппой, которая, как заверил его лорд Ги, состоится через две недели после того, как он доставит домой Аду. Филиппа согласилась на этот брак при условии, что ей позволят продолжить обучение – на что не соглашался ни один из ее поклонников, считавших логику и философию неподходящими занятиями для женщины. В отличие от них Грэм, следуя старинной поговорке, гласившей, что дареному коню в зубы не смотрят, охотно согласился. В свою очередь, лорд Ги, желая доставить удовольствие любимой дочери, решил вознаградить Грэма поместьем, располагавшимся поблизости от Оксфорда, прославившегося своими научными традициями.

Всю свою жизнь Грэм мечтал об одной простой вещи, на которую мог претендовать даже беднейший из крестьян, – о собственном доме и семье. Скоро его мечта сбудется. У него будет идеальная жена и большое поместье в одном из самых живописных уголков Англии. После двадцати пяти лет неприкаянности и одиночества, всем чужой и никому не нужный, он обретет родное гнездо – и родную душу. Наконец-то он будет доволен. А возможно, даже счастлив.

Ничто не должно помешать успеху его миссии и стать на пути к обещанной награде.

Ничто.

– Вы в порядке, сержант?

Открыв глаза, Грэм встретил обеспокоенный взгляд Джоанны.

– Вы сжали кулаки, – сообщила она, укрыв его одеялом до пояса. Ее внимание переключилось на повязку на его ребрах, которую она, сосредоточенно хмурясь, осторожно поглаживала своими изящными, но сильными руками. Грэм представил себе, как эти длинные пальцы забираются под одеяло и тянутся к тесемкам его подштанников, и не сдержал стона.

– Вам больно? – заволновалась Джоанна. Он издал невеселый смешок:

– Немного.

– Извините. – Она положила руку ему на плечо. – Наверняка это падение было ужасно болезненным, и я не могу утверждать, что оно не причинило вам вреда – ведь я не врач. Но я не вижу никаких пугающих признаков.

– Вы меня утешили. Спасибо.

– Лунный свет мешает вам спать. – Джоанна встала и потянулась через кровать к окну, чтобы притворить деревянные ставни и задвинуть засов. Тонкий шелк натянулся, обрисовывая изящные изгибы стройной, но восхитительно женственной фигуры, скрывавшейся под уродливым синим платьем, которое она носила днем. Переместившись к изголовью кровати, Джоанна закрыла ставни на втором окне, выходившем в переулок.

Когда она нагнулась, чтобы взять лампу с сундука, ворот ее халата слегка приоткрылся, и Грэм понял, что под халатом у нее ничего нет. Должно быть, она спала обнаженной.

– Вам больше ничего не нужно? – спросила она. «Боже, еще как нужно», – мелькнуло у него в голове.

– Пожалуй, нет.

– Если вам что-нибудь понадобится, – сказала Джоанна, направившись к выходу, – позовите меня. Я услышу. – Она вышла и задернула кожаную занавеску.

– Мистрис Джоанна.

Последовала пауза, затем занавеска приоткрылась.

– Да? – настороженно спросила она.

– Спасибо. Вы были очень добры, приютив меня. Я понимаю, что доставил вам множество хлопот…

– Вовсе нет.

Грэм недоверчиво усмехнулся:

– Вы бы сейчас крепко спали наверху, если бы не я. – Он представил ее обнаженной в постели, с этими роскошными волосами, рассыпавшимися по подушке, и ощутил новую вспышку желания. – Надо быть очень великодушной, чтобы пустить в дом незнакомца и заботиться о нем.

– Не так уж сложно быть великодушной одну ночь. Утром Хью отвезет вас в церковь Святого Варфоломея и оставит на попечение сестер.

– Утром?

– Да.

– Понятно.

– Разве вы не этого хотели? – спросила Джоанна. – Мне показалось…

– Да, конечно, – поспешно сказал Грэм. – Я хотел именно этого. – Даже если это не так, ему следует этого хотеть. Так будет лучше.

– Там есть больница.

– Да, я знаю. Я с радостью переберусь туда.

Джоанна открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала.

– Вот и хорошо. Спокойной ночи, сержант.

– Спокойной ночи, мистрис.

Глава 5

– Сержант? – послышалось из-за кожаной занавески на следующее утро. – Вы проснулись?

– Да, входите.

Занавеска раздвинулась, и в комнату вошла Джоанна Чапмен с большим тазом в одной руке и ведром, над которым поднимался пар, в другой. На ней было коричневое платье, еще более бесформенное, чем накануне. Волосы снова были убраны. Как печально, подумал Грэм, что женщина должна скрывать такие изумительные волосы только потому, что она принесла брачные обеты.

– Я подумала, что вы, наверное, хотели бы помыться перед тем, как Хью отвезет вас в церковь Святого Варфоломея.

– Спасибо, это было бы весьма кстати. – Грэм осторожно сел, стиснув зубы.

Джоанна поставила ведро на пол, а таз пристроила на сундуке возле кровати. Вытащив из него брусок желтоватого мыла, мочалку и полотенце, она разложила все это на крышке сундука и налила в таз горячей воды, оставив немного в ведре. Затем повернулась к Грэму.

– Вам нужна помощь, или вы?.. – Она отвела взгляд.

– Справлюсь сам, спасибо.

Джоанна подошла к окнам и открыла ставни, впустив в комнатушку солнечный свет.

– Вы не голодны? – спросила она. – Я поставила на плиту овсянку. Не могу предложить вам эля, но вода в колодце чистая.

– Обычно я завтракаю в полдень. Но все равно спасибо. Джоанна кивнула, не глядя на него. Она явно испытывала неловкость, взбудораженная их ночными похождениями.

– Как вы? Сильно болит?

– Болит, только когда я двигаюсь.

– В таком случае старайтесь меньше двигаться. Хью приедет на повозке, чтобы отвезти вас в церковь Святого Варфоломея…

– На повозке?!

– Да. Можно было бы воспользоваться носилками, но их сложнее найти.

– Я не собираюсь трястись по лондонским улицам, как преступник, приговоренный к повешению, которого везут к месту казни.

– Но вы не можете ехать верхом!

– Черта с два… прошу прощения, мистрис. Я могу и поеду именно верхом.

– Вы невыносимы, сержант.

– Возможно, но на повозке я не поеду.

– Ладно, обсудите этот вопрос с Хью, когда он появится. – Ее взгляд упал на ночной горшок, который Грэм задвинул под кровать. – Может, нужно вынести?

– Нет. Я… недавно сходил в уборную…

– Опять? После того, что случилось ночью?

– Я соблюдал осторожность.

– Но на что вы опирались? Тот молот так и остался у задней двери.

– Я нашел метлу – Он кивнул в сторону угла. – Вон там. Джоанна покачала головой, возмущенно блеснув карими глазами.

– Невыносимы и ужасно упрямы.

– Мне это не раз говорили. Но не беспокойтесь, мистрис. – Грэм улыбнулся. – Вам недолго осталось терпеть мое присутствие.

Впервые за все утро она посмотрела на него в упор. Выражение ее лица было задумчивым, даже печальным.

– Проклятие! – раздался снаружи гневный мужской голос. – Ты что, еще не оседлал его? Я же сказал тебе, что опаздываю. Чем это ты занимался?

Бросив взгляд в окно, Грэм увидел Рольфа Лефевра. Стоя в своем заднем дворе, тот отчитывал рыжеволосого увальня, седлавшего черного коня. Грэм не знал, что выглядит более кричаще: пестрая туника Лефевра или убранство лошади. Седло было отделано серебром и жемчугом, уздечка сверкала позолотой, а грудь лошади украшали несколько рядов крохотных колокольчиков.

– Прошу прощения, мастер Рольф, но…

– Ты у меня получишь прощение! Седлай коня, бездельник, пока я не отходил тебя кнутом!

– Это новый глава гильдии торговцев шелка, – сообщила Джоанна. – Рольф Лефевр.

Обернувшись, Грэм увидел, что она стоит у окна со скрещенными на груди руками, наблюдая за спектаклем, который устроил Лефевр.

– Вот как? – сказал он.

Джоанна кивнула.

– Он живет по соседству, и мне волей-неволей приходится слушать его яростные вопли по нескольку раз в день. К счастью, по утрам он бывает в Маркет-Холле, где торгуют шелком, так что в эти часы здесь обычно спокойно.

– Видимо, это туда он сейчас направляется.

– Нет, туда он ходит пешком. Это сразу за углом, на Ньюгейт-стрит.

Набросив на седло стеганую попону из коричневого атласа, свисавшую почти до земли, рыжий верзила помог своему хозяину забраться на лошадь.

– А это что за парень? – спросил Грэм.

– Его слуга, многострадальный Байрам. Грэм бросил на нее настороженный взгляд.

– Байрам?

– Да.

Слуга проводил Лефевра глазами и вернулся в дом.

– Этого парня зовут Байрам? Вы уверены?

– Конечно. Он служит у Лефевра все семь лет, что я живу здесь. – Ее брови сошлись на переносице. – А почему вы спрашиваете?

– Да так, просто… – Странно, лысый негодяй, заманивший его в переулок, назвался Байрамом. – Может, на Лефевра работают два Байрама?

Джоанна склонила голову набок, устремив на него озадаченный взгляд.

– Два Байрама?

– Да. Я понимаю, это звучит глупо.

– Очень глупо. У Лефевра только один слуга. Есть еще горничная и кухарка, но мужчина только один. А почему вы решили, что там должен быть еще один Байрам?

Грэм пожал плечами. Никто не должен знать, что нападение на него не было простым ограблением, иначе тайна лорда Ги может стать всеобщим достоянием.

– Это действительно глупо. Не обращайте внимания.

– Но…

– Неплохой дом, – заметил Грэм, чтобы отвлечь ее. При свете дня сзади открывался отличный вид на дом Лефевра. Через окна нижнего этажа можно было видеть румяную кухарку, которая что-то напевала, стряпая еду. Окна второго этажа были еще больше. Слева располагалась богато обставленная гостиная, где он побывал накануне. Справа виднелась столь же нарядная комната, где служанка, Этель, расправляла покрывало на массивной кровати с пологом. Судя по всему, это была спальня Лефевра, Окна на третьем этаже были закрыты ставнями.

– Ужасный дом, – возразила Джоанна. – Хотя, надо полагать, Лефевр доволен своим жилищем. У него… большие претензии. Любит изображать из себя аристократа, но выглядит скорее как придворный шут.

Потому он и женился на Аде – чтобы подняться по общественной лестнице. Неудивительно, что он пришел в бешенство, когда обнаружил, что его молодая жена – «позорная тайна» лорда Ги.

– Он женат? – осторожно спросил Грэм.

– Да, на прелестном юном создании.

Грэм прикусил язык, чтобы не поинтересоваться, как выглядит жена Лефевра. Вряд ли он сможет рассказать о своей предстоящей помолвке с сестрой Ады, утаив все остальное.

– Вы знакомы с ней? – спросил он.

– Нет, но я видела ее издалека, когда он привез ее из Парижа в прошлом году. Она возилась летом в саду. Как я поняла, она с Рождества страдает от простуды. Дочь аптекарши каждый день приносит ей необходимые снадобья, но, похоже, пользы от этого мало. Впрочем, так иногда бывает: человек хворает всю зиму, а весной поправляется.

– Весна уже наступила, – заметил Грэм. – И погода стоит теплая.

Джоанна пожала плечами.

– Возможно, она вскоре покажется. Пора сажать растения. Из окна, выходившего в переулок, донеслось монотонное постукивание. Звук приближался – вместе с его источником, вне всякого сомнения, прокаженным, – и перед их взорами предстала жалкая фигура, закутанная в балахон с капюшоном, скрывавшим не только следы болезни, но и пол несчастного. За спиной прокаженного висела потрепанная сума, хранившая, возможно, все его мирские пожитки. Одной рукой он опирался на клюку, а другой стучал в деревянную колотушку, предупреждая прохожих о своем приближении.

– Доброе утро, Томас, – сказала Джоанна, подходя к окну. Прокаженный помедлил.

– Доброе утро, мистрис. – Грубый голос был единственным свидетельством того, что это мужчина.

– Я проходил мимо вашей лавки, – сообщил прокаженный, обращаясь к Джоанне. – И забеспокоился, увидев, что ставни закрыты. – К удивлению Грэма, он разговаривал, как образованный человек.

– Я немного припозднилась нынче утром. Единственный зрячий глаз прокаженного упал на Грэма, задержавшись на его перевязанных ребрах и ноге.

– Вижу, вы перенесли свое милосердие с приблудных зверушек на людей.

Джоанна хмыкнула.

– Это Грэм Фокс. Ему немного не повезло вчера. Сержант, я хотела бы познакомить вас с Томасом-арфистом.

– Который больше не играет на арфе. – Прокаженный поднял покрытую коростой руку, в которой он держал колотушку, демонстрируя скрюченные пальцы. – Как видите, мне тоже не– * много не повезло. – Он хрипло рассмеялся собственной шутке.

Грэм растерянно молчал.

– У меня на кухне есть немного овсянки, – сказала Джоанна, – если, конечно, она еще не сгорела. Сержант отказался от моего предложения позавтракать, а кошки не едят овсянку. Боюсь, она пропадет, если ты меня не выручишь.

Усмехаясь и качая головой, прокаженный выпустил из пальцев колотушку, подвешенную к веревке, повязанной вокруг его талии, и взялся за миску, также висевшую у него на поясе.

– Она всегда делает вид, – сообщил он Грэму, – будто бы я оказываю ей большую любезность, принимая ее благодеяния.

– Но это действительно так, – возразила Джоанна. – Едва ли я могу позволить себе выбрасывать еду. Подойди к кухне.

– Премного благодарен, мистрис. Всего доброго, сержант.

– Всего доброго, – отозвался Грэм, глядя вслед прокаженному, который двинулся прочь, с трудом переставляя ноги. Видимо, пальцы на его ногах были так же деформированы, как и на руках.

– Как вы думаете, сколько ему лет? – спросила Джоанна.

– Шестьдесят?

– Тридцать шесть.

– Бедняга. Вы кормите его каждое утро?

– Да. Иногда он возвращается, если милостыню подают плохо – или если унижения становятся невыносимыми. Томас – гордый человек. Когда-то он был известным арфистом и даже играл в лондонском Тауэре для короля Генриха. Теперь уже не играет.

– Еще бы, с такими пальцами.

– Дело не только в том, что они изуродованы. Они потеряли чувствительность. И ступни тоже.

– Совсем?

Джоанна покачала головой.

– Однажды он явился сюда, оставляя кровавый след. Наступил на что-то острое и даже не заметил. А прошлой зимой какие-то негодяи подожгли сзади его рубаху, но он ни о чем не догадывался, пока не почувствовал запах горящей ткани.

Грэм поморщился.

– Разве здесь нет лепрозория, где бедняга мог бы жить?

– В Сент-Джайлзе есть неплохая больница, где лечат прокаженных. Но Томас очень дорожит своей независимостью, и я его понимаю. – Она вздохнула. – Пойду, он, наверное, уже ждет меня. Вам что-нибудь нужно?

Грэм потер жесткую щетину на подбородке.

– Бритва, если это вас не затруднит.

– Я посмотрю среди вещей моего мужа. Сейчас, вот только покормлю Томаса.

Подождав, пока кожаная занавеска закроется за ней, Грэм неуклюже поднялся на ноги, стянул подштанники, намылил мочалку и принялся скрести себя с макушки до пят. Из окна было видно, как Джоанна Чапмен направилась к кухне, возле которой на бочке сидел Томас с жестяной миской в руке, ожидая свой завтрак. Его ноги были обмотаны тряпками.

Джоанна скрылась в кухне и спустя несколько мгновений появилась снова с большой поварешкой с овсянкой, которую вылила в миску Томаса. Судя по всему, она не подозревала, что Грэм наблюдает за ней.

На заднем дворе Лефевра было пустынно. В кухне продолжала хлопотать кухарка, в гостиной и спальне никого не было, окна на третьем этаже по-прежнему закрывали ставни.

Итак, лысый солгал, назвавшись Байрамом. Тем не менее оставалась вероятность, что его нанял Лефевр. Более того, негодяй знал имя Грэма и поджидал его. Как он мог оказаться у дома Лефевра, если не сам хозяин организовал нападение? Жадный торговец хотел получить эти злосчастные пятьдесят марок, чтобы и впредь изображать знатного вельможу, не ставя себя в унизительное положение мужа, которого бросила жена, вернувшись к отцу.

Вот только передали ли головорезы, ограбившие Грэма, украденное серебро Лефевру? Пятьдесят марок – большие деньги, особенно в последнее время, когда монеты почти не чеканились. Те, у кого они были, предпочитали прятать их на черный день, а те, у кого их не было, обходились натуральным обменом. Такая сумма могла оказаться достаточным соблазном, чтобы пойти на риск и обмануть Лефевра. В этом случае грабители – те, что выжили, – скорее всего просто исчезли, и Лефевр не знает, что Грэм избежал смерти от их рук. Но даже если они покорно передали деньги Лефевру и признались, что их жертва осталась жива, торговец мог справедливо предположить, что им по крайней мере удалось заставить Грэма уехать.

При условии, что он будет оставаться вне поля зрения Лефевра.

Мягкий шлепок вывел Грэма из задумчивости. Обернувшись, он увидел черно-белого кота, вскочившего на подоконник со стороны улицы. У него была белая мордочка с черным носом, напомнившая Грэму разрисованное лицо клоуна, которого он однажды видел. Кот попытался проскользнуть внутрь сквозь прутья решетки, но, заметив Грэма, шарахнулся назад и, спрыгнув с подоконника, умчался прочь.

Грэм взял полотенце и вытерся, размышляя над сложившейся ситуацией. Судьба, похоже, поместила его в идеальное место, откуда он мог бы выполнять свою миссию. Из окна кладовой открывался прекрасный вид на окружающие дома и хозяйственные постройки. Не вставая с постели, он мог заглядывать в окна дома Лефевра и других домов, выходивших фасадом на Милк-стрит.

Разумнее всего было бы поправляться в этом самом месте. В церкви Святого Варфоломея он окажется вне городских стен, тогда как здесь будет находиться в курсе событий. Если у него хватит ума, возможно, ему удастся выяснить положение Ады Лефевр и даже организовать ее возвращение в Париж, несмотря на сломанную ногу.

Присев на краешек кровати, Грэм склонился над тазом, полил голову водой из ведра и потянулся за мылом.

В сущности, он может написать лорду Ги и сообщить ему, что возникли некоторые осложнения. Он мог написать и Филиппе, заверить ее, что, хотя свадьба откладывается, он по-прежнему жаждет взять ее в жены. Впрочем, учитывая, что он никогда не видел свою будущую невесту и общался с ней исключительно через ее отца, пожалуй, будет лучше, если барон сам сообщит ей об этом.

И самое главное, он должен заверить лорда Ги, что доставит Аду домой при первой же возможности. Он должен это сделать. О том, чтобы провалить порученное ему дело, не может быть и речи. Слишком много поставлено на карту.

Опустившись на колени перед большим, окованным железом сундуком, стоявшим в изножье ее постели, Джоанна вставила ключ в замок и повернула. Это был сундук Прюита, где он хранил вещи, представлявшие для него ценность, даже после того, как она прогнала его в кладовую. За все время их брака Джоанна ни разу не заглядывала внутрь. Собственно, у нее не было ключа, пока генуэзские власти не вернули ей личные вещи мужа после его смерти. Когда шок прошел, Джоанна собрала его одежду и другие предметы, оставшиеся в кладовой, постирала то, что нуждалось в стирке, и убрала в сундук вместе с прочими вещами, принадлежавшими Прюиту.

Подняв тяжелую крышку, Джоанна ощутила ту же смесь горечи и гнева, которая охватила ее, когда она сделала это впервые, восемь месяцев назад. Как и тогда, из сундука пахнуло запахом ее мужа – точнее, душистых трав, которыми Прюит пользовался при мытье, – и глаза Джоанны обожгли слезы.

Когда она познакомилась с Прюитом, ей понравился этот запах. Он очаровал ее, как и все в нем: блестящие черные волосы, изящные руки, темные манящие глаза, беспечный смех… его комплименты, поцелуи и обещания. Прюит околдовал ее.

Ее не смутило, что ой принадлежит к купеческому сословию, а она леди Джоанна из Уэксфорда. Ничто не имело значения, кроме одного: они должны пожениться и быть вместе.

Всегда.

Проглотив ком в горле, Джоанна погладила шелковистую шерсть пурпурного плаща с отделкой из черного каракуля, лежавшего на самом верху. Он был на Прюите в тот день, когда Джоанна увидела его в первый раз. Он был так красив, что она едва осмеливалась смотреть в его сторону. Кто-то похвалил его плащ, и Прюит сообщил, что привез его из последнего путешествия в Монпелье, куда он ездил дважды в год, чтобы закупить византийские и сицилийские шелка, добавив, что он бывал на Сицилии и в Константинополе. Восточные шелка поступали через Александрию, и он покупал их в итальянских портах. Джоанна, не выезжавшая дальше Лондона, была потрясена, услышав обо всех местах, которые он посетил. Никогда прежде Она не встречала человека, так много повидавшего, такого утонченного и такого красивого.

И он хотел жениться на ней.

Она благодарила Бога за появление Прюита Чапмена в ее жизни.

Вначале.

Джоанна вытащила плащ из сундука и положила на постель. За ним последовали две шелковые туники, длинный шерстяной жилет, фетровая шляпа и четыре пары шелковых чулок. Затем Джоанна извлекла из сундука пару шерстяных рейтуз, она связала их для мужа вскоре после свадьбы. Он никогда их не надевал, объявив, что мужчина, который зарабатывает на жизнь, торгуя шелком, не может расхаживать в домотканых штанах, как разносчик воды.

Джоанна пристроила их на стопку одежды, затем, поразмыслив, отложила в сторону. Вытащив из сундука рубашки и нижнее белье, она выбрала свою любимую рубашку из индийского муслина – Прюит купил ее в Риме – и положила вместе с бельем к рейтузам.

Порывшись на дне сундука среди поясов, башмаков, перчаток, пряжек и других предметов, Джоанна нашла то, что искала: зеркальце в кожаном футляре, бритву, точильный камень и расческу. Добавив все это к одежде, которую отложила для Грэма, она задумчиво уставилась на деревянную резную шкатулку, лежавшую на самом дне.

Впервые Джоанна увидела эту шкатулку восемь месяцев назад. А открыв, почувствовала себя так, словно ее ударили под Дых. Она подумывала о том, чтобы бросить шкатулку вместе с содержимым в Темзу, но в конечном итоге решила оставить. В сущности, это было самое значительное напоминание о ее браке, и его присутствие в ногах ее постели служило гарантией того, что она никогда больше не позволит использовать себя, как это сделал Прюит.

Собравшись с духом, она открыла шкатулку, где Прюит хранил свои трофеи: женские чулки и подвязки, пряди волос, перевязанные ленточками, заколки из слоновой кости и серебра, сережки, в основном из дешевого стекла, и рукава сорочек, все еще источавшие аромат духов их хозяек.

Одна из прядей волос принадлежала ей.

Джоанна захлопнула крышку шкатулки. Как Хью назвал Прюита вчера вечером?

– Смазливый проходимец, – произнесла она вслух. Побросав одежду Прюита назад, она заперла сундук и спустилась вниз, прихватив с собой вещи, отложенные для Грэма.

– Я принесла вам… – начала она, отодвинув кожаную занавеску на двери в кладовую, и ахнула.

Грэм стоял совершенно обнаженный и вытирался полотенцем.

– Извините. – Она попятилась, уронив занавеску. – Я не сообразила, что вы…

– Все в порядке, – отозвался он из-за занавески. – Можете войти. Я уже прикрылся, более или менее.

Джоанна не шелохнулась, уставившись на занавеску. Прошло пять лет с тех пор, как она видела обнаженным Прюита, но то, каким она запомнила своего мужа, не шло ни в какое сравнение с тем, что она увидела сейчас. У Грэма Фокса было тело закаленного в боях воина, худощавое и мускулистое. Он являл собой великолепный образчик мужчины. Прюит, хотя и был на несколько лет старше, казался рядом с ним – во всех отношениях – незрелым юнцом.

– Мистрис?

– Я… принесла вам кое-какую одежду. То есть я принесла бритву… – сбивчиво произнесла Джоанна, досадуя на себя. Лепечет, как слабоумная!

Отодвинув занавеску, она обнаружила, что Грэм сидит на кровати, набросив влажное полотенце на бедра и вытянув перед собой сломанную ногу.

– Вот, возьмите. – Она шагнула внутрь и протянула ему принесенные вещи. И снова обругала себя. Дурочка! Не съест же он ее, в конце концов.

Грэм вымыл голову, и влажные завитки падали ему на лоб, обрамляя сияющее чистотой лицо с высокими скулами и прямым носом. Он оказался моложе и красивее, чем она думала, а в его чертах, освободившихся от наслоений вчерашней грязи, проступило нечто аристократическое.

Грэм взял в руки рейтузы.

– Как раз то, что нужно. Я могу натянуть их поверх лубков.

– Я так и подумала.

Прикрытый только полотенцем, он оставался обнаженным, и взгляд Джоанны, вопреки ее стараниям смотреть ему в лицо, скользнул по его гладкой мускулистой груди и длинным ногам. Грэм пошевелился, и полотенце соскользнуло, открыв полоску темных волос внизу его живота.

– Я хочу попросить вас об одолжении. Точнее… – он сосредоточенно нахмурился, – я хотел бы сделать вам предложение.

– Какое?

– Из ваших слов я понял, что вы… находитесь в довольно стесненных обстоятельствах.

В ответ на этот деликатный намек на ее нищету Джоанна вздернула подбородок. Если уж она утаила свое бедственное положение от Хью, то тем более не станет посвящать в него постороннего человека.

– Ничего подобного. Я неприхотлива, живу без излишеств. В утреннем свете глаза Грэма казались ярко-голубыми.

– Дело в том, что я могу помочь вам, – осторожно произнес он. – Как вам известно, у меня есть деньги. Разумеется, они принадлежат моему лорду, но я могу распоряжаться ими. Часть из них могла бы стать вашей. При условии, что я кое-что получу взамен.

Джоанна уставилась на него, надеясь, что он имеет в виду не то, о чем она подумала.

– Я хотел бы остаться здесь, – продолжил Грэм, не дождавшись ответа, – месяца на два, пока моя нога не заживет, вместо того чтобы возвращаться в церковь Святого Варфоломея.

Джоанна прищурилась, скрестив руки на груди.

– И это все, чего вы хотите от меня? Позволить вам остаться здесь?

– Не совсем, есть кое-что еще. Она кивнула, стиснув зубы.

– Стоило ли сомневаться?..

– Простите?

– Мне все-таки следовало воспользоваться топором, когда я обнаружила вас здесь, – отозвалась она дрожащим от негодования голосом.

– Что?

– А вместо этого я приютила вас. И вот чем вы отплатили! Оскорблять меня в моем собственном доме…

– Каким образом я… – Глаза Грэма понимающе расширились. – О! – Он поднялся, уронив на пол полотенце.

Джоанна круто развернулась и отдернула занавеску.

– Постойте, – поспешно сказал Грэм. – Вы меня неправильно поняли. Я бы никогда не сделал вам подобного предложения.

Джоанна продолжала стоять к нему спиной, ухватившись рукой за занавеску.

– Только не говорите мне, что вы никогда не платили женщинам за их милости.

После короткой паузы он отозвался:

– Они не были замужем.

Не были замужем! Интересно, что стало бы с его щепетильностью, узнай он, что она вдова?

Джоанна медленно повернулась и обнаружила, что Грэм уже обернул полотенце вокруг бедер.

– Что же вы тогда подразумевали под этим «кое-что еще»? – осведомилась она.

Грэм запустил пятерню в свою влажную шевелюру.

– Ну, прежде всего еду, учитывая, что мне придется валяться в постели целыми днями. Возможно, еще потребуется выполнить какие-нибудь мелкие поручения – всего не предугадаешь. Но обещаю, что постараюсь ограничиться самым необходимым и не беспокоить вас понапрасну.

Не беспокоить? Да само присутствие этого мужчины лишает ее покоя. От одного только вида его обнаженной фигуры ее сердце начинало беспомощно трепетать.

– Не знаю, сержант. Что подумают соседи, если я поселю мужчину у себя дома?

Грэм присел на постель и, поморщившись, вытянул перед собой покалеченную ногу, придерживая ее обеими руками.

– Никогда не поверю, что почтенные лондонские матроны перестали пускать постояльцев. Да их сотни только в вашем районе!

Он был прав. Сдача жилья была распространенным источником дохода для многих женщин, а иногда и единственным средством существования.

– Да, но подобные договоренности дают повод для сплетем – возразила Джоанна. – Все эти годы мне удавалось поддерживать незапятнанную репутацию, несмотря на частые отлучки мужа. Боюсь, я буду скомпрометирована, если люди увидят вас здесь. В конце концов, вы молоды и…

– Я молодой калека – по крайней мере, на ближайшие пару месяцев. Да и кто меня увидит? Я прикован к постели. К тому же я не меньше вас заинтересован в том, чтобы мое присутствие не бросалось в глаза.

– Почему?

Грэм отвел глаза, ощутив непонятную неловкость.

– Скажем так, мне хочется немного тишины и покоя. Последние одиннадцать лет я жил в казармах с сотней других мужчин, а до этого в школе для мальчиков при обители Святой Троицы.

– Вы учились в обители Святой Троицы? – удивилась Джоанна. Августинский монастырь, пристроенный к северо-западной стене Лондона, славился своей школой, но там учились сыновья влиятельных горожан, а не мальчики, которых прочили на военную службу.

– Я там рос, – отозвался Грэм, – с младенчества и до четырнадцати лет, когда отправился в Бовэ служить лорду Ги.

– С младенчества? Я полагала, что это просто школа, а не приют для младенцев.

– В общем, так оно и есть, – подтвердил Грэм. Лицо его слегка помрачнело, словно на солнце набежало облачко. – Это, – он обвел рукой кладовую, – первая спальня, предоставленная лично мне.

– Я бы не стала называть данное помещение спальней, – заметила Джоанна.

– Все равно комната предоставлена мне одному, – сказал он. – Уединение – редкая роскошь для таких, как я.

– Если вы нуждаетесь в уединении, то вынуждена вас разочаровать. В этом переулке целый день снуют прохожие, и им нравится заглядывать в окна.

– Всегда можно закрыть ставни, если появится такое желание. – Грэм взял свой кошелек и развязал стягивающие его тесемки. – Я заплачу вам четыре шиллинга вперед за два месяца за комнату и питание.

– Четыре шиллинга, – недоверчиво прошептала Джоанна. – Это… слишком много.

– Ги де Бовэ – богатый человек. – Грэм высыпал горсть серебра на сундук и принялся отсчитывать нужное число монет. – И щедрый. Он не стал бы возражать, что я плачу хорошие деньги людям. К тому же, как я уже сказал, это деньги не только за комнату, но и различные услуги.

– Понятно. – Джоанна не могла отвести взгляда от монет, пересчитывая их в уме, пока он откладывал их, одну задругой, в отдельную кучку… «Двадцать четыре, двадцать пять… Матерь Божья, двадцать восемь…»

– Собственно, мне нужно написать лорду Ги и сообщить ему, где я нахожусь. Я был бы очень признателен, если бы вы дали мне лист пергамента…

– Пергамента, – рассеянно повторила Джоанна, продолжая считать… «Тридцать семь, тридцать восемь…»

– …чернила, перо и немного воска.

– Конечно.

«Сорок шесть, сорок семь, сорок восемь». Грэм сгреб монетки в сложенные горстью ладони и протянул их ей.

Четыре шиллинга! Джоанна не могла припомнить, когда у нее имелось столько денег сразу. Большинство покупателей расплачивались с ней хлебом, молоком, иногда цыплятами. А теперь, когда гильдия лишила ее права торговать шелком, не стало даже этого. Четырех шиллингов, если тратить их с умом, может хватить очень надолго. А это значит, что ей не придется продавать лавку хотя бы в ближайшем будущем. Это даст ей передышку.

Воистину его появление здесь – Божий дар.

Грэм молча ждал. В ослепительном солнечном свете, лившемся через окно, его глаза казались прозрачными.

Наконец Джоанна шагнула вперед и подставила руки. Улыбнувшись, Грэм пересыпал в ее раскрытые ладони монеты, оказавшиеся на удивление тяжелыми и прохладными. Ее кошелек – увы, пустой – висел на поясе, и она с опозданием сообразила, что с занятыми руками не сможет положить деньги внутрь.

– Сейчас. – Потянувшись к ней, Грэм расслабил тесемки ее кошелька и скользнул пальцами внутрь, чтобы растянуть кожаный мешочек. Этот жест показался ему удивительно интимным, возможно, из-за состояния его одежды, точнее, отсутствия таковой.

Подождав, пока она осторожно, чтобы не обронить ни одной, пересыплет монетки внутрь, Грэм снова затянул тесемки ее кошелька.

– Ну вот, – сказал он. – А теперь я был бы благодарен вам за нож для заточки перьев и все остальное.

– Остальное? – Джоанна положила ладонь на раздувшийся кошелек, наслаждаясь его весом.

– Пергамент и чернила.

– Ах да! Для письма. Вы уверены, что вам хватит одного листа пергамента? Может, вам нужно написать еще кому-нибудь? Вашей семье, например? У вас есть… жена… там, в Бовэ? – В большинстве своем военные предпочитали не обзаводиться семьями, но бывали и исключения. Хотя разве стал бы женатый человек жить в казарме? Впрочем, вряд ли он может позволить себе собственный дом. Участь жены военного, должно быть, даже более печальна, чем участь обедневшей вдовы торговца.

Грэм снова запустил пальцы в волосы, откинув их со лба. Затем взял расческу Прюита и прошелся большим пальцем по зубчикам.

– Нет, я не женат, хотя… – Он запнулся, затем решительно продолжил: – Я один. У меня нет семьи.

– Даже возлюбленной?

– Никого.

– А как же ваши родственники в Оксфордшире? Вы говорили, что заехали в Лондон по пути к ним?

– Они не ждут меня. Так что незачем предупреждать их о задержке.

– Понятно. Я принесу вам все, что вы просили, но вначале мне нужно открыть лавку.

– Конечно. Мистрис? – окликнул он ее, когда она взялась за кожаную занавеску.

Джоанна обернулась. Грэм указал расческой на бритвенные принадлежности Прюита, лежавшие на сундуке.

– Вы уверены, что будет правильно, если я воспользуюсь вещами вашего мужа… и его одеждой? Он не станет возражать?

Его взгляд был таким пронзительным, таким острым, что ей пришлось отвести глаза.

– Нет, – сказала она, повернувшись к выходу – Он не станет возражать.

Глава 6

Джоанна открывала ставни своей лавки, когда подъехал Хью на двухколесной повозке, которую он одолжил в гостинице, где остановился. Брат удивился, что она так поздно приступает к делу. Остальные заведения, выходившие на Вуд-стрит – мастерская скорняка, аптека и многочисленные лавки, торговавшие шелком, – уже давно работали. Узкая улица была запружена прохожими, делавшими покупки, уличными торговцами, расхваливавшими свое вино, молоко или мыло, а также свиньями, рыскавшими в отбросах, заполнявших дренажную канаву.

– Доброе утро, сестренка. – Хью натянул поводья, остановив упряжку мулов, спрыгнул на землю и поцеловал сестру в щеку. – Прекрасное утро, правда? Ни облачка на небе.

Джоанна пробормотала в ответ что-то нечленораздельное.

– Надеюсь, наш общий друг не доставил тебе беспокойства ночью?

Джоанна, занятая нижней ставней, служившей прилавком для товаров, не ответила. Хью закрепил ставню и последовал за сестрой в лавку.

– Ну так как? – спросил он.

Джоанна присела на корточки, чтобы отпереть солидных размеров сундук.

– Что – как? – Она вытащила из сундука сложенное полотнище белого шелка с вышивкой по краям, встряхнула его и разложила на прилавке.

– Он тебя не беспокоил? – Стараясь быть полезным, Хью извлек из сундука ворох вышитых лент и бросил их на шелковое полотнище.

Джоанна строго посмотрела на него, разделила ленты и разложила их ровными рядами.

– Не произошло ничего, о чем стоило бы говорить.

Это означало, что, даже если что-то произошло, она не намерена это обсуждать. Зная по опыту, что выпытывать бесполезно, Хью перешел к делу.

– Ладно, не успеешь оглянуться, как я увезу его отсюда. – Он хлопнул ладонью по стене, чтобы подчеркнуть свою решимость, и направился к задней двери.

– Грэм Фокс останется здесь. Хью медленно повернулся.

– Боюсь, ты зря потратил время, пригнав сюда повозку, – сказала она, выложив на прилавок три вышитые подвязки, и полезла в сундук за шарфом. – Он снял у меня комнату на два месяца за четыре шиллинга. Я не могла отказаться.

– Четыре шиллинга! Это слишком много.

– Знаю, но его, похоже, это не волнует. – Джоанна наконец-то взглянула на брата в упор с упрямым видом, который он очень хорошо знал. – Я взяла деньги. Он останется. Так что тебе придется вернуть повозку. – Она отвела глаза, добавив: – Извини за беспокойство.

Хью прислонился к стене, потирая подбородок с пробивавшейся щетиной.

– Дело не в беспокойстве. Просто мне не нравится, что ты будешь жить в одном доме с мужчиной, которого совсем не знаешь.

Джоанна бросила на него свирепый взгляд, продолжая выкладывать товары на прилавок.

– Надеюсь, ты не забыл, что сам привел его сюда? И уговорил меня позволить ему остаться на ночь.

– Да, но…

– Между прочим, ты сказал, что он приличный парень.

– Я сказал, что он кажется приличным парнем.

– А еще ты сказал, что он совершенно безвреден. А теперь этот приличный безвредный парень предлагает мне четыре шиллинга – четыре шиллинга, Хью, – за то, что будет спать в моей кладовой. И я, черт побери, намерена согласиться.

– Черт побери? С каких это пор моя благородная сестра употребляет подобные выражения?

– С тех пор как я превратилась в жену… вдову торговца шелком. И между прочим, не слишком…

– Знаю, не слишком обеспеченную.

– И вот еще что, – устало сказала Джоанна, – он думает что Прюит жив. Я буду тебе очень благодарна, если ты не станешь его разубеждать.

Хью закрыл глаза и потер лоб, ощутив внезапную головную боль.

– А почему он решил, что Прюит жив?

– Потому что я не сказала ему, что он умер.

– А почему…

– Пусть он думает, будто я замужняя женщина. – Бросив взгляд на кожаную занавеску в дальней части дома, Джоанна добавила, понизив голос: – Помнишь, что ты говорил мне вчера вечером? О том, что мужчины предпочитают не связываться с замужними женщинами? И что брак защищает женщин от нежелательного внимания?

Хью вздохнул:

– Ты полагаешь, что Грэм Фокс станет проявлять к тебе это самое нежелательное внимание, если узнает, что ты вдова?

– Как знать.

Он схватил ее за подбородок и заставил взглянуть на себя.

– Что произошло ночью, Джоанна?

– Ничего существенного, – решительно отозвалась она.

– Он что…

– Нет, ничего он не сделал. Просто я предпочла бы, чтобы у него не возникали на мой счет всякие идеи. Он не тот человек, которого мне следует поощрять.

С этим Хью не мог не согласиться и порадовался за здравый смысл Джоанны. Грэм Фокс, независимо от его человеческих качеств, был простым наемником без видов на будущее и состояния. Совсем не то, что требуется его сестре, особенно в нынешних обстоятельствах. Несмотря на все ее уверения в обратном, было очевидно, что у нее нет ни гроша. Женщина, которая, по ее словам, «прекрасно справляется», не станет освещать свой дом растопленным жиром. И у нее на кухне нашлись бы еда и вино, чтобы угостить брата.

Впрочем, раз она не желает принимать от него помощь – шесть лет назад Джоанна ясно дала это понять, – возможно, не так уж плохо, что Грэм решил снять у нее комнату. Четыре шиллинга существенно облегчат се жизнь, по крайней мере, до тех пор, пока он не выдаст ее замуж за подходящего человека – за Роберта или кого-нибудь вроде него. К тому же, даже если Грэм из тех, кто способен воспользоваться ситуацией – в чем Хью сомневался, – сломанная нога не даст ему развернуться. Но что будет, когда он пойдет на поправку? Придется ему, Хью, побеседовать с доблестным сержантом и прояснить некоторые вещи с самого начала.

– Ладно, – сказал он. – Я поддержу твой маленький обман, только сама не проболтайся. Ты никогда не умела лгать, сестренка.

– Я никого не обманывала, – возмутилась она. – Во всяком случае, я никогда не говорила ему, что мой муж жив. Просто…

– Это обман, Джоанна. – Хью похлопал сестру по щеке. – Будь честной хотя бы с самой собой. – Она открыла рот, собираясь возразить, но Хью опередил ее, сообщив: – Кажется, у тебя покупательница.

Джоанна повернулась к пожилой матроне, изучавшей ее товары, и улыбнулась:

– Доброе утро, мистрис Аделина.

Хью проследовал внутрь и постучал по дверному проему, ведущему в кладовую.

– Можете не опасаться, мистрис, – донеслось изнутри. – На сей раз я одет.

Помедлив секунду. Хью отдернул занавеску и вошел Грэм сидел на кровати и расчесывал влажные волосы. При виде Хью не пришел в восторг.

– Хью, я думал…

– Я понял.

К чести Грэма, он не стал оправдываться. Собственно, у не го был такой вид, словно ситуация представляется ему забавной.

– Вы пригнали повозку? – спросил он.

– Да. – Хью подтащил деревянный бочонок и уселся напротив Грэма.

– Сестра сказала вам, что она не понадобится?

– Сказала.

Грэм поднял с пола свой кошелек, и из-под кровати выскочила Петронилла, пытаясь поймать конец пояса, все еще пристегнутого к кошельку.

– Я хотел бы возместить вам расходы на повозку.

– Я одолжил ее у друзей. Бесплатно.

Грэм устремил на Хью задумчивый взгляд, продолжая расчесывать волосы.

– Вы не одобряете моего пребывания здесь? Хью пожал плечами.

– Даже если бы не одобрял, это бы ничего не изменило Джоанна очень самостоятельная женщина. Она всегда поступала так, как считала нужным. А потом сожалела об этом.

– Значит, не одобряете, – подытожил Грэм. Хью подался вперед, положив локти на колени.

– Сказать по правде, я на распутье. С одной стороны, я беспокоюсь о своей сестре – как о ее счастье, так и о репутации. С другой стороны, вы не производите впечатления человека, способного злоупотребить ее доверием – и моим. Я достаточно долго зависел от своих товарищей по оружию, чтобы научиться отличать порядочных людей от подлецов.

– Насколько я понял, вы участвуете в военных действиях Хью кивнул:

– Я наемник, предоставляю свое оружие тому, кто больше заплатит.

Брови Грэма слегка приподнялись. Нетрудно было догадаться, что он подумал. Как вышло, что сестра рыцаря, пусть даже наемного, живет над лавкой на Вуд-стрит?

Грэм, как отметил Хью, не только вымылся, но и переоделся в просторную белую рубаху и коричневые рейтузы.

– Это одежда Прюита?

– Да. Ваша сестра любезно предложила мне эти вещи.

– Джоанна – отзывчивая женщина. Она и в детстве была такой. Вечно подбирала и выхаживала увечных зверюшек. У нее доброе сердце.

Грэм кивнул, глядя на что-то за спиной Хью. Обернувшись, Хью обнаружил, что при открытой занавеске из кладовой просматривается весь вытянутый в длину дом Джоанны, а через широкое окно, служившее прилавком, можно увидеть лавку аптекаря, располагавшуюся на противоположной стороне Вуд-стрит, где рыжеволосая девушка взвешивала порошки.

Но внимание Грэма было приковано к Джоанне. Освещенная утренним солнцем, она демонстрировала покупательнице ленты: подняла одну, положила, взяла другую. Ее движения были точными и изящными, словно она танцевала гальярду в бальном зале замка Уэксфорд.

Грэм наблюдал за ней, забыв о расческе, которую держал руке.

– Здесь ей не место, – задумчиво заметил он. – Она принадлежит другому миру.

– Чертовски верно сказано, – отозвался Хью. Грэм устремил на него вопросительный взгляд.

– В таком случае как она здесь оказалась?

– Неравный брак.

– Вы имеете в виду Прюита?

– Да.

Грэм медленно кивнул:

– Должно быть, она его очень любила.

Хью уставился на свои переплетенные пальцы, размышляя над причинами, заставившими Джоанну выйти замуж за Прюита. Дело был о не столько в любви, сколько в доверчивости… и отчаянии, ибо она очень нуждалась в тот момент в избавителе. В глазах простодушной пятнадцатилетней девушки Прюит Чапмен, красивый и сладкоречивый, идеально подходил для этой роли. Конечно, со временем его многочисленные недостатки стали очевидны, но вряд ли Джоанне пойдет на пользу, если Грэм Фокс узнает о них.

Пусть он считает, что Прюит жив и может свернуть ему шею, если он позволит себе лишнее.

– Да, – сказал он, не поднимая глаз. – Полагаю, что так Взгляд Грэма снова устремился за спину Хью, в переднюю часть дома. Хью обернулся и увидел, что Джоанна сидит перед окном лавки, вышивая по голубому шелку, натянутому на раму. Солнце подсвечивало ее вуаль, создавая вокруг головы что-то вроде нимба.

– В таком случае почему… – Грэм скользнул взглядом по кровати, на которой он сидел, явно недоумевая, почему Прюит был сослан спать в кладовую. – Впрочем, это не мое дело.

– Вот именно. – Хью взял бритву Прюита и точильный камень и принялся точить затупившееся лезвие.

Грэм помолчал, затем заметил:

– Она ведь сама управляется с лавкой, не так ли?

– Да. Прюиту никогда не нравилось стоять за прилавком. К тому же он редко бывает дома. Должен отметить, из Джоанны получилась неплохая хозяйка лавки.

– Тогда почему она так… Простите, кажется, я позволил себе излишнее любопытство.

– Почему она так бедна? Торговля здесь осуществляется большей частью путем обмена, так что трудно скопить деньги. Да и Прюита… давно не было дома.

Грэм взял мыло, окунул его в воду и взбил пену.

– Меня удивило, что она не торгует шелком. Должно быть, ждет, пока муж вернется с товаром.

– Наверное, – отозвался Хью, не глядя на Грэма. Ложь давалась ему ничуть не легче, чем Джоанне.

– Печально, – сказал Грэм, втирая пену в отросшую щетину, – когда такая женщина, как… собственно, любая женщина… месяцами живет одна, без мужа.

– Ну, теперь она не одна Я здесь. – Хью положил точильный камень и прошелся большим пальцем по лезвию, острому, как меч. – Если кто-нибудь посмеет воспользоваться ее положением, – он выдержал паузу, устремив на Грэма многозначительный взгляд, – я отрежу его причиндалы и заставлю их съесть, – закончил он, протянув Грэму бритву рукояткой вперед.

Грэм и глазом не моргнул.

– Насчет меня можете не беспокоиться. – Он взял бритву, прислонил зеркальце к тазу и невозмутимо прошелся лезвием по подбородку.

– Ничего личного, как вы понимаете, – сказал Хью. – Вообще-то вы мне нравитесь.

– А вы мне. – Грэм вытер лезвие о полотенце и продолжил бритье, – В конце концов, вы спасли мне жизнь. С моей стороны было бы свинством скомпрометировать вашу сестру.

– Вы должны понять мое беспокойство. Джоанна красивая женщина, а вы собираетесь жить под одной крышей с ней в течение двух месяцев, если не больше.

– Ваша сестра замужем. Я взял себе за правило не связываться с замужними женщинами. Зачем осложнять себе жизнь? – Грэм вытянул верхнюю губу и сосредоточился на бритье.

Хью вынужден был признать мудрость Джоанны, утаившей от постояльца смерть мужа. Что ж, придется поддержать ее обман, хоть это и действовало ему на нервы.

– Что б я пропала! – донесся с улицы женский голос. – Вы только поглядите, кто вернулся домой.

Бросив взгляд в окно, Хью увидел черноглазую женщину в красной блузке с чересчур низким вырезом, с пышной гривой черных волос, распущенных по плечам, и ярко-красными губами. Она кокетливо улыбалась, заглядывая внутрь через прутья решетки.

– Леода! – Хью поднялся и подошел к окну. Женщина подставила щеку для поцелуя, и он отметил, что она по-прежнему пользуется чересчур крепкими сладковатыми духами. За минувший год она постарела, под пудрой виднелись мелкие морщинки, а в уголках губ появились складки, которых он раньше не замечал. А может, он просто никогда не видел ее в ярком дневном свете. Тем не менее, она по-прежнему оставалась самой красивой шлюхой в Лондоне.

– Что-то ты сегодня слишком рано поднялась, – заметил Хью.

Она зевнула.

– Клиент, с которым я провела ночь на Поуп-стрит, смылся, пока я спала. Не заплатил ни гроша, хоть и поимел меня дважды, ненасытный ублюдок.

– Ты по-прежнему живешь в той мансарде на Милк-стрит?

– А где ж еще? – Призывно улыбнувшись, она просунула руку через прутья решетки и прошлась кончиком пальца по его нижней губе. – Может, зайдешь как-нибудь, чтобы я показала, как соскучилась по тебе?

– Заманчивое предложение. Возможно, я так и сделаю. Женщина перевела взгляд на Грэма, вытиравшего чисто выбритое лицо полотенцем. В ее темных глазах вспыхнул интерес.

– А это кто? Твой приятель? До чего же хорош. А какие глаза! Я никогда не видела таких красивых глаз у мужчины.

– Тебе виднее, – сухо проронил Хью, прежде чем представить ей квартиранта Джоанны. – Грэм снимает комнату у моей сестры.

– Можешь привести его с собой, если будет настроение, – предложила она. – Порезвимся все втроем.

– Увы, – вздохнул Грэм. – Боюсь, я не в состоянии дойти даже до Милк-стрит. – Он приподнял левую ногу, демонстрируя деревянные лубки, видневшиеся из-под рейтуз.

– Ах, бедняжка, – проворковала она. – Ну, если вы не можете навестить Леоду, вы должны позволить Леоде навестить вас.

Грэм бросил взглядов переднюю часть дома и увидел, что Джоанна занята беседой с проходившей мимо женщиной.

– Не сюда. – сказал он. – Лучше… – Он покачал головой. – Нет, не стоит.

– Понятно, – протянула Леода. – Сестра. Вы что, с ней…

– Нет, – хором отозвались Грэм и Хью.

Леода усмехнулась, переводя проницательный взгляд с одного мужчины на другого.

– Ладно, – сказала она. – Если вдруг передумаете, сержант, имейте в виду – я прохожу по этому переулку каждый вечер Достаточно привязать ленточку к решетке, чтобы дать мне знать, что вы нуждаетесь в компании. Или оставьте открытой заднюю дверь. Я проскользну тихо, как мышка. Никто не узнает, что я здесь.

Грэм нахмурился:

– Не думаю…

– Это будет стоить два пенса, – сообщила Леода, – и еще пенни, если вам захочется чего-нибудь особенного. – Она прошлась по нему взглядом с головы до пят. – Приятно иметь дело с таким красавчиком. А вы, сэр Хью, непременно приходите Мы должны наверстать упущенное.

Хью поклонился.

– Трепещу от предвкушения.

– Лгунишка. – Она послала ему воздушный поцелуй и двинулась прочь.

– Постой! – окликнул ее Грэм. – Леода! – Он поднял с пола свой кошелек и полез внутрь.

Леода снова появилась у окна, с самодовольным видом наблюдая, как он вытащил несколько монет, вручил их Хью и попросил передать ей.

– Что, сержант, уже передумали?

– Здесь четыре пенса, – сказал Грэм. – Он столько задолжал тебе? Тот тип на Поуп-стрит?

Леода сжала монеты в ладони.

– Вы хотите заплатить за него? Грэм смущенно пожал плечами.

– Такая красивая женщина, как ты, не должна клянчить деньги на завтрак.

Секунду она ошарашено смотрела на него, затем моргнула и убрала монеты в собственный кошелек. Когда она подняла глаза, их выражение смягчилось.

– Мне не терпится увидеть ленточку, привязанную к решетке этого окна, сержант.

Когда она ушла, Хью усмехнулся и покачал головой:

– Придется вам переспать с ней. Иначе она не оставит вас в покое.

– Чепуха.

– Возможно, Леода немного старовата, но она достаточно долго зарабатывала на жизнь, лежа на спине, чтобы знать свое Дело. А судя по взгляду, которым она вас одарила, прежде чем уйти, вас ждут незабываемые впечатления.

– Дело не в ее возрасте, просто… – Грэм покачал головой в явном замешательстве. – Иисусе, Хью, вначале вы грозите отрезать мои причиндалы, если я злоупотреблю гостеприимством вашей сестры, а затем предлагаете привести к ней в дом потаскушку.

– Если сделать это поздно ночью, после того как Джоанна ляжет спать, она ничего не узнает.

Грэм недоверчиво хмыкнул:

– У вас странное представление о приличиях, дружище.

– Послушайте. – Хью снова уселся на бочонок, лицом к Грэму. – Конечно, вы обещали… держаться на расстоянии от Джоанны, и я склонен вам верить. Вы производите впечатление человека чести. Но я по личному опыту знаю, что продолжительное воздержание, к тому же вынужденное, а не добровольное, лишает человека принципов.

– Поверьте, Хью, я в состоянии владеть собой.

– Я не слепой, Грэм, и вижу, как вы на нее смотрите. На скулах Грэма вспыхнул румянец.

– Братская забота делает вас чересчур мнительным.

– Бросьте. Как может нормальный мужчина жить в одном доме с такой женщиной, как Джоанна, и не поддаться искушению? Мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы время от времени завязывали ленточку на решетке, вместо того чтобы сдерживать свою похоть все то время, пока вы будете жить здесь. К тому же это прямая угроза здоровью. Проклятие, я сам однажды чуть не взорвался, когда мне пришлось терпеть слишком долго.

– Хорошо, я подумаю об этом.

– Вы говорите это только для того, чтобы я отстал от вас.

– В таком случае что я должен сказать, чтобы вы успокоились?

– Не представляю. Грэм устало рассмеялся:

– Похоже, это будут долгие два месяца.

– Да, если вы будете настаивать на том, чтобы изображать из себя монаха. Послушайте, я собираюсь навестить сегодня Леоду…

– Вот как?

Хью ухмыльнулся:

– Она… умеет утешить мужчину, особенно после долгой разлуки. Я могу попросить ее заглянуть сюда сегодня вечером…

– Не надо.

– Грэм…

– Но я попросил бы вас о небольшом одолжении. Точнее, о двух. Если вы будете проезжать мимо церкви Святого Варфоломея, не могли бы вы забрать мои вещи?

– Охотно.

– И еще – в Смитфилде по-прежнему торгуют лошадьми по пятницам?

– Да, за исключением праздников. – Пятничная ярмарка, открывавшаяся на зеленой лужайке за городскими стенами, оставалась главным событием недели для большинства жителей Лондона.

– У меня осталась симпатичная верховая кобылка в монастырской конюшне. Я был бы очень признателен, если бы вы смогли продать ее в Смитфилде.

– Симпатичная кобылка? – В дверях появилась Джоанна с подносом, на котором лежали лист пергамента, гусиное перо, перочинный ножик, воск для печати, глиняная чернильница и моток тесьмы. Вид у нее был несколько озадаченный, но веселый. – Зачем она вам, сержант? Глядя на вас, никак не скажешь, что вы привыкли передвигаться на симпатичных кобылках.

Грэм растерянно уставился на нее, прежде чем ответить.

– Это… долгая история. Вы принесли эти вещи для меня?

– Конечно. – Джоанна поставила поднос в изножье его кровати. – У меня нет подходящего шнура, чтобы запечатать письмо. – Она указала на тесьму. – Это лучшее, что мне удалось найти.

– Спасибо, мистрис. Меня это вполне устроит. Джоанна медлила, устремив на лицо Грэма пристальный взгляд, вызвавший у Хью беспокойство.

– Вы изменились, – заметила она. Грэм потер гладкий подбородок:

– Я побрился.

Джоанна кивнула, переведя взгляд на его волосы. Вчера они казались темными, но, высохнув, превратились в светло-русые завитки с рыжеватым отливом. Хью показалось, что она хочет что-то добавить, но вместо этого Джоанна бросила взгляд назад, в сторону лавки, где две женщины рассматривали ее товары.

– Пойду узнаю, что им нужно. Я зайду позже, чтобы унести грязную воду, а потом приготовлю вам что-нибудь поесть.

Когда она ушла, Хью тоже поднялся.

– Мне пора. Я обещал вернуть повозку до полудня.

– Большое спасибо за помощь, Хью. Но что касается вашего совета насчет Леоды. – Он улыбнулся и покачал головой.

Воспользовавшись перочинным ножиком, Хью отрезал кусок тесьмы и протянул ее Грэму.

– Ты все-таки подумайте об этом, – сказал он и вышел.

Глава 7

Грэм поднял глаза от книги, которую перечитывал во второй раз, и его взгляд привычно устремился через пустую гостиную к Джоанне, которая стояла у прилавка, демонстрируя покупателям свои товары. В лучах полуденного солнца ее силуэт казался особенно стройным.

Прошла неделя, но ему не надоедало наблюдать за тем, как она занимается повседневными делами. Ему нравились ее гибкие движения, звук ее голоса, когда она обменивалась репликами со знакомыми, проходившими мимо лавки, ее изящная поза, когда она вышивала, сидя перед окном, и особенно аромат влажной земли, свежей травы и полевых цветов, витавший в кладовой после ее посещений, что случалось нечасто.

Сломанная нога все еще побаливала, как и ребра, но боль притупилась и скорее раздражала, чем причиняла мучения. Врач, проведавший Грэма накануне, снабдил его прочным деревянным костылем. Правда, по большей части костыль бездействовал, прислоненный к кровати, поскольку Грэм не осмеливался показываться на улице. Впрочем, в своем нынешнем состоянии он вряд ли смог бы это сделать, даже если бы захотел.

Заложив страницу куском тесьмы – тем самым, который предполагалось использовать в качестве знака Леоде, – Грэм закрыл книгу и положил ее на сундук, где высилась стопка томов. О книгах позаботился Хью, купивший их в соседней лавке, торговавшей подержанными изданиями.

Не считая единственной угрозы скормить Грэму его собственные причиндалы, он вел себя как человек, на которого можно положиться. Днем Хью охотно выполнял поручения Грэма, а ночи проводил в гулянках и кутежах вместе с такими же, как он, отпускными вояками.

Услышав звук голосов, Грэм выглянул в окно. Его взгляд привычно устремился к большому окну на втором этаже каменного здания, высившегося рядом с домом Лефевра. Там чуть ли не каждый день разыгрывалась одна и та же сцена: плотный, богато одетый мужчина средних лет спорил о чем-то с темноволосым молодым человеком – очевидно, его сыном. На этот раз в ссоре участвовала его жена, добавляя пронзительные нотки к басовитым мужским голосам.

Их ежедневные ссоры действовали Грэму на нервы. Он устал от постоянных криков уличных продавцов, от грохота повозок и визга свиней. Ему надоело читать одни и те же книги. И ему смертельно наскучило валяться целыми днями, как беспомощному калеке, тогда как порученное ему дело не сдвинулось с мертвой точки. Единственное, что ему никогда не надоедало, – это наблюдать за Джоанной Чапмен.

Взглянув в сторону лавки, он увидел, как Джоанна вручила сверток с покупкой коренастой женщине в темной шали. Та полезла в корзинку, висевшую у нее на руке, и положила на прилавок что-то похожее на связку свечей.

Чтение книг было отличным прикрытием для наблюдения за домом Лефевра. Полусидя в постели, Грэм старался не упускать из виду заднего окна, но пока его наблюдения не принесли плодов, которые могли бы оказаться полезными для выполнения его миссии.

Байрам, Этель и кухарка добросовестно выполняли свои обязанности, что не мешало Рольфу Лефевру постоянно устраивать им разносы из-за реальных и вымышленных проступков. Особенно он бесился, когда заставал хорошенькую пухленькую кухарку флиртующей с Байрамом. Грэм гадал, как бы Лефевр отреагировал, если бы знал, что почти каждое утро, когда он отбывал из дома, парочка уединялась на конюшне и спустя некоторое время появлялась растрепанная и облепленная соломой.

Ближе к вечеру Лефевр обычно принимал посетителей в своей гостиной, преимущественно торговцев, приходивших к главе гильдии, чтобы заключить сделки. Переговоры сопровождались обменом документов, а иногда и передачей денег.

В полдень мимо его окон проходила рыжеволосая девушка по имени Олив, доставлявшая флакон снадобья для мистрис Ады из аптеки на Вуд-стрит. Чтобы не попасться ей на глаза, Грэм взял за правило прикрывать ставни в полуденные часы.

Джоанна оказалась права – люди любят заглядывать в окна. В принципе Грэм не возражал против подобного вторжения в его частную жизнь. Так, беседы о литературе и истории с Томасом-арфистом скрашивали эти бесконечные дни. Даже Леода с ее замашками стареющей грошовой шлюхи обладала грубоватым обаянием, вносившим разнообразие в его жизнь, когда она останавливалась поболтать с ним. Его не беспокоило, что они в курсе его присутствия в задней комнате дома Джоанны, поскольку ни Томас, ни Леода не знали о причинах его пребывания в Лондоне.

Ада Лефевр не показывалась, хотя в последние дни стояла необычно теплая и солнечная погода. Окна спальни Рольфа Лефевра, где, судя по всему, обитала его больная жена, были постоянно закрыты ставнями. В сумерках там загорался слабый свет – от масляной лампы или одинокой свечи, – чтобы погаснуть с вечерним звоном колоколов на близлежащей церкви.

Стук захлопнувшейся двери снова привлек внимание Грэма к заднему двору Лефевра. Олив, доставив лекарство хозяйке дома, направилась к воротам, выходившим в переулок. На всякий случай Грэм отодвинулся от окна, хотя едва ли его затененную фигуру можно было различить сквозь полузакрытые ставни.

Петронилла выбрала этот момент, чтобы навестить Грэма. Запрыгнув на постель, она ткнулась мордочкой в его руку и уставилась на него, как бы спрашивая: «Как дела?»

– Кокетка, – улыбнулся Грэм и повернулся к окну, продолжая наблюдение за девушкой.

– Олив, – послышался молодой мужской голос.

– Деймиан, – тихо отозвалась она. – Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя.

Петронилла снова ткнулась головой в руку Грэма и громко мяукнула.

Олив испуганно вскрикнула.

– Это всего лишь кошка. Олив, я хотел бы поговорить с тобой.

Последовала пауза.

– Ты не должен этого делать. Вдруг кто-нибудь увидит? Твой отец, например?

Кошка снова мяукнула. Чертыхнувшись про себя, Грэм почесал животное по голове.

– Мне плевать, что скажет отец, – заявил юноша.

– В таком случае ты дурак.

– Возможно, но он требует, чтобы я… Впрочем, не важно. Ничто не имеет значения, кроме нас с тобой.

– Ты… – Девушка прерывисто вздохнула. – Ты ничего не знаешь обо мне. Есть вещи, которые я не могу тебе рассказать.

– У меня есть глаза и уши, Олив, – отозвался он серьезным тоном. – Нет ничего касающегося тебя, о чем бы я уже не догадался.

– О Боже, – пробормотала она дрогнувшим голосом.

– В любом случае я люблю тебя, – произнес он так тихо, что Грэм едва расслышал. – Я люблю тебя, Олив.

– О Боже, – повторила она со слезами в голосе. – Ты не можешь знать.

– Это не важно, Олив, ничто не важно, кроме нас. Я люблю тебя.

– Нет… нет… мы не можем быть вместе. Как ты не понимаешь? – Она всхлипнула. – Пусти меня.

– Олив, не уходи! Пожалуйста. Олив! – Раздались быстрые шаги, удалявшиеся в направлении Вуд-стрит. Затем послышался продолжительный вздох и приглушенное проклятие, за которым последовали шаги, направлявшиеся в противоположную сторону. Выглянув в окно, Грэм увидел фигуру в черном плаще и фетровой шляпе, шагавшую в направлении Милк-стрит.

– Вот, посмотрите! – сказала Джоанна, входя в кладовую со связкой свечей. Петронилла, спрыгнув с постели Грэма, потерлась о ее ноги. – Я продала платок торговке свечами, и она расплатилась со мной своим товаром Конечно, сальные свечи – это не то что восковые, но они дают куда больше света, чем масляная лампа с тростниковым фитилем.

– Отлично, – рассеянно отозвался Грэм, глядя поверх ее плеча в переднюю часть дома. Обернувшись, Джоанна проследила за его взглядом, устремленным на улицу, видневшуюся за окном лавки. Ее внимание тут же привлекла молодая женщина, перебегавшая через Вуд-стрит. Капюшон ее зеленого плаща соскользнул, обнажив облако медных кудрей, разметавшихся на бегу. Она вбежала в аптеку и исчезла из виду.

– Это Олив, – сообщила Джоанна. – Дочка аптекарши. – И добавила, одарив Грэма понимающим взглядом: – Очаровательная девушка.

Грэм улыбнулся, невозмутимо встретив ее взгляд.

– Неужели?

– Разве не по этой причине вы так уставились на нее?

– Вообще-то нет. Мне показалось, что она… расстроена. Я слышал, как она беседовала в переулке с каким-то парнем – поклонником, насколько я понял, правда, она отказывается иметь с ним дело.

Джоанна недоуменно выгнула бровь.

– Вот, значит, как вы развлекаетесь, сержант? Подслушиваете чужие разговоры?

– Это помогает коротать время. – Он посерьезнел. – Она убежала в слезах.

– Бедняжка. Последнее время ей приходится нелегко. Попробую поговорить с ней завтра утром, перед ярмаркой. Прежде чем встанет ее мать, которая обычно дрыхнет до полудня.

– Какой ярмаркой?

– В Смитфилде. По пятницам там устраивают ярмарки. Хью договорился, чтобы туда доставили вашу верховую лошадь из церкви Святого Варфоломея. Он собирается продать ее.

– Я доставляю вашему брату множество хлопот, вы не находите?

– Он не возражает. Все равно он мается от скуки. – Джоанна улыбнулась с видом заговорщицы. – Чем больше поручений вы ему даете, тем меньше времени у него остается на выпивку, игру… и доступных женщин.

Грэм не стал возражать, хотя и подозревал, что никакие поручения не способны удержать Хью вдали от доступных женщин.

– Вы поедете на ярмарку вместе с ним?

– Да.

– И закроете лавку на целый день?

– Неделю назад я не рискнула бы лишиться даже нескольких покупателей. Но благодаря вашим деньгам мое положение несколько улучшилось, и Хью подумал, что посещение ярмарки даст мне возможность немного развеяться. – И восстановить знакомство со старым другом, за которого он надеется ее выдать. «У тебя будет шанс встретиться с Робертом, – сказал он. – Я не могу привести его в лавку, пока у тебя постоялец. Что Грэм подумает, увидев, что ты принимаешь поклонников, пока твой муж в отъезде? Надень что-нибудь нарядное в пятницу и не вздумай прятать волосы».

Вечером Джоанна собиралась вымыться, но присутствие Грэма ее стесняло. Возможно, когда он заснет…

– Мне нравилось бывать в Смитфилде, – задумчиво произнес Грэм. – Летом мы проводили там чуть ли не каждый день. Я имею в виду мальчиков из монастыря Святой Троицы. Брат Саймон, наш настоятель, любил повторять, что нужно воспитывать не только умы и души, но и тела. Мы играли в мяч, соревнуясь с воспитанниками из обителей Святого Павла и Святого Мартина. А по воскресеньям там устраивали рыцарские турниры.

Джоанна улыбнулась, пытаясь представить этого сильного мужчину мальчишкой. Наверное, он был долговязым и нескладным. В подростковом возрасте мужчины его конституции зачастую выглядят неуклюжими, пока их крупные кости не обрастут мускулами.

Теперь в нем не было ничего неуклюжего, и определенно он ничем не напоминал бродягу, которого она обнаружила в тот вечер в своей кладовой, грязного и одуряюще пахнувшего алкоголем. Он ежедневно брился, скорее от скуки, чем от одержимости своей внешностью. У него были необычайно яркие голубые глаза, каких она не встречала ни у одного мужчины. Мужественная красота Грэма не оставляла Джоанну равнодушной, и она не решалась смотреть на него в упор.

Его отношение к ней всегда было учтивым и уважительным. Хотя он томился от безделья и был бы рад, если бы она задержалась в его комнате, когда приносила ему еду или наводила порядок в кладовой, он ни разу не попросил ее об этом, понимая, что у нее есть дела в лавке и по дому.

И ее ужасно нервировало, когда Грэм, такой чистый и красивый в белой рубахе Прюита, наблюдал за ней. Она не могла не испытывать странного беспокойства, ощущая на себе его неотрывный, испытующий взгляд.

А еще она не могла забыть медленного скольжения его пальцев по ее груди в ту первую ночь, когда ее разбудил стон Грэма. В ночном мраке, напряженном и безмолвном, то, что началось как случайное прикосновение, превратилось в сознательную ласку. Она все еще помнила обжигающее тепло его руки, отозвавшееся в ней странным возбуждением, пугающим и восхитительным.

– …я скидывал одежду и нырял в воду. Это было божественно.

Джоанна моргнула, очнувшись.

– Простите, я… Грэм хмыкнул.

– Я рассказывал, как летними ночами сбегал из обители, чтобы искупаться в лошадином пруду в Смитфилде. Полагаю, это была не слишком увлекательная история. – Он смущенно улыбнулся. – Честно говоря, я пытался задержать вас разговорами. Боюсь, решив остаться здесь, я не учел, что буду так невыносимо скучать.

– Мне очень жаль.

– Вы не виноваты, у вас полно собственных дел.

– Да, но…

– В конце концов, я здесь не гость, а всего лишь постоялец. Я и так доставляю вам слишком много хлопот.

– Мне нужно вернуться в лавку.

Грэм кивнул:

– Значит, завтра вас не будет целый день?

– До вечера. Я оставлю вам еду и эль.

– Спасибо.

Она помедлила в дверях.

– Полагаю, вам будет еще скучнее, чем обычно. Мне очень жаль.

– Едва ли я могу рассчитывать, что вы останетесь здесь ради меня.

Джоанна опустила взгляд, теребя бечевку, которой были перевязаны свечи.

– Да, пожалуй. – Она повернулась, сделав шаг в сторону лавки.

– Вы счастливы?

Удивленная, она медленно повернулась, прижимая к груди свечи.

Грэм сидел на кровати, устремив на нее пристальный взгляд, т которого все ее тело затрепетало.

– Понимаю, это звучит бесцеремонно, – сказал он. – В последнее время у меня вошло в привычку задавать подобные опросы. Должно быть, от скуки.

Джоанна настороженно кивнула.

– Так как же? – Его грудь, обтянутая белой рубахой, вздымалась и опускалась в такт дыханию.

– Я… даже не знаю, что ответить. – Она бросила взгляд через плечо в направлении лавки. – Мне и вправду нужно заняться…

– Я хотел бы поужинать с вами сегодня вечером.

– Поужинать? – тупо переспросила Джоанна.

– Да, я хотел бы поесть с вами за столом, а не лежа в кровати. Собственно, я предпочел бы есть там – начиная с сегодняшнего дня.

– Но ваша нога…

– Гораздо лучше. Я в состоянии добраться до стола, если понадобится. – Опираясь на костыль, он сделал несколько шагов по направлению к Джоанне.

Она поспешно попятилась.

– Вы должны оставаться в постели. Мастер Олдфриц сказал…

– Я потеряю форму, если буду валяться в постели два месяца. Ну пожалуйста, позвольте мне поесть с вами, – взмолился он и добавил: – Обещаю, что не буду спрашивать, счастливы или нет.

Глава 8

– Вы очень несчастливы? – поинтересовался Грэм, отломив ломоть хлеба и обмакнув его в рагу из ягненка.

Джоанна бросила на него укоризненный взгляд:

– По-моему, вы обещали не спрашивать.

– Счастливы ли вы? – закончил он за нее. – Но я не говорил, что не буду спрашивать, несчастливы ли вы.

– Вы и в самом деле на редкость бесцеремонны. – Потянувшись к кувшину, стоявшему на столе, Джоанна наполнила вином их опустевшие кружки. Вино, как и ягненок, было роскошью, и Грэм настоял, что заплатит за них.

Секунду он задумчиво смотрел на нее, жуя хлеб, пропитанный соусом.

– Так как же?

– Разве я выгляжу несчастной?

– Нет… но некоторые люди обладают даром сохранять достоинство перед лицом бедствий. Я наблюдал за вами.

Джоанна посмотрела на него в упор, затем опустила глаза, сделав глоток вина. Грэму показалось, что ее щеки порозовели, но он не мог поручиться, что это не игра света. Как обычно, ее волосы были убраны под платок. Уродливое платье из коричневой шерсти выглядело поношенным, и он заметил аккуратную штопку у ворота, из-под которого выглядывала узкая полоска белой сорочки. В ее одежде всегда присутствовал некоторый беспорядок, словно ей некогда было заняться собой, и сегодняшний вечер не явился исключением. Тесемки сорочки не были завязаны, свисая вдоль лифа платья. В растянувшемся вороте виднелась верхняя часть ее груди, и Грэму пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от этого соблазнительного зрелища.

– Вы работаете с рассвета до заката, – продолжал он. – И часто принимаетесь за вышивание, когда я уже ложусь спать.

– Днем я слишком занята, чтобы поработать над вышивкой.

– А помимо этого вы готовите, стираете и заботитесь о моих нуждах. И все это без единой жалобы, без упреков и раздражения, словно… – Он помедлил, колеблясь, затем решительно закончил: – Словно вы родились для подобной жизни, словно это ваше предназначение… а не превратности судьбы. Джоанна бросила на него испытующий взгляд:

– Что наболтал вам Хью?

– От вашего брата я узнал, что вы вышли замуж… по любви. Джоанна отодвинула миску с недоеденным рагу и поднесла к губам кружку.

– И что вы добились успехов, управляя лавкой. Насколько я понял, ваш муж подолгу бывает за границей. Должно быть, вы чувствуете себя одинокой.

– Нисколько.

Было очевидно, что Джоанна слишком горда, чтобы признаться в том, как ей тяжело без поддержки родственников.

– Тем лучше. Мне не следовало затрагивать эту тему.

– Зачем тогда вы это сделали? К чему эти бесконечные вопросы? Вам что, нечем заняться?

Грэм пожал плечами.

– Вы интригуете меня.

Она издала невеселый смешок:

– Странно. Я заурядная лондонская лавочница, не более того.

– Но так было не всегда, – возразил Грэм. – И это заметно.

Джоанна отвела глаза, не выдержав его испытующего взгляда, и переключила внимание на Петрониллу, которая громко мяукала, выпрашивая подачку. Выловив кусочек мяса из своей миски, она протянула его кошке. Та запрыгнула на скамью и выхватила лакомство из пальцев хозяйки.

Сидя напротив Джоанны, Грэм мог видеть окна гостиной, выходившие в переулок. Мимо одного из них проследовала Леода, облаченная в красное платье с большим вырезом, выставлявшим напоказ ее пышную грудь. Помедлив у второго окна, она улыбнулась и послала Грэму воздушный поцелуй.

Хотя Грэм никак не отреагировал на этот жест, Джоанна перехватила его взгляд и повернулась к окну.

– Добрый вечер, мистрис Джоанна, – поприветствовала ее Леода.

Джоанна вежливо улыбнулась.

– Если вы ищете моего брата, Леода, то должна вас огорчить Он уехал рано утром, и я не представляю, где он может быть.

– Очень жаль, мистрис, – отозвалась Леода, хотя Грэм не сомневался, что она пришла, чтобы повидаться с ним. Они часто болтали в вечерние часы. – Вы передадите сэру Хью, что я заходила?

– Конечно.

– Премного благодарна. – Леода двинулась прочь, даже не взглянув на Грэма.

Своеобразная этика, принятая у продажных женщин, не позволяла фамильярничать с мужчинами, находившимися в обществе других женщин, если только эти женщины не были шлюхами. Впрочем, Грэм не стал бы переживать, поздоровайся с ним Леода. Он не стыдился своей дружбы с ней, а их отношения оставались вполне невинными. Но Джоанна наверняка сделала бы совсем другие выводы. Так что, пожалуй, к лучшему, что Леода проявила осмотрительность.

– Это одна из местных… женщин. – Джоанна придвинула к себе пустую миску Грэма и вставила в нее свою. – Она встречается с Хью, когда он бывает в городе.

– Меня удивляет, что вы знаете… как такую женщину зовут.

Джоанна снисходительно улыбнулась:

– Хью может иметь любую женщину, какую пожелает, но он предпочитает тех… кто не ждет от него ничего, кроме нескольких монет. Его трудно захомутать.

– И потому он стал наемным рыцарем? Из-за любви к свободе?

Джоанна ненадолго задумалась, уставившись в кружку с вином.

– Разумеется, он ценит свою свободу. Но еще больше он ненавидит, когда его заставляют жить по чужим правилам. Это связано с условиями, в которых он вырос – точнее, мы оба выросли. К нам предъявляли слишком высокие требования. – Она собрала приборы и поднялась из-за стола. – Внезапно ее лицо осветилось улыбкой. – Я зашла в булочную, как вы просили, и купила кремовые пирожные.

– Отлично. – На столе лорда Ги сладости не переводились, и Грэму недоставало их. – Странно, что вы говорите о требованиях. У меня сложилось впечатление, что вы с Хью происходите из привилегированного сословия.

– В определенном смысле это так. Уэксфорд – величественный замок…

– Замок?

Джоанна поставила на столы пирожные и снова села на свое место.

– Наш отец – знатный рыцарь с обширными владениями в Уэксфорде, это в нескольких часах езды отсюда. Наша матушка умерла от родовой лихорадки вскоре после моего появления на свет, а наш отец, лорд Уильям, жив до сих пор.

– Хью – наследник его земель?

– Это выяснится только после смерти отца. Он правит Уэксфордом от имени своего сюзерена, который может передать поместье Хью, когда придет время. А может и не передать. – Она откусила кусочек пирожного, и Грэм последовал ее примеру.

– Представляю, каково это – находиться в столь неопределенном состоянии, – заметил он, – не зная, достанется тебе что-нибудь или нет.

– Я даже не уверена, что Хью хочет получить замок и поместье. Его воспоминания об Уэксфорде, как и мои, не слишком приятны, если не сказать больше. Наш отец – очень целеустремленный человек. Когда Хью исполнилось четыре года, он поручил его воспитание своему лучшему воину, чудовищу по имени Регнод. Он хотел сделать из Хью самого проставленного рыцаря в христианском мире – для прославления его самого, разумеется. Уверенный, что мальчик нуждается в твердой руке, он предоставил Регноду полную свободу действий, включая порку кнутом. В общем, детство Хью не назовешь счастливым.

– Вас тоже, – спросил Грэм, нахмурившись, – воспитывали подобным образом?

– Да, но без кнута. – Не поднимая глаз, Джоанна отломила от пирожного крохотный кусочек и сунула его в рот. – Когда я вызывала недовольство отца, меня приводили к нему для наказания, а Хью запирали в подвале, чтобы не вмешивался. – Она судорожно вздохнула, по-прежнему избегая его взгляда. – Боюсь, я часто раздражала отца своим недостойным поведением: убегала в лес, вместо того чтобы заниматься с монахами, ну и прочее в том же духе.

– Он бил вас?

Джоанна подняла глаза.

– Вы опять расспрашиваете меня.

– Мне хотелось бы знать, – мягко сказал Грэм.

Она проглотила ком в горле.

– Он никогда не бил меня по лицу. Не хотел портить мою внешность, так как рассчитывал продвинуться вверх, выдав меня замуж за сына барона Гилберта де Монтфиша.

– Вы были помолвлены с сыном лорда Гилберта? – недоверчиво спросил Грэм. Гилберт де Монтфиш и его кузен, Уолтер фиц Роберт фиц Ричард, были единственными баронами, имевшими владения в Лондоне. Их замки, Монтфиш и Бей-нард, примыкавшие к западному участку городской стены, были единственными крепостями в Лондоне, помимо Тауэра. Будучи самыми могущественными горожанами, они имели существенное влияние на короля.

– С младшим сыном, – уточнила Джоанна. – У лорда Гилберта было двое сыновей. Старший, Джеффри, умер от кори два года назад. Николас – его второй сын. Официальной помолвки не было. Но когда мне исполнилось одиннадцать, отец отправил меня в услужение к жене барона, леди Фейетт, в замок Монтфиш. Подразумевалось, что вопрос о моем браке с Николасом решится позже, если меня сочтут подходящей на эту роль. Конечно, я негодовала, не желая быть пешкой в руках отца, но была рада покинуть Уэксфорд. И пожить в Лондоне!

Обнаружив, что ее пальцы вымазаны кремом, Джоанна облизала их, чем вызвала у Грэма, наблюдавшего за ее действиями, вспышку желания.

– Вам нравится Лондон? – спросил он, стараясь не обращать внимания на кончик розового языка, слизнувший капельку крема с ее нижней губы.

– Нравился, тогда. Он казался большим и величественным, а его обитатели изысканными и утонченными. И потом, я привязалась к леди Фейетт. Это она научила меня вышивать.

– Следует отдать ей должное, у вас настоящий талант. Джоанна сдержанно улыбнулась:

– Благодарю вас.

– Почему же вы не вышли замуж за сына барона? Его родители отвергли вас?

– Нет, они обожали меня. И Николас был совсем не против. Это я упиралась. Брачный контракт был составлен, когда мне исполнилось четырнадцать, но я, просто не могла согласиться. Я тянула почти год, пытаясь придумать, как мне уклониться от этого брака.

– Вы так сильно презирали Николаса?

– Отнюдь, он даже нравился мне. Думаю, я тоже нравилась ему – до определенной степени. Николас – один из тех мужчин, которые предпочитают… особ собственного пола.

– Понятно.

– Все в замке знали об этом. – Джоанна вздохнула. – Боюсь, я просто не могла смириться с подобным союзом. В то же время меня страшила мысль, что, если я откажусь, мне придется вернуться в Уэксфорд. Мой отец… пригрозил, что изобьет меня до смерти, если меня отошлют домой.

Грэм опустил кружку с вином, так и не поднеся ее к губам.

– Он выполнил бы эту угрозу?

– Возможно, учитывая его вспыльчивый характер. На меня давили со всех сторон, требуя согласия. Я пребывала в растерянности, не имея никого, к кому можно было бы обратиться за помощью или советом.

– А Хью?

– О, он подался в наемники, как только его посвятили в рыцари в восемнадцать лет. По времени это совпало с моим отъездом в Лондон. Хью спокойно уехал, зная, что я больше не нуждаюсь в его защите. Он мог сойти с ума, если бы остался в Уэксфорде.

– Итак, вам было пятнадцать, вы были одиноки и расстроены…

– Я была в ужасе, – поправила Джоанна. Грэм кивнул.

– И тогда вы встретили своего будущего мужа?

– Прюит явился в замок Монтфиш, чтобы предложить свои шелка леди Фейетт. Я… влюбилась с первого взгляда. Он казался таким взрослым и изысканным, одевался как джентльмен и потихоньку ухаживал за мной. – Она пожала плечами. – Мы поженились через две недели.

– Видимо, ваш отец принял это в штыки.

– Да, он приказал мне никогда не появляться в Уэксфорде. Мы не виделись шесть лет.

– Печально.

– Ничуть. Я буду счастлива, если никогда больше не увижу этого человека.

– О, кажется, мы вернулись к вопросу о счастье! – Грэм подался вперед, устремив на нее пристальный взгляд. – Вы собираетесь сказать мне, счастливы вы или нет?

Джоанна начала собирать грязные тарелки.

– Я собираюсь убрать со стола и вымыть посуду. А потом… займусь другими делами.

– Вышиванием?

Она кивнула, не глядя на него.

– Вы ослепнете, если будете заниматься подобными вещами по ночам.

– Я потеряю лавку, если не буду этого делать.

– Скоро вернется ваш муж с шелками для продажи, а пока у вас есть четыре шиллинга, чтобы продержаться до его возвращения. Незачем так усердствовать.

Джоанна встала и отнесла кувшин с вином в буфет, сколоченный из струганных досок.

– Бывают привычки, от которых трудно избавиться. Почувствовав, что кто-то тормошит его сломанную ногу, Грэм посмотрел вниз и обнаружил под столом Петрониллу, точившую когти о деревянную доску, служившую лубком. Получив тычок в бок, она уселась подальше от Грэма, наблюдая за ним с презрительным видом.

– Что за бессмысленные создания, – заметил Грэм. – Не сочтите за неуважение, мистрис, но я не понимаю людей, которые держат комнатных животных.

Вытащив из буфета поднос, Джоанна вернулась к столу и начала собирать на него грязную посуду.

– Вы случайно не боитесь их?

– Боюсь?!

– Некоторые люди боятся.

– Я не испытываю страха перед кошками. Просто я предпочел бы компанию добродушной собаки. Кошки – эгоистичные, расчетливые животные. И бесполезные, не считая ловли мышей.

– Манфрид не способен никого поймать, зато Петрокилла – настоящая охотница. К тому же она ест пауков. Вы не найдете ни одного, ползающего в тростнике, устилающем пол.

Грэм допил остатки вина и протянул ей пустую кружку.

– Что ж, по крайней мере, она выполняет свое предназначение. Но ее братец слишком пуглив и робок, чтобы приносить хоть какую-то пользу, насколько я могу судить. Для меня загадка, зачем вы держите его в доме.

– Меня он не боится. Его пугают мужчины. Думаю, какой-то мужчина жестоко обращался с ним, прежде чем он попал ко мне. Он счастлив, когда я одна дома, и любит сидеть у меня на коленях.

– Собаки тоже могут сидеть на коленях, но их можно дрессировать, чтобы они приносили различные предметы, охотились, сторожили…

– Манфрид существует не для того, чтобы служить мне, – отозвалась она несколько натянуто. – Он просто существует. И нравится мне таким, каков он есть – робкий и ласковый кот. Неужели он обязательно должен приносить какую-то пользу, чтобы жить здесь?

– Я считаю, что да.

– Полагаю, – сказала Джоанна прохладным тоном, направившись с подносом с грязной посудой к задней двери, – в этом вопросе мы с вами расходимся. – У коридора она остановилась и повернулась к нему. – Вам еще что-нибудь понадобится, сержант, прежде чем вы ляжете спать?

– Нет, мне ничего не нужно. – Грэм неуклюже поднялся и потянулся за костылем. – Спокойной ночи, мистрис.

– Спокойной ночи.

Грэма разбудил приглушенный стук захлопнувшейся задней двери. Он замер, лежа в темноте и прислушиваясь к осторожным шагам в коридоре. Кто-то вошел в дом, и кто бы это был, он явно старался производить как можно меньше шума.

Джоанна наверху, промелькнуло в него в голове, а он серьезно изувечен Сможет ли он защитить ее, если понадобится? С гулко бьющимся сердцем Грэм с помощью костыля поднялся на ноги, сжимая в руке нож, который отобрал у бандита, заманившего его в переулок на прошлой неделе. Это было его единственное оружие, не считая топора, который Джоанна держала в гостиной для самозащиты и которым угрожала ему в первый вечер.

Пока он медленно ковылял до кожаной занавески, его посетила еще одна мысль. Возможно, чужак, вторгшийся в дом, вовсе не чужак, а Прюит Чапмен, явившийся домой из последнего путешествия. Как он отреагирует, обнаружив у себя дома полуодетого калеку, угрожающего ему ножом посреди ночи?

Задавшись вопросом, который час, Грэм припомнил, что слышал вечерний звон колоколов, когда ложился спать. Поскольку это служило сигналом для закрытия городских ворот, Прюит не мог проникнуть в город в столь поздний час, следовательно, это не мог быть хозяин дома.

Стараясь не шуметь, Грэм кончиком ножа отодвинул кожаную занавеску и заглянул в гостиную, освещенную одинокой свечой. От того, что он увидел, у него перехватило дыхание.

Джоанна, стоя боком к нему, с переброшенной через плечо косой, стягивала с себя коричневое платье. Оно упало на устланный тростником пол, оставив ее в тонкой льняной сорочке без рукавов, едва прикрывавшей колени, и в черных чулках, обтягивавших стройные ноги.

Когда она нагнулась, чтобы поднять платье, сорочка сползла с ее плеча, обнажив на мгновение округлость груди.

Грэм стиснул зубы, чувствуя, как наливаются тяжестью чресла.

Она явно собиралась мыться. Снятая со стола столешница стояла в стороне, прислоненная к стене, а круглое основание было перевернуто, превратившись в нечто вроде бочки. Рядом стояли два ведра, над которыми поднимался пар. На скамье лежали белый шелковый халат Джоанны, полотенце, мыло, расческа из слоновой кости и небольшая склянка.

Бросив платье на другую скамью, Джоанна села и сняла комнатные туфли.

Грэм зачарованно наблюдал, понимая, что не должен подглядывать. Это неблагородно. Этому нет оправдания. Сейчас он задернет занавеску и вернется в постель.

Сейчас.

Приподняв подол сорочки, Джоанна сняла подвязки и отложила их в сторону, затем принялась скатывать чулки с коленей к щиколоткам. Тонкий материал шелковисто переливался в мерцающем сиянии свечей. Было что-то трогательное в том, что эта скромно одетая женщина носит шелковые чулки и халат, которые могла видеть только она сама – и, конечно, ее муж, когда удостаивал ее визитом.

«Закрой занавеску, жалкий ублюдок!» – приказал себе Грэм, однако не шелохнулся, глядя, как она снимает вначале один чулок, затем другой. Джоанна нагнулась, чтобы стянуть чулок со ступни, и в вырезе сорочки, соскользнувшей с плеч, показались атласные выпуклости ее груди. На мгновение ее ноги раздвинулись, открыв его взору таинственные тени на стыке бедер.

Грэм крепко зажмурился и стиснул зубы.

Когда он снова открыл глаза, Джоанна стояла, держа обеими руками одно из ведер. Ее руки дрожали от напряжения, когда она выливала горячую воду в бочонок. Судя по всплеску, там уже была вода – видимо, холодная вода из колодца, которую она смешала с водой, вскипяченной в кухне. Вылив в ванну второе ведро, она откупорила склянку и добавила в воду пару капель чего-то густого и маслянистого. Затем склонилась над ванной и помешала воду рукой. Другая рука, прижатая к груди, придерживала сорочку, норовившую соскользнуть с плеч.

Над водой поднялся душистый пар, и она закрыла глаза, улыбаясь Грэм тоже улыбнулся, вдыхая цветочный аромат.

Никогда в жизни он не видел ничего более обольстительного и чарующего, чем Джоанна Чапмен в это мгновение – с закрытыми глазами и мечтательной улыбкой на устах. Наконец она выпрямилась и, посерьезнев, задумчиво уставилась на воду, над которой поднимался пар. Она стояла не двигаясь так долго, что Грэм не мог не заинтересоваться, чем заняты ее мысли.

Медленно скользнув рукой к груди, она накрыла ладонью упругую округлость, прикрытую тонкой тканью сорочки, и рассеянно, будто зачарованная, погладила большим пальцем затвердевший сосок.

Грэм словно прирос к месту, ощущая гулкие удары сердца и бешеную пульсацию крови, прилившей к его чреслам.

Все с тем же мечтательным выражением Джоанна скользнула рукой вниз по плоскому животу, к расщелине между бедрами. Глаза ее медленно закрылись. Она не ласкала себя, просто стояла в жаркой тишине, погруженная в свои мысли.

Когда она открыла глаза, Грэм со смятением обнаружил, что в них блестят слезы. Внезапно выражение ее лица омрачилось, и она прошептала что-то похожее на «дура».

Решительно смахнув слезы, Джоанна проворно расплела косу и принялась расчесывать волнистые пряди цвета темного золота, пока они не повисли пышной массой, доходившей до подола ее сорочки. Бросив расческу на скамью, Джоанна стянула вниз сорочку, собравшуюся льняным облачком у ее ступней.

Теперь она была полностью обнажена, не считая шелковистого покрывала из волос, прикрывавшего ее почти до колен. Вздохнув, Грэм задернул занавеску, исполненный отвращения к себе. Всего лишь неделю назад он обещал Хью, что не станет компрометировать его сестру, и уже подглядывает за ней, когда она занимается своим туалетом.

Грэм всегда гордился своим чувством чести. Но воздержание, как справедливо заметил Хью, способно лишить мужчину его принципов. Как можно жить в одном доме с женщиной, подобной Джоанне, и не поддаться искушению?

Доковыляв до кровати, Грэм осторожно опустился на постель, опасаясь, что шорох соломы, которой был набит матрас, привлечет внимание к его персоне. Не дай Бог Джоанна догадается, что он подглядывал за ней через щелку в занавеске! Он растянулся на спине, морщась от боли в ребрах и ноге, протестовавших от подобной активности посреди ночи.

Из-за занавески доносились приглушенные звуки – журчание и плеск воды – и Грэм живо представил себе Джоанну в благоухающей воде, с мокрыми прядями, льнущими к ее обнаженному телу, словно золотистые змеи, и скользящую намыленными ладонями по своей груди, талии, животу…

– Клянусь распятием, – прошептал Грэм в темноте, чувствуя, как твердеют чресла, – я не выдержу два месяца такой пытки.

Он сделал глубокий вздох и закрыл глаза, приказав себе спать… но перед его глазами стояла Джоанна, трепещущая от наслаждения, которого не мог ей дать муж, находившийся в отъезде. При мысли о том, что женщина способна доставлять себе удовольствие таким способом, Грэм еще больше возбудился.

Но как ни волновали его подобные образы, Грэм не мог заставить себя облегчить собственные мучения, вызванные неудовлетворенным желанием. Отчасти из-за бесконечных проповедей святых отцов в обители Святой Троицы о греховности подобных занятий. Но в основном из-за того, что всю свою жизнь он спал в одном помещении с другими мужчинами. И если угрозы сгореть в адском пламени было недостаточно, чтобы научить мужчину обуздывать плотский голод, отсутствие уединения просто исключало такую возможность. Со временем Грэм обнаружил, что турниры и поединки – отличное средство для снятия сексуального напряжения, если, конечно, рядом нет услужливой женщины. Но сейчас о подобных занятиях не могло быть и речи.

Что там сказал Хью? Что он скорее поверит в добрые намерения Грэма, если тот будет периодически завязывать ленточку на решетке окна, вместо того чтобы бороться с похотью все то время, пока живет под крышей Джоанны.

Грэм попытался представить в этой роли Леоду, но, несмотря на ее бесстыдное кокетство, он не находил ее желанной. Возможно, потому, что у них сложились дружеские отношения. А может, потому, что у него было более чем достаточно «местных женщин», как выразилась Джоанна. Прачки и проститутки вполне удовлетворяли Грэма, когда ему требовалось немного постельных упражнений. Но сейчас он хотел больше… намного больше, чем могла дать ему подобная женщина.

Самое позднее к сентябрю он будет женат на леди Филиппе и обоснуется в Оксфорде. Тогда ему не придется лежать одному в постели, размышляя о том, как удовлетворить свою похоть.

Из-за кожаной занавески донесся мелодичный плеск воды, а затем какой-то звук, похожий на вздох.

– Спи, жалкий ублюдок, – пробормотал Грэм себе под нос. – И пусть тебе приснится турнир.

Но ему приснился не турнир, а обитель Святой Троицы Грэму снилось, будто он проснулся посреди ночи в спальне для мальчиков. Он знал, что это сон, и недоумевал, почему после стольких лет ему приснился монастырь. Наверное, потому, что он вернулся в Лондон.

– Сержант? – услышал он едва различимый шепот, доносившийся откуда-то издалека. Странно, но это был женский голос, а женщины не допускались в эту часть монастыря – ни днем, ни тем более ночью.

Сквозь узкие арочные окна лился лунный свет, пронизывая помещение призрачным серебристо-голубым сиянием.

Неожиданно он понял, что один в комнате, и запаниковал. Остальные постели – бесчисленные, аккуратно застеленные детские кровати – были пустыми. Все остальные мальчики исчезли. Куда они делись? И почему оставили его здесь?

Он сжался в комочек, обхватив колени руками и дрожа от холода. По какой-то неведомой причине его кровать была единственной, где не было одеяла.

Может, кто-нибудь забрал его одеяло? Но здесь никого нет и никогда не было. Он всегда спал здесь один. Он был одинок с самого начала – так долго, что не мог припомнить, с каких пор. Как он мог забыть об этом?

– Сержант?

На скамье, стоявшей посередине спальни, валялось что-то белое. Его ночная рубашка?

Грэм взглянул на себя – нет, ночная рубашка на нем. Он прищурился, пытаясь разглядеть загадочный предмет, и обнаружил, что это женская сорочка.

Почувствовав пульсацию в запретном месте, он крепко зажмурился и принялся спрягать латинские глаголы, как советовали святые отцы. Когда он открыл глаза, скамья исчезла. И кровати тоже, кроме его собственной. Спальня была полна воды, плескавшейся у стен, как озеро. Его кровать слегка покачивалась, и он понял, что она плывет.

Ощущение паники усилилось, когда он увидел, что каменных стен больше нет. Небо потемнело, луна скрылась за тучами. Вода, простиравшаяся во все стороны, казалась черной, как чернила. Кровать раскачивалась на ставших вдруг бурными волнах, и Грэм вцепился в соломенный матрас, чтобы не свалиться с нее.

Над бурлящей водой поднялся густой туман, и откуда-то издалека донеслось:

– Помогите мне, сержант.

– Вы тонете? – откликнулся он.

– Я несчастлива.

Он должен добраться до нее. Но как? В детстве Грэм научился плавать в лошадином пруду. С тех пор прошло немало лет, но ведь такие вещи не забываются.

Он стянул с себя рубашку, затем избавился от рейтуз, подштанников и даже повязки на ребрах, оставшись совершенно обнаженным, не считая чертовых лубков на сломанной ноге.

– Сержант? Пожалуйста, спасите меня.

В панике Грэм вцепился в полоски полотна, обвивавшие его ногу, и принялся их лихорадочно разматывать. Он разматывал и разматывал, но бесконечная лента продолжала тянуться, громоздясь на постели спутанным ворохом.

– Сержант… пожалуйста.

Грэм спрыгнул с постели, не обращая внимания на деревянные лубки, которые исчезли, как только он оказался в воде. Вопреки его ожиданиям она оказалась теплой, кто в ванной, и очень спокойной. На ее поверхности лежал туман, как огромное плотное облако. Дна не было, и он поплыл.

– Где вы? – крикнул он, ничего не видя в мглистой пелене.

– Здесь.

Впереди показалась тень, и Грэм поплыл по направлению к ней, преодолевая сопротивление воды, густой и вязкой, как масло.

– Это вы? – спросил он, приблизившись к фигуре, едва различимой в темноте и тумане.

– Да, – отозвалась она совсем рядом. – Я здесь, чтобы сделать вас счастливым.

Грэм смутно понял, что они поменялись ролями – это она явилась к нему, чтобы помочь и сделать счастливым. Она протянула к нему руки в призывном жесте, но ее лицо по-прежнему скрывалось в тумане.

– Ближе.

Он потянулся к ней, но его руки лишь скользнули по ее гладкой мокрой коже.

– Ближе. – Теперь он видел ее более отчетливо. Глаза ее были закрыты, губы слегка приоткрылись.

Сознавая, что поступает нехорошо – ведь она замужняя женщина, – Грэм склонил голову и обвил ее руками, но она выскользнула из его объятий, как видение. Лишь на секунду он почувствовал прикосновение ее напряженных сосков к своей груди и нежную ласку ее бедра, скользнувшего по его бедру.

Мгновенно возбудившись, он схватил ее за бедра и притянул к себе. Ее ноги раздвинулись, но в следующее мгновение она выскользнула из его пальцев и уплыла, скрывшись в тумане. Барахтаясь в вязкой воде, Грэм крикнул:

– Где вы? – И почувствовал прикосновение сзади. Стремительно развернувшись, он снова схватил ее, пытаясь удержать скользкое гибкое тело. Их ноги медленно двигались в воде, соприкасаясь, расходясь и снова соприкасаясь. С каждым прикосновением Грэм все отчаяннее желал ее, стремясь слиться с ней в одно целое и навсегда забыть об одиночестве.

– Пожалуйста, – взмолился он, дрожа от нетерпения. – Пожалуйста… – Но его руки хватали пустоту. Она словно растаяла в тумане.

– Джоанна. – Грэм сел на постели, тяжело дыша. – Иисусе! – Сломанные ребра отозвались болью на резкое движение, и он откинулся на подушки, подавив стон.

Чресла его болезненно пульсировали. Грэм протянул руку вниз и зашипел сквозь стиснутые зубы, когда его напряженное естество дернулось в ответ на осторожное прикосновение.

Выругавшись себе под нос, он принялся спрягать латинские глаголы, пока возбуждение не улеглось. Из гостиной не доносилось ни звука. Время было позднее – за полночь, – и Джоанна, очевидно, уже удалилась на покой.

Подхватив костыль, Грэм выбрался из постели и заглянул за кожаную занавеску. В гостиной было темно. Он пересек комнату и двинулся по коридору, который вел к задней двери. Здесь царила кромешная мгла, и ему пришлось двигаться на ощупь. Дубовая дверь, как и полагалось, была закрыта на засов. Грэм нащупал веревку, поднимавшую щеколду, и продел ее в отверстие, так чтобы кончик свисал наружу.

Вернувшись в кладовую, он пошарил в темноте, пока не нашел книгу, лежавшую на сундуке рядом с Кроватью. Вытащив тесемку, служившую закладкой, он открыл ставни на окне, выходившем в переулок, привязал тесемку к решетке и снова закрыл ставни.

Затем положил костыль на пол и лег в постель, приготовившись ждать.

Джоанну разбудил приглушенный скрежет внизу, будто кто-то открыл щеколду на задней двери. Затем раздался скрип петель и глухой стук захлопнувшейся двери.

Решив, что это Грэм вышел по нужде, она в очередной раз пожалела, что он не желает пользоваться ночным горшком. После той ночи, когда он упал, возвращаясь из уборной, Джоанна беспокоилась о его передвижениях, особенно в темноте. В уборной легко оступиться, и если он получит серьезное увечье, то пролежит снаружи всю ночь.

Она решила дождаться, пока он вернется назад, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Если через минуту-другую она не услышит, как он вошел в дом, придется спуститься вниз и посмотреть, что с ним.

– Сержант.

Неужели опять сон? Только не это. Грэм застонал, мотая головой. Первый сон был достаточно безумным.

– Сержант, это я. – Нежные руки прошлись по его лицу, груди и задержались между ногами. Грэм встрепенулся. – Проснись, сержант.

– Джоанна? – Он потянулся к ней в темноте и открыл глаза. Но еще до того, как его руки коснулись женщины, он понял – по густому сладковатому аромату, – что это не Джоанна. И вспомнил: Леода.

– Ты хотел бы звать меня Джоанной? – Она сидела на краешке его постели, беззастенчиво лаская его через подштанники.

– Нет. – Какой смысл притворяться? Эта женщина не Джоанна Нужно выбросить ее из головы. Она принадлежит Прюиту, а ему предназначена Филиппа.

Грэм накрыл ладонью руку Леоды, обхватившую его напрягшееся естество, поощряя ее к дальнейшим ласкам.

– Вот это я называю полной боевой готовностью, – одобрительно заметила она. – Вы что, всю ночь думали о своей хозяйке?

– Не надо напоминать о ней.

– Как пожелаете. Тогда, может, займемся?

– Нет – Приподнявшись на локте, Грэм потянулся за своим кошельком.

– Бедняжка, – проворковала она. – Если вы беспокоитесь о своей ноге, я могу расположиться сверху и позабочусь, чтобы вам не было больно.

– Дело не в этом. – Вряд ли ему удастся выйти из нее в нужный момент, если она будет сверху. Леода еще достаточно молода, чтобы иметь детей, а он дал себе слово много лет назад – когда узнал об обстоятельствах своего рождения, – что не будет производить на свет незаконных отпрысков, насколько это в его силах.

Грэм вытащил из кошелька три пенни и вложил их в ее ладонь.

Последовала пауза, пока Леода пересчитывала монеты и убирала их в собственный кошелек.

– Три пенса. Стало быть, вам нужно что-то особенное.

– Возьмите в рот, – попросил он.

– С превеликим удовольствием, сержант. – Леода склонилась над ним и потянулась к его подштанникам.

Кто-то ахнул.

Взглянув в сторону кожаной занавески, Грэм увидел Джоанну со свечой в руке. На ее щеках рдел румянец, а взгляд был устремлен на Леоду, которая застыла на месте, застигнутая за развязыванием его подштанников.

Грэм подскочил на кровати, морщась от боли, пронзившей ребра.

– Мистрис…

Занавеска закрылась. Он услышал быстрые шаги и скрип ступенек, пока она взбегала вверх по лестнице, и цветисто выругался.

Глава 9

На следующее утро Джоанна оделась с особой тщательностью: в нижнее платье из белоснежного льна с изящной вышивкой вдоль горловины и манжет и свою лучшую тунику из переливчатого шелка медового цвета – свадебный подарок Прюита, – которую она надевала лишь однажды. По бокам туника стягивалась золотым шнуром, и Джоанна потратила уйму времени, чтобы шнуровка выглядела ровно, а туника облегала фигуру. Длинные рукава стесняли движения, и она обмотала их вокруг запястий, чтобы не мешали.

Взглянув в мутноватое зеркальце, прибитое над умывальником, она вздрогнула, увидев вместо собственного отражения Грэма Фокса, лежащего на кровати в кладовой, и Леоду, развязывающую его подштанники. От одной мысли о том, что он ищет облегчения у этой потаскушки, ее внутренности завязывались узлом. Сознавая, что чувство, точившее ее изнутри, – не что иное, как ревность, Джоанна досадовала, что еще способна питать романтические чувства к мужчине.

«Не думай об этом», – приказала она себе, сунув ноги в туфли из кожи козленка, выкрашенной в золотистый цвет. Джоанна собиралась на ярмарку и, предвкушая день развлечений и отдыха – что нечасто случалось в ее жизни, – не имела ни малейшего желания портить его, размышляя о ночных событиях. Вечер наступит достаточно быстро, чтобы разобраться с Грэмом Фоксом.

Она примерила широкий, украшенный самоцветами пояс, который был на ней в день свадьбы, но отвергла его как не подходящий для респектабельной вдовы. Туника, хоть и нарядная, имела коричневатый и, следовательно, вполне приемлемый оттенок, золотые туфельки едва виднелись из-под длинной юбки, но пояс был слишком роскошным. И, как припомнила Джоанна, ужасно неудобным. Она обвила бедра узким плетеным кушаком и подвесила к нему на цепочке вышитый кошелек. Может, она не тянет на принцессу, но и на торговку не похожа.

Так, а теперь волосы… Хью сказал, что это ее главное достояние. Конечно, почтенные вдовы не расхаживают по улице с непокрытыми головами, но всегда можно найти разумный компромисс.

Джоанна расчесывала волосы, пока они не начали потрескивать, разделила их на две равные части и туго переплела золотыми лентами. Затем набросила на голову тончайшую вуаль, закрепив ее двумя незаметными шпильками, так чтобы она ниспадала изящными складками на плечи.

Плащ, который подходил к этому наряду, давным-давно побила моль, а тот, что она носила теперь, оставлял желать лучшего. Поразмыслив, Джоанна решила обойтись без плаща, тем более что погода стояла теплая.

Посмотрев в зеркало, она пришла к выводу, что чего-то не хватает.

– Серьги! – Джоанна достала свои последние серьги – остальные пришлось продать – и вдела их в уши. – Ладно, сойдет, – сообщила она своему отражению.

Она спустилась вниз, уверенная, что Хью уже прибыл, чтобы сопровождать ее в Смитфилд, но его не было. Занавеска, закрывавшая вход в кладовую, была задернута. Грэм, по всей видимости, еще спал. Неудивительно, учитывая его ночные похождения! Пожалуй, она еще успеет перебежать через дорогу, чтобы поговорить с Олив перед отъездом на ярмарку.

Бедняжка выбрала Джоанну своим доверенным лицом примерно год назад, когда ее мать начала погружаться в себя Тяжело было сознавать, что Элсуит, к которой Джоанна всегда относилась с искренней симпатией, теряет рассудок.

Что касалось Олив, то Джоанна была только рада выслушать девушку, когда та нуждалась в ее участии. Она слишком хорошо помнила, каково это – терпеть удары судьбы, не имея никого, с кем можно было бы поделиться своими страхами или посоветоваться.

Джоанна постучала в дверь аптеки.

– Мы еще не открывались, – донесся изнутри девичий голос.

– Олив, это я, – отозвалась Джоанна, стараясь не кричать, чтобы не беспокоить Элсуит. – Джоанна Чапмен.

Дверь приоткрылась, и показалась Олив. Ее хорошенькое личико обрамляли ярко-рыжие локоны, как всегда, распущенные и непокрытые.

– Мистрис Джоанна! Что привело вас к нам?

– Я хотела поговорить с тобой. Можно войти?

– Конечно. – Девушка распахнула дверь и посторонилось. – О, мистрис, вы замечательно выглядите!

– Спасибо. – Джоанна обвела взглядом лавку, похожую на ее собственную расположением и размерами, но с рядами полок вдоль стен, заставленных всевозможными склянками, баночками и горшочками. С потолка свисали связки чеснока, корешки растений и пучки сушеных трав, наполняя помещение пряными ароматами. Посередине комнаты высился выложенный кафелем очаг, остывший в данный момент, с полудюжиной чайников, подвешенных на крюках. Рабочий стол, располагавшийся у окна, был заставлен ступками с пестиками, весами и пузырьками из синего стекла.

– Что-нибудь случилось? – спросила Олив. Обычно она искала общества Джоанны, а не наоборот.

– Собственно, именно это я и собиралась узнать, – сказала Джоанна, взяв со стола пузырек и вертя его в руке. В лучах солнца, проникавших сквозь щели в ставнях, синее стекло сверкало, как драгоценный камень. – Вчера днем, – продолжила она, понизив голос, – ты разговаривала с мужчиной в переулке и, как я поняла, расстроилась.

– Олив! – Кожаная занавеска, закрывавшая вход в заднюю часть дома, раздвинулась, явив их взорам Элсуит, облаченную в мятую ночную рубашку. Ее темные глаза, устремленные на Дочь, сердито сверкали. С тех пор как Джоанна видела ее в последний раз вблизи, примерно семь месяцев назад, она располнела. Одутловатое лицо пожелтело, волосы – такие же рыжие, как у дочери, но с сильной проседью – падали на плечи неряшливыми космами.

– Мама, – заломила руки Олив, – ты проснулась.

– Да, а лавка еще не открыта. – Элсуит перевела взгляд на Джоанну, подозрительно косясь на ее роскошный наряд.

Джоанна наклонила голову, приветствуя пожилую женщину:

– Доброе утро, мистрис Элсуит.

Та ткнула пальцем в пузырек, который держала Джоанна. У нее были обломанные ногти с черной каймой от забившейся под них грязи.

– Это наше.

Джоанна вернула пузырек на место.

– Да, мистрис, я знаю.

Элсуит пронзила дочь полубезумным взглядом.

– Почему лавка еще не открыта?

– Еще рано, мама.

– Открой лавку.

– Но мы никогда не открываемся в это…

– Открой сейчас же, ленивая девчонка, или я тебя выпорю.

Олив вздохнула.

– Хорошо, мама, – Она бросила печальный взгляд на Джоанну.

– Давай я помогу тебе поднять ставни, – предложила Джоанна, выходя наружу.

– Спасибо, мистрис. – Олив отодвинула засов, закрывавший ставни изнутри, и присоединилась к Джоанне на улице. К тому времени, когда они установили навес и прилавок, Элсуит снова скрылась в глубине дома.

Джоанна взяла Олив за руки.

– Зайди ко мне, когда представится возможность, – тихо сказала она, опасаясь, что Элсуит подслушивает за занавеской.

Олив порывисто сжала ее руки, устремив на нее благодарный взгляд.

– Спасибо, мистрис, я обязательно приду.

– Есть кто-нибудь дома? – раздался голос Хью из-за задернутой занавески.

– Я, – отозвался Грэм, натягивая рейтузы.

Хью отодвинул занавеску и вошел в кладовую. В серой тунике, отделанной черным шнуром, он еще меньше, чем обычно, походил на наемника, сделавшего войну своим ремеслом. Правда, он пристегнул к поясу меч, но так поступали большинство мужчин его ранга независимо от того, собирались они использовать оружие или нет. Только причудливая золотая серьга указывала на то, что он не совсем обычный представитель благородного сословия.

– Где Джоанна?

– Понятия не имею. Я еще не видел ее сегодня. – Можно не сомневаться, что она избегает его. – А что, ее нет?

– Нет.

– Должно быть, вышла ненадолго. Она предупредила меня, что собирается на ярмарку. Не могли бы вы подать мне рубашку?

Хью сдернул с крючка рубаху, бросил ее Грэму и потер лоб.

– Интересно, где она держит вино? – поинтересовался он. Грэм натянул рубаху через голову, вдыхая свежий запах выстиранного белья.

– Страдаете от похмелья?

– Угу, надрался вчера до чертиков в «Белой лошади», а теперь маюсь. Голова раскалывается, и в кошельке пусто. Думаю, капелька спиртного вернет меня к жизни, если вы знаете, где Джоанна его держит.

– В буфете в гостиной.

Хью вышел и через минуту вернулся с кувшином и двумя кружками.

– Мне не надо, – сказал Грэм, предпочитая оставаться в здравом уме, пока ему не представится возможность извиниться перед Джоанной за ночные события. – Я еще не завтракал. Не хотелось бы начинать день с выпивки.

– Почему, к дьяволу, нет? – Хью налил себе кружку вина и потом выпил.

– Ну как она? – спросил он у Грэма.

– Кто?

– Леода. Она ведь была здесь ночью не так пи?

Грэм опешил. Как он узнал?

– Вы что, уже разговаривали с ней сегодня утром.

Хью рассмеялся, снова налив вина в опустевшую кружку.

– Я редко разговариваю со шлюхами по утрам, если только не провел с одной из них всю ночь. Тем более что по утрам они обычно ложатся спать.

– Тогда откуда…

Хью кивнул в сторону окна, и Грэм выругался про себя, увидев, что тесемка все еще привязана к решетке. Как его угораздило забыть о ней! Он проковылял к окну, опираясь на костыль, и подергал за узел, пытаясь развязать его.

– Я рад, что вы все-таки вняли моему совету, – проговорил Хью у него за спиной. – Вам следует привязывать эту тесемку хотя бы раз в неделю, чтобы удовлетворять свои телесные потребности.

Грэм промычал в ответ что-то нечленораздельное. Он стыдился того, что обратился к Леоде. Это было не только недостойно, но и глупо. Не успела она уйти, как его мысли устремились к женщине, спавшей наверху. Каково бы это было, если бы Джоанна ласкала его, как это делала Леода, если бы ее жаркие губы прижимались к его губам, а тело выгибалось под ним, утоляя его ненасытный голод. Не прошло и нескольких минут, как он снова бормотал латинские глаголы, проклиная свои неуправляемые инстинкты.

– Ну так как она? – повторил Хью. – Не первой молодости, конечно, зато опыта хоть отбавляй.

– Не знаю, – отозвался Грэм через плечо, безуспешно дергая за непокорный узел.

– Разве вы не пользовались ею?

– Нет.

– Тогда чем вы здесь занимались?

– Ваша сестра спустилась вниз и застала нас за…

– Вот черт! – На лице Хью отразилась смесь ужаса и веселья – Вряд ли она пришла в восторг от увиденного.

– Я на это и не рассчитывал.

– Она заставила Леоду уйти?

– Я сам ее отослал.

– Ничего не получив взамен? – недоверчиво спросил Хью.

– Вообще-то я хотел, чтобы она обслужила меня на Французский манер.

Хью похотливо улыбнулся:

– Меня она обслуживала. Жаль, что у вас не было возможности оценить ее талант. Она способна… – Он осекся и смущенно кашлянул. – Доброе утро, сестренка.

Стремительно обернувшись, Грэм увидел Джоанну, которая стояла в дверях, держа в руках поднос с половиной ржаной булки, ломтем желтого сыра, двумя кувшинами и кружкой. Ее взгляд был устремлен на Грэма, на щеках рдели красные пятна.

Грэм закрыл глаза и запустил пятерню в волосы.

Он услышал шелест шелка и, открыв глаза, обнаружил, что Джоанна ставит поднос на сундук рядом с его постелью. Сегодня, одетая в переливающуюся тунику того же золотисто-медового цвета, что и ее волосы, она просто ослепляла своей красотой.

– Это еда для вас, сержант, на то время, пока меня не будет, – с достоинством сказала она.

Хью, будь он проклят, беззвучно хмыкнул, словно оказался свидетелем какой-то фантастической шутки.

Грэм проглотил ком в горле, понимая, что нужно что-то сказать, и не зная, как начать.

– Мистрис…

– Нам пора, Хью. – Джоанна круто повернулась и вышла из кладовой, оставив витать в воздухе возбуждающий аромат полевых цветов и весенней травы.

– Я никогда не видел здесь столько народа, – заметил Хью, ведя Джоанну под руку через гомонящую толпу, которая собралась в Смитфилде, чтобы посетить ярмарку.

– Я тоже. Наверное, это из-за погоды.

На заросшем травой поле были представлены все сословия, населявшие Лондон: благородная публика, торговцы, простой люд и стайки мальчишек из монастырских приютов. К английской речи примешивалась иностранная: латынь, французский и Другие, более экзотические языки. Это был настоящий Вавилон. На одной стороне огромного поля располагались торговые ряды под разноцветными полосатыми тентами. Другая сторона была отведена под скачки, и желающие могли делать ставки. Примерно посередине находился пруд, вокруг которого были сооружена загоны для лошадей, выставленных на продажу.

Хью проводил Джоанну к огороженному участку, отведенному под сельскохозяйственные орудия и всевозможную живность. Здесь были породистые буйволы, кобылы с жеребятами, рогатый скот, свиньи, ягнята, гуси и даже павлин. Щурясь на яркое солнце. Хью огляделся по сторонам.

– Я подумал, что Роберт должен быть здесь. Он интересуется сельским хозяйством.

Джоанна резко остановилась.

– Ты хочешь сказать, что не договорился с ним о времени и месте встречи?

– Я не мастер планировать, Джоанна, уж ты-то знаешь. – Он одарил ее мальчишеской улыбкой, прежде чем продолжить: – Смотри под ноги.

Обмотав длинные рукава вокруг запястий, она последовала за ним мимо выставки серпов, кос, тачек и топоров.

– Ты только взгляни на меня. – Джоанна приподняла подол своей шелковой туники, уже успевший запачкаться. – Я потратила столько усилий, чтобы выглядеть привлекательно. Даже закрыла свою лавку в пятницу, и что же? Все напрасно.

Хью вздохнул.

– Ты как колючка все утро, Джоанна. Этот как-то связано с Леодой?

Джоанна молчала, устремив взгляд на аккуратные каменные дома, высившиеся на окраине Смитфилда. Там размешалась больница церкви Святого Варфоломея, где Грэму Фоксу пришлось бы залечивать свои раны, если бы она отказалась от его четырех шиллингов. Жаль, что она этого не сделала.

Хью откашлялся.

– Вообще-то они ничего не…

– Знаю. – Она слышала, как Леода вышла через заднюю дверь вскоре после того, как она поднялась наверх. – Но это не означает, что я это одобряю.

– Ты должна понять, – сказал Хью, – Грэм здоровый молодой человек с определенными потребностями и желаниями…

– Это я отлично понимаю, – огрызнулась Джоанна, – но я не понимаю, как у него хватило наглости привести эту женщину в мой дом. Что на него нашло?

– Ну…

– Это говорит о полном отсутствии уважения, если тебя интересует мое мнение.

Хью потер подбородок, что он всегда делал, когда испытывал неловкость.

– Ну, я бы не сказал…

– Признавайся, это была твоя идея?

У Хью вырвался нервный смешок. Кончики его ушей покраснели.

– Не пытайся отрицать, Хью.

– Да, – неохотно признал он, – но только потому… – Он покачал головой. – Два месяца – чертовски долгий срок для мужчины, чтобы обходиться без… облегчения.

– Если он такой раб своих… порочных инстинктов, ему не следовало поселяться в доме респектабельной вдовы. Я не потерплю, чтобы он водил в мой дом распутных женщин! – Джоанна повернулась и зашагала прочь.

Хью догнал ее.

– Ты хочешь, чтобы он уехал?

Джоанна опустила взгляд и, обнаружив пятно навоза на своей золотой туфельке, потерла ее о траву. Пожалуй, ей следует выставить Грэма из дома, несмотря на деньги, которые она потеряет. Дом, конечно, опустеет, но она привыкла к одиночеству. Бывают вещи и похуже.

В задумчивости она остановилась у прилавка, уставленного ивовыми корзинами, горшочками с медом и кругами молодого сыра, завернутыми в капустные листья. Полусонная девица, сидевшая за прилавком, вяло размахивала веткой, отгоняя мух от своего товара.

– Джоанна? – не отставал Хью. – Ты собираешься его…

– Не знаю, – мрачно отозвалась она. – Возможно. Вздохнув, Хью взял ее под руку и повел к центру ярмарки, где торговали лошадьми. Они двинулись в обход торжища, наблюдая за покупателями, которые придирчиво рассматривали животных, обминая им животы и оттягивая губы. Терпкий запах лошадей забивал аппетитный аромат колбасы, жарившейся на открытом воздухе неподалеку. Один из мужчин, приценивавшихся к лошадям, обернулся и с нескрываемым интересом прошелся взглядом по элегантному наряду Джоанны.

– Господи, Рольф Лефевр, – пробормотала она и отвернулась.

– Кто это? – поинтересовался Хью.

– Мужчина, которому я однажды чуть не отрезала нос.

– Ты имеешь в виду того хлыща в красно-фиолетовом костюме? У него такая наглая рожа, что я сожалею, что ты не довела дело до конца.

– Временами я тоже об этом сожалею. Конечно, меня бы повесили, но я хотя бы насладилась местью.

– Местью? За что? – Хью пронзил Лефевра угрожающим взглядом, напомнив Джоанне, что ее добродушный брат обладает сердцем и душой воина.

– Это из-за него я не могу теперь торговать шелком.

– Я думал, это из-за того, что ты не состоишь в гильдии Торговцев.

– Главой которой является Рольф Лефевр. После смерти Прюита я нашла способ приобретать шелк, не путешествуя за границу – через торговых агентов, – и отправилась в контору Лефевра, чтобы подать прошение о вступлении в гильдию. Он заверил меня, что решение полностью зависит от него, и, казалось, отнесся к моей просьбе с пониманием. Правда, мне не понравилось, как он смотрел на меня – как Петронилла, когда она играет с мышкой. Во время разговора он все время придвигался ближе и нашел повод пару раз коснуться меня…

Из горла Хью вырвалось негромкое рычание.

– Он сказал, что женщины могут преуспеть в торговле, если поймут, что это просто обмен одной вещи на другую и что в бизнесе нет места благотворительности. Если, например, одна сторона предоставляет другой какую-либо привилегию, она, естественно, ждет ответного шага.

– Естественно, – скрипнул зубами Хью.

– Он был не настолько откровенен, чтобы называть вещи своими именами, но я поняла, куда он клонит. Лефевр крутился вокруг меня еще при жизни Прюита. Короче, он сделал комплимент моей красоте, сказал, что давно восхищается мною, и попросил меня снять с головы накидку, чтобы он смог увидеть какого цвета у меня волосы.

Хью выругался себе под нос.

– И ты сняла?

– Конечно, нет, но, похоже, это только раззадорило его. Он прижал меня к стене, словно девицу, прогуливающуюся перед лондонским борделем.

– Ты позвала на помощь?

– Это случилось в обеденное время. В торговом зале никого не было. Но мне удалось выбраться оттуда, прежде чем он успел что-либо сделать.

– Как?

– Он положил руку мне на грудь, а я приставила кинжал к его носу.

– Отлично. – Хью одобрительно усмехнулся. – Такой напыщенный павлин скорее согласится лишиться своих причиндалов, чем носа.

– Я беспрепятственно покинула зал, но он позаботился о том, чтобы меня не приняли в гильдию.

– Неудивительно. Смотри – вот лошадь, которую продает Грэм. – Хью указал на пегую кобылку, стоявшую в одном загоне вместе с такими же кроткими животными, предназначенными для женщин и детей.

– Почему, скажи на милость, он ездил на такой лошади?

– Не он. У него был великолепный гнедой жеребец.

– Зачем ему две лошади? – спросила Джоанна. – Причем одна из них дамская?

– Сомневаюсь, что мы когда-нибудь узнаем об этом, особенно если ты отправишь его в церковь Святого Варфоломея. – Извинившись, Хью отошел, чтобы полюбоваться боевыми конями – могучими животными, которых специально разводили и тренировали, чтобы они не боялись шума битвы и града стрел.

Присев на ближайший пень, Джоанна сняла туфли. Весенняя трава приятно холодила уставшие ступни. Подперев подбородок рукой, она смотрела на гнедую кобылу, которая пила воду из пруда.

«Я сбрасывал одежду и нырял в воду, – вспомнились ей слова Грэма. – Это было божественно».

Закрыв глаза, Джоанна попыталась представить его в детстве, плавающего в этом пруду ночью. Но вместо этого перед ее глазами возник нынешний Грэм, лежащий на кровати в кладовой, и Леода, склонившаяся над ним.

– Совсем как Прюит, – прошептала она, открыв глаза Молодая женщина, проходившая мимо с корзиной лепешек бросила на нее любопытный взгляд. Джоанна снова закрыла глаза.

На этот раз она увидела не Грэма в компании черноволосой шлюхи, а своего мужа. Она не могла поручиться, что он спал с Леодой, но со всеми остальными без сомнения.

В сотый раз Джоанна задалась вопросом, как она могла поддаться расчетливым ухаживаниям Прюита Чапмена. Конечно, она была молода и боялась, что ее отошлют из Монтфиша за отказ выйти замуж за Николаса. Отец грозился убить ее, и Джоанна, знавшая о его жестокости не понаслышке, верила, что он способен на это.

Прюит встретился на ее жизненном пути в тот момент, когда она отчаянно нуждалась в спасителе. Если бы у нее хватило ума понять, как ловко он воспользовался ситуацией! Когда он пробрался в ее крохотную спальню всего лишь через две недели после их знакомства, умоляя ее бежать с ним и стать его женой, она пришла в восторг. Подумать только! Она будет принадлежать темноволосому красавцу, Прюиту Чапмену, с его манящими глазами и пылкими речами – и навсегда избавится от тирании отца. В своем ликовании Джоанна ни разу не задумалась о том, каким будет ее брак с этим человеком.

Если бы только Хью был в Лондоне во время ухаживания Прюита! Он бы сразу разглядел корыстные мотивы ее тайного поклонника. Но Хью воевал в Ирландии. К тому времени, когда он вернулся домой тем летом, Джоанна уже вышла замуж за Прюита и жила в убогой квартирке в разваливающемся доме – одна, поскольку ее муж отбыл на Сицилию через несколько дней после свадьбы.

Хью пришел в ярость, обнаружив, что его сестра с ее благородным воспитанием вышла замуж за торговца и, покинутая всеми, живет в трущобе. Он интуитивно понимал, что представляет собой Прюит и зачем он женился на ней. Несмотря на нарядную одежду и изысканные манеры, он был никем и ухватился за шанс связать себя с леди Джоанной из Уэксфорда лишь для того, чтобы обнаружить после свадьбы, что ее отец придушил бы их обоих, попадись они ему в руки. Хью попытался договориться об аннулировании брака, но с точки зрения церкви все было законно.

Джоанна, все еще воображавшая себя влюбленной в мужа и не желавшая верить, что он женился на ней только для того, чтобы продвинуться по общественной лестнице, отвергла предложение брата выследить Прюита и выпотрошить его на месте. Хью снова собирался за границу, но прежде чем уехать, он купил ей дом на Вуд-стрит, чтобы у нее было приличное место, где она могла бы жить, и лавка, чтобы обеспечить ее существование. Джоанне нелегко было принять этот дар, но она не могла оставаться в убогом и опасном районе, где поселил ее Прюит. Однако она поклялась себе, что никогда больше ничего не возьмет у брага.

Как дурочка, она продолжала идеализировать своего никчемного мужа даже после его возвращения из Сицилии. Правда, Прюит отдалился от нее, вечно недовольный и раздражительный, но Джоанна объясняла его плохое настроение стыдом из-за его неспособности содержать семью. В самом деле, какой мужчина захочет жить в доме, купленном его шурином?

Однажды, незадолго до того, как Прюит снова отправился за границу, Джоанна пришла домой с рынка, полагая, что в доме никого нет, и услышала стоны мужа, доносившиеся сверху. Испугавшись, что он заболел, она бросила купленного каплуна на стол и с тревожно бьющимся сердцем взлетела вверх по лестнице.

Глава 10

Даже сейчас, спустя пять лет, Джоанна не могла спокойно вспоминать о том, как она застала своего мужа с женой торговца Домашней птицей.

Холфрида стояла на четвереньках в их большой кровати, голая, не считая полосатых чулок. Джоанна всегда находила ее Полноватой, но без одежды она казалась огромной, белой, жирной и непристойной, ее обвислые груди раскачивались в такт с движениями Прюита, вонзавшегося в нее сзади. Он стоял на коленях, без туники, со спущенными до колен шелковыми рейтузами, обхватив руками толстые ягодицы Холфриды.

Прюит, должно быть, почувствовал присутствие жены, поднял взгляд и увидел ее. Глаза его слегка расширились, но он даже не замедлил движение.

– Иисусе, Джоанна, – пропыхтел он, – ты что, так и собираешься стоять и смотреть?

Холфрида резко вскинула голову и взвизгнула при виде Джоанны. Но когда Прюит начал смеяться, не прекращая своего занятия, она тоже захихикала, сотрясаясь всей своей белой тушей.

Сбежав с лестницы, Джоанна выскочила на улицу и быстро зашагала к Ньюгейт-стрит, слепо обходя прохожих, лошадей и скот, бродивший по улице, затем направилась на восток к Олдгейт-стрит. Улица поднималась вверх по склону холма, и Джоанна запыхалась. Добравшись до вершины, она повернула на Грейсчерч-стрит и прошла по ней весь путь до Темзы.

В полдень на пристани кипела бурная деятельность. Сыпля проклятиями, матросы втаскивали упиравшихся лошадей на деревянные сходни, ведущие на палубы кораблей. Голоса торговок рыбой, предлагавших свой товар, сливались с криками чаек, реявших над водой.

Джоанна направилась к Лондонскому мосту, полагая, что над водой будет меньше шума и суеты. Так и оказалось. Пройдя полпути по обветшавшему деревянному настилу, она облокотилась о перила, дрожа от прохладного ветра с реки.

У причалов и на широком пространстве реки стояли на якоре сотни разнообразных судов и суденышек. Вдали, на стыке южной и восточной городских стен, возвышалась белая башня. В прошлом году лорд Гилберт и леди Фейетт привезли ее туда, чтобы представить Элеоноре Аквитанской как свою будущую невестку. Джоанна подарила Элеоноре вышитый кошелек, покраснев от гордости, когда королева похвалила ее работу. Вряд ли ей еще когда-нибудь доведется побывать в Тауэре.

Хью был прав с самого начала. Прюит никогда не любил ее. Он женился на ней только потому, что она была дочерью лорда Уильяма из Уэксфорда.

Глядя на воду, плескавшуюся у опор моста, она гадала, насколько глубока река здесь, посередине. Утонет ли она, если упадет в воду? Ведь она не умеет плавать. Джоанна представила себе, как помощник шерифа сообщает Прюиту, что его жена в отчаянии бросилась с Лондонского моста. Прюит закроет лицо руками. Помощник шерифа произнесет слова соболезнования, которые полагались в подобных случаях, и удалится.

А Прюит, оставшись один, уберет ладони от лица. И улыбнется.

Колокола на церкви Святого Магнуса Мученика, расположенной у Лондонского моста, прозвонили вечерню. Джоанна медленно зашагала назад, к небольшой церквушке, притянутая ощущением мира и безопасности, исходившим от толстых каменных стен.

В пустынной часовне было сумрачно и тихо. Джоанна преклонила колени на соломе, насыпанной у алтаря, и перекрестилась, моля Господа, чтобы он ниспослал ей силу и направил по верному пути.

«По какому пути? – вообразила она себе голос Бога. – Чего ты хочешь?»

Освободиться от Прюита. Она хотела этого всем сердцем, конечно, аннулировать брак невозможно, но они могли бы жить раздельно – хотя при мысли о том, что ей придется покинуть их дом, ей становилось плохо. В сущности, это ее дом. Хью оставил документы на ее имя. Однако она не может продать дом без ведома мужа, а Прюит способен воспользоваться ситуацией, чтобы прибрать его себе. Ужасно, если он завладеет ее домом, не говоря уже о том, что ей некуда идти. Даже если она забудет о гордости и решится отдаться на милость отца, он никогда не примет ее назад. Как и лорд Гилберт.

Можно попытаться выставить Прюита из дома, но закон на его стороне. Никто не заставит его уйти, если он сам не захочет. Он будет жить под одной крышей с ней, заставляя делить с ним постель, даже бить ее, если пожелает, и никто не шевельнет и пальцем, чтобы помешать этому. Впрочем, даже если ей удастся уговорить его уйти, она останется без средств к существованию. Доход от торговли щелком, который привозил Прюит, был весьма скромным, но это лучше, чем ничего. Можно ли сделать жизнь терпимой, если они продолжат под одной крышей? Наверное. В конце концов, Прюит проводит большую часть времени за границей. Однако терпеть его приезды домой будет невыносимо.

Истина была в том, что так проживали свою жизнь большинство замужних женщин. Неудивительно, что, овдовев, они так радовались. Если бы мужчины знали, насколько привлекательной находят многие жены перспективу вдовства, они бы призадумались.

Мысль, пришедшая ей в голову, заставила Джоанну улыбнуться. Глядя на распятие над алтарем, она прошептала короткую молитву, поблагодарив Бога за ниспосланное указание, и покинула церковь. На улице уже стемнело. Она зашла в лавку торговца ножевыми изделиями и потратила все имевшиеся в кошельке деньги на кинжал в узорных ножнах, который и повесила на пояс.

Вернувшись домой, она обнаружила Прюита в гостиной. Он сидел за столом спиной к ней, с кувшином вина, стоявшим перед ним.

– Время ужина прошло, – бросил он через плечо. – Где ты болталась?

Джоанна сжала пальцы в кулаки, пряча их в складках юбки.

– Она ушла?

– Да. – Он перебросил ноги через скамью и повернулся к ней лицом. В его выразительных темно-карих глазах, очаровывавших ее когда-то, сверкала злобная насмешка. – Но прежде чем она ушла, я нагулял неплохой аппетит. – Кивнув в сторону каплуна, лежавшего на столе, он добавил: – Приготовь его, и поскорей.

Вначале Прюит чуть ли не боготворил ее, затем обожание сменилось апатией. Но откровенное хамство и враждебность были чем-то новеньким, и Джоанна внутренне сжалась от дурного предчувствия.

Облизнув пересохшие губы, она сказала.

– Ты обещал хранить верность, когда дела мне предложение.

Прюит улыбнулся, словно видел перед собой слабоумное дитя, и сделал глоток вина.

– Я склонен болтать всякую сентиментальную чушь в приступе страсти.

– Ты никогда не испытывал страсть ко мне.

– Мужчины в отличие от женщин не подвержены романическим причудам. Мы руководствуемся куда более… низменными побуждениями. Не будь ты так молода, избалованна и глупа, то давно поняла бы это.

Никогда еще Джоанна не осознавала так остро шестнадцатилетнюю разницу в их возрасте. Если он считает ее глупым ребенком, то только потому, что она вела себя соответствующим образом до сих пор. Она заставила себя шагнуть вперед и встала перед ним, вскинув подбородок.

– Единственная причина, по которой ты женился на мне, – это твое честолюбие и холодный расчет. Я не настолько глупа, чтобы не догадаться об этом.

Прюит потянулся к кувшину, стоявшему у него спиной, и долил вина в свою кружку.

– Мы будем ужинать или нет? Джоанна судорожно втянула в грудь воздух.

– Я больше не буду готовить для тебя ужин, Прюит. А также завтрак и обед.

Его глаза расширились.

– Будешь как миленькая.

– И ты больше не будешь спать со мной в спальне, – добавила она, стараясь говорить спокойно. – Отныне ты будешь спать в кладовой.

– В кладовой? – Он хрипло рассмеялся. – Ах ты, наглая сучка! Да как ты смеешь выгонять меня из моей собственной спальни?

– Это моя спальня, – возразила она, злясь на себя за напряженные нотки в голосе. – Этот дом принадлежит мне.

– Ты моя жена, – процедил он сквозь стиснутые зубы, трясясь от ярости. – Ты принадлежишь мне и по закону должна подчиняться моим желаниям. Я буду спать там, где пожелаю. И ты будешь ублажать меня утром, днем и вечером, если у меня появится такое намерение. А в промежутках между этим, если Мне захочется попользовать кого-нибудь еще, я сделаю это, где Мне угодно и когда угодно, а ты не посмеешь и пикнуть. – Это мой дом, – повторила Джоанна дрожащим голосом. – Которым я могу полностью распоряжаться. Если захочу, могу выгнать тебя отсюда и оставить дом себе. Или сдать его в аренду. – Он поднес кружку к губам, обведя гостиную оценивающим взглядом. – Учитывая, что я провожу большую часть времени за границей, зачем мне такой дом? Да и лавка. Я мог бы продавать шелк на рынке, как раньше. Немного лишних денег никогда не помешает. Почему я не додумался до этого раньше?

– Потому что ты не можешь распоряжаться тем, что тебе не принадлежит. – Она отважно шагнула к нему. – Это мой дом. У тебя есть кое-какие права на него, но ты не можешь ни продать его, ни сдать в аренду без моего разрешения, ни выгнать меня отсюда. Хью заверил меня в этом.

– Мужья постоянно избавляются от собственности жен, не спрашивая их согласия.

– Да, но если мужья умирают, жены получают собственность назад. Таков закон.

– Я молод и здоров.

Она пожала плечами, изобразив спокойствие.

– С молодыми и здоровыми мужчинами постоянно случаются несчастья.

– Тебе бы этого очень хотелось, не так ли?

– Возможно.

– Чертова сучка! – Прюит отшвырнул кружку, расплескав вино по устланному тростником полу, и схватил ее за плечи, заставив упасть перед ним на колени, – Да как ты смеешь?

От обжигающей пощечины голова Джоанны мотнулась в сторону. Запретив себе плакать, она попыталась подняться на ноги, но он впился пальцами в ее плечи, удерживая на месте. Зажатая между его ногами, она чувствовала себя как в ловушке.

– Воображаешь, будто ты все еще леди Джоанна из Уэксфорда? – прошипел он.

– Отпусти меня. – Она попыталась вырваться из его рук? но он был сильнее.

– Так вот, теперь вы моя, миледи.

Прюит задрал свою рубаху и принялся развязывать тесемки шелковых рейтуз. Джоанна знала, чего он хочет. Она делала это и раньше по его настоянию, не слишком наслаждаясь процедурой, но полагая, что это акт любви.

До сих пор.

– Ты обязана делать все, что мне угодно, – пропыхтел он, притянув ее голову к своему возбужденному естеству. Джоанна ощутила мускусный запах Холфриды, и ее чуть не стошнило. – А сейчас мне угодно, чтобы ты заняла свой рот чем-нибудь полезным.

Джоанна вытащила из ножен свой новый кинжал и приставила острие к его чреслам.

– Убери руки, Прюит. – Встретив его изумленный взгляд, она добавила: – Ты же не хочешь лишиться предмета своей гордости?

Он отпустил ее и откинулся назад, злобно уставившись на стальное лезвие. Его напрягшееся естество мгновенно обмякло.

– Где ты взяла эту штуковину? Убери ее немедленно!

– Как пожелаешь. – Джоанна поднялась на ноги, переместив лезвие от его чресл к горлу, и слегка нажала, заставив его отпрянуть к столу. – Чем больше я думаю о вдовстве, – заметила она непринужденным тоном, – тем больше мне нравится эта идея.

Опешив, Прюит вращал глазами, как испуганная лошадь. Затем вспышка ярости исказила его лицо.

– Сучка! – прошипел он и ударил ее кулаком в живот. Джоанна упала, выронив кинжал. На одно мгновение ей показалось, что она не может дышать, но затем дыхание восстановилось – и вместе с ним вернулась решимость. Борясь с болью и тошнотой, она нашарила в тростнике кинжал и кое-как поднялась на ноги, растрепанная, хватая ртом воздух и обхватив рукой живот.

Прюит глумливо усмехнулся, глядя на оружие в ее дрожащей руке.

– Ты жестоко ошибаешься, полагая, что можешь защитить себя таким способом. Я вдвое больше тебя и могу справиться с тобой, как любой другой мужчина.

– Не сомневаюсь. – Она улыбнулась. – Но иногда тебе тоже хочется спать.

Глаза Прюита медленно расширились, когда до него дошел смысл ее слов.

– Если ты и дальше рассчитываешь жить под одной крышей со мной, – сказала Джоанна, – советую тебе спать вполглаза.

В конечном счете, Прюит не только отказался от идеи завладеть домом, но и перебрался спать в кладовую. В течение пяти лет, когда он бывал в Лондоне, он жил в ее доме, но держался особняком. Они питались отдельно и редко разговаривали. Часто он ночевал вне дома, что вполне устраивало Джоанну. Их отношения приобрели деловой характер, причем к обоюдной выгоде. Он привозил шелка в Лондон, она продавала их, обеспечивая им обоим скромное, но безбедное существование.

Так могло продолжаться еще много лет, если бы не пакет из Генуи, завернутый в малиновый шелк с гербовой печатью городских властей. Прюит умер. Бог свидетель, она не тосковала по нему, но ей не хватало его чертовых шелков. Пока не появился Грэм с его четырьмя шиллингами, Джоанна не находила себе места, размышляя над тем, как свести концы с концами и сохранить свой дом.

Джоанна вспомнила непристойную, но такую знакомую сцену, увиденную прошлой ночью. Похоже, она осталась такой же глупой и наивной, как в юности, по крайней мере, когда это касалось мужчин и «их низменных побуждений», как говорил Прюит.

Ей было тошно сравнивать Грэма с Прюитом, но складывалось впечатление, что, если рядом имелась доступная женщина и мужчина полагал, что это сойдет ему с рук, он не задумываясь использовал ее для удовлетворения своей похоти.

Использовал… Вздрогнув, Джоанна обхватила себя руками. Никогда больше…

Хью, похоже, убежден, что брак с подходящим мужчиной решит все ее проблемы. Что ж, в этом есть смысл. Состоятельный человек не станет вступать в брак исключительно ради семейных связей, как это сделал Прюит. Да и не все женатые мужчины изменяют своим женам, некоторые принимают брачные обеты близко к сердцу. Если верить Хью, Роберт хранил верность своей жене. Хороший муж мог бы избавить ее от нищеты и мучительного одиночества. Хороший муж. А не очередной обаятельный проходимец.

И определенно не обаятельный, но неприкаянный сержант с проницательными голубыми глазами, задающий нескромные вопросы.

Определенно не он.

– Хью… это ты, дружище?

Хью, любовавшийся великолепным боевым конем, обернулся и увидел улыбающегося Роберта из Рамсуика.

– Роб!

В простой черной тунике, со здоровым румянцем на загорелом лице Роберт выглядел скорее как молодой священник, чем отпрыск знатного семейства. Он никогда не выставлял напоказ свое богатство.

– Я так и думал, что найду тебя рядом с этими зверюгами. – Роберт огляделся. – А леди Джоанна, разве она…

– Вон она. – Хью указал на сестру, которая сидела на пне, подперев рукой подбородок и закрыв глаза. Один рукав был по-прежнему обернут вокруг запястья, другой свисал вниз, касаясь травы. Она потеряла одну из булавок, прикреплявших вуаль к волосам, и та сбилась набок. В довершение ко всему она сняла туфли, оставшись в одних чулках.

Роберт прикрыл глаза ладонью, разглядывая Джоанну, затем хмыкнул.

– Она была такой же в детстве, помнишь? Всегда что-нибудь расстегнуто или развязано.

Он не видел Джоанну несколько лет и знал о ней только то, что она вдова торговца шелком. Его не волновало, что она была замужем за человеком, стоявшим ниже ее на общественной лестнице. Ему требовалось найти хорошую мать для своих детей.

Роберт был на три года старше Хью, однако, коротко остриженный, с мальчишескими чертами, он выглядел намного моложе своих лет, и было странно думать о нем как о вдовце с двумя дочерьми. В нем начисто отсутствовал светский лоск, зато чувствовалась какая-то притягательная основательность, с любовью к земле и врожденным чувством добра. Во многих отношениях он был полной противоположностью Хью, что не метало им быть близкими друзьями.

– Мне показалось, что ты собирался взять с собой дочерей, – заметил Хью, оглядываясь. – Где они?

– Где-то там. – Роберт указал на прилавки с едой, располагавшиеся рядом с палатками заморских купцов. – Маргарет покупает им сладости.

Хью нахмурился:

– Твоя кузина?

– Да. Она приехала в Рамсуик, чтобы позаботиться о девочках. Я думал, ты знаешь.

– Нет, ее не было, когда я навещал тебя.

– Она возила девочек в Лондон в тот день. Ну так как? Ты намерен представить меня своей очаровательной сестре?

Хью проводил Роберта к Джоанне.

– Ты не спишь, сестренка? – поинтересовался он, дернув ее за косу.

– Отстань, – пробормотала она, не открывая глаз.

– Я был бы чрезвычайно разочарован, миледи, если бы мне пришлось последовать вашему пожеланию, – галантно произнес Роберт.

Глаза Джоанны распахнулись.

– О! Л-лорд Роберт? – Он поклонился.

– Приятно возобновить знакомство, леди Джоанна. Джоанна вскочила на ноги, торопливо разгладив юбку и поправив вуаль. Сделав вид, что хочет помочь, Хью вытащил вторую шпильку и сдернул с ее головы нелепую вещицу.

– Хью! – Джоанна потянулась за вуалью, но Хью убрал ее в свой кошелек.

– Просто грех прятать такие прекрасные волосы, как у тебя.

– Смертельный грех, миледи, – согласился Роберт. Свирепо глянув на брата из-под опущенных ресниц, Джоанна сунула ноги в туфли.

– Папа! Папа! – раздался детский голос, и к Роберту подбежала светловолосая девчушка в белом платье.

Он подхватил ее на руки, улыбаясь.

– Это моя дочь, Кэтрин. Кэтрин, поздоровайся с сэром Хью и леди Джоанной.

Девочка – на вид ей было лет пять – отвернулась, спрятав лицо на плече у отца. Роберт простонал сквозь смех:

– Чем это таким липким ты вымазалась?

– Вяленым инжиром, – сообщила молодая женщина – очевидно, Маргарет, – подходя к ним со второй девочкой, совсем крошкой, на руках.

Роберт представил свою кузину и младшую дочь, которую звали Беатрикс, Хью и его сестре. Леди Маргарет мало изменилась со времен их юности. Миловидная и румяная, с кроткими карими глазами, она была одета в скромную шерстяную тунику и простую накидку, более приличествующие вдове, чем незамужней девице, но ее светло-русые косы были непокрыты. Хотя ей было под тридцать, она так и не вышла замуж, отказываясь от всех брачных предложений.

– Ты ела инжир? – спросил Роберт, взяв Кэтрин за подбородок и рассматривая ее лоснящееся личико.

Девочка энергично закивала.

– Можно попробовать? – Он слизнул с ее тугой щечки липкую массу, вызвав у нее приступ смеха. – М-м… вкуснятина.

Младшая девочка потянулась к отцу, протягивая пухлые ручки. Роберт опустил Кэтрин на землю и взял малышку у кузины. Его взгляд остановился на губах Маргарет.

– Вижу, ты тоже отведала инжира, – улыбнулся он. Пристроив Беатрикс на своем бедре, он протянул руку и стер большим пальцем остатки лакомства с нижней губы кузины. Румянец на щеках Маргарет стал гуще, и они оба быстро отвели глаза.

Джоанна покосилась на Хью.

– Отлично! – Хью хлопнул в ладоши, заставив себя улыбнуться. – Кто хочет пойти на скачки?

– Он любит ее, – сказала Джоанна брату, когда они прогуливались вдоль столов под полосатыми тентами, ломившимися от заморских товаров. Чего здесь только не было: кожаные башмаки из Кордовы, индиго из Иерусалима, стеклянные изделия из Венеции, соболиные и горностаевые шкурки из северных стран – и повсюду, наполняя воздух терпкими ароматами, огромные подносы душистых специй из далеких и удивительных земель.

– Ничего подобного, – возразил Хью.

– Разве ты не видел, как они ведут себя друг с другом? Все эти Взгляды и жесты? Посмотри на них. Они держатся как семья.

Роберт и его кузина шли впереди, пробираясь сквозь толпу. Беатрикс спала, склонив головку на плечо отца, а Кэтрин, неутомимо сосавшая два пальца, шла, держась за руку Маргарет. Время перевалило за полдень, и дети устали.

– Они не могут пожениться, – заявил Хью, помедлив, чтобы полюбоваться редкостями с Дальнего Востока: резным черным деревом, жемчугом, ляпис-лазурью, амброй и мускусом. – Они троюродные брат и сестра.

– Троюродные братья и сестры женятся сплошь и рядом, – возразила Джоанна. – И даже двоюродные. – Хотя церковь запрещала брак между людьми, связанными даже отдаленным родством, этот запрет повсеместно нарушался. – Неужели Роберт настолько набожный?

– Его родители набожные, а он преданный сын.

– А если бы не они, – настаивала Джоанна, – он женился бы на Маргарет?

Хью тяжело вздохнул.

– Когда-то они были влюблены друг в друга – в юности. Но все это давно кончилось.

Роберт с Маргарет остановились у прилавка, за которым темнокожий язычник торговал сластями, воском, изделиями из слоновой кости, а также экзотическими фруктами и орехами. Роберт положил руку на спину кузины, указывая на двух обезьянок, лопотавших в клетке.

– Они живут под одной крышей, – заметила Джоанна. Хью пожал плечами.

– Ты тоже живешь под одной крышей с Грэмом. Ее щеки загорелись.

– Это не одно и то же. Мы с сержантом… никогда…

– И они тоже никогда. Даже если Роберт все еще влюблен в нее, он слишком благороден, чтобы скомпрометировать Маргарет, зная, что не может жениться на ней.

– А разве нельзя получить разрешение папы?

– Лет двенадцать назад он обращался с петицией в Римскую курию, но получил отказ. Они с Маргарет были в отчаянии, но справились с собой.

– Ему следовало жениться на Маргарет без благословения папы.

– Возможно, но все это в прошлом. – Хью обнял сестру за плечи и посмотрел ей в глаза. – Он хочет снова жениться, Джоанна. Это прекрасный шанс для тебя.

– Ты говорил, что он хочет жениться, чтобы у его дочерей была мать. Но у них уже есть Маргарет, и, похоже, они обожают ее – как и он сам. Зачем ему заменять ее кем-то другим?

Хью пожал плечами:

– Не знаю. В конце концов, он мужчина с соответствующими потребностями. Да и какая разница? Ему нужна жена, и он готов подумать о тебе в этом качестве. Роберт хороший человек, с благородной кровью и внушительным состоянием. Из него получится отличный муж. Не отвергай его только потому, что тебе кажется, будто он все еще влюблен в Маргарет. С этим давно покончено.

Роберт переложил спящую Беатрикс на плечо Маргарет и протянул несколько монет темнокожему торговцу. Тот выбрал из горы фруктов, высившейся на столе, три апельсина и вручил их покупателю. Отступив на шаг, Роберт подбросил апельсины в воздух и принялся жонглировать с ловкостью настоящего артиста, к восторгу кузины, наградившей его смехом и аплодисментами. Кэтрин сонно хихикала, обхватив одной рукой ноги Маргарет и не выпуская изо рта пальцев другой руки.

Роберт гордо улыбался в ответ на восторги Маргарет, ни разу не взглянув в сторону Джоанны.

Глава 11

Грэм провел день в размышлениях о собственной глупости, продолжая без особого рвения наблюдать за домом Рольфа Лефевра.

В полдень ставни на окне в спальне открылись. Грэм подскочил на постели, морщась от боли в ребрах. За все время, что он провел здесь, эти ставни не открывались ни разу. Правда, стояла необычайно теплая погода. В окне появилась служанка, Этель, и протерла тряпкой подоконник, беседуя с кем-то – со своей хозяйкой? – через плечо. Закончив, горничная отошла от окна, и некоторое время Грэм не видел ничего, кроме стены, обшитой панелями, и балок на потолке спальни.

Вновь появилась Этель, качая головой и указывая на окно. Сцепив руки в молитвенном жесте, она умоляюще улыбалась кому-то внутри комнаты, затем с выражением смирения закрыла ставни.

Грэм еще немного подождал, наблюдая за окном, но ставни так и не открылись. В середине дня он прикрыл окно, выходившее в переулок. В это время по переулку обычно проходила Олив, относившая тоник в дом Рольфа Лефевра. Дождавшись когда девушка проследует в обратном направлении, Грэм открыл ставни, чтобы впустить свежий воздух.

Он снова улегся на подушки и возобновил безжалостное самобичевание, не прерываясь даже на беседы со знакомыми, поскольку ни Томас, ни Леода не появились у его окна. Леода скорее всего занималась своим ремеслом на ярмарке в Смитфилде. Грэм улыбнулся, вспомнив, как они в детстве болтались на ярмарке, подглядывая за проститутками, выходившими на промысел. С раскрашенными лицами, в вызывающих платьях, они всегда выделялись в толпе. Мальчишки перешептывались между собой о том, что эти женщины вытворяли за деньги в соседней роще. Порой потаскушки перехватывали их взгляды и подмигивали, а то и манили их к себе, зазывно улыбаясь. Мальчишки поспешно отворачивались и бросались врассыпную, как мыши.

Вскоре после того, как колокола на церкви Святой Марии отзвонили вечерню, на подоконник окна, выходившего в переулок, запрыгнул Манфрид, черно-белый кот Джоанны, и просунул голову через прутья решетки. Он все еще делал это время от времени, словно надеялся, что Грэм рано или поздно исчезнет. По словам Джоанны, кладовая была излюбленным убежищем Манфрида до того, как там поселился Грэм.

Увидев его, Манфрид попятился. Грэм щелкнул языком, и кот замер. Стараясь не делать резких движений, Грэм дотянулся до стоявшего на сундуке подноса, отломил кусочек сыра и, протянув его животному, снова пощелкал языком. Манфрид посмотрел на сыр, затем на Грэма, затем снова на сыр и отступил на шажок.

Грэм бросил сыр на пол возле окна. Кот уселся на подоконник, положив голову на передние лапы, и мечтательно уставился на лакомство. Спустя несколько долгих мгновений он спрыгнул вниз, понюхал сыр и съел его.

Прежде чем Грэм успел предложить ему еще кусочек, Ман снова запрыгнул на подоконник и скрылся в переулке Грэма удивило разочарование, которое он испытал при этом. Неужели он настолько истомился от скуки и одиночества, что способен добиваться внимания этого жалкого создания?

Семья, обитавшая в каменном доме напротив, несколько развеяла его скуку, устроив особенно впечатляющую ссор), кульминацией которой стал эффектный уход сына из дома, сопровождавшийся громкими проклятиями и хлопаньем дверей.

В последовавшей за этим звенящей тишине мысли Грэма вернулись к злосчастному визиту Леоды и его возможным последствиям. К тому времени, когда длинные вечерние тени начали сгущаться, превращаясь в сумерки, он окончательно убедил себя, что Джоанна вышвырнет его из своего дома – и будет права.

«Чем полнее чаша, – говаривал брат Саймон, – тем осторожнее следует нести ее». Ему неслыханно повезло, когда Джоанна позволила ему остаться здесь. Но он был слишком беспечен и теперь наверняка лишится этого подарка судьбы.

Грэм решил, что оставит ей четыре шиллинга. Если его план не сработал, то исключительно по его вине. Джоанна выполнила свою часть сделки – и весьма достойно.

Он будет скучать по ней.

– Черт.

– Это плохое слово.

Грэм повернулся к окну, выходившему в переулок, и увидел чумазое детское личико, прижавшееся к прутьям решетки. Насколько Грэм мог судить, это был мальчик лет девяти-десяти, не больше. Над подоконником виднелась только его голова в рваной красной шапке, из-под которой торчали белокурые локоны.

– Плохое, – согласился Грэм, – но я не знал, что здесь рыщет шустрый мальчишка и подслушивает под окнами. Взгляд мальчика упал на его сломанную ногу.

– Что это с вами?

– Да вот встретился с нехорошими людьми. Его юный собеседник глубокомысленно кивнул.

– В Лондоне полно нехороших людей. Приходится все время быть начеку. – Несмотря на оборванный вид, речь мальчика была более грамотной, чем можно было ожидать от уличной бродяжки.

– Верно. Как тебя зовут, парень?

– Адам.

– А меня Грэм Фокс.

– Фокс это из-за ваших волос? – Грэм улыбнулся:

– Из-за моего ума.

– Хорошо быть умным. Лучше быть умным, чем смазливым. Моя мама всегда так говорила. – Мальчишка напряжено шмыгнул носом.

– А твоя мать, – осторожно сказал Грэм, – она…

– Мы живем в Шемблз, – быстро отозвался Адам, заглядывая за прутья решетки так и эдак, чтобы лучше разглядеть кладовую. – Мой папа – мясник. Мама ему помогает.

– Понятно. – Судя по заброшенному виду ребенка, его можно было принять за сына бродяги или в лучшем случае бедняка, зарабатывающего на кусок хлеба грязной работой.

– А вы, значит, здесь живете? – поинтересовался Адам.

– В данный момент. – Возможно, только до возвращения Джоанны Чапмен домой этим вечером.

– Выглядит неплохо.

– Это точно.

Шум в передней части дома отвлек внимание Грэма от мальчика. Дверь лавки отворилась, и вошла Джоанна с братом. Когда он повернулся к окну, Адама уже и след простыл. Из лавки донесся шепот Джоанна и Хью о чем-то тихо совещались, и Грэм задался вопросом, не его ли они обсуждают. В основном говорил Хью, а Джоанна рассматривала какой-то круглый и яркий предмет, который держала в руке. Хью повысил голос, сказав что-то вроде. «Это хорошая партия, Джоанна»

– Ладно, я подумаю, – сказала она достаточно громко, чтобы Грэм мог услышать.

Хью потрепал ее по волосам – непокрытым, как заметил Грэм. – поцеловал в щеку и отбыл. Проводив брата взглядов Джоанна вернулась в лавку и заперла за собой дверь. На одно короткое мгновение ее взгляд встретился с глазами Грэма, и Джоанна направилась к нему.

Сердце Грэма пропустило удар, но она всего лишь вошла в гостиную и положила на стол предмет, который держала в руке.

Это был апельсин. Джоанна зажгла две сальные свечи в чугунном подсвечнике, стоявшем на столе, и комната озарилась золистым сиянием.

Грэм подтянул к себе костыль и поднялся на ноги.

– Мистрис Джоанна.

Джоанна подняла на него настороженный взгляд. Она была так красива, что у Грэма перехватило дыхание. Ее волосы, заплетенные в косы, уложенные вокруг головы, сверкали, словно темное золото. Платье того же потрясающего оттенка придавало ей сходство с бронзовой статуей, если бы не лицо и руки, сохранявшие женственную мягкость.

Грэм доковылял до дверного проема и оперся о косяк.

– Я хотел бы извиниться, – тихо сказал он. Джоанна молчала, глядя на него так пристально, что ему пришлось опустить глаза. – Я… злоупотребил вашим гостеприимством. – Он подавил искушение приуменьшить свое прегрешение и покачал головой. – Мне нет оправдания. Я могу только сожалеть.

– Я понимаю, что вам не хватает… женского общества. Но это мой дом, и…

– Я был не прав, – серьезно сказал он, делая шаг по направлению к ней. – Не важно, почему так случилось. Я знал, что не должен этого делать, однако сделал… и теперь вы… – Грэм нервно откинул волосы со лба, досадуя на себя. Почему в ее присутствии он теряет дар речи?

Он сделал еще несколько нетвердых шагов по направлению к Джоанне.

– Скажите, что я должен сделать, чтобы исправить свою оплошность? – выпалил он, пораженный нотками отчаяния. Прозвучавшими в его голосе, и стеснением в груди. Но он не мог допустить, чтобы она указала ему на дверь! Он хотел остаться здесь, с ней. – Я все сделаю. Джоанна молчала, не глядя на него.

– Джоанна…

Никогда прежде он не обращался к ней по имени. Джоанна подняла глаза и устремила на него испытующий взгляд. Грэм же не пытался скрыть обуревавшие его чувства, позволив ей заглянуть в пустоту, царившую в его душе, и увидеть его ужасное одиночество. Все что угодно, лишь бы она позволила ему остаться.

Джоанна опустила глаза и потянулась к апельсину, лежавшему на столе.

– Это… с ярмарки, – произнесла она, запинаясь. – Мне дал его Роберт… Роберт из Рамсуика, друг Хью. Я не пробовала апельсинов с того времени, как жила в Монтфише. – В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на робость. – Не хотите разделить его со мной?

Грэм шумно выдохнул, испытывая неимоверное облегчение. Она не собирается выставлять его из дома! Он может остаться.

– Да, конечно. С удовольствием!

Джоанна неуверенно улыбнулась. Грэм ухмылялся, как идиот.

Их прервал стук в заднюю дверь.

– Мистрис Джоанна! Мистрис, это я – Олив.

– О, это Олив, – воскликнула Джоанна. – Я сказала, что хочу поговорить с ней. Должно быть, она видела, как я вернулась. – Она положила апельсин на стол и направилась к задней двери.

Грэм взял одну из свечей и заковылял назад, в кладовую.

– Она не должна меня видеть. Джоанна помедлила у входа в коридор.

– Почему?

Кляня себя за глупость, Грэм лихорадочно искал правдоподобное объяснение.

– Вашей репутации не пойдет на пользу, если все будут знать, что в вашем доме поселился мужчина.

– Неделю назад вы утверждали, что моя репутация не пострадает, поскольку вы всего лишь калека, снимающий комнату. Вы изменили свое мнение, сержант?

К счастью, Олив выбрала этот момент, чтобы постучать снова.

– Мистрис, вы дома?

– Вам лучше впустить ее, – сказал Грэм и нырнул в кладовую, задернув за собой занавеску.

На сундуке сидела Петронилла, доедавшая остатки его сыра.

– Кыш! – Кошка спрыгнула на пол и скрылась за кожаной занавеской. Проследовав дальше, Грэм, к своему удивлению, обнаружил на подоконнике Манфрида. – Ты хотя бы умеешь себя вести, – пробормотал он, опустившись на край постели и поставив свечу на сундук.

Из задней части дома донеслись приглушенные голоса, а затем послышались шаги, когда Джоанна провела девушку в гостиную.

– Позволь мне взять твою накидку, Олив, – раздался голос Джоанны. – Садись. Хочешь вина?

– Нет, мистрис, мне ничего не нужно. Мне не хотелось бы надоедать вам.

– Ты не надоедаешь. Я сама просила тебя зайти.

– Да, но моя мама… Мне нужно с кем-нибудь поговорить, но в последнее время ей стало хуже.

– Я заметила, – последовала пауза. – Прошу прощения, мистрис, но что это?

– Апельсин. Ты никогда не видела апельсинов?

– Нет. Он съедобный?

– Да, это фрукт. Они растут… вообще-то я не знаю, где их выращивают. Полагаю, где-то очень далеко. Понюхай. – Спустя мгновение девушка воскликнула:

– О, какая прелесть! Есть душистая трава, которая пахнет так же.

Грэм отломил кусочек сыра и бросил его на пол у окна. Манфрид спрыгнул с подоконника, съел сыр и выжидающе уставился на него.

Грэм бросил еще один кусочек поближе к себе. Кот помедлил в нерешительности, затем осторожно приблизился и съел подношение.

Олив тем временем говорила Джоанне, как она ценит возможность поговорить с ней о своих заботах.

– Вы так добры, мистрис. У вас всегда находится для меня время. И вы всегда даете дельный совет.

– Вряд ли.

– Всегда. Я не знаю ни одной женщины, которая бы так во сем разбиралась. Жаль, что моя мама не такая.

– Ну.

– Я согласна бы быть похожей на вас – такой же сильной и независимой.

– Ты сильная. Олив.

– Нет, я никогда бы не сумела вынести то, что вынесли вы и держаться с таким достоинством. Особенно после того как вы узнали, что ваш муж…

– Олив, мы… не стоит говорить обо мне.

– Я сказала что-нибудь не то мистрис?

– Нет. Конечно, нет. Просто…

– Вас огорчило, что я упомянула мастера Прюита? Я не хотела пробуждать печальные воспоминания. Я так переживала, когда узнала, что случилось.

– Олив, пожалуйста…

Девушка издала стон, полный раскаяния.

– О, простите меня, мистрис. Порой я не в состоянии сдержать свой язык.

Что-то щекочущее коснулось его босой ноги – как оказалось, усы Манфрида. Грэм отломил очередной кусочек сыра и протянул его коту на ладони. Тот уставился на сыр с таким видом, словно пытался подтянуть его к себе усилием воли.

– Олив, – сказала Джоанна, – может, расскажешь мне, что тебя тревожит?

Манфрид продолжал пялиться на сыр. Олив молчала. Грэм вздохнул.

– Есть один человек, – сказала девушка так тихо, что Грэм с трудом ее расслышал. – Я не могу назвать вам его имени.

– Почему?

– Потому что случится беда, если станет известно… что происходит между нами.

– А что происходит между вами, Олив?

Когда Олив наконец заговорила, в ее голосе слышались слезы.

– Я люблю его, мистрис. А он… любит меня.

– Это не причина для слез, – мягко заметила Джоанна. – Вот, возьми, вытри глаза.

Олив пробормотала слова благодарности.

– Это не было бы причиной для слез, если бы только… Она тяжело вздохнула. – Если бы мы могли пожениться.

– А почему вы не можете пожениться? Девушка расплакалась, повторяя сквозь рыдания:

– Это невозможно, невозможно.

– Ну-ну, успокойся. Все будет хорошо. Вот увидишь.

– Я понимаю, что должна забыть его. Все равно из этого ничего не получится. Я пыталась. Честное слово, но каждый раз, когда я вижу его… мое сердце трепещет, как пойманная птичка. Наверное, это звучит глупо, но я никогда не умела выражать свои чувства словами.

– Я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь.

– Правда?

Джоанна медлила с ответом, и Грэм уставился на кожаную занавеску, ожидая, когда она заговорит.

– Да, – тихо сказала она. – Да.

Манфрид ткнулся влажным носом в его руку, и Грэм осознал, что его пальцы сжались в кулак вокруг кусочка с сыром. Он разжал их, кот съел сыр, а затем вылизал его ладонь шершавым язычком.

Олив всхлипнула.

– Мне нужно идти. Мама не знает, что я здесь. Спасибо, мистрис.

Их голоса смолкли, и послышались шаги. Джоанна проводила девушку до задней двери и выпустила ее наружу. Притаившись в углу, Грэм подождал, пока Олив пройдет мимо обоих окон, затем схватил свой костыль и поднялся на ноги.

Манфрид жалобно мяукнул.

– Можешь доесть сыр, – великодушно распорядился Грэм и заковылял в гостиную.

Джоанна сидела у стола, задумчиво глядя на апельсин.

– Не могу припомнить, как с него снимают кожуру. Наверное, это всегда делали слуги.

– Дайте его сюда. – Усевшись напротив нее, Грэм взял апельсин, надкусил кожуру зубами, затем поддел ее большим пальцем и отделил от мякоти.

Джоанна закрыла глаза, вдыхая исходивший от апельсина экзотический аромат. Грэм вспомнил, как она выглядела прошлой ночью, наслаждаясь душистым паром, поднимавшимся над ванной, и задался вопросом, как бы она выглядела, занимаясь любовью.

– Иисусе! – одернул он себя. Это последнее, о чем он должен думать! Неужели его неуправляемое воображение доставило ему недостаточно неприятностей? Лучше ему держать в узде свои страстные порывы, пока он живет здесь. У него еще будет время дать им волю, когда он женится на Филиппе.

– Его зовут Деймиан, – сообщил Грэм, деловито очищая апельсин от кожуры.

– Кого?

– Тайного возлюбленного Олив.

– Откуда вы знаете?

– Слышал, как она разговаривала с ним в переулке. Я вам рассказывал, помните?

– Деймиан… – Джоанна задумалась. – В Сент-Олеивесть священник по имени Деймиан.

– Священник! – Грэм вспомнил мужчину в черном плаще, покинувшего переулок после встречи с Олив. – Вполне возможно. Священникам не чужды человеческие слабости, как и всем остальным.

– И это объясняет, почему они не могут пожениться. Но я не могу представить себе, что мужчина в возрасте отца Деймиана способен увлечь шестнадцатилетнюю девушку.

– А сколько ему лет?

– Около пятидесяти. Грэм покачал головой:

– Судя по голосу, он был гораздо моложе.

– Значит, это не он. Ах да, здесь по соседству есть молодой человек, сын Лайонела Оксуика. Мастер Лайонел – ростовщик, один из самых богатых в этой части города, а может, и во всем Лондоне. Он живет в большом каменном доме на Милк-стрит, рядом с Лефевром.

– В том, что построен из камней, которыми была вымощена римская дорога?

– Да. Уверена, вы слышали, как они постоянно скандалят друг с другом.

– Эти стычки – одно из моих главных развлечений. – Грэм закончил чистить апельсин, отломил дольку и протянул ее Джоанне.

Джоанна поднесла дольку к пламени свечи.

– Она похожа на драгоценный камень.

Ее карие глаза таинственно мерцали, и Грэму пришлось сделать над собой усилие, чтобы не глазеть на нее.

– Кажется, Олив что-то сказала об отце Деймиана, – заметил он, отделив дольку для себя. – У меня сложилось впечатление, что он не слишком обрадуется, если узнает об их отношениях.

– Не сомневаюсь. Кто знает, возможно, именно по этому поводу они все время ругаются. Эти скандалы начались несколько недель назад. – Джоанна поднесла дольку апельсина ко рту и лизнула ее с выражением восторженного предвкушения. Затем откусила половинку, слизывая потекший по губам сок.

Грэм с трудом отвел от нее глаза и, взглянув на свою дольку, обнаружил, что раздавил ее в руке. Сунув ее в рот, он разжевал сочную мякоть и проглотил вместе с семенами.

Джоанна вытащила семечко изо рта и изящно положила его на стол.

– Деймиан – единственный сын Лайонела Оксуика и давно помолвлен. Мастер Лайонел намерен женить его на дочери другого ростовщика, единственного, кто богаче его, не считая евреев. Впрочем, девочке всего лишь девять лет, так что им придется подождать еще три года, прежде чем церковь разрешит ей вступить в брак.

– Но официально Деймиан помолвлен?

– Да, и его отец будет вне себя, если он пожелает жениться на ком-нибудь другом. А мастер Лайонел не тот человек, кого можно безнаказанно злить. У него бешеный нрав, примерно такой же, как у моего отца. Говорят, он страдает от разлива желчи и несварения желудка, и потому у него такой тяжелый характер. – Она положила в рот вторую половинку дольки.

– Что ж, все ясно. – Грэм отделил от апельсина очередную Дольку и протянул ее Джоанне, проклиная себя за трепет, пронзивший его, как незрелого подростка, когда их пальцы соприкоснулись. – Вряд ли они смогут пожениться, учитывая все обстоятельства.

Грэм задумчиво сжевал дольку, пытаясь припомнить, что не он подслушал в переулке в тот день.

– Было еще что-то, чего она не хотела, чтобы он знал. Но оказалось, что он уже в курсе. По-моему, это ее ужасно расстроило.

– Безумие ее матери?

– Ее мать безумна?

– Нет, просто… Если честно, порой мне кажется, что она постепенно теряет рассудок.

– Она всегда была такой?

– Нет, изменения произошли за последний год. Олив считает это следствием несчастной любви, что вполне возможно. Элсуит – красивая женщина для своих лет, по крайней мере была красивой, пока не попала в эту передрягу.

– Вы полагаете, что Олив скрывает именно это? Что ее мать тронулась умом?

– Во всяком случае, она не хочет, чтобы об этом знали. Когда бедняжка впервые доверилась мне, она умоляла никому не рассказывать, И не только из-за стыда перед людьми. Считается, что Олив всего лишь помогает матери готовить тоники, эликсиры и прочие снадобья, но вот уже несколько месяцев, как она делает их сама. Ее мать не в состоянии заниматься этим и давно уже потеряла интерес к своему ремеслу. Спит до полудня, затем возится в огороде, где они выращивают лекарственные травы – даже зимой, когда там ничего не растет. Если об этом узнают, им придется закрыть лавку. Естественно, ее расстроило, что Деймиан знает, что происходит с ее матерью. Поневоле задумаешься, кто еще в курсе.

Грэм съел еще одну дольку, размышляя над ее словами.

– Возможно, но…

– Но… – повторила Джоанна, вопросительно глядя на него. Он покачал головой:

– У меня сложилось другое впечатление.

– Какое?

– Мне показалось, что тайна Олив имеет отношение к ней самой.

– И очень большое, если учесть, что ее мать сошла с ума и ей приходится одной управляться в лавке.

– Наверное, вы правы. – Грэм вручил ей очередную дольку апельсина.

– Но вы так не думаете, – улыбнулась Джоанна, засовывая ее в рот.

Позже вечером, лежа с книгой в постели, Грэм услышал стук в закрытую ставню окна, выходившего в переулок.

– Сержант? – раздался женский шепот. Он отодвинул засов и распахнул ставни.

– Добрый вечер, Леода, – тихо сказал он. Джоанна еще не спала и сидела в лавке, работая над своей вышивкой.

Женщина улыбнулась, вечером она казалась моложе и красивее.

– Вот, решила навестить вас. Весь день проторчала на ярмарке.

– Так я и понял. Надеюсь, успешно?

– Заработала шесть пенсов, но вряд ли мне удастся отстирать платье. Терпеть не могу валяться на земле в лесу. – Она призывно улыбнулась. – Как насчет того, чтобы позабавиться сегодня ночью?

Грэм покачал головой:

– Не стоит, это больше не повторится.

– Я на цыпочках. Она ничего не узнает. Грэм взял ее за руку.

– Думаю, тебе не следует приходить сюда, Леода.

– Даже днем? – огорченно спросила она. – Чтобы просто поболтать?

– Даже днем. Мне очень жаль. Я получал удовольствие от наших бесед.

– Вы не хотите, чтобы она видела меня здесь.

– До вчерашней ночи это не имело особого значения. Но теперь… – Он покачал головой.

– Вы боитесь, что она вышвырнет вас на улицу, если увидит меня.

Странно, но эта мысль даже не приходила ему в голову, хотя весьма вероятно, что Джоанна так и поступит.

– Я боюсь задеть ее чувства.

– Ах, чувства! – Леода понимающе улыбнулась. – Вот, значит, как?

К своему стыду, Грэм почувствовал, что его щеки загорелись.

– Не в том дело. Она замужняя женщина.

Некоторое время Леода молча смотрела на свою руку в его ладони, затем ее лицо приобрело решительное выражение.

– Джоанна Чапмен не замужем, сержант.

– Как это?

– Она вдова.

– С чего ты взяла? Конечно, ее мужа никогда не бывает дома. Но это потому, что он проводит большую часть времени за границей.

– Ее мужа зарезал прошлым летом какой-то итальянец, приревновав к своей жене. Мне это сказал сэр Хью не далее как вчера. – Леода покаянно улыбнулась. – Правда, он просил меня не рассказывать вам об этом.

Грэм тупо уставился на нее, припоминая намеки и недомолвки, которые он слышал, но не придавал им значения. Что там сказала Олив? «Я так переживала за вас, когда узнала, что случилось».

– Я подумала, что вы имеете право знать.

– Спасибо.

– Уверена, у нее есть причины скрывать это от вас. Вы не должны сердиться на нее за это.

– Я не сержусь, – честно сказал Грэм. Как он может упрекать Джоанну в скрытности, когда сам виновен в том же? Он выдумал причины, которые привели его в Лондон и вынудили остаться в ее доме. Он постоянно лгал ей, чтобы сохранить тайну происхождения Ады Лефевр. Единственная ложь Джоанны – ничто по сравнению с его враньем.

– Я обещала сэру Хью ничего не рассказывать вам, – сказала Леода и уныло добавила: – Плакали мои денежки. Теперь он и смотреть на меня не захочет.

– Я не собираюсь рассказывать ему об этом. Даже виду не подам, что знаю.

Ее глаза вспыхнули.

– Правда?

– Должен же я как-то отблагодарить тебя за доверие.

– Вы действительно хороший человек. Я знала это с самого начала. – Она погладила его по щеке свободной рукой. – Приятно было познакомиться, сержант.

– Мне тоже. – Он поцеловал ее руку, прежде чем отпустить.

Леода повернулась и зашагала прочь, послав ему воздушный поцелуй через плечо.

Глава 12

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – Опираясь на костыль, Грэм остановился на пороге передней комнаты, служившей лавкой, где Джоанна обычно вышивала после ужина.

– Нет… конечно, нет. – Она повесила фонарь на цепь, свисавшую с потолка, и села на складной табурет, стоявший перед деревянной рамой для вышивания. – Правда, здесь не на что сесть.

– Ничего, сойдет и это. – Грэм опустился на большой сундук, придвинутый к закрытому ставнями окну, вытянув сломанную ногу и прислонившись спиной к стене.

Затри недели, проведенные здесь, он почти не бывал в этой части дома. Днем он опасался, что его кто-нибудь увидит, особенно Олив, чья лавка располагалась на противоположной стороне улицы, а по вечерам Грэм удалялся в кладовую, чтобы почитать перед сном, пока Джоанна работала над своей вышивкой.

Он не решался навязывать ей свое присутствие, когда она работала, полагая, что подобное занятие требует сосредоточенности и вдохновения. К тому же Грэм никогда не нуждался в чьей-либо компании и за долгие годы привык гордиться этим качеством. Однако вся его гордость улетучивалась, когда дело касалось Джоанны. Он наслаждался ее обществом и стремился к нему, не в силах устоять перед соблазном.

Джоанна сняла льняную накидку с рамы для вышивания, открыв нетронутую поверхность белого шелка, навощенного по краям и натянутого на деревянные планки. Придвинув к себе Корзинку, стоявшую на небольшом столике поблизости, она порылась в ее содержимом, включавшем иголки, моточки кружева и тесьмы, щетки, мерную ленту, керамические баночки гусиные перья, катушки разноцветного шелка и даже метелку из перьев.

Вытащив из корзины гусиное перо и грифель, Джоанна отломила от него кусочек, обточила его перочинным ножиком и вставила в кончик гусиного пера.

– Ловко, – заметил Грэм.

– Один из маленьких трюков леди Фейетт. – Она склонилась над шелком и, сосредоточенно хмурясь, принялась наносить на ткань узор из изогнутых линий и кругов.

Прежде чем приступить к работе, Джоанна сняла вуаль, и янтарный свет масляной лампы подсвечивал золотистые завитки, которые, выбившись из косы, обрамляли ее лицо и шею. Сегодня вечером на ней было платье из лилового льна. Оно было таким же простым и поношенным, как два шерстяных платья, которые она обычно носила, но менее бесформенным, облегая ее грудь, талию и бедра. Сидя чуть сзади от нее, Грэм мог любоваться изящными линиями ее спины, когда она склонилась над пяльцами.

Со дня ярмарки, когда Грэм узнал о вдовстве Джоанны, прошло две недели – четырнадцать бесконечных дней и долгих одиноких ночей. Порой, когда она поднималась вечером в свою спальню, Грэм лежал без сна, прислушиваясь к поскрипыванию половиц под ее ногами и шороху матраса, когда она ложилась в постель, очевидно, располагавшуюся непосредственно над ним, и ерзала, устраиваясь поудобнее.

Поразмыслив, он решил не говорить Джоанне, что знает о смерти Прюита – не только из-за обещания, данного Леоде, но и потому, что понимал, что заставило Джоанну пойти на обман. Статус замужней женщины придавал ей уверенности и позволял держать его на почтительном – и безопасном – расстоянии.

Заинтригованный, насколько далеко она зашла, чтобы держать его в заблуждении, Грэм упомянул о муже Джоанны в разговоре с Томасом, но прокаженный поспешно сменил тему, явно чувствуя себя неловко. Очевидно, Джоанна попросила его не рассказывать о ее вдовстве. Грэм даже заговорил о Прюите Чапмене с юным Адамом, который взял себе за правило навещать его время от времени, но мальчик, похоже, ничего не слышал ни о муже Джоанны, ни о ней самой.

В глубине души Грэму хотелось, чтобы она сама рассказала ему правду, чтобы посмотрела ему в глаза и сказала: «Я вдова – и ни один мужчина не имеет на меня прав». Его сердце жаждало этих слов, но он достаточно пожил на свете, чтобы не доверять сердечным порывам. Его рациональный ум понимал, что у Джоанны достаточно оснований прибегать к этой уловке. Она поступает мудро, удерживая его на расстоянии. Без земли и денег он только ухудшит ее и без того плачевное положение. Да и ему не следует забывать, что он помолвлен. Он не должен потворствовать своему влечению к Джоанне Чапмен, зная, что скоро женится на другой. Этот брак слишком важен для него, чтобы подвергать его риску, не говоря уже о поместье, которое он получит вместе с рукой леди Филиппы.

Стараясь не думать о Джоанне, Грэм посвятил две последние недели неусыпному наблюдению за домом Рольфа Лефевра, хотя это занятие с каждым днем казалось ему все более бессмысленным. Окно комнаты, где, по его предположениям, обитала Ада Лефевр, оставалось закрытым ставнями, а ее муж жил своей обычной жизнью как ни в чем не бывало. Однажды ночью он привел в дом женщину и поднялся с ней в свою спальню, не потрудившись закрыть ставни, пока он помогал своей гостье избавиться от отороченного соболями плаща, украшенной драгоценностями шляпы, роскошной туники и остальной одежды. Красота ее была несколько подпорчена оспинами на Щеках, но у нее были пышные формы и поразительные, почти белые волосы. Она смеялась, когда он привязывал ее к столбикам кровати – тут Грэм закрыл ставнями собственное окно, стыдясь, что так долго наблюдал за этой парочкой.

Он не мог не задаваться вопросом, поднимается ли торговец шелком в комнату, где Ада Лефевр проводила свои дни и ночи. Интересно, когда он в последний раз видел свою жену во плоти?

Между тем рисунок Джоанны принял форму дерева с изящно повисшими ветвями, на которых висела дюжина или более того увесистых плодов.

– Фруктовое дерево? – поинтересовался Грэм.

– Апельсиновое. – Она пожала плечами. – В последнее время я часто думаю об апельсинах.

Грэм улыбнулся – почему-то этот факт доставил ему удовольствие.

– А что это будет, когда вы закончите?

– Шарф.

– Вы прекрасно рисуете, – заметил он, склонившись к рисунку. Четкие уверенные линии свидетельствовали о немалой практике.

Джоанна взглянула на него из-под темных ресниц.

– Спасибо.

– Вы всегда создаете свои узоры с такой легкостью? Просто… придумываете их и тут же наносите на ткань?

– О нет! Обычно я использую шаблоны. Я собирала их годами. Некоторые придумала сама, другие мне подарила леди Фейетт. Они в том ящичке на полу. – Джоанна улыбнулась. – Вы не могли бы выбрать кайму для шарфа?

– Я?

– Да, вы. Откройте коробку и посмотрите, что там есть. Гром поднял ящик – в таких обычно хранились документы – и открыл крышку, державшуюся на кожаных петлях. Внутри лежала стопка трафаретов, вырезанных из белого шелка.

– Шаблоны для каймы внизу.

Отложив трафареты в сторону, Грэм обнаружил под ними тонкие листы пергамента, пропитанные маслом, что делало их прозрачными. На каждый из них был нанесен повторяющийся рисунок в виде цветочных гирлянд, виноградной лозы, геральдических лилий, медальонов, стилизованных листьев или геометрических орнаментов. Вдоль контуров рисунков были проколоты дырочки и виднелись следы угля и мела.

– Это, – Джоанна кивком указала на вышивку, висевшую на стене над ней, – даст вам представление, как все эти узоры выглядят в готовом виде.

На полотнище шелка цвета слоновой кости были вышиты различные образцы, включая несколько видов каймы и изображения животных: птицы в гнезде с птенцами, льва, стоящего на задних лапах, парящего орла, белки, собирающей желуди, резвящейся обезьяны, павлина с распущенным хвостом и дракона, изрыгающего огонь. Кроме того, там были кресты, святые, ангелы, влюбленные, звери, цветы, короли и королевы и даже изображение женщины, склонившейся над пяльцами.

– А что это за вышивка? – спросил Грэм. – Зачем вы ее худа повесили?

– Это образцы моей работы, – сказала Джоанна, продолжая рисовать. – Если покупательница пожелает что-нибудь особенное, она может выбрать рисунок, и я вышью его.

– Вы берете заказы?

– Нет. То есть вообще-то да. В прошлом году я выполнила очень сложную работу, вышивая манжеты для олдермена Хаксли и кошелек для его жены. Но большинству моих покупательниц ничего не нужно, кроме пары новых подвязок или ленты для волос. Да и если бы они захотели что-нибудь еще, мои цены им не по карману. Такая работа требует времени и дорого стоит.

– Выходит, будь у вас солидные клиенты, вы могли бы очень неплохо зарабатывать. Больше, чем в лавке.

Она устремила на него задумчивый взгляд.

– Посетив ярмарку, я вспомнила о тех временах, когда я бывала в лондонском Тауэре. Там на всех стульях и скамьях лежали прекрасные вышитые подушки, на стенах висели вышитые ковры и драпировки. Одежду королевы и придворных дам украшали изысканные вышивки золотой нитью по атласу с вставками из жемчуга, самоцветов и серебра. И у всех женщин были прелестные пояса и кошельки.

– Знатным дамам ваши цены не показались бы чрезмерными.

– Конечно. И мне пришло в голову, что я могла бы показать свои лучшие работы в Тауэре, но… – Джоанна покачала головой и нахмурилась, глядя на свой рисунок.

– Что вас смущает? Это гораздо лучше, чем сидеть в этой лавке, продавая ленты и шарфы, и то если представится случай.

– Дело в том… Боюсь, это покажется вам глупым.

– Не думаю.

Джоанна указала на образцы вышивок:

– Вы выбрали кайму?

– Вам не удастся уйти от ответа. А что касается вашего вопроса, то да, выбрал. Ту, что похожа на узелки.

Она улыбнулась:

– Прекрасный выбор.

Грэм ощутил смешной прилив гордости.

– Не могли бы вы дать мне трафарет для этой каймы? Роясь в трафаретах, он заметил:

– Ваши вышивки достойны самой королевы. На королевские заказы можно жить годами.

– Я это прекрасно понимаю.

– Тогда почему вы колеблетесь, не решаясь показать свои работы титулованным особам?

Джоанна извлекла из гусиного пера сточившийся грифель и убрала его, затем достала из корзины блестящее воронье перо и заострила его перочинным ножиком.

– Это из-за изменения в моих обстоятельствах, – призналась она со смущенным видом. – Мне было четырнадцать, когда я оказалась при дворе. Меня представили королеве… Вернуться туда в двадцать один год, предлагая товар на продажу… – Она покачала головой. – Я не должна стыдиться этого, но я стыжусь. Возможно, мне нужно еще немного поработать над собой, чтобы собраться с духом… или настолько отчаяться, что у меня просто не останется выбора.

Грэм протянул ей трафарет и вернул ящик на прежнее место на полу.

– Позволить отчаянию руководить поступками не самая удачная стратегия.

Джоанна вздохнула. Открыв баночку с чернилами, она окунула в нее кончик пера и начала быстро и уверенно обводить контуры рисунка, нанесенные грифелем.

– Есть еще одна проблема. Придворных дам вряд ли удовлетворит простая вышивка шелком по сарже или дамасту. Им нравится, когда ткань расшита золотой нитью и украшена жемчугом и драгоценными камнями. У меня нет денег на такие вещи. Да и золотая нить стоит дорого, Ее делают из тончайших золотых полосок, оплетенных вокруг основы из шелка. За унцию такой нити мастерицы получают больше, чем я за целый шарф, расшитый шелком.

– Разве придворные дамы не могут обойтись без золота и драгоценностей?

Джоанна бросила на него страдальческий взгляд.

– Золото и драгоценности – это единственное, что их интересует, сержант. Еще бы! Все они происходят из самых знатных семейств в королевстве. А жены торговцев – и даже олдерменов – должны довольствоваться серебряной нитью и блестками.

– Блестками?

– Это такие крохотные металлические пластинки. Они относительно дешевы, но если их правильно пришить, результат будет вполне удовлетворительным. Кроме того, из Венеции привозят стеклянные бусины и бисер – достойная замена драгоценным камням. Я пользовалась ими для украшения своих поясов.

– И жены торговцев согласны с таким порядком вещей? – спросил Грэм, в голове которого забрезжила идея.

– У них нет выбора. Золото и драгоценные камни им недоступны. Даже если они очень хотят выглядеть как благородные дамы – а этим, похоже, грешат большинство женщин, – их мужьям это просто не по карману.

Грэм подался вперед, охваченный волнением.

– А вы не думали о том… чтобы получить заказы от жен состоятельных торговцев, обитающих в этой части Лондона?

Джоанна окинула критическим оком законченный рисунок.

– Думала. Если кто-нибудь придет ко мне в лавку и поинтересуется чем-нибудь особенным…

– Так можно ждать до бесконечности. Почему бы вам не посетить их дома с образцами вашей работы? Ведь большинство из них даже не представляют, на что вы способны. Если вы придете к ним домой, как это делают портнихи, и предложите свои услуги, у вас не будет отбоя от заказов.

Джоанна достала из корзинки метелку из перьев и смахнула с ткани следы грифеля, оставив только четкие чернильные линии.

– Вам достаточно пройтись по Милк-стрит, чтобы найти Клиенток, – сказал Грэм. – Взять хотя бы жену этого ростовщика со скверным характером…

– Лайонела Оксуика?

– Да. Уверен, она в состоянии заплатить за ваши труды, – небрежно произнес Грэм, стараясь не показывать своей заинтересованности, чтобы она не заподозрила, что он преследую собственную выгоду. – А как насчет жены мастера гильдии. Что живет по соседству? Той самой, которая все время хворает?

– Вы имеете в виду Аду Лефевр?

– Да.

– Исключено. – Джоанна встала и направилась в заднюю часть дома.

Грэм чертыхнулся и откинулся назад, прислонившись к стене. Было бы неплохо уговорить Джоанну посетить Аду Лефевр. Он смог бы расспросить ее потом и выяснить наконец, что происходит в доме торговца шелком, чем больна его жена и в состоянии ли она отправиться в путь, если он найдет способ вытащить ее оттуда. Любая информация лучше, чем эти бесплодные бдения у окна кладовой.

Джоанна может оказаться очень полезной в его деле. Она будет его глазами, ушами и ногами… если только он сумеет убедить ее обратиться к Аде Лефевр. То, что этот план служил и ее целям тоже, было дополнительным преимуществом, но Грэм не тешил себя иллюзиями, будто действует из альтруистических побуждений. Его миссия слишком важна. Если он сможет использовать Джоанну, чтобы добиться успеха – с ее ведома или без него, – он это сделает. А если их интересы совпадают, тем лучше.

Тем временем вернулась Джоанна с тряпкой и деревянной миской с водой, в которой плавала морская губка. Поставив все это на рабочий столик, она уселась на свое место.

– Я попробую.

– Вы предложите свои услуги Аде Лефевр?

– Нет, но я зайду к Роуз Оксуик и, возможно, к Элизабет Хаксли, жене олдермена, – она любит красивые вещи. Ну и еще к нескольким женщинам. На те деньги, что вы заплатили за аренду, я могла бы купить серебряных нитей и блесток…

– А что удерживает вас от посещения Ады Лефевр? Ее болезнь?

– Ее муж. – Поднявшись на ноги, Джоанна сняла раму с опоры, на которой та покоилась, и перевернула ее? так что обратная сторона вышивки оказалась снаружи.

– Он вам не нравится? – осторожно поинтересовался Грэм.

– Он лишил меня источников существования только потому, что я отказалась… – Она осеклась, бросив на Грэма острый взгляд.

– Лишил источников существования? Каким образом? Джоанна взяла губку и отжала ее.

– Я… попросила его об одолжении однажды.

– О каком именно?

Джоанна прикусила губу, протирая изнанку шелка губкой, чтобы та увлажнилась.

– Я хотела, чтобы меня приняли в гильдию торговцев шелком.

Похоже, все части головоломки наконец сошлись.

– Но ваш муж – член гильдии, не так ли? – спросил Грэм, надеясь, что теперь-то она скажет ему правду о своем муже, и сознавая, что это не принесет им ничего, кроме лишних проблем.

К счастью, у Джоанны было больше здравого смысла, чем у него.

– Да, – отозвалась она, – но он редко бывает дома, и я подумала, что будет лучше, если я тоже вступлю в гильдию. Однако Лефевр… поставил мне условие.

Ну конечно, распутное животное!

– Условие, которое вы отказались выполнить.

– Можно сказать и так. – Сев на свое место, Джоанна достала из корзинки мягкую кисточку, обмакнула ее в чернила и промокнула кончик тряпкой. Затем уверенными движениями быстро закрасила ствол нарисованного апельсинового дерева.

В лавку вошел Манфрид, проникший в дом через открытое окно, выходившее в переулок. При виде Грэма он запрыгнул на сундук рядом с ним, перевернулся на спину, выставив на обозрение толстый белый живот, и уставился на Грэма.

– Так-так, – произнес Грэм негромким голосом, который, как он успел заметить, благотворно действовал на пугливого кота. – И чего же ты хочешь?

Манфрид лениво потянулся.

– Перестаньте дразнить бедное животное, – хмыкнула Джоанна, – почешите ему живот.

– Я не хочу, чтобы он думал, что я к его услугам по первому.

– А разве нет? Это просто чудо, что он так привязался к вам Грэм задержал руку над животом Манфрида, который выразил свое нетерпение поразительно громким урчанием.

– Похоже на скрип колес по гравию.

Джоанна усмехнулась, нанося на ткань тени, придававшие удивительную рельефность дереву и плодам.

– У вас настоящий талант, – восхитился Грэм, почесывая живот коту, который блаженно щурился и томно шевелил лапами.

– Да нет, просто хорошая беличья кисть и твердая рука.

– Не скромничайте. Вы удивительная женщина – я бы сказал, необыкновенная.

Джоанна ничего не ответила, будто бы поглощенная своим занятием, но на ее щеках расцвел румянец. Грэм мысленно лягнул себя – он должен уговорить ее посетить Аду Лефевр, а не расточать ей комплименты, словно влюбленный подросток.

Изменив тактику, он продолжил:

– Вы не только талантливы. Нужно быть очень сильной, чтобы сохранять независимость и полагаться только на себя.

– Приходится.

Возможно, именно это и притягивает его к ней. Ему тоже знакомо чувство одиночества, когда не на кого положиться, кроме самого себя. При всех преимуществах, которые давала независимость, это была неприкаянная жизнь. Интересно, не лежит ли Джоанна по ночам без сна, прислушиваясь к звукам, доносящимся снизу?

– Дело не только в этом. Вы действительно сильная женщина. – Он почесал горло Манфрида. – Вот почему меня удивляет, что вы струсили перед Рольфом Лефевром.

– Струсила?! – Она резко повернулась к нему, гневно сверкая глазами, как Грэм и рассчитывал. Воистину у них много общего, у него и Джоанны Чапмен.

– Да, струсили. Этот тип настолько запугал вас, что вы не осмеливаетесь приблизиться к его жене. Вы даже не пытались противостоять ему, смирившись со своей участью.

Джоанна отвернулась, уставившись на свою работу, однако кисть оставалась неподвижной в ее руке. На мгновение Гэм испугался, что она поинтересуется, почему его так волнует эта история, но Джоанна искренне полагала, что он даже не слышал о Рольфе Лефевре до того, как судьба забросила его к ней в дом.

– Вы правы, – произнесла Джоанна серьезным тоном. – Он заставил меня отказаться от моих планов, и я смирилась с этим. Дело в том, что я поклялась себе никогда не иметь дел с этим человеком. Он хотел воспользоваться мною, как и другие мужчины, которых я знала. За исключением Хью. – Бросив уклончивый взгляд в его сторону, она застенчиво добавила: – И вас, конечно.

– Спасибо, мистрис, – только и сказал он. – Я ценю ваше мнение.

Глава 13

На следующее утро Грэм устроился у окна, наблюдая за Джоанной, которая постучала в заднюю дверь дома Лефевра. В руке она держала кожаную сумку с образцами ее лучших работ: поясом, шарфом и кошельком, украшенными вышивкой и бисером.

Дверь открыла кухарка с лоснящимся от пота лицом, вытиравшая руки о фартук. Выслушав Джоанну, она кивнула и исчезла в доме. Спустя некоторое время Грэм увидел ее через окно гостиной на втором этаже, где Рольф Лефевр принимал нескольких мужчин. В ответ на грубый окрик хозяина она съежилась и что-то торопливо заговорила.

Лефевр подошел к окну и выглянул наружу. При виде Джо-анны он приподнял брови и исчез из виду. Чуть погодя он появился внизу, у заднего входа.

Прислонившись к косяку, он скрестил руки на груди и проделся по своей посетительнице медленным взглядом. Руки Рэма сжались в кулаки. Внезапно он усомнился, что поступил мудро, заставив ее пойти туда.

Джоанна стояла спиной к нему, но по настороженному выражению на лице Лефевра можно было догадаться, что она просит разрешения нанести визит его жене. Он решительно покачал головой и отступил назад, взявшись за дверную ручку.

Джоанна сделала шаг вперед и что-то сказала, указывая на свою сумку.

Лефевр поднял руку и разразился гневной тирадой. Он говорил так громко, что Грэм мог различить отдельные слова. Как следовало из слов мастера гильдии, его жена не нуждается в «дешевых поделках», а Джоанне лучше убраться восвояси, пока он не распорядился вышвырнуть ее из своих владений.

Закончив, Лефевр захлопнул дверь.

Секунду Джоанна не двигалась, затем повернулась и зашагала назад через задний двор. У прохода в каменной ограде она помедлила, положив руку на чугунные ворота. Внезапно ее лицо осветилось медленной улыбкой.

Грэм ожидал, что она пересечет пустырь и войдет в дом через заднюю дверь. Вместо этого она направилась к переулку. Гадая, что у нее на уме, Грэм схватил костыль, доковылял до окна, выходившего в переулок, и распахнул ставни, но Джоанна уже прошла.

Добравшись до окна в лавке – Джоанна оставила открытой верхнюю ставню, чтобы в помещение проникал воздух, – он увидел, как она пересекла Вуд-стрит и вошла в аптеку. Она пробыла там так долго, что у Грэма заныла сломанная нога.

Когда Джоанна снова появилась на улице, на ней была темно-зеленая накидка Олив.

– Какого дьявола?.. – пробормотал Грэм.

Джоанна набросила на голову капюшон, низко натянув его налицо, и зашагала в обратном направлении. В одной руке она по-прежнему несла сумку с образцами своих работ, а в другой сжимала небольшой предмет, отсвечивавший голубым в полуденном солнце, – вне всякого сомнения, это было лекарство для Ады Лефевр.

Джоанна скрылась в переулке, и Грэм, прихрамывая, поспешил назад, в кладовую. К тому времени, когда он добрался туда, Джоанна уже пересекала задний двор Лефевра.

Из конюшни появился Байрам, выводивший под уздцы черного коня Лефевра.

– Добрый день, Олив, – крикнул он, увидев Джоанну, которая направлялась к задней двери, пряча лицо под капюшоном. – Можешь войти, тебя ждут.

Джоанна подняла руку в приветственном жесте, открыла дверь и исчезла внутри.

– Вот умница, – прошептал Грэм.

Закрыв за собой дверь, Джоанна обнаружила, что находится в длинном коридоре, который вел в переднюю часть дома. Справа, через арочный проем, виднелась залитая солнцем комната – очевидно, кухня, судя по сковородкам и прочей утвари, висевшей на крюках. У рабочего стола спиной к ней стояла, напевая вполголоса, пухленькая кухарка, с которой она разговаривала ранее.

Слева за распахнутой дубовой дверью высились бочонки с вином и элем и полки с припасами. В углу этой тесно заставленной кладовой Джоанна приметила то, что искала, – винтовую лестницу, предназначенную для слуг.

Она быстро поднялась наверх, молясь о том, чтобы не наткнуться на Рольфа Лефевра раньше, чем ей представится возможность уговорить его жену сделать заказ. Минуя второй этаж, она услышала мужские голоса, включая голос Лефевра, и перекрестилась: «Пожалуйста, Боже, не позволяй ему застать меня здесь».

Помедлив на лестничной площадке третьего этажа, Джоанна прислушалась, но из-за дубовой двери не доносилось ни звука. Сердце ее упало. Олив рассказала ей, что она найдет хозяйку дома в спальне, где та поправлялась от лихорадки. Если ее там нет, то ей придется вернуться домой ни с чем.

Она осторожно постучала в дверь.

– Этель? – донесся изнутри высокий женский голос. – Я думала, ты пошла на рынок.

Джоанна приоткрыла дверь. В большой комнате с плотно закрытыми ставнями было так сумрачно, что ей потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть у противоположной стены узкую кровать без балдахина, на которой полулежала женщина, опираясь на подушки. На ее лице, обращенном к Джоанне, застыло выражение замешательства.

– Это не Этель, мистрис, – сказала Джоанна, входя в комнату и притворяя за собой дверь. – Меня зовут Джоанна Чапмен, я живу в соседнем доме.

Она чувствовала себя неловко оттого, что без приглашения вторглась в личные покои этой женщины, и уже начала сожалеть о своем поступке. Не из-за страха быть пойманной на месте преступления, а потому, что нарушила уединение незнакомого человека. Скорее всего она не испытывала бы подобных ощущений, если бы застала хозяйку дома одетой, а не лежащей в постели в ночной рубашке.

Стены, обшитые темными панелями, были лишены каких-либо украшений, на голом деревянном полу не было даже тростниковых циновок, из мебели имелись только самые необходимые предметы. Над постелью мистрис Ады висело распятие, а на полке под ним лежала книга с крестом, вытисненным на кожаном переплете. На маленьком столике у кровати стояла почти пустая миска с чем-то похожим на бульон и кружка с водой. Если бы не размеры комнаты, она выглядела бы как монашеская келья.

– Это мне? – спросила Ада, указав на флакон из синего стекла в руке Джоанны, когда та приблизилась к постели.

– Да. Олив… попросила отнести это вам. – На самом деле Олив поразила просьба Джоанны одолжить ей накидку и предложение доставить лекарство мистрис Аде. Но когда Джоанна объяснила, в чем дело, девушка охотно согласилась, правда, при одном условии – проследить, чтобы больная приняла лекарство в ее присутствии, и принести назад флакон. «Они такие дорогие, – добавила она, – что мама пересчитывает их дважды в день».

Джоанна положила сумку на пол и села на стул, стоявший рядом с постелью, стараясь не смотреть на Аду Лефевр. Та была очень молода, намного моложе, чем думала Джоанна. А может, так казалось из-за ее ужасной худобы. В полумраке лицо выглядело белым как мел, резко контрастируя с иссиня-черными волосами, заплетенными в две аккуратные косы. У нее были огромные темно-карие глаза, окруженные тенями, такими глубокими, что они казались нарисованными.

Джоанна попыталась связать это бледное хрупкое создание с цветущей молодой женщиной, которую она видена прошлым петом работающей в саду за домом. Тогда она поразила Джоанну своей изящной красотой. Теперь она выглядела как больной ребенок.

Тяжелобольной.

– Если вы поможете мне встать, – сказала Ада слабым голосом, – я выпью лекарство. – Она говорила на французском Ее произношение и манера речи свидетельствовали о благородном происхождении и воспитании.

Просунув руку под плечи Ады, Джоанна помогла ей сесть и протянула флакон, но молодая женщина покачала головой.

– Я уроню его, если попытаюсь взять. Мои руки… они не слушаются меня.

Поддерживая Аду за плечи, Джоанна поднесла флакон к ее губам и подождала, пока она выпьет его содержимое маленькими глотками, как будто ей было трудно глотать. Когда флакон опустел, Джоанна помогла ей опуститься на гору подушек.

– Вот и славно, – сказала Джоанна, переходя на классический французский, которому ее научил священник, приставленный к ней отцом. – Теперь вам будет лучше.

Ада апатично покачала головой:

– После этого снадобья я чувствую себя хуже.

– Хуже?

– Да, некоторое время. Мне становится холодно, рот и горло немеют, а иногда у меня случаются носовые кровотечения Мастер Олдфриц говорит, что это лекарство делает свое дело.

– Мастер Олдфриц, костоправ?

– Да, мой муж послал за ним, когда я впервые почувствовала себя плохо. Он по-прежнему приходит время от времени. Иногда приводит с собой своего зятя.

– Его зять врач?

– Нет, он торговец шелком – или собирается им стать. Мастер Олдфриц пытается пристроить его в гильдию, но Рольф говорит, что у него не хватает опыта.

Судя по виду Ады, ей требовался настоящий врач, получивши медицинское образование, а не местный костоправ.

– А что у вас за болезнь, по мнению мастера Олдфрица?

– Простуда. Он говорит, что такие заболевания иногда затягиваются надолго.

– Понятно, – кивнула Джоанна, но она никогда не видела, чтобы кто-нибудь так таял от обычной простуды.

– Мастер Олдфриц объяснил Олив, какое лекарство мне требуется, и она каждый день приносит его. Он говорит, что скоро мне полегчает.

– И давно вы его принимаете? Ада нахмурилась, вспоминая.

– С Рождества. Сколько времени прошло с тех пор?

– Почти шесть месяцев. Ада отвернулась к стене.

– Я знаю, что вам нужно, – бодро сказала Джоанна, поднимаясь со стула и направляясь к окну. – Немного свежего воздуха и солнца.

– Нет, не нужно.

– Нужно. Здесь слишком темно и ужасно душно. Не представляю, как вы это выносите. – Джоанна отодвинула засов и распахнула ставни. Когда она повернулась к Аде, то увидела, что та прикрыла лицо рукой.

– Закройте его, – взмолилась Ада. – Свет режет мне глаза.

– Вы привыкнете…

– Нет. Закройте его, пожалуйста.

Джоанна закрыла ставни и вернулась к постели. Ада терла глаза, дрожа всем телом.

– Вам холодно?

– Да, – отозвалась Ада, повернувшись на бок и поджав ноги.

Джоанна накрыла ее вторым одеялом, которое лежало свернутое в ногах постели.

– Вам следует показаться врачу.

– Рольф… мой муж… говорит, что в этом нет необходимости. Он говорит, что это всего лишь простуда и мастер Олдфриц в состоянии справиться с ней.

– И все же вам следует попросить его…

– Я просила… когда Рольф был здесь в последний раз. Но он сказал, что врачи берут слишком много за свои услуги. Он сказал, что я просто… – Ада испустила прерывистый вздох и продолжила безнадежным тоном: – Что я подвержена меланхолии и придаю слишком большое значение обычной простуде. Они оба так считают: Рольф и мастер Олдфриц. – Она покачала головой. – Извините. Вряд ли вам это интересно.

– Мне нетрудно выслушать вас. Это правда? Насчет меланхолии.

Ада закрыла глаза и кивнула.

– Вы думаете, что это и есть причина вашей болезни? Помимо простуды?

Ада пожала плечами:

– Возможно. Мастер Олдфриц пытался объяснить мне, но это так сложно – все эти рассуждения о влиянии звезд на настроение, о балансе между стихиями: землей, водой, огнем и тому подобное. Моя сестра, Филиппа, поняла бы – она очень умная, – но я просто не в состоянии уловить смысл. Кажется, это как-то связано с избытком желчи. Она вызывает меланхолию и заставляет меня думать, что я более больна, чем на самом деле.

– Понятно, – кивнула Джоанна. Она не могла полностью отвергнуть эту теорию. Если болит душа, тело тоже может страдать.

– Рольф говорит, что это не имеет никакого отношения к звездам или стихиям. Он считает, что мне хочется внимания… сочувствия… – Она покачала головой. – Вы пришли сюда не для того, чтобы выслушивать мои жалобы. Просто мне не с кем поговорить, кроме Этель, моей горничной. Наверное, вы спешите…

– Нисколько, – возразила Джоанна, хотя и не собиралась предлагать свои изделия Аде Лефевр. Та была слишком больна, чтобы интересоваться вышитыми подушками или кошельками. Взяв книгу с полочки над кроватью, она открыла ее и обнаружила, что это псалтырь.

– Мне дал ее мой дядя, – сообщила Ада. – Он каноник в Нотр-Дам.

– Какая великолепная работа, – сказала Джоанна, восхищаясь золочеными буквицами и фризом, украшавшими аккуратно исписанные страницы из тончайшего пергамента. – Вы часто ее читаете?

Ада покачала головой:

– Нет, у меня болят глаза, когда я пытаюсь читать. Хотя раньше читала. Мне нравятся псалмы.

– Хотите, я почитаю вам? – спросила Джоанна, усаживаясь на стуле.

– Вы умеете читать?

– Да.

Ада устремила на нее задумчивый взгляд.

– Вы не похожи на жен торговцев, которых мне приходилось встречать.

Джоанна улыбнулась.

– Вы тоже.

Ада улыбнулась в ответ:

– Да, я хотела бы, чтобы вы почитали мне. Я бы этого очень хотела.

Над городом плыл вечерний звон, когда Джоанна покинула дом Лефевра, выскользнув наружу также незаметно, как и вошла. У нее еще оставалось достаточно времени, чтобы нанести визит Роуз Оксуик, прежде чем направиться домой ужинать.

За каменным домом ростовщика был разбит прелестный садик с выложенной плитами дорожкой, которая вела к задней двери. Джоанна была на полпути к дому, когда дверь распахнулась и появился юный Деймиан Оксуик, одетый в черный плащ и фетровую шляпу. Вид у него был решительный.

Джоанна кивнула, когда он приблизился к ней.

– Добрый день, мастер Деймиан.

– Мистрис, – буркнул он на ходу и вышел со двора, захлопнув калитку.

Задержавшись на заднем крыльце, Джоанна проследила, как он пересек пустырь и свернул в переулок. Затем повернулась к двери и подняла руку, чтобы постучать, но помедлила, услышав приглушенные голоса внутри.

– Он бегает на свидания с ней! – рявкнул Лайонел Оксуик. – И даже не пытается отрицать этого!

Его жена что-то визгливо сказала, но Джоанна не расслышала ее слов.

– Конечно, меня беспокоит мой чертов желудок, – яростно отозвался Лайонел. – Он горит огнем, и все по вине этого прохвоста.

Роуз Оксуик снова попыталась успокоить мужа, но безуспешно.

– Черт бы побрал его наглость! – прорычал ростовщик. – Пусть катится в ад!

Джоанна повернулась и быстро зашагала прочь. Возможно, она попробует зайти к Роуз Оксуик в другой раз, когда ее мужа не будет дома. Если этот бесплодный день может служить указанием, насколько успешными будут ее поиски заказов у местных матрон, лучше ей отказаться от этой затеи прямо сейчас. Подумать только! Она на полдня закрыла свою лавку ради безнадежного предприятия.

Но если она не найдет способа зарабатывать на жизнь, помимо лавки, что с ней станет, когда закончатся четыре шиллинга, полученные от Грэма Фокса? Нищим женщинам живется несладко, особенно в таком городе, как Лондон. Неудивительно, что многие из них кончают тем, что раздвигают ноги за пару пенсов. Смогла бы она делать это, если бы единственной альтернативой была голодная смерть? Если дела будут идти, как сейчас, она окажется перед таким выбором к следующей зиме.

По мнению Хью, единственное, что ей требуется, – так: это выйти замуж за подходящего человека, и все ее проблемы, финансовые и прочие, исчезнут Чем больше Джоанна думала о словах брата, тем больше убеждалась, что он прав. Пожалуй, она поторопилась, исключив Роберта из Рамсуика из числа возможных женихов. После ярмарки они не виделись, но Хью заверил ее, что Роберт непременно появится. Хью так хотел этого брака, что Джоанна пообещала подумать о предложении Роберта – если тот его сделает, конечно, – только для того, чтобы успокоить брата. Однако по здравом размышлении она пришла к выводу, что это не такая уж плохая идея.

Если бы не леди Маргарет.

Помня о том, что нужно вернуть накидку и флакон, Джо-анна направилась не домой, а в аптеку. Окно лавки было открыто, но девушки за прилавком не было. Джоанна вошла внутрь и огляделась, однако не обнаружила никаких признаков хозяев. Это показалось ей странным – Олив никогда не бросала лавку без присмотра. Поставив флакон и свою сумку на рабочий стол, Джоанна сняла накидку Олив и повесила ее на крюк рядом с коридором, который вел в заднюю часть дома Кожаная занавеска, закрывавшая дверной проем, была чуточку приоткрыта. Через узкую щель можно было видеть заднее окно, выходившее в огороженный садик за домом, где хозяйки выращивали лекарственные растения. Среди грядок на коленях стояла Элсуит, одетая в грязную ночную рубашку, и копалась в земле.

Джоанна собралась уходить, когда услышала шепот, доносившийся из-за занавески. Женский голос – голос Олив – умолял:

– Нет… пожалуйста… нет.

Джоанна вытащила свой кинжал, набрала в грудь воздуха, собираясь с духом, и резко отдернула занавеску. У стены стояла Олив, над которой нависал, упираясь ладонями в стену, темноволосый молодой человек в черном, в котором Джоанна узнала Деймиана Оксуика.

– Мистрис Джоанна! – ахнула девушка, уставившись на кинжал в руке Джоанны.

– Что здесь происходит? – спросила Джоанна.

– Ничего. Пожалуйста… уберите это. Он ничего плохого не делает.

– Плохого! Иисусе. – Деймиан повернулся и отошел от нее. – Я не могу этого больше выносить, Олив. Сколько можно прятаться от всех, пробираться тайком…

– Тогда перестань приходить сюда, – взмолилась девушка.

– Не могу. Я люблю тебя.

– Деймиан, пожалуйста…

– Давай убежим вместе.

– Нет, Деймиан, прошу тебя.

– Олив…

– Это невозможно, и ты это знаешь.

– Из-за отца? Из-за моей помолвки с… этим ребенком? Олив бросила беспокойный взгляд на Джоанну.

– Не только.

Деймиан в один шаг преодолел разделявшее их расстояние, обхватил лицо девушки ладонями.

– Я уже говорил тебе – мне наплевать на это. Ты не виновата. Тебя принудили.

– Пожалуйста, Деймиан.

– Олив…

– Пожалуйста. – Открыв глаза, она нежно коснулась его щеки. – Прошу тебя.

Деймиан утер большим пальцем слезинку, выкатившуюся из ее глаза, и легко коснулся губами ее влажной щеки.

– Я не сдамся, Олив, – сказал он и вышел.

Олив обессилено прислонилась к стене. Из ее закрытых глаз текли слезы. Убрав в ножны кинжал, Джоанна вытащила из рукава платок и вручила его девушке.

– С тобой все в порядке? Олив кивнула, утирая глаза.

– Мы не можем быть вместе. Деймиан только мучает себя, не желая смириться с этим.

– Судя по этим слезам, ты тоже.

– Но я понимаю, что брак между нами невозможен.

– Он не пытался… воспользоваться ситуацией? – спросила Джоанна. – Может, он хочет, чтобы ты стала его любовницей?

– Нет. Он никогда не прикасался ко мне. Он хочет взять меня в жены.

– Правда?

– Но я не могу выйти за него. Эго невозможно. Невозможно!

– А что он имел в виду, когда сказал, что ты не виновата? В шепоте Олив послышались слезы.

– Кое-что, чего нельзя исправить, как бы ему этого ни хотелось. – Вздохнув, она сложила влажный платок в аккуратный квадратик и вернула его Джоанне. – Как вы нашли мистрис Аду?

Джоанна позволила ей сменить тему, понимая, что, если проявить настойчивость, девушка просто замкнется в себе.

– Она очень больна.

– Это все простуда, которая никак не пройдет. – Пригладив волосы, Олив вернулась в лавку.

Джоанна последовала за ней.

– Дело не в простуде.

– Мастер Олдфриц говорит, что она страдает также от меланхолии, как моя мама.

– Возможно. – Джоанна поднесла к глазам пустой флакон, изучая несколько капель, оставшихся на донышке.

– Это лекарство прописал мастер Олдфриц, кажется?

– Да.

– А ты не могла бы сказать мне, из чего оно состоит?

– Обычное средство от простуды: настой тысячелистник с добавлением мяты и меда для смягчения вкуса. Зимой на большой спрос, и я готовлю сразу четыре пинты.

– Тысячелистник? И все? – Трудно было найти более распространенное и безобидное лекарство, чем тысячелистник.

– Да, все.

– А что, если принять слишком много этого настоя? Может ли человек… почувствовать себя хуже?

Олив покачала головой:

– Нет. Это характерно для полыни… или валерианы… Многие травы могут нанести вред здоровью, даже убить в больших количествах, но не тысячелистник. А почему вы спрашиваете?

Джоанна пожала плечами:

– Да так. Просто мне пришло в голову… Но очевидно, я ошиблась.

– Ада Лефевр болеет не из-за моего снадобья, мистрис, а из-за избытка желчи.

– Возможно, – кивнула Джоанна. Но если мастер Олдфриц точно знает, чем больна Ада Лефевр, почему ему не удается ее вылечить?

Глава 14

Не желая показаться слишком заинтересованным, Грэм подождал до вечера, когда Джоанна села за вышивание, чтобы расспросить ее о посещении Ады Лефевр.

– Как прошел день? – поинтересовался он, присев на сундук с кружкой вина в руке.

Джоанна вздохнула, критически оглядев нарисованное на шелке апельсиновое дерево и окружавший его орнамент из щелков.

– Неважно. – Взяв иглу, она вдела в нее коричневую шелковую нить.

– Неужели вы не получили ни одного заказа?

– Ни одного. – Джоанна достала из корзинки кожаный наперсток и надела на палец. – Мне даже не удалось показать свои работы.

– А что случилось?

Джоанна проткнула шелк иголкой, вонзив ее в контур стволa апельсинового дерева.

– Мистрис Ада слишком больна, чтобы интересоваться подобными вещами, а мистрис Роуз была занята, пытаясь утихомирить своего мужа.

– Ада Лефевр больна? – Грэм поднес кружку к губам, глядя на нее поверх кромки.

– Да, очень больна. Так исхудала, что просто светится, – ответила Джоанна, проворно прокладывая стежки вдоль контуров дерева. – Она прикована к постели в спальне. По мнению мастера Олдфрица, у нее затянувшаяся простуда и избыток желчи.

– Это тот парень, что вправлял мне ногу?

– Он самый. Ее муж уверен, что она капризничает, чтобы Добиться внимания и вызвать жалость.

Грэм сделал еще один глоток вина.

– А по-вашему, что с ней?

– Не знаю, но не удивлюсь, если это связано с Рольфом Лефевром.

– Надеюсь, вы не думаете, что он… причиняет ей вред?

– Нет, но… – Она задумалась, проворно работая иголкой – Впрочем, меня это не касается.

– Вы не ответили. Он причиняет ей вред? Джоанна бросила на него любопытный взгляд, прежде чем продолжить работу.

– Одного его присутствия достаточно, чтобы усилить ее Меланхолию. А возможно, даже вызвать ее. У меня нет основами предполагать, что он избивает свою жену. Во всяком случае, я не заметила следов побоев. К тому же, по ее словам, муж не поднимался к ней с Великого поста, а с тех пор прошло три месяца.

– Какой она показалась вам?

Джоанна пожала плечами, не поднимая глаз.

– Как я уже сказала, очень худой, хотя ее никто не морит голодом. На столе стояла тарелка с бульоном и еще какая-то еда. Лицо у нее смертельно бледное, под глазами круги. А ведь она прелестная малышка, с огромными карими глазами и черными волосами.

Взгляд Грэм метнулся к вороньему перу в корзинке Джоанны. Ему не приходило в голову, что дочери его покровителя могут быть черноволосыми. Лорд Ги назвал Филиппу миловидной. Законное потомство барона было белокурым, как он сам и его жена. Поэтому Грэм всегда представлял свою будущую жену с золотистыми волосами и небесно-голубыми глазами.

– Она совсем крохотная и очень хрупкая, – продолжила Джоанна, старательно прокладывая стежки по контуру ветвей апельсинового дерева. – Я чувствовала себя коровой рядом с ней.

Грэм рассмеялся. Никогда в жизни он не встречал женщины более грациозной и желанной.

И более недосягаемой.

«Не думай о ней, – одернул он себя. – Думай о Филиппе». Теперь, благодаря Джоанне, у него есть мысленный образ его нареченной. Весьма привлекательный образ, надо признаться. Миниатюрные женщины могут быть очень милы. И хотя многие мужчины предпочитали блондинок, Грэм знал очень красивых женщин, которые были брюнетками. И у нее карие глаза…

Как у Джоанны.

Нет. Ни у одной женщины не может быть таких глаз. Когда он женится на Филиппе, ему придется забыть глаза Джоанны. Если получится…

– А эта болезнь… опасна для ее жизни? – поинтересовался он, продолжив расспросы. – Как вам кажется?

– Вы имеете в виду, может ли она умереть?

Грэм сделал глубокий вздох и проглотил остатки вина.

– Да. Она не… Я хочу сказать, не выглядит ли она… Словно находится при смерти? Нет – пока, во всяком.

Грэм облегченно вздохнул.

– Она разговаривала со мной вполне непринужденно, – сказала Джоанна, методично работая иглой. – И она безропотно приняла свое лекарство, хотя ей не нравится, как она чувствует себя после этого.

– Вот как? Вы случайно не знаете, что входит в его состав? Джоанна бросила на него короткий взгляд.

– По словам Олив, это всего лишь настой тысячелистника.

– Тысячелистника, – повторил Грэм. – Вряд ли это может навредить ей.

– Но и пользы не приносит, раз она по-прежнему так больна, как мне кажется.

Грэм задумался. Болезнь Ады может создать проблему.

– Она встает с постели? – спросил он.

– Сомневаюсь.

– Но если бы ей пришлось… – начал он. – Если бы ей пришлось, скажем, куда-нибудь поехать…

– Поехать? Куда?

– Не знаю, куда-нибудь. Например, чтобы подлечиться, tax вы думаете, она в состоянии совершить путешествие?

– На той верховой лошади, что вы купили для нее?

– Хью продал ее. Мне придется… О, черт!

Джоанна воткнула иглу в шелк и повернулась на своем табурете лицом к нему.

Грэм закрыл глаза и откинулся на стену.

– Похоже, я проговорился.

– И не в первый раз. Грэм открыл глаза.

– Вы хотите сказать, – начал он, – что и раньше подозревали…

Джоанна сняла наперсток с пальца и принялась играть с ним.

– Да нет, вы были очень убедительны. Некоторые люди искусны в обмане. Вы один из них.

– Мистрис…

– Однако были отдельные намеки, что все не так просто как кажется на первый взгляд. Например, та кобылка, которую вы хотели продать. Ни один мужчина, да еще военный, не станет ездить на лошади, предназначенной для женщины, еще раньше мне показалось очень странным, что вы искали гостиницу в этом районе, хотя уже устроились в церкви Святого Варфоломея, и утверждали, будто вы в Лондоне проездом на пути к родственникам. Но ведь у вас нет никаких родственников, так ли?

Грэм взъерошил пятерней волосы.

– Нет.

– Вы появились здесь из-за Ады Лефевр. Да и в Лондон приехали ради нее.

– Да, – отозвался он после короткой заминки, не желала открывать ей больше, чем необходимо.

– Вы приехали, чтобы увезти ее с собой. В Бове?

– В Париж.

– Вы влюблены в нее? Грэм подался вперед.

– Нет!

– Вы пересекли пролив, чтобы увезти ее от мужа, – бесстрастно констатировала она. – И все еще пытаетесь найти способ сделать это, несмотря на… – Ее глаза сузились. – Вот почему вы пожелали жить в моем доме. Вот почему вы не пожалели четырех шиллингов. Вам требовалось удобное место, где можно было затаиться, строя планы, как похитить Аду Лефевр из ее дома. Вы использовали мою кладовую как наблюдательный пункт!

– Мистрис…

– Это так? – яростно спросила Джоанна. – Вы можете хоть раз сказать мне правду, черт бы вас побрал!

Грэм тяжело вздохнул:

– Не считая ваших несколько зловещих намеков, да вы правы. Я наблюдал за этим домом по причинам, о которых вы догадались. Мне действительно нужно вызволить Аду Лефевру оттуда. Но не потому, что я влюблен в нее.

Она не сводила с него недоверчивого взгляда.

– Я ее даже никогда не видел. – Грэм потер затылок, размышляя, что можно ей сказать. – Меня послал сюда, – осторожно сказал он, – ее родственник, опасающийся за ее благополучие. У него есть основания полагать, что муж плохо обращается с ней.

– Почему?

– Она перестала писать ему письма месяцев шесть назад.

– Когда заболела. – сказала Джоанна. – Наверное, у нее просто не было сил.

– Ситуация не была бы столь тревожной, если бы не сам Лефевр. Он сожалеет об этом браке и не нашел ничего лучшего, как жестоко обращаться со своей женой после того, как привез ее в Лондон.

– В каком смысле? Он что, бил ее?

– По всей видимости, нет. Во всяком случае, не сильно. Но он оскорблял ее, угрожал ей.

– Как угрожал?

– Говорил всякие слова, которые можно трактовать как угрозы, – уклончиво ответил Грэм.

– И что такого он сделал, – осведомилась Джоанна с мрачным юмором, – что отличало бы его от большинства мужей?

– Вы прекрасно знаете, что он не пропускает ни одной юбки.

– Я по-прежнему рассчитываю на правдивый ответ.

Что там Леода сказала о Прюите Чапмене? «Его зарезал прошлым летом какой-то итальянец за шашни с его женой». Грэм начал подозревать, что брак, ради которого Джоанна стольким пожертвовала, явился для нее горьким разочарованием.

– Рольф Лефевр устраивает свидания с другими женщинами в пределах слышимости Ады, – сказал он. – Похоже, ему доставляет особое удовольствие соблазнять жен влиятельных персон, и он не особенно стесняется этого. Я сам видел, как он привел женщину в свою спальню и… развлекался с ней, когда его жена спала наверху. Судя по одежде, я бы сказал, что она важная матрона.

– Как она выглядела?

– Блондинка с очень светлыми волосами и довольно пышной фигурой.

– С оспинками на лице?

– Да.

– Это Элизабет Хаксли, жена олдермена. Джон Хаксли тот человек, с кем можно шутить. Если он узнает об этом примет меры.

– Он мог бы убить Лефевра, как вы считаете?

– Или как минимум кастрировать, – сказала Джоанна – Лефевр должен понимать это – он не дурак.

– Мужчинам свойственно терять голову из-за сердечных дел.

– Скорее женщинам, – сухо отозвалась она. – Мужчины подчиняются причудам совсем другого органа.

Грэм кивнул в знак согласия, подавив улыбку. Учитывая ее настроение, ему лучше вести себя сдержанно.

– Кто этот родственник, что прислал вас сюда?

– Я не вправе открыть его имя. Он просил привезти ее в Париж, – сказал Грэм – И я намерен выполнить его просьбу, несмотря на свою ногу. Это все… что вам нужно знать.

Ее брови взмыли вверх.

– Вы полагаете, что вправе решать, что мне нужно знать о заговорах, которые плетутся в моем доме?

– Я не плету заговоров, мистрис. Я пытаюсь спасти больную женщину от несчастного брака.

– Почему?

– Я уже объяснил, – нетерпеливо отозвался Грэм. – Муж плохо обращается с ней, она больна… и кто знает, насколько далеко он может зайти.

– Я спрашиваю, почему вы это делаете? Почему вы проделали весь этот путь, чтобы выполнить поручение таинственного родственника Ады? Почему это так важно для вас?

Грэм молча уставился на нее, сожалея, что она так чертовски проницательна.

– Что вы получите, – осведомилась она – привезя Аду Лефевр в Париж?

Он пожал плечами, отведя взгляд.

– Удовлетворение оттого, что помог женщине в беде. Разве этого недостаточно?

– Вы настолько галантны, что не ждете никакой награда за свои усилия?

– Возможно. – Если он расскажет ей о предстоящем браке и поместье, которое прилагается к нему, то предаст доверие лорда Ги. Это была не единственная причина, почему Грэму не хотелось рассказывать Джоанне о Филиппе, но он предпочитал держаться за нее, убедив себя, что она достаточно важна, чтобы оправдать паутину лжи, которою он продолжал плести вокруг себя и Джоанны.

В конце концов, она тоже обманула его, утаив смерть мужа. Правда, то была невинная ложь – и в некотором смысле даже разумная. А он сплел целый клубок ради собственной выгоды. Это большая разница.

– Я не знаю, каковы ваши мотивы, но не сомневаюсь, что у вас есть личный интерес в этом деле, – заяви па Джоанна. – Иначе вы не стали бы жертвовать своей честью, чтобы добиться успеха.

– Жертвовать честью?

– Вы проникли в мой дом обманом, – тихо сказала она.

– Мистрис…

– И что хуже всего, вы использовали меня. Эта ваша грандиозная идея насчет поиска заказов у жен торговцев. Все было затеяно только для того, чтобы я попала в дом Лефевра и шпионила для вас, не так ли?

Грэм молчал, не находя слов. Почему, черт побери, он становится таким косноязычным в ее присутствии?

– Я была вашей сообщницей, – продолжала Джоанна. – Ничего не подозревающей пешкой, которая должна была оценить ситуацию в доме и доложить вам Должно быть, вы неплохо позабавились, когда я с такой готовностью откликнулась на ваш план.

– Это не так, мистрис…

– Вы отрицаете, что отправили меня туда в качестве своих глаз и ушей? Что использовали меня втемную, без моего ведома и согласия?

Грэм запустил обе руки в волосы.

– Я не видел другого способа, – сказал он и раздосадовано добавил: – И сейчас не вижу. Я понимаю, что вы ненавидите меня за то, что я ввел вас в заблуждение.

– Вы обманули меня.

– Обманул, – согласился Грэм, огорченный, что Джоанна не опровергла его утверждение, будто она ненавидит его. – Я понимаю ваши чувства, но я по-прежнему нуждаюсь в вашей помощи. Мне нужно, чтобы вы вернулись туда…

Она открыла рот от удивления.

– Вы, наверное, шутите.

– Прошу вас, – сказал Грэм. – Ради Ады Лефевр. Помогите спасти ее от этого животного, за которого она вышла замуж.

– Вы очень убедительны, сержант, но не настолько, чтобы я плясала под вашу дудку.

– Мистрис…

– Вначале вы лгали мне. Затем у вас хватило наглости рассуждать о том, что мне можно знать, а чего нельзя. А теперь вы рассчитываете, что я вернусь в этот дом…

– Неужели вам все равно, что станет с этой женщиной? Лефевр однажды сказал ей, что хотел бы избавиться от нее. Исходя из того, что мы знаем, вполне возможно, что он замышляет именно это.

– Как ни отвратителен Рольф Лефевр, нет оснований думать, что он намерен причинить вред своей жене. Ему просто наплевать на нее. Он даже не виделся с ней последние три месяца. Пока она чахнет, он развлекается с местными матронами. Если бы он хотел жениться снова, то, полагаю, нашел бы способ… покончить с ней. Ну а так… – Она пожала плечами. – Я не буду участвовать в вашей игре.

– Прошу вас, не отказывайтесь так сразу, – взмолился Грэм. – Подумайте…

– Я уже подумала. – Джоанна встала и отряхнула юбку. – Мой ответ – нет.

Грэм схватил ее за руку, когда она повернулась к выходу.

– Мистрис…

– Отпустите меня, сержант. – Джоанна попыталась вырвать у него руку, но он только крепче сжал пальцы.

– Я всего лишь хотел…

– Использовать меня и дальше? Я сыта по горло честолюбивыми мужчинами, которые пытаются манипулировать мной. Отпустите меня. Сейчас же!

Грэм усилил хватку, не позволяя ей отвести взгляд.

– Я сожалею, что утаил от вас правду, – сказал он, больше всего на свете желая, чтобы ему впредь никогда не приходилось обманывать ее.

– Конечно, сожалеете, – ядовито отозвалась Джоанна. – Теперь, потому что навсегда лишились моего доверия. Если бы не это, вам было бы гораздо легче вовлечь меня в свои хитроумные планы.

Кожа ее руки была шелковистой, за исключением огрубевших от работы кончиков пальцев, и очень горячей. Грэм обнаружил, что гладит ее ладонь, упиваясь ее теплом и неотразимой женственной мягкостью.

– Пожалуйста, – промолвил он. – Вы нужны мне. Джоанна закрыла глаза. Грудь ее бурно вздымалась и опускалась в одном ритме с его участившимся дыханием.

– Не бросайте меня, – тихо произнес Грэм. – Я наделал массу ошибок. И, возможно, продолжаю их делать. Просто… я в отчаянии.

Джоанна открыла глаза и покачала головой.

– Вы нужны мне, – повторил он, глядя ей в глаза.

– Я не могу… – Ее голос прервался. – Не могу этого позволить.

– Джоанна…

– Я не могу позволить вам использовать меня, сержант, – сказала она дрожащим голосом. – Это выше моих сил. Прошу вас, отпустите мою руку.

Грэм медлил, почти физически ощущая потребность в ней, вгрызавшуюся в его внутренности, как ненасытный голод. Джоанна была необходима ему, и не только из-за Ады Лефевр.

– Пожалуйста, – тихо сказала она. – Позвольте мне уйти.

Грэм отпустил ее руку. Джоанна повернулась и вышла в гостиную. Спустя мгновение он услышал ее шаги на лестнице.

Этой ночью он лежал без сна, прислушиваясь к приглушенным звукам наверху, когда она ворочалась на своей постели, и гадая, как вышло, что все так усложнилось.

Глава 15

На следующий день Грэм со своего ложа наблюдал через заднее окно, как Джоанна занимается еженедельной стиркой под жарким полуденным солнцем.

Она закатала рукава, повязала вокруг бедер фартук, поставила на огонь чайник и натянула веревку от дома до кухни. Наполнив корыто горячей водой, она принялась стирать, полоскать и развешивать выстиранное белье. Грэм, успевший изучить эту процедуру за предыдущие три раза, знал, что она займет у Джоанны всю первую половину дня.

Интересно, знает ли она, что он наблюдает за ней? А может, ей теперь нет до него дела?

После памятного объяснения Джоанна держалась с ним подчеркнуто холодно. Грэму не хватало ее улыбок, жестов и пьянящего ощущения близости, которое возникало у него в ее присутствии. Он наслаждался этим чувством. И ненавидел его. – Ну почему все так чертовски сложно? – прошептал он, глядя на Джоанну.

Проклятие! Он не должен предаваться любовным фантазиям, особенно если учесть, что никогда не сможет дать выхода своей страсти. Джоанна Чапмен не для него. Он никогда не будет обладать ею.

И это к лучшему.

Утихомирив свое непокорное тело, Грэм взял «Историю королей Британии» Джеффри Монмаута, нашел страницу, заложенную тесемкой – которую он предпочел бы никогда не видеть, – и прочитал несколько страниц, не запомнив ни единого слова.

Сдавшись, он снова обратил внимание на окно. Джоанна вытащила мокрую простыню из корыта для полоскания и скрутила ее в жгут, отжимая воду. Завиток бронзовых волос выбился из-под вуали и упал ей на лоб. Он выглядел таким очаровательно непокорным, что Грэм улыбнулся.

В переулке за ее спиной показался молодой человек в черном, по-видимому, священник. При виде Джоанны его лицо просияло.

Впрочем, когда он подошел ближе, стало видно, что туника у него темно-фиолетовая, а короткие песочного цвета волосы не выбриты на макушке, как полагалось духовным лицам. К тому же он оказался старше, чем Грэму показалось вначале.

Помедлив у края пустыря, он вытер лоб рукавом и подбоченился, наблюдая за Джоанной, которая, стоя спиной к нему, выжимала простыню. Он улыбался, не сводя с нее заинтересованного взгляда.

Грэм ощетинился. Подхватив костыль, он вскочил на ноги, но в этот момент незнакомец весело сказал:

– Я полагал, что воскресенье предназначено для отдыха. Джоанна стремительно обернулась, чуть не уронив влажную простыню.

– Лорд Роберт!

Выходит, она его знает. И он лорд.

Роберт… Кажется, Джоанна упоминала это имя, когда принесла апельсин с ярмарки. «Мне его дал Роберт, – сказала она, – Роберт из Рамсуика, друг Хью».

– На мой взгляд, вам не помешает помощь, миледи. Миледи? Грэм рухнул на кровать, не отрывая глаз от пары на пустыре.

– Нет-нет, – запротестовала Джоанна, когда Роберт приблизился к ней и потянулся к простыне. – Вы замочите свою прекрасную тунику.

– Может, мне станет чуточку прохладнее. Сегодня чертовски жарко. – Роберт забрал у нее простыню, встряхнул ее и повесил на веревку. – Вы не должны заниматься такой работой, леди Джоанна, – сказал он, расправляя влажную ткань. – Почему бы вам не воспользоваться услугами прачки?

Джоанна вытерла руки о фартук и, к разочарованию Грэма, Убрала выбившуюся прядь под шарф.

– Я не могу себе этого позволить.

Грэм восхитился ее прямотой и улыбнулся, когда завиток волос снова выбился наружу.

Роберт кивнул, явно удрученный тем фактом, что «леди Джоанна» так обеднела, что не может позволить себе нанять прачку.

Повисло молчание, пока Джоанна не нарушила его:

– Вот так.

Роберт прищурился, глядя на солнце:

– Ну и жарища.

– Может, выпьете воды? – спросила она. Он оживился:

– С удовольствием.

Джоанна принесла из кухни кружку, наполнила ее водой из колодца и протянула ему. Он выпил воду залпом, вздохнул и вернул ей кружку.

– Еще? – спросила она.

– Нет, этого вполне достаточно. Она нерешительно улыбнулась. Он ответил ей улыбкой.

Грэм стиснул челюсти так крепко, что заныли зубы.

– Миледи… – начал Роберт, шагнув к ней. – Я не совсем представляю, как вести себя в данной ситуации. По правилам мне следовало бы… э-э… обратиться к вашему отцу и обсудить с ним все вопросы.

Глаза Джоанны расширились. Ее взгляд метнулся в сторону окна, встретившись с взглядом Грэма за мгновение до того, как Роберт взял ее за руки.

– Но поскольку мне известно, – продолжил он, – что вы не поддерживаете отношений с вашим отцом…

– Милорд.

– Я обратился к Хью, но он лишь посмеялся надо мной. Он сказал, что мне следует поговорить непосредственно с вами, и потому я здесь полагаю, вы уже догадались, что я хочу.

– Не здесь, – перебила его Джоанна. Он взглянул в сторону дома.

– Вы хотите, чтобы мы поговорили внутри?

– Нет! Давайте пройдемся – Явно взволнованная, она суетливо дергала за завязки фартука. Грэм искренне сочувствовал ее положению. В самом деле, не может же она допустить, чтобы он подслушал, как этот тип предлагает ей руку и сердце, когда считается, что она замужем? В то же самое время что-то у него внутри корчилось в агонии. «Heт! – хотелось крикнуть ему. – Ты не можешь выйти за него замуж. Я не позволю этого!»

«Успокойся! Радуйся за нее!» – приказал себе Грэм, глядя, как она уходит с лордом Робертом. Для нее это отличная партия. Придется ему забыть о том, чего он хочет, но не может иметь, о том, в чем он так нуждается и без чего должен обойтись. Придется забыть о лихорадочных мечтаниях и тоске, не обращать внимания на пустоту внутри, которую он не может ничем заполнить, и найти в своем сердце достаточно великодушия, чтобы радоваться за Джоанну.

Стоя рядом с Робертом на заросшем травой берегу ручья, пересекавшего центр города, Джоанна смотрела на трех девчушек восьми-девяти лет, резвившихся в воде дальше по течению. Они с визгом гонялись друг за другом, хихикая и плескаясь водой, в промокших насквозь простеньких платьицах.

– Вот кому прохладно в такую жару, – заметила Джоанна.

– Джиллиан обожала плескаться в воде – Улыбка Роберта окрасилась печалью. – В жаркие дни она забиралась в пруд в одной рубашке. Моя жена бранила ее, но я всегда становился на ее сторону. В ее возрасте я делал то же самое.

Джоанна вспомнила слова Хью: «Джиллиан было всего десять, и он обожал дочь. Он сам вытащил ее тело из реки»

– Мне очень жаль, – сказала она, коснувшись его руки – Это так ужасно…

– Я стараюсь не думать об этом, – сказал Роберт – Все равно я не могу вернуть ее назад.

Любопытно, отметила Джоанна, он сказал «ее», а не «их» Хотя, с другой стороны, его брак был союзом по расчету, а Джиллиан была его первым ребенком, его плотью и кровью.

– И потом, у меня остались две дочери, которые нуждаются в заботе, – продолжил Роберт. – Им нужна мать, миледи. – Он взял ее за руку.

«Им нужна мать, а не мне нужна жена», – снова отметила Джоанна.

– Вы окажете мне честь, – сказал Роберт, – если согласитесь выйти за меня замуж.

Джоанна тяжело вздохнула.

– Это вы оказываете мне честь, милорд, особенно учитывая разницу в нашем общественном положении.

– Для меня это ничего не значит. Вы настоящая леди во всех отношениях – куда больше, чем эти глупенькие девицы которых подсовывают мне родители.

– В качестве невест?

Он удрученно кивнул.

– Ни одной старше шестнадцати или хотя бы с капелькой мозгов. Я не имею ни малейшего намерения доверять воспитание своих дочерей такому же ребенку.

– А леди Маргарет? – тихо спросила Джоанна. Он отпустил ее руку.

– А при чем здесь она?

Джоанна помедлила, тщательно подбирая слова.

– Она прекрасно обращается с вашими дочерьми, а они, насколько я могу судить, очень привязаны к ней.

Роберт перевел взгляд на трех девочек, шумно плескавшихся в воде.

– Она всегда любила детей.

– Я тут подумала… если вы снова женитесь… если мы поженимся… – Джоанна замолчала, колеблясь, затем решительно продолжила: – Леди Маргарет останется в Рамсуике?

Он бросил на нее острый взгляд.

– Нет. Это было бы… – Он отвел глаза, явно смущенный. – Это ни к чему. – Джоанна подозревала, что он хотел сказать: «Это было бы неправильно». – У девочек будете вы, чтобы заботиться о них, как это делала их мать. Они не будут нуждаться в Маргарет.

– Значит, она вернется в свою семью?

Роберт покачал головой, глядя на видневшуюся вдали церковь Святого Стефана, построенную прямо на берегу ручья.

– Мы обсуждали с ней этот вопрос. Когда я женюсь, она примет священные обеты.

– Маргарет собирается стать монахиней? Он кивнул, не глядя на нее, и стиснул зубы.

– Монахиней-учительницей, так что она сможет быть с детьми.

– Мне не показалось, что она… настолько набожна. Роберт не ответил и не посмотрел на нее.

– Кэтрин и Беатрикс будут скучать по ней, – заметила Джоанна.

– Дети быстро привыкают… быстрее, чем мы. – Деланно улыбнувшись, Роберт снова взял ее за руку. – Вы хорошая женщина, леди Джоанна, и я хочу, чтобы вы согласились выйти за меня. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы быть вам хорошим мужем. Я никогда… – Он помедлил в замешательстве. – Хью рассказал мне о вашем муже. Я никогда не стану обращаться с вами подобным образом.

– Знаю, это вам несвойственно.

– Вы не обязаны давать мне ответ сегодня, – сказал Роберт. – Я понимаю, что здесь есть о чем подумать. Вы свяжете себя не только со мной, но и с моими детьми – и с Рамсуиком тоже. Там я многое делаю собственными руками. Одеваюсь в кожаные штаны и рубахи, как мои крестьяне, и, боюсь, моя одежда часто попахивает навозом.

Джоанна рассмеялась. После Прюита это звучало божественно.

– Если вы опасаетесь, что я попытаюсь изменить вас, то напрасно.

– У меня этого и в мыслях не было.

Возможно, это одна из причин, почему он предпочел ее праздным девицам, с которыми его пытались свести отец и мать. Не приходилось сомневаться, что родители по-прежнему имели большое влияние на Роберта – ведь это из-за них он продолжал отказываться от Маргарет, – но на этот раз он по крайней мере решил выбрать жену сам.

Роберт взял ее вторую руку и посмотрел ей в лицо.

– Можно, я поцелую вас?

– Да.

Склонившись, он слегка прижался губами к краешку ее рта, практически не коснувшись их. Джоанна ощутила щекочущее Тепло, прикосновение его шершавого подбородка и больше ничего. Сердце не ускорило свой ритм, дыхание не участилось. И большего не хотелось.

Грэму Фоксу не надо было даже дотрагиваться до нее. Достаточно было стоять рядом с ним, чтобы воздух между ними потрескивал от напряжения, как атмосфера перед грозой. Несколько раз, когда им приходилось прикасаться друг к другу она испытывала что-то вроде удара молнии, пронзавшего ее в самых сокровенных местах. Да что там! Когда он смотрел на нее, ее кожа покрывалась мурашками под одеждой.

Роберт из Рамсуика при всей его привлекательности и благородстве не в состоянии заставить ее трепетать от желания. Сможет ли она научиться любить его? Возможно, учитывая, что он ей очень нравится. Как минимум она могла бы привязаться к нему. Разве может быть иначе? Пожалуй, он самый лучший человек из всех, кого она когда-либо знала.

Роберт никогда не станет использовать ее в своих целях – кроме как в качестве замены матери для его детей, но он был честен в этом вопросе с самого начала. И невозможно вообразить, чтобы он привел в их дом другую женщину. Он просто не способен на подобную низость. Больше ей не придется испытывать боль предательства.

– Я привезу девочек в город накануне Иванова дня, – сказал он. – То есть через десять дней, двадцать четвертого июня. Как вы думаете, этого достаточно, чтобы вы приняли решение?

– Да. Я дам вам ответ.

– Мы могли бы встретиться на перекрестке перед церковью Святого Михаила.

– Хорошо, я приду.

Глава 16

– Я иду на рынок, – сообщила Джоанна Грэму на следующее утро, что было бессовестной ложью. Если он может лгать ей с невинным видом, рассудила она, то и она сможет, правда, ложь давалась ей с трудом.

– А как же лавка? – поинтересовался он, вытирая бритву тряпкой. Как ему удается выглядеть таким чертовски привлекательным с лицом, наполовину покрытым мыльной пеной, было выше ее понимания.

– Ничего, открою чуть позже обычного. По утрам у меня не много покупателей. Вообще-то теперь, – сказала Джоанна нервно теребя ручку своей корзинки, – когда деньги перестали быть такой проблемой, я могла бы открывать лавку позже, чтобы успевать делать кое-какие дела.

– Разумно. – Грэм пригнулся, чтобы видеть себя в небольшом зеркальце, приподнял подбородок и прошелся лезвием по горлу.

– Просто я хотела, чтоб вы знали, где я, – брякнула Джоанна, пятясь к выходу из кладовой, и тут же обругала себя за чрезмерную болтливость.

Грэм взглянул на нее, не прерывая бритья.

– Спасибо, – сказал он, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем казалось необходимым.

Выйдя через заднюю дверь, Джоанна направилась к кухне, перед которой с пустой миской в руках сидел Томас-арфист, покончивший с порцией овсянки, которую она дала ему ранее.

– Еще овсянки, Томас?

– Нет, мистрис. – Он похлопал себя по животу. – Я наелся. Вот передохну малость и двинусь дальше.

– Сиди сколько хочешь, – сказала Джоанна, прежде чем скрылась в кухне. Не много находилось мест, где такие бедолаги, как Томас, могли присесть – все чурались прокаженных, опасаясь заразиться, – и Джоанна поставила перед своей кухней бочонок, предназначенный для него лично. Рядом она держала ведро со свежей водой, чтобы он мог попить или умыться.

В крохотной кухне было прохладно благодаря каменным стенам. Джоанна положила немного овсянки в чугунный горшочек с плотно прилегающей крышкой и поставила его на дно корзинки, где уже лежал ломоть ржаного хлеба и кусок сыра, завернутые в льняную салфетку. Затем наполнила колодезной водой кожаную флягу, пристроила ее рядом с остальной провизией и накрыла содержимое корзины салфеткой.

– Для кого еда? – поинтересовался Томас, когда она вышла из кухни.

– Тише, – шикнула Джоанна, бросив взгляд в сторону окна Садовой. Даже если Грэм наблюдал за ней, разглядеть его снаружи было невозможно. – Для друга, – прошептала она. – Я не хочу, чтобы сержант знал об этом.

Томас нахмурился, по крайней мере, так ей показалось трудно было с уверенностью сказать, что выражает его изуродованное лицо.

– Похоже, есть немало вещей, которые он не должен знать, – заметил он с мягкой укоризной. – Мне не нравится таить секреты от друзей, мистрис. Особенно когда меня просит об этом другой друг. Секреты – это та же ложь, к которой прибегают трусы, чтобы не говорить правду.

Джоанна кивнула, тронутая, несмотря на упрек, тем, что Томас считает ее другом.

– Знаю. Извини, я не хотела ставить тебя в неловкое положение.

Его единственный здоровый глаз уставился вдаль. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло:

– Семь лет назад, когда на моем лице появились первые шрамы, меня завернули в саван, прочитали надо мной погребальную службу и объявили мертвым для мира. Мне сказали, что я больше не должен заходить в церкви и монастыри, в гостиницы и таверны, в булочные и лавки, на мельницы и в дома, такие как ваш, – в любые места, где могут находиться здоровые люди. Мне не полагалось купаться в ручьях и ходить по узким тропинкам. И мне запрещалось – на все оставшиеся дни моего земного существования – есть с другими людьми, держать на руках детей и заниматься любовью с женщинами.

Джоанна потрясенно молчала. Томас никогда не обсуждал с ней свой недуг, разве что в шутку.

– Это было самое страшное, – сказал он. – Ужасно, когда ты не в состоянии прикоснуться к кому-нибудь или ощутить чужое прикосновение. А остальное… – Он пожал плечами. – К этому привыкаешь. Но быть отделенным от других человеческих существ настолько, что нельзя протянуть руку и… – Он покачал головой. – Конечно, мое состояние таково, что, даже если кто-то дотронется до меня, я не почувствую. Но я хотя бы буду знать, что меня коснулись. Я никогда не задумывался о близости к людям, пока был здоров, принимая это как должное. Вам, наверное, трудно в это поверить, но было время, когда я не испытывал недостатка в женском обществе.

– Мне совсем не трудно в это поверить, – возразила Джоанна.

– Это все арфа, полагаю. Женщины тянутся к музыке.

– Где бы я ни играл, дамам не терпелось наградить меня своими милостями. Однажды я влюбился в одну из них, в Аранделе. Ее звали Бертрада. Она хотела, чтобы я остался там и ценился на ней.

– И что же случилось?

– Я был молод, самонадеян и глуп. При всей моей любви к ней я решил, что не готов осесть на одном месте и обзавестись семейством. Мне нравилось путешествовать, играя на арфе в замках и соблазняя красивых женщин. Поэтому я оттолкнул от себя Бертраду, прибегнув к лжи и обману. Это сработало – и я снова стал свободным человеком. Я ужасно тосковал по ней, но продолжал уверять себя, что когда-нибудь, когда я буду готов связать себя узами брака, я встречу другую женщину, такую же милую, щедрую и остроумную. Спустя четыре года появились первые признаки моей болезни. Надо мной провели похоронный обряд и велели никогда больше не прикасаться к женщине – если только я не женат на ней. Но ведь я позаботился, чтобы этого не было, не так ли?

– О Боже, Томас!

– Не проходит дня, чтобы я не вспоминал о Бертраде из Арандела, не тосковал по ней. Ночами я не могу заснуть, пока не представлю себе, что ее руки обнимают меня, а ее голова покоится на моем плече. – Он угрюмо хмыкнул. – Кто знает? Возможно, если бы я остался в Аранделе и женился на ней, то не подхватил бы эту проклятую заразу.

– Мне так жаль, Томас.

– Я рассказал вам это не для того, чтобы вызвать вашу жалость.

– Я понимаю, почему ты это сделал. Из-за… моего положения. Но это совсем другое дело. Все так сложно.

Он попытался улыбнуться.

– Жизнь вообще сложная штука. Так уж нас создал Господь. – Упершись своей клюкой в землю, он с трудом поднялась на ноги. – Мне пора. Если я просижу здесь слишком долго, кому-нибудь взбредет в голову вырыть яму и закопать меня вместе с мусором.

Попрощавшись с Томасом, Джоанна проследовала по переулку до Милк-стрит, прошла через ворота в ограде, отделявшей дом Рольфа Лефевра от улицы, и направилась прямиком к ярко-красной двери, помедлив лишь при виде чугунного дверного молотка довольно похотливой горгульи с длинным изогнутым языком, напомнившей ей хозяина дома.

Эта мысль придала ей смелости.

На ее стук откликнулась пухленькая горничная.

– Доброе утро, мистрис, – сказала она, открыв дверь.

– Доброе утро. Я хотела бы навестить мистрис Аду. Горничная помолчала, явно пребывая в затруднении.

– Мистрис Ада не принимает посетителей, – сказала оj после короткой паузы. – Она больна.

– Я знаю, что она больна. И все же…

– Этель, кто там? – донесся изнутри голос Рольфа Лефевра.

Девушка на мгновение закрыла глаза с выражением, которое говорило одновременно о страхе и неприязни.

– Тут… пришли к мистрис Аде, сэр.

Джоанна услышала топот шагов на лестнице, и появись Рольф Лефевр.

– Вы, – процедил он, грубо отодвинув Этель в сторону. Джоанна вздернула подбородок.

– Я пришла к…

– Торговцы – и торговки – должны пользоваться задней дверью.

– Я здесь не как…

– Впрочем, можете не тратить силы, обходя дом, – Добавил он с глумливой усмешкой. – Как я уже говорил вам, мы не нуждаемся в ваших поделках.

Он захлопнул дверь, и внутри раздались его удаляющиеся шаги. Повысив голос так, чтобы было слышно за толстой дубовой дверью, Джоанна крикнула:

– В таком случае мне придется навестить моего друга Джона Хаксли.

При упоминании имени олдермена, которому Лефевр наставлял рога, шаги замерли. Затем послышались снова, но уже более медленные и в обратном направлении. Дверь распахнулась, и появился хозяин дома. Его необычно светлые, похожие на льдинки глаза всматривались в лицо Джоанны, словно пытались проникнуть в ее мысли.

– Мы старые знакомые, – солгала Джоанна, одновременно гордясь и стыдясь своей изворотливости. – Мы встречались, когда я служила у баронессы Фейетт де Монтфиш. – Они действительно встречались, но она была совсем ребенком, и вряд ли он ее запомнил.

– А знаете, – протянул Лефевр издевательским тоном, – когда я увидел вас на ярмарке в нарядной одежде, мне пришло в голову, что вы, наверное, пришли к выводу, что выгоднее работать, лежа на спине, чем склонившись над пяльцами. Это Джон Хаксли содержит вас или кто-нибудь другой?

– Меня никто не содержит.

– Бросьте. – Его прозрачные глаза скользнули по ней, заставив ее содрогнуться. – Мужчина способен на многое, тишь бы вонзить свой меч в сладкие ножны такой прелестницы, как вы.

– Прежде чем он это сделает, я найду подходящее место, куда вонзить мой кинжал, – напомнила Джоанна.

– Мне следовало позволить вам воспользоваться им в тот день, – произнес он с злобной вкрадчивостью. – Стоило лишиться кончика носа, чтобы понаблюдать, как вы будете болтаться на виселице.

Джоанна с трудом сохранила невозмутимость, не желая доставлять ему удовольствие своей нервной реакцией.

– Мне хотелось бы повидаться с вашей женой. Если же она настолько нездорова, что не может принять меня, я нанесу визит мастеру Хаксли. Нам всегда есть о чем поболтать, – закончила она с приятной улыбкой.

Бледное лицо Лефевра стало еще бледнее. Он повернулся к ней спиной и бросил:

– Это наверху. Она редкостная зануда. Вы с ней отлично поладите.

* * *

Когда Джоанна вернулась домой, она обнаружила в кладовой мастера Олдфрица, который заменял лубки на сломанной ноге Грэма более короткими. Хью тоже был там, придерживая новые доски, доходившие только до колена Грэма, пока Олдфриц обматывал их полосками льняной ткани.

Грэм был в одних подштанниках, даже повязки на ребрах больше не было. Джоанна не видела его раздетым с тех пор, как он появился здесь три недели назад, и его вид снова привел ее в смятение. Постельный режим и вынужденная бездеятельность никак не отразились на его мускулатуре. У него по-прежнему было тело закаленного воина – худощавое, но мускулистое.

Одного его присутствия было достаточно, чтобы Джоанна ощутила нехватку воздуха. Она не решалась даже смотреть в его сторону. Не хватает только, чтобы Грэм Фокс перехватил ее голодные взгляды.

– Попробуйте встать, – велел Олдфриц, завязав узел на повязке.

Грэм сел и осторожно опустил сломанную ногу с кровати. Затем с помощью костыля встал и согнул ногу в колене.

– Ну как? – поинтересовался костоправ.

– Туговато.

– Видимо, мышцы одеревенели от бездействия. С укороченными лубками вы, по крайней мере, сможете их разрабатывать. А через пару месяцев, надеюсь, мы снимем их совсем.

– И вы продолжите свой путь в Оксфордшир, – добавил Хью. Грэм переглянулся с Джоанной. Они не договорились, что сказать Хью относительно целей его пребывания в Лондоне. Джоанна взяла инициативу в свои руки.

– Вряд ли, – сказала она.

– Я никогда не собирался в Оксфордшир. – Грэм сел на край постели. Бросив взгляд на костоправа, который паковал свои вещи, он добавил: – Объясню позже.

– Он идет на поправку, мистрис, – объявил Олдфриц. – Не успеете оглянуться, как он избавит вас от своего присутствия.

– Я рада, что он поправляется. – Уголком глаза Джоанна видела, что Грэм наблюдает за ней с пристальным вниманием, от которого ее бросало в жар. После вчерашнего визита Роберта он выглядел задумчивым. Вначале она переживала, что он подслушал что-то не предназначавшееся для его ушей, но потом выбросила эти мысли из головы. Если бы он догадался, что она скрывает от него смерть Прюита, то наверняка бы высказался по этому поводу. Можно не сомневаться, что он не упустил бы возможности ткнуть ее носом в ее собственную неискренность после обвинений во лжи, которые она обрушила на него.

– Я заходила к Аде Лефевр… недавно, – сообщила она Олдфрицу, пока Грэм расплачивался с ним за его услуги.

– Вот как? – отозвался тот, пересчитывая монеты. – Выходит, она ваша подруга?

– Да, – сказала Джоанна.

Хью озадаченно нахмурился, а Грэм улыбнулся. Костоправ покачал головой, пряча серебро в свой кошелек.

– Бедная женщина, болеет с Рождества. Мастер Рольф сказал, что у нее простуда.

– Вы уверены, что это так? – поинтересовался Грэм. Олдфриц пожал плечами.

– Она чихала и хлюпала носом, когда я впервые навестил ее.

– Но она больше не чихает, – заметила Джоанна.

– Должно быть, избыток желчи осложнил ее состояние, – сказал Олдфриц, – но мастер Рольф заверил меня, что это всего лишь простуда.

– Мастер Рольф заверил вас? – удивился Грэм. – Он что, Разбирается в медицине?

– Я не вправе сомневаться в его суждениях. Ему лучше знать. В конце концов, он живет с этой женщиной, – смущенно отозвался костоправ. – Я зайду к вам через месяц, чтобы снять лубки. Ну а если у вас возникнут проблемы, пошлите за мной.

Когда он ушел, Джоанна заметила:

– Он хочет, чтобы Лефевр поспособствовал вступлению его Зятя в гильдию торговцев шелка. Я готова биться об заклад, что именно поэтому он так пресмыкается перед ним. Он бы сказал, что Ада Лефевр страдает от… пауков, поселившихся у нее в голове, если бы это понадобилось ее мужу. Грэм усмехнулся:

– Пауки в голове?

Хью покачал головой в явном раздражении:

– Может, кто-нибудь объяснит мне, о чем идет речь?

Грэм сообщил Хью о целях своего приезда в Лондон, а Джоанна о своем посещении Ады Лефевр в субботу. Она не стала упоминать об утреннем визите, не желая, чтобы Грэм знал, что она намерена навещать Аду каждый день и приносить ей пищу, которую она приготовила собственными руками. Вспомнив о той миске бульона, что стояла на столике рядом с кроватью Ады. Джоанна попросила молодую женщину впредь есть и пить только то, что она принесет ей, и отказываться от всего, что поступает из ее собственной кухни.

Хотя Джоанна отмела подозрения Грэма, заявив, что у Лефевра нет оснований вредить своей жене, это не отменяло того факта, что он беспринципный негодяй. Кто знает, на что он способен? А раз так, она будет приносить Аде безопасную еду и приглядывать за тем, что происходит в доме, но для собственного спокойствия, а не для Грэма Фокса. Ей не безразлична судьба Ады, но будь она проклята, если станет шпионить для Грэма после того, как он пытался использовать ее как пешку в своей игре.

Хью обман Грэма не показался забавным, но он не стал поднимать шум, когда понял, что Джоанна смирилась с ситуацией. Ее брат был не из тех, кто способен долго злиться.

– Я не знал, что думать, когда прибыл сюда сегодня утром и обнаружил, что лавка еще не открывалась, – сказал он.

– Я… была на рынке, – в ужасе промямлила Джоанна. Паутина лжи разрасталась, захватив Хью в свои сети.

– Неужели? – Хью кивнул на ее пустую корзину. – Как я понимаю, ты не нашла того, за чем ходила.

Грэм вопросительно изогнул бровь.

– Да, – сказала она, пятясь в гостиную. – Прошу извинить меня, я… мне нужно открыть лавку.

Глава 17

– Что вы делаете?

Грэм оторвался от книги, которую читал в тускнеющем вечернем свете, и увидел чумазое личико Адама, смотревшего на него сквозь решетку окна, выходившего в переулок. Мальчик появлялся каждые несколько дней, чтобы поболтать с ним, и исчезал в мгновение ока.

– Читаю, – отозвался Грэм.

– Вы умеете читать?

– Да.

– Вы что, священник?

– Меня готовили в священники, но вместо этого я стал военным.

– Жаль, что я не умею читать.

– Еще успеешь научиться. Адам презрительно фыркнул:

– С чего это кто-нибудь станет меня учить? Это был хороший вопрос.

– А чем ты занимаешься целыми днями, Адам? Мальчик пожал плечами.

– Так, болтаюсь по улицам. Иногда выполняю поручения за деньги: чиню одежду, пропалываю огороды…

– Чинишь одежду? Ты умеешь шить?

Под слоем гря