/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Шарм

Солнце и луна

Патриция Райан

Лорд Уэксфорд любил вино, женщин и сражения… но только если это не угрожало его свободе. Ибо свобода – а особенно свобода от брачных уз – была для него самой большой ценностью в жизни. Однако настал день, когда судьба подарила мужественному воину встречу с юной и прекрасной Филиппой де Пари – девушкой, которую он обязан назвать своей женой, ибо только так сможет исполнить тайный королевский приказ. В какой же миг между отважным рыцарем и его «дамой поневоле» вспыхнет пылкая страсть? В миг, когда встретятся на небе лучи солнца и луны, когда соединятся мужская сила и победоносная женская нежность!

2000 ruen Е.С.Никитенкоcf60c171-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_history Patricia Ryan The Sun And The Moon en Roland FB Editor v2.0 27 January 2009 OCR Anita, вычитка riya35 83b43af2-3de6-102c-b1cf-18f68bd48621 1.0 Солнце и луна АСТ Москва 2002 5-17-011878-3

Патриция Райан

Солнце и луна

Данный алхимический процесс заключался в разделении изначального вещества, называемого «хаосом», на активный элемент, – «душу» и пассивный элемент – «тело», которые затем воссоединялись путем так называемого алхимического единения, по сути своей олицетворяющего союз Солнца и Луны.

Карл Юнг

Глава 1

Июнь 1172 года

Оксфорд, Англия

– Вон там! – прошептал школяр, указав на скамью в задней части собора, освещенного множеством свечей и битком набитого молодежью. – Одна из них!

– Которая?

Притаившись в глубине полутемного нефа, Хью Уэксфорд взглянул на нескольких молодых женщин. Они почти терялись в море мужчин, чьи головы были или прикрыты круглыми шапочками, или увенчивались тонзурами. Шла лекция о применении принципов метафизики.

– Самая хорошенькая, – ответил парнишка. Судя по состоянию одежды и по тому, как жадно он схватил монетку в два пенса, предложенную за услуги, его денежные дела были плохи. – Та, что без шляпы.

На скамье сидели семь женщин, четыре из них – монахини в черных одеяниях и низко повязанных платах. Еще две были одеты как дамы света, но лица их скрывала густая вуаль. Скорее всего, это были матери семейств, и мужья потакали их прихоти посещать лекции. Седьмой была девушка с непокрытой головой.

– Так это и есть Филиппа де Пари?

Хью сдвинул брови. По его сведениям, ей было двадцать пять лет, но выглядела она гораздо моложе благодаря хрупкому сложению и выражению огромных черных глаз. Две толстые темные косы спускались на спину девушки, одетой в голубое платье очень простого фасона, что делало ее похожей на наивную девчонку из предместья, а вовсе не на ту независимую, свободомыслящую особу, какой Хью себе ее нарисовал. Однако, хотя единственным свидетельством этого была сумка тисненой кожи у пояса, ему было известно, что она принадлежала к редкому типу образованных женщин.

– Говорю вам, это она! – горячо заверил парнишка. – Она ходит на все лекции по арифметике, геометрии и логике. Не просто слушает, а порой и спорит! Я сам не раз это видел.

– Хм…

Хью озадаченно потер подбородок, заросший недельной щетиной. Он ожидал, что Филиппа де Пари будет не только более зрелой, но и более невзрачной, возможно даже, мужеподобной. Такой облик было бы проще увязать с тем, как легко она проникла на чисто мужскую территорию, какой являлся академический мир до самого последнего времени. Ее независимость бросала вызов всем условностям. Благородное происхождение обязывало женщину находиться под крылом отца, мужа или хотя бы покровителя даже в таком просвещенном сообществе, каким был Оксфорд. Чтобы пробиться самой, нужны были из ряда вон выходящая отвага и сила воли.

Тем временем парнишка с интересом разглядывал нечесаные волосы Хью, потрепанный ранец на плече, флягу у пояса и турецкий ятаган в роскошных серебряных ножнах.

– А можно узнать, зачем вам леди Филиппа? – спросил он.

– Спросить можно, но ответа не жди.

Хью сунул левую – здоровую – руку в кошель и выудил оттуда пару монеток по одному пенни. Парнишка с готовностью принял деньги.

– Да я ничего, я так только… Господа вроде вас в Оксфорд забредают нечасто.

– Можешь считать, что и я не забредал.

Еще пара мелких монет перекочевала к мальчишке, сопровождаемая многозначительным взглядом. Пряча деньги в карман, тот нервно оглянулся.

– Как скажете, сэр, как скажете!

– Иди с Богом.

– Рад был услужить, сэр. Доброй ночи, сэр.

Хью вернулся к созерцанию леди Филиппы, прячась в тени нефа до тех пор, пока лектор не перешел с латыни на французский, причем на подлинный нормандский диалект, а не на мешанину из французских и английских слов, которая употреблялась, чуть ли не повсеместно. Он объявил, что будет рад назавтра обсудить изложенный вопрос со всеми желающими. Просторный зал наполнился приглушенным гулом голосов. Школяры начали поодиночке и группами покидать собор Святой Марии.

Хью подался глубже в полумрак нефа, когда Филиппа де Пари прошествовала мимо, на ходу набрасывая на плечи плащ. Ее сопровождали двое довольно нескладных молодых людей. Разговор шел о только что прослушанной лекции.

– Да, но так ли уж важна для нас природа извечного, – говорила леди Филиппа нежным девичьим голоском, – если вечность сама – всего лишь одна из сфер логики, а логика больше касается слов, которыми мы выражаем понятия, чем вещей абсолютных в своей реальности…

– Страсти Господни! – пробормотал Хью, глядя, как маленькая группа выходит за порог.

Уж он-то хорошо знал, что такое вещи абсолютные в своей реальности, – например, оказаться лицом к лицу с визжащим от ненависти янычаром и понимать не только умом, но и всем существом, что жизнь твоя зависит лишь от того, кто первым нанесет удар.

Извечное… логика… метафизика. Ну и словечки! Одна хорошо заверченная из них фраза заставит голову трещать от боли! Как ни тяжело порой приходится на войне, уж лучше попадать в любые передряги, чем изо дня в день выслушивать подобную чушь!

Хью выскользнул на улицу последним. Это была всего лишь грязная грунтовая дорога, по обеим сторонам которой теснились крытые соломой домишки и лавки. Собирался дождь, воздух был тяжелым от влаги. Хью бесшумно крался за леди Филиппой и ее спутниками, надеясь, что они вскоре разойдутся в разные стороны. Нужно было, чтобы она оказалась в одиночестве, да поскорее, пока не полил дождь.

На углу Хай-Стрит, самой оживленной улицы города, девушка попрощалась с молодыми людьми и пошла дальше одна. Хью последовал за ней на почтительном расстоянии, стараясь держаться в тени и не привлекать внимания прохожих. Впрочем, кругом было почти темно, разве что сквозь ставни пробивался свет керосиновой лампы, да полная луна порой ненадолго заливала улицу своим сиянием.

Казалось странным, что девушка знатного происхождения бродит по ночному городу без провожатых. В такое время за порог выходили в одиночку разве что потаскухи. Возможно, леди Филиппа наивно полагала, что образование сделало ее неуязвимой. Так или иначе, но здравого смысла оно ее лишило.

Девушка повернула за угол и исчезла из виду. Хью помедлил, пережидая, пока мимо, пошатываясь и горланя песни, пройдет большая группа школяров. Эти были совсем другого толка, и от них вовсю разило элем. Дав им удалиться на достаточное расстояние, он нырнул в переулок, где скрылась леди Филиппа, – узкий, извилистый и совершенно темный, если не считать тускло освещенных окошек домов. Хью успел заметить, как она вошла в магазинчик, все еще открытый, несмотря на поздний час. Судя по деревянной вывеске, это была одна из бесчисленных книжных лавок Оксфорда, собственность некоего Альфреда де Ленне.

Заглянув в щель между приоткрытыми ставнями, Хью увидел внутри несколько столов с толстыми книгами в деревянных переплетах, цепями, прикованными к массивным ножкам. Кроме них, в лавке помещались лишь два железных решетчатых шкафа у задней стены. Между прутьями можно было разглядеть более ценные издания в кожаных переплетах с тиснением и вышивкой. Помещение отнюдь не пустовало: пять-шесть молодых человек и седовласый господин (все в темных одеяниях и шапочках) листали книги, очевидно, отбирая те, с которых желали снять копии в университетской библиотеке. Хозяином столь процветающего торгового заведения был здоровяк, солидный живот которого распирал грубую шерстяную рубаху. Леди Филиппа остановилась перед одним из шкафов, читая названия.

– Доброго здоровья, леди Филиппа! – Букинист, бренча солидной связкой ключей, подошел к ней.

Девушка рассеянно ответила, не отводя взгляда от книг.

– Заприметили что-нибудь, миледи?

– Я бы взглянула на эту, мастер Альфред.

Она указала на томик в переплете из крашеной оленьей кожи. Букинист не спеша, отыскал в связке нужный ключ и вставил его в замок. В тот момент, когда он распахнул шкаф, Филиппа внезапно повернулась к окну и оказалась бы лицом к лицу с Хью, если бы тот не пригнулся.

Несколько секунд он сидел под окном на корточках, бормоча под нос грубые ругательства в адрес своего теперешнего занятия. Ему куда больше нравилось драться в открытом бою, чем выслеживать и преследовать. Однако ему ничего не оставалось, как строго придерживаться полученных указаний и не выдавать своего присутствия.

Когда Хью решился снова заглянуть внутрь, в лавке все было по-прежнему, но Филиппа исчезла. Очертя голову он бросился внутрь. Все повернулись в его сторону. Альфред, только что вернувший томик за решетчатую дверцу, окинул его подозрительным взглядом. Хью быстро огляделся и обнаружил два пути наружу: лестницу на чердак и заднюю дверь в углу.

– Где та молодая леди?

– А тебе что за дело? – угрожающим тоном осведомился букинист, заступая ему дорогу. – Ты кто такой?

Хью в сердцах мысленно обозвал себя олухом царя небесного. Подумать только, минуту назад рассуждал о строгой секретности – и на тебе, ворвался в лавку, как в неприятельский город, переполошив всех! Школяры, конечно, ему и в подметки не годились в драке, но он был один, а их полдюжины. Как бы быстро он с ними ни разобрался, леди Филиппы простынет и след. В данный момент все зависело не столько от доблести, сколько от хитрости.

– Да я просто прохожий! – начал Хью, лихорадочно импровизируя. – Леди кое-что выронила на пороге собора Святой Марии. Я это подобрал и хочу ей вернуть.

– Уронила, говоришь? – с сомнением переспросил Альфред. – А ну, покажи!

Хью порылся в ранце и достал запечатанный свиток пергамента, который все это время прятал между всякой нужной всячиной.

– Это вроде как письмо… – буркнул он, всматриваясь в имя адресата, как если бы не умел читать, но не хотел в этом признаться.

– Дай взглянуть, – строго произнес седовласый господин. – В самом деле, адресовано леди Филиппе де Пари. Он не солгал, отпусти его, Альфред.

– Как скажете, магистр, – проворчал тот.

Хью подхватил ранец, плечом отодвинул букиниста с дороги и вышел через заднюю дверь. Он оказался в дворике, ограниченном глухими задними стенами домов. Оттуда можно было попасть в соседний переулок. Хью быстро зашагал по нему к выходу на улицу, держа письмо в одной руке, а ранец в другой, и вдруг его охватило ощущение чьего-то близкого присутствия. Не то чтобы он что-то заметил или расслышал, просто интуитивно почувствовал, что рядом таится человек.

Кто бы это мог быть? Скорее всего, один из головорезов, что бродят по ночам в поисках легкой добычи. Хью сунул письмо за пояс штанов, а ранец перебросил через плечо, чтобы освободить обе руки.

– Кто здесь? Ну-ка, выходи!

Ничто не шелохнулось в ночной тьме. Померещилось? Нет, он не из тех, кому мерещатся несуществующие опасности.

Нащупав эфес ятагана, Хью двинулся назад в глубь переулка. Примерно посредине пути он заметил в стене массивную деревянную дверь, нажал на ручку, но та не подалась. В тот момент, когда он повернулся, женская фигурка метнулась из расположенной рядом ниши и устремилась к выходу на улицу, больше не пытаясь таиться.

Хью понадобилось лишь несколько шагов, чтобы перехватить беглянку. От резкого рывка капюшон ее плаща соскользнул на плечи. Блеснула сталь.

– Руки прочь, негодяй! Подними их повыше, чтобы я видела!

– Скажите на милость, у нее кинжал! – хмыкнул Хью. – Ничего не скажешь, храбрая девчонка.

– Я сказала, подними руки, не то пожалеешь!

– В самом деле? – холодно спросил Хью, подступая ближе. – Ты хоть знаешь, что убить таким ножичком можно, только перерезав горло?

– Поднимешь ты свои гнусные руки или нет?!

Девушка отступила, стараясь не подпускать Хью слишком близко. Без сомнения, она хорошо понимала, что не сумеет спастись бегством, и бравада ее была продиктована отчаянием. Хью чуть было не поддался жалости к этому храброму маленькому птенчику.

Чуть было.

Он пожал плечами, привалился к стене и сделал пару глотков из фляги с вином. Потом очень тщательно и неторопливо закупорил горлышко.

– Чтобы нанести серьезную рану, нужна немалая сила, особенно если грудь прикрыта такой вот одеждой. – Он хлопнул по грубой коже своей куртки. – Не думаю, чтобы это удалось такому тщедушному созданию… ох ты, прошу прощения! Не позволил ли я себе лишнего в присутствии знатной дамы?

– Придержи свой болтливый язык и подними руки!

– С другой стороны, нет ничего проще, чем перерезать горло, – невозмутимо продолжал он. – Это под силу и ребенку… конечно, если он умеет обращаться с холодным оружием. Весь секрет в том, чтобы держать его вот так!

Он молниеносно выхватил ятаган и сделал рывок, заставив Филиппу отпрянуть. Переулок был так узок, что она наткнулась на стену и, вскрикнув, с ужасом уставилась на широкое изогнутое лезвие на уровне своего горла. Взгляд ее метнулся к лицу Хью, чья рука с оружием не дрожала в отличие от ее собственной. С минуту они молча смотрели друг на друга, потом девушка медленно повторила его движение, нацелив свой кинжал на его горло. «Что ж, смелости ей не занимать, – подумал Хью, – чего не скажешь о здравом смысле. Безрассудство никогда не доводит до добра, и очень скоро она поймет, как сильно сглупила».

– Сразу видно, что у тебя нет никакого опыта в такого рода стычках, – заметил он сухо. – Твое дело плохо, хотя бы потому, что мои руки длиннее. Сколько ни размахивай кинжалом, тебе меня даже не уколоть, зато мне довольно будет сделать всего одно движение.

Он повел запястьем. Хорошо заточенное лезвие скользнуло на волосок от щеки. Хью в совершенстве владел ятаганом и никогда не нанес бы раны по чистой случайности, однако и мужчины цепенели от страха, когда ему случалось продемонстрировать свое искусство. Леди Филиппа де Пари просто зажмурилась.

– У меня есть деньги… – прошептала она.

– Деньги мне не нужны.

Глаза ее снова открылись. Это был взгляд маленького умного зверька, загнанного в угол сильным и опасным хищником. Вместо того чтобы смириться со своей участью, как сделали бы другие на его месте, он лихорадочно ищет выход. В черных глазах Филиппы читались и страх, и решимость.

– Если не деньги, то, что же?

– Отгадай! – усмехнулся Хью. – Чего хочет мужчина от женщины ночью в темном переулке?

– Это тебе даром не пройдет! Мой отец – влиятельный нормандский барон! Посмей только надругаться надо мной, и он тебя из-под земли достанет!

Это было правдой лишь отчасти. Барон Ги де Бове был человек весьма влиятельный, однако он не был законным отцом девушки. Он прижил Филиппу и ее сестру Аду, двойняшек, с одной парижской модисткой и, хотя искренне любил девочек, не мог дать им своего имени. Он, не колеблясь, предал бы обидчика Филиппы самой ужасной смерти, если бы не умер четыре года назад глубоким стариком.

Хью покачал головой: похоже, бессовестная ложь не стоила этой девушке никакого труда. Во всяком случае, произнося свою угрозу, она смотрела ему прямо в глаза.

– И не надейся, что отделаешься легкой смертью. Сначала тебе придется долго мучиться! Отец прикажет…

– Куда умнее избегать неприятностей, чем потом из них выкручиваться, – перебил Хью, невольно восхищенный таким самообладанием. – Человек здравомыслящий, заметив, что его преследуют, будет держаться людных и освещенных мест и всеми силами избегать темных переулков. И уж тем более глупо так вести себя особе женского пола. Зачем тебе понадобилось прятаться здесь?

– Я хотела выследить тебя, узнать, где твоя берлога, и передать тебя в руки закона! – надменно ответила Филиппа.

Хью расхохотался.

– Хотела выследить меня? Что за дурочка! Сама судьба решила тебя проучить, чтобы не слишком задавалась.

– Ищешь оправдания своей низости?

– Зато твоей глупости оправдания не найти. Шляешься ночами по городу, не понимая, что все до поры до времени. Мерзавцев кругом хоть пруд пруди.

– И притом вооруженных до зубов!

– Думаешь, я не справлюсь с тобой голыми руками?

– Мне уже приходилось обагрять это лезвие кровью, что бы ты там ни думал! Еще неизвестно, кто с кем справится. Я, может, и не очень сильная, зато ловкая и не поколеблюсь отсечь любую часть твоего тела, которая подвернется под мой кинжал!

– Да неужто?

Поскольку Филиппа продолжала держать оружие на уровне его горла, Хью не составило труда ухватить ее за запястье и вывернуть его так, что пальцы ее разжались. Кинжал выпал. У девушки вырвался приглушенный крик негодования.

– Так-то лучше, – заметил Хью, ногой отбрасывая кинжал подальше. – Я нежно люблю все части своего тела и вовсе не желаю расстаться ни с одной из них.

Мысленно он добавил: «Хватит и того, с чем уже пришлось расстаться». Глаза его успели привыкнуть к темноте, и теперь он мог видеть Филиппу более ясно. Судя по частому дыханию и взгляду, полному ужаса, она, наконец, сообразила, в какую серьезную переделку попала.

Самое время.

– Этот ножичек только сделал тебя более уязвимой, потому что создал иллюзию безопасности. Теперь ты сама видишь, что с тобой вполне можно справиться даже без оружия.

Хью сделал шаг вперед и оперся левой ладонью о стену, правой по-прежнему держа ятаган так, что лезвие слегка касалось горла девушки. На лице ее теперь было мрачное, почти безнадежное выражение, но она выдержала его взгляд, хотя и дрожала всем телом.

– Что скажешь? Разве победа не за мной? Я вдвое тяжелее, а уж во сколько раз сильнее, и говорить незачем. К тому же я намерен довести до конца то, зачем здесь нахожусь. – Он приблизил лицо почти вплотную, понизив голос до шепота, ласкового и тем самым еще более пугающего. – Ты переоценила свои силы, потому и навлекла на свою голову беду. Хорошенькая штучка вроде тебя должна сто раз подумать, прежде чем выйти одной во тьму, где таятся негодяи вроде меня, и уж тем более ей не стоит забредать в переулки, где негде повернуться, некого позвать на помощь и можно надорвать горло криком – все равно никто не услышит. Теперь ты полностью в моей власти…

Хью позволил взгляду ненадолго погрузиться в глубину черных, как ночь, глаз Филиппы, потом перевел его на губы, такие же яркие на бледном лице, как карминовые губы фарфоровой статуэтки. Лезвие шевельнулось, погладив горло с обманчивой нежностью, словно пальцы любовника. Кончиком ятагана Хью по очереди забросил полы плаща на плечи Филиппы. Веки ее опустились, дыхание пресеклось, и так она стояла – прижавшись к стене, каменно напряженная, – пока он скользил по ней оценивающим взглядом.

В самом деле, она была воплощенным изяществом: маленькие округлые груди, женственные бедра и поразительно тонкая талия, подчеркнутая вышитым пояском. Когда Хью снова посмотрел ей в лицо, черные глаза открылись и уставились на него с отвращением и все с тем же странным самообладанием.

– Что ж, делай свое дело!

– Правда?

– А что? Я ведь проиграла! – сказала Филиппа с удивительным в ее положении достоинством. – Я не выйду из этой переделки без потерь, но предпочитаю выйти из нее живой, а потому не стану сопротивляться, если ты уберешь от моего горла свой меч или как это там называется.

– Как скажешь. Вижу, ты взялась за ум.

Хью с удовлетворенной улыбкой спрятал ятаган и взялся за пояс своих узких штанов.

Глава 2

«Никогда не теряй самообладания! Паника – твой злейший враг!»

Филиппа закрыла глаза, прикидывая, как бы перехитрить этого ублюдка. Она предпочитала быть изнасилованной, чем убитой, но надеялась избежать и того, и другого. Похоже, негодяй поверил в ее готовность уступить, и его бдительность притупилась. Теперь, когда его странное оружие снова очутилось в ножнах, появился шанс на успех, если только не терять головы.

– Эй, открой глаза! – услышала Филиппа. – Посмотри-ка, что у меня есть.

Открыв глаза, Филиппа первым делом нанесла насильнику удар в переносицу двумя кулаками сразу. Он попытался уклониться, но не вполне успел и получил вместо носа по скуле.

– Чтоб мне пропасть!.. – начал он с усмешкой и тут же охнул от нового, более точного удара.

При этом из рук у него выпало и покатилось в сторону что-то длинное и светлое. Филиппе было не до того – она ощутила резкую боль в вывернутом запястье. Попытка пнуть негодяя по голени не удалась: он был в грубых коротких сапогах с отворотами и даже не ощутил пинка. Девушка нацелилась ему в пах. Хью отскочил, но стоило ей броситься прочь, как он догнал ее и схватил, а когда она изо всех сил рванулась в сторону, чтобы высвободиться, повалился навзничь, опрокинув ее на себя. Под руку ей попалась его правая кисть. Это был хороший шанс вывихнуть ему большой палец… вот только пальца не оказалось. Филиппа так опешила, что потеряла несколько драгоценных секунд и оказалась на животе лицом вниз, придавленная солидным весом мужского тела, с заломленными назад руками.

– Да успокойся ты! – сквозь зубы процедил насильник.

Девушка, наоборот, попыталась освободиться. Увы, легче было столкнуть с себя гранитную плиту. Она грубо выругалась, хотя прежде и помыслить не могла произносить такие слова.

– Ай-яй-яй, леди Филиппа, – проговорил он со смешком, щекоча ей висок своим дыханием. – Неужели каноник Лотульф научил вас таким нехорошим словам?

Девушка притихла, стараясь осмыслить неожиданный поворот событий. Этот человек заговорил совсем иным тоном, к тому же он знал, кто она такая, знал и имя дядюшки Лотульфа, каноника собора Парижской Богоматери, воспитавшего сестер-двойняшек. Он никак не мог раздобыть эти сведения в Оксфорде, ведь здесь знали лишь то, что семь лет назад она начала в Париже свое образование. Проговорись Филиппа, что воспитывалась вовсе не в родовом поместье барона де Бове, и это вызвало бы сомнения в ее происхождении. Решив когда-то, что с нее довольно называться «одаренным отродьем барона де Бове», Филиппа строго этого придерживалась.

– Что все это значит? – настороженно спросила она.

– Возможно, это прояснит дело. – Он потянулся в сторону и поднес к глазам девушки что-то похожее на письмо. – Адресовано вам. От Ричарда де Люси.

Тут он, наконец, соизволил подняться. Филиппа уселась и прищурилась, пытаясь разобрать почерк. Громадная печать внушала уважение.

– Ричард де Люси? Королевский юстициарий?

– Он самый.

Девушка демонстративно проигнорировала протянутую руку, помня о том, что минут пять назад этот человек держал у ее горла свой ятаган. Возможно, он лишь решил немного поиграть в кошки-мышки. Поскольку попытка к бегству не удалась уже дважды, разумнее было докопаться до сути этой маленькой мистерии. Филиппа поднялась на ноги и отряхнула платье.

– Это письмо не мог написать Ричард де Люси. Мы никогда не встречались. Он даже не подозревает о моем существовании.

– Ваша дурная слава широко известна, – усмехнулся незнакомец.

Голос был с хрипотцой, но низкий и звучный, он шел вразрез с сомнительным обликом и поведением и намекал на благородное происхождение. Незнакомец отошел на пару шагов (чтобы успокоить ее?) и откупорил флягу.

– Глоток вина?

Филиппа не удостоила его ответом, покручивая шнурок с печатью. Королевский юстициарий, ни много, ни мало! Ричард де Люси выполнял обязанности первого министра короля Генриха, а во время его отлучек оставался регентом.

– Что ему от меня нужно?

– Я знаю это лишь в самых общих чертах и не думаю, что в письме содержится подробное разъяснение. Придется отправиться на аудиенцию в Вестминстер.

– Да, но мне не назначено…

– Как раз назначено. Лорд Ричард ожидает вас во вторник утром, и мне приказано сопроводить вас к нему.

– Вестминстер в полусотне миль отсюда, а до вторника остается всего два дня!

– В шестидесяти милях. Не так уж далеко. Если отправиться в путь с рассветом, вполне можно успеть. Завтра переночуем в ближайшем монастыре, а послезавтра у моей сестры.

– Мне что же, придется путешествовать в вашем обществе? И делить с вами кров? Это неслыханно!

– Все упреки – к лорду Ричарду. – Он бросил взгляд в просвет между крышами. – Вот-вот польет как из ведра. Надеюсь, там, где мы с вами укроемся, найдется лампа, чтобы вы могли, наконец, прочесть письмо и выяснить, чего хочет от вас…

– Да какая разница! Чего ради мне бросать все и пускаться в путь с… с… кстати, кто вы такой?

– Хью Уэксфорд к вашим услугам, миледи.

Недавний враг, внезапно и подозрительно обратившийся в союзника, отвесил Филиппе шутовской полупоклон. Выпрямившись, он небрежно откинул со лба растрепанные льняные волосы и снова приложился к фляге. Это был высокий широкоплечий мужчина, не просто крепкий, а какой-то… могучий на вид. Названное имя будило смутные воспоминания.

– Мы уже встречались?

– Нет, но у нас есть общий знакомый – некий Грэхем из Истингема.

– Грэхем Фокс?!

– Нынешний лорд Истингем и муж моей сестры. В ночь на вторник мы остановимся у них. Это несколько в сторону, зато там гораздо удобнее. К тому же Грэхем жаждет с вами повидаться.

В прошлом доверенный человек барона де Бове, одно время Грэхем Фокс был нареченным Филиппы, но так никогда и не стал ей мужем, потому что влюбился в англичанку по имени Джоанна и предпочел связать свою жизнь с ней. Это не слишком огорчило Филиппу: она согласилась на этот союз только ради поместья в Оксфордшире, которое отец намеревался дать за ней в приданое. Впрочем, она не прогадала, поместье все равно досталось ей в качестве утешения после разрыва помолвки. Перед смертью барон поручил Грэхему Фоксу отвезти Филиппу в Оксфорд и устроить ее там как можно лучше. За время пути они сблизились как добрые друзья.

– Значит, вы наемник, – сказала она задумчиво. – Грэхем что-то говорил о том, что вы дорого ценитесь как солдат.

– Ценился. До тех пор, пока была в порядке правая рука, – сказал Хью Уэксфорд небрежно, но Филиппа уловила в его голосе нотку горечи и невольно бросила взгляд на его руку, хотя тьма не позволяла хорошо разглядеть ее.

– Значит, теперь вы в свите лорда Ричарда? Лейтенант охраны?

– Нечто не столь… материальное. – Он, наконец, закупорил флягу. – Я из тех, кого можно заметить лишь по темным углам, да и то краем глаза.

– Шпион?

– Если хотите. Тайный сыщик. В числе прочего я умею без шума разузнать о человеке все, что нужно.

– А в ваши обязанности входит приставать по ночам к беззащитным женщинам?

– Только к тем, кому недостает благоразумия. – Он сделал шаг вперед, и Филиппа невольно отпрянула. – Вы сами угодили в ловушку, наивно полагая, что справитесь с кем угодно и где угодно.

– Я была вооружена и старалась вести себя тихо.

Это прозвучало глупо, и она сама это поняла.

– От таких, как я, нужно бежать сломя голову. Вы это инстинктивно почувствовали, но предпочли довериться не инстинкту, а разуму, а тот подвел вас, внушив, что кинжал – достойное оружие в любой схватке.

Он поднял кинжал и пренебрежительно хмыкнул. Филиппа залилась краской и благословила темноту (она терпеть не могла краснеть при людях).

– Вам и в голову не пришло целить в горло, – продолжал Хью. – Вы позволили притиснуть вас к стене, хотя этого нужно избегать любой ценой. Я уже не говорю о том, как легко было вас разоружить.

– Но ведь и я разоружила вас, – возразила девушка, – когда убедила спрятать оружие.

– Что ж, вы не совсем безнадежны, и большинство ваших ошибок можно списать на отсутствие опыта, а не на простую глупость.

– Значит, все это было трюком от начала до конца! Вы затеяли все это, чтобы посмотреть, как я себя поведу!

– Лорд Ричард хочет знать сильные и слабые стороны тех, кто его интересует. Признаюсь, я намеревался испытать, из какого вы теста, и вот мое мнение. – Он повертел кинжал, изучая инкрустированную рукоятку. – Вы совершили, чуть ли не все возможные ошибки, но не поддались панике и до последней минуты сохраняли самообладание. Это первое правило в подобных стычках. Вы хитростью заставили меня спрятать оружие. С интуицией у вас плоховато, но это можно поправить. Возможно, лорд Ричард прав, думая, что вас стоит завербовать.

– Завербовать? В шпионы?

– Называйте, как вам угодно. Речь идет о службе на благо короля и отечества. Прежде чем вопросы посыплются из вас, как горох из спелого стручка, прочтите все-таки письмо. – Он скорчил нетерпеливую гримасу. – Есть в этом городе хоть один освещенный угол в такое время? Я говорю не о книжных лавках, а о местах попроще, где можно поговорить без помех.

Сразу за углом был трактир «Красный бык», но Филиппе не слишком хотелось идти туда с этим человеком (как, впрочем, вообще, куда бы то ни было), ведь еще недавно он держал у ее горла отлично заточенное лезвие. Ее недоверие уменьшилось после его объяснений и упоминания о Грэхеме Фоксе, но не рассеялось до конца. Он мог наговорить о себе с три короба, и наверняка она знала лишь одно: он опасен, очень опасен.

– Можно получить назад кинжал?

– А стоит ли? С ним вы только напрасно рискуете.

– Это подарок дядюшки Лотульфа. Присвоить его – все равно, что украсть!

– Что ж, если с кинжалом вы охотнее пойдете со мной… – Хью передал девушке кинжал, который она поспешно спрятала под плащ, и отцепил от пояса ножны с ятаганом. – Вот! Это удвоит ваше ложное чувство безопасности.

Изумившись, после некоторого колебания Филиппа приняла этот дар примирения. Ножны были серебряные, тяжелые и своей формой повторяли форму лезвия в Виде полумесяца. Прицепить их к поясу удалось не без труда.

– Ну вот, что я говорил!

Вскинув голову, девушка ощутила на лице первые капли дождя. Через мгновение прозвучал раскат грома, и разверзлись хляби небесные. Она поспешно сунула письмо в сумку, к потрепанной копии «Новейшей логики» Аристотеля, а когда выпрямилась, Хью оказался неожиданно близко и набросил капюшон плаща ей на голову. Полыхнула молния, ярко осветив его лицо. Он был небрит и вообще как-то неухожен, но, пожалуй, это не умаляло его привлекательности. В мерцающем неверном свете глаза его казались очень добрыми и мягкими, чего уж никак не могло быть. И все же когда он взял ее за руку и повлек за собой, Филиппа больше не противилась.

– Я знаю одно местечко рядом.

Вот так, рука об руку, они пробежали переулком, пересекли улицу и завернули за угол – все это под проливным дождем, под аккомпанемент громовых раскатов. Шаг Хью был так широк, что он почти тащил Филиппу за собой, а хватке его, должно быть, мог позавидовать медведь. К тому времени как они распахнули окованную железом дверь, с обоих буквально текло. Филиппу начала бить дрожь.

– Трактир внизу, в подвале, – проговорила она сквозь стучащие зубы.

Они спустились по освещенной факелами крутой лестнице в большое подвальное помещение с грубыми столами и скамьями. За одним расположились несколько школяров, за другим мирно беседовали два горожанина. Кроме краснощекой владелицы Алтеи, в харчевне больше никого не было.

– Что, миледи, дождик застал? – благодушно спросила та, окинув Хью любопытным взглядом. – Тогда вам надо поскорее согреться, иначе не миновать простуды, а там, не дай Бог, и чахотки! И зачем вы только вышли в такую дрянную погоду? Знатная девушка не должна поступать опрометчиво!

– Радостно встретить человека, который мыслит не столько глубоко, сколько здраво! – заметил Хью, пальцами зачесывая назад мокрые волосы. – Впрочем, в насквозь промокшей девушке есть свое неповторимое очарование.

Щеки Алтеи от смущения стали еще краснее, а Филиппа прикусила губу, думая: «Этот Хью Уэксфорд боек на язык». Она не ошиблась, когда решила, что он красив. Должно быть, он вполне во вкусе Алтеи с этой гривой белокурых волос и заразительной улыбкой. Но сама она не из таких, ей больше по душе люди думающие, которым он только что так небрежно вынес приговор. Она предпочитает торжество разума над инстинктами, а не наоборот!

Алтея быстро вернулась с масляным светильником, кувшином кларета и двумя видавшими виды латунными кубками. От себя она добавила небольшую жаровню с тлеющим углем, которую пристроила на полу поближе к промокшим ногам Филиппы. Та благодарно улыбнулась ей.

– Похоже, вы давно знакомы, – заметил Хью, наполняя кубки. – Вы что же, часто здесь бываете? Никогда не видел, чтобы птица такого полета залетала в подобные места, не говоря уже о том, чтобы торчать в них безвылазно.

– Студенческие вечеринки нередко заканчиваются в тавернах и кабаках, – ответила Филиппа, пожав плечами. – Таков обычай что здесь, что в Париже. Поначалу это меня несколько смущало, но потом я решила, что в этом и состоит вся прелесть университетской жизни. Она чужда условностей.

– Я уже понял, что условности вам не по душе, – хмыкнул Хью.

Его многозначительная усмешка заставила девушку вскинуть подбородок.

– Конечно, презрение к условностям не столь волнующе, как, скажем, темные делишки, но у каждого свои предпочтения!

Хью поднес кубок к губам и устремил на нее внимательный взгляд поверх иззубренного края. В тусклом янтарном свете лампы глаза его, казалось, слегка мерцали. Их глубина заставила Филиппу вспомнить о дорогом стекле, которое дядюшка Лотульф заказал для своего кабинета. Ребенком она любила сидеть на подоконнике и следить за оживленной жизнью улицы сквозь толстое пузырчатое светло-зеленое стекло. Казалось, она смотрит на подводный мир, полный самых разных созданий и ничуть не похожий на обитель старого книжника, тихую гавань, где оказались они с сестрой. Там, в этом светло-зеленом мире, дети кричали и прыгали в свое удовольствие, и хотя им приходилось зарабатывать себе на жизнь тяжким трудом, они брали свое в шумных играх. И они смеялись, смеялись по любому поводу, сколько душе угодно…

– Что случилось?

Девушка опомнилась и отвела взгляд, краем глаза заметив в ухе Хью очень странную серьгу: не подвеску, а плоское золотое колечко с языческим орнаментом. Филиппе приходилось видеть нечто подобное только у чернокожих, но никак не у людей своего круга. Заметила она и еще кое-что. На носу у Хью, у самой переносицы, виднелась красная припухлость.

– Это моя работа? – ужаснулась она. – Мне страшно жаль!

– Не говорите ерунды! Это был чуть ли не единственный разумный ваш поступок в том переулке.

– Но если нос сломан…

– Вы себе льстите. Чтобы сломать нос, нужен удар посильнее. Вам просто посчастливилось попасть по перелому, которым я обязан Грэхему Фоксу. Мы тогда изрядно поколотили друг друга.

– Как, разве вы не дружили?

Филиппа, наконец, отведала кларета и нашла, что на сей раз он против обыкновения не разбавлен.

– Мы дружили, просто не сошлись во мнениях. Это касалось моей сестры. Драка помогла нам прийти к соглашению.

– А просто поговорить вы не могли?

– Вот и видно, что вы не знаете мужчин, – заметил Хью, заставив девушку встопорщить перышки.

– Вы очень ошибаетесь! Меня всю жизнь окружают одни мужчины.

– Школяры и магистры? Их вы называете мужчинами? Это все равно, что назвать мерина жеребцом! Они и сами понятия не имеют, что такое быть мужчиной.

– И что же это такое? Готовность пускать в ход кулаки при первом удобном случае?

– Именно так, если опасность угрожает человеку, который дорог мне или моей стране.

– Или если при этом хорошо заплатят, – добавила Филиппа ехидно.

Хью снова глянул на нее поверх края кубка. Он больше не улыбался.

– Может, все-таки стоит прочесть письмо лорда Ричарда?

Ах да, письмо! Она достала свиток пергамента и с минуту разглядывала громадную печать с изображением человека на троне – очевидно, короля Генриха. Убедившись, что письмо действительно адресовано ей, девушка сломала печать, вытянула шнурок и с хрустом развернула пергамент.

Глава 3

Опершись локтями на изрезанную столешницу, Хью потягивал вино и смотрел на погруженную в чтение Филиппу. При этом он размышлял о том, как она отреагирует, узнав, по какой причине удостоилась внимания юстициария, и какое будущее тот ей уготовил. Впрочем, лорд Ричард мог счесть эту информацию чересчур деликатной, чтобы доверить ее листу пергамента, и рассчитывал, что Хью сам доведет до сведения Филиппы всю подоплеку этой истории.

Выяснить это предстояло очень скоро.

Филиппа читала, сосредоточенно сдвинув брови, отчего между этими широко распахнутыми черными крыльями пролегла тонкая морщинка. Серьезное выражение ее лица ни мало не гармонировало с тонкими чертами и небрежно переброшенными на грудь косами, иссиня-черными, как вороново крыло. Хью скользнул взглядом по аккуратной дорожке пробора, задержался на выбившемся локоне, все еще влажном и потому трогательно прилипшем к щеке. Ощутив его взгляд, девушка машинально заложила локон за ухо.

– А ведь и в самом деле… – вдруг сказала она, не скрывая удивления. – Лорд Ричард хочет, чтобы я была шпионом короля!

Хью подавил улыбку. При всем своем изрядном образовании и недюжинном уме, она выглядела по-детски простодушной из-за удивленного выражения огромных глаз. Сама она, конечно, понятия об этом не имела и считала, что знает жизнь. На ее поведении, несомненно, сказалось многолетнее затворничество в доме каноника Лотульфа, а потом в стенах учебного заведения, хотя, услышав это, она наверняка пришла бы в негодование. По мнению Хью, Филиппа де Пари не подходила для миссии, которую ей намерен был поручить королевский юстициарий, но он не собирался оспаривать мнение лорда Ричарда, второго человека в Англии после короля. Пятнадцать лет военной службы научили его беспрекословно повиноваться даже тем приказам, от которых он был не в восторге.

– Как много вам известно о планах лорда Ричарда относительно меня? – спросила девушка.

Чтобы выиграть время, Хью сделал еще глоток чересчур сладкого на его вкус вина.

– Смотря, что сказано о них в письме.

– Только то, что он посылает вас за мной для аудиенции в Вестминстере, где разговор пойдет о деле величайшей важности, и что мне предстоит некая тайная миссия.

Значит, ему придется самому посвятить ее в детали.

– Лорд Ричард не принуждает меня соглашаться даже на поездку с вами в Вестминстер. Так он пишет, и я весьма этому рада. С чего бы мне срываться с места и пускаться в путь с таким…

Она отвела взгляд, чтобы скрыть… неприязнь? Страх?

– С таким, как я, – холодно подсказал Хью.

– Вот именно. Очевидно, лорд Ричард заранее угадал нелестный характер моих мыслей, потому что в письме говорится в основном о вас.

– Обо мне?!

– Поскольку предполагается, что мы проведем вместе два дня, он взял на себя труд заверить меня в вашей порядочности и самом благородном происхождении.

Предполагается, что им придется работать в паре, мысленно уточнил Хью, но решил оставить это при себе до Вестминстера.

– И что его милость изволил рассказать обо мне?

– Ничего, что помогло бы забыть лезвие у горла и угрозу лишить меня чести, – мрачно ответила девушка.

– Мы уже обсуждали, что я всего лишь…

– Всего лишь испытывали меня на прочность. – Она окинула его испепеляющим взглядом и подняла кубок. – То-то обрадовался бы лорд Ричард, узнай он, до чего ваши действия шли вразрез с портретом благородного рыцаря, который он мне нарисовал!

– Не могу поверить, что в его глазах я – благородный рыцарь.

– Тем не менее, он пишет… – Филиппа сверилась с письмом, – пишет, что вы принадлежите к одному из самых знатных семейств в Англии и что Уильям Уэксфорд, ваш отец, воспитал вас в лучших традициях рыцарства.

– Очевидно, он где-то недоглядел.

Филиппа окинула взглядом его растрепанные волосы, небритый подбородок, непритязательный наряд и серьгу в ухе.

– И все же лорд Ричард высоко ценит вас. Вот послушайте: «Уже в двенадцать лет Хью Уэксфорд славился техникой владения мечом. В восемнадцать он был посвящен в рыцарство и провел пятнадцать лет в разного рода битвах. Для многих он и по сей день живая легенда».

Сам того, не замечая, Хью сжал почти бесполезной правой рукой ножку кубка, как тысячи раз сжимал ею рукоять меча. Меча, который был ему теперь ни к чему.

– «Сэр Хью явился ко мне два года назад с рекомендательным письмом Ричарда де Клера, графа Чепстоу, известного как Ричард Крепкий Лук, под началом которого воевал на ирландской земле. В битве за Дублин его правая рука была искалечена ударом меча и стала бесполезна в бою. Граф Чепстоу, однако, счел, что человек столь доблестный и сильный духом может послужить отчизне как-то иначе – например, в моем ведомстве. Я был с ним полностью согласен, и мнение мое не изменилось, по сей день». – Филиппа вернула письмо в сумку и покосилась на руку с кубком. – Я думала, вы воевали в дальних странах.

– Я воевал там, где больше платили. Три года назад самым щедрым был Ричард Крепкий Лук, которому взбрело в голову снова усадить на трон ссыльного короля Лейнстера и взять в жены его дочь ради земель, которые когда-нибудь перейдут к нему по праву наследования. Этот замысел удался с помощью наемников, среди которых был и я, но в самом скором времени король Генрих завладел этим лакомым кусочком ирландской земли, а новоиспеченного короля сделал своим вассалом. Я знал, что этим кончится.

– Но все равно ввязались в эту войну ради денег, не так ли?

Хью стерпел ехидный тон, поскольку это была чистая правда.

– Поговорим позже, – сказал он спокойно, – когда вы поближе столкнетесь с жизнью.

Филиппа опустила глаза на свой кубок и задумалась. Топкая морщинка между ее бровями залегла вновь.

– Кто посвятил вас в рыцари, сюзерен отца?

– Да, но мне пришлось присягнуть на верность и самому отцу. Так он надеялся удержать меня в Уэксфорде, пока я не стану образцовым рыцарем. Но не слишком ли вы любопытны?

– Скорее любознательна, как каждый школяр. Итак, вы нарушили данную отцу клятву и стали наемником?

– На другой же день я покинул Уэксфорд и больше там не бывал.

– Вы что же, порвали все связи с семьей?

– Только с отцом. Мать умерла вторыми родами. Джоанна жила в то время в Лондоне, иначе я бы остался.

– Да, но… как же право наследования?

– Уэксфорд принадлежит не моему отцу, а его сюзерену и достался бы мне разве что волею случая.

– И все же нарушить клятву рыцарской верности…

– В жизни каждого мужчины рано или поздно бывает момент, когда ему приходится решать, как он намерен жить дальше: по указке других или по собственному разумению. Свобода дорого достается, но превыше ее нет ничего. Кому и понять это, как не вам, миледи. Ведь вы предпочли проторить тропу в край, где почти не ступала еще нога женщины.

– Да, я вас понимаю, – тихо произнесла Филиппа и подняла на него свои большие глаза.

Наступила напряженная тишина, которая была вскоре прервана криками, донесшимися с лестницы. В трактир, с порога требуя вина, ворвалась большая группа школяров, уже и без того хорошо подвыпивших. Едва разместившись за соседним столом, они застучали кулаками, подгоняя трактирщицу.

– Я не поеду с вами в Вестминстер, – сказала Филиппа, повышая голос, чтобы перекричать шумных соседей. – Передайте лорду Ричарду, что я высоко ценю его доверие, но…

– Продолжим разговор в другом месте, – перебил Хью.

– Говорить больше не о чем! Я приняла решение.

Хью получил приказ не возвращаться без Филиппы де Пари. Он положил на стол плату и поднялся.

– Вы снимаете несколько комнат, верно? На Кибальд-Стрит?

– Все-то вы знаете, – с неудовольствием заметила девушка, вставая.

Она даже не догадывалась, сколько всего ему известно. Хью набросил плащ на ее плечи, казавшиеся особенно хрупкими в сравнении с его сильными ладонями.

– Надеюсь, вы не ожидаете, приглашения ко мне домой?

– Но проводить-то вас можно? – мягко осведомился он. – Что бы вы обо мне ни думали, я никогда еще не вламывался в девичьи комнаты. После того, что случилось в том переулке, вы вряд ли мне поверите, и все же это так. Меня не нужно опасаться.

Филиппа отвела взгляд, поправляя плащ.

Дождь кончился, даже тучи успели разойтись. Улицы были теперь щедро залиты лунным светом, воздух так чист и свеж, как бывает только после летнего ливня. Это мог быть идеальный вечер для долгой прогулки, не превратись дороги в реки жидкой грязи.

– Всем известно, – начал Хью, убедившись, что вокруг нет любопытных ушей, – что два года назад королева Элеонора покинула Англию и своего супруга. Вы наверняка знаете, что было тому причиной: король уж слишком афишировал свой роман с Розамундой Клиффорд. Сейчас королева с дочерью, Марией де Шампань, проживает в своем фамильном дворце в Пуатье вместе с многочисленными придворными. Французская аристократия смешалась там с философами, поэтами и менестрелями.

– О да, я много наслышана о нравах Пуатье, – сказала Филиппа, тщетно стараясь уберечь одежду и обувь от вездесущей грязи. – Королева с дочерью создали свод манер, применимых к любовной связи мужчины и женщины. Он называется «Куртуазная любовь» и служит учебником изысканности и галантности.

– А вам известно, что там изложены довольно смелые идеи? Например, любовная связь законна при любых обстоятельствах, ибо кто посмеет оспаривать полет стрелы Амура? Зато брак душит истинную любовь, поэтому нет ничего достойнее, чем соблазнить чужого мужа или жену. Обольщение возводится в ранг искусства…

– Разумеется, мне все это известно! – Хью удивленно запнулся, и Филиппа засмеялась. – Уж не хотите ли вы меня шокировать? Я всю свою жизнь изучаю самые смелые идеи самых просвещенных умов всех времен, и они меня ничуть не пугают, скорее вдохновляют.

Хью не успел ответить: он услышал в ближайшем переулке звук частого дыхания и сделал своей спутнице предостерегающий жест. Девушка открыла рот для вопроса, но он приложил палец к губам, требуя полной тишины. Однако когда он попытался схватиться за ятаган, того не оказалось у пояса. Тогда он откинул полу плаща Филиппы и выхватил оружие из ножен. Она замерла, повинуясь нетерпеливому жесту.

Хью приблизился к углу переулка, помедлил – и бросился туда, держа ятаган наготове.

Его приветствовал испуганный женский возглас, потом смех. Чуть впереди, у стены, можно было видеть белые в лунном свете женские ноги, скрещенные на мужской пояснице. Растрепанная блондинка насмешливо смотрела на непрошеного гостя поверх плеча в темном одеянии и своих обнаженных рук, обвивающих шею мужчины. Выше виднелась тонзура клирика. Не ведая о вторжении, любитель плотских утех продолжал ритмично двигать бедрами. Хью запоздало опустил ятаган.

– Эй, красавчик! – окликнула его потаскушка и призывно повела языком вдоль яркой верхней губы. – Если немного подождешь, я к твоим услугам всего за три пенни.

– Проваливай! – пропыхтел клирик через плечо.

– С радостью, – усмехнулся Хью. – Прости, дружище, что помешал.

– Два пенни, красавчик! Что-то мне говорит, что я не пожалею.

– Я тоже… не пожалел бы, если бы не спешил так.

– Жаль! А то, может, передумаешь… – начала блондинка, но умолкла и перевела взгляд на что-то за спиной Хью.

Оглянувшись, он увидел в переулке Филиппу, холодно смотревшую на занятую делом парочку. Должно быть, ей было не впервой лицезреть подобные сцены, раз уж она в одиночку бродила по городу по ночам.

– Ах, вот куда ты спешишь, красавчик! Что ж, удачи!

С этими словами потаскушка крепче обняла клирика и запечатлела на его губах поцелуй притворной страсти. Хью огляделся. Филиппы в переулке уже не было, она шла по улице немного впереди. Повернувшись к Хью, как ни в чем не бывало, девушка протянула ему ножны.

– Забирайте и это. Завтра у меня весь бок будет в синяках от такой тяжести.

– Жаль, что вам пришлось увидеть эту сцену… – начал Хью.

– В переулках по ночам чего только не увидишь, – перебила девушка с несколько деланным равнодушием. – Как-то мне пришлось наткнуться на магистра с двумя шлюхами сразу.

– Хм…

– Но это не значит, что я выискиваю такие зрелища!

– Нет? Похвально.

Несколько минут они шли в неловком молчании, потом Филиппе, должно быть, пришло в голову переменить тему.

– А вы слыхали о «любовных судах» при дворе королевы Элеоноры? Любовники в масках предстают перед советом фрейлин и излагают свои претензии друг к другу. Их защитники обсуждают существо дела, совет выносит вердикт, а королева его утверждает. Не правда ли, это чудесно?

– Вы серьезно? – Хью расхохотался. – Да ведь ничего не может быть глупее!

– А чем, по-вашему, любовные проблемы отличаются от любых других? Почему их нельзя представить на суд?

Хью помедлил, прежде чем ответить, и напомнил себе, что перед ним создание неискушенное, почти наверняка девственница. Он не знал, какой тон взять. С одной стороны, под заносчивостью интеллектуалки крылась детская наивность, с другой – Филиппа не моргнула глазом, наткнувшись на совокуплявшуюся пару.

– Процедура суда – признак цивилизованного общества, а в том, что происходит между мужчиной и женщиной в постели, нет ничего цивилизованного. В этом мы есть и будем на уровне диких зверей.

– Я говорю о сердечных делах, а не о постельных!

– Страсть начинается с вожделения и остается примитивной, даже поднявшись до уровня любви.

– То есть веление плоти, всегда опережает веление сердца и души, а духовная близость вырастает из низменной страсти?

Хью вновь не удержался от смеха.

– «Духовную близость» выдумали дамочки из Пуатье. Им не по зубам настоящий мужчина, они предпочитают существо бесполое. Чем меньше в мужчине мужского, тем легче им помыкать.

– Ну, знаете ли, Хью Уэксфорд!

– Я видел, что делает с мужчинами ваша «куртуазная любовь». Это марионетки в остроносых туфлях и с пышными рукавами, придворные дамы дергают их за веревочки по своей прихоти. Вместо соколиной охоты, игры в кости и хорошего поединка они заняты сочинением слащавых любовных поэм, в которых соловей непременно хлопается в обморок от аромата розы!

– Так вы бывали при дворе в Пуатье?

– Провел там три месяца полтора года назад. Если бы вы оказались на «любовном суде», то поначалу нашли бы его забавным, но потом…

– Полтора года назад… – Филиппа сделала гримаску, обходя особенно грязную лужу. – В то время вы уже служили у лорда Ричарда. И он отпустил вас на целых три месяца?.. О Боже! – Она остановилась как вкопанная. – Он сам послал вас туда! Вы шпионили… за королевой!

Хью помедлил с ответом, снова откупоривая флягу. Ему пришлось запрокинуть голову, выливая в рот последние капли вина.

– Дались вам эти слова: «шпион» и «шпионить»!

– Но вы не станете отрицать, что за этим стоял сам король Генрих? Когда муж отдает приказ шпионить за женой!..

– Брошенный муж, – невозмутимо поправил Хью. – Когда он в Ирландии был занят отчуждением земель Крепкого Лука, до него дошли кое-какие неприятные слухи.

– Слухи? – переспросила девушка, чуть запоздало, изображая удивление.

– Именно так. Слухи, что Пуатье стал оплотом мятежа и что во главе заговора стоит его супруга. Не слышали?

– Откуда? – На сей раз это прозвучало весьма убедительно.

– Ну, не знаю. – Хью снова был отчасти восхищен, отчасти раздосадован умением Филиппы лгать не моргнув глазом и подумал, что ошибся на ее счет: она была прирожденной шпионкой. – Говорили, что три старших сына – Генрих, Ричард и Джеффри – заодно с матерью.

– Как грустно, когда нет согласия между отцом и детьми!

– Нелегко иметь отцом человека могущественного и честолюбивого, – мрачно заметил Хью. – Его планы на будущее могут не совпасть с вашими.

– Что ж, вам виднее.

Чего ради бередить старые раны ей в угоду? Все это было так давно, что потеряло значение.

– Кроме сыновей Генриха, называли шотландского короля Вильгельма, графа Фландрии Филиппа, некоторых баронов Британии, Аквитании и Анжу и даже французского короля Людовика.

– Неужели?

– Так вот, – продолжал Хью невозмутимо, – если королева, в самом деле, готовит заговор с целью захвата трона, мне ничего об этом не известно. Это женщина удивительного ума, и ей под силу так все засекретить, что не докопаешься.

Он сильно подозревал, что его миссия в Пуатье провалилась из-за недостатка опыта, поскольку другим людям лорда Ричарда повезло несколько больше.

– Но ведь это ничем не подкрепленные слухи… – сказала Филиппа с ноткой тревоги в голосе.

– Что ставит короля Генриха в затруднительное положение. Он не может сделать первый ход против своих близких, пока не имеет убедительных доказательств их коварных замыслов. Он сам открыто изменил жене – пусть только на любовном фронте, однако это снискало ей всеобщее сочувствие. Необоснованное обвинение королевы окончательно его очернит.

– И я потребовалась лорду Ричарду в связи со всем этим… – медленно произнесла Филиппа после минуты тяжелого молчания.

– Король Генрих сейчас в Нормандии. Недавно к нему тайком явился граф Тулузский с известием, что переворот не за горами. Необходимо как можно скорее собрать доказательства. Думаю, это будет возложено на вас, но понятия не имею, каким образом.

Филиппа остановилась перед зданием с плотно закрытыми ставнями и деревянным сапогом над дверью. Хью нашел занятным, что дочь барона снимает жилье у сапожника.

– Должна сказать, что этот разговор ничего не изменил. Я и не подумаю ехать с вами в Вестминстер. Единственное, что осталось неясным и возбуждает любопытство, это почему именно я? Допустим, королевский юстициарий от кого-то обо мне наслышан. Это еще не причина вербовать меня. А если я на стороне королевы?

– Это возможно, но неверно, – усмехнулся Хью.

– Вам-то откуда знать? – Филиппа с вызовом скрестила руки на груди.

– Да вот уж знаю. По долгу службы мне пришлось перехватывать письма некой особы и знакомить лорда Ричарда с их содержанием.

– Какой еще особы? – спросила девушка, бледнея.

– Особы, подозреваемой в злом умысле против нашего короля. Это некий Лотульф де Бове, каноник собора Парижской Богоматери и исповедник благочестивого короля Людовика.

– Как, вы читали письма дядюшки Лотульфа?

– Юный служитель церкви, которому он доверял их доставку, оказался падок на серебро, и мне не составило труда…

– Все письма?

– Увы, миледи, все до одного за последние два года. Копии, разумеется. Оригиналы были отосланы вам.

Филиппа в очередной раз сдвинула брови, напряженно размышляя.

– Но когда я получала письма, печать была в целости…

– Существуют способы, – хмыкнул Хью.

– Ах, способы! – Девушка отвернулась и сжала виски дрожащими пальцами. – Значит, вам известно, что…

– Что это ваш дядя Лотульф первым заподозрил заговор? Должен заметить, с его стороны было неразумно доверять бумаге столь важные сведения. Что касается его отзывов о короле Генрихе, они могут привести его на плаху. Постойте, как он назвал нашего монарха… ах да! Гнусным распутником, подлым убийцей, пособником Люцифера. Зато своего ненаглядного Людовика возвел, чуть ли не в ранг святого. Ну что? Все верно?

– А если и так? – прошептала Филиппа, дрожа всем телом. – Отец Лотульф – подданный Франции и короля Людовика, и наказать его у вас руки коротки! – Взгляд ее метнулся к ятагану. – Или…?

– Я не наемный убийца, миледи. – Прежде чем она успела осознать это, Хью продолжал: – Но за такими далеко ходить не надо. Нашему ведомству случается обращаться к людям, которым нравится убивать. За деньги они охотно прирежут собственную бабушку. Поверьте, их меньше всего занимает, кто чей подданный.

– Боже милостивый!

Теперь Филиппа выглядела совсем юной и насмерть перепуганной. Все лучшее в натуре Хью толкало привлечь ее к себе и заверить, что ничего подобного у лорда Ричарда и в мыслях нет (чего он не знал наверняка), но долг повелевал невозмутимо смотреть, как она ломает руки. Приказ был ясен: во вторник утром явиться в Вестминстер с Филиппой де Пари. Окажись она более сговорчивой, до угроз бы вообще не дошло.

Так он говорил себе, стараясь подавить неуместное сочувствие.

– Мы перехватываем и ваши письма к дяде. Из них известно, что вы симпатизируете не королеве, а королю. В одном из последних вы писали, что за семь лет, проведенных в Оксфорде, стали больше англичанкой в душе, чем француженкой. Вы честно старались отговорить своего дядю от участия в заговоре, но он и теперь упорствует в своих заблуждениях. Вы под стать друг другу – оба упрямцы.

– Он добрый человек, – сказала Филиппа, обращая к Хью полные слез глаза. – Когда-то он взял нас с сестрой под свою опеку. Нам тогда было по четыре года, и до того дня он нас ни разу в жизни не видел…

– Миледи, – начал Хью, отстраняясь от двери и делая шаг к ней.

Вместо того чтобы отпрянуть, как он ожидал, она положила руку ему на грудь. Это было легкое, почти неосязаемое прикосновение, но он ощутил его всем существом, словно своей маленькой рукой девушка сжала его сердце.

– Он взял нас к себе и воспитал, – говорила Филиппа. – Я долгие годы думала, что из добрых чувств к нашему отцу, но перед отъездом в Оксфорд узнала правду.

– Миледи… – снова повторил Хью, накрывая ее руку своей.

– Оказывается, поначалу он не хотел брать на себя такую обузу и предложил отцу отправить нас в монастырскую школу, но когда увидел, как мы плачем в объятиях друг друга, в нем все перевернулось. Он сказал, что в тот же миг полюбил нас, как родных. И в самом деле, он относился к нам не как опекун, а как отец – насколько умел. Он никогда и ни в чем не стеснял нас.

– Миледи! Выслушайте меня!

– Дядюшка может ошибаться насчет короля Генриха, – продолжала Филиппа упрямо, – но только потому, что предан Людовику. Поверьте, хоть он и упрям, сердце у него доброе и открытое. Убив его, вы убьете меня!

Глаза ее увлажнились, и частые слезы покатились по матово-бледным щекам. При этом взгляд ее оставался прикованным к лицу Хью, отчего тому вдруг перестало хватать воздуха.

– Никто не собирается причинять вред вашему дяде!

– Правда?

Он осторожно отер мокрые щеки девушки. Они были теплыми и удивительно нежными, а слезы – горячими. Он с удивлением услышал собственный голос:

– Зачем нам это? Он всего лишь скромный служитель Божий, а не заговорщик. Я думаю, не придется… ну, вы понимаете…

«Слезы лжеца стоят недорого, не позволяй им тронуть твое сердце», – вдруг вспомнилось ему. Он устыдился своей слабости. Умная головка Филиппы легко домыслила то, что он не решился выразить в словах. Ее глаза, и без того громадные, расширились и нашли взглядом ятаган.

– Значит, если я буду сговорчивой, вам не придется лишать жизни дядюшку Лотульфа? – прямо спросила она, отступая.

– Скажем так: если вы не будете сговорчивой, я не смогу гарантировать его безопасность, но если вы пойдете навстречу пожеланиям лорда Ричарда и отправитесь со мной в Вестминстер, не будет нужды применять к вашему дяде строгие меры за его вольнодумство. В конце концов, он беззащитный старик, а мы не так уж жестоки…

– Как мило с вашей стороны утверждать, что, вы не так уж жестоки, сразу после угрозы прикончить этого беззащитного старика!

Филиппа повернулась к Хью спиной, и он едва удержался от крепкого словца, снова подумав, насколько легче сражаться с толпой кровожадных янычар.

– Вот, значит, как, – сказала девушка угрюмо. – Я не захотела ехать с вами, но вы все же принудили меня к этому шантажом. Что ж, придется предстать перед юстициарием Англии, хоть я и не понимаю зачем!

– Пока что от вас требуется только явиться к нему. Если вам не понравятся планы лорда Ричарда на ваш счет, вы ответите отказом и вернетесь к прежней жизни. В этом случае вашему дяде ничего не будет угрожать. Однако может статься, мы убедим вас в своей правоте… – Филиппа повернулась к нему, и он поспешно продолжал: – В конце концов, это священное право короля – оставаться на троне! Да и вам пойдет на пользу немного пожить в реальном мире.

– По-вашему, я от него полностью оторвана?

– Целиком и полностью, – подтвердил Хью со смешком. – Занятно было бы посмотреть, каково вам придется, когда кругом будут обыкновенные люди, а не кроткие клирики и школяры.

– Это вызов, сэр Хью?

– Почему бы и нет? – Он улыбнулся шире, подумав, как легко подзадорить человека, дернув за нужную веревочку. – А теперь я вас покидаю. Выспитесь – впереди долгий путь. Я буду здесь еще до рассвета.

– Где вы остановились? В таверне у восточных ворот?

– У августинцев.

– Ах, у южной стены! У них на конюшне моя кобыла Фритци. Тогда вам ни к чему возвращаться за мной, встретимся там, когда позвонят к заутрене.

– Договорились. Учтите, вьючного мула у меня нет, возьмите в дорогу лишь самое необходимое.

– Не беспокойтесь. – Девушка усмехнулась. – У меня всего два платья, включая это.

Уходя, Хью размышлял об этом неожиданном дополнении к портрету Филиппы. Он не был особенно удивлен. Филиппа де Пари была не просто дочерью барона, а довольно необычной личностью. Две стороны ее «я» – наивная девушка знатного происхождения и высокообразованная, чуждая условностей школярка – как-то сумели слиться воедино и дали редкий сплав. Ничего странного, что она не нуждалась в нарядах!

На углу Кибальд-Стрит и Гроуп-лейн маячила женская фигурка.

– Приветствую вас, сэр! – раздался голос, высокий и тонкий, словно он принадлежал маленькой девочке.

Когда Хью приблизился, почти так оно и оказалось. Это была черноглазая девушка-подросток с темными волосами, заплетенными в две толстые косы, размалеванная согласно своему занятию. Казалось, что это Филиппа, только более юная и уже падшая.

– Вам не одиноко? Не желаете поразвлечься?

Хью подавил вздох, думая: при чем тут одиночество? Когда ему бывало одиноко, он шел к друзьям, на шумную пирушку. Шлюхи годились только для тех ночей, когда без женщины невмоготу. Но и тогда он не брал ту, которая только что столкнула с себя клиента, предпочитая быть первым в многочисленной шеренге мужчин, покупающих одно и то же тело. Так он сводил к минимуму риск подцепить дурную болезнь.

– Ты что, носишь ребенка? – спросил он, заметив под алой юбкой выпуклость живота.

– Это не помеха. Я встану на четвереньки, и все будет в лучшем виде. Но если тебе не по душе мой живот, так и скажи, и я возьму с тебя один пенс, хотя обычно беру два.

– А сколько тебе лет?

– А сколько нужно? – кокетливо улыбнулась потаскушка.

Хью ответил раздраженным взглядом.

– Скажите, какой сердитый! Ну, шестнадцать, а что?

Это было настолько маловероятно, что Хью не удержался от смешка.

– Идемте, сэр! Я живу дальше по улице. Вы будете довольны.

– Зря стараешься, Мэй, – раздался рядом еще один женский голос. – Этот уже получил сегодня свою долю женской ласки от ее милости.

Из темноты развязной походкой вышла шлюха постарше, томно закатила глаза и отставила руку, словно предлагая галантному кавалеру взять ее на прогулку в розарий.

– Да-да, от самой ее милости, Мэй.

Хью тихо засмеялся, роясь в ранце в поисках кошеля с серебром. Эта дуреха думает, что он заходил к Филиппе на предмет плотских утех!

– А вот и нет, Джильда. Милорд желает пойти со мной и…

Мэй ахнула, когда Хью взял ее руку и высыпал на ладонь пригоршню мелочи общим счетом на пару шиллингов. Ей никогда не приходилось даже видеть столько денег, не то, что держать в руках.

– По южной дороге есть монастырь… Святой Эрменгильды, что ли. За небольшую сумму аббатиса дает кров женщинам в интересном положении, пока они не разрешатся от бремени. Отправляйся туда. – Он снова оглядел заметную выпуклость живота. – На твоем месте я бы поторопился.

– Милорд…

– Какой галантный джентльмен! – Джильда хрипло расхохоталась. – Что я говорила, Мэй! Зачем ему ты да я, если ее милость не прочь задрать для него свои юбки?

– Полно вздор молоть! – прикрикнул Хью.

– Вздор? Да у этой штучки слава почище нашей. Не советую защищать ее честь в Оксфорде, только опозоритесь. Она из тех, кто думает, что им все позволено, что женщина имеет право затащить к себе в постель любого, на кого положит глаз. Такие не верят ни в целомудрие, ни в святость брачного обета.

«Я всю свою жизнь изучаю самые смелые идеи самых просвещенных умов всех времен, и они меня ничуть не пугают, скорее вдохновляют». Именно так она сказала тогда, припомнил Хью.

– Вся разница между нами в том, что она не берет денег за то, что раздвигает ноги, – говорила Джильда с откровенным презрением. – Ну не дура ли?

– Это правда, сэр, – поддержала Мэй, спрятав деньги. – Для леди Филиппы так же легко завести любовника, как для мужчины переспать с такой, как я. Средь бела дня она водит к себе этих – в черных одеяниях. Я сама видела.

– А они потом этим хвастают, – добавила Джильда. – Даже мне, когда балуются со мной.

– Хм…

Хью поскреб заросший подбородок, не зная, как реагировать на эти неожиданные и непрошеные сведения. Филиппа де Пари исповедовала свободомыслие и презрение к условностям. С ее внешностью она, безусловно, нравилась мужчинам. Вот только он и предположить не мог, что из всего этого следует. Выходит, под невинным обликом таились низменные страсти? Интуиция подсказывала, что это не так, но как мог он довериться интуиции, когда порой (пусть нечасто) она подводила его и завлекала в ловушки?

Неужели он чудовищно ошибся в этой женщине? Если так, то, с одной стороны, это печально, зато с другой – как нельзя более кстати.

– А вы не знали? – с сочувствием спросила Мэй.

– Ничего страшного не случилось. Ты лучше о себе подумай. Утром возчики уезжают по южной дороге на заготовку дров, можешь доехать до аббатства с ними.

– Так я и поступлю, сэр. – Девушка приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку, а когда он пошел прочь, крикнула вслед: – Я не забуду вашей доброты!

Джильда не сводила с него взгляда, пока он не скрылся за углом.

– Я же говорю, она дура! Это ж надо – возиться в постели со слабаками, и притом задаром, когда по свету бродят такие мужчины!

И она скрылась в темноте, презрительно качая головой.

Глава 4

Два дня спустя

Поместье Истингем

– Хью, перестань пинать сестру! – крикнул Грэхем.

Прикрыв глаза ладонью, Филиппа посмотрела туда, где ее бывший жених наблюдал за игрой. Судя по тому, что сразу после ужина примерно двадцать мальчишек веселой гурьбой выбежали на луг, чета Фоксов не считала зазорным, что их сын играет с деревенскими детьми. Каждый мальчик принес с собой биту, и они упоенно гоняли кожаный мяч под восторженные крики девочек, в том числе шестилетней Кэтрин, старшей дочери Грэхема и Джоанны. Зрители, чем-то похожие на оживленную стайку воробьев, сидели на низкой каменной стене. Филиппа и беременная на последнем месяце Джоанна расположились на той же стене в некотором отдалении, чтобы хоть отчасти слышать друг друга. В густой траве у ног Джоанны примостились пятнистый кот и хромой спаниель, неотступно следовавший за хозяйкой, куда бы она ни направилась.

– Я сказал, довольно! – с нажимом повторил Грэхем.

– А я пинаюсь не сильно, – оправдывался мальчик, снова целясь по пухлому задку трехлетней Нелл, которая из любопытства забрела на поле в самый разгар игры.

– Дай посмотреть! – потребовала малышка в пышном белом платьице и потянулась к его бите.

– Прости, дорогой, но ты же знаешь, какая она непоседа! – крикнула Джоанна мужу.

В ответ на преувеличенно свирепый взгляд она в притворном ужасе закрыла лицо руками. За ужином Грэхем сказал, что его жена – одна из тех женщин, кого беременность только красит. И верно, Джоанна была чудо как хороша с сияющими счастьем глазами и ярким румянцем.

– Она мне шагу не дает ступить! – пожаловался Хью, поднимая биту над головой, за пределы досягаемости малышки.

– Это не значит, что ее надо пинать ногой, – резонно заметил Грэхем и поднял девочку, которая тут же едва не вырвалась у него из рук, потянувшись за битой.

– Она мешает нам каждый вечер! – возмущался Хью. – Так и лезет всем под ноги, а если нечаянно наступишь на нее, визжит, как поросенок!

– В точности, как и ты в ее возрасте, дружок.

Грэхем пошел к ограде, едва удерживая на руках извивающегося ребенка. Трудно было не заметить, что это отец и дочь – до того они были похожи синевой глаз и рыжим оттенком густых кудрей. Кэтрин унаследовала от матери более темный цвет волос, а юный Хью уродился светловолосым – в дядю, имя которого носил.

Джоанна отложила пяльцы с вышиванием и усадила Нелл на колени (где места теперь было не так уж много из-за выступающего живота). Увидев, что игра на поле возобновилась, девочка немедленно начала рваться из рук матери.

– Успокойся, моя хорошая, иначе ты повредишь маленькому. Ты ведь знаешь, что он у мамы в животе и готовится появиться на свет.

Филиппа импульсивно протянула руки.

– Давайте ее сюда!

– С ней не так просто сладить.

– Ничего, как-нибудь, – сказала Филиппа, думая: сладить с трехлетним ребенком, должно быть, не так уж сложно.

Оказалось, это все равно, что держать на руках мешок перепуганных зайцев. Девочка была куда энергичнее, чем могло показаться со стороны, и к тому же полна решимости принять участие в игре. Уже через пару секунд ей удалось вырваться и устремиться на поле. Филиппа бросилась следом.

– Держать надо крепче, – заметила Джоанна благодушно.

– Я боялась сделать ей больно, – крикнула девушка через плечо, делая безуспешные попытки поймать Нелл.

– Вам что же, не приходилось держать на руках ребенка?

Филиппе наконец повезло, и, вернувшись с девочкой на руках, она отрицательно помотала головой в ответ на вопрос Джоанны.

– Что, никогда? – изумилась та.

Бог знает почему, Филиппа залилась краской до корней волос.

– Ну… понимаете, я просто… просто не имела дела с детьми! – Она переплела пальцы на животе Нелл, чтобы предотвратить новый побег.

– Извините, что я спрашиваю. – Джоанна тоже смутилась. – Я все забываю, до чего у нас с вами разная жизнь. Трудно даже представить…

– Не вам одной, – вздохнула Филиппа, когда молодая женщина запнулась, и крепче сжала неугомонную Нелл. – Но мне все равно! Это был мой выбор, и я не жалею.

Как странно… То же самое она сказала Хью по дороге в Истингем. До сих пор у нее не было необходимости защищать свой образ жизни, свое безбрачие. Школяры и магистры, которые составляли ее окружение, на своем опыте знали, как трудно совместить семейную жизнь с наукой. Точно так же трудно было найти компромисс между жизнью светской и духовной: клирик считался потерянным для карьеры, если обзаводился семьей. Должно быть, потому и встал вопрос о полном запрещении брака для духовных особ.

– Мне не приходило в голову, что вы можете быть не довольной жизнью, – примирительно сказала Джоанна, возвращаясь к вышиванию.

Девушка невольно подумала, что брат этой счастливой молодой женщины далеко не столь тактичен в своих замечаниях. По его мнению, она, Филиппа де Пари, обитает в замкнутом мирке и знает о настоящей жизни не больше, чем рыба в тихом пруду – о бурном море.

– Жаль, что Хью не остался с нами. Он играючи справляется с Нелл.

– А где дядя Хью? – заинтересовалась девочка и завертела головой.

Надо сказать, она не отходила от дядюшки ни на шаг с того момента, как они переступили порог особняка, и весь ужин просидела у него на коленях, причем Хью не просто терпел присутствие племянницы, а всячески ее забавлял, и время от времени угощал кусочками со своей тарелки, как новобрачный на свадьбе угощает свою молодую жену. По всему было видно, что в этом доме он частый гость и малышка Нелл его обожает.

– Он не сказал, куда отправляется? – полюбопытствовала Джоанна.

– Смыть дорожную пыль. Это его собственные слова.

– Ах, вот как! Понятно. В нашем лесу протекает речка, где он всегда купается.

– Хочу дядю Хью! – потребовала девочка, снова принимаясь извиваться.

– Ему нужно привести себя в порядок перед важной встречей.

По словам Хью, кроме короля Генриха и его юстициария, во всей Англии лишь два человека знали, чем он занимается, – супруги Фокс. Для остальных своих знакомых он был просто богатым бездельником, коротающим время в ожидании того дня, когда ему волей-неволей придется вступить во владение землей и заняться делом. Мало кто знал как о пятнадцати годах военной службы (воспитание не позволяло людям задавать вопросы насчет его правой руки), так и о том, что Хью давно порвал всякие отношения с отцом. Свету также было неизвестно, что вряд ли он получит поместье, в котором вырос, даже после смерти нынешнего лорда Уэксфорда.

– Если хотите вымыться, совсем не обязательно удаляться в леса, – с улыбкой заметила Джоанна. – У нас есть переносная ванна. Я распоряжусь, чтобы вам ее приготовили на ночь.

– Спасибо, вы очень добры.

– Кстати, понравилась вам ваша комната?

– Она чудесна, – искренне ответила Филиппа, несколько ослабляя хватку, так как Нелл заметно успокоилась.

– Да, но маловата! Когда Грэхем пристраивал жилое крыло, он думал не о комфорте, а о количестве комнат.

– Зато она светлая, – рассеянно произнесла девушка, повернувшись к особняку, стоящему сразу за зеленым ковром луга.

Это было внушительное здание, состоявшее из старого крыла в виде буквы L, с пиршественным залом и часовней, и недавно достроенной части со множеством жилых помещений.

– Грэхем занялся нововведениями сразу после женитьбы, потому что мы решили иметь столько детей, сколько получится. Не хотелось, чтобы они жили вместе со слугами, как принято в некоторых домах. Мой муж никак не может забыть дортуары колледжа Святой Троицы, где в одном помещении жила сотня воспитанников, и казармы в Бове, где никто и не помышлял об уединении.

– Я писать хочу! – заявила Нелл, снова приходя в возбуждение. – Сейчас буду!

Филиппа перепугалась не на шутку.

– Леди Неллвин! – строго произнесла Джоанна, не поднимая головы от вышивания. – Разве я не говорила, чтобы ты не ждала до последней минуты?

– Но мне нужно, мамочка! – настаивала малышка, подпрыгивая на коленях Филиппы со страдальческой гримасой на лице.

– Ей нужно! – жалобно повторила девушка, думая о том, что на ней сейчас единственное чистое из двух платьев.

Другое еще нужно было привести в порядок после прогулки по грязным улицам Оксфорда, и если ребенку взбредет в голову… нет, только не это! В чем тогда предстать перед лордом Ричардом?

– А потерпеть ты не можешь? – осведомилась Джоанна у дочери.

– Лучше я опущу ее на землю… – начала Филиппа.

– Ни в коем случае! Она сразу пустится бегом, и нам ее не поймать.

С удрученным вздохом девушка снова прижала Нелл к себе. До сих пор ей и в голову не могло прийти, что материнство – нелегкий удел.

– Кэт! – окликнула Джоанна. – Иди-ка сюда.

– А зачем?

– Вот подойдешь, тогда и узнаешь.

«И поторопись!» – мысленно обратилась Филиппа к старшей из дочерей Фоксов.

Кэтрин соскочила с ограды и направилась к ним с недовольным видом, едва переставляя ноги.

– Отведи сестру в уборную. И заодно уложи, раз уж так вышло.

– Но, мама! Игра еще не закончилась!

– Осталось недолго. Уже ясно, что победит твой брат с друзьями.

– Я ее отведу! – взмолилась Филиппа, ежесекундно ожидая ощутить на коленях теплую струйку.

– Очень любезно с вашей стороны, но Кэтрин должна учиться послушанию.

Старшая девочка надулась, однако безропотно сняла сестренку с колен безмерно благодарной Филиппы.

– Идем уж, горе мое! – сказала она с забавно взрослыми интонациями, чмокнула Нелл в пухлую щечку и потянула за руку к дому.

У девушки вырвался продолжительный облегченный вздох. Джоанна засмеялась.

– До чего же вы с Адой похожи! Знаете, мы ведь были подругами, когда она жила в Лондоне. Правда, тогда она была тяжело больна.

– Я знаю о вашей дружбе по ее рассказам. Она очень благодарна вам с Грэхемом за заботу. И я тоже.

– Она все еще в Италии?

Ада никогда не выказывала такого рвения к учебе, как Филиппа, но за время лечения в лондонской больнице Святого Варфоломея заинтересовалась искусством врачевания. По возвращении в Париж она уговорила отца послать ее в Салерно, в медицинскую школу.

– Да, она все еще там, но случилось кое-что, о чем вы, наверное, не знаете. Ада теперь замужем.

– Да неужто?

– За итальянским доктором по имени Томмазо. Я с ним не знакома, но из письма следует, что это высокий кудрявый брюнет, сложенный, как римский бог.

– Бог, ни много, ни мало? – Джоанна засмеялась. – Она по уши влюблена, вот что!

– Думаю, она и вам написала все это, но письма из Италии идут так долго! Ада очень счастлива. Тамошний мягкий климат полезен для ее здоровья, работа радует не меньше, чем брак, вот только она подумывает о том, чтобы завести ребенка.

– Почему «вот только»? – удивилась Джоанна.

– Потому что ей придется отказаться от врачебной практики.

– Разумеется. – Судя по тому, каким задумчивым стал взгляд Джоанны, она вспомнила о своих детях. – Впрочем, и отнимется, и воздастся.

– Нет ничего, что могло бы воздать за утрату свободы! Она превыше всего! – пылко заверила Филиппа.

– Вы мыслите в точности как мой брат, – усмехнулась Джоанна, возвращаясь к вышиванию.

– Хью? Вы, должно быть, шутите!

– Вовсе нет. Он помешан на том, чтобы ни от кого не зависеть, все решать самому и отвечать только перед своей совестью. В этом вы с ним похожи.

– Разве что в этом. Его не назовешь глубокомысленным, вашего брата. За два дня он ни разу не задумался, ни над текущей ситуацией, ни над дальнейшими своими действиями. По-моему, он просто плывет по течению! Вот, к примеру, вчера. К ночи мы были на полпути отсюда и нуждались в месте для ночлега. И что же? Ваш брат не пожелал остановиться в ближайшем монастыре только потому, что приор предложил ночевать с бедняками. Я ничуть не возражала, но Хью настоял, чтобы мы продолжали путь. В конце концов, нас приютил у себя настоятель аббатства в Челси. К тому времени было совсем темно, мы с Фритци выбились из сил. На месте вашего брата я бы заранее договорилась о ночлеге, а не полагалась на волю случая! – Филиппа вдруг заметила, что Джоанна с улыбкой качает головой. – Что я такого сказала?

– Дорогая моя, глубокомыслие не в натуре Хью. Он предпочитает действовать по обстоятельствам, а не строить планы, особенно далеко идущие.

– Да, но… это неразумно…

Филиппа смутилась, сообразив, что повела себя не слишком любезно по отношению к хозяйке дома, когда вздумала критиковать действия ее брата. Следовало помнить, что это не Оксфорд. Недаром дядюшка Лотульф повторял, что люди света никогда не высказывают своих мнений прямо и скорее дадут уклончивый ответ, чем заденут чувства собеседника.

– Я только хотела… в свете поручения лорда Ричарда… – Окончательно сбившись, девушка умолкла.

– Хью всегда выкрутится. Ведь, в конце концов, вы нашли вчера ночью приют, верно? Держу пари, в аббатстве вам дали по отдельной комнате с кроватью, а в монастыре пришлось бы спать на соломе, вповалку с какими-нибудь завшивевшими паломниками. К тому же, отложив на позднее время ночлег, вы покрыли большее расстояние и добрались до Истингема достаточно рано, чтобы как следует отдохнуть перед встречей с юстициарием короля. Мой брат может показаться чересчур дерзким и беззаботным, но он не глуп.

– Я не имела в виду ничего оскорбительного! – поспешно заверила Филиппа. – Наоборот, я подметила в нем… недюжинный природный ум. Ведь нельзя же быть совершенно безмозглым и остаться в живых после пятнадцати лет сражений!

Про себя она подумала, что на поле брани человеку требуется не так уж много ума, вполне хватит и ловкости. Большинство рыцарей не умели даже написать свое имя. Ход ее мыслей был прерван ликующими мальчишескими криками.

– Что это?

– Победа, – объяснила Джоанна. – Вы разве не следили за игрой?

Следить за игрой? Чего ради? Филиппе это и в голову не пришло, поскольку она никогда не понимала такого рода развлечений.

Хью-младший подбежал к матери, сияя от гордости. Джоанна от души его поздравила. Весь этот шум из-за беготни за кожаным мячом только озадачил Филиппу. Подумаешь, победа! Девушка чувствовала, что не в состоянии оценить ни смысла, ни значения маленьких обыденных событий, происходящих повсюду вокруг нее. Так уже бывало, когда ей приходилось покидать обособленный академический мирок. Чтобы не чувствовать себя белой вороной, помимо научных знаний, необходим был еще жизненный опыт, о котором она не имела никакого понятия.

– Понравилось, леди Филиппа? – спросил ее Грэхем, подходя, чтобы отправить сына домой дружеским шлепком по заду.

– М-м…

– Она ничего не поняла, – вмешалась Джоанна. – Ей бы не помешало провести здесь все лето, чтобы щеки хоть немного разрумянились. Ах, как бы я хотела бегать по лугу! И почему летом я всегда на сносях?

– Потому что долгими зимними ночами находятся другие, еще более приятные занятия.

Грэхем обнял и поцеловал жену. Джоанна тихо засмеялась, что-то шепча ему на ухо. Глядя, как они нежничают, Филиппа смутилась и отвернулась. Она вдруг ощутила себя третьей лишней и поспешно соскочила с ограды.

– Я, пожалуй, пройдусь немного. После двух дней в седле хочется как следует размять ноги.

– Пройдемся вместе, – предложил Грэхем, словно угадав ее мысли.

– Я бы предпочла побыть одна.

– В таком случае приятной прогулки!

Девушка кивнула и пошла через луг по высокой траве, клонившейся под легким ветерком. День догорал, вечерняя свежесть уже ощущалась в напоенном ароматами воздухе. Пастбища перемежались засеянными полями, образуя что-то вроде лоскутного одеяла в буро-зеленых тонах. Справа, в неглубокой долине, виднелись крыши деревни Истингем, еще позолоченные закатным солнцем, впереди раскинулся фруктовый сад, за ним поблескивал пруд с рыбами, а дальше тянулись густые леса.

В душе Филиппа всегда была горожанкой. Поместье в Оксфордшире, семь лет назад полученное в подарок от отца, приносило доход, позволявший покупать дорогие редкие книги, но она никогда не бывала в Линли – на словах потому, что доверяла управляющему, а на деле из-за деревенской скуки.

Однако теперь ее влекли к себе ровные ряды заботливо ухоженных фруктовых деревьев. Здесь ничто не оскорбляло ее врожденной точности и аккуратности. Некоторое время девушка медленно шла меж деревьев, глубоко дыша и слушая по-вечернему приглушенный птичий пересвист, потом это ей наскучило, и она повернула назад. На краю сада она помедлила, глядя на Джоанну и Грэхема, так и сидевших на ограде в полном одиночестве. Ладонь мужа лежала на выпуклом животе жены. Вот он вздрогнул, вероятно, ощутив движение ребенка, и оба они счастливо засмеялись.

Филиппа замерла за деревом, даже дыхание ее пресеклось.

Она могла бы сейчас сидеть рядом с Грэхемом, чувствуя шевеление четвертого ребенка в своем чреве. Если бы он не встретил Джоанну, все пошло бы так, как хотел отец. Вот и хорошо, что встретил! Расторжение помолвки принесло ей облегчение, даже благодарность судьбе, ведь это означало, что она получит не только обещанное поместье, но и шанс продолжить обучение в Оксфорде без такого ярма на шее, как муж и дети. Впереди ее ожидала жизнь, о которой большинство женщин могло разве что мечтать, особенно женщин знатных, чьим уделом были замужество, материнство и долгие годы вышивания шелком у окна. Филиппа ничего не чувствовала к Грэхему Фоксу тогда, в первые дни их знакомства, да и теперь видела в нем разве что друга, однако была вынуждена признаться самой себе, что из него вышел замечательный муж и отец. Судьба улыбнулась Джоанне, когда Грэхем решился пожертвовать всем ради брака с ней.

Не в силах отвести глаз, Филиппа смотрела, как он вновь заключил жену в объятия и на этот раз выпустил не так скоро. Они целовались и целовались, словно не могли насытиться друг другом.

Ну и что же, упрямо думала девушка. Она тоже счастлива, только иначе. Не каждой женщине для счастья достаточно иметь семью, кое-кто нуждается в… большем?

Грэхем и Джоанна не отрывались друг от друга.

– Какой стыд, леди Филиппа! – раздалось сзади.

Глава 5

Филиппа резко обернулась и увидела рядом в тени дерева Хью Уэксфорда. Он выглядел совсем иначе в свободной рубахе поверх узких кожаных штанов и с чистыми, тщательно расчесанными волосами. Несмотря на извечный ранец через плечо и флягу у пояса, без своего экзотического оружия он казался другим человеком. И не только поэтому…

– Нельзя вот так подкрадываться к людям!

– Конечно, но как иначе узнать их секреты? – Хью сбросил ранец на землю и откупорил флягу. – А вот от вас я такого не ожидал.

– Кто бы говорил!

– Я шпионю только на благо короля и отечества.

– Скорее на благо своего кошелька!

Хью сделал шаг, ступив в полосу солнечного света. Яркий блик кольнул глаза, отразившись от серьги. С преувеличенно тяжким вздохом он встряхнул флягу.

– А я-то хотел предложить вам глоток вина!

За два дня пути Филиппа так часто качала головой в ответ на подобное предложение, что чуть было, не отказалась чисто по привычке. Спохватившись, она протянула руку за флягой. Хью поднял бровь, демонстрируя насмешливое удивление. Пока она пила, он не сводил взгляда с ее горла. Это нервировало. Опустив флягу, Филиппа вдруг сообразила, что еще изменилось во внешности Хью, и в свою очередь уставилась на него.

– Вы побрились!

– Нельзя же явиться в Вестминстер с бородой, как у последнего мусорщика.

Девушка едва удержалась от улыбки, вообразив себе надменного Хью Уэксфорда выгребающим из углов дохлых крыс.

– И где же вы избавились от своей щетины? У лесной речки?

– Солдат быстро учится бриться в любых условиях – как, впрочем, и спать. – Взгляд Хью переместился на Джоанну и Грэхема. – Это верно, что вы ни во что не ставите брачные узы?

– С чего вы взяли? – опешила девушка.

– Кое-кто в Оксфорде рассказал мне немного о вас. Так это верно?

– Не совсем. Теоретически я не против брака, но на практике он душит свободомыслие и пресекает карьеру. Священнослужители, например…

– Вы к ним не относитесь.

– Только потому, что я женщина. Каждый школяр рано или поздно принимает сан. Будь я мужчиной, давно носила бы тонзуру.

– А почему вы не носите вуаль?

Филиппа, только что вновь набравшая в рот вина, поперхнулась.

– Потому что я не намерена менять ее потом на монашеский плат! Просто мне кажется, что брак несовместим с наукой.

– И с любовью. В это вы должны верить тоже, раз вам по душе идея куртуазной любви.

– Да, я нахожу эту идею занятной.

– Скажите, Амур уже поражал вас своей стрелой? Кажется, именно так изъясняются в Пуатье? Ваше сердце изнемогало от любви, вы склонялись перед ее всемогущей силой и прочее, и прочее!

– Ничего подобного! – возмутилась она. – Просто куртуазная любовь меня… интригует!

– Ну и ну! Вот уж не ожидал, что вы так сентиментальны.

– Я сентиментальна? Я? – Филиппа почувствовала, что краснеет.

– Вот именно, вопреки всему вашему глубокомыслию. А я все гадал, с чего это вы так носитесь с этой дурацкой идеей!

– Не думаю, чтобы вы слышали про Элоизу. Примерно полвека назад она была возлюбленной французского философа Абеляра. Она была во всем ему под стать.

– Ну, разумеется! – хмыкнул Хью, снова отходя под дерево.

– Еще девочкой я восхищалась Элоизой. Как и меня, ее воспитал дядя, каноник собора Парижской Богоматери. Помните, как вы потешались над духовным союзом мужчины и женщины? Однако Элоиза и Абеляр создали такой союз, хотя, как клирик, он должен был блюсти обет целомудрия.

– А он, значит, нарушил обет? – Хью негромко засмеялся. – В таком случае их союз не был только духовным, не так ли?

– А я этого и не говорила! – смутилась девушка. – У них даже был сын, но что с того? Когда дядя потребовал, чтобы Элоиза прикрыла грех и связала себя законным браком, она отказалась, зная, что не имеет права стать обузой для величайшего мыслителя Европы, что это погубит Абеляра как философа. Но потом… потом все пошло вкривь и вкось.

– Как всегда, – кивнул Хью с меланхолической ноткой в голосе.

– Элоиза решилась на полумеры, на тайный брак, что только рассердило ее дядю. Он… – Филиппа запнулась, – он приказал оскопить Абеляра. Тот ушел в монахи, но хотя Элоиза тоже удалилась в монастырь, она никогда так и не стала истинной невестой Христовой. Душой и сердцем она всегда принадлежала возлюбленному!

– Откуда вам знать?

– Знаю! Я видела Элоизу за три года до смерти. Мне тогда было четырнадцать, и дядюшка Лотульф взял меня с собой в Параклит, где она была аббатисой. Я никогда не встречала такой замечательной женщины! Она была умна и добра и все так же полна любовью к Абеляру, хотя его не было в живых уже двадцать лет. Тогда я дала себе слово, что буду во всем подражать Элоизе, за исключением монашества. Подумать только, женщина настолько живая и сильная духом обрекла себя на пожизненное затворничество! Это так трагично…

– И так нелепо! Ваша Элоиза сломала жизнь и себе, и Абеляру в угоду заблуждениям, которые так вас интригуют.

– Их жизни были сломаны теми, для кого любовь постыдна, если не освящена брачным обетом! Абеляр обрек на гибель их обоих, когда покорился этому ханжескому правилу.

– Значит, если бы они продолжали жить в грехе, дядя Элоизы закрыл бы на это глаза?

– Они могли бежать из Парижа… скажем, в Оксфорд, где люди более терпимы.

– Лорд Ричард упоминал, что в Париже у вас было немало искателей руки. В Оксфорде их число значительно поубавилось. Полагаю, вы не стали скрывать своего отношения к браку, чтобы не повторить печальную историю Элоизы.

– Может, по-вашему, это звучит и наивно, но я навеки обручена с наукой!

Девушка сердито отвернулась, обхватив себя руками за плечи, – солнце скрылось за горизонтом, от пруда неподалеку потянуло сырой прохладой.

Хью напомнил ей о многочисленных ухажерах с их серьезными, но нелепыми, с ее точки зрения, намерениями. Филиппа не только не поощряла их, но старалась всеми силами избегать, однако они упорствовали, причем для каждого само собой разумелось, что сразу после венчания она охотно бросит все ради удовольствия рожать ему детей. Так было в Париже, но в Оксфорде все обернулось к лучшему. Первый же непрошеный поклонник, некто Уолтер Колрид, которому девушка неосторожно проговорилась об Элоизе, решил, что она подражает своему идолу во всем, в том числе в велениях плоти.

Филиппу еще никто не целовал, не говоря уже о большем. Одно дело, думала она, свободно рассуждать о физической любви, другое – свободно заниматься ею. В глубине души она находила акт совокупления грубым и непристойным, по крайней мере, без любви, а никто из поклонников не сумел разбудить в ней большего, нежели простую сестринскую привязанность.

Уолтер Колрид принадлежал к «белому духовенству», где брак не означал потерю привилегий, однако допускался лишь однажды и навсегда, причем с девушкой целомудренной. Это навело Филиппу на мысль одним ударом покончить с предложениями руки и сердца, поскольку ее ухажеры, все как один школяры или магистры, имели духовный сан. Когда Уолтер объяснил, что не может связать свою жизнь с женщиной без моральных устоев, и пообещал сохранить ее тайну в ответ на знаки внимания, Филиппа отделалась от него, сказав, что он волен болтать о ней хоть по всему Оксфорду. Она не боялась осуждения, так как не стыдилась своих убеждений. Уловка хорошо послужила своей цели: ухажеры больше не докучали ей.

Девушку вывел из раздумий негромкий голос Хью, о присутствии которого она почти забыла.

– Какова она, жизнь, ради которой вы пожертвовали столь многим? Чем заполнены ваши дни?

– Занятиями.

– И это все? – спросил он, приблизив губы к самому ее уху.

Филиппа быстро отступила и прислонилась к дереву, покручивая в руках веточку.

– А что такого? Монахи и монашки весь день молятся и больше ничего!

– Разве вы только что не осудили монашество? – улыбнулся Хью. – Вы набожны?

– В разумных пределах. Абеляр писал: «От сомнений к поиску, через поиск к истине!» Я не сравниваю себя с монастырской братией, наоборот, противопоставляю себя ей. Занятия идут на пользу уму, а молитвы его притупляют.

Хью подошел ближе, заставив ее непроизвольно вжаться спиной в шершавый ствол.

– Возможно, молитвы идут на пользу миру.

– Или помогают спрятаться от него!

– А вы разве не прячетесь от мира? – Он вдруг оказался очень близко, даже слишком близко. Веточка выпала из рук Филиппы и бесшумно легла на траву. – Вся разница в том, что ваша келья чуть поудобнее монашеской. Что толку в знаниях, если они не приносят пользы?

Как назло, в голову не пришло ни одной подходящей реплики. Впрочем, в горле все равно пересохло.

– Зачем нужно все, что вы здесь накопили? – совсем тихо спросил Хью и коснулся кончиками пальцев виска Филиппы. – Кокон, в который вы себя заточили, конечно, очень уютный…

Его дыхание пошевелило завитки волос на лбу девушки. Странная сладкая боль возникла в груди, веки опустились, словно в дремоте. Пальцы Хью нежно скользнули вниз по щеке, вдоль подбородка. Он был так близко, что можно было вдыхать чистый запах его кожи, кастильского мыла и тонкого льна. Кто знает почему, тот запах кружил голову.

– Хотелось бы мне знать, что с вами будет дальше… – продолжал Хью почти шепотом, скользя взглядом по вырезу ее платья.

Девушка открыла глаза и встретила его взгляд, словно полный сияния в наступающих сумерках. Можно было бы назвать это сияние нежностью, но нежность совсем не подходила к образу Хью.

– Гусеница превращается в бабочку только тогда, когда покидает свой уютный кокон и становится частью большого мира.

Он приподнял ее лицо за подбородок. Филиппа опомнилась и вырвалась.

– Почему вы себя так ведете?

– А что, нужна причина?

– Причина нужна для всего! – резко заметила девушка и отошла на шаг в сторону.

С минуту Хью молча ее разглядывал с таким видом, словно пытался решить трудную задачу.

– Мои прикосновения вам неприятны?

Неприятны? От них кровь закипает в жилах, дыхание пресекается, и сердце готово выпорхнуть из груди! К чему бы все это привело, будь она другой – такой, какой ее считают в Оксфорде? Будь она Элоизой по-настоящему, непритворно?

– Не то чтобы неприятны, просто… какой в них смысл?

– Смысл? – повторил Хью с усмешкой, прислоняясь к тому же стволу, что недавно она. – А какой смысл в том, что животные вылизывают друг друга и жмутся друг к другу холодными ночами? Какой смысл в том, что они спариваются?

Да он хочет вывести ее из терпения, только и всего!

– Мы не животные, – сказала Филиппа, чувствуя, что ее чопорный тон звучит фальшиво.

– Люди хотят прикасаться друг к другу по той же простой причине – в поисках утешения, ласки или утоления потребностей плоти. Нет хуже ошибки, чем прятать примитивное вожделение под покровом романтических чувств.

Филиппа предпочла бы не слышать слов «вожделение» и «потребности плоти» из мужских уст. А вот Элоиза, должно быть, и бровью не повела бы в таком случае!

– Тогда возникает вопрос: как относитесь к браку вы, сэр Хью?

– Как к способу иметь законных детей и передавать в наследство землю.

– Значит, получив Уэксфорд, вы тут же женитесь?

– А с чего вы взяли, что я его получу?

– Ну, есть же шанс, что сюзерен вашего отца дарует его вам.

– Тогда я откажусь от подарка.

Филиппа была настолько потрясена, что потеряла дар речи. Чтобы кто-то добровольно отказался от земель!..

– Вы не примете во владение одно из лучших поместий Англии?!

– В лучшем поместье Англии прошли худшие годы моей жизни! – отрезал Хью. – Ноги моей там больше не будет!

– Но вы перворожденный… нет, единственный сын! Ваш долг – оставить Уэксфорд за своей семьей! Что касается брака, ваш долг – продолжить род и…

– Долг? Какого черта вам вздумалось читать мне лекцию о долге? К вашему сведению, миледи – хотя это вас и не касается, – я в долгу только перед самим собой. По мне – пусть Уэксфорд катится ко всем чертям и мой род вместе с ним! Не хватало только ради куска земли связать себя с кем-то в юбке на все оставшиеся годы!

– Значит, от вас никакого толку ни по части нежных чувств, ни по части брака. Все, на что вы пригодны, – это совокупляться ради удовольствия!

– Вы ни в грош не ставите брак и говорите, что ни разу не были влюблены. В таком случае ради чего совокупляетесь вы, если не ради удовольствия?

Стало быть, Хью Уэксфорд слышал о ней все, что только можно было услышать! Но он не вполне этому поверил – сомнение можно было без труда прочесть в его глазах. Уж слишком не подходила такая свобода нравов к образу чопорной школярки. Возможно, весь этот разговор был очередным трюком с целью испытать ее, докопаться до истины!

– Я первая спросила!

Повисло молчание. С наступлением сумерек под деревьями стало почти темно. Хью, казалось, обдумывал, почему он так и не услышал вызывающей отповеди или оправданий.

– Если вам кажется, миледи, что совокупление ради удовольствия – низкий поступок, то вы плохо подбирали себе партнеров, – сказал он, наконец.

– Правда? – Девушка не удержалась от нервного смешка.

– Правда. – Он отстранился от ствола так внезапно, что она не успела сделать шаг назад. – Поцелую, например, придает сладость не чувство, а желание, которое в него вложено.

Он слегка сжал ей голову своими громадными ладонями, запрокинул и прижался к ее губам всем ртом, не обращая внимания на невольно вырвавшийся у девушки возглас протеста. Филиппа уперлась ладонями в каменные мышцы груди Хью и толкнула его изо всех сил, но тот этого даже не заметил. Губы у него были горячие, чуть влажные и куда более нежные, чем она себе воображала. Они двигались так требовательно и жадно, словно собирались поглотить ее, вобрать в себя – и при этом медленно – о, как медленно, как будто пили ее и не могли насытиться. Филиппа встрепенулась еще раз и затихла, позволив себе погрузиться в происходящее, как в лихорадочный, опьяняющий сон.

Как только она перестала биться, Хью отвел руки. Одна из них зарылась в волосы, другая обвила талию, прижимая ее к себе ближе и чуть ли не отрывая от земли. Не сознавая того, что делает, Филиппа вцепилась в мягкий лен его рубахи. В ушах бешено пульсировала кровь, заглушая звуки ночи; мысли окутывал горячий дурман, словно от чересчур крепкого вина, выпитого залпом.

«Я сошла с ума… он свел меня с ума одним лишь поцелуем…»

Руки Хью блуждали по ее телу, вначале беспорядочно, потом все более смело – стиснули ей бедра, прижали ее к дереву и приподняли выше. Что-то ткнулось ей вниз живота. «Ножны от его странного оружия», – подумала Филиппа и тут же вспомнила, что Хью явился в сад безоружным. То, что терлось между ее ног, было не менее твердым, но еще и горячим. Филиппа вдруг поняла, что это такое, и отшатнулась.

– Сэр Хью!

– Не бойся, – прошептал он на одном дыхании, поднимая все выше подол ее платья, – никто не помешает.

– Боже мой, не в этом дело!

Девушка схватила его за запястья, но не смогла оттолкнуть. Подол продолжал ползти вверх.

– Прошу вас, Хью, не надо!

– Я подстелю свою рубаху, и платье не пострадает…

– Прекратите!

– В самом деле, лучше пойти ко мне в комнату.

Рука нырнула под платье и нашла обнаженные ягодицы.

– Хватит! – Филиппа размахнулась и ударила его по щеке изо всех своих сил, так что заныла ладонь.

Голова Хью мотнулась, он выпустил подол. Не задумываясь, девушка выхватила кинжал. Несколько бесконечно долгих минут он смотрел на нее из-под прядей растрепанных волос. Его дыхание было тяжелым, глаза горели, но вид кинжала в дрожащей руке Филиппы вызвал усмешку.

– Ты опять забыла, что надо целить в горло. – Он без страха повернулся спиной и несколько раз прошелся по волосам пальцами, как гребнем. – Если бы мне нравилось брать женщин силой, этот ножичек не помог бы. Выходит, ты так ничему и не научилась в том переулке в Оксфорде.

– Я же сказала – хватит! – процедила Филиппа, пряча кинжал.

– Да, сказала, но я думал, ты боишься за платье. – Все еще не глядя на нее, Хью помассировал щеку. – К своей добродетели ты относишься не в пример беспечнее, чем к одежде.

– Так вот почему вы все это затеяли! Наслушались сплетен и решили, что это хороший повод совокупиться ради удовольствия?

– Не только ради своего, – заметил он, берясь за флягу. – Кстати, я что-то больше не слышу от тебя проповедей в защиту свободной любви.

– Свободная любовь не означает всеядности!

Это заставило Хью задержать руку с флягой на полпути ко рту. После короткого колебания он закупорил ее, так и не отпив.

– Ах, простите великодушно! – сказал он с холодной насмешкой, отвешивая один из своих издевательских полупоклонов. – Мне не следовало рассчитывать на успех после целого табуна белоручек с утонченными манерами.

Филиппа чуть было не возразила, что совсем не хотела унизить его, что говорила в широком смысле слова. В конце концов, в случившемся была и ее вина. Она уступила, вместо того чтобы продолжать отбиваться. И это притом, что за годы учебы у нее накопился целый арсенал средств борьбы с любовными авансами! Никогда еще она не позволяла себе так далеко зайти.

А все потому, что никогда ей не случалось испытывать столь властного тяготения.

И вот это главная ошибка. Они с Хью не пара. Он человек распутный, пусть даже и обаятельный, и привык к легким победам. Он даже не потрудился скрыть, что решил попользоваться тем, что подвернулось под руку. Она совсем другая, она понимает, что свобода и разврат – вещи разные. Отдаться мужчине такого сорта для нее означает в полном смысле опозорить себя. И зачем только она допустила этот поцелуй!

– На успех, сэр Хью, может рассчитывать только тот, кто способен меня понять, – произнесла девушка надменно.

– В таком случае, миледи, у меня нет и шанса. – Когда Хью поднял и перекинул через плечо ранец, Филиппе показалось, что он улыбается. – Спасибо, что предупредили, не то бы я зря потратил время.

И он удалился в сторону особняка.

Глава 6

Вестминстер

– Мне это не по душе.

Хью стоял у окна и смотрел на залитый солнцем внутренний дворик. В дальнем углу в ожидании вызова сидела Филиппа де Пари, уткнувшись в одну из своих заумных книг. Хью первым предстал перед лордом Ричардом, чтобы изложить свое мнение о ее пригодности для готовящейся миссии и получить распоряжения. Выслушав их, он пожалел, что не вернулся без Филиппы.

– От женщины замужней или невинной я бы этого не потребовал, – сказал юстициарий в ответ на его замечание. – Но вы сами сказали, что леди Филиппа… не обременена условностями.

Похоже, лорд Ричард знал этот маленький факт заранее, но не потрудился довести до сведения Хью – возможно, желая уточнить, какова доля правды в слухах о Филиппе.

– Нам это только на руку, – продолжал он, – раз уж она сторонница короля. К тому же интересующий нас человек с ней знаком. Она просто создана для этой миссии.

– И все-таки мне это не по душе, – повторил Хью, когда виновница спора подняла голову от книги и улыбнулась, глядя на щенков, затеявших возню у ее ног.

С этой улыбкой она выглядела юной и невинной, и трудно было поверить, что накануне она с таким пылом ответила на его поцелуй… а потом, когда Хью вознамерился этот пыл утолить, поставила его на место.

– Мне тоже не слишком это нравится, – признал юстициарий со вздохом. – Ну и что же? Главное, чтобы план сработал. И он сработает. Поймите, это единственный шанс доказать вину королевы!

Повернувшись, Хью увидел лорда Ричарда стоящим за своим необъятным столом, который, тем не менее, терялся в просторном, роскошно обставленном помещении, где все стены были расписаны с любовным тщанием. Юстициарий взирал на своего подчиненного, скрестив руки на груди. Он выглядел весьма величаво в черных с золотом одеждах и с благородными сединами над высоким лбом. Это был человек выдающегося ума.

– А если она откажется?

– Подзадорим ее. Она ведь азартна, не так ли?

«Да уж, черт возьми», – мрачно подумал Хью и кивнул. Юстициарий вызвал лакея и отправил его за Филиппой.

– Ваше настроение тревожит меня, сэр Хью. Я не требую от людей вроде вас слепого повиновения, однако надеюсь, что, взявшись за дело, вы доведете его до конца.

– Разве бывало иначе?

– Не бывало, верно, но до сих пор вы не имели ничего против моих поручений. Появление леди Филиппы словно выбило почву у вас из-под ног.

– То, что она выбирает любовников по убеждениям, не означает, что она захочет стать… стать…

– Даже сомнительная репутация леди Филиппы не заставила бы меня послать ее на такое – в конце концов, она знатная дама, а не городская потаскуха. Однако другой кандидатуры у меня нет. А сколько просчетов! Мне не нужно было писать, что у нее есть выбор, а вы попусту истратили угрозу расправы над ее дядей ради того, чтобы залучить ее в Вестминстер. Надо было пригрозить, что ему выпустят кишки, если она ответит мне отказом.

– Даже такой мерзавец, как я, не на все способен, – хмуро заметил Хью.

– Неужели? – Юстициарий улыбнулся. – Это не пришло мне в голову. – Улыбка померкла. – Тем не менее, я прошу вас… нет, я требую, чтобы вы даже не пытались отговорить леди Филиппу. В конце концов, если она согласится, значит, это для нее вполне приемлемо.

Хью не считал, что одно непременно следует из другого. В случае с Филиппой все было неясно, зыбко, непредсказуемо. Испытания, которым он ее подверг, ничего не доказали и не опровергли. Она так и осталась для него загадкой.

– Леди Филиппа де Пари! – объявил лакей, пропуская девушку в дверь.

Юстициарий представился ей, излучая обаяние, как и пристало дипломату. Хью ограничился кивком. Лорд Ричард потребовал вина, а когда лакей удалился, галантно усадил гостью на один из резных стульев с высокой спинкой. При виде роскошных фресок во всю стену на лице девушки промелькнуло удивление, а красочная карта мира над камином заставила ее глаза слегка округлиться.

– Живописная отделка помещений – моя слабость, – благодушно заметил юстициарий, занимая стул напротив. – Надо сказать, единственная. Что вы скажете о фресках?

Филиппа помедлила, и Хью вдруг понял, что она думает о них то же, что и он сам: лучше уж совсем ничего, чем так много.

– По правде сказать, милорд… – она огляделась, прочла по губам Хью слово «замечательны» и договорила: – они замечательны.

– Я подумываю украсить и потолок! – воскликнул лорд Ричард, расцветая. – Колесо Фортуны или, скажем, Порок и Добродетель. Как, по-вашему?

Филиппа глянула на Хью. Тот пожал плечами.

– Порок и Добродетель кажутся мне более… назидательными.

– Вот именно!

Лакей поставил на столик вино и вазу с фруктами. Юстициарий непринужденно откинулся на стуле с кубком в руках, жестом предложив Хью соседний стул.

– Вам знакомо такое имя – Олдос Юинг? Вы встречались с ним в возрасте семнадцати лет. Он несколькими годами старше вас.

– Англичанин? Я припоминаю некоего Олдоса из Тоттиема.

– Это он. Младший сын барона, в четырнадцать лет принял сан, годом позже поехал в Париж изучать право. Образованный, обаятельный… – лорд Ричард помедлил, – и, насколько мне известно, красивый.

– Да, он так полагал, – подтвердила девушка, не отводя взгляда.

– Он ведь был влюблен в вас?

– Безответно.

– Тем не менее, он на коленях умолял вас стать его женой вопреки обстоятельствам вашего рождения и готов был поступиться церковной карьерой ради брака с вами. Отказ явился для него сокрушительным ударом. Теперь он законовед и дьякон, законченный карьерист и изворотливый политик. Духовный сан нисколько не мешает ему вести светскую жизнь. Он ни в чем себе не отказывает, хотя и не афиширует своих связей с женщинами, надеясь однажды стать архидьяконом.

– Он в Лондоне? – спросил Хью.

– Когда он не бывает за границей, то живет в своем доме в Саутуорке.

– Вот как? – удивилась Филиппа.

Хью мог ее понять: эта часть города прискорбно прославилась своими борделями, в лучшем случае маскировавшимися под таверны и бани.

– Все меняется, – сказал он, пожимая плечами, – Теперь там живет немало знати. Это считается шикарным.

– Олдос Юинг любит шик, – кивнул лорд Ричард. – Шелк для своей летней сутаны он заказывает во Флоренции, а шерсть для зимней – в Сицилии.

– В Париже он жил проще, – заметила девушка. – Уже тогда это был тщеславный эгоист и, по слухам, далеко не аскет. Я не принимала Олдоса всерьез, считала его безобидным, просто незрелым.

– Будь он безобидным и по сей день, вам не пришлось бы уезжать из Оксфорда. – Юстициарий допил вино и поставил кубок.

– А что он натворил?

– Это предстоит выяснить вам.

– Он участвует в заговоре?

– Если заговор существует, то, вне всякого сомнения! Он не одобряет шагов короля в отношении церкви. Смерть архиепископа Бекета превратила его в открытого недруга Генриха, он даже осмелился требовать процесса над монархом.

– Он не один требовал этого, – возразил Хью. – Вы же не думаете, что все эти люди – заговорщики?

– Вот вам детали. – Лорд Ричард сцепил пальцы на колене. – Официально Олдос Юинг считается служителем собора Святого Павла, но щедрое пожертвование купило ему полную свободу. Он часто бывает в Париже, при дворе короля Людовика. На Пасху он тоже туда наведался, а когда отбыл, его сестра покинула Пуатье. Простите, я не упомянул о ней…

– Клер Холторп, жена барона Бертрана, фаворитка королевы Элеоноры, – перебила Филиппа. – Мы знакомы. Как-то она призналась мне, что больше года не видела родину и супруга и ничуть по ним не скучает. Здешний климат был ей ненавистен, а люди казались косными моралистами.

– Да, она писала в одном, из писем… – начал юстициарий.

Хью заметил, что по лицу девушки прошла тень при небрежном упоминании о перехвате писем, однако Филиппа промолчала.

– …что из всех известных ей мест больше всего ненавидит Холторп. Последние два года она не покидала Пуатье.

– А ведь я ее помню! – воскликнул Хью. – Брюнетка с очень белой кожей и красивыми, но холодными глазами.

– Мне она всегда казалась мраморной статуей, ожившей, но по-прежнему бездушной, – заметила девушка.

– Я то и дело натыкался на нее по углам, где она шепталась с каким-нибудь кавалером.

– У нее нет недостатка в почитателях, – кивнул лорд Ричард. – Она пишет, что Пуатье – средоточие неги, изящества и легкомыслия и что она скорее лишится обоих глаз, чем покинет этот рай.

– Но ведь покинула же!

– И притом внезапно. Непохоже, чтобы она впала в немилость, скорее наоборот, никогда еще королева не была к ней так благосклонна. Представьте, когда она явилась в Холторп, лорд Бертран ее не узнал, а когда сообразил, кто это, немедленно сбежал из поместья вместе с любовницей и слугами.

– Клер и Олдос выехали в Англию одновременно? – уточнил Хью.

– Она со «свитой», а он – с двумя повозками сундуков и бочек, в окружении дюжины рыцарей из числа вассалов короля Людовика. Что это за груз, никому не известно, но он был оставлен в Холторпе под охраной. Хотелось бы мне знать, что в этих сундуках.

– Разве нельзя устроить досмотр? – спросила Филиппа.

– Там ведь не только французы, но и рыцари лорда Бертрана, которых он не прихватил с собой, сбегая от жены. Нам могут оказать сопротивление, а груз тем временем перепрячут или уничтожат. И что еще важнее, король не хочет первым делать выпад, ведь заговор еще не раскрыт. Требуются неопровержимые доказательства того, что он существует, и добыть их предстоит вам, миледи.

– Для этого мне придется напомнить Олдосу о себе?

– Именно так. – Лорд Ричард сделал вид, что стряхивает с одежды пушинку. – Хорошо бы проникнуть как в его дом, так и в дом леди Клер.

Взгляд Филиппы был таким пристальным, что он, почувствовав его, вынужден был снова поднять на нее глаза.

– И как, по-вашему, мне это удастся?

– Не забывайте, что Олдос Юинг был от вас без ума, – многозначительно напомнил юстициарий. – Настолько, что готов был пожертвовать карьерой. Первое же поощрение вернет его к вашим ногам.

– Поскольку жениться он теперь точно не может, значит, имеется в виду тайный роман, – неумолимо продолжала девушка.

– Я же не прошу вас поступиться своими принципами! – Он поднял кубок, вспомнил, что тот пуст, и раздраженно поставил на стол.

– А знаете, что всего занятнее? Мужчины полагают, что женщина может добиться своего только через постель. Возможно, мне будет достаточно смекалки.

– Мне совершенно все равно, как вы раздобудете доказательства, но позвольте заметить, что доверие тем больше, чем ближе отношения.

– Его сиятельство полагает, – не удержался Хью, – что главное оружие женщины находится вовсе не между ее ушей.

Филиппа бросила на него неприязненный взгляд, а лорд Ричард предостерегающе нахмурился.

– Хочу подчеркнуть, что это жизненно важно для короля. Он будет безмерно щедр в своей благодарности.

– Ну, прекрасно! Я залезу в постель Олдоса Юинга, а король заплатит мне за это. И какова же цена моих раздвинутых ног? Надеюсь, не два пенса, как у обычной потаскухи?

Хью с трудом удержался от смешка при виде того, как вытянулось лицо юстициария.

– Я не хотел оскорбить вас, миледи, – произнес тот сдержанно. – Просто так уж сложилось, что король… все мы в отчаянной ситуации. Вспомните опустошительную войну между Стефаном и Матильдой, тридцать лет полного хаоса! Еще одна гражданская война подкосит страну. Только вы можете отвратить эту угрозу.

Хью замер в ожидании ответа Филиппы. «Не соглашайся!» – мысленно обратился он к ней и почувствовал себя глупо. Грешить на благо государства все же благороднее, чем во имя нелепых принципов. Во всяком случае, этот Олдос Юинг наверняка укладывается в рамки ее предпочтений – в отличие от него, Хью. Когда Филиппа обратила к нему нерешительный взгляд, он отвернулся, вспомнив вчерашний вечер.

– Вы уже знакомы с Олдосом и Клер, – продолжал юстициарий. – Вам не составит труда втереться к ним в доверие и вызвать на откровенность. Сэр Хью говорил, что у вас острый ум…

– Оставьте лесть, милорд! Я к ней невосприимчива.

– А к мольбам? Я готов умолять, потому что больше мне не к кому обратиться за помощью.

– Милорд! Я понимаю, каковы ставки в этой игре, но поймите и меня… я просто не могу… никак!

– Не сомневайтесь в себе! – сказал лорд Ричард проникновенно.

Хью знал, что за этим последует: Филиппе будет брошен вызов, который она непременно примет.

– Я не виню вас за колебания. Вы не знали ни тревог, ни хлопот…

– Вы тоже думаете, что в настоящей жизни я ни на что не пригодна?

– Ну, не совсем так… Однако вы имеете полное право на сомнения и даже на страх. То, что я предлагаю, не каждому по плечу.

Девушка задумалась, покусывая нижнюю губу, потом поймала взгляд Хью и вдруг спросила:

– А вы что скажете?

Он настолько не ожидал этого, что не сразу нашел слова. Ошеломленная, разрываемая противоречивыми чувствами, Филиппа вызвала в нем непрошеную жалость. Юстициарий пожелал, чтобы она возложила на себя эту миссию – значит, так тому и быть. Чего ради ее жалеть? Ведь она его презирает, потому и отказала в том, что так щедро раздавала всему Оксфорду. Да еще прочла ему лекцию об Элоизе и Абеляре, словно он вырос на скотном дворе и понятия не имел, кто они такие. Ну и, наконец, зачем нужен его совет, если решать самой Филиппе? Вот пусть и решает. Если согласится, значит, как справедливо заметил лорд Ричард, это для нее вполне приемлемо.

Хью поднял свой бокал в безмолвном тосте и осушил его.

– Вам не впервой видеть черную шапочку на своем ночном столике. По крайней мере, хоть польза будет!

На щеках Филиппы заиграл румянец.

– Я сделаю, что вы просите, милорд граф!

Перед мысленным взором Хью вдруг явилась картина мужчины и женщины в страстном объятии, и он проклял себя, Филиппу, лорда Ричарда, короля Генриха, своевольную королеву, ее сыновей и дочерей и все, вместе взятое.

– Вы не пожалеете, миледи! – обрадовался юстициарий.

– Кто знает, – заметил Хью себе под нос, наливая еще вина. – Ей пока не все известно.

Глава 7

Фланируя под руку с Хью по Лондонскому мосту, Филиппа размышляла над тем, согласилась бы она или нет, если бы заранее знала, что ей придется играть роль его жены. Когда она попыталась протестовать, лорд Ричард сказал так: «Миледи, не пошлю же я вас совсем одну, без всякой защиты на тот случай, если что-нибудь пойдет не так? В нашем деле вы новичок. Сэр Хью тоже не из самых опытных, но на него можно положиться».

И вот они шли по ветхому деревянному мосту – единственной связующей нити между центром Лондона и предместьями на другом берегу Темзы. Хью провел Филиппу через шумную толпу к дубовым перилам, откуда открывалась панорама поблескивающей на солнце реки с бесчисленными судами, часть которых стояла на якоре. Здесь были баркасы, двухвесельные ялики, шхуны под иноземными флагами и один странный корабль с высокой резной кормой.

– Это и есть Саутуорк? – Филиппа обвела взглядом скопище черепичных и соломенных крыш на другом берегу. – Не похоже па прибежище порока.

– А что ты ожидала увидеть? Девиц, танцующих в чем мать родила прямо на улицах? Тебе бы почаще выбираться из Оксфорда.

– Я и выбралась, разве нет?

Вопреки обстоятельствам девушка не жалела об этом. Что-то такое было в Лондоне с его шумными звуками и простонародным колоритом – что-то, что быстрее гнало по жилам кровь.

– Повернись лицом к свету, чтобы Олдос Юинг узнал тебя, если окажется поблизости.

Это напомнило Филиппе о том, что они фланируют по мосту ради «случайной» встречи с объектом ее тайной миссии. Олдос должен был еще до полуночи возвращаться домой после службы в соборе, куда он все же заглядывал, бывая в городе, поскольку не мог совершенно пренебречь обязанностями дьякона. Накануне они целый день бродили вокруг собора, но Олдос или вовсе не появился, или они его проглядели. Если им сегодня повезет, он мог не только повстречаться им, но и пригласить к себе домой, а потом и в замок Холторп.

Девушка послушно повернулась лицом к гавани. С запада ее частично закрывал замок Бейнард, а на востоке – сияющий белизной стен Тауэр. Ветерок с реки шаловливо подергивал вуаль Филиппы, прихваченную серебряной диадемой филигранной работы.

– Я все-таки думаю, что наш спектакль ни к чему, – сказала она уже не в первый раз. – Раз весь смысл в том, чтобы завлечь Олдоса, муж будет фигурой нежеланной. Почему бы мне не оказаться незамужней?

– Так будет лучше – Олдос и Клер помешаны на куртуазной любви. Брачные узы страсти не помеха, особенно если у мужа не слишком зоркий глаз. Сдается мне, все твои знания хороши больше в теории, чем на практике.

Филиппа пропустила шпильку мимо ушей.

– Я просто хочу разобраться. Когда лорд Ричард упомянул, что Олдос предпочитает женщин замужних, ты кивнул с умным видом. А вот мне не понятно. Разве это не усложняет ему погоню за удовольствиями?

– Наоборот, упрощает, – назидательно ответил Хью. – Замужние дамы не требуют ничего, кроме страсти. Какое облегчение не изображать из себя влюбленного ради пары пылких встреч!

– Изображать? А настоящей влюбленности ты что же, никогда не испытывал?

Филиппа повернулась и заглянула в глаза Хью, более глубокие и зеленые, чем воды Темзы. Ей показалось, что ответный взгляд проник ей в самую душу. Хью коснулся ее подбородка кончиками пальцев, грубыми и такими горячими, что у нее встрепенулось сердце. «Сейчас он меня поцелует! – подумала девушка. – И я не стану противиться. Я отвечу на поцелуй!»

– Смотри в ту сторону, – сказал Хью и повернул ее лицом к Лондону.

Некоторое время они стояли, обнявшись, у перил, словно и в самом деле были семейной парой на прогулке в летний день, а вовсе не королевскими шпионами, у которых не было ничего общего, кроме жажды личной свободы, и которых свела лишь прихоть судьбы. Так или иначе, но им предстояло провести бок о бок много дней и ночей.

Филиппу вдруг пробрал озноб.

– Нервы?

Хью легонько помассировал ей плечи. Тепло его ладоней хорошо ощущалось сквозь шелк платья и тонкий лен нижней сорочки. Платье было розовое, с серебряной нитью – часть роскошного гардероба, заказанного лордом Ричардом у королевского портного, как только девушка ответила согласием. Наряды были сшиты по последней парижской моде и призваны обольщать каждой своей деталью, от низкого выреза до тесно затянутого корсажа. Помимо этого, Филиппу снабдили ожерельями, браслетами и подвесками, десятком пар дорогих туфелек и, конечно, обручальным перстнем с алмазами и сапфирами. Все это, включая шкатулку с новенькими испанскими дублонами, представляло собой дар за услуги. Юстициарий строго наказал, чтобы в своей новой роли она не жалела средств.

Хью тоже приоделся. В это утро он был чисто выбрит, волосы схвачены сзади атласной лентой, так что, несмотря на неизменный ятаган у пояса и золотую серьгу в ухе, он казался воплощением молодого джентльмена, не только богатого, но и весьма привлекательного внешне.

– Нервы тут ни при чем, – отмахнулась девушка в ответ на его вопрос.

Это было верно лишь отчасти. За успех миссии она не тревожилась, зато ее всерьез беспокоили прикосновения Хью. Все эти дни вынужденного «супружества» он постоянно прикасался к ней, словно стараясь вжиться в новую роль. Его небрежная ласка, его беззаботная улыбка, само его присутствие – все, все вносило в мысли сумятицу!

Когда Филиппа сообразила, что ее физически тянет к Хью, она была и взволнована, и раздосадована. Почему, ну почему первым мужчиной, который вызвал в ней желание, должен был оказаться именно этот наглец? Почему не один из тех, кого она уважает и ценит, почему не тот, кто заслуживает быть избранным ею?

Возможно, как раз потому, что Хью Уэксфорд ничем не напоминал этих достойных людей. Их можно было уважать за умение глубоко мыслить, за их начитанность – уважать, но не желать. Ни один из них не затронул чувства Филиппы настолько, чтобы ночами она лежала без сна, воображая себя в его объятиях, задаваясь вопросом, каково это – полностью и безоговорочно быть в его власти и испытать, наконец, акт физической любви, о котором она столько слышала и говорила.

Пытаясь мыслить здраво, девушка убеждала себя, что все дело в новизне восприятия. Хью казался желанным, потому что обладал незнакомыми ей прежде чертами мужского характера. Он был силен, импульсивен, он привык не просить, а брать. Без сомнения, он затерялся бы в толпе наемников, где все это не в диковинку. То, что он сумел разжечь в ней плотское вожделение, еще ничего не значило, как и то, что вожделение это взаимно. Она была не единственным, а лишь ближайшим объектом его страсти. Хью Уэксфорд желал женщину тем сильнее, чем меньше уважал (Филиппа все никак не могла простить намека на черную шапочку на ее ночном столике).

Мысли девушки некстати перекочевали к Олдосу Юингу. Она не собиралась забираться к нему в постель, потому что считала это излишним. Поскольку Филиппе так и не удалось убедить в этом ни Хью, ни лорда Ричарда, она сделала вид, что они уговорили ее стать любовницей бывшего поклонника. Она и его собиралась в этом убедить, но не более того.

– Филиппа! – раздалось рядом. – Леди Филиппа!

Она вздрогнула и обернулась. К ним быстро приближался поразительно красивый мужчина в облачении священника. Черный цвет на редкость шел ему.

– Олдос! – воскликнула девушка, пытаясь побороть панику.

Рука Хью легла ей на талию, и он повел ее навстречу Юиигу.

– Я рядом, так что бояться нечего, – произнес Хью едва слышно. – Ты справишься. Улыбку, улыбку!

– Боже правый, Филиппа! – На правах старого знакомого Олдос взял ее за плечи и звонко чмокнул в каждую щеку. – Ты еще больше расцвела! Сколько же мы не виделись?

– С самого Парижа. Лет семь, не меньше, – ответила девушка, обретая, наконец, хладнокровие.

– Ах, Париж!

Олдос возвел глаза к небу, потом обратил их к Хью и только тут заметил его руку на талии Филиппы. Улыбка ловеласа померкла, но лишь самую малость.

– Позволь представить тебе моего супруга Хью Уэксфорда. Хью, это мой давний знакомый и друг Олдос Тоттнем.

– Значит, ты замужем? – В красивых карих глазах Олдоса появилось откровенное изумление.

Да и как ему было не изумляться, если семь лет назад в ответ на его предложение Филиппа заявила, что никогда не свяжет себя браком. Тогда она свято в это верила. А теперь?

– А вы счастливец! – произнес Олдос тоном более любезным, чем теплым, и отвесил Хью небрежный поклон.

– Мне ли не знать.

С этими словами Хью привлек Филиппу к себе так убедительно, словно забыл о рогах, которыми вскоре должен был увенчаться его лоб. Девушка была озадачена. Опомнившись, Хью отступил от нее подальше, к самым перилам.

– Кстати, я больше известен как Олдос Юинг – с тех пор как стал дьяконом.

– Дьяконом? В самом деле? – несколько наигранно удивилась Филиппа.

– Похоже, каждый из нас пошел не той дорогой, какой намеревался. Такова жизнь. Но ты… как же ты изменилась! – Олдос окинул девушку оценивающим опытным взглядом, не упустив ни одной детали. – Этот наряд идет тебе куда больше прежних бесформенных туник. И я рад, что не вижу той ужасной сумки с книгами. Неужели с чтением покончено?

Девушка растерялась. Хью заметил это и поспешил на помощь.

– Книги она любит по-прежнему, разве что не носит с собой повсюду. Такой хорошенькой женщине это не к лицу, не правда ли?

– Золотые слова! – Олдос снова оглядел Филиппу, на сей раз, уже откровенно раздевая ее глазами. – Итак, что же привело вас в Лондон?

Филиппа пустилась в объяснения. Еще в Вестминстере они втроем разработали легенду, где истина переплеталась с чистой воды вымыслом.

– Вообще-то мы ездили в гости в Уэксфорд, однако отец Хью был не слишком любезен, и… – она помедлила как бы в смущении оттого, что проговорилась, – и наш визит не затянулся. Здесь мы проездом. Завтра уезжаем в Оксфорд.

– Так вы – сын Уильяма Уэксфорда? – уточнил Олдос. – Уж не тот ли, который пошел в наемники?

– Насколько мне известно, других у отца не было.

– Остроумно! А ведь наши отцы частенько вместе охотились.

Филиппа этого не знала. Судя по всему, Хью тоже.

– И вы с ними? – спросил он небрежно.

– Пару раз. Охота меня никогда не занимала. Это сестра обожает хищных птиц. Однако меня переполняет любопытство. Как и когда же вы решили пожениться?

– Мы познакомились в Оксфорде, – сказала Филиппа, – где я продолжала обучение. Я встретила Хью на Рождество у королевы Элеоноры. Ею тогда владела глубокая меланхолия. Придворный врач приписал это разлитию желчи, хотя…

– Хотя настоящей причиной была потаскуха Розамунда Клиффорд! – вставил Хью.

Он имел в виду нечаянную встречу королевы с любовницей короля прямо в стенах резиденции. Об этом болтали потом не только по всей Англии, но и во Франции.

– Я сделала все, что в моих силах, чтобы развеселить королеву, – продолжала девушка, – потому и задержалась в замке. А Хью попал туда по одному деликатному вопросу, который королева…

– Дорогая, – перебил тот как бы в испуге, – твоему другу не интересны такие подробности! Довольно и того, что это была любовь с первого взгляда, во всяком случае, для меня.

– И для меня! – воскликнула Филиппа. – Любовь поразила меня в самое сердце, и я склонилась перед ее всемогущей силой! – Краем глаза она заметила, что уголки губ Хью дрогнули в усмешке. – Но я приняла предложение Хью, лишь взяв с него клятву, покончить с жизнью наемника.

– Значит, вы оба пользуетесь доверием королевы…

– Ну, это слишком сильно сказано, – скромно возразил Хью. – Я бывал при дворе в Пуатье, хотя и не имел тогда чести лично беседовать с ее величеством. Не думаю, чтобы королева запомнила меня по Оксфорду. Она ведь была тогда так озабочена своим положением…

– Нам довольно и того, что мы были полезны, – поддержала Филиппа и добавила благочестиво: – Я не устаю молиться за королеву, особенно теперь, когда она унижена и оскорблена этим чудовищем!

– Дорогая!

– Вам не нужно опасаться меня, – сказал Олдос. – Поверьте, я во всем разделяю мнение вашей супруги.

– Я знала это, знала! – Девушка порывисто взяла обе его руки в свои. – Ты всегда был такой – тонкий, чувствительный! Ты умел отличать добро от зла. В прежние времена я восхищалась тобой из-за этого!

В глубине души она не могла поверить, что рыбка так легко попалась на крючок. Теперь ее оставалось поводить, чтобы получше зацепилась. Неожиданно Филиппа ощутила всплеск раскаяния. Даже просто лгать было не слишком-то благородно, а уж играть чужими чувствами – и вовсе низко, даже ради доброго дела.

– Теперь, когда мы снова встретились, я уже не так рвусь обратно в Оксфорд. – Она произнесла это тихим воркующим голосом, нежно поглаживая ладони Олдоса. – Все эти годы я… мне недоставало тебя! – Оглянувшись на Хью и видя, что тот «отвлекся» на что-то в отдалении, она еще больше понизила голос. – Ах, раскаяние! Оно неумолимо. Как часто я думала о том, что могло сбыться, но не сбылось! Мне бы хотелось как-то воздать тебе за мою прежнюю холодность.

– А уж мне бы как хотелось! – хрипло прошептал Олдос. – Я бы не прочь узнать тебя получше… в том смысле, что…

– Я знаю, в каком смысле, – промурлыкала Филиппа. – Вот только…

– Дорогая, нам пора, – вмешался Хью, поворачиваясь. Девушка с виноватым видом отдернула руки. – До темноты надо подыскать ночлег. Пока доставят вещи, пока подкрепимся… Завтра предстоит долгая дорога.

– А это необходимо – уезжать так скоро? – спросил Олдос.

– Больше одной ночи на постоялом дворе я просто не вынесу! – пожаловалась Филиппа.

– Вы ночуете на постоялом дворе?

– Ничего другого подыскать не удалось. Везде все переполнено. Будь у нас друзья в городе…

– А я разве вам не друг? Правда, я живу не в центре, а в Саутуорке, зато у меня просторный дом, и я всегда рад гостям.

– Ну что ты, Олдос! – Девушка потупилась. – Нам неловко тебя стеснять.

– Вы меня ничуть не стесните. Можете оставаться хоть месяц или два!

– Вы, я вижу, человек радушный, – заметил Хью. – Что скажешь, дорогая?

– Разумеется, она согласна! – поспешно вскричал Олдос, не давая Филиппе возможности ответить отказом. – Я буду, счастлив, видеть ее под своей крышей.

– Вот видишь, он будет счастлив, видеть тебя под своей крышей, – повторил Хью со значением.

– Я хотел сказать, буду, счастлив, разместить у себя вас обоих! Вам будет предоставлена лучшая комната, с камином, двуспальной кроватью и пуховой периной.

– Звучит заманчиво, – вымолвил Хью, делая вид, что колеблется.

«Даже слишком заманчиво», – подумала Филиппа, не решаясь заглядывать в ближайшее будущее даже краем глаза.

Глава 8

Саутуорк

Стоило Хью отворить наружную дверь, как он услышал смех – приглушенный, интимный. Смеялись мужчина и женщина.

Олдос и Филиппа.

В углу вестибюля стояла миниатюрная купель со святой водой – одно из пристрастий лицемерного святоши, давшего им приют. На этот раз вместо того, чтобы прошагать мимо, Хью обмакнул пальцы и перекрестился.

«Помоги мне вынести это, Господи! Дай мне силы не вмешиваться!»

Смех доносился с верхнего этажа, из комнаты, что служила Олдосу то гостиной, то столовой – по настроению. Места в доме действительно хватало, и денег на комфорт явно не пожалели.

Хью поднялся по лестнице медленно и бесшумно, не отрывая взгляда от драпировки в дверном проеме. Он только что побывал в Вестминстере, чтобы отчитаться за неделю, проведенную в доме Олдоса Юинга.

– Ну что? – с порога спросил его юстициарий.

– О заговоре речи пока не шло, но я нутром чую, что этот тип в нем замешан.

– Одной интуиции мало, королю нужны факты.

– В отсутствие хозяина дома мы немного порылись в его вещах и наткнулись на письмо, подписанное леди Клер. Там говорится: «Известная тебе персона вскоре прибудет». Кто бы это ни был, Олдосу предстоит сопровождать его в замок Холторп. Вот копия письма.

Письмо скопировала Филиппа, даже не спросив мнения Хью. Очевидно, она считала его неграмотным.

– Неплохо, – похвалил лорд Ричард. – А как продвигается затея с обольщением Олдоса? Его шапочка уже вошла в коллекцию тех, что побывали на ночном столике леди Филиппы?

– К тому идет, – процедил Хью.

Все так же медленно и бесшумно он отодвинул драпировку и заглянул внутрь. Эти двое стояли на балкончике с видом на вечернюю Темзу, очень близко друг к другу. На Филиппе было вечернее платье из плотного шелка цвета слоновой кости, оставлявшее открытыми плечи и округлости грудей. Черные, как ночь, волосы были закручены в низкий узел и перевиты жемчужными нитями. Она была дивно хороша. Что касается Олдоса, впервые на памяти Хью он сменил сутану на мирской наряд (уж не потому ли, что рассчитывал остаться с гостьей наедине?). Он был в облегающих черных кюлотах и белоснежной рубашке, тонзура подчеркивала густоту его темных волос. При своем росте он, как и Хью, возвышался над Филиппой на целую голову. Невзирая на избранный удел, это был прирожденный покоритель сердец. Прихожанки краснели и заикались в его присутствии, самым очевидным образом теряя голову.

Но не Филиппа. Даже откровенно флиртуя с Олдосом, она сохраняла чувство собственного достоинства. Олдоса это лишь подзадоривало, а Хью ничуть не удивляло: он не мог вообразить себе Филиппу потерявшей голову из-за мужчины. Он знал, что его влечение к ней взаимно: по жестам, взглядам, голосу, – но все это было слишком тонко, едва уловимо и говорило о ее решимости подавить ненужные порывы. И ей это как будто удавалось. Хью все еще сердился за испытанное унижение, но и невольно восхищался тем, что Филиппа не поддалась ему так легко, как другие до нее.

– Еще? – спросил Олдос.

– С удовольствием.

В руках у красавца дьякона была серебряная чаша со спелой клубникой. Взяв ягоду за черешок, он поднес ее к губам девушки. Ни на миг, не отводя взгляда от его сверкающих глаз, она сняла клубничку с черешка.

Хью перевел дыхание. Почему его так задевает эта комедия обольщения? Потому, что он сам жаждет знаков внимания, которые рано или поздно будут оказаны Олдосу Юингу? Подумаешь! Разве ему не приходилось делить женщину с другом, а то и со всеми собратьями по оружию? К примеру, та пышнотелая маркитантка, что стирала им белье во время финской кампании. Если его не волновало, что Ингеборд спит по очереди с каждым, то какая разница, с кем переспит Филиппа? Он ведь не заполучил ее до сих пор и вряд ли заполучит, учитывая ее разборчивость. И нечего беситься из-за того, что Олдосу больше повезет.

– А когда твой муж вернется с ярмарки?

– Откуда мне знать? – Филиппа изящно повела белыми плечами и потянулась за клубникой. – Хью приходит и уходит, когда ему вздумается. За ним не уследишь… да я и не собираюсь!

Она поднесла ягоду к губам Олдоса.

– Выходит, сила поразившей тебя любви оказалась не такой уж непреодолимой?

– В браке любовь быстро теряет силу, особенно если связать жизнь с человеком вроде Хью. По натуре он одиночка, и ему ненавистно держать ответ перед кем бы то ни было.

Хью вынужден был признать, что эти слова очень точно характеризуют его. У них с Филиппой вошло в привычку говорить Олдосу чистую правду, где только возможно, – отчасти чтобы не запутаться во лжи, отчасти из опасения, что он возьмется наводить справки.

– Он потому и пошел в наемники, – продолжала девушка. – Одно дело наниматься к разным командирам на определенный срок и за оговоренную плату, другое – всю жизнь служить одному человеку, хочешь ты этого или не хочешь. Возьмем короля Генриха. Он ведь требует слепого повиновения, не так ли? Хью больше по душе следовать велениям души. Потому он и принял сторону королевы и ее сыновей.

Это был тонкий ход, попытка перевести разговор в русло политики, однако Олдосу было не до монарших ссор.

– А что ты скажешь о чувствах твоего мужа? Они тоже завяли?

– Если вообще когда-нибудь цвели, – вздохнула Филиппа, ничем не выдав своего разочарования.

– Как? Он тебя никогда не любил? Ты это хочешь сказать? Да у него сердце из камня!

– Нет, что ты… – Девушка покачала головой, как показалось Хью, с искренней грустью. – Просто он не позволяет себе любить. Он думает, что, впустив женщину в свое сердце, он окажется в ее власти и утратит свою драгоценную свободу.

Хью вновь был поражен точностью ее слов, хотя меньше всего хотел, чтобы его натуру препарировали в угоду этому ханже Юингу.

– Зачем же он на тебе женился?

– Чтобы завладеть мной. – Филиппа съела ягоду, взяла с перил бокал голубого венецианского стекла и сделала глоток красного вина. – Как только это случилось, он потерял ко мне интерес.

И снова Хью покачал головой, невольно усмехаясь. Именно так и бывало с ним с пятнадцати лет, когда он впервые овладел женщиной. Он увлекался безумно, страстно, он должен был заполучить предмет своей страсти любой ценой, но как только девчонка оказывалась в его объятиях, чары оказывались разрушены. Не то чтобы он больше и близко к ней не подходил – нет, они встречались и потом, но уже не было и следа того сладкого безумия, когда казалось, что эта женщина – единственная и неповторимая.

Пока Хью добивался одной, он и смотреть не мог на других, а если ему становилось невмоготу и он шел к потаскухе, то чувствовал некоторую вину. С годами он научился избегать других женщин, пока не получал ту, которую преследовал. Именно поэтому он ни разу не зашел, ни в один из бесчисленных борделей Саутуорка, хотя ночь за ночью делил с Филиппой постель, ощущая ее тепло, ее нежный женственный аромат, видя, как вздымается ее грудь под скромными ночными сорочками, которые она почему-то предпочитала.

Лежа в темноте на влажной от пота простыне, болезненно напряженный и измученный вожделением, он думал о том, как бы это могло быть, если бы она вдруг приподнялась, снимая сорочку. Он воображал ее обнаженной в своих объятиях, он слышал ее стоны в момент близости, он почти мог ощущать, как движется в ее горячей глубине, как изливает туда свою долгую боль и, наконец, засыпает, зная, что все кончено, что отныне дни и ночи его будут свободны от этой женщины, что он больше не раб своей страсти.

Чаще всего Хью не мог вынести этого ночного бреда. Когда звонили к заутрене, он все еще лежал без сна, а затем тихонько вставал, одевался, седлал жеребца и галопом скакал, куда глаза глядят. Эта безумная скачка тоже изматывала, но совсем иначе, поэтому, вернувшись, он засыпал как убитый.

Если бы он мог взять Филиппу один только раз, если бы она удостоила его своей милости хоть однажды, все бы кончилось. Как унизительно было сознавать, что единственной преградой между ними служит ее презрение к нему! Причиной его нескончаемых страданий было то, что она считала его недостойным себя. Он, Хью Уэксфорд, был человек плоти, в то время как Филиппа де Пари была созданием духовным. Она тянулась к себе подобным… вроде Олдоса Юинга.

Тот как раз провел тыльной стороной ладони по щеке девушки и заглянул ей в глаза.

– Будь я твоим мужем, – произнес он проникновенно, – я бы никогда не потерял интереса к тебе. Мне не была бы нужна другая – никогда!

Если у Филиппы и были сомнения на этот счет, она оставила их при себе. Ей предстояло воплотить в жизнь самую трудную часть плана – убедить Олдоса, что из-за него она теряет голову (накануне они с Хью подробно обсудили это).

– Я верю тебе… – прошептала она. – Если бы я только знала это раньше!

– Если бы только я не сдался так легко! Но разве мог я предположить, что после стольких лет моя любовь к тебе не угаснет, а лишь разгорится сильнее?

Взяв ее лицо в ладони, он начал медленно наклоняться для поцелуя. Филиппа смотрела на него, не мигая, словно окаменев, лишь бокал едва заметно дрожал в руке.

– Вот вы где! – воскликнул Хью, входя.

Они отскочили друг от друга, и Филиппа выронила бокал, который разлетелся вдребезги, забрызгав красным не только мраморный пол, но и подол платья.

– Ты напугал нас! Смотри, что случилось! Этот бокал, должно быть, стоит целое состояние!

– Бог с ним, – отмахнулся Олдос. – Хуже, что платье испорчено.

– Говорят, соль сводит пятна от красного вина.

– Я распоряжусь.

Не глядя на Хью, Олдос позвонил в бронзовый колокольчик. Филиппа выглядела должным образом смущенной, как и подобает жене, пойманной с поличным, но в ее взгляде Хью прочел удивление. В самом деле, что на него нашло? Если ей все равно предстоит стать любовницей Олдоса, зачем он ворвался именно в тот момент, когда все шло так удачно?

Между тем в комнату впорхнули сразу три служанки, все как одна молоденькие и хорошенькие. Бетти увела Филиппу отчищать платье, Глэдис взялась убирать с пола. Хью остановил Эллу и не спеша, выбрал самую спелую ягоду. Выхватив ятаган, он срезал ее у самого черешка, поймал ее на лету на кончик лезвия и осторожно снял губами. Ягода была сладкой, как мед.

– Вот это ловкость! – настороженно заметил Олдос. – Откуда у вас этот кинжал?

– Это ятаган. Я снял его с мертвого турка в Триполи девять лет назад. – Хью повернул оружие, наслаждаясь серебристыми переливами стали и игрой самоцветов на эфесе. – Ну а турок, должно быть, снял его еще с какого-нибудь ублюдка, когда тот отправился в ад. Один Бог знает, сколько хозяев сменил этот ятаган и откуда вообще взялся – из Византии, Сирии или даже Египта. Ему сотни лет.

– Очень интересно.

– Как вы думаете, почему я выбрал именно ятаган? Из-за его красоты? – Хью спрятал ятаган в ножны, затем вновь молниеносно выхватил и принялся вращать с такой силой, что наточенная сталь засвистела. – Догадываетесь почему?

– Потому, что вы так ловко управляетесь с этим оружием?

– Потому, что это единственное оружие, с которым я вообще могу управляться. Для меча требуется еще один палец, а ятаганом я и с четырьмя однажды отлично выпустил кишки одному негодяю. – Он поднял правую руку, чтобы было видно, как ловко охватывают резной эфес его четыре оставшихся пальца. – Им можно также ткнуть в сердце или перерезать горло. Очень удобная штука! – Олдос угрюмо промолчал. – Надеюсь, от ужина хоть что-нибудь осталось? – продолжал Хью, как ни в чем не бывало. – Я с утра ничего не ел.

– Идите на кухню и спросите у поварихи.

Хью отправился, куда было сказано, по пути обзывая себя последними словами. Мало того, что ворвался в неподходящий момент, так еще и устроил целое представление, чтобы охладить пыл Олдоса. О чем только он думает? Впрочем, он не думал. Он действовал инстинктивно. Так самец встречает соперника угрожающим рычанием. Все было бы логично, если бы он защищал то, что принадлежало ему по праву, но в этой игре Филиппа была предназначена Олдосу, а ему светили разве что ветвистые рога.

Хью тяжело вздохнул. Он солдат по натуре, ему по душе открытый бой. Куда ему до прирожденных шпионов с их неизменным хладнокровием и умением разыграть как по нотам любую сцену! Странно уже и то, что он до сих пор не засыпался! Иное дело Филиппа. Это ее первое задание – и она уже достигла большего, чем он, когда бы то ни было. Возможно, лорду Ричарду стоило предоставить ей действовать в одиночку, на свой страх и риск. По крайней мере, он не путался бы у нее под ногами.

Филиппа услышала, как звонят к заутрене. Притворяясь спящей, она не шевелилась до тех пор, пока не заскрипели кожаные крепления кровати, и только потом рискнула открыть глаза.

Хью сидел спиной к ней в проеме полураздвинутого полога. Вот он провел пальцами по волосам, убирая их с лица. Влажная рубаха натянулась на спине. Поднимаясь по ночам, он всегда старался вести себя очень тихо, не подозревая, что Филиппа тоже не спит, попусту растрачивая время, отведенное на отдых. Когда это случилось с ней в первый раз, она решила, что все дело в чересчур мягкой перине, но постепенно поняла, что просто не в силах уснуть, когда Хью так близко. Стоило только протянуть руку – и произошло бы то, чего не случилось между ними тогда, во фруктовом саду.

Прежде Филиппе не приходилось видеть мужчину в нижнем белье и уж тем более спать с ним в одной постели. Когда в первую ночь Хью начал раздеваться, она испугалась, что он разденется догола, так как многие предпочитали летом спать без всякой одежды. Он улегся в рубахе и исподнем, к ее великому облегчению и тайному разочарованию. Полуголый грузчик или водонос в закатанных штанах – этим и ограничивалось ее представление о мужской наготе, а что скрывалось под этими последними одеждами, она знала лишь по репродукции картины «Адам и Ева до грехопадения», скандально известной полной наготой персонажей. Помнится, они с Адой жадно рассматривали обнаженного Адама (на картине очень похожего на Еву очертаниями фигуры, за исключением того, что в паху у него имелся забавный отросток размером с палец). Девочки долго размышляли, зачем нужна эта странная деталь. Из непристойных песенок следовало, что отросток идет в дело во время встреч с падшими женщинами. Лишь позже, прочтя труды Тротулы Салернской, сестры в общих чертах поняли, что эта часть мужского тела необходима для соития и продолжения рода.

К недоумению Филиппы, Тротула предлагала ряд способов предотвращения беременности. При всем своем свободомыслии девушка не могла взять в толк, зачем вообще заниматься такими гадостями, если не ради деторождения. Подумать только, позволить мужчине вставить ей между ног какую-то пиявку, да еще и вылить туда жидкость из нее! Это мерзко!

Теперь она уже не была так уверена в своих умозаключениях. Тогда, в саду, в объятиях Хью, она ощутила, что эта часть мужского тела много больше, чем на рисунке, и сообразила, наконец, что она должна стать твердой и увеличиться, чтобы проникнуть в женщину. Но чтобы настолько! Это ведь должно быть больно!

Филиппа знала, что потеря девственности неминуемо сопряжена с болью. А что потом? Простая логика говорила, что организм должен приспособиться. Возможно, женщина чувствует себя готовой к продолжению рода и это чисто моральное довольство трактуется как наслаждение?

Ада, более смелая в суждениях, предположила, что и женщина может испытать чувство сладостной разрядки, сходное с мужским. Филиппе в это не верилось даже теперь, когда она смирилась с фактом, что женщины способны на плотское вожделение. Ее озадачивало, что слишком смелые мысли ведут сначала к сладкому напряжению женской плоти, а потом, когда так ничего и не происходит, к щемящей пустоте. Это напоминало, пожалуй, сводящий с ума внутренний зуд…

Тем временем Хью оделся и пристегнул к поясу ятаган. Филиппа на всякий случай прикрыла глаза, но он не оглянулся и на цыпочках вышел из спальни. Немного выждав, она поспешила к окну, выходившему на конюшенный двор, как делала каждую ночь.

Обычно она выжидала, пока Хью, подстегнув коня, не уносился галопом по спящим улочкам, потом ложилась и засыпала, чтобы проснуться с его возвращением. Он буквально проваливался в сон, а она задавалась вопросом, где он был и что делал, чтобы вернуться таким опустошенным. Играл в кости в каком-нибудь трактире? Нет, не это! Он был с женщиной! Возможно, у него была подружка где-нибудь поблизости.

Как ни старалась Филиппа, она не могла прогнать образ Хью, лежащего рядом с этой неизвестной женщиной. Он двигался (должен же он двигаться?) и потом изливал в эту женщину свое семя. Это было невыносимо – знать, что он утоляет свою мужскую потребность с другой.

Ну и что же? Не хватало еще ревновать после того, как сама же отказала ему в знаках внимания. А если бы не отказала? Если бы позволила в тот вечер подстелить рубаху, опустилась на нее и раскрыла Хью свои объятия? Если бы отдалась ему в холодноватом, нереальном лунном свете? «Не только ради своего удовольствия», – сказал он тогда. Могла бы она отбросить все свои страхи и просто жить, хоть один короткий колдовской миг?

Но ведь она бы опозорила себя, став одной из бесчисленных женщин Хью, женщин на один раз. Это гнусно – отдать себя такому. Женщина для него означает не чувство и даже не грех, а утоление физического влечения. Хуже и быть не может! Но почему же тогда каждую ночь она лежит без сна, изнемогая от желания?

Элоиза потеряла невинность в восемнадцать. Если судить по запискам Абеляра, она не меньше наслаждалась их страстью, чем он сам. Ее погубила не плотская любовь, а духовная. При всем своем романтическом очаровании она заставляет людей терять голову и совершать опрометчивые поступки. Именно любви духовной нужно избегать всеми силами.

Филиппа уже решила это для себя и какое-то время верила, что может обойтись и без физической любви. Но в последнее время стало казаться, что она слишком многое упускает.

«Гусеница превращается в бабочку только тогда, когда покидает свой уютный кокон, когда становится частью большого мира…»

Неожиданно для себя Филиппа схватила со стула плащ, набросила прямо на сорочку и босиком выбежала из спящего дома на конюшенный двор.

Глава 9

В дверях конюшни она помедлила в нерешительности. Это было огромное сооружение, способное вместить во много раз больше лошадей, чем требовалось хозяину дома при самом роскошном образе жизни. Над стойлом в дальнем углу горел светильник. Судя по звукам, Хью как раз седлал Одина.

Когда Филиппа пошла по проходу, солома громко захрустела у нее под ногами. В стойле все стихло, потом оттуда появился Хью с уздечкой в руке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он с нескрываемым удивлением.

Облизнув внезапно пересохшие губы, девушка посмотрела на свои пальцы, нервно комкавшие край плаща.

– Каждую ночь, когда ты уезжаешь к другой, я не сплю и думаю… – Филиппа судорожно сглотнула и договорила почти шепотом: – Я мечтаю о том, чтобы ты остался со мной!

Наступила оглушительная тишина. «Ну вот, – подумала она, – все и сказано».

– Это было глупо! – Девушка бросилась прочь.

– Филиппа!

Она лишь побежала быстрее, чувствуя на щеках обжигающий жар стыда. Хью догнал ее у самых дверей, схватил за плечи и повернул лицом к себе.

– Отпусти! – крикнула Филиппа, извиваясь в его руках в попытке высвободиться.

– Это не было глупо!

Хью прижал ее к стене, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал – грубо, жадно. Щетина его подбородка оцарапала ей кожу, рукой он взъерошил ее волосы на затылке и рывком запрокинул голову еще дальше. Филиппа ответила на поцелуй. Обняв руками, могучий торс и чувствуя, как перекатываются мышцы на спине под влажным льном рубахи, она лихорадочно повторяла про себя: «Возьми меня! Освободи меня, наконец!»

Хью осыпал поцелуями ее щеки, лоб, виски. От тяжелого дыхания его широкая грудь бешено вздымалась.

– Других женщин у меня нет… – произнес он на одном дыхании. – Есть только ты…

Расстегнув плащ девушки, Хью накрыл ладонями ее груди, заглушив поцелуем ошеломленный возглас. Вместо боли от его грубых ласк она ощущала лишь наслаждение, особенно когда бугорки мозолей на ладонях царапали соски. Поцелуи Хью становились все неистовее, руки ласкали все ее тело. Когда одна проникла между ног, у девушки пресеклось дыхание. Даже сквозь сорочку он должен был ощутить ее жар!

– Я чуть с ума не сошел… я думал, это никогда не случится…

Хью вздернул вверх подол сорочки и приподнял Филиппу, так что ей пришлось обвить ногами его бедра. Там, где они теперь так тесно соприкасались, его желание было более чем очевидно в каменно-твердой плоти под одеждой. Внезапно Филиппа увидела все это со стороны и вспомнила десятки подобных сцен, когда потаскухи с Кибальд-Стрит ублажали своих клиентов. Это заставило ее отшатнуться.

– Не здесь, Хью! Не так!

Он взял ее за талию и поставил на земляной пол. Сейчас они пойдут в спальню, на мягкую перину! Но Хью всего лишь увлек ее в ближайшее пустое стойло и повалил на охапку соломы. Не успела она опомниться, как он навалился сверху. Еще через пару мгновений ноги Филиппы были разведены в стороны и рука Хью задвигалась между ними. Все происходило так быстро, словно ураган застал ее в открытом поле и понес, не давая ни за что ухватиться, не позволяя остановить бешеное движение навстречу неизвестности.

Что-то твердое и горячее скользким кончиком ткнулось между ее ног. От неожиданности девушка ахнула. Ладони протиснулись под бедра, приподнимая ее. Боже, какое оно огромное! Ей будет больно!

– Подожди, Хью! – взмолилась она, упираясь ладонями ему в грудь.

– Не могу.

Он принял нужную позу, раздвинув лепестки ее женской плоти.

– Мне надо что-то тебе сказать!

– Потом.

Хью слегка отстранился, готовясь толчком проникнуть в нее.

– Хью! Не так быстро!

– А в чем дело? – едва вымолвил он, дрожа всем телом.

Волосы почти закрывали его лицо, но Филиппа видела, каких усилий ему стоило сдержаться.

– Это мой первый раз, Хью!

– Что?!

– Это мой первый раз, поэтому помедленнее!

– Ты хочешь сказать – наш первый раз?

– Нет, мой! Я… я еще девственна, Хью.

Несколько секунд он смотрел на нее в полнейшем изумлении, потом прикрыл глаза и грубо выругался.

– Я собиралась тебя предупредить, но все случилось так быстро!

– Я должен был догадаться. – Хью отодвинулся, сел и начал натягивать одежду. – Я и догадывался!

Филиппа тоже уселась. Оправила подол сорочки. Тронула его за плечо.

– Это вовсе не значит, что мы не должны, просто тебе не стоит так спешить.

– Тогда какого черта люди, считают тебя… какого черта?!

– Только так я могу избежать брака, – объяснила Филиппа, не решаясь смотреть ему в глаза.

– Ах, брака! Что ж, это имеет некоторый идиотский смысл. Но ведь ты водила к себе мужчин, а они потом болтали о том, как славно провели с тобой время!

– Они приходили, чтобы побеседовать. Мужчинам свойственно привирать насчет своих побед.

– Их болтовня была тебе только на руку, верно? Так ты и прослыла свободомыслящей? – Хью потер лоб. – Я отказываюсь понимать! Если тебе хотелось иметь подпорченную репутацию, почему было не подпортить ее на самом деле? Какой смысл считаться распутницей, если не быть ею?

– Мне было не по душе заниматься тем, что портит репутацию. Возможно, будь я влюблена…

– Ну да, конечно. Любовь! – Он криво усмехнулся. – Знаете, почему Амур до сих пор не поразил вас своей стрелой, миледи? Потому что колчан его давно пуст! В ожидании истинной любви можно остаться старой девой.

– Именно это и пришло мне в голову.

– Страсти Господни! Так вот оно что! Я понадобился, чтобы избавить тебя от надоевшей девственности.

– Не совсем так. Это не был холодный расчет.

– Правда? – процедил Хью.

– Я этого хотела! – Филиппа, наконец, подняла на него взгляд. – Да, хотела, именно с тобой! Ведь и ты хотел меня… не потому, что я для тебя что-то значу, а просто… просто из животной страсти. – Она помолчала, но он не сказал ни слова. – И это хорошо! – продолжала девушка поспешно. – Это просто здорово, потому что… потому что чувства только все усложняют, а мне нужно всего лишь познать… – она закуталась в плащ, как в кокон, – познать жизнь, набраться опыта. Разве ты сам не говорил этого?

– Но не таким же образом!

– А чем плохо? Это будут самые простые и удобные для нас отношения, чисто физического плана.

– Значит, это все же холодный расчет?

– Будь я настолько расчетлива, я давно уже избавилась бы от «надоевшей девственности»! Я же сказала, что захотела этого именно с тобой! – В голове Филиппы мелькнуло: «Осторожнее! Не проговорись о том, что много ночей изнываешь от страсти к нему. Не забывай, что для него это недорого стоит». – Словом, я не хочу никаких обязательств, и тебе это тоже ни к чему. Как только мы добудем нужные сведения, мы навсегда разойдемся. Все к лучшему.

– Да уж, – подтвердил Хью с горькой усмешкой. – Все, что угодно, только не болтовня про соловья и розу.

– Значит, ты согласен?

– Нет.

– Но почему же?

– Не хочу, чтобы меня потом возненавидели, – объяснил Хью, вставая и отряхиваясь.

– Да за что, скажи на милость? – Филиппа не слишком грациозно поднялась. – Мне ничуть не хочется остаться старой девой.

– Это ты теперь так говоришь, но что будет завтра?

– Чувство облегчения!

– Или сожаления при мысли, что нечто бесценное растрачено попусту ради того… – он помедлил и добавил мрачно: – кто этого не стоил. Я не желаю быть в этой роли, Филиппа, я не хочу, чтобы назавтра я стал тебе противен как раз потому, что все случилось благодаря животной страсти.

– Но как раз о ней-то и идет речь, верно? Может, ты боишься, что я стану, потом домогаться твоего внимания? Не бойся! Такие, как ты, не в моем вкусе. Скажу больше, ты последний мужчина в мире, которым я могла бы увлечься!

Лицо его потемнело, на скулах задвигались желваки.

– Премного благодарен за добрые слова, миледи, но это было излишне. Я и без того знаю, какое я ничтожество.

– Прости, я не собиралась…

– Не стоит извинений. Нелегко быть тактичной, и уж совсем ни к чему затрудняться ради меня.

– Хью!

– Раз уж мы решили резать правду друг другу в лицо, то знай, что я отказываюсь вовсе не из благородства. Я всегда избегал девственниц просто потому, что с ними не оберешься хлопот. Мне больше по душе женщины опытные. – Хью пошел к стойлу Одина, потом остановился и повернулся. – Интересно знать, о чем ты думала, когда соглашалась на эту миссию? Как собиралась выкручиваться?

– Я же сказала тебе и лорду Ричарду, что надеюсь на свою смекалку, – ответила девушка не слишком уверенно.

Хью наклонился за уздечкой, а когда выпрямился, то тяжело вздохнул.

– Ну и наивна же ты!

– Это почему?

– Потому, что много о себе мнишь. Я не раз слышал, как ты пытаешься вытянуть из Олдоса хоть что-нибудь – и все без толку. Ты ничего не добьешься, пока не утолишь его голод.

– Ерунда!

Это был довольно жалкий протест. Олдос и в самом деле так ловко уходил от разговоров о политике, что Филиппа понемногу начала отчаиваться. Все же ей не хотелось признаваться в этом.

– Он просто неглуп, вот и все. Одно дело повсюду трубить о своей приверженности королеве, другое – признать свое участие в заговоре против короля. Чтобы перехитрить Олдоса, постель не нужна!

– Ты перехитришь его только с помощью постели, – устало возразил Хью. – Не думаю, что тебе известно, каким доверчивым болваном становится мужчина в объятиях женщины. Любовнице он выложит в сто раз больше, чем той, которой может разве что скормить клубничку. Потому-то лорд Ричард и обратился к тебе с просьбой обольстить Олдоса, а тот, кстати, вполне для этого созрел. Не думай, что он будет довольствоваться этим состоянием вечно. Смотри, как бы нас отсюда не выставили.

Филиппа приуныла от безупречной логики его рассуждений. Ее разбили в пух и прах на ее же территории, причем не кто иной, как Хью Уэксфорд.

– Что ж, раз так… я это сделаю!

«А почему бы и нет?» – храбро подумала она. Чего не сделаешь ради спасения Англии! Иное дело, если бы она кому-то принадлежала… но тот, кому она мечтает принадлежать, не пожелал использовать свой шанс. Судя по тому, как он подталкивает ее в постель Олдоса, он ждет не дождется, когда она там окажется! Это задание хорошо разработано и щедро финансировано, нельзя обмануть ожиданий юстициария, ведь тот прямо предупреждал, на что придется пойти.

– Ты этого не сделаешь, – хмыкнул Хью.

– Нет, сделаю! Подумаешь, постель! – упрямо заявила Филиппа.

– Ты блефуешь, – возразил он после короткого молчания. – Или ты полагаешь, что Олдос лишит тебя девственности, даже не заметив этого? Как ты объяснишь эту маленькую странность?

Опять он бьет ее логикой! Внезапно Филиппу осенило, и она с торжеством улыбнулась.

– Супружеские права могли быть, и не осуществлены!

– Это почему же?

– Скажем, у тебя дурная болезнь, и я не хотела заразиться.

– Дурная болезнь? Погоди, погоди…

– Или ты не способен к совокуплению, – злорадно продолжала девушка, обирая с плаща соломинки.

– Что?! Ты скажешь этому ублюдку, что я не способен…

– Или предпочитаешь мальчиков.

– Что?!

– Одним словом, наш брак – чистая формальность.

– Черт возьми, Филиппа!

Она направилась к выходу, помедлив у двери, чтобы насладиться зрелищем его ярости.

– Видишь, есть сотни способов объяснить эту маленькую странность. Не такая уж я простушка, Хью Уэксфорд!

Глава 10

– Твой ход.

Хью оторвался от шахматной доски и поднес к губам бокал, глядя, как Филиппа изучает положение фигур. Они сидели на балконе за изящным раскладным столиком на гнутых ножках. Каждый свой ход девушка обдумывала очень долго (в отличие от Хью, который и в шахматной игре действовал импульсивно) и при этом с детской непосредственностью покусывала нижнюю губу.

В этот вечер она надела платье из алого шелка. И ткань, и ветреный закат – все бросало на ее лицо отсвет густого румянца, какой бывает на спелом персике. Волосы она заплела в четыре косы, которые потом уложила по две с помощью ярко-желтых лент, лоб украсила золотым обручем, а шею – ожерельем из самоцветов. Когда она склонялась над доской, ожерелье открывало округлости грудей над вырезом корсажа и край кружевной сорочки – дань моде и намек на все, что таилось под платьем.

Хью намек оценил. Пока Филиппа за ужином флиртовала с хозяином дома, он рисовал ее себе в одной сорочке, призывно смотрящей на него, а не на Олдоса, хотя и знал, что зря тешит себя такими фантазиями. Прошлой ночью, после бешеной скачки верхом, он уснул с решимостью выбросить Филиппу из головы, а проснулся с болью неудовлетворенного желания в паху и проклял себя за то, что не взял ее, как она того хотела. По крайней мере, исцелился бы! А что теперь? После всего, что случилось ночью, он все так же во власти этой девушки, как и прежде! Он начинал подозревать, что теряет голову, потому что думал о ней как о самой удивительной женщине из всех, кого знал. Это не могло довести до добра.

Всю свою жизнь Хью свято верил, что любовь и даже сильное увлечение – гибель для независимого мужчины. Привязавшись к женщине, он будет подобен стреноженному жеребцу! До сих пор ему удавалось держать чувства в крепкой узде, при этом, не отказывая себе в радостях плоти. Он никогда не ложился в постель с женщиной, которая была ему неприятна, многие из подружек по-настоящему нравились Хью, но не более того. И вот он близко подошел к опасному порогу…

Со двора раздались стук подков и иноземная речь. Взгляды Филиппы и Хью настороженно встретились, оба они вскочили и перегнулись через перила. В ворота въезжали двое верхом на мулах, за ними следовало несколько тяжело навьюченных лошадей. Один из вновь прибывших, в старомодной одежде, костлявый, наполовину седой, был обвешан дорожными сумками. Его спутник, смуглый брюнет, выглядел куда крепче на вид, но одет был так же скромно. Они говорили на языке, немного знакомом Хью.

– Один из итальянских диалектов, – сказал он Филиппе. – Точнее не скажу.

Ответом был удивленный взгляд. Ну конечно, она и не подозревала, что он способен усвоить иноземный язык! Как же ему удавалось объясняться со своими командирами в разных странах?

По лестнице торопливо простучали каблучки. Это была Глэдис.

– Хозяин, хозяин! К вам джентльмен из… ах, простите! Не скажете ли, где хозяин?

– Он куда-то отлучился сразу после ужина, – сказал Хью.

– Вот незадача! Прибыл Орландо Сторци, которого он так ждал.

– Ах, Орландо Сторци! – воскликнула Филиппа, хотя Хью это имя ничего не сказало. – Нельзя заставлять его ждать. Пойди и пригласи гостей в дом, Глэдис, а мы поищем Олдоса. Да, и пусть кто-нибудь поставит на конюшню их лошадей.

Служанка убежала, а Хью решил потребовать у Филиппы объяснений, но она заговорила первая, не дожидаясь вопросов.

– Это сам Орландо Сторци, – взволнованно сказала девушка, – знаменитый метафизик, автор трактата о двух основных процессах природы – коагуляции и распаде!

– Надо же! – буркнул Хью, не слушая. – Как, по-твоему, где Олдос?

– У него разболелась голова. Он должен быть у себя в комнате. Элла недавно понесла ему порошки.

У двери в хозяйскую спальню они помедлили, прислушиваясь. Изнутри доносились стоны.

– Боже мой, ему совсем плохо! – прошептала Филиппа не без сочувствия.

Хью не был в этом уверен. Повинуясь внезапному дьявольскому порыву, он распахнул дверь.

– Иисусе! – раздался крик дьякона.

Тот сидел на краю кровати под громадным деревянным распятием. Сутана его была задрана по пояс, ноги расставлены, и между ними находилась белокурая голова коленопреклоненной Эллы.

– Я бы не побеспокоил вас, Олдос, – сказал Хью с таким видом, словно ничего особенного не происходило, – но синьор Орландо уже здесь.

Прикрыв дверь, он взял за локоть ошеломленную Филиппу и повел прочь.

– Надо же, наш друг как будто вполне оправился от головной боли. Впрочем, пока еще он спустится! Давай встретим его гостей сами.

Девушка остановилась, высвободилась и глянула на дверь спальни Олдоса.

– А чем они там… что они… это ведь не может быть то, что я подумала?

– А что ты подумала? – спросил Хью с невинным видом.

– Прекрати издеваться! Просто ответь на мой вопрос!

– Не дурочка, сама разберешься.

Он снова подхватил Филиппу под локоть. Как раз когда они спустились в холл, Глэдис ввела гостей, но Хью так и не успел их поприветствовать, потому что по лестнице, путаясь в сутане, сбежал раскрасневшийся Олдос.

– Синьор Орландо! Олдос Юинг к вашим услугам! Прошу прощения, я был занят важным делом…

– Принимал исповедь у служанки, – вставил Хью. – Ведь для этого она и встала на колени, не правда ли?

– Филиппа де Пари из Оксфорда, – поспешно представилась девушка. – Я изучала ваш трактат.

– Вы знакомы с моими трудами? Красавица, увлеченная метафизикой! – Орландо Сторци пожал Филиппе руку и повернулся к своему спутнику. – Англия мне уже по душе, друг мой Истажио!

– Мне, пожалуй, тоже. – Тот покосился на высокую грудь Глэдис.

– Вам следует отдохнуть и подкрепиться с дороги, – вступил в разговор уже вполне опомнившийся Олдос. – Эй, несите вино и печенье! Глэдис, отведи слугу синьора на кухню.

– Истажио не слуга, – возразил синьор Сторци. – Он… как это говорится… он делает бубенчики!

Хью и Филиппа обменялись озадаченным взглядом. Олдос, похоже, понял не многим больше.

– Ах, вот как! – сказал он тем не менее. – В таком случае он может присоединиться к нам.

– Но сначала покажите, где моя лаборатория. – Синьор Сторци потер руки. – Я жду не дождусь распаковать свое снаряжение.

– Лаборатория?

– А как у вас называется место для научных опытов?

– Произошла ошибка! – Олдос нервно рассмеялся. – Сестре следовало выражаться точнее в своих письмах к вам. Завтра рано утром мы отправимся в замок Холторп, и вот как раз там… – Он бросил взгляд на Хью и запнулся. – Словом, ваша лаборатория будет в подвале замка. Там все и распакуете.

– Все потому, что письма были на французском, в котором я не силен. Прошу простить за недоразумение. – Синьор Сторци сокрушенно развел руками.

– Если наш разговорный язык для вас труден, можем перейти на латынь, – предложила Филиппа.

– Благодарю вас, это излишне. Изучение языков укрепляет память. К тому же Истажио не знает латыни.

– Прошу вас подняться по этой лестнице и пройти в первую дверь направо, а мы подойдем через пару минут, – сказал Олдос гостям, потом повернулся к Хью и Филиппе. – Вы вольны оставаться в этом доме до моего возвращения из Холторпа. Я не намерен там задерживаться надолго.

Тон его был совсем иным, без следа прежнего радушия. После всего услышанного за последние несколько минут Хью это не удивило. Филиппа выглядела встревоженной – в самом деле, им никак нельзя было упускать возможность проникнуть в Холторп.

– А не поехать ли нам с вами? – небрежно предложил Хью.

– В Холторп? Зачем?

– Сменить обстановку. Я слышал, там премило.

– Кто-то решил разыграть вас, – хмыкнул Олдос. – Этот замок – унылая старая развалина. Хуже не придумаешь!

– Я не прочь возобновить знакомство с вашей сестрой.

– Говорю вам, вы проклянете минуту, когда решили меня сопровождать! К тому же я еду всего на день.

Хью мысленно послал его в преисподнюю. Однако делать было нечего, и он, пожав плечами, пошел к лестнице. Вместо того чтобы последовать за ним в комнату с балконом, откуда гости, должно быть, созерцали в этот момент Темзу на закате, Олдос ловко увлек Филиппу в кладовую. Хью немедленно, подкрался к двери и замер.

– Боже, как мне жаль, что так вышло с Эллой! Я обезумел от желания к тебе, потому и…

– Когда я застала тебя с ней, мне показалось, что в мое сердце вонзили острый нож!

– Попробуй понять меня, любимая! Каково жить, зная, что каждую ночь ты ложишься в постель с ним, а не со мной! Сегодня, когда твой муж уснет, приходи в мою спальню.

Руки Хью сами собой сжались в кулаки. Этот гнусный развратник не отказался от своих намерений, невзирая на страх перед ятаганом! Что ж, его можно было понять.

– Нет! – сказала Филиппа. – Нет, Олдос, хотя я и мечтаю о твоих объятиях.

– Но почему нет? Раз муж тебя не любит, значит, он не заслуживает твоей верности.

– Я не могу изменить ему, пока мы под одной крышей.

«Умница», – подумал Хью с мрачным восхищением.

– Если бы не постоянное присутствие Хью, я бы не колебалась. Боже, как я жажду твоих губ, как горю желанием оказаться в твоих руках, в твоей власти! Что это была бы за ночь!

– Тогда поедем в Холторп!

Итак, ловушка была расставлена, и Олдос благополучно в нее попался. Отчасти Хью сожалел об этом.

– Да, но… как я объясню это мужу?

– Скажи ему… скажи, что… – Олдос скрипнул зубами. – Черт, ничего не приходит в голову!

– Ах, я, кажется, придумала!

Хью возвел глаза к небесам. Ну, еще бы она не придумала!

– Хью собирался заехать в гости к сестре, с которой я не слишком дружна. Мы с ним даже слегка повздорили из-за этого. Вот пусть и едет, а я отправлюсь с тобой в Холторп.

– Чудесно! Просто чудесно!

– В этом случае можно не так уж спешить назад в Лондон, правда? Недели две-три упоительных ночей вдвоем! Что скажешь?

– Что я вне себя от счастья! За такое не жаль продать душу дьяволу!

Хью снова закатил глаза.

– Я тоже так думаю. Жду не дождусь обнять тебя, моя радость!

Она была чертовски убедительна в роли соблазняемой жены. «Пожалуй, даже слишком», – подумал Хью. Ему бы следовало радоваться, потому что только так можно было раскрыть заговор, грозивший Англии новой братоубийственной войной, но мысль о том, что Филиппа окажется в постели с этим мерзавцем, вызывала бессильный гнев.

Приложив титанические усилия, Хью овладел собой. Филиппа ничего ему не должна и уж тем более не обязана хранить верность. Если это поможет ему справиться со страстью к ней, пусть спит с этим ублюдком, сколько хочет. Мысль о том, что она принадлежит другому (и кому!), непременно излечит его от этой непрошеной страсти.

– Подумать только, – сказал Олдос, – уже завтра ночью мы будем вместе! Я попрошу Клер разместить нас в смежных спальнях.

– Звучит заманчиво.

«Звучит отвратительно», – подумал Хью. Впрочем, с чьей стороны взглянуть. Лорд Ричард, без сомнения, одобрит такой поворот событий, тем более что другого пути проникнуть в замок Холторп просто не существует. Он даже закроет глаза на то, что Филиппа отправится туда одна, без телохранителя. А между тем это сделает ее втройне уязвимой, несмотря на пресловутую смекалку.

– Я хочу, чтобы ты знала: отныне для меня не будет других – только ты. Клянусь!

– Благодарю, Олдос. Это очень важно для меня.

Наступила тишина. Неужели целуются? Хью с трудом заставил себя разжать руку на эфесе ятагана и зажмурился, пережидая мучительную паузу.

– Сэр Хью!

Открыв глаза, он увидел в двух шагах Глэдис с подносом, который она собиралась отнести наверх.

– Что тебе?

– У вас разболелась голова? Тогда пройдите к себе и подождите меня…

– Нет! – перебил он резко. – Только не это!

– Готово, миледи. – Бетти закрыла вместительный, окованный железом дорожный сундук Филиппы. – Можно хоть сейчас в путь. Надеюсь, вам понравится в Холторпе. Я там не бывала, но говорят, это один из самых старых и самых громадных замков в Англии. Заблудиться там проще простого.

– Я буду, осторожна, – рассеянно ответила девушка, глядя в ночное небо и думая: «Что я делаю? Я, видно, сошла с ума!»

– Будете ложиться?

Филиппа кивнула. Бетти сняла с нее обруч, ожерелье, перстни и подвески, уложила все это в шкатулку и принялась раскалывать причудливую прическу, когда в дверь небрежно постучали. Филиппа услышала голос Хью: «Готова, дорогая?» Обычно он приходил, когда служанка уже удалялась, но в этот вечер пришлось возиться с укладкой вещей, и дело затянулось.

– Я скажу, что вы еще не готовы, – предложила Бетти.

– Ты лучше иди, я сама справлюсь.

За весь день у Филиппы не было шанса переброситься с Хью даже парой слов наедине. А между тем ей было, что сказать ему.

Когда дверь за служанкой закрылась, воцарилась тишина. Хью был в своем лучшем наряде, с волосами, собранными на шее, что особенно нравилось Филиппе. Выглядел он как-то странно… более сдержанно, чем всегда, даже отчужденно. Это была новая сторона его натуры. Девушка решила, что предпочитает прежнего наглеца этому серьезному, даже чуточку печальному человеку. Чтобы чем-то себя занять, она принялась расплетать косу.

– Ты не удивился, – наконец начала она, – когда Олдос объявил, что я еду с ним в Холторп.

– Я подслушал ваш разговор в кладовой.

Филиппа внутренне содрогнулась при мысли, что он стал свидетелем этой неприятной сцены, слышал все нелепости, которые она говорила Олдосу.

– Вы целовались? – вдруг спросил Хью.

Филиппу поразил не столько сам вопрос, сколько болезненно напряженный тон, которым он был задан. Она покачала головой.

– Он целовал меня.

Было противно вспоминать жадный рот Олдоса и то, как он впился в ее губы, стараясь проникнуть языком в рот. Ее тогда едва не стошнило! Пришлось оттолкнуть его под предлогом того, что снаружи кто-то есть. В тот миг Филиппа поняла, как ужасно отдать свою невинность тому, кто вызывает только отвращение.

– Надеюсь, ты знаешь, на что идешь, – произнес Хью сквозь зубы. – В Холторпе ты никак не сможешь выкрутиться без постели.

– Я понимаю, – кивнула девушка, чувствуя, как ее охватывает страх.

– Как ты справишься, если что-то пойдет не так? Меня не будет рядом!

– Я могу сама о себе позаботиться!

Она постаралась, чтобы это прозвучало как шутка, но Хью не улыбнулся.

– Будь осторожна.

«Попроси меня не делать этого! – мысленно взмолилась она. – Скажи, что это убьет тебя!»

Хью продолжал молча смотреть на нее. Девушка отвернулась к окну, проклиная себя за глупость. Ему все равно, иначе он на коленях умолял бы ее не ездить!

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Хочу ли я? – переспросила Филиппа. – Да, я безумно хочу лечь в постель с мужчиной, который мне глубоко противен! Я сделаю это, сделаю ради Англии… вот только мне бы не хотелось, чтобы он был первым!

Она умолкла, едва сдерживая нервную дрожь. В спальне было очень тихо, словно Хью потихоньку ушел, чтобы посмеяться над ней где-нибудь в уголке.

А потом его руки обняли ее и прижали к груди так, что она слышала глухие удары его сердца.

– Он не будет первым, Филиппа.

Глава 11

– Не передумаешь?

– Ни за что! – заверила Филиппа.

Хью потянулся к окну и прикрыл ставни. Потом бережно повернул девушку к себе, как будто она могла сломаться в его руках. Филиппа положила голову ему на плечо, вдыхая запах горячей кожи, наслаждаясь силой его рук и всем происходящим. Только он, только Хью Уэксфорд мог быть ее первым мужчиной. «Первым и единственным…» – мелькнула мысль, но это было слишком прекрасно, чтобы сбыться.

– А ты не пожалеешь? – спросила Филиппа робко.

– Глупышка! Я этого хотел, чуть ли не с первой нашей встречи!

– Да, но после того как стало ясно, что я еще девушка…

– Не верь всему, что говорит мужчина, когда он рассержен, – сказал Хью со смешком.

Его губы легонько коснулись лба, век, висков, кончика носа. Хью отстранился и приподнял лицо Филиппы за подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Боишься?

– Немножко.

Он склонился к ее губам. Поцелуй был осторожным, ласковым. Филиппа не ожидала такого после всего, что случилось между ними в саду и на конюшне. Казалось, в страсти Хью может быть только необузданным, неукротимым, а на самом деле он готов был держать себя в узде ради нее. Девушка была глубоко тронута.

– Дай мне щетку, – произнес он тихо. – Я хочу знать, каково это – расчесывать такие чудесные волосы.

Несколько удивленная, Филиппа молча протянула ему щетку из жесткой свиной щетины. Хью усадил ее на край кровати – на стеганое, расшитое незабудками шелковое покрывало, присел рядом и принялся расплетать косы девушки одну за другой. Потом он взялся за щетку. Прикосновение к волосам подействовало на Филиппу каким-то волшебным образом. Веки ее дремотно опустились, и к моменту, когда Хью отложил щетку, она больше не ощущала ни страхов, ни сомнений, одно лишь восхитительное томление во всем теле.

Забрав волосы руками, Хью перебросил всю их массу вперед, на грудь девушки и прижался губами к ее шее ниже последних завитков, еще и еще раз. Чувствуя приятное оцепенение, Филиппа наслаждалась этими легкими прикосновениями. Они несли в себе обещание неведомых прежде ощущений, что-то будили в глубине ее существа. Девушка вдруг подумала, что до этого дня она словно испытывала какой-то голод, который, наконец, будет утолен.

И все же ее сердце екнуло, когда Хью развязал тонкий крученый шнур и вытянул его из петелек. Корсаж платья перестал туго сжимать ребра, девушка впервые с самого утра сумела вдохнуть полной грудью. Когда Хью потянулся к ленте, пропущенной вдоль выреза сорочки, чтобы развязать и ее, она удержала его руку.

– Можно, я останусь в сорочке?

Филиппа ждала протестов или насмешек над ее стыдливостью, но Хью в ответ спокойно сказал:

– Как хочешь. Я могу погасить светильники.

Такая забота смутила Филиппу.

– Пожалуй, один можно оставить…

Вскоре комната погрузилась в полумрак. Хью развязал черную шелковую ленту, позволив своим светлым волосам свободно рассыпаться по плечам, и расстегнул короткую застежку вышитой рубахи. Грудь Хью была покрыта золотистыми волосками. Выждав, пока он займется обувью, Филиппа поспешно сбросила платье и по возможности прикрыла полупрозрачную сорочку прядями волос.

– Хочешь лечь в постель в туфельках и чулках? – спросил Хью, когда она откинула с постели покрывало.

– Н-нет.

– Тогда позволь мне.

Он присел у ног Филиппы, снял с нее туфельки и просунул руку под сорочку, скользя кончиками пальцев по ноге. Девушка закусила губу, сдерживая дыхание. Судя по его ловким движениям, любовный опыт Хью был богатым. Но размышлять о женщинах из его прошлого в такой момент было по меньшей мере глупо, ведь этой ночью разделить с ним страсть предстояло не им, а ей.

Филиппа откинулась на подушки, натянула покрывало до талии и убедилась, что волосы укрывают ее, словно плащом, не оставляя для обозрения ни дюйма чересчур тонкой ткани. В свете того, что должно было произойти, тревожиться из-за прозрачной сорочки было нелепо, но никто, даже Ада, ни разу не видел Филиппу обнаженной.

Присоединившись к ней под покрывалом, Хью начал поглаживать ей шею и руки с таким видом, словно мог заниматься этим часами. Выходило, что совокупление включает в себя множество совершенно необязательных прикосновений. Девушка задалась вопросом, как долго это будет продолжаться, прежде чем Хью ляжет на нее и закончит дело. А вдруг он захочет, чтобы и она его поглаживала? И насколько сильной будет боль от проникновения? Она надеялась, что семяизвержение происходит сразу после этого, потому что если нет, что-то, наверное, потребуется и от нее! Что? Впрочем, это было не единственное, о чем она не имела ни малейшего понятия.

– Хотелось бы мне иметь хоть какой-то опыт! – пожаловалась она. – Я бы не хотела… не хотела бы забеременеть.

– Я вытащу.

Филиппа опешила. Тротула Салернская писала, что зачатие можно предотвратить с помощью колпачка из овечьей кишки. О том, что можно «вытащить», она не упоминала. Если у мужчины хватает времени на то, чтобы извлечь свою плоть из тела женщины перед… перед облегчением, значит, совокупление длится дольше, чем она думала!

– Опять эта морщинка, – сказал Хью, дотрагиваясь до ее кожи между бровей. – Она появляется, когда ты озабочена. В данный момент я не хотел бы ее видеть. – Филиппа только вздохнула. – Ты хоть знаешь, как это происходит между мужчиной и женщиной?

– Я думала, что знаю.

Хью положил руку на ее грудь.

– Сердце колотится раза в два быстрее, – сказал он с улыбкой. – Тебе страшно. Чего ты боишься? Боли?

– Всего сразу! Я даже не знаю, чего ждать. Я боюсь натворить глупостей и… и разочаровать тебя! Для начала я постыдилась снять сорочку.

– Не стану лгать, что мне это все равно – я сотни раз представлял тебя без всякой одежды, видел во сне, мечтал об этом. Но чем дольше на тебе будет одежда, тем сильнее станет мое желание избавить тебя от нее.

Хью накрыл ладонью грудь девушки. Сквозь шелк она чувствовала тепло его руки. Едва заметное поглаживание одновременно и успокаивало, и волновало. Филиппа ощутила, как постепенно затвердел сосок.

– Тебе не нужно бояться, – говорил Хью негромко. – Я скажу, что делать и чего ожидать. Ну а боль… боль неизбежна, но я постараюсь, чтобы наслаждение заставило тебя скоро о ней забыть.

– А это возможно?

Он снова коснулся соска загрубевшим кончиком большого пальца. Острое сладостное ощущение отдалось во всем теле и растаяло глубоко внутри. Филиппа от неожиданности радостно ахнула.

– Думаю, возможно, – усмехнулся Хью, продолжая ласкать ее.

– Понимаешь, я всегда думала… – Девушка запнулась, не зная, как выразить словами то, что ей хотелось сказать, – Я думала, что та часть мужчины, которую… которая…

– Которая входит в женщину, – подсказал он (слава Богу, без усмешки).

– В детстве я видела репродукцию картины «Адам и Ева». Так вот, эта часть была нарисована маленькой-маленькой! Если бы она такая и была, все происходило бы без боли, ведь так?

– И без всякого удовольствия. Я знаю эту картину. Художник сильно исказил факты. Есть простой способ восстановить истину.

С этими словами Хью откинул покрывало и взялся за пояс исподнего.

– Нет, подожди! Не так сразу! Как-нибудь потом… – Филиппа вспыхнула, уселась и спрятала пылающее, лицо в ладони. – Боже мой, что я такое говорю! Должно быть, я кажусь тебе самой большой дурочкой на свете!

– Ничего страшного, – утешил он, привлекая ее к себе. – Просто тебе нужно время.

– Теперь я понимаю, почему ты всегда избегал девственниц! С такими, как я, и в самом деле не оберешься хлопот!

– С другой стороны, не так уж плохо знать, что до меня к тебе никто не прикасался. До сих пор я не получал от женщины такого подарка.

Что-то разомкнулось в душе в Филиппы, она испытала облегчение и безграничное доверие. Вот это уже было зря. Нельзя было безоговорочно доверяться Хью Уэксфорду.

– Постарайся не бояться, – сказал он.

– Я не…

– Конечно, ты боишься! Иначе ты позволила бы мне раздеться. Давай начнем с малого. Дай руку!

Филиппа заколебалась.

– Я обещаю не раздеваться догола, пока ты сама не попросишь. Или еще лучше! Ты сама меня разденешь! Согласим?

– Это рассеяло все мои страхи!

Филиппа не могла не улыбнуться. Хью прилагал титанические усилия, чтобы успокоить ее, а она только и делала, что упрямилась!

– Вот и хорошо, – сказал он, – потому что «эта часть» сейчас находится почти в полном покое. От ее вида не хлопнется в обморок даже девственница.

Она позволила взять свою руку и положить между ног Хью. Под одеждой ощущалось что-то совсем не похожее на интимную часть тела Адама с картинки – ни размерами, ни формой. Оно было податливым на ощупь, но недавние воспоминания предостерегали, что так будет не всегда. Сама того, не замечая, девушка сжала пальцы, пытаясь лучше понять, чего они касаются. Глаза ее округлились.

– На рисунке было показано не все, – заметил Хью.

Девушка снова пошевелила пальцами. Под ладонью началось движение, как если бы там что-то набухало и удлинялось.

– А как это? – спросила она, не совладав с любопытством. – Как это, когда… ну, когда увеличивается?

– Приятно. Стеснение и жар. Сегодня особенно хорошо, потому что это твоя рука.

Пока она робко изучала сугубо мужскую часть тела через одежду, та все увеличивалась и тяжелела под рукой. Глаза Хью затуманились. Когда его плоть толкнула Филиппу в ладонь, поднимаясь, она поспешно отдернула руку.

– Продолжай… – попросил он, возвращая ее руку на прежнее место.

Она подчинилась. Дыхание Хью стало чаще, пальцы зарылись ей в волосы. Внезапно он собрал их и забросил за спину, чтобы рука могла свободно ласкать тело девушки. По мере того как нарастало его возбуждение, росло и напряжение во всем его теле, мышцы груди непроизвольно сокращались и расслаблялись вновь. Ткань исподнего была теперь туго натянута в паху.

– Раз ты уже готов, ты можешь… ну, ты понимаешь! – пробормотала Филиппа, отворачиваясь.

– Ты еще не раздела меня, – напомнил Хью.

– Ах да! Верно!

Поняв, что этого не избежать, она взялась за одну из пуговиц, державших гульфик внахлест, но не нашла в себе сил ее расстегнуть.

– Ты не готова.

– Готова! – возразила девушка, собрав все свое мужество.

Рука Хью пробралась под подол рубашки, двинулась выше – и коснулась того места, до которого никто и никогда не дотрагивался, даже сама Филиппа. Она окаменела с тихим возгласом испуга. Первые несколько минут она ощущала только стыд и желание бежать, но потом как-то вдруг между бедрами возникло чувство наслаждения. Девушка закрыла глаза, упиваясь тем, как оно нарастает.

– Тут совсем сухо, – услышала она. – А нужно, чтобы было влажно, иначе будет неприятно. И потом, я хочу, чтобы ты кончила, даже в свой первый раз.

Кончила? Что бы это могло значить? Неужто Ада была права, и женщина может испытать облегчение в объятиях мужчины?

– Ты и слово-то это слышишь впервые, – заметил Хью, разгладив морщинку между ее бровей. – Сразу видно.

– Я совсем ничего не знаю!

– Ну и хорошо. Я смогу дать тебе первый урок, а это дорогого стоит. – Он повернул ее на спину и осторожно опустился сверху, опираясь на локти. – А теперь закрой глаза.

Филиппа ответила на поцелуи, при этом, думая о том, как все-таки сильно просвечивает сорочка. Пальцы Хью блуждали в ее волосах, рассыпанных по подушке, было немножко щекотно. Она не протестовала, когда Хью скользнул рукой вниз по телу, но широко раскрыла глаза, когда рука оказалась под сорочкой. Хью поцелуем заставил ее веки снова опуститься.

– Думай об этом, как о путешествии в прекрасную страну, где ты никогда прежде не бывала. Я буду твоим провожатым.

Ладонь легла на грудь – плоть к плоти, – такая обжигающе горячая, что пресеклось дыхание. Простое прикосновение пальца к соску вызвало у Филиппы стон удовольствия. Чем дольше это длилось, тем дальше уходил стыд, и когда, наконец, рука Хью начала свое медленное странствие вниз, девушка вся трепетала от нетерпения. Первое касание было легким, как перышко, но очень скоро ласка стала смелой, опытные пальцы исследовали и познавали тайны ее женской плоти, пока бедра сами собой не начали бесстыдно изгибаться им навстречу.

Томительная пустота, тайная подруга Филиппы в эти бессонные ночи, не шла ни в какое сравнение с тем мучительным голодом, который охватил ее теперь. Хью весь дрожал, словно туго натянутая тетива. Был лишь один способ утолить их взаимный голод, заполнить томительную пустоту. Филиппа расстегнула пуговицы на последнем одеянии Хью, получив за это благодарный поцелуй.

– Но что же мне делать дальше? Просто ждать или что-то еще?

– Иди сюда, наверх.

– Нет, я не могу! – Но она уже сидела на его бедрах, прижимаясь к нему самым интимным образом. – Боже, я ведь не знаю, что делать!

– Знаешь, – заверил Хью, привлекая ее к себе для нового поцелуя. – Твоя женская суть знает все, что нужно. Просто прислушайся к ней.

– Но почему сверху?

– Я думаю, так все пройдет легче. У тебя внутри слишком узко, я слишком велик для тебя сейчас. Я могу не совладать с собой и причинить тебе боль, а в этой позе все будет зависеть от тебя.

– Но, Хью…

– Ты уж мне поверь. Приподнимись немного.

Почувствовав, как Хью проникает в ее лоно, Филиппа запаниковала: хотя внутри оказался разве что самый кончик, ей показалось, что он для нее невероятно велик.

– О Боже!

– Тихо, тихо! Видишь, я остановился. Теперь все в твоих руках.

Филиппа ничуть этому не обрадовалась. Она испытывала властную потребность принять в себя всю его длину, но не представляла, как это возможно, и предпочла бы передать инициативу Хью хотя бы для того, чтобы не разрываться между противоречивыми желаниями.

– Опустись совсем немного. Ну, попробуй.

После первого же легчайшего толчка вниз она ощутила, как мужская плоть упирается в барьер ее девственности.

– Рано или поздно там все порвется? – жалобно спросила она и закусила губу.

– Это будет не слишком больно, если ты кончишь. А сейчас просто не нужно спешить. Пусть как следует, растянется.

– А если я попрошу на этом все прекратить?

– Я переживу. У мужчины есть два пути: учиться терпению с женщинами или брать их силой. Второе мне не по душе. Так что решение за тобой. Жаль только, что ты не передумала чуточку раньше, пока мы еще не зашли так далеко.

– Я вовсе не передумала!

– Тогда продолжай, – сказал Хью. – Приподнимись, потом опустись снова.

Опускаясь вторично, Филиппа нашла, что это удалось ей несколько легче. С каждым разом чувство неудобства чуть-чуть уменьшалось, пока удовольствие полностью не заслонило его. Возбуждение вернулось с новой силой. Там, где тела Филиппы и Хью были так тесно соединены, стало нарастать упоительное напряжение, движения становились все более быстрыми по мере того, как мужская плоть медленно, но верно заполняла ее целиком. Дыхание Хью было хриплым и неровным, бедра судорожно вздрагивали, он комкал пальцами простыню, чтобы не перехватить инициативу.

Все же он сумел спросить, все ли в порядке. Филиппа молча кивнула, не находя слов, чтобы описать всю радость их близости. Она ощущала пульсацию его плоти внутри ее и чисто инстинктивно возобновила движения. Это было все равно, что ласка изнутри. Напряжение усилилось, бедра, казалось, отяжелели, и что-то поднималось из самых глубин… что-то упоительное и неодолимое…

Это испугало Филиппу, хотя она отчасти рвалась навстречу неизвестности. Она замерла.

– Все хорошо… так и должно быть…

Хью взял ее за бедра и принялся сам мягко покачивать вверх-вниз. Невольные стоны рвались с губ девушки, она трепетала, сплетая пальцы до боли, пока волна наслаждения не накрыла ее с головой.

Хью привлек ее к себе и, не выпуская, перекатился наверх. Его первый толчок был так силен, что все было кончено: Филиппа простилась с девственностью. Она прикусила губу, подавляя крик. После нескольких исступленных движений со сдавленным стоном отчаянного усилия Хью резко отстранился. Пока его тяжелая, горячая плоть содрогалась между их телами, он прижимал к себе Филиппу так, что ей было трудно дышать, а когда все кончилось, обессилено опустился на нее.

– Прости, если сделал тебе больно.

– Молчи. Все хорошо, все просто чудесно.

– Ты чудесна, – еле слышно возразил он, слегка вздрагивая от каждого удара сердца. – Спасибо! Если тяжело, я лягу рядом.

– Нет, ни капельки!

Его тяжесть была желанной после того, что случилось. Некоторое время Филиппа наслаждалась чувством глубокого умиротворения, не замечая, что скользит кончиками пальцев по рельефу мышц на влажном от пота теле Хью. На спине у него обнаружился шрам. Старый и давно заживший, он прослеживался от поясницы до самого плеча. Были и другие, не столь выпуклые, но все вертикальные, пересекающиеся друг с другом.

Это были следы бича. Что натворил Хью Уэксфорд, чтобы заслужить это жестокое наказание? Или оно было не единственным? Не потому ли он никогда не поворачивался к ней спиной, если на нем не было рубахи?

Филиппа подняла глаза и встретила пристальный взгляд Хью. Его глаза казались непроницаемыми темно-зелеными безднами. Прежде чем она успела открыть рот, чтобы задать вопрос, он отодвинулся в сторону.

– В самом деле, я тяжелый.

– Хью…

– Если ты не против, не будем поднимать этот вопрос.

Тон его не был недобрым, но не допускал возможности дискуссий. Поднявшись, он натянул исподнее и отошел намочить полотенце.

– У тебя разорвана рубашка, – сказала Филиппа. – Как это могло случиться?

– Ты разорвала ее, когда кончала.

– Мне страшно жаль…

– А мне нет, – улыбнулся он.

Не откидывая покрывала, он просунул мокрое полотенце под сорочку Филиппы, между ее ног. Он старался ничем не задеть ее скромность – и это после того, как взял ее девственность! Холодная ткань приятно остудила горящее, припухшее тело. Хью бросил полотенце в тазик и, увидев на нем пятно крови, нахмурился. Погасив светильник, он вернулся в постель и привлек Филиппу к себе.

– Надеюсь, было не слишком больно. Я хотел, чтобы для тебя это было праздником.

– Лучше и быть не могло, Хью.

– Я рад, что так вышло. Надеюсь, что…

– Что?

– Что второй раз будет легче, – ответил он после паузы.

Второй раз. С Олдосом. Боже!

Казалось, Хью что-то хочет добавить, но он придержал язык. После долгого молчания он поцеловал Филиппу в лоб и сказал со вздохом: «Спи сладко!»

Но это было попросту невозможно, если вспомнить о том, что предстояло ей назавтра.

Глава 12

– Как вы думаете, сколько времени она проведет в Холторпе? – спросил лорд Ричард.

– Понятия не имею, – сказал Хью, стоя у того же окна, из которого когда-то смотрел на погруженную в чтение Филиппу.

– Ну, сколько нужно времени, чтобы пресытиться такой женщиной?

Вся жизнь? Нет, две жизни.

Хью подавил вздох, пытаясь отогнать воспоминания о минувшей ночи. Каким молящим был взгляд этих громадных черных глаз, когда она стояла перед ним в алом платье и говорила: «Мне бы не хотелось, чтобы он был первым!» Она спрятала лицо в ладони, лишь бы не увидеть его обнаженным… чтобы чуть позже самозабвенно отдаться страсти! Когда она впервые испытала всю полноту наслаждения, в ее счастливом крике было еще и безмерное удивление. Она даже не заметила, как порвала на нем рубашку. Под важностью всезнайки, которую она на себя напускала, таилась бездна страстей, просто до него никому не выпало шанса их разбудить.

Хью до боли закусил губу. Зачем он открыл Филиппе тайны физической любви и подстегнул ее чувственность? Чтобы уже на другой день уступить ее Олдосу Юингу? Этот ублюдок натешится ею и отбросит за ненадобностью, как только что заметил лорд Ричард. Успеет ли она за это время раскопать все, что требуется?

Подумав так, Хью понял, что как раз это его интересует менее всего.

– Король изволил выразить свое восхищение тем, что вы с леди Филиппой проникли в дом Олдоса Юинга, не вызывая подозрений, – сказал юстициарий. – Он особенно одобрил ловкий ход, благодаря которому она теперь в Холторпе.

Этим утром Хью проснулся один – Филиппа уже выехала в Холторп со всеми остальными. Это настолько выбило его из колеи, что лишь многолетняя привычка держать себя в руках дала ему силы явиться в Вестминстер для отчета лорду Ричарду. Вместо этого он предпочел бы броситься следом за Олдосом и вырвать Филиппу из его рук.

Судя по тому, что она поднялась потихоньку, ей хотелось обойтись без прощания. Но мысль об этом не была такой мучительной, как сознание того, что отныне – и кто знает, сколько времени – ей придется проводить ночи в постели Олдоса Юинга.

В Вестминстер Хью приехал, терзаемый яростью, болью и недоумением: почему он по-прежнему мучится? Ведь прежде одной ночи с женщиной хватало, чтобы прийти в себя раз и навсегда! Он должен бы сейчас думать о Филиппе, сохраняя холодный рассудок, а ему казалось, что он утратил половину себя.

Она забрала с собой одежду, драгоценности, щетку для волос. О том, что она вообще была, говорили только легчайший аромат ее волос на подушке и пятнышко крови на простыне.

– Король Генрих щедро вознаградит вас за оказанную услугу…

Олдос не будет таким бережным. Ему и в голову не придет, что это ее второй раз с мужчиной. Филиппа будет стонать от боли, делая вид, что стонет от страсти, а когда он, наконец, оставит ее в покое и уснет, даст волю слезам…

Хью потер горящий лоб. Холторп не так уж далеко от Лондона. Если выехать сразу, как только лорд Ричард его отпустит, можно будет успеть туда к ночи. Вот только как объяснить свое появление? Может, сказать, что сговорился с сестрой гостить в Истингеме только днем, а ночи проводить с женой? В конце концов, поместья почти соседствуют…

– Но вы меня не слушаете!

Хью вздрогнул и повернулся. Юстициарий сердито смотрел на него, сидя за столом: он привык, чтобы каждому его слову внимали с должным почтением.

– Вы отправитесь в Нормандию!

Пришлось вернуться с небес на землю – Нормандия от Холторпа была отделена еще и проливом.

– В Руан! Король желает знать все из первых рук. Правда, сначала было решено, что вы отчитаетесь перед ним по окончании миссии, но раз уж теперь вы свободны…

– А зачем мне ехать лично? Не довольно ли зашифрованного послания?

– Король повелел вам явиться, значит, так тому и быть.

– Миссия еще не окончена, даже для меня! Что, если я внезапно потребуюсь? Допустим, леди Филиппа окажется в…

– Сэр Хью! Вы меня совершенно не слушали! Король собирается назначить вас блюстителем закона в Лондоне.

Хью поднял брови, думая, что ослышался. За порядок и спокойствие в столице и окрестных графствах уже несли ответственность два весьма влиятельных человека из дворянской знати.

– Но в Лондоне уже есть два блюстителя закона!

– Джон Хилтон в последнее время страдает подагрой и потому оставит свой пост уже в сентябре. Мартину Уильяму одному не управиться. Король полагает, что ему нужен молодой помощник с опытом, как раскрытия преступлений, так и справедливого суда. Вам придется управлять целым штатом подчиненных, а дом ваш…

– У меня нет дома!

– Будет, как только вы вступите в должность. Вам полагается иметь прекрасный городской дом, ведь отчасти это лицо человека такого уровня! – Лорд Ричард улыбнулся. – Вы будете подчиняться непосредственно юстициарию Лондона, который держит ответ только перед королем. Человек он добрый и справедливый, вам будет нетрудно работать с ним.

– Вы говорите так, словно я уже назначен.

– Король высоко ценит вас, сэр Хью. Он желает встретиться с вами лично отчасти для того, чтобы убедиться в правильности своего выбора. В этом случае он, скорее всего, назначит вас незамедлительно. На вашем месте я бы сделал все, чтобы не разочаровать короля. Не вздумайте отправиться в Руан в этой кошмарной кожаной куртке! И следите за своей речью.

– У вас нет ни тени сомнения, что я мечтаю об этой должности.

– Как же иначе? Это исключительная возможность…

– Для того, кто хочет связать себя по рукам и ногам.

– Вы не раз говорили, что любите Лондон. И потом, трудно счесть связанным по рукам и ногам того, кто почти независим.

– Почти.

– Послушайте, сэр Хью! Для меня не секрет, что вам дорога свобода, однако…

– Если король предложит мне эту должность, я откажусь. На этом основании прошу избавить меня от необходимости ехать в Руан.

– А вот это невозможно, – холодно заметил юстициарий. – Вы туда поедете, хотя бы для того, чтобы отклонить предложение его величества. В конце концов, речь идет о короле Англии!

Хью стукнул кулаком по подоконнику и вполголоса выругался.

– В чем дело? – осведомился лорд Ричард, проницательно взглянув на него.

– Ни в чем, – угрюмо буркнул Хью, переводя глаза на карту мира над камином.

– Для шпиона вы плоховато притворяетесь. Ни в коем случае нельзя отводить взгляд, когда лжешь, – это сразу выдает.

Хью только вздохнул.

– Дело в этой женщине? Вы тревожитесь за нее?

– Ну да! – не стал отрицать Хью.

– Не стоит. Филиппа де Пари хитрее нас обоих и выкрутится из любой передряги. Поверьте, она создана для такой работы.

– Знаю, и все же…

– Ничего с ней не случится, пока вы не вернетесь из Руана. У вас нет выбора.

И это была чистая правда.

– Будет исполнено! – процедил Хью сквозь зубы.

– Тогда отправляйтесь прямо отсюда. – Юстициарий порылся в бумагах. – Я передам с вами кое-какие документы. Подождите, я их разыщу.

– Не торопитесь.

Хью отвернулся, к окну, быстро прикидывая, сколько времени ему понадобится на дорогу. Если по дороге до Гастингса не случится никаких задержек, если погода будет благоприятствовать плаванию через пролив, если до Руана он доберется без проблем и путь назад будет столь же гладок, ему хватит восьми дней. Правда, король никому не дает аудиенцию сразу по приезде… если он вообще в Руане! Генриху Плантагенету не сидится подолгу на одном месте. Возможно, придется гоняться за ним по всей Европе.

Но даже если удастся уложиться в девять дней, к моменту его возвращения Филиппа наверняка уже будет любовницей Олдоса Юинга.

Глава 13

Неделей позже

Замок Холторп

– Миледи… – горничная заколебалась, – вы хорошо подумали?

Филиппа позволила надеть на себя атласную сорочку, размышляя о том, что ничего и никогда ей не хотелось меньше, чем разодетой и умащенной благовониями красться ночью в спальню Олдоса Юинга.

– Да, – тем не менее, ответила она.

Эдме оправила глубокий вырез, покачала головой и нахмурилась. Должно быть, в ее глазах одеяние было непристойным. Оно было скроено с одной-единственной целью – подогреть в мужчине вожделение: грудь только что не вываливалась от малейшего движения, высокие разрезы по бокам обнажали бедра. Неудивительно, что простая крестьянская девушка (к тому же, судя по крестику на груди, весьма благочестивого склада) не одобряла подобный наряд. Оставалось загадкой, как она оказалась среди видавшей виды прислуги, привезенной леди Клер из Пуатье. Крупная, ширококостная, с соломенными волосами и россыпью веснушек, Эдме больше походила на фермершу, чем на горничную, и была полной противоположностью Филиппе. Однако именно с ней и только с ней было легко и просто.

Кроме итальянского метафизика, в замке было полно других гостей. Это общество состояло из французских дворян, один за другим прибывавших в Холторп из Пуатье. Несмотря на свое свободомыслие, Филиппа едва могла выносить их откровенную развращенность. Сразу выделив среди слуг простодушную Эдме, она выпросила ее в качестве горничной, хотя и вынуждена была за недостатком прислуги делить ее с Клер и некой Маргерит де Роше.

И вот это родство душ было под угрозой. Целую неделю Филиппа водила Олдоса за нос, отговариваясь ежемесячным женским недомоганием. Теперь у нее не было выбора, кроме как принять его любовные авансы. В глазах Эдме это было ни много, ни мало как грехопадение.

– Простите мою смелость, миледи… ваш муж, сэр Хью… он знает? – ворчливо спросила горничная.

– Знает.

Это был правдивый ответ, но дался он Филиппе не без труда.

Затягивая на ней шнуровку сорочки (отчего груди приподнялись еще выше), Эдме неодобрительно фыркнула.

– Вот уж никогда не понимала людей высокородных! Разве не сказано, что прелюбодеяние – смертный грех? Неужто вы не боитесь адского пламени?

– Ну… как тебе сказать…

Филиппа взглянула на стену, за которой находилась спальня Олдоса. Свободных смежных комнат не оказалось, и Клер не выразила никакого желания переселять своих гостей в угоду брату, которого едва терпела. Олдос ее тоже не жаловал и отчасти был даже рад найти в Холторпе такое шумное общество (это позволяло не слишком часто сталкиваться с сестрой), однако из-за отсутствия смежных комнат скандал между ними разгорелся в первый же день. Если он на виду у всех будет навещать по ночам чью-то спальню, ему не видать сана архидьякона! А если кто-то будет захаживать по ночам к нему, так это ничуть не лучше! Одно дело – дома, и совсем другое – в гостях, среди завистников, которые только и ждут, чтобы опорочить его!

Он так утомил Клер своими жалобами, что она позволила ему лично подыскать две соседние комнаты в этом лабиринте с небольшой город. Дело кончилось тем, что Олдос заново обставил две унылые комнатушки в дальнем конце старого крыла. Даже эта мера не остудила его манию преследования: он избегал встречаться с Филиппой наедине, будучи уверен, что Эдме непременно разнесет сплетни о них по всему замку. За неделю он лишь однажды украдкой ее поцеловал (слава Богу!), а общался с помощью записочек, передаваемых через сестру, для которой это было поводом для веселья.

Надо сказать, все эти предосторожности никого не одурачили. Мало того, что Олдос привез с собой чужую жену и поселил ее в соседней комнате, он еще и шептал ей что-то на ушко за обедом, как бы невзначай поглаживая ее руку, а порой застывал в трансе, вперив в нее полный обожания взгляд влюбленного подростка. Похоже, он совершенно потерял голову – без всякой выгоды для Филиппы. Сколько она ни пыталась разговорить его, секрет так и оставался при нем.

Орландо тоже не откровенничал насчет своей загадочной деятельности в подвале замка, где проводил с Истажио весь день вплоть до ужина, а порой и целые сутки. Хотя они с Филиппой сблизились на почве метафизики, он так упорно уклонялся от вопросов, словно поклялся хранить тайну. Расспросы других гостей тоже ни к чему не привели: те не только ничего не знали о занятиях Орландо, но и не интересовались ничем, кроме своих запутанных любовных связей.

– Я даже рада, что мне пришлось служить в этом безбожном Пуатье, не то я бы просто не вынесла того, что сейчас творится в Холторпе! – сказала Эдме. – Моя бедная матушка, должно быть, переворачивается в гробу! Слава Богу, она не видела того, что повидала я. Я такого могла бы порассказать, к примеру, о леди Маргерит…

Ну да, сластолюбивая Маргерит де Роше, с ее кошачьими глазами и гривой рыжих волос. Говорили, что она замужем, но Филиппе не случалось встречать столь чувственного и агрессивного создания. Обольщать было для нее так же естественно, как дышать.

– И этот список! – Эдме возвела глаза к небу.

По прибытии в Холторп Маргерит первым делом составила список мужчин, которых намеревалась залучить к себе в постель. Среди них были не только почти все гости, но и рыцари короля Людовика, размещенные в казармах бок о бок с людьми лорда Бертрана. Это были люди простые, наемные ландскнехты, в свободное от службы время предпочитавшие охоту на кабанов, кулачные бои и не чуждые того, чтобы задрать подол простой птичнице.

– Неужто святой отец тоже в ее списке? – Эдме имела в виду теперешнего капеллана замковой часовни, преподобного Николаса. Этот тихий лысеющий священнослужитель прежде находился при дворе короля Людовика, известного своей религиозностью, а потому очень страдал от царивших в Холторпе безбожных нравов.

– Да, но он отказал ей в утехах. – Филиппа улыбнулась. – Кроме него, твердость проявили лишь Тристан де Вер и Рауль д'Аржентан.

Первый из этих двоих, трубадур леди Клер, предпочитал мужской пол, второй на потеху гостям был без ума от своей молодой жены, красивой и взбалмошной леди Изабеллы.

– Хорошенькое поведение для знатной леди! Вы все испорчены до мозга костей! – провозгласила Эдме, берясь за щетку для волос. – Нет уж, это не по мне!

«И не по мне», – подумала Филиппа.

Ее представление о куртуазной любви сильно изменилось за время, проведенное в стенах замка Холторп. Вся эта путаница низменных связей была порочнее, чем продажная любовь Саутуорка. Неужто Хью прав и она, в самом деле, ничего не понимает в жизни? Выходит, взаимоотношения полов основаны на чистой физиологии?

Интуитивно Филиппа догадывалась, что не все так просто. То, что случилось между ней и Хью, затронуло не только тело ее, но и душу. Воспоминания о той ночи были для нее священны. Держа друг друга в объятиях, они ненадолго перестали быть каждый сам по себе и познали нечто более возвышенное, чем обыкновенное плотское слияние.

Это приводило в восторг. Это пугало.

Весь первый день в Холторпе Филиппа ждала, что Хью появится под каким-нибудь благовидным предлогом и увезет ее или хотя бы останется рядом. Его присутствие стало бы причиной того, что она и дальше избегала бы встреч с Олдосом.

Близость с Хью была восхитительна, совокупление с Олдосом могло вызвать лишь отвращение. Филиппа искренне верила, что сумеет пройти через это, но после того как Хью раскрыл ей тайны физического наслаждения, она с ужасом ждала момента, когда ей, словно лондонской потаскухе, придется раздвинуть ноги для случайного мужчины.

Тогда-то ей и пришло на ум отговориться женским недомоганием, однако неделя кончилась, а с ней изжила себя и отговорка. Все эти семь дней Филиппа молилась, чтобы Хью ворвался в ворота замка на своем горячем коне и избавил ее от необходимости ложиться в постель с ненавистным мужчиной.

Но он так и не появился. Горечь сменялась в Филиппе гневом, гнев – отчаянием, но что бы она ни думала о Хью, стоило закрыть глаза, как он являлся перед ней с затуманенным взглядом зеленых глаз и светлыми волосами, разбросанными по подушке, и тогда она ощущала только лишь воспламеняющую ее тело потребность оказаться в его объятиях…

В дверь постучали, и хорошо поставленный женский голос спросил:

– Леди Филиппа! Вы у себя? Это Клер.

– Хотите, я скажу, что вы уже уснули? – прошептала Эдме, хорошо знавшая нелюбовь Филиппы к хозяйке дома (надо сказать, обоюдную).

Стук повторился.

– Леди Филиппа! У меня для вас записка, – сообщила Клер и добавила насмешливо: – Известный вам джентльмен пожелал, чтобы она была доставлена незамедлительно.

Филиппа подавила стон. Еще одна любовная записочка!

– Входите!

Дверь распахнулась. Хозяйка замка Холторп переступила порог. Это была очень элегантная женщина в платье из переливчатого темно-синего шелка, причесанная волосок к волоску. Ее драгоценности были восхитительными: сплошь сапфиры и жемчуга. Однако натура ее лишь отчасти была столь изысканной, о других ее свойствах говорила кожаная перчатка на левой руке, крепко сжатая острыми когтями сокола с колпачком на голове. Сестра Олдоса обожала хищных птиц и собственноручно обучала их охотиться, причем повсюду носила с собой, чтобы приучить не бояться людей.

– Ах! – воскликнула она тем же насмешливым тоном, оглядев соблазнительное неглиже Филиппы. – Уже готовы для постели – постели моего братца, вне всякого сомнения. Давно пора! Порох скоро посыплется через край из его пороховниц!

Краем глаза Филиппа заметила, как Эдме залилась краской.

– Мой братец весьма расстроен тем, что не получил ответа на свою утреннюю записку, а посему мне пришлось еще раз услужить ему.

– Я не знала, что нужен ответ.

– Он и не был нужен, – отмахнулась Клер. – Олдос ждет, когда же, наконец, осуществится ваша великая любовь… и, по-моему, спятил на этой почве.

Утренняя записка гласила:

«Той, кого я жажду, чей голос слаще соловьиного пения, от несчастного Олдоса, сраженного стрелой Амура. Твой верный раб мечтает быть распростертым у твоих ног. Утешишь ли ты его сладостным объятием, утолишь ли его печали и подаришь ли ему рай? Если да, то приходи ко мне во мраке ночи, ангел души моей, голубка сердца моего! Знай, что я твой, и только твой. Я отринул радости плоти, чтобы наше слияние не было омрачено даже тенью твоего недовольства. Жду встречи с трепещущим сердцем! Войди без стука и без единого слова, чтобы я мог заключить тебя в объятия со всем пылом моей исстрадавшейся души, а потом мы сдадимся на милость друг друга».

По прочтении этой напыщенной чепухи у Филиппы зародилась идея.

Между тем Клер запустила руку за низкий корсаж и достала миниатюрный свиток пергамента.

– Я категорически заявила брату, что этот фарс начинает действовать мне на нервы.

Она сунула записку Филиппе и обошла комнату, периодически насмешливо усмехаясь. В самом деле, было над, чем посмеяться. Гобелены на стенах так обветшали, что распадались от каждого прикосновения, мебель была сделана столетия назад. На жесткой кровати лежал соломенный матрац, прикрытый меховым зимним покрывалом. Насколько было известно Филиппе, свою собственную спальню Олдос обставил куда более старательно. Можно было не сомневаться, что перина у него из гусиного пуха.

«Приходи ко мне сегодня ночью! – писал он в этот раз без цветистых предисловий. – Я больше не могу ждать».

– Не густо, – заметила Клер, перебирая туалетные принадлежности Филиппы. – Хороший цвет лица требует усилий. Настойка свинца на розовой воде творит с кожей чудеса. Могу дать вам адрес своего парижского аптекаря. Раз уж образ одаренного отродья барона Ги де Бове остался в прошлом, попробуйте лучше вписаться в тот круг, к которому вы теперь принадлежите.

Она открыла флакон душистой эссенции, вдохнула, пренебрежительно хмыкнула и заглянула в зеркало, чтобы убедиться, что помада на губах не размазалась. Пока Филиппа подыскивала слова отповеди, которая не перешла бы границ вежливости, по замку разнеслось приглушенное «бум». Сокол издал скрипучий крик и захлопал крыльями.

– Спокойно, Соломон, спокойно! Это всего лишь скатилась бочка с вином.

Филиппе звук был знаком. Он донесся из подвала под главной трапезной, где Орландо Сторци и Истажио занимались своей таинственной деятельностью, и так сильно походил на раскат грома, что поначалу она решила – идет гроза.

– Ну и бочки у вас в замке! – заметила она.

– Да, вместительные, – подтвердила Клер, играя ключами в связке у пояса, обнаруживая тем самым некоторую нервозность, несмотря на присущее ей неизменное хладнокровие.

Филиппа страстно желала добраться до этой связки. Это позволило бы ей проникнуть в подвал. Она уже пыталась туда войти, но задача оказалась невыполнимой: тяжелая дверь всегда была заперта. Снаружи ее отпирала для итальянцев хозяйка замка, и они тут же закладывали изнутри засов. Появляясь по вечерам из своего добровольного заключения, они не оставляли подвал открытым – один всегда ждал у двери, пока второй не разыскивал Клер и дверь не бывала заперта.

– Вот что, утром я пришлю вам отбеливающее притирание. – Клер помедлила на пороге. – А пока займитесь делом – раздвиньте ножки и попотейте немного, чтобы выбить дурь из моего братца. Его нытье у меня уже в печенках сидит!

Дверь с треском захлопнулась.

– Иисусе всеблагой! – Эдме перекрестилась. – Как у нее язык поворачивается!

– Тебе пора привыкнуть, – вздохнула Филиппа.

– Я поступила в услужение к леди Клер как раз перед ее отъездом из Пуатье. Ее горничная подхватила малярию и отошла в лучший мир, а я в то время помогала на кухне. Не хотелось, конечно, ехать в Англию, да только на родине меня ничто не держало – миленький мой взял за себя другую. Если бы я знала, как все обернется!

– Я рада, что ты здесь, Эдме.

– Добрая вы, миледи, потому и говорите так.

Горничная принялась взбивать хрусткий соломенный матрац.

– Хотелось бы мне знать, что это за странные звуки… – пробормотала Филиппа. – Не очень похоже на скатившуюся бочку.

– Почему бы вам не спросить синьора Сторци?

– Он повторяет то же, что и Клер.

– Значит, так оно и есть.

– Послушай, Эдме, ты ведь на дружеской ноге с Истажио?

– Это он со мной на дружеской ноге. Распутник эдакий! – Горничная дала подушке пару хороших оплеух.

В самом деле, к большому удивлению Филиппы, спутник Орландо с первого взгляда отметил Эдме и с тех пор не давал ей прохода. Бегающий взгляд его блестящих черных глаз напоминал змеиный. Эти глаза не пропускали ни единой юбки, но – трудно сказать почему – совратить он пытался лишь эту крепкую, щедро одаренную природой молодую крестьянку. Впрочем, других блондинок среди прислуги не было. Возможно, решающим фактором явились волосы Эдме цвета соломы.

– Я слышала, как он хвастал тебе о фамильном ремесле – литье колокольчиков. Думаю, он старается произвести на тебя впечатление.

– И верно, старается, – буркнула горничная без всякого энтузиазма. – А не следовало бы. Ни к чему это – вечно отираться рядом и таращить на меня глаза! Я не давала ему никакого повода.

– Мужчинам не всегда нужен повод.

– И что же, мне от него теперь не избавиться? – Эдме еще больше помрачнела.

– А зачем? Истажио нам может пригодиться.

– Вон оно что! Хотите, чтобы я разузнала, чем это они заняты в подвале?

– Тебе ведь нетрудно разок улыбнуться… ну и все такое… – Филиппа смутилась, встретив взгляд горничной. – Я же не прошу тебя заходить далеко! Пусть Истажио думает, что он тебе самую малость интересен. Задай пару вопросов…

– Тогда он уж точно не оставит меня в покое.

– Да, но мы узнаем, что же происходит в подвале.

– Оно того не стоит! – отрезала Эдме.

В ее рассуждениях был резон: пыл такого, как Истажио, могло остудить только полное равнодушие, малейшее поощрение распалило бы его вдвойне. Конечно, можно было намекнуть на важность этих сведений, но Филиппе не хотелось подвергать риску свою миссию.

– Ты права. Ни к чему завлекать его ради удовлетворения праздного любопытства.

Эдме повезло, мрачно подумала она. Ей самой так просто не отвертеться. Она уже позволяла Олдосу целовать ее, а теперь и вовсе готовилась с ним переспать. Сейчас он, должно быть, ворочался в своей постели, гадая, как скоро она отошлет Эдме и явится к нему.

Филиппа отогнала унылые мысли прочь, зная, что настал час действовать.

– Ну, все! Больше ты мне не нужна. Можешь быть свободна.

– Миледи, вы точно этого…

– Довольно!

– Вы ведь дали брачный обет! Вспомните о своем супруге!

Вот уж о ком она не забывает ни на минуту!

– Иди же, Эдме.

– Как угодно, миледи.

Как только горничная удалилась, Филиппа подошла к амбразуре, что служила в старом крыле окном, и прислушалась. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Звуков вообще было немного: в тинистом рву квакали лягушки, в трапезной слышался смех – там гости леди Клер обычно засиживались далеко за полночь за картами или же сплетничая друг о друге. Возможно, в этот вечер там проходил один из так называемых любовных судов под председательством хозяйки дома. В точности, как и говорил Хью, это была полнейшая глупость, в чем Филиппа убедилась на первом же заседании. Были забавы и посерьезнее. Два дня назад леди Клер предложила образовать пары наудачу, бросая кости. Потом эти пары развели по спальням, отобрали одежду и заперли до утра.

Филиппа вздохнула. Пора было выяснить, как там обстоят дела с Олдосом. Длинный каменный коридор тонул в полумраке. Прижавшись ухом к двери соседней комнаты, Филиппа расслышала, как внутри напевают, и узнала застольную песенку, которой научил всех желающих Тристан де Вер. Судя по всему, Олдос был один.

Жаль.

Вернувшись к себе, Филиппа задула все свечи и приоткрыла дверь настолько, чтобы можно было видеть ближайшую часть коридора.

Она приготовилась ждать.

* * *

Олдос Юинг, чисто выбритый и надушенный, возлежал на пуховой перине. Легкий скрип двери заставил его вздрогнуть и приподняться.

Ну, наконец-то!

Сейчас они будут отомщены, все те годы в Париже, когда он сходил с ума по Филиппе де Пари, но вынужден был утешаться с потаскухами. Сколько раз ему снилось, как она входит к нему ночью и шепчет: «Я твоя! Делай со мной все, что угодно!» Сколько раз он задавался вопросом: каково это – овладеть этой холодной, неприступной женщиной? И вот теперь наступил момент, когда ему предстояло это выяснить.

Дверь отворилась. Один этот звук вызвал волну возбуждения. Олдос поспешил освободиться от одежды, чтобы его возбужденная плоть торчала наружу. В почти полной темноте коридора гостья казалась существом нереальным, черный плащ скрывал ее стройную фигуру. Готовясь к этому визиту, Олдос осветил спальню десятком свечей, надушил простыни лавандой и усыпал постель цветами. Какой высокой казалась Филиппа в этом одеянии… что-то уж слишком высокой, если приглядеться.

– Леди Маргерит! – ахнул Олдос, когда та сбросила капюшон со своих рыжих волос.

– Я думала, наша встреча должна пройти в обоюдном молчании. Или это касается только меня?

– Прошу прощения, но…

– Правила игры, если уж они названы, должны строго соблюдаться.

Маргерит де Роше расстегнула и уронила с плеч плащ. У Олдоса пресеклось дыхание.

Она была обнажена, но не вполне, хотя черные чулки с подвязками и черные с позолотой туфельки вряд ли можно было назвать одеждой. Они лишь оттеняли молочную белизну кожи. Волосы у нее в паху тоже были рыжие, как и те, что каскадом падали на спину, груди – крепкими, как наливные яблоки. Заметив, что она накрасила соски, Олдос ощутил новый спазм возбуждения.

– Итак, примем правила!

– П-правила?

Маргерит опустила правую руку, которую до этого держала за спиной. В руке оказался хлыст, такой, какими флагелланты истязали себя. От мощного стеснения в паху у Олдоса перехватило дыхание.

– Ну а как же! – Она приблизилась к постели, перекинула ногу через его бедра, упершись коленом в надушенные простыни, и достала из-за подвязки миниатюрный свиток пергамента. – Ты сам их выбрал, эти правила: войти без стука, не говорить ни слова и сдаться на милость друг друга.

– Да, но… – Олдос громко глотнул, глядя, как она трется обнаженной ногой повыше подвязки о его напряженную плоть. – Откуда у вас эта записка?

– Мне ее сунули под дверь.

– Она была предназначена другой! Я попросил сестру передать, и она…

– Решила сыграть с нами шутку? – Маргерит расхохоталась. – С нее станется!

Олдос вынужден был согласиться. Клер обожала разного рода интрижки и нередко подталкивала к ним окружающих.

– Что ж, мы попались на удочку, – задумчиво произнесла Маргерит, продолжая ритмичное движение ногой. – Вопрос в том, как быть дальше.

Как быть дальше? Олдос сделал над собой усилие, пытаясь сосредоточиться. Если Клер не потрудилась передать Филиппе утреннюю записку, логично было предположить, что и вечерняя не дошла по адресу, иначе к чему весь розыгрыш? Можно было не опасаться появления Филиппы в неподходящий момент.

– Итак?

Не сводя с Олдоса холодного взгляда зеленых глаз, Маргерит пощекотала кончиком хлыста свои груди, заставив затвердеть ярко накрашенные соски. Потом она вложила рукоятку между ног и принялась покачивать. Олдос непроизвольно стиснул кулак, скомкав записку. Отбросив комок пергамента, он потянулся к Маргерит.

– Не спеши! Мы еще не обсудили правила. – Она с силой хлестнула его по протянутым рукам. Олдос отдернул их с криком боли, постыдно визгливым для мужчины. – Твои правила не так уж плохи, но они не по мне. Предпочитаю все наоборот: я говорю – ты молчишь, я приказываю – ты подчиняешься.

– Я, право…

– Молчать! – Маргерит сунула ему в раскрытый рот рукоятку хлыста, хранившую ее влагу и аромат. – Думай, что тебе заблагорассудится, но помалкивай, иначе… – почти совершенно вынув рукоять, она вдруг затолкнула ее, чуть ли не в самое горло, – иначе придется вставить тебе кляп. Если ты согласен на мои условия, можешь кивнуть.

Задыхаясь, он кое-как ухитрился сделать нужное движение – и был свободен. Сладостный воздух наполнил легкие, из глаз покатились слезы облегчения.

– Нет, нет, оставь, – засмеялась Маргерит, когда он потянулся их смахнуть. – Какой женщине не по душе мужчина, способный плакать? Что касается того, чтобы сдаться на милость друг друга, то я готова принять твою полную и безоговорочную капитуляцию.

Олдос кивнул, до глубины души пораженный не столько подобным обращением, сколько своей покорностью. И это была не единственная реакция на унижение – он был невероятно, до боли напряжен.

– Ложись навзничь и спусти исподнее!

Почти без колебаний он подчинился и лежал молча, остро чувствуя свою беззащитность, пока Маргерит оценивала его мужские достоинства.

– Пойдет, – заключила она и больно пнула его острым мыском туфельки в бедро. – На живот!

Олдос повернулся. Алые атласные простыни приятно освежили перевозбужденную плоть, но потом он ощутил некоторый дискомфорт и осмелился подать голос:

– Все эти цветки и листочки колются!

– Очень кстати. – Маргерит, как кошка, прыгнула на него, оседлав вытянутые ноги. – Эта хорошенькая попка будет еще симпатичнее, когда я ее как следует, распишу. Что скажешь, раб?

Он лихорадочно закивал. Она потянулась за чем-то, всем телом откинувшись назад. Повернув голову, Олдос увидел, что она отвязывает шнур, которым половина полога была привязана к витой деревянной подпорке. От рывка парчовое полотнище развернулось, а затем и остальные три, образовав что-то вроде белого походного шатра.

– Ну-ка, согни ногу.

Маргерит связала его запястья с лодыжками. Теперь Олдос был совершенно беспомощен. От прикосновения хлыста к ягодицам его кожа покрылась мурашками.

– Тебе нравится, раб? – Она просунула руку между его ног и сомкнула пальцы вокруг его возбужденной плоти. Ответом был сдавленный стон. – Конечно, нравится. Только не вздумай тереться! Я вовсе не хочу, чтобы ты взял да и кончил. Если это вообще случится, то лишь тогда, когда я того пожелаю.

Но Олдос, одурманенный вожделением, уже мало что сознавал. Он просто не мог не тереться об эту прохладную, мягкую ладонь…

Резкая боль в ягодице тотчас привела его в чувство. Маргерит стегнула его еще и еще раз.

– Как ты смел, ослушаться, раб?!

Она хлестала и хлестала, и чем сильнее становилась боль, тем острее становилось и наслаждение. Олдос ощутил приближение, оргазма.

Скрипнули кожаные петли двери, по тростнику захрустели легкие шаги.

– Олдос! – окликнул нежный женский голос.

Филиппа! Она все-таки пришла! Слава Богу, что полог опущен! Возможно, если они оба затаятся, она уйдет…

Маргерит снова занесла хлыст и со свистом опустила его на покрасневшие, припухшие ягодицы.

– Олдос, что с тобой?

Вне себя от ужаса, он начал извиваться в своих путах.

Полог раздвинулся – и он увидел Филиппу, стоящую словно ангел, спустившийся в преисподнюю. В восхитительном неглиже, с черными, как ночь, распущенными волосами, со своими бездонными глазами она была неописуемо прекрасна. И эти глаза сразу рассмотрели и красные рубцы на обнаженных ягодицах, и смеющуюся Маргерит с занесенным хлыстом. Филиппа молча прижала ладонь ко рту.

– Не хотите принять участие? – невозмутимо спросила Маргерит, протягивая ей хлыст рукояткой вперед.

Филиппа отпрянула и выпустила полог. Слышно было, как она поспешно покидает комнату.

– Филиппа! – завопил Олдос во всю мощь легких. – Постой, дорогая! Это все ничего не значит! Ты для меня одна в целом свете!

– Очевидно, нет, – заметила Маргерит, сматывая в мягкий клубок два оставшихся шнура. – Иначе я не была бы здесь.

– Я должен ей объяснить…

– Я бы с удовольствием слушала и дольше, но правила требуют, чтобы ты не подавал голоса.

Олдос открыл, было, рот для протеста, но тот был заглушён ловко вставленным кляпом. Слезы стыда покатились из его глаз, он захлопал ресницами, смаргивая их.

– Не утруждайся, – промурлыкала Маргерит, занося хлыст. – Ты прольешь еще немало слез до конца этой ночи.

Глава 14

Миновала еще неделя.

На Иванов день гости замка Холторп, Филиппа в том числе, сидели за раскладными столами на лугу неподалеку от замка.

– Вообрази себе, – вдруг сказала Клер Маргерит де Роше, – сюда приближается верхом настоящий мужчина. Он никак не может держать путь в Холторп!

– Должно быть, заблудился, – лениво предположила ее подруга и наперсница.

– Ах, как кстати! Я охотно укажу ему дорогу, – промурлыкала Клер.

Любопытство заставило Филиппу проследить их взгляды. Глядя против солнца, она не сразу сумела различить детали, заметив лишь, что по дороге и впрямь рысью едет какой-то статный всадник. Присмотревшись, она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

Хью!

Он выглядел так же, как в день их первой встречи: небритый, загорелый, с растрепанными ветром белокурыми волосами и интригующей серьгой в правом ухе. И одежда на нем была та же самая – кожаная солдатская куртка, кюлоты и грубые сапоги, – так одеваются, должно быть, разбойники и грабители. В нем была та же дикая сила, что и в наемных ландскнехтах, которые охраняли загадочный груз Орландо. На фоне расфранченных, изнеженных гостей леди Клер Хью, в самом деле, выглядел настоящим мужчиной.

Приблизившись, он нашел в пестрой толпе Филиппу и уже не сводил с нее взгляда. Глаза у него были в точности такие, какими она их помнила, – зеленые и глубокие, как пронизанные солнцем воды. Он смотрел без улыбки, тяжелым испытующим взглядом, который, однако, породил в Филиппе волну сладостной дрожи. Ее как будто коснулась его широкая, загрубевшая ладонь.

Клер и Маргерит тем временем препирались из-за незваного гостя.

– Он мой! Я первая его заметила.

– Подумаешь!

– Говорю тебе, сначала я, а уж потом ты.

– Может, повозимся втроем? По виду он вполне способен на совесть отделать нас обеих.

– Ах, какая жалость, какая жалость… – протянул Тристан де Вер. – Не похоже, чтобы он был падок на мальчиков, не то я бы охотно примкнул к вашим забавам.

Филиппа подавила улыбку: Тристан вышел из мальчишеского возраста лет сорок назад. Он ей, в общем, нравился, она даже находила его по-своему привлекательным, невзирая на большие уши и прямо-таки гигантский нос.

Его глаза неизменно смеялись из-под длинных прядей седеющих волос.

Олдос наконец соизволил следом за другими повернуть голову.

– Нет, только не это! – простонал он, разглядев всадника.

– Как, ты его знаешь? – удивилась Клер.

– Да, дьявол меня забери! – рявкнул он, забывая о своем показном благочестии и клерикальном облачении. – Это муж Филиппы!

Олдоса можно было понять. Его отношения с Филиппой оставались натянутыми с той самой ночи, когда она застала его с Маргерит де Роше. Появление Хью еще больше осложняло ситуацию.

Наутро Олдос подстерег Филиппу и принес свои горячие и многословные извинения. По его словам, Клер сыграла с ним грязную шутку, намеренно вручив записку не той, кому она предназначалась. Все то низкое, сказал он, что заложено природой в каждом мужчине, всколыхнулось в нем под нажимом этой дьяволицы, Маргерит де Роше. Он пал, прискорбно пал, но это не значит, что его страсть к Филиппе угасла. Он обожает ее столь же сильно, как и прежде.

В ту ночь Филиппа намеревалась разыграть оскорбленное достоинство, но то, что явилось ее взгляду на кровати Олдоса, потрясло ее так, что все отрепетированные упреки вылетели из головы. С минуту она глупо хлопала глазами, потом бежала прочь, унося в памяти сцену, которую предпочла бы забыть. Лишь к утру ей удалось опомниться настолько, чтобы сурово отчитать Олдоса за «неверность» и потребовать, чтобы он заново завоевал ее «любовь». В результате он махнул рукой на условности и всю неделю на глазах у всех осыпал ее знаками внимания и не роптал по поводу того, что ему было отказано даже в поцелуях. Это позволило Филиппе остаться в стенах замка и продолжать расследование, по-прежнему, увы, безрезультатное. Она поощряла ухаживания Олдоса (иначе он выставил бы ее из Холторпа), держа его при этом на расстоянии.

Этой ночью, разбуженная духотой, Филиппа подошла к амбразуре окна подышать свежим воздухом и услышала в соседней комнате голоса. Сначала раздавались тихие мужские стоны, время от времени переходящие во всхлипывания, потом прерывистый голос Маргерит произнес: «Ну же, мой сладкий, не напрягайся… расслабься, и тебе будет не так больно… я же знаю, тебе это по душе…»

Филиппа ни, словом не упомянула об этом. Уважающая себя женщина не потерпела бы такого очевидного обмана, а ей было не с руки давать Олдосу полную отставку. Кстати, он даже не заподозрил, что записку под дверь Маргерит де Роше сунула сама Филиппа. Он не поверил Клер, которая категорически отрицала свою вину, хотя и сожалела, что столь пикантная мысль не пришла ей в голову. Их отношения стали с тех пор еще прохладнее.

– Как, этот человек женат на «одаренном отродье барона Ги де Бове»? – Клер переглянулась с Маргерит, не скрывая изумления. – Похоже, будет занятно. Самое время – я смертельно скучаю!

Подошла Эдме, неся пирог с голубятиной – седьмую перемену из двадцати, состряпанных по случаю Иванова дня. Взгляд ее при этом метался между Хью и Филиппой. Очевидно, она прикидывала, во что обойдется той «роман» с Олдосом Юингом.

– Пусть убирается! – прошипел Олдос сестре.

– А почему, позвольте узнать? – нахмурился Орландо Сторци. – Этот синьор – законный супруг леди Филиппы, не так ли? Она ему рада!

Проводя все свои дни и порой даже ночи в подвале замка, достойный метафизик мало сталкивался с царившими в Холторпе нравами и понятия не имел о попытках Олдоса соблазнить Филиппу.

– Он здесь лишний! – продолжал Олдос, не слушая. – Делай что хочешь, но дай ему от ворот поворот!

– Ты совсем спятил, братец! – рассердилась Клер (сердясь, она и сама становилась похожей на хищную птицу). – Я не выгоню за порог такого мужчину по той лишь причине, что ты желаешь трахнуть его жену!

– Трахнуть? – озадаченно повторил Орландо. – Мой французский так плох! Не скажете ли, что значит это слово?

Истажио выпустил юбку Эдме и зашептал итальянцу на ухо. Глаза метафизика полезли из орбит.

– Как? Ведь вы служитель Божий! Эта леди замужем! Как можно?

Надо же, подумала Филиппа, кто-то в этом замке еще не утратил порядочности!

– Признайся, что он тебе здесь совсем ни к чему! – потребовал Олдос, хватая ее за руку.

– При чем тут она? – вмешалась Клер. – Я здесь хозяйка, мне и решать. Наш гость будет принят с почетом.

– А вот и он! – провозгласила Маргерит.

Филиппа повернулась. Хью уже спешился и теперь шел к ним через луговину. Она попробовала высвободить руку, но Олдос вцепился в нее намертво.

– Миледи! – Хью слегка поклонился ей.

– Милорд супруг!

Заметив, что они с Олдосом держатся за руки, Хью сжал зубы, взгляд его потемнел.

– Леди Клер, знакомьтесь! – поспешно вмешалась Филиппа. – Это мой супруг, сэр Хью Уэксфорд.

– Сдается мне, что мы знакомы, – заметила Клер, меряя его взглядом.

– Мы встречались в Пуатье, полтора года назад.

– В самом деле? Тогда вы отлично впишетесь в здешнее общество.

– Хью, справа от тебя Тристан де Вер, трубадур и стихотворец, – продолжала Филиппа, – а рядом с ним – Маргерит де Роше, близкая подруга леди Клер. Синьор Сторци и Истажио тебе знакомы, а это наш капеллан отец Николас.

– Хью! – вскричал Рауль д'Аржентан. – Сколько лет, сколько зим!

– Рауль! Так вот ты, каков в мирные времена! Как красна девица!

Бывшие соратники обменялись дружеским объятием и серией звучных хлопков по спине. Рауль д'Аржентан был рослый, крепко сбитый брюнет, поразительно простой и сердечный в обращении, особенно в сравнении с остальными гостями Клер.

– Но что с тобой, дружище? – Хью отстранил и критически оглядел его. – Где твоя борода? Прежде ты походил повадкой на медведя, а запахом – на вепря. Теперь…

Он взялся двумя пальцами за пышный рукав туники Рауля, покачал головой и взъерошил его модную прическу. Тот смешался и покраснел.

– Он приручен! – объяснил Тристан де Вер, хихикнув. – Приручен подобно дикому зверю. Истинная любовь, мой добрый господин, укрощает самые дикие сердца.

Рауль представил свою жену. На леди Изабеллу Хью не произвел сколько-нибудь заметного впечатления. Она подозвала мужа ближе.

– Что, мой ягненочек?

– Рауль, твоя прическа! Она в совершеннейшем беспорядке.

– Я рассказывал тебе про Хью, – сказал тот, рассеянно поправляя волосы. – Мы познакомились в Милане, сражаясь против Фридриха Барбароссы, а потом нас обоих завербовал Крепкий Лук.

– Ах! Это тот самый твой друг, без большого пальца правой руки!

Наступила тишина. Все глаза обратились к Хью.

– Как это случилось? – произнесла Маргерит низким чувственным голосом, словно речь шла о постельных подвигах.

– Ирландцы – здоровенные ребята, – отшутился Хью. – В схватке с ними можно потерять и кое-что посерьезнее.

Послышались одобрительные смешки.

– Олдос, позволь сэру Хью сесть рядом с супругой! – сказала Клер приказным тоном.

«И с тобой, интриганка!» Филиппа ощутила внезапный укол ревности.

– Может, ему больше по душе сидеть рядом со старым другом? – предположил Олдос, бросив на сестру полный ненависти взгляд.

– В самом деле, – охотно подтвердил Хью. – Рауль, поговорим о битвах, в которых мы рубились бок о бок.

– Конечно, конечно, расскажите, как вы лишились пальца, – сказал Тристан де Вер. – Или эта история не для женских ушей? Слишком страшна?

– Слишком скучна, – отмахнулся Хью, принимая у Эдме кубок с вином.

– Скучна! – вскричал Рауль. – Я был при этом, и вот что я вам скажу…

– Вы при этом были? – оживилась Маргерит.

– Так рассказывайте, – поощрила Клер с усмешкой.

– Хью не любит об этом говорить, – возразила Филиппа, вырвав, наконец, руку из тисков Олдоса.

Тот сейчас же обнял ее. Она высвободилась движением плеч. В глазах Хью мелькнула благодарность – не то за это, не то за поддержку, но вмешалась леди Изабелла:

– Хозяйка дома выразила желание услышать, значит, надо подчиниться. Рауль, начинай.

– Да, но… – тот замялся, глядя на мрачного Хью.

– Давай же! – воскликнула леди Изабелла, раздраженная внезапным упрямством мужа.

Филиппа приготовилась к спору, но успела заметить, как Хью отрицательно качнул головой. Он готов был поступиться своими чувствами, лишь бы не противоречить леди Клер. Возможно, она была важнейшей фигурой в истории, которую им предстояло распутать.

– Что ж, будь, по-вашему, – уступил Рауль. – Года три назад мы выступили в Ирландию под началом Крепкого Лука… Впрочем, все началось гораздо раньше. Когда тебя нанял Донахью Нелл, а, Хью? Он был твоим первым командиром, так что ты должен помнить. Постой… тебе было восемнадцать!

– Я никогда не был столь юн, – хмыкнул Хью, делая знак кубком, чтобы подлили вина.

– Ну, так вот, тогда Хью тоже воевал в Ирландии на стороне Донахью Нелла, вождя одного ирландского клана. Не то они там не поделили землю, не то угнали скот – короче говоря, обычная семейная распря. Спор Донахью Нелл выиграл, расплатился с наемниками и отправил их назад, но на прощание взял с каждого клятву никогда не выступать против него. Неглуп он был, этот Донахью. Знал, что такое наемник, и хотел себя обезопасить на будущее.

Что, бишь, там было, в ножнах его меча? Ах да! Солома из стойла, где был рожден младенец Иисус. Ну вот, на этой священной соломе они и поклялись.

– Хорошо излагаешь! – заметил Хью, налегая на вино.

– Потом сэр Хью сражался против финнов на стороне шведского короля Эрика, потом за Эльбу, Киев, Святую Землю, Египет, Саксонию. А в Милане, где мы с ним встретились, стало известно, что Крепкий Лук набирает армию для вторжения в Ирландию. Он платил щедрее всех остальных – ну, мы и пошли.

Хью замер с кубком в руке. Казалось, он вновь перенесся в далекое прошлое. Филиппа подумала, что дорого дала бы, лишь бы узнать, что проходит перед его глазами.

– Мы вернули трон королю Лейнстера, и было это не так уж легко. Рори о'Коннор, узурпатор, собрал под свои знамена самых свирепых ирландцев, каких только могла родить эта земля. И вот в сражении за Дублин Хью узнал в одном из сторонников Рори того самого Донахью Нелла. Вышло, что Хью нарушил клятву.

– Ну и?.. – поощрил Тристан де Вер в наступившем молчании.

– Прошу учесть, что я был всего лишь наемник, а наемник хранит верность только мошне с золотом, – насмешливо произнес Хью, бросил на Филиппу беглый взгляд и снова взялся за кубок.

Она вспомнила их первую встречу и то, как бойка она была на язык и как скора на приговор.

– И как же вы поступили? – не унимался Тристан.

– Как всякий солдат, когда ему некуда отступать. Он дрался до последнего, – сказал Рауль с очевидной гордостью за друга. – Мы с Хью попали в плен в числе других людей Крепкого Лука, и как только Донахью об этом узнал, он задумал навсегда лишить Хью возможности держать в руке меч.

Рауль замолк, чтобы перевести дух, и в наступившей тишине стал слышен громкий стрекот ночных цикад – близились сумерки. Хью смотрел в кубок.

– Донахью приказал схватить Хью и держать, пока он отрубит ему большой палец, но тот сказал, что в этом нет необходимости – он клятвопреступник, сознает свою вину и добровольно понесет наказание. Он сам положил руку на плаху и не издал ни звука ни когда лезвие топора отсекло ему часть руки, ни когда ему прижигали рану раскаленным мечом.

Некоторые из слушателей стали тихо обмениваться замечаниями. Филиппа ощутила такое стеснение в груди, что едва удержалась от слез.

– Я многое повидал, пока был солдатом, но такого… такого со мной не случалось ни до, ни после. Хью часто говаривал, что можно подняться над болью, но я думал, он это для красного словца. В тот день я понял, что он имел в виду.

– Как занимательно… – протянула Клер, с новым интересом взглянув на Хью.

Филиппе захотелось вывалить ей на голову блюдо с жареными потрохами.

– С тех пор мы с Хью не встречались. Что ты поделывал с тех пор, старина?

– Хорошенько караулил остальные части своего тела, – ответил тот с натянутой улыбкой.

– Может, вам в этом нужна помощь? – вкрадчиво осведомилась Маргерит.

– Интересная мысль, – усмехнулся Хью. – Я ее обдумаю.

Прислуга подала очередную перемену – устрицы в остром соусе и мягкие белые лепешки к ним. Положив себе ровно столько, чтобы снять пробу, Тристан де Вер повернулся к Хью:

– А можно узнать, что привело вас сюда?

– Я гостил у сестры, но соскучился по жене. В конце концов, прошло уже две недели, как она меня покинула.

– Как трогательно, – ехидно бросила Клер.

Олдос положил руку Филиппе на колено, но она сбросила ее.

Рауль обрадовано потер руки, когда к нему подошла служанка с соусником, но леди Изабелла отослала ее прочь, объяснив: «Лук и черемша! Ты же не хочешь пропахнуть ими?»

Маргерит, не смущаясь такой мелочью, как запахи, щедро сдобрила свою лепешку соусом и подцепила на двурогую вилку самую крупную устрицу.

– Значит, вы испугались, что ваша добронравная женушка падет жертвой какого-нибудь нечестивца? – спросила она лукаво.

– Я не ревнив, – отмахнулся Хью, глядя при этом в сторону, как делал всегда, когда лгал. – Вы же не приняли мои слова всерьез?

– Откровенно говоря, нет… – Маргерит поднесла вилку к губам, лизнула устрицу кончиком языка, втянула в рот и проглотила не жуя. – Думаю, вам просто стало скучновато в кроличьем садке, в который превратился Истингем. А вот мы здесь не скучаем. Всем по-дружески делимся, все делаем за компанию. Вообразите себе, на прошлой неделе развлекаемся мы с Олдосом в его спальне – и вдруг в дверь без стука входит… кто бы вы думали? Ваша женушка! И в каком виде! На ней было… или скорее не было…

Филиппа отважилась бросить взгляд на Хью. Он смотрел на нее, но отвернулся, стиснув зубы.

– Матерь Божья! – пробормотал Олдос, прячась за кубком.

– Мне бы следовало уступить ей поле битвы, – продолжала Маргерит, – но я все-таки пришла первой и уже успела натрудить руку, размахивая хлыстом. Правда, я честно предложила ей присоединиться к нам.

Олдос подавился вином. Вся компания дружно грохнула смехом, кроме Орландо Сторци, который ничего не понял, и отца Николаса, который плюнул и перекрестился. Эдме выпучила на Филиппу глаза.

«Боже, помоги мне пройти через это!» – взмолилась та.

– Ваша мрачная мина, сэр Хью, заставляет усомниться в том, что вы не ревнивы, – заметил Тристан де Вер.

– Просто я устал с дороги, – буркнул Хью.

– А я бы на вашем месте приревновал. Любовь без ревности – ничто. Так говорит «L'amour courtois».

Клер и Маргерит обратили к Хью свои холеные лица. На их ярких губах играли хищные усмешки. Он утверждал, что не ревнует Филиппу к Олдосу. Теперь ему оставалось признать, что он ее не любит.

– А мне плевать, что там говорит эта ваша «L'amour curtoise»! – отрезал Хью. – Все эти рассуждения о духовной близости – просто чушь! Цветистые покровы все на то же вожделение, доступное самой тупой зверюге!

– О! – Маргерит передернулась в сладком ужасе. – Как сильно сказано!

«В самом деле», – мрачно согласилась Филиппа. Хью только что публично признал, что ничего к ней не чувствует, лишь выразил это немного иначе. Впрочем, почему ничего? Вожделение к ней он не отрицал. И на том спасибо… вот только у нее к нему голод не только тела, но и души.

– Значит, любовь вы ни в грош не ставите? – уточнил Тристан.

– Любовь, знаете ли, возвышает, – сказала Клер, облизывая кончики пальцев.

– Вы из тех, кто считает куртуазную любовь выдумкой измученных бездельем придворных дам, – проговорил Тристан с полным ртом, знаком требуя добавки. – Но любовь была и есть. О ней писал еще Овидий, римский поэт, живший задолго до…

– Я знаю, кто такой Овидий, – спокойно перебил его Хью. – Что вы имеете в виду? «Ars Amatoria» или «Remedia Amoris»?

Филиппа открыла рот одновременно с Тристаном.

– «Ars Amatoria», – сказал тот, глядя на Хью с уважением.

– Ах, его трактат об искусстве любви! Вы его прочли?

– Частично, – ответил Тристан со смущением.

– Оно и видно. Прочти вы трактат целиком, вы бы поняли, что это всего лишь пародия, – Овидий высмеял попытки уложить любовь в четкие рамки. Он хотел насмешить читателя и, должно быть, сам помер бы со смеху, узнай он, что «Ars Amatoria» всерьез избрали основой основ новой любовной философии.

В наступившей звенящей тишине Филиппа ощутила, что мучительно краснеет. Боже правый! Все это время она была уверена, что Хью не знает грамоты!

– Вы меня сразили! – Тристан комично воздел руки. – Я полагал, что рыцарь умеет только размахивать мечом.

– Чаще всего бывает именно так, – миролюбиво ответил Хью. – Но мой отец решил, что немного знаний мне не повредит. С четырех до восемнадцати лет, до самого посвящения в рыцари, мне их вбивали в голову самые просвещенные наставники. Днем я учился размахивать мечом, а по ночам корпел над книгой.

– По ночам? – изумился Рауль.

– Пока не звонили к заутрене.

– Но когда же ты спал?

– Насколько я знаю Уильяма Уэксфорда, он полагал, что сон – это излишняя роскошь, – заметил Олдос, вполне оправившийся после откровений Маргерит.

– Как? – вскричала Клер с живостью, которой Филиппа в ней даже не подозревала. – Вы сын Уильяма Уэксфорда?

Хью кивнул.

– Это удивительный человек, – произнесла она со столь же неожиданной мягкостью. – Наилучший пример для подражания. Так вот отчего вы такой… – она кокетливо улыбнулась, – такой особенный!

– Но ведь предела совершенству нет, – в разговор включилась Маргерит. – Опытной женщине есть над, чем поработать. А знаете, я тоже читала «Ars Amatoria». Это единственное, чем я обязана монастырю, где получала образование. Этим… и полной безнравственностью. Отчасти я согласна с Овидием, но только не в том, что женщина в любви непременно должна покориться мужчине.

Филиппа с трудом подавила неприязнь. Надо же, развратница Маргерит де Роше оказалась не только начитанной, но и красноречивой! Поистине это день сюрпризов для всех и каждого!

– В его понимании, – говорила та, – женщина – лишь сосуд для утоления мужской жажды. Или, с точки зрения церкви, сосуд греха, дьяволово отродье! – Она ехидно усмехнулась, покосившись в сторону отца Николаса, презиравшего женский пол. – Мы в Пуатье отвлекаем мужчин от столь низменных развлечений, как охота и драка, и зовем к занятиям более утонченным. Общество, где царствует женщина! Ее обожают, ей поклоняются…

– И повинуются, – вставил Хью.

– Повиновение – высшая форма поклонения.

– Я стою за равенство для обеих сторон, хотя бы в сердечных делах.

– В сердечных делах! – Тристан засмеялся. – Уж не имеете ли вы в виду любовь? Ту самую, в которую не верите!

Присутствующие поддержали его смехом.

– В постельных делах, – поправился Хью. – Как насчет равенства?

– Но ведь кто-то должен держать хлыст. – Маргерит проглотила еще одну устрицу. – Почему не женщина?

Олдос вздрогнул, опрокинул вино и залил весь стол и свою сутану.

– Не таращи глаза! – рявкнул он на Эдме.

– Я все же думаю, что в шутках Овидия сокрыто много серьезного, – заметил Тристан. – Абеляр нередко его цитировал.

– Абеляр был хоть и философ, но человек со всеми его слабостями, – сказал Хью. – Он признавал, что его изначальной целью было просто совратить Элоизу, руководствуясь трактатом Овидия. Это навело меня на мысль, что его понимание «Ars Amatoria» было столь же поверхностным, как и ваше.

Филиппа подавила стон, вспомнив свои нравоучительные речи в саду Истингема и краткую лекцию на тему «Абеляр и Элоиза».

«Не думаю, чтобы вы слышали про Элоизу!» В то время как она лезла вон из кожи, пытаясь объяснить свой интерес к куртуазной любви, Хью, должно быть, потешался в душе над ее наивностью. И он был прав. В то время ей и в голову не могло прийти, какова на деле та романтическая любовь, с которой так носились в Пуатье, – насколько она более примитивна, низменна, чем жгучая, всеобъемлющая страсть Элоизы и Абеляра друг к другу.

Она жаждала испытать это чувство – и испытала. С Хью.

Элоизе повезло больше, потому что любовь ее была взаимной. И даже взаимное чувство погубило ее. К чему приведет странное, неодинаковое по глубине чувство, возникшее между ней и Хью? Для нее это возвышенная страсть, от которой вырастают крылья, для него – очередное развлечение, одно из многих. Да, он был с ней нежен и осторожен в постели, но не в виде исключения, а в силу привычки. Ведь он предпочитает обоюдное удовольствие.

Дядюшка Лотульф говаривал, что нет такой проблемы, которую невозможно было бы решить с помощью элементарного анализа. В данном случае проблема в чувстве. Задушить его – и дело с концом! Но как? Очень просто! Ни на минуту не забывать, что чувство это не взаимно. С одной стороны, Хью Уэксфорд заслуживает быть любимым ею, но с другой – ведь он со спокойной душой отдал ее Олдосу Юингу. Допустим, он человек долга и патриот, но он мог хотя бы показать, что ему тяжело уступать ее, придумать что-нибудь, мог попросить – хотя бы символически – не делать этого.

Если дать волю обиде, она постепенно подточит опасное чувство, а до тех пор ей следует держаться отчужденно, не позволять ни малейшей вольности, ни малейшего сближения. Пусть Хью думает, что она отдалась Олдосу и ничуть об этом не жалеет.

А если он станет ее домогаться? От одной мысли об этом Филиппу бросило в жар. Она помнила наслаждение, испытанное в объятиях Хью, будто бы это было вчера. Нет, ни в коем случае! Нельзя уступать даже мысленно! Раз в этом участвуют разом и плоть ее, и душа, значит, нельзя отдавать ему даже тело!

А если?..

– Что с тобой?

Филиппа открыла глаза. На нее с искренней тревогой смотрел Олдос.

– Нет-нет… ничего.

– Подумать только, этот негодяй взял да и приехал незваный-непрошеный! И это когда ты, быть может, готова была простить меня.

– Как раз сегодня я собиралась прийти помириться.

– Неужели? Как же он некстати, этот мерзавец! Вот что, приходи все равно!

– Не могу, – вздохнула Филиппа. – Он ведь узнает об этом.

– Ему же все равно!

Филиппа ощутила настойчивый взгляд, глянула украдкой и увидела, что Хью смотрит на них поверх кубка с таким видом, словно ему далеко не все равно.

– Прости, но не могу, Олдос.

– Тогда уговори его вернуться в Истингем!

– Попробую.

– Сделай это! И помни, ты моя единственная!

Олдос потянулся за рукой Филиппы. На этот раз она это позволила.

Глава 15

Хью скрипнул зубами, когда из темноты появилась леди Клер и направилась к нему. Он сожалел, что так напился, – его роль требовала сосредоточенности и внимания.

Когда с праздничным ужином было покончено (он так и не съел ни крошки, зато отдал должное вину), на лугу развели костер. Музыканты заиграли на флейтах и бубнах, слуги устроили хоровод в честь гостей леди Клер, а потом перешли к танцам погорячее. Зрители хлопали в ладоши и подпевали песенкам, что дало возможность Хью уединиться со своим кубком на дальнем конце стола.

Как раз когда он прикончил ближайший кувшин, музыка стала медленнее, зазвучав как-то тревожно. В круг света вышла Маргерит де Роше и начала странный завораживающий танец. Она покачивала бедрами, оглаживала свое тело, склоняла голову, позволяя волосам упасть на лицо, и снова отбрасывала их на спину. Ее пурпурное платье пламенело в неверных бликах огня, глаза впивались то в одного, то в другого мужчину, словно она выбирала себе очередную жертву. Во всем этом было нечто демоническое.

– Такая она и в постели – полностью отдается страсти, – заметила Клер, усаживаясь рядом с Хью лицом к костру и прижимаясь к нему бедром.

Он не стал спрашивать, откуда ей это известно.

Клер оперлась спиной о столешницу, улыбаясь улыбкой потаскухи, которая обещает клиенту все радости рая. Она была из тех женщин, которые пленяют издали, но разочаровывают вблизи – до того все в них неестественно, от оттенка волос до цвета лица. Филиппе от природы было дано то, чего Клер так тщательно добивалась: нежная до прозрачности кожа с крохотными голубыми венами на висках при всей белизне легко заливалась румянцем (потому-то Хью так и нравилось смущать девушку).

Но сейчас Филиппа стояла спиной к нему рука об руку с Олдосом. На ее обнаженных плечах и гладко зачесанных волосах играл отблеск костра. Если Маргерит казалась колдовским исчадием ада, то Филиппа словно спустилась с небес.

– Наши отцы часто вместе выезжали на соколиную охоту, – сказала Клер, поглаживая свою птицу.

– Я слышал об этом от Олдоса.

Язык у Хью заплетался. Он снова пожалел, что столько выпил.

– Я их сопровождала. Почему вы никогда не охотились с нами? Я лишь понаслышке знала, что у сэра Уильяма есть сын года на три меня моложе.

– Отец настаивал, чтобы я все свое время отдавал учению.

– И вы не знаете, что нас чуть было, не обручили?

Страсти Господни! При мысли о том, что ему был уготован брак с этой женщиной, Хью почувствовал озноб.

– Это предложил мой отец, но ваш не согласился.

– Потому что счел меня слишком молодым для вас? – вежливо осведомился Хью, поднося к губам кубок.

– Нет, потому что спал со мной.

Лишь по чистой случайности он проглотил вино раньше, чем оно вылилось через нос.

– Что?!

– Ваш отец лишил меня невинности, когда мне было тринадцать лет, – невозмутимо продолжала Клер. – А ему тогда было чуть больше, чем вам сейчас. Я не знала мужчины более красивого и властного. И столь проницательного. Он заметил, что я сохну по нему, и однажды на охоте увлек меня в сторонку. Как только мы скрылись от посторонних глаз, он бросил на землю свой плащ, а когда я спросила зачем, ответил, что утомлен и хочет прилечь. Мы прилегли, и он сказал, что день выдался жаркий, что мне лучше снять платье…

– Хватит, я понял.

Хью вдруг ощутил жалость, но не к этой холодной и распущенной женщине, а к той девочке, чьим детским увлечением так ловко воспользовался его отец. Отец, который изо дня в день читал ему лекции о рыцарской чести.

До сих пор Хью казалось, что ненавидеть отца сильнее он уже не может. Как выяснилось, он ошибался.

– Таких мужчин теперь нет, – задумчиво протянула Клер. – Впрочем, вы отчасти на него похожи. А знаете, я помню вас. В Пуатье вы как-то раз трахнули меня в зад! Ну да! Роже де Форелл предложил мне взять в рот, я встала на четвереньки, а вы оказались тут как тут!

Теперь Хью пожалел, что выпил слишком мало.

– Это был не я.

– Ну, как же! На конюшне! А потом вы еще привели того рыжего конюха и вдвоем с Роже подбадривали его криками, пока он баловался со мной.

– Говорю вам, это был кто-то другой! Я бы не забыл такую… такую романтическую сценку.

– Хм… и правда… я вас перепутала с Гийомом, кузеном Роже де Форелла. Он тоже блондин. Знаете, со временем лица стираются из памяти.

– В Пуатье я держался в стороне от общества.

– Ах да! – Судя по всему, только теперь Клер, в самом деле, узнала его. – Я заметила вас в Пуатье как раз потому, что при всей внешней привлекательности в вас было что-то загадочное: вы появлялись и исчезали, слушали, но редко вступали в разговор… держались в стороне ото всех и всего. Придворные дамы вас не занимали, хотя однажды я подслушала, как судомойки обсуждают ваши достоинства.

«Судомойки, – подумал Хью. – Те хорошенькие, как полевые ромашки, судомойки».

– Одна из них сказала, что в постели вы настоящий боец! Забудьте о своей дурочке-жене и приходите ко мне сегодня ночью. Маргерит тоже будет.