/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Журнал Если

Если 2001 № 08

Павел Вежинов

ФАНТАСТИКА Ежемесячный журнал Тематический номер, посвященный зарубежной космической фантастике Содержание: Павел Вежинов. КОГДА ТЫ В ЛОДКЕ…, рассказ Сара Зеттел. ЧУЖАКИ, рассказ Стивен Бакстер. НА ЛИНИИ ОРИОНА, рассказ Джон Дж. Хемри. КАК ДОЛЕТЕТЬ ДО ЗВЕЗДЫ И ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО? статья Том Пардом. СТРАТЕГИЯ СПАСЕНИЯ, повесть Видеодром *Тема --- Андрей Щербак-Жуков. КИБЕРПАНК, УЖАСНЫЙ И ЛЮБВЕОБИЛЬНЫЙ, статья *Рецензии *Интервью --- Наталья Милосердова. «СНИМАЮ КАРТИНУ О СОВРЕМЕННОСТИ». Интервью с Алексеем Германом --- Дмитрий Байкалов. «ГЕРМАН — И НИКТО ДРУГОЙ». Интервью с Борисом Стругацким Алексис Глинн Лэтнер. ЗАОБЛАЧНЫЙ ГРАД, рассказ Бренда Купер, Ларри Нивен. ЛЁД И ЗЕРКАЛО, повесть Рэй Вукчевич. ТОЛЬКО БЫ ДОБРАТЬСЯ ДО УРАНА…, рассказ Конкурс «Альтернативная реальность» *Николай Горнов. ПАРОХОД ИДЁТ В КРАНТЫ, рассказ Евгений Харитонов. «РУССКОЕ ПОЛЕ» УТОПИЙ (окончание эссе) Рецензии Крупный план *Владислав Гончаров. НОВАЯ ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА, рецензия на несуществующий роман Алексея Ильина «Дилетант», стр. 271-275 Фантариум Курсор Персоналии Обложка Игоря Тарачкова к повести Тома Пардома «Стратегия спасения». 

«ЕСЛИ», 2001 № 08

Павел Вежинов

КОГДА ТЫ В ЛОДКЕ…

1.

Уже второй день — по нашим земным часам — «Сириус» кружил вокруг этой проклятой луны, красной и гладкой, как огромный детский мяч. В сущности, мы называли ее луной только потому, что не знали, какое ей придумать название. Ее планета-мать представляла собой мертвое небесное тело, на котором, по мнению наших специалистов, никогда не было органической жизни. Где-то далеко в черном небе призрачно светило их зеленое солнце. И вообще, мы находились в одной из самых пустынных частей нашей галактики, где многое меня угнетало и внушало предчувствие беды. Я чувствовал, что и другие члены экипажа охвачены какой-то непонятной нервозностью, а это худшее, что может случиться на межпланетном корабле. Только наш командир был, как всегда, спокоен и уверен. В свои двести тринадцать биологических лет он выглядел все таким же неколебимым и мудрым — прямо как на плакате. Таких, как он, осталось не больше десятка — и, на мой взгляд, исключительно благодаря их чертовскому упорству. Большой совет по космическим исследованиям все еще посылал корабли для разведывательных полетов в различные части нашей галактики. Мы стоили человечеству невероятно дорого, почти каждый третий на Земле должен был трудиться во имя наших довольно бесплодных скитаний в пустоте. К тому же наш век все больше охватывал дух необъяснимого эпикурейства и равнодушия к науке. Наш командир относился к этому с молчаливым презрением, которое на борту корабля становилось не столь молчаливым…

Точно в пять часов на экране появилось его холодное худое лицо.

— В пять тридцать все ко мне! — приказал он.

— Слушаюсь, Пер…

Он видел и слышал всех сразу. Это право командира сохранилось теперь только на межпланетных кораблях. Но через секунду я услышал с экрана знакомый звук, похожий на удар гонга, и понял, что мы остались одни.

— Славин, почему ты улыбнулся? — спросил он.

В тоне его не чувствовалось ни строгости, ни любопытства.

— Не помню, Пер.

— Не хитри, Славин. Услышав приказ, ты улыбнулся.

Я набрался храбрости:

— Уважаемый Пер, клянусь, что я не улыбнулся. И все же вы имеете право так думать.

— По какой причине?

Я поколебался.

— Просто я удивляюсь, зачем вы собираете совет, когда и без того все решаете единолично.

— И это тебя раздражает?

— Нисколько… Вы же сами сказали, что я улыбнулся.

— Но на этот раз ты ошибаешься! — покачал головой командир. — На этот раз мы действительно примем общее решение.

— Я всегда в вашем распоряжении, Пер…

— Но интересно, что улыбнулся только ты один, Славин. Остальные восприняли приказ как нечто естественное.

— Боюсь, что вы наблюдали только за мной, — ответил я.

Командир словно бы не слышал, но не сводил с меня внимательного взгляда.

— Славин, ни в коем случае не воспринимай мои слова как замечание, — сказал он, и голос его зазвучал гораздо мягче. — Я всегда считал, что на корабле лучше всех понимаешь меня именно ты.

Не успел я ответить, как экран погас.

Признаюсь, я задумался. В сущности, он прав, я должен понимать его лучше всех. Прежде всего, я историк. Кроме того, в свои девяносто шесть я был вторым по возрасту среди экипажа. Того, что нас объединяло, было больше, чем того, что разъединяло. И все-таки я не понимал его — он представлялся мне героем, но странным и чуточку смешным, как какой-то древний идальго. А иногда немного печальным, как бывают печальны люди незадолго до смерти. Но я не верил, что он скоро умрет. Мне казалось даже, что он никогда не умрет — точно его смерть была противоестественной. Жизнь без него словно теряла смысл.

Экран загорелся, появилось бледное, несколько асимметричное лицо.

— Как поживаешь, Славин?

— Сам знаешь, чего спрашивать, — пробормотал я недовольно.

— Ты мне кажешься каким-то подавленным, — сказал он. — Ничего, это у тебя пройдет. И вообще, готовься в дорогу, мой мальчик!

Это меня удивило:

— Ты уверен, Герц?

— Ну, не вполне… В нашем деле всегда есть риск. У тебя появляется отличный шанс, мой мальчик, в этом полете мы долго скучали…

Что верно, то верно. Непонятный красный шар, вокруг которого мы сейчас кружили, был единственным достойным объектом за все время нашей экспедиции.

— Ты думаешь нас подстерегают неожиданности? — спросил я.

— И еще какие! — ответил Герц с удовлетворением. — Не считаешь же ты, что его создали просто так, без всякой цели?

Экран снова погас. Но точно в пять тридцать мы с Герцем, вдоволь наговорившись, вошли в большой зал. Все места, кроме наших, были заняты. Пер сидел на своем обычном месте, молчаливый и задумчивый, и сосредоточенно разглядывал свои руки. Седина шла ему. Она в последнее время вроде бы стала модной, особенно в колониях на Марсе, но я не думал, что он следит за модой. Просто он так привык.

— Ну что ж, начнем, — произнес он наконец. — Второй раз все данные были переданы анализатору. И он дал категорическое заключение — это искусственное небесное тело. По всей вероятности, речь идет о чем-то вроде ориентира, маяка или опознавательного знака. Не исключено, что это база снабжения не известной нам цивилизации. Или у артефакта какое-то другое предназначение, о котором мы даже не подозреваем. Ясно одно: нахождение здесь этого небесного тела имеет некий смысл. Наш долг постичь этот смысл, разгадать его тайну. Вы сами понимаете, как это важно. Впервые за время наших путешествий в космосе мы вступаем в контакт с цивилизацией, в техническом отношении более высокой, чем земная. Потому что, согласитесь, ничего подобного нам не построить и спустя тысячелетие. И если кто-то скажет, что все это сделано только для того, чтобы поразить нас, он ошибется.

Командир на секунду замолчал и машинально потянулся рукой к карману. Я знал, что он хотел достать сигареты, но, разумеется, удержался. Он курил, лишь оставаясь один, и притом в часы, отведенные для сна. Насколько мне помнится, сигареты якобы помогали мыслительному процессу, хотя это, по-моему, глупость. Их отвратительный дым вряд ли мог сравниться с нашими стимуляторами. Герц утверждал, что командир сам выращивал табак на своей даче в Кордильерах. И хотя Герц был психологом, ему не приходило в голову, что это странное занятие командира можно назвать пороком. Для него Пер был совершенством.

— Есть у кого-нибудь вопросы? — неожиданно спросил командир.

Зал молчал. И только Пер собрался продолжить, как Гавон произнес:

— Могут ли быть на луне живые существа? — спросил он.

— Анализатор не исключает такой возможности, — ответил Пер, — и в этом вся сложность нашего положения. Если они существуют, то, наверное, укрылись под видимой поверхностью луны. Но почему? В последние дни я ощущаю в вас какую-то скрытую тревогу. Герц называет это чувством опасности, которое порождается неизвестностью. Анализатор не испытывает никаких чувств, но и он предупреждает о возможной опасности. Представьте себе, что искусственная луна — гигантская мина, которая приходит в действие при определенных контактах. Правда, мы послали туда четыре зонда. И хотя им не удалось взять образцов грунта, никаких отрицательных результатов мы не получили… И все же на основании наших попыток нельзя сделать окончательного вывода. Именно поэтому я и собрал вас. Если мы примем решение послать на луну разведывательную шлюпку, то путем тайного голосования, как того требует наш устав. Если против будет больше восьми голосов, мы не станем рисковать и по возвращении на Землю обратимся за решением к Большому совету. Если хотите знать мое мнение, то я не верю в реальную опасность. Но все же советую, не забудьте о нем и голосуйте в соответствии со своим внутренним убеждением. Даю вам полчаса на размышление, после чего мы снова соберемся здесь.

В зале началось легкое движение, все молча направились к выходам. Остались только мы с Герцем и командир.

— А вы? — он вопросительно посмотрел на нас.

— Я давно все обдумал, Пер! — ответил Герц.

— Каков, по-твоему, будет результат голосования?

Я заметил в его голосе едва уловимое любопытство. Прежде никогда такого не случалось.

— Пять голосов против, Пер, — уверенно ответил Герц.

— Правда? — Он слегка улыбнулся. — Хорошо, не будем спрашивать, кто именно.

— Вы и без того знаете, Пер.

— Интересно, а я, по-твоему, буду за или против? — спросил я шутливо.

— Час назад я думал, что ты станешь шестым.

— И потому поговорил со мной?

— Может быть! — Герц ухмыльнулся, как мальчишка. Мне сделалось не по себе.

— Признаюсь, этот объект не представляет для меня интереса, — ответил я. — Это не мое дело.

— А я думаю наоборот, — сказал командир. — И потому именно ты возглавишь высадку на луну.

* * *

Герц угадал — всего пятью голосами «против» было принято решение послать на луну небольшую четырехместную шлюпку. Приказ о моем назначении руководителем стал маленькой сенсацией, поскольку все, и я в том числе, считали, что исследования будут носить преимущественно технический характер. И действительно, два других члена экипажа были инженеры Лусин и Лоу, высококлассные специалисты по космическим проблемам. Пилотом был Гавон, лучший из пилотов в экипаже «Сириуса». В этой крепкой опытной команде я был «самым слабым звеном». Да и вообще, я никогда никем не руководил.

Шлюпка взлетела ровно в двенадцать. Через четыре часа мы оказались вблизи луны — в нескольких километрах над ее яркой ровной поверхностью. Задача была простая — следовать на небольшой высоте, облететь ее несколько раз, выбрать подходящую местность, сесть и взять образцы грунта. Мы увидели лишь бесконечную красную пустыню. Пересекли ее сначала по экватору. Летели на самой маленькой скорости, не сводя глаз с экрана. Телескопическое устройство позволяло нам разглядеть даже сравнительно небольшие предметы и сфокусироваться на них при необходимости, однако пока мы ничего не обнаружили. Наконец после целого часа молчания Гавон произнес:

— Я словно вижу сон. Невероятно, но ни одной неровности, ни одного обломка метеорита… Похоже, этот проклятый шар старательно подмели, чтобы подразнить нас…

Я не ответил. Почему-то в этот момент меня стало немного подташнивать.

— Держу пари, что это не построено! — пробормотал Лусин. — А будто отлито в огромной форме…

— У меня такое чувство, что если мы ступим на эту поверхность, то утонем, как в воде, — заговорил Лоу.

— Не сон, а просто кошмар! — простонал Гавон.

Пер, наверное, внушил бы им спокойствие двумя словами. Но эти слова не приходили мне в голову. Выполняя инструкцию, мы еще раз облетели шар по экватору, хотя это казалось абсолютно бессмысленным.

— Курс на северный полюс! — приказал наконец я. — Высота и скорость те же.

Гавон должен был повторить приказ, но не сделал этого, только молча сменил курс. Изображение на экране оставалось все таким же, будто мы не двигались, а застыли на месте. Мы уже ничего не ждали, просто летели, словно выполняя неприятную обязанность.

— Через две минуты мы на полюсе! — наконец сказал Гавон. — Если хотите, спущусь еще ниже.

— Нет необходимости, — сказал я. — Выполняй приказ.

— Слушаюсь, командир, — с иронией ответил Гавон.

Никогда я не видел его таким нервным, таким беспокойным, и странно, что Герц этого не заметил. Уж если Гавон не смог сохранить самоббладание, что говорить о других. Я рассеянно взглянул на часы над головой Гавона, потом снова перевел взгляд на экран.

— Полюс, — сказал Гавон.

И в это самое мгновение на экране промелькнула белая звезда. Я замер от удивления.

— Что это было? — воскликнул я.

Но все видели не больше моего. В тесном помещении шлюпки наступило оживление, люди радостно переглянулись.

— Вернуться? — спросил Гавон.

Я задумался лишь на секунду.

— Вернись и сядь в непосредственной близости от объекта! — приказал я.

Гавон описал элегантный круг и снова направил шлюпку к полюсу. Тормозные дюзы работали отлично, шлюпка медленно снижала скорость. Вскоре Лусин снова отыскал то, что мелькнуло на экране, и умело задержал его в фокусе. Предмет был виден пока не очень отчетливо, однако через несколько минут мы уже смогли его довольно хорошо разглядеть. Я представил себе озадаченные лица экипажа «Сириуса», которые видели то же, что и мы. Я с трудом верил своим глазам. На самой вершине полюса стояло что-то вроде пьедестала розового цвета, метров десять высотой, в виде усеченной пирамиды. Пирамиду венчала белая звезда или что-то в этом роде — она и мелькнула на экране. Как мы ни старались удержать ее в фокусе, не могли получить четкого изображения. Но наконец нам это удалось…

— Командир на связи! — взволнованно произнес Лусин.

Через секунду мы услышали голос — как мне показалось, веселый и возбужденный.

— Славин, я вам искренне завидую! До сих пор ни одному космическому путешественнику не удавалось увидеть то, на что смотрите вы.

— Не слишком ли вы торопитесь, Пер?

— Нисколько, глаза у меня хорошие, — продолжал командир все так же весело. — И не беспокойтесь, опасности нет. Ясно, что это построено для того, чтобы вы это увидели.

— Вы хотите сказать, что нас ждали, Пер?

— Похоже на то…

Изображение исчезло с экрана, поскольку при посадке возникали помехи. Гавон посадил шлюпку так мягко и осторожно, что мы даже не заметили, когда она коснулась поверхности. По инструкции первым должен был выйти Лоу. У инженера была прекрасная атлетическая фигура, удобный скафандр не стеснял его движений, сидел на нем, как обычный костюм. Мы выдвинули трап, и Лоу ловко сошел по нему. Осторожно потоптавшись на красном грунте, он поднял ко мне озадаченное лицо.

— Похоже на прорезиненное покрытие! — сказал он. — Как на беговой дорожке…

Потом повернулся к пирамиде и изумленно воскликнул:

— Боже мой, да это человек! — И застыл на месте.

Вторым спустился я. У меня просто перехватило дух, когда я взглянул на пирамиду, Я ждал чего угодно, только не этого. Передо мной действительно был человек, вернее, статуя, изображавшая человека, сидящего на каменном троне. Он был одет в старинную тунику, его сильное мужественное лицо было обращено куда-то поверх наших голов, в бесконечность. Я прекрасно знал, что это за статуя, и именно поэтому не мог поверить своим глазам.

Остальные тоже вышли из шлюпки. К пирамиде вели ступени, которые соответствовали человеческому шагу. Лусин долго всматривался в розовый материал, из которого она была построена.

— Не нужно никаких образцов! — сказал он тихо. — Это мрамор. Строители называют его итальянским мрамором, хотя в Италии его давно не осталось.

Мы медленно поднимались на вершину пирамиды, не сводя глаз с белой статуи, сиявшей на фоне черного неба. Ее величие все больше покоряло нас, она словно росла на наших глазах, потрясая своей мощью. Наконец мы приблизились к ней и остановились.

— И все-таки это человек! — снова заговорил Лоу. — Хотя сейчас мужчины не отпускают такой бороды…

Лоу даже не подозревал, до какой степени он раздражает меня.

— Больше того, Лоу! — сказал я сдержанно. — Это не просто человек, это Моисей.

— Какой Моисей? — удивился Лоу.

— Неужели это имя тебе ничего не говорит? — спросил я.

— Абсолютно ничего! — обиженно ответил Лоу.

Чего еще можно было ждать от такого узкого специалиста, как Лоу, но и другие тоже не знали.

— Если быть совсем точным, это копия статуи Моисея, созданная Микеланджело в XVI веке… Или и кто такой Микеланджело вы тоже не знаете?

Знал один Гавон.

— Эта статуя, — продолжал я, — таинственным образом исчезла в начале XXI века из Рима. Остались только репродукции. И надо сказать, что, если судить по ним, эта копия совершенно точно передает оригинал. А если учесть, что сделана она из итальянского мрамора…

Гавон посмотрел на меня безумным взглядом.

— Да ты соображаешь, что говоришь? — нервно закричал он. — Кто мог доставить сюда статую Моисея? Это абсурд!

— Но почему, дорогой Гавон?

— Да что они, кретины? — рассердился вдруг Гавон. — Известно же, что в этот квадрат галактики не долетал еще ни один космический корабль… Мы первые люди, которые добрались сюда, неужели ты не понимаешь?

— Прекрасно понимаю, — сказал я. — Но факт остается фактом: это статуя Моисея.

— Чепуха, — зло сказал Гавон. — Ко всему прочему ты хочешь свести меня с ума…

— Слушайте меня все! — раздался в моем шлеме голос командира.

— Теоретически совсем не исключено, что сюда прилетали люди, хотя и из более поздней эпохи. Ты слышишь меня, Гавон?

— Да, Пер…

— Они могут вылететь с Земли и на тысячу лет позднее нас, — продолжал командир. — И если они движутся в обычных временно-пространственных измерениях, то прибудут сюда раньше нас. Из любого века они могут предпринять комбинированное передвижение, пройдя часть пути субпространственно, как и мы. Не очень сложные вычисления показывают, что они могли бы прилететь сюда и одновременно с «Сириусом».

— Это абсурд, — сказал Гавон мрачно.

— Но почему, Гавон?

— Потому, Пер, что это опровергает классическую теорию о причинно-следственных связях. Представьте себе, что в анналах космических исследований записаны точные даты вылета и возвращения «Сириуса». А по-вашему выходит, что они могли бы задним числом изменить этот факт.

— Факт нельзя изменить, Гавон.

— Но если они прилетели сюда одновременно с нами, то какая сила могла бы помешать им уничтожить нас, если они этого захотят. Тогда факт, что «Сириус» прибыл с Земли, будет опровергнут.

— Ты спрашиваешь, какая сила, Гавон?.. Сила в том факте, что они этого не сделали.

— Это софистика, Пер! — ответил нетерпеливо Гавон. — Я не спрашиваю вас, что они сделали. Я вас спрашиваю, могут ли они изменить факты истории?

— Конечно, не могут, — сказал командир. — Что произошло, то произошло. Ты ошибаешься, когда думаешь, что причинно-следственная связь протянута в одном направлении. Она вообще никуда не протянута, она существует в целостном взаимодействии.

Гавон посмотрел на черное небо, точно искал там «Сириус», и я увидел, что лицо его вдруг смягчилось:

— Прости, Пер, но раз они могут находиться тут одновременно с нами, то что мешает им вернуться вместе с нами на Землю?

— В принципе — ничего.

— Тогда почему они этого не делают?

— Ты прекрасно знаешь, Гавон, что если мы замедлим свое передвижение, то и сами можем оказаться в каком-нибудь из будущих веков… Тогда почему мы этого не делаем?

Гавон растерянно молчал.

— Очевидно, потому, что для нас это не имеет смысла.

— В чем же тогда смысл? — спросил Гавон, и в голосе его прозвучало отчаяние.

— Не знаю, Гавон, может быть, надо спросить каменного Моисея, — ответил шутливо командир. — Если спросить меня, то я не верю, что эта статуя поставлена здесь какими-то людьми из будущего. Это тоже не имело бы смысла. А что ты думаешь по этому вопросу?

Я вздрогнул. Все происходящее казалось мне странным, как сон.

— Не знаю, Пер, — ответил я уныло. — Я не могу соображать так быстро…

— Не скромничай, Славин… Ты обязан высказать нам свои предположения.

— Да, Пер! — Я секунду помолчал. — В принципе, я согласен, что вряд ли это поставлено людьми, если только они не хотели сыграть с нами шутку. Остается вторая возможность. Статуя водружена здесь какой-то другой цивилизацией. Несомненно, эта цивилизация изучила нас досконально, знает нас лучше, чем Лоу, к примеру, который не знает, кто такой Моисей, и не слыхал имени Микеланджело. Если все это верно, то напрашивается еще один вывод. Они верили, что когда-нибудь мы прилетим сюда. И специально поставили эту статую, чтобы мы ее увидели. Потому что для всех, кроме нас, она лишена какого бы то ни было значения.

— Но это просто невозможно! — проговорил Лоу обиженно. — Ты считаешь: кто-то построил это немыслимо дорогостоящее сооружение ради того, чтобы показать нам дурацкую статую?

— Во-первых, статуя совсем не дурацкая, — ответил я. — И, во-вторых, у искусственной луны может быть и другое предназначение., Но сейчас нас интересует прежде всего сама статуя. Зачем ее поставили? Какой в этом смысл? Вероятнее всего, она — некий документ, некий знак, памятник, содержащий знания. Чем-то подобным была, например, знаменитая пирамида Хеопса, тайну которой разгадали лишь в XXII веке.

— А может, здесь разгадка проще, Славин, — сказал командир.

— Вряд ли, Пер! — вздохнул я огорченно. — Простые загадки загадывают только детям. Прежде всего надо понять, кроется ли загадка в личности Моисея, или в личности Микеланджело… или в самой статуе. Я думаю, что мы решим эту проблему, когда внимательно изучим все данные. А это мы сможем сделать, только вернувшись на Землю.

— Верно, Славин, но что если в загадке содержится предупреждение? — предположил командир. — И коли мы его не узнаем, то, может, не сумеем вернуться…

— Да, Пер, это действительно будет хуже всего.

— В таком случае не плохо было бы нам немножко напрячь свои мозги… Расскажи нам, что ты знаешь о Моисее…

— К сожалению, слишком мало, Пер… Он был полулегендарной, полуисторической личностью. То, что он существовал реально, сейчас не оспаривается. Насколько я помню, он жил примерно за тысячу лет до нашей эры и был, несомненно, образованным человеком, а также опытным полководцем. И еще интересно то, что он вывел народ Израиля из Египта в Землю Обетованную. Их странствие было долгим и трудным, и сам Моисей умер, не дойдя до цели. И еще: Моисею приписываются различные чудеса.

— Какие чудеса? — спросил командир.

— Например, одним мановением руки он разделил надвое Красное море, чтобы его племя прошло по дну. И что-то еще, я подзабыл. Что-то про манну небесную и воду в пустыне. Ах да, его племя осталось без воды… тогда Моисей ударил жезлом о скалу, и из нее потекла вода…

— Что такое «жезл»? — спросил Гавон. — Что-то вроде меча?

— Представь себе палку, сделанную из благородных металлов и украшенную драгоценными камнями… Кроме того, я забыл вам сказать, что Моисей — автор свода законов, одного из самых древних в истории человечества, так называемых десяти заповедей. В свое время они играли огромную роль в этическом воспитании народов…

Я замолчал, ничего больше не припоминая.

— А известно ли, что побудило Микеланджело изваять именно его статую? — спросил командир.

— В «Энциклопедии древних искусств», которая находится в моей картотеке, есть подробная справка о статуе, — ответил я. — Может, вам стоит ее почитать, Пер, сейчас мне трудно вспомнить все подробности. Но я знаю, что многие века статуя Моисея была символом величия и силы человеческого духа…

— Это уже кое-что! — пробормотал заинтригованный Гавон.

— По преданию, сам Микеланджело остался очень доволен своим произведением. Когда статуя была готова, он ударил ее резцом по колену и произнес фразу: «Говори, Моисей!»

Я замолчал, пораженный внезапной мыслью. Остальные переглянулись. Мысль казалась нелепой, но что из происходящего представлялось естественным и реальным?

— Попробуй, Славин, что тебе стоит? — раздался в шлеме голос командира.

— Отчего же не попробовать, — пробормотал я.

Медленно поднявшись еще на две ступени, я остановился у подножия величественной статуи. Помню, какая-то смутная тревога охватила меня… Я улыбнулся, немного через силу, и, подняв обтянутый скафандром кулак, ударил по мраморному колену: «Говори, Моисей!»

В тот же миг опора выскользнула у меня из-под ног. Я чувствовал только, что с головокружительной быстротой лечу в бездну. И потерял сознание.

2.

Я лежал на спине на узкой жесткой кровати, освещенный ослепительным светом. Ничего не помнил, ничего не сознавал и лишь ощущал, что я не один, но свет мешал разглядеть тех, кто меня окружал. Я был не в силах пошевелиться, словно оцепенев, только слышал легкий шум вокруг и тихие, неясные голоса людей.

Я не испытывал ни тревоги, ни страха. Просто лежал, словно оглушенный или парализованный, мучимый ярким светом. Наконец из слабого шума выделился громкий отчетливый голос:

— Приступим, коллеги.

Это было сказано на каком-то странном языке, но еще более странным было то, что я его понимал. Шум постепенно стих, и голос продолжал:

— Дорогие коллеги, то, что вы видите перед собой, — прекрасный экземпляр человекообразной обезьяны. Десять дней назад мы поймали ее в умеренном поясе этой любопытной планеты. По мнению наших зоологов Сваска и Фертекса, эти обезьяны уже вступили на путь превращения в человека. Они обитают в сравнительно голых скалистых горных массивах, что заставляет их перейти к ходьбе на задних конечностях. О передних конечностях мы уже с уверенностью можем говорить как о руках: пальцы хорошо развиты, обезьяны могут в некоторых случаях пользоваться ими даже лучше, чем мы. Более того — человекообразные охотятся не только в одиночку, но и коллективно. А главное, они используют камни как оружие самозащиты и нападения. Так, к примеру, этот экземпляр попал Сваску точно по шлему скафандра с расстояния, в тридцать раз превышающего его собственный рост.

Наступило короткое молчание, наверное, все разглядывали камень.

— Вот это булыжник! — произнес кто-то шутливо. — Если бы Сваек не был в шлеме, то сейчас мы рассматривали бы его мозг.

— Если у него он есть, — добавил другой. — Иначе чем объяснить то, что Сваек позволил, чтобы в него бросили камень.

— Как ты его поймал, Сваек?

— Ответил на комплимент комплиментом, — заговорил добродушный голос. — И попал ему туда же ампулой с безвредным усыпляющим веществом…

— Но продолжим! — сказал тот, что заговорил первым. — Как считают Сваек и особенно Фертекс, эволюция человекообразных будет исключительно медленной. Развитие планеты вступило в весьма стабильную геологическую эру со слабой радиацией, что, как известно, не благоприятствует возникновению мутаций. Это еще в большей степени относится к теплокровным млекопитающим, которые преобладают среди животных планеты. Несчастный гигант, которого вы видите перед собой, довольно непонятное создание. Хотя в смысле пищи он принадлежит, скорее, к хищникам, у него нет никаких органов для нападения, кроме рук. Его физическая сила ничтожно мала по сравнению с другими хищниками. Ему трудно находить себе пищу и защищаться от других зверей. Наши зоологи считают, что, вероятно, он исчезнет как вид еще до того, как вступит на путь превращения в человека. Вот почему мы решили проделать один эксперимент, который в случае успеха будет иметь серьезные последствия для этой планеты. Но по данному вопросу с докладом выступит старший биолог уважаемый Уртекс. Если можно, коллега, покороче.

— Очень коротко! — проговорил кто-то довольно быстро. — Мы поставили опыт на пяти экземплярах этих человекообразных. Они не совсем одинаковы, между ними имеются некоторые различия, в основном в умственных способностях. Этот, как вы могли заметить, сравнительно хорошо развит. Я долго наблюдал за тем, как он ловит рыбу, — он делал это довольно умело. Заметив меня, он явно забеспокоился, но не сбежал. Он глазел на меня с таким любопытством, словно понимал, что мы прилетели из космоса. И я уверен, что он бросил камень мне в голову больше из «исследовательского интереса», поскольку они не едят себе подобных…

— Мы же договорились коротко, Уртекс! — сказал снова тот, кто вел совещание.

— Хорошо, — недовольно продолжал Уртекс. — Опыт состоит в следующем. Мы вызовем у человекообразных следующего поколения искусственно направленные мутации. Их потомки будут отличаться от своих родителей. Они окажутся менее волосатыми, и тенденция будет идти к постепенному исчезновению волос. Это заставит их одеваться, чтобы прикрыть наготу. Они будут ходить на задних конечностях. Впервые руки послужат им не только для того, чтобы бросать камни, но и для того, чтобы создавать примитивные орудия защиты и нападения. Мозг значительно увеличится. Первые же их потомки будут иметь склонность к некоторым примитивным видам искусства… Труднее привить им наклонности, связанные с социальной жизнью, например, взаимопомощь, милосердие, привязанность к себе подобным…

— А какая гарантия, что в результате мутации они окажутся жизнеспособными? — спросил кто-то.

— Закономерный вопрос, — ответил биолог. — Первое поколение действительно окажется не очень жизнеспособным, особенно в юные годы. Оно будет рассчитывать на защиту родителей. Но к наступлению зрелости они станут достаточно умными, хитрыми, даже жестокими и в то же время способными на самопожертвование ради детей. Они уверенно будут пользоваться огнем. Эти уже по-настоящему разумные существа сумеют даже в неблагоприятных условиях сохранить свое потомство — главное в нашем эксперименте.

Наступило короткое молчание.

— У кого есть опросы? — спросил руководитель.

— У меня есть вопрос! — сказал кто-то. — Не приведет ли внедрение человеческого сознания в человекообразных к тому, что они не смогут ориентироваться в новых для них условиях? Не создаст ли у них глубоких внутренних противоречий?

— Подобная опасность, несомненно, существует, — неохотно ответил биолог. — Прямое воздействие на мозг человекообразных было оперативным и диффузионным. Мы не знаем точно, каково влияние этой диффузии, поскольку использовали наши человеческие экстракты. И, конечно, исключительно трудно найти точную дозировку. Так, например, мы резко усилили половое влечение у человекообразных и их потомства. Этот господин, которого вы видите перед собой, склонен к полигамии. Мы это делаем для обеспечения многочисленного потомства, хотя это может привести к конфликтам с другими самцами.

— Раз так, — сказал кто-то, — то достаточно ли пяти опытов?

— Можно провести и больше, — ответил биолог. — Но мы потеряем время.

— Что значит время? — ответил другой недовольно. — Если мы закладываем основы новой человеческой цивилизации, то надо делать это основательно. Любая поспешность представляется мне безответственной и непозволительной…

— У меня есть вопрос… Заложена ли в новом виде возможность второй мутации через какое-то число поколений?

— Нет, это не предусмотрено! — ответил биолог. — Если новая мутация возникнет при неблагоприятных обстоятельствах, которые мы не можем предвидеть, ее последствия могут быть фатальными. Но зато мы ввели в подопытных ампулы, содержащие знания, которые проявятся через тысячелетия. А также сложные для них истины в доступной форме, которые долгое время останутся непонятными…

— Например? — спросил кто-то с любопытством.

— Например, такая сентенция! — неохотно пробормотал биолог. — «Чем меньше яйцо, тем больше птица, которая из него вылетит»…

— Ну и пошлость! — сказал кто-то.

— Это не я сочинил! — ответил биолог обиженно. — Это Хук сочинил…

— Чего еще ждать от сумасбродного поэта…

— Почему? — вмешался Хук. — Ведь «не вылупится», а «вылетит»!

— Что еще?

— «Когда ты на берегу, движется лодка. Когда ты в лодке, двигаются берега!» — продолжал Хук.

Опять воцарилось молчание.

— Это лучше! — сказал кто-то неуверенно. — Но я сомневаюсь, что, когда ампулы лопнут, кто-то проявит интерес к таким сомнительного свойства сентенциям.

— Продолжим! — сказал руководитель. — Есть ли у кого-нибудь принципиальные возражения против эксперимента?

— Да, у меня! — сказал кто-то.

Голос у него был спокойный и уверенный.

— Говори, Хет!

— Я вообще не одобряю ваш эксперимент. По-моему, мы не имеем права вмешиваться в эволюционные процессы на этой прекрасной планете. Вы создадите вид, который окажется оторванным от своей естественной среды. Более того, он противопоставит себя ей, будет чуждым ей явлением. Я думаю, что природа мудрее и сумеет создать, исходя из местных условий, более совершенную форму человеческого сознания. Я убежден, что последствия этого эксперимента могут иметь даже трагический характер, если это человеческое сознание не достигнет полной гармонии с окружающей природой.

— Обязательно достигнет! — вмешался в разговор Уртекс, биолог.

— Иначе это приведет к самоуничтожению…

— Именно это вы должны были заложить в него как главный смысл его жизни! — сказал Хет. — А не жестокость… Он и без того достаточно жесток.

— А по-моему, он добродушный весельчак! — сказал Сваек.

— Жаль, что он не разбил тебе голову! — оборвал его Хет. — Тогда ты не был бы таким снисходительным… А о чем, по-вашему, говорят эти складки вокруг его губ?

Я почувствовал прикосновение к своей щеке. И содрогнулся от ужаса. Неужели это я был той обезьяной, о которой они рассуждали? Чепуха, с какой стати?.. Ведь я понимал все, что они говорили. Но тогда почему они прикоснулись именно к моей щеке, именно возле губ, где должна была отражаться жестокость обезьяны? Эта мысль потрясла меня, и я напряг все свои силы, пытаясь подняться с кровати. Не смог, конечно, поскольку был крепко привязан. Но зачем они привязали себе подобного, настоящего человека…

— Уртекс, твой красавец, похоже, проснулся! — пробормотал озадаченно Хет.

— Не может быть! — ответил Уртекс. — Это должно произойти через два дня.

— Он пошевелился! — сказал Хет. — И попытался открыть глаза…

— Погасите свет! — озабоченно сказал Уртекс. — Сейчас же погасите свет!

И действительно, свет надо мной погас. Я медленно открыл глаза. Над самой головой у меня висел большой зеркальный рефлектор, я сразу догадался, что вижу в нем себя. И снова содрогнулся от ужаса. Из рефлектора на меня смотрел какой-то невиданный зверь: и знакомый, и странный одновременно. Это был я. Меня вдруг охватила безумная ярость, я крепко оперся локтями о кровать и невероятным усилием разорвал путы на руках.

Теперь я сидел на кровати, хотя ноги мои оставались привязанными. Но так я, по крайней мере, мог оглядеться вокруг. То, что я увидел, нисколько меня не удивило. Я находился среди настоящих людей. Они были высокого роста, стройные, с большими головами. Я заметил, что они испугались, и это еще больше взбесило меня.

— Что вы со мной сделали?! — закричал я в бешенстве.

Они смотрели на меня уже не испуганно, а ошарашено. Страшный зверь вдруг заговорил по-человечески!

Двое стояли совсем рядом со мной, вероятно, один из них был Уртекс. Впрочем, я сразу узнал его по голосу.

— Успокойся, Эден! — сказал он добродушно. — Я сейчас тебе все объясню…

— Что ты можешь объяснить! — закричал я. — Я же слышал, что вы тут говорили. Ты вселил меня в какое-то дикое животное.

— Ты не прав! — сказал Уртекс ласково. — Ты не животное, Эден… Ты нечто большее даже, чем мы все. Нас миллиарды, а ты будешь прародителем великой человеческой цивилизации…

У меня пересохло в горле. Только теперь я осознал весь трагизм моего положения.

— Но я не хочу, Уртекс, умоляю тебя, — сказал я хриплым голосом. — Я не хочу быть прародителем… Я хочу быть человеком…

— Ты уже человек, Эден…

— Я хочу быть таким же человеком, как вы… У меня нет сил пройти путь длиной в тысячелетия, чтобы вновь обрести себя. Это страшно. Прошу тебя, Уртекс, верни меня обратно, туда, где я был раньше.

Уртекс помедлил с ответом.

— Я не могу сделать этого, Эден! — печально сказал он. — Но даже если и сделаю, это не в твоих интересах… Ты превратишься в элементы ампулы…

Я уловил быстрый взгляд, который Уртекс бросил на маленький операционный стол, но не понял его смысла.

— Раз так, лучше убей меня… Я не хочу начинать с начала. Я не хочу проходить этот ужасный путь…

— Он вовсе не ужасный, Эден… В этом пути весь смысл человеческой жизни.

Снова взглянув на операционный стол, он взял лежавший на нем шприц. Я прекрасно понял, что он собирается сделать.

— Не смей, подлец! — закричал я.

Я инстинктивно оглянулся вокруг в поисках предмета, с помощью которого мог бы защитить себя. В этот момент в бедро мне впилось тонкое жало. Я мгновенно ослабел и медленно опустился на кровать. У меня кружилась голова, но — странно! — я чувствовал, что мне легко, что я счастлив, полон внутреннего света и блаженства.

Послышались возбужденные голоса, восклицания, потом их перекрыл голос руководителя, которого я не успел разглядеть.

Сейчас голос у него был расстроенный.

— Что это все значит, Уртекс?

— Мне трудно объяснить! — устало сказал Уртекс. — Он проснулся раньше времени, до того, как усвоились диффузионные растворы.

— Слушай, Уртекс, я настаиваю на том, чтобы ты еще раз проверил весь ход эксперимента, — строго сказал руководитель. — Представь себе, что он снова проснется с человеческим сознанием.

— Это исключено! — сказал серьезно Уртекс. — В любом случае…

Голос его затих, я уже не слышал никакого шума, последние искры сознания медленно угасали. Я уже не был несчастным, но не был и счастливым, смутно различая белую дорогу, терявшуюся где-то в бесконечности.

3.

Для чемпиона мира по легкой атлетике прогулка по городу — проблема не из легких. Конечно, самое простое решение — вызвать воздушное такси. К сожалению, этого мне делать не положено. Чемпион мира по легкой атлетике обязан ходить пешком и только пешком. Десять километров — минимальная дневная норма, и нужно быть очень изобретательным, чтобы ее выполнить. Самыми опасными моими врагами на улицах города были «ползущие». И самыми безжалостными и надоедливыми. С тех пор как был принят всемирный закон о транспорте, все несовершеннолетние были лишены права передвигаться по городу с помощью каких-либо видов транспортных средств. Сейчас они заполняют десятки тысяч городских улиц и площадей, поднимают страшный шум и в надежде на автограф упорно преследуют каждую знаменитость. Тем более чемпиона мира, ведь в нашем городе не было чемпионов уже более тридцати лет. Плохо то, что фокус с приклеенной бородой не проходит. Юнцы остервенело набрасываются на любую бороду, даже настоящую, и готовы выдрать ее всю до последнего волоска. Это заставило сбрить бороды даже самых консервативных профессоров университета. Что говорить о темных очках, которые не могут служить никакой защитой?

И вправду, что делать бедному спортсмену, если его портрет висит чуть ли не в каждой витрине?

Нет никакого спасения, кроме как надеть форму регулировщика и расхаживать с идиотским видом по мостовой среди летящих с бешеной скоростью машин и автобусов. Во всяком случае это безопаснее, чем идти по тротуару. Тротуар тоже не беговая дорожка.

Хорошо, что мои «коллеги» в светло-синих формах меня узнают. Улыбаются мне, как соучастники заговора, стараются помочь.

Я спокойно и размеренно двигался по осевой линии прямо в центре вихря, образуемого двумя встречными потоками движения. Прошел беспрепятственно пять-шесть кварталов и даже начал насвистывать что-то, в приливе хорошего настроения. Утро было чудесное, воздух свежий и озонированный, как в лаборатории. По недельному расписанию дождю полагалось идти в субботу — притом дождю шестой степени, что фактически означало маленькое наводнение. Но до субботы было еще далеко, и я легкими шагами продолжал ступать по оранжевому настилу — чистому и яркому, как апельсиновая корка. В субботу дождь смоет последнюю пылинку со зданий, город заблестит, еще более сказочный в своей нежной глазури.

Но на бульваре Мендельсона мое настроение вдруг испортилось. Я отчетливо видел, как серебряной искрой мелькнул самоубийца на своем аппарате и, пролетев над крышами домов, врезался прямо в тротуар. Всего за какие-нибудь десять секунд автоматические водители остановили свои машины, уличное движение качнулось и замерло. Я не слышал звука столкновения, но знал, что на месте катастрофы картина, как обычно, отвратительная. Я пошел медленнее, поскольку не имел ни малейшего желания оказаться там, где лежали перемолотые человеческие кости. Над крышами с громким воем пронеслись красные шасси «скорой помощи», стремительно пролетели автобусы полиции. Моя форма не позволяла мне дальше расхаживать среди застывшего уличного движения, вольно или невольно я должен был ускорить свои шаги.

Зрелище действительно было отвратительное. Дюжины две машин столкнулись и покорежились, как консервные банки, все еще слышались крики и стоны, хотя белые летучие мыши «скорой помощи» работали быстро и ловко, как автоматы. Конечно, большинство жертв оживят в Операционном корпусе, серебряный купол которого возвышался в самом центре города. И все же не существовало на земле силы, которая могла бы восстановить разлетевшийся мозг, и, наверное, никогда не будет. Вокруг микрокара самоубийцы образовался кордон из людей в синей форме, они хмуро молчали. Там не осталось ничего, абсолютно ничего, что можно было бы реконструировать. Со своего места я не мог разглядеть, был ли то мужчина или женщина. Вероятно, я сильно побледнел, потому что позади меня произнесли:

— Иди, Ник, это не для тебя…

Я обернулся — это был капитан Леонарди, в отряде которого я формально числился. Его круглое лицо добродушного здоровяка было покрыто капельками пота.

— Но зачем прямо на бульвар? — сказал я мрачно. — Он не самоубийца, а убийца…

— Наверное, у него не выдержали нервы, — ответил капитан, — и это за сегодня уже третий… Иди, нечего тебе здесь делать.

Я последовал его совету. Дальше на моем пути не встретилось почти никаких препятствий. Только когда я уже подходил к актовому залу, за мной погналась толпа «ползущих». Они, конечно бы, не догнали, но я сам сдался. Лишь после того, как я поставил сотню автографов на своих фотографиях, мне удалось проникнуть в здание. Там я был уже в безопасности, квесторы тотчас же блокировали вход. Еще один общий вопль, — и герметически закрывающаяся дверь отделила меня от этого сумасшедшего дома.

И тишина!.. Мягкая тишина деканата, самого старинного здания в городе. Все тут особое и неповторимое — нежная венецианская мозаика пола, обшитые настоящим деревом стены, гипсовая лепнина потолка. Старый-престарый электрический лифт скрипит, поднимаясь вдоль этажей. И ни души. Уже давно здесь не бегают студенты — профессора читают лекции, сидя в унылых камерах видеопластики. Исключение составляет только профессор Богомолов, который читает лекции по древней истории в актовом зале, так как студентов у него всего пятьдесят энтузиастов.

Я, не торопясь, стал подниматься по чистым розовым ступеням. После второго этажа они были уже белыми, но такими же чистыми и гладкими, только слегка стершимися за многие века. Актовый зал находился на одиннадцатом этаже. Я вошел в зал через одну из узких боковых дверей и окинул внимательным взглядом амфитеатр.

Профессор Богомолов на заметил меня. Как обычно, увлеченный собственной лекцией, он не обращал внимания на то, что происходит в зале. Его мягкое гладкое лицо было возбужденным и вдохновенным, самое вдохновенное лицо в нашем городе. В этот момент он стоял, подняв вверх правую руку, что не очень гармонировало с его довольно заметным брюшком. Но студенты слушали его, как загипнотизированные. Я знал, где обыкновенно сидит Эльза, и сразу увидел ее голубые волосы где-то во втором ряду. Эльза — тоненькая и маленькая, плечи у нее не такие угловатые, как у других спортсменок, а ноги изящные, как у девочки. Самое красивое в ней — ее волосы, невероятно мягкие и шелковистые. Я надеялся, что они естественные (кроме, конечно, цвета), хотя никогда не прикасался к ним.

Пробираясь между скамьями, я не сводил с нее глаз. Милая, добрая маленькая Эльза умела приходить в восторг. Для чемпионки по бегу на короткие дистанции это естественно. Если не будешь охвачен истинным вдохновением, то останешься вторым. Но Эльза была также научным работником, физиком в Опытном центре. Древнейшей историей она, как и большинство студентов, занималась, можно сказать, любительски.

Я сел и невольно заслушался.

— Большинство чудес Моисея и вообще чудес в Библии могут быть объяснены вполне реалистично, — убежденно говорил Богомолов. — Для некоторых существует простое и правдоподобное объяснение. Например, чудо На горе Синай, когда Моисей ударил жезлом о скалу и потекла вода. Археологи доказали в XX веке, что именно в этом месте грунтовые воды близко подходят к поверхности. Или чудо о манне небесной, которая оказалась каплями затвердевшего сока дерева из рода акаций… Однако можно ли проверить, что воины Иисуса Навина разрушили стены Иерихона с помощью труб? Сегодня мы в состоянии это сделать, но древние израильтяне в то время едва освоили железо. Различные предположения археологов прошлого, что люди, в древности обладали знаниями, которые им передали представители внеземных цивилизаций, следует считать лишенными всякого основания. Правда, кое-кто уже считает доказанным, что внеземные цивилизации оставили на Земле следы своего пребывания. Не хочу с ними спорить. Но, по моему мнению, инопланетяне не могли передать воинам какие-то ультразвуковые аппараты, способные разрушать стены. По всей вероятности, стены Иерихона были разрушены при землетрясении, а все чудеса, скорее, плод врожденной склонности человека мечтать и фантазировать, склонности, которую я безмерно уважаю… Утверждаю: будучи исключительной личностью, сам Моисей никогда не творил чудеса. Чудеса ему приписали последующие поколения. Лично я убежден, что нравственный кодекс, о котором здесь шла речь, создал не он. Этот кодекс вообще создан не в ту эпоху. Это более поздние требования чисто практического характера. Кочевое племя, с оружием в руках прокладывавшее себе дорогу к Земле Обетованной, вряд ли могло руководствоваться теми добродетелями, которые записаны на скрижалях. Например, «Не убий!» Могла ли такая нравственная заповедь родиться именно во время походов и войн?.. Я лично такое исключаю…

Богомолов замолчал, достал из кармана ужасно мятый носовой платок и быстро вытер им свое полное достоинства лицо. Несмотря на столь прозаический жест, студенты смотрели на него, как зачарованные. — Открытия археологов XXII века убедительно доказывают, что Моисей был для своего времени необыкновенно образованным человеком. К сожалению, пока нельзя сказать, каково происхождение этих его знаний, выходящих за рамки своей эпохи. Признаюсь, мне стыдно перед вами за то, что я не могу дать этому правдоподобного объяснения. И все же меньше всего я верю во вмешательство внеземных цивилизаций. Скорее, можно говорить об исчезнувших человеческих цивилизациях, гораздо более высокоразвитых, чем цивилизация Атлантиды. Древние философы поднялись до обобщений, которые объективно имеют более высокую научную ценность, чем некоторые современные открытия. Как иначе объяснить эту странную фразу в одном из папирусов о Моисее: «Человек, никогда не забывай, что чем меньше яйцо, тем больше будет птица, которая вылетит из него»… Может ли быть более очевидным намек на строение материи или на энергию кварков, открывшую новые горизонты для человечества. Но даже барышня Эльза с трудом, наверно, растолкует нам другое изречение Моисея: «Не забывай самого простого — когда ты в лодке, меняются берега, когда ты на берегу, движется лодка»… Что вы скажете по этому вопросу, барышня Эльза?

Она вскинула голову с прелестными голубыми волосами. Я не видел ее лица, но не сомневался, что она смущена.

— Скажите, скажите! — дружелюбно подбодрил ее Богомолов.

— Я думаю, что это попытка объяснить сущность времени, — ответила Эльза действительно довольно смущенным голосом.

— Вы правы, барышня! — воскликнул Богомолов с необыкновенным воодушевлением.

— Спасибо!

Я никогда не мог понять, всерьез или в шутку Богомолов называет своих студенток «барышнями». Это слово, как бы мило оно ни звучало, встречается только в старинных романах. Он довольно изящно поклонился Эльзе и опять обратился к аудитории:

— Вообще, Моисей часто заставляет нас задуматься о его словах и делах… Вот, например, рассмотрите внимательно эту карту.

Богомолов обернулся и нажал какую-то кнопку. На смешном старомодном экране над его головой появилось нечто, напоминающее историческую карту. Теперь лицо его было почти торжественным.

— Вот копия подлинной карты, начерченной в середине XX века, — продолжал он. — Хотя и не совсем точно, она показывает путь Моисея из Египта в Землю Обетованную — Ханаан… При первом взгляде на нее видно, какой странный, я бы даже сказал, нелепый, был этот путь…

Он был абсолютно прав — линия, отмечающая странствование, напоминала движение слепого, не имеющего никаких ориентиров. Она то бессмысленно шла по кругу, то делала ненужные зигзаги, то устремлялась в обратном направлении.

— Видите? — говорил он, задумчиво качая головой. — Я вам уже сказал, что Моисей был высокообразованный человек. Он прекрасно знал, где находится Земля Обетованная — цель их странствия. Как рассказывается в Библии, он даже послал туда на разведку Иисуса Навина. Тогда почему он не повел народ Израиля прямо в Ханаан? Целых сорок лет Моисей бродил по самым пустынным и малонаселенным районам этой древней земли. За это время его небольшое племя испытало бесчисленные страдания. Я спрашиваю вас — почему?

Богомолов спрашивал серьезно. Он стоял, расставив ноги, засунув руки в неглубокие карманы, и терпеливо ждал ответа.

— Почему? — повторил он.

Аудитория молчала.

— Скажу вам, что историки дают некоторое объяснение этому загадочному факту, — продолжил он наконец. — Они считают, что Моисей умышленно избрал такой долгий и мучительный путь. Как видите, довольно правдоподобно и убедительно. Притом в этом есть доля истины. Но, на мой взгляд, это только внешняя сторона вопроса. Если мы вдумаемся глубже, то заметим, что факты весьма противоречивы. Вам уже известно, что судьба еврейского народа в Египте была тяжелой и безрадостной. Люди и без того были закалены трудностями и испытаниями. Вести их от одного бедствия к еще большему бедствию не кажется разумным. Фалькештайн утверждает, что Моисей хотел подготовить свой народ к вооруженной борьбе, поскольку они были простыми пастухами. Это верно лишь отчасти. Правда, что в это время на территории Ханаана жили сильные в военном отношении племена, с которыми пришлось бы воевать. Но согласитесь, сорок лет — чересчур большой срок для любой подготовки. И если бы он ставил своей целью заниматься военной подготовкой, то избрал бы более подходящий маршрут. А как вы сами видите, он скитался по малонаселенным районам, где мечи могли только заржаветь. Как же тогда объяснить это сорокалетнее странствование?

Богомолов беспомощно развел руками. Я невольно улыбнулся, но студенты смотрели на него выжидательно.

— Вот видите, как трудно ответить на этот вопрос, — продолжил Богомолов с некоторой горечью. — И не ждите от меня особых откровений или истин. Я выскажу лишь предположение, которое нельзя считать даже гипотезой. Моисей сознательно избрал тяжелый и долгий путь. Этим долгим походом к Земле Обетованной он как бы хотел выразить свою философию, свое понимание смысла человеческой жизни. Как видите, объяснение довольно претенциозное… Тогда какой вывод следует изо всей этой истории? Очевидно, Моисей считал, что смысл — в непрерывном движении к великой цели или, точнее, к мечте, увлекающей сиянием надежды. Моисей знал, что мы ценим лишь то, что нам достается с трудом. Для него, по-видимому, движение было важнее цели. Цели могут быть мимолетными или преходящими, великими и далекими, но человечество рано или поздно всегда достигало поставленных целей. Вечно лишь движение, а цели — его внутренний мотор. И все же не бывает движения без цели, такое механическое движение человечества было бы абсурдным. Смысл человеческой жизни — в преодолении трудностей и препятствий, в открытии все новых и новых горизонтов, в вечном поиске. А быстро и легко дойти до Земли Обетованной, поселиться в ней навсегда, как в христианском раю, без труда собирать ее обильные плоды, получать, ничего не давая взамен, — это означает самоуничтожение.

И тут произошло нечто странное — в зале бурно зааплодировали. Аплодировать профессорам было не принято, но все захлопали. Невольно захлопал и я — так заразило меня общее настроение. Богомолов удивленно посмотрел на студентов.

— Прошу тишины! — укоризненно сказал он.

И повернувшись, опять нажал на какую-то кнопку. На экране появилось изображение статуи, которую мне до сих пор не приходилось видеть. Она представляла собой сидящего на троне мужчину в тунике, крупного, сильного и величественного. Богомолов молчал, все рассматривал статую.

— Надеюсь, что вы узнаете эту статую, это «Моисей» Микеланджело. Правда, она не существует, она исчезла в начале XXI века. Рассмотрите ее внимательно — вряд ли есть более внушительное изображение величия человеческой личности. Сдержанная сила и мощь, мудрость и совершенство — вот чем веет от нее. И обратите внимание на его взгляд. Он обращен ни к небу, ни к земле. Он смотрит прямо вперед, в будущее. И это будущее не пугает его, не потрясает мрачными видениями. Моисей, строгий, спокойный и мудрый, видит путь, открывшийся перед людьми… Этим я и хочу закончить, мои друзья…

Он нажал кнопку, и экран погас. Не успели мы опомниться, как его небольшая фигура исчезла с кафедры. В зале было все так же тихо, студенты сидели на скамьях, не шевелясь. Прошло больше минуты, прежде чем поднялся первый из них. Эльза встала последняя. Она не замечала меня. Взгляд у нее был задумчивый, лицо строгое, побледневшее. Наконец она обратила на меня внимание — как же иначе при моей яркой форме. И улыбнулась — как всегда, мило, хотя на этот раз немного грустно.

— Пойдем, Ник…

Когда мы вышли, я подхватил ее под локоть, он показался мне острым и чужим…

— Что с тобой?

— Ничего, Ник… Но это произойдет сегодня… Вечером…

Я вздрогнул. Я всегда относился к этому, как к чему-то, что никогда не случится.

— Почему так неожиданно? — спросил я растерянно.

— Совсем нет! — она покачала своей голубой головкой. — Пора… Я даже думаю, что мы немного запоздали…

— А я смогу присутствовать?

— Конечно, я же тебе обещала! — Она вдруг улыбнулась. — Не бойся, для меня нет никакой опасности…

Эльза внимательно посмотрела на меня и ласково взяла за локоть.

— Зато я свободна до вечера, — сказала она. — Придумай, куда бы нам пойти…

— Не знаю, — сказал я.

Но я знал. Мне хотелось пригласить ее к себе домой, чтобы провести весь день вместе. До сих пор мы никогда не оставались наедине. Мне хотелось, но я не посмел это ей предложить. Это было так странно для совершенно свободных людей…

— Тогда пойдем в Спортивный лагерь, — предложила она.

— Хорошо, — сказал я.

Девушка — водитель такси — так резко приземлилась, что мы подскочили на сиденьях. Я повел Эльзу в свое любимое место — в рощу. Я никогда не спрашивал, как называются эти деревья с тонкими белыми стволами и нежными листочками. Главное, что они росли кучно и нельзя было устраивать кроссы.

Мы лежали на холме у опушки и смотрели на поле с искусственным прудиком, усаженное низкими декоративными кустами. Было очень тихо в этот час, вокруг не было ни души. Здесь всегда очень тихо, не слышно никаких звуков, кроме забавного писка желтых, как лимон, попугайчиков. Эльза молчала, глядя на спокойное, озаренное весенним солнцем поле.

— Знаешь, что я на тебя сержусь? — сказала она наконец. — Почему ты никогда меня сюда не водил?

— Я не знал, понравится ли тебе тут.

— Почему мне может не понравиться?

Я не находил ответа.

— Как тебе сказать, ведь здесь нет ничего особенного. Совсем ничего, кроме травы и деревьев…

— Но это же и все, что надо! — сказала она укоризненно.

Я не понимал, серьезно она говорит или шутит. До сих пор мне не приходилось слышать, чтобы людям были нужны трава и деревья. Если бы они и в самом деле были им нужны, их продавали бы в магазинах.

— Что-то я тебя не понимаю, — сказал я. — Верно, что тут красиво… Но если меня заставят прожить тут целую неделю, я испытаю ненависть к этому месту… Да и ты, мне кажется, тоже.

Она задумалась и еле слышно вздохнула.

— Ты прав, наверное, — сказала она тихо. — Беда в том, что мы вертимся в заколдованном круге…

Я опять не понял ее. Моей Эльзе иногда приходят в голову такие странные идеи, что я просто удивляюсь, откуда они в ней берутся. Может быть, в этом виновата древняя история с ее детской наивностью. Или профессор Богомолов с его юношеским энтузиазмом, походивший на забытых героев древности.

Мы долго молчали, она не сводила глаз с пейзажа. Я уже начал думать, что она немножко притворяется. Я видел в университете нескольких снобов, которые страшно восторгаются природой, а ни разу в жизни не прикоснулись к дереву.

— Это и есть рай? — спросила наконец Эльза.

— Если он такой, значит, он нам не нужен…

Она приподнялась на локтях и пристально посмотрела на меня:

— Почему ты так думаешь?

— Я вообще об этом не думал… Но ведь Богомолов сегодня так сказал.

— Он, конечно, прав, — горячо согласилась Эльза. — Тысячу раз прав. Человек не может жить в раю. Человек должен лишь стремиться к нему…

— Вот видишь! Значит, я ошибся, что привел тебя сюда.

— Нет, ты не ошибся, — сказала она грустно.

Я никогда не видел ее в таком смятении. И вдруг мне пришло в голову, что, может, это просто ее волнение перед стартом.

— Эльза, ты уверена, что именно тебе надо было ввязываться в это дело? — спросил я, помрачнев.

— Да, Ник.

— Но все говорят, что это страшно опасно…

— Не все, Ник… Только невежественные журналисты.

— Но и ученые тоже, Эльза. Я читал высказывания известных ученых…

— Но это было несколько лет назад. Пойми, Ник, что на эту планету уже послали 62 капсулы. Все они благополучно долетели.

— Да, но без людей.

— Какое это имеет значение? Принцип один и тот же. И потом ты знаешь, что в них находилось дюжины две обезьянок и других животных. После возвращения все они чувствовали себя отлично.

— И все-таки три капсулы не долетели, — сказал я. — Исчезли, как туман, на глазах у журналистов!

— Эльза упрямо покачала-головой.

— Это случилось двадцать месяцев назад, Ник. Теперь положение иное. И не думай больше об этом, безопасность полностью гарантирована.

— И тем не менее я не понимаю, почему именно ты, Эльза…

— Потому! — ответила она немного сердито. — Потому что я хочу быть первой!

Я обиженно молчал. Явно мне в ее рассуждениях не было места.

Потом, когда мы возвращались пешком через парк, она снова завела тот же разговор.

— Ты же видишь, Ник, у нас нет другого выхода… Человечество попало в заколдованный круг. И притом ему приятно кружиться в нем, оно не хочет вырваться из него. Оно возвело чуть ли не в культ свое благополучие, свою безопасность и спокойствие. Этот образ жизни кажется ему таким совершенным, что оно уже не стремится ни к чему другому.

— Но разве это так уж плохо, Эльза? — спросил я уныло.

— Плохо! — раздраженно ответила Эльза. — Неужели ты не понимаешь, как это плохо… Вот уже целое столетие наука и философия топчутся на одном месте.

— Ну и что из этого? — спросил я. — Что важнее — достижения науки или благополучие людей? Наука не фетиш, если мы можем хорошо жить без науки, то и черт с ней…

— В том-то и дело, что мы не будем жить лучше. Мы только воображаем себе… А в сущности наше общество разлагается.

Я посмотрел на нее с удивлением:

— Чепуха, Эльза… Любой школьник тебе скажет, что наше общество переживает расцвет…

— Да, их так учат! — пренебрежительно ответила Эльза. — Не только мы, но и другие общества внушали себе подобные идиотские идеи. И обязательно погибали. А, по-моему, наше общество себя исчерпало, источники, его питавшие, пересыхают один за другим. Вот, например, — наше искусство просто умирает. У нас уже нет поэзии, нет драмы. То, что мы называем музыкой, вряд ли соответствует этому названию. А почему? Теоретики утверждают, что возможности жанров исчерпаны, сколько бы их ни искажали, пытаясь изобрести новое. Но верно ли это? Конечно, нет. Не искусство, а человек исчерпал свой эмоциональный запас, как некоторые мертвые планеты истощили свою атмосферу. Вместо того, чтобы объединяться, люди разъединяются, как разбегаются галактики. При мнимом благополучии человек в нашем обществе внутренне становится все беднее и все меньше интересуется тем, что его окружает… Ты думаешь, случайно каждый год увеличивается число самоубийств?

Признаюсь, я слушал ее не очень внимательно. Да и слышал я подобные рассуждения не в первый раз. В наших университетах было немало клубов, где ломали голову над такими вот проблемами. Конечно, не все осмеливались призывать возвратиться к прошлому, как некоторые архаики. Тем не менее…

— Ты. не слушаешь меня, Ник? — спросила Эльза укоризненно.

— Слушаю, Эльза… Но не понимаю, что общего имеет это с твоей капсулой?

— Безусловно, имеет! — нетерпеливо ответила Эльза. — Сегодня ты слышал главную часть лекции Богомолова. На первый взгляд, смешной человечек, правда? А по сравнению с ним твои спортсмены — жалкие бездушные роботы. А Богомолов молодой, живой, потому что он полон идей и стремлений. И вправду, странно, что люди сейчас не знают того, что знал в глубокой древности Моисей. Нет жизни без движения. Молекулы не сознают, для чего они движутся, но если они перестают двигаться, то застывают в токе абсолютного холода. Движение людей не может быть механическим, человек всегда хочет видеть цель своего движения. Даже бегуны видят впереди только белую ленточку. Философы в нашем веке утверждают, что эксцентрическое движение исчерпало себя и должно смениться концентрическим. Разве это не абсурд? Мы слишком рано остановились на пути познания, слишком рано нам понравилось жить в своем гнездышке. В сущности, эти два движения не противоречат друг другу, они составляют одно, более сложное единое движение. Нельзя открывать новые миры в себе, если ты оторван от других людей и от мира, если ты оторван от общего движения. Но архаики правы, когда обвиняют нас в том, что у нас нет целей и стимулов. Но и они не могут объяснить, почему надо искать цели в прошлом, а не в настоящем…

Только теперь я понял, к чему весь этот разговор, хотя мог бы раньше догадаться.

— И ты считаешь, что твоя капсула спасет мир? — спросил я разочарованно.

Она посмотрела на меня, огорченная моим тоном:

— Я, конечно, не уверена. Но все же это какая-то возможность, какой-то путь. В прошлом веке слишком многое ставилось на эту карту, и это было чересчур, я согласна. Слишком большие надежды, которые на это возлагались, и ограниченные возможности породили разочарование. «Космическая эра», которую фанфары возвестили в XX веке, теперь интересна только специалистам. Почему? Потому что цель ее оказалась не такой великой, как ожидалось. Ну хорошо, мы освоили Солнечную систему, удовлетворили свое любопытство. Но освоение Солнечной системы не решило ни одной практической проблемы человечества. Она оказалась более ограниченной, чем собственная Земля. Все наши попытки выйти в большой космос не дали особых результатов. Построение фотонных кораблей не увенчалось успехом. До сих пор все наши межзвездные корабли обходятся слишком дорого и не обладают достаточной скоростью. Те, что были запущены в большой космос, или не вернулись, или их полеты не дали значительных результатов. Как же тут не появиться всеобщему разочарованию. Люди испугались, утратили интерес к этим вопросам, поторопились замкнуться в своей раковине. И, не имея других шансов, начали чуть ли не обожествлять ее… Мы попали в заколдованный круг. Из этого круга вывести нас могут только новые поиски…

Она с надеждой взглянула на меня, но мое лицо, похоже, ее разочаровало.

— Ты что, не согласен со мной? — спросила она обиженно.

— Нет, не согласен, — ответил я.

— Почему, Ник?

— Очень просто, Эльза… Какая гарантия, что и в большом космосе мы не наткнемся на ту же пустыню, что и в нашей Солнечной системе? Но предположим, что это не так, что там нас ждет нечто невиданное… Что из того? В новый мир смогут попасть лишь тысячи, а нас миллиарды… Или ты хочешь, чтобы человечество разлетелось по космосу, навсегда покинуло нашу Землю? В поисках каких идеалов? Думай, что хочешь, а по мне, это просто ужасно. Я хочу найти мое счастье на Земле. И предпочитаю погибнуть здесь вместе со всеми, чем навсегда покинуть ее…

Мне показалось, что лицо Эльзы как-то особенно вытянулось и сделалось несчастным. Мне никогда не приходилось видеть такого несчастного лица. Я почувствовал огромное желание протянуть руку и погладить ее. Но не сделал этого, ведь я никогда не делал этого.

— Ник! — произнесла она, и я отчетливо уловил нотки отчаяния в ее голосе.

— Да, Эльза…

— Представь себе, что мы откроем в космосе еще одну Землю Обетованную… Почему бы нам не повести туда человечество… Почему бы нам не покинуть нашу истощенную Землю?

— Эльза, милая, ты же сама только что сказала, что человечество не может жить в раю.

— Ну и что, Ник, главное — отправиться в путь…

— Я не отправлюсь, Эльза. В конце концов, Ханаан не был ни более богатым, ни более цветущим, чем Египет.

— Но дело в том, что Моисей знал это, Ник. И несмотря на свое знание, отправился туда. Он не спешил, но все же шел плечом к плечу с остальными… Разве ты не понимаешь почему?

— Я, и вправду, не понимаю.

— Ради других, Ник. Ради тех, кто этого не знал. Ради тех, кто верил и надеялся. В этом и было его личное счастье, его движение…

Я вдруг почувствовал себя бесконечно усталым. Может, я не сумел познать себя, да и не пытался.

— Мне легко ответить тебе и на это, Эльза! — сказал я наконец. — Для меня «другие» — это ты. Ты и то, что тебя окружает. Для меня вы — мое движение, мое путешествие к цели. Это не просто слова, Эльза, я так чувствую… Может, ты меня считаешь обыкновенным и посредственным, но для меня истина — в этом.

Эльза остановилась и пристально посмотрела на меня.

— Но это значит, что ты счастлив, Ник! — сказала она и вдруг заплакала: — А я нет… Я хочу идти, как Моисей, через пустыню. Я хочу искать Землю Обетованную… Просто хочу, понимаешь?

И вот я стоял в бункере вместе с еще примерно десятью провожающими и с тяжелым сердцем ждал запуска. Стартовая площадка была огорожена четырьмя башнями довольно причудливой формы. Это были четыре самых мощных кварковых генератора в мире — настоящее чудо техники. Между ними на низкой металлической платформе лежала капсула — идеальная серебристая сфера с иридиевым отблеском. Она была, пожалуй, не больше человеческого роста, я поежился, представив, как, наверное, неудобно будет находиться в ней Эльзе. Среди стоявших рядом со мной я сразу же узнал молодых людей, ехавших с нами в автобусе. Как раз их лица показались мне серьезными и озабоченными, а в их взгляде я прочел тревогу. И вдруг пожалел о том пренебрежении, с каким отнесся к ним, когда мы летели сюда. В сущности, они любили ее и боялись за нее. Впервые по-настоящему испугался и я. Без одной минуты двенадцать в репродукторе раздался тихий звон, потом четко и ясно заговорил спокойный мужской голос:

— Будьте готовы!

— Я готова! — ответил ясный голос Эльзы.

— Я готов! — ответил мужской голос, в котором чувствовалось волнение.

— «Альфа—8», включайте…

— Включаю! — ответил мужчина.

Над четырьмя энергетическими башнями сверкнули и тут же погасли синеватые молнии. Эльза говорила мне, что вокруг капсулы образуется гигантское силовое поле, которое человек не в состоянии себе представить. В одно мгновение капсула исчезла, словно испарилась у нас на глазах. Потом снова появилась, все такая же блестящая, но уже в метре над площадкой. Затаив дыхание, я наблюдал за ней: сфера медленно поднялась и неподвижно остановилась на уровне генераторов.

— «Сигма — 10», вы меня слышите?

— Слышу, — произнес ясный голос Эльзы.

— Есть отклонения на индикаторах?

— Никаких! — ответила Эльза.

— Включайте!

— Включаю! — сказала Эльза.

Это были ее последние слова. В следующий миг сфера засияла, как ослепившее нас солнце. И я уже не увидел, а, скорее, ощутил невероятной силы взрыв.

4.

Первое, что я увидел, придя в сознание, было озабоченное лицо Лоу. Но я не сразу осознал, что это Лоу, а просто видел перед собой обыкновенное человеческое лицо.

— Эльза! — сказал я с отчаянием.

— Эльза? — вздрогнул Лоу. — Какая Эльза?

Но я уже не помнил, кто такая Эльза. Собравшись с силами, я огляделся вокруг себя. Я был в маленькой шлюпке, похоже, находившейся в полете. Какой-то человек у пульта управления смотрел на меня широко открытыми глазами. И вдруг в моем затуманенном сознании словно произошел небольшой взрыв, хотя он осветил лишь немногое.

— Это ты, Гавон? — спросил я неуверенно.

— Я, Славин! — обрадовано ответил пилот. — Это я, брат…

— Где я?

— В шлюпке, в нашей шлюпке. Мы возвращаемся на «Сириус».

Я ничего не помнил — ни шлюпку, ни «Сириус».

— Ты ведь Лоу?

— Да, конечно… Как есть Лоу! — почти заорал Лоу. — Неужели ты ничего не помнишь?

— Смутно! — сказал я. — Очень смутно.

— Неужели ты не помнишь красную луну и статую Моисея? Ну и шутку сыграл с нами этот бородатый старик…

Моисей? Да-да, я что-то припоминал. Статуя, конечно, прекрасная белая статуя…

— Расскажи, Лоу, может, я что-то вспомню.

Лоу озадаченно посмотрел на меня.

— Да что рассказывать! — промямлил он. — Какая-то дичь просто… Мы вчетвером стояли перед статуей и болтали глупости. И тут ты ударил кулаком по колену… И вдруг исчез. Неужели ты ничего не помнишь?

Да, я что-то припоминал… Я падал, падал…

— И что потом? — спросил я.

— Потом? — Лоу вопросительно взглянул на Гавона.

— Рассказывай! — кивнул Гавон.

— Мы прямо пришли в бешенство, когда ты исчез… Искали, искали, нигде тебя нет. Тогда Гавон совсем рассвирепел и тоже стукнул кулаком статую по колену. Но старик на этот раз никак не отреагировал. Мы так обозлились, что решили разбить и статую, и пьедестал, но найти тебя… В конце концов не мог же ты просто испариться! Но под руками у нас ничего не было, чем ее разнести, и мы вернулись в шлюпку, чтобы взять что-нибудь… И…

Лоу в нерешительности замолчал, словно стыдился продолжать рассказ.

— Говори, раз уж начал! — нетерпеливо сказал Гавон.

— Такая вот история! — вздохнул Лоу. — А теперь смотри — не свихнись… Когда мы вошли в шлюпку, представь себе, увидели, что ты лежишь здесь.

Лоу смотрел на меня изумленно, будто не верил своим словам. Но я почему-то не удивился.

— Может, мы сошли с ума, — сказал Лоу. — Но вот то, что мы увидели… А ты хочешь, верь, хочешь, не верь…

Третье лицо наклонилось надо мной — Лусин.

— Ты не сказал ему главного! — произнес он.

— Да, верно…

— В твоей правой руке, Славин, мы нашли вот эту бумажку, — произнес Лусин озадаченно.

И он протянул мне обычную бумажку. На ней было напечатано, какое-то изречение. Я, с трудом разбирая, стал читать:

«Запомни, человек, когда ты в лодке…»

Я не дочитал до конца. В моем сознании вдруг словно прорвало плотину, и на меня водопадом полились образы, картины, воспоминания…

Перевела с болгарского Майя ТАРАСОВА

Сара Зеттел

ЧУЖАКИ

Марго Ращ распахнула люк, ведущий в лазарет «Сорок девятого».

— Пол! — окликнула она, ощущая, как предчувствие беды все сильнее стискивает горло. Оттолкнувшись от края люка, она вплыла в белый стерильный модуль. И медленно перевела взгляд в центр, не желая верить тому, что открылось ее глазам.

Посреди модуля в воздухе зависло вялое и безжизненное тело Пола — широко раскрытые глаза, бледная кожа. Возле руки все еще парил шприц, обвиняюще указывая на труп иглой.

— Господи… — выдохнула Марго, нашаривая поручень.

С негромким шелестом включились вентиляторы. Слабый поток воздуха подхватил труп, увлекая его к дальней стене модуля. Марго уловила едкий запах экскрементов. Она едва не утратила с трудом обретенный самоконтроль, но бежать было некуда, а винить некого. Здесь находились только она, труп и плоский экран интерфейса для связи с корабельным искусственным интеллектом.

— Черт побери, Реджи, почему ты ничего не предпринял?! — рявкнула она, прекрасно сознавая, насколько глупо кричать на ИИ, но не в силах сдержаться.

— Я не знал, что делать, — ответил Реджи через терминал. — Для таких ситуаций у меня нет типовых сценариев.

— Верно, нет, — устало согласилась Марго. — Для таких ситуаций точно нет.

Экипаж корабля уже три месяца знал, что им предстоит погибнуть. Все семеро считались гордостью НАСА, они возвращались из первой пилотируемой экспедиции к поясу астероидов. Команда открыла для человечества новые рубежи — по графику и в рамках бюджета. Два с половиной года из четырехлетней миссии им сопутствовал успех, и теперь они направлялись домой.

Возникло несколько проблем, пару раз загорались красные индикаторы. Пыль из астероидного пояса пробралась в механизмы антенны связи и радиотелескопа. Ничего страшного — Эд Макэвой и Джин Крамер в два счета заменили поврежденные детали. Ведь это проект НАСА. У них есть сменные блоки. Даже если модуль ориентации, в котором для коррекции курса использовались традиционные метановокислородные ракеты, каким-то образом полностью вышел из строя, это стало бы для проекта лишь мелкой неприятностью. Для полетов на большие расстояния использовался магнитный парус — гигантская петля из сверхпроводящего даже при высоких температурах керамического кабеля, внутри которого циркулировал поток заряженных частиц. Могло отказать что угодно, но парус доставит их домой.

— Марго! — послышался из интеркома голос Джин. — У тебя все нормально?

Марго стиснула поручень и уставилась на труп. Тот медленно поворачивался, увлекаемый воздушными течениями.

Однако магнитный парус все же оказался уязвим. Комбинация из космического излучения и медленно разрушающейся термоизоляции подняла температуру его оболочки слишком высоко, и сотни километров керамического кабеля утратили сверхпроводимость.

Корабль продолжал лететь даже без паруса. Разумеется, как же иначе? Но летел он по медленной эллиптической орбите, даже близко не подходящей к намеченной точке вблизи Земли. Они могли сжечь до последнего атома все имеющееся на борту горючее для двигателей ориентации и исследовательских шлюпок и все равно оказались бы раз в пять дальше от того предела, где их смог бы перехватить челнок с Марса. Отчаянный обмен сообщениями с Хьюстоном не принес решения. Корабль был обречен.

— Марго! — снова позвала Джин.

— Сейчас вернусь. — Марго надеялась, что Джин не расслышит, каким голосом она это сказала.

Она взглянула на висящий в воздухе пустой шприц. «Использовал все, и не оставил мне ни капельки. — Она с трудом сглотнула. — Прекрати, Марго. Сейчас же прекрати».

— Другие запросы будут? — осведомился Реджи.

Марго прикусила губу.

— Нет. Других запросов не будет.

Марго оттолкнулась, перелетела в соединительный отсек и задраила за собой люк. Она понимала, что с телом нужно что-то сделать — закрыть покойнику глаза, обернуть его простыней или нечто в этом роде, — но не сумела заставить себя обернуться.

Слезы щипали ей глаза. Вместе с Полом она летала трижды. Они просидели целую ночь, попивая кофе-эспрессо и обмениваясь байками, пока комиссия утверждала окончательный список экипажа «Сорок девятого». Они проводили в полете долгие часы, споря о политике или слушая старые джазовые записи. Она думала, что хорошо знает его. Уж он-то продержится!

Впрочем, точно так же она думала об Эде и Трейси.

Трейси Коста, главный специалист по минералам, покинула их первой. Они ни о чем не подозревали, пока Ник не заметил в иллюминатор замерзший труп неподалеку от корабля. Затем то же самбе сделал Эд, хотя клялся Джин, что никогда не оставит ее в беде.

А теперь Пол.

Перебираясь от поручня к поручню, Марго двинулась вдоль коридора, проплывая мимо шкафов с оборудованием и панелей доступа. Маленькое треугольное окошко выглядывало в вакуум, в эту бесконечно терпеливую темноту, дожидающуюся, пока все они откажутся от борьбы.

«Прекрати, слышишь!» Она оторвала взгляд от окошка и сосредоточилась на простой задаче — передвижении вдоль коридора.

Командный модуль корабля являл собой комбинацию корабельного мостика, центра связи и главной обсерватории. Там уже собрались все оставшиеся члены экипажа. Командир миссии Николас Дили — песочные волосы, смуглая кожа, темные глаза — сидел за одним из компактных терминалов Реджи, размышляя над тем, что видел на плоском экране. Том Меррит, превратившийся за последние две недели из цветущего розовощекого мужчины в бледное привидение, стучал по клавишам управления радиотелескопом — он выполнял обязанности астронома и специалиста по связи.

И еще Джин. Несколько прядей волос выбились из ее туго заплетенной каштановой косы и теперь витали вокруг головы, придавая женщине встревоженный и какой-то беспомощный вид. Она стояла у другого терминала, что-то сосредоточенно набирая на клавиатуре.

Марго остановилась на пороге, стараясь успокоить мысли и нервы. Ник поднял голову, взглянул на нее. Марго открыла рот, но горло забил комок, не пропуская слова. Теперь к ней повернулись Том и Джин. И без того бледное лица Тома стало белым, как бумага.

— Пол? — прошептал он.

Марго кашлянула.

— Умер, — выдавила она.

Джин отвернулась, но Марго успела заметить, как она отчаянно сдерживается, чтобы не зарыдать. Ник стиснул кулаки. Том лишь взглянул на Ника усталыми глазами и спросил:

— Ну, и что же нам теперь делать?

Ник вздохнул.

— Ладно, ладно. — Он пригладил волосы. — Пойду займусь… телом. Том, можешь связаться с центром управления? Они ведь захотят уведомить его семью… Я потом напишу письмо…

В этом был весь Ник. Поручить каждому дело, но руководство оставить за собой. Когда погиб парус, он не спал двое суток, помогая Эду и Джин дюйм за дюймом осматривать кабель в поисках участков с уцелевшей изоляцией, которые можно было бы вырезать и смонтировать в штормовой парус. Когда же эта задача оказалась безнадежной, он все равно продолжал нагружать каждого делами. Он до капли выдаивал из центра управления любые оптимистичные новости. Разрабатываются планы. Весь мир молится об их спасении. От семей и друзей поступают ободряющие послания. Будет сделана попытка их спасти. Они найдут дорогу домой. Надо лишь продержаться.

— А тем временем… — продолжил Ник.

— А тем временем радиация сожрет нас изнутри, — горько проговорил Том. — Это безнадежно, Ник. Мы все уже покойники.

Ник неловко поменял позу, хрустнув «липучками» на подошвах.

— Я все еще дышу и в ближайшее время не собираюсь прекращать это привычное занятие, — заявил он.

Лицо Тома исказила ярость:

— А чем ты станешь дышать, когда скрубберы выработают ресурс? Что станешь делать, когда кончится вода? Или когда у нас появятся опухоли?

«Том, пожалуйста, не надо!» — мысленно взмолилась Марго, но слова умерли у нее в горле, когда она осознала, насколько они бессильны против такой вспышки гнева. Том боялся болезни, боялся слабости. Да, но разве остальные не боятся?

Главной обязанностью Пола была профилактика рака. Одной из основных опасностей продолжительного космического полета считалось длительное воздействие жесткой радиации. Магнитный парус, когда он работал, создавал зонтик, отражающий заряженные частицы, и это замедляло процесс. Медицина. уже поднялась до такого уровня, когда могла компенсировать вред, нанесенный организму быстрыми нейтронами и гамма-лучами. Пол Лак ухаживал за культурами регенеративных стволовых клеток, взятых у каждого из членов экипажа. Каждую неделю он измерял уровень предраковых индикаторов в пробах, взятых в важнейших участках тела. Если этот уровень становился слишком высоким, он отслеживал «горячие точки» и делал инъекции здоровых клеток, напоминая кости, органу или коже, какими им полагается быть.

Теперь же система, которую поддерживал Пол, окончательно отказала, и единственной их надеждой стали медицинская экспертная система компьютера и знания, полученные экипажем во время аварийных тренировок.

— У нас есть время, — спокойно произнес Ник. — Мы не сдадимся. Возьми себя в руки, Том. Что сказала бы Кэрол, если бы услышала от тебя такое? — Марго вспомнила, что Ник был на свадьбе у Тома. Они были друзьями.

— Она повторит то, что скажут ей психологи НАСА! — рявкнул Том.

— А тем временем, — он выделил эти слова интонацией, — мне предстоит наблюдать за тем, как она стареет на десять лет за каждый день, который мы проводим здесь. И долго мне еще так над ней издеваться? А ты сам — долго ли еще будешь заставлять страдать свою семью?

Впервые за все время самообладание Ника дало трещину. Его лицо окаменело, превратившись в маску ярости, но голос остался твердым и спокойным:

— Моя семья узнает, что я умер, сражаясь.

— Наконец-то и ты признал, что мы умрем, — подловил его Том.

— Нет… — начала Джин.

— Внимание, — произнес странный тихий голос.

Все обернулись. Голос исходил из терминала. Говорил Реджи.

— Поступает сигнал. Источник неизвестен. Не могу отфильтровать. Инкогерентная система отказала. Ошибка три-шесть-пять…

Что-то заскрежетало, лязгнуло. Голос Реджи оборвался.

— Проверка систем! — гаркнул Ник.

Марго оттолкнулась от стены и подлетела к своему рабочему месту — пульту управления навигацией.

— У меня на выходе бред, — выдохнул рядом Том. — Куски машинного кода, сообщения об ошибках. Реджи свихнулся.

Марго приклеила подошвы к «липучке» на полу и принялась яростно барабанить по клавиатуре, запуская диагностику.

— У меня все в порядке, — сообщила она, потом повернула голову и посмотрела в главное окно, отыскивая взглядом звезды и точечки планет. — Подтверждаю. Системы позиционирования работают.

— Аппаратура вроде бы тоже в порядке, — подтвердила Джин. — Схожу проверю генераторы, потом доложу. — Ник резко кивнул, разрешая. Джин отстегнулась от кресла и выскользнула в коридор.

— Есть хоть какой-нибудь когерентный сигнал? — Ник оттолкнулся от пола и завис над плечом Тома.

— Ничего. — Со своего места Марго различала лишь потоки случайных символов, мелькающие на терминале Тома.

— Реджи, что случилось? — прошептала она.

— Не знаю, — ответил компьютер через ее терминал. Марго вздрогнула. — Не могу получить доступ к внешней системе связи. Многочисленные сбои… Искажение программного кода… Ошибка три-четыре… — голос компьютера снова оборвался, сменившись всплеском статики. Опять статика, тишина, снова статика.

— Марго, ты видишь антенну связи? — спросил Том. Его руки все еще мелькали над клавиатурой.

Марго прижалась щекой к холодному окну, вывернула шею и прищурилась, пытаясь взглянуть вдоль корпуса корабля.

— Да, вижу. Краешек.

— А можешь рассмотреть ориентацию?

Марго снова прищурилась.

— Кажется, отклонилась от оси градусов на десять.

— Она сдвинулась, — сказал Том в паузе между импульсами статики. — Поэтому мы и услышали тот шум.

— Энергостанция в порядке. — Джин скользнула через люк и снова пристегнулась на своем рабочем месте. — Во всяком случае, новых неисправностей там нет… — она не договорила. — Что это?

Марго и остальные автоматически замолчали, вслушиваясь. Марго услышала лишь негромкое гудение корабельного оборудования и импульсы статического шума, все еще доносящиеся из терминала Реджи. Короткие и быстрые импульсы: один, один, два, один, два, один, один, один, два.

— Это код? — спросил Ник.

— Механическая неисправность, — ответил Том. — Наверняка. Реджи накрылся.

Один, один, два, один.

— А кто-нибудь слышал о том, что отказ компьютера проявляется именно так? — спросила Марго.

Один, два, один.

— Реджи? Диагностика первого уровня. Доложи, — приказал Ник.

Один, один, два.

— Может, мы сумеем получить четкую диагностику, запустив другую экспертную систему? — предложила Марго. Реджи не был компьютером с одним процессором, а представлял собой сеть из шести взаимосвязанных систем. У каждой имелась своя специализация, совсем как у членов экипажа. Терминалы в различных модулях корабля по умолчанию давали доступ к разным экспертным системам.

— Возможно, — отозвался Ник. — Пусть Том попробует отследить неисправность отсюда. Вы с Джин попытайтесь сделать то же самое из энергомодуля.

Один, один, один.

Джин и Марго перебрались по коридору в энергоблок. Как Джин и доложила, индикаторы всех приборов, которые действовали после потери магнитного паруса, светились зеленым.

— ВО всяком случае, это уже что-то новенькое, — пробормотала Джин, запуская терминал Реджи — тот самый, за которым она и Эд провели множество часов, когда отказал магнитный парус. — Люблю неожиданности.

— Напомни, чтобы я тебе потом рассказала, что делала моя бабушка на старом «Мире», — сказала Марго. — Вот там полет был настоящим приключением.

Джин улыбнулась, и Марго ощутила теплую волну благодарности. Хоть кто-то остался таким же, как прежде.

— Реджи, — произнесла Джин в микрофон, — у нас серьезная неисправность в наружной системе связи. Ты можешь ее проанализировать, пользуясь этой системой? — Пока она говорила, Марго нажала на стене кнопку интеркома, чтобы ответ услышали в командном центре.

— Массивные искажения данных и многочисленные ошибки при их обработке, — отозвался Реджи на этот раз механическим голосом. — Попробую восстановить интерфейс.

— Ник, ты слышал? — произнесла Марго в интерком. Вдоль стен коридора шепчущим эхом доносились импульсы статики из командного центра.

— Слышал, — отозвался Ник.

— Я получаю сообщения о внешнем сигнале, — заговорил Реджи.

— Внутренний отказ, внутренний отказ, внутренний отказ…

Джин выключила динамик.

— Что за чертовщина? — спросила она Марго. Та лишь покачала головой.

— Внешний сигнал? Это не может быть передача из Хьюстона!

Взгляд Марго перескочил на черный треугольник окна. Из коридора все еще доносились еле слышные одиночные и парные импульсы статики.

— В каком языке всего два компонента? — спросила Марго.

— В двоичном, — ответила Джин, удивленно уставившись на нее.

— А что мы, по сути, передаем во время сеансов связи? И что может тот, кто не знает более совершенного языка, послать нам в ответ?

Джин побледнела.

— Марго, ты сошла с ума.

Марго не стала отвечать. Она оттолкнулась, вылетела в коридор и направилась к командному центру.

— Том, ты слышал?

Том даже не взглянул на нее. Он держал блокнот и ручку. Когда слышался очередной импульс статики, он записывал в блокнот единичку, а после двойного импульса — ноль. Вскоре он бросил блокнот прямо в воздух, словно ему было все равно, куда тот улетит, и его пальцы замелькали над клавиатурой.

— О да, слышал.

Ник тоже сидел за своим терминалом и тоже стучал по клавиатуре.

— Кажется, механизмы наружной системы действуют, — сказал он.

— Возможно, мы сумеем провести анализ… — Он ввел серию команд. В помещении все еще слышались статические импульсы, настолько настойчивые, что жилки на висках Марго начали пульсировать синхронно с ними.

— Тут что-то есть, — пробормотал из-за терминала Том. Голос его звучал напряженно, и в нем слышалась интонация, которую Марго не сумела распознать. — Но чтобы точно определить случившееся, уйдет немало времени. Реджи сейчас все записывает. — Он взглянул на Ника. — Пока он еще не окончательно спекся…

Марго и Джин тоже повернулись к Нику. Марго показалось, что она прочла в его глазах облегчение. «Сейчас ему хотя бы не нужно придумывать для нас работу».

— Хорошо, — начал отдавать распоряжения Ник. — Том, ты попытайся понять, что это было. Джин, ты займись неисправностью Реджи. Выясни, какие системы действуют. — Он перевел взгляд на Марго. — Я позабочусь о Поле. А ты, Марго…

— А я проверю, работает ли периферия, — сказала она. — Мы ведь не знаем, что свалится нам на голову в следующую минуту.

Ник кивнул. Марго последовала за Ником по коридору. Она старалась не смотреть, когда он поворачивал запорное колесо на люке, ведущем в лазарет. Марго заставила себя пролететь через помещение и направиться дальше, к грузовому отсеку.

Этот отсек представлял собой комбинацию трюма и рабочего помещения. Здесь хранились тщательно запечатанные контейнеры с образцами минералов, но здесь же имелось и все необходимое для работы вне корабля. Сразу возле выходного шлюза ждали исследовательские шлюпки, прочно прикрепленные к корпусу зажимами — небольшие легкие суденышки, весьма смахивающие на кривоватые коробчатые воздушные змеи, с которых содрали ткань обшивки. Фактически это были просто рамы с креплениями для контейнеров с образцами, роботов, которые эти образцы собирали, или космонавтов. Их спроектировали для подлета к астероидам и посадки на них. Марго вспомнилось ощущение почти детского восторга, когда она сажала такой кораблик на астероид. Она любила свою работу, эту миссию и свою жизнь, но такие впечатления не сравнить ни с чем.

Вскоре после отказа паруса у них возник план использовать эти кораблики как буксиры, способные вытянуть корабль на такую орбиту, где их смогут перехватить спасатели с одной из марсианских станций. Но Реджи смоделировал ситуацию и доказал, что подобное невозможно. У этих малюток попросту не хватит мощности. Поэтому они так и остались на своих местах за бортом, а Марго теперь сидела внутри, окруженная бурильным и геологическим оборудованием и зарядами взрывчатки, и ей оставалось лишь ждать, что произойдет дальше.

«Держись, Марго. Проживи еще минуту, потом еще и еще. Такая нынче игра, верно? А если нарушишь правила, то последуешь за Полом, Эдом и Трейси».

Она нажала кнопку интеркома, чтобы услышать импульсы статики и негромкое бормотание Тома. Эти звуки напомнили ей: жизнь продолжается и что-то действительно происходит. На сердце немного потеплело. Перед ее мысленным взором засветился огонек. Ведь Том сказал, что в звуках статики кое-что есть. И это может оказаться помощью. Какой угодно, но помощью.

Мелкие дела не давали ей бездельничать все две недели после потери паруса, и такие же мелкие задачи ждали ее сейчас. Она проверила герметизацию контейнеров с образцами. Провела компьютерную проверку шлюпок и убедилась, что все элементы на них полностью работоспособны, а баки под завязку заправлены топливом. У Марго появилось искушение — учитывая нынешнее состояние Реджи — надеть один из ярко-желтых скафандров, выйти наружу и проверить все системы вручную, но она его преодолела.

Она пересчитала баллоны с воздухом и проверила в них давление. На всякий случай. Раз у Реджи поехала крыша, то не исключено, что им придется выйти наружу и направить антенну на Землю вручную. А если эта последняя и странная надежда окажется ложной… Она все еще не попрощалась со своим женихом Джорданом и хотела это сделать. Она не желала расстаться с ним молча.

Голос Реджи заставил ее вздрогнуть и позабыть об этих мыслях.

— Помощь, — сказал Реджи. — Я. Помощь. Я. Мы. Ты. Помощь.

Марго помчалась обратно по коридору. До командного модуля она добралась последней. Она ухватилась за поручень, вслушиваясь, как Реджи бормочет слово за словом.

— Есть. Помощь, — произнес Реджи рублено и резко. Темп его речи постепенно нарастал. — Есть. Помощь. Комета. Тянет. Тащит. Вас. К вам — комета. Пролетит близко. Ваш мир — с помощью кометы. Возможно. Есть помощь.

У Марго отвисла челюсть.

Том взглянул на свой блокнот:

— Реджи сказал, что мы принимаем двоичную передачу из неизвестного источника. Если принять одиночный импульс за единицу, а двойной за ноль, то получится чушь, но если одиночный принять за ноль, а двойной за единицу, то получается некая версия компьютерного языка. Одна из экспертных систем сумела его декодировать.

Он стиснул ручку, явно борясь с желанием отшвырнуть ее:

— Это невозможно! Такое никак не могло произойти.

— Но ведь произошло, — пожала плечами Марго.

— И все равно не могло, — прорычал Том. — Инопланетяне, способные создать компьютерный язык, причем такой, что Реджи справился с ним всего за четыре часа? Невозможно.

— Если только они уже давным-давно нас не слушают, — отметила Джин.

Том постучал ручкой по блокноту. Один, два, один.

— Но как…

Марго нетерпеливо прервала его. Ведь это помощь, надежда на жизнь. Почему же он пытается эту надежду разрушить?

— Мы уже более ста лет передаем в космос все подряд. Возможно, с тех пор нас и слушают. — Она ощутила, как сомнение Тома просачивается и в ее сознание, но подавила его усилием воли.

Джин скрестила руки на груди:

— Сейчас мне все равно, кто они такие — пусть даже демоны из седьмого круга ада. Главное, что они есть.

— Господи… — выдохнул Ник и добавил уже более спокойно: —

Ладно. Марго, вам с Джин придется выйти наружу и развернуть антенну, чтобы мы смогли послать сообщение в Хьюстон.

— Мы не можем сообщать об этом в Хьюстон, — резко возразила Джин.

— Что?

Теперь Джин обхватила себя за плечи и пояснила:

— Они решат, что мы дружно сошли с ума.

— Да какая разница, что они там решат? — Ник развел руками. — От них ничего не зависит.

— Зато они могут сообщить нашим семьям, что мы рехнулись, — невозмутимо парировала Джин. — А я, например, не желаю, чтобы мои родители такое услышали. Им и без того тяжело.

Ник медленно кивнул.

— Ладно, — согласился он. — Пусть это останется нашим маленьким секретом. Но если нам удастся вернуться, то в центре управления после такой новости начнется истерика.

Том перевел взгляд с Ника на Джин, и Марго заметила в его глазах нечто странное. Он взглянул на Марго:

— Этот фокус с кометой… он действительно осуществим?

Марго открыла было рот, но тут же захлопнула. Комета с коротким периодом обращения вокруг Солнца. Если они перехватят ее на обратном пути… если сумеют приделать к ней трос (сотни километров бесполезного теперь кабеля были намотаны на барабан, прикрепленный снаружи к корпусу), то теоретически это могло перевести их на более короткую орбиту. Но нагрузки на корпус будут невообразимые. Как минимум несколько «g». Выдержит ли корпус? И как закрепить кабель? Даже если у исследовательских шлюпок хватит тяги и скорости, приземлиться на комету нельзя. Вокруг пыль и каменные обломки, они испускают струи газа, плюются кусками льда и камнями. Посадка на астероид — совсем другое дело, ведь это всего лишь огромные каменные глыбы, дрейфующие в пустоте. А кометы — живые и лягаются.

Но может быть…

— Сперва нужно отыскать эту комету, — сказала она наконец. — Узнать ее курс, расстояние, скорость. Без этого мы не сумеем рассчитать, смогут ли двигатели ориентации приблизить нас к ней настолько, что мы сумеем зацепиться… А для работы нам, скорее всего, понадобятся шлюпки…

— Мы можем приспособить магнитный парус, — проговорила

Джин, покусывая ноготь. — Его кабель станет буксирным тросом. Но еще нам нужен гарпун.

— А это еще зачем? — изумился Том.

Джин пояснила:

— Чтобы закрепить кабель на комете. Может, это удастся сделать с помощью взрывчатки.

Ник еле заметно улыбнулся. Марго увидела, как впервые за несколько дней мускулы его лица расслабились.

— Джин, пошли в грузовой отсек. Посмотрим, что нам удастся придумать. Том, ты и Марго начинайте искать комету. — Его улыбка стала шире. — И держите ухо востро — вдруг наши соседи захотят сказать что-то еще.

— Нет проблем, — отозвалась Марго. Она подняла руку и свистнула: — Такси!

Джин рассмеялась. Марго улыбнулась в ответ. Ник и Джин вылетели в коридор. Марго закрепилась пятками на коврике с «липучкой» рядом с Томом.

— Посмотрим, есть ли у нас еще доступ к базе данных, — сказала она, протягивая руку над его плечом к клавиатуре. — Нам необходимо сузить диапазон…

Том сидел, не сводя глаз с экрана.

— Это фальшивка, Марго, — прошептал он.

Рука Марго замерла на полпути к клавиатуре:

— Что?

— Маленькие зеленые человечки, чтоб мне провалиться, — процедил он. — Держи карман шире! Все это туфта. Это Ник придумал, чтобы мы не заскучали.

Марго ощутила, как от ее лица отхлынула кровь, а из сердца испарилась надежда.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Том впервые за все это время взглянул на нее. — Сейчас Ник готов пойти на что угодно, лишь бы мы не раскисли, лишь бы и дальше командовать нами, лишь бы не создалось впечатление, что у него тоже не осталось вариантов, как и у нас — простых смертных.

Марго посмотрела в злые голубые глаза Тома и увидела, что вместо человека, рядом с которым она провела долгие месяцы, перед ней сидит чужак.

— У тебя есть доказательства?

Том покачал головой, но выражение уверенности на его лице не изменилось:

— Я проверил контрольные файлы в поисках подозрительных записей, следов вирусной активности, ввода шифрованной информации. Ничего. Но на нашем корабле никто не смог бы сделать незаметную вставку данных — кроме меня или Ника.

— Если только это вставка, — возразила Марго. — А не настоящий сигнал.

Том фыркнул и мягко, сочувственно проговорил:

— Теперь и ты заговорила, как Джин. Она так и не пришла в себя после смерти Эда. Будь реалисткой, Марго. Если где-то там есть инопланетяне, то почему они не стучат нам в дверь? Почему посылают закодированные сообщения о комете? Не проще ли подбросить нас до дома?

— Они же инопланетяне! Откуда мне знать? — Марго развела руками. — Может, они дышат метаном. Может, они находятся слишком далеко. Космос большой. Возможно, они хотят проверить, справимся ли мы самостоятельно, и убедиться, что мы достойны членства в Галактической федерации.

Лицо Тома дернулось. Марго заподозрила, что он подавил усмешку.

— Ладно, но если это инопланетяне, то почему я сумел расшифровать их сообщение столь быстро? Может, у них есть экземплярчик «Компьютерные языки НАСА для чайников»?

Марго возмущенно всплеснула руками:

— Если Ник все это подделал, то зачем он настаивал на отправке сообщения в Хьюстон?

Том раздраженно пошевелил челюстью:

— Да потому, что иначе это сразу вызвало бы подозрения! И еще он знал, что Джин станет возражать, а это даст ему повод для отступления. Может, она заодно с ним!

Марго сжала кулаки:

— Это шанс, Том. И весьма неплохой шанс, если мы сумеем провести компьютерное моделирование и сделать все расчеты. Так что совершенно неважно, откуда исходит идея!

— Нет, важно! — хрипло прошептал Том. — Нас используют. Он не хочет нам признаться, что оказался в тупике и не видит выхода. Поэтому он и изобрел этих всезнающих инопланетян.

— Так напиши на него кляузу, когда вернемся домой, — посоветовала Марго дрогнувшим от отчаяния голосом.

— Мы не вернемся домой! — Том стукнул кулаком по панели. — Мы умрем. Ник затеял дурацкую игру, чтобы помешать нам слишком быстро покончить с собой.

Марго наклонилась к Тому — так близко, что увидела каждую пору на его бескровно-белых щеках.

— А теперь послушай меня, — выдохнула она. — Хочешь покончить с собой? Тогда катись в лазарет. Пол наверняка оставил что-ни-будь для таких, как ты. Может, ты и прав, и у нас остался лишь единственный выбор — какую смерть избрать. Но я верю, что мы сможем воспользоваться кометой и отбуксировать корабль на более короткую орбиту, И я попробую это сделать. Да, я могу при этом погибнуть, но это уже мой выбор. А что станешь делать ты? Ну? — Она ухватила его за воротник. — Если это проделки Ника, то да, согласна — затея не очень красивая. Ну и что с того? Ведь это первая хорошая идея, которая появилась у нас за целый месяц. И ты позволишь своей гордости убить себя?

Том отцепил ее руку.

— Я не позволю ему обращаться со мной, как с ребенком.

Он поочередно оторвал подошвы от «липучки» на полу, извернулся в воздухе и поплыл в сторону коридора. Марго покачала головой, но догонять не стала.

«Пусть немного поварится в собственном соку. А потом я приведу его в чувство». Она пристегнулась к креслу перед терминалом.

— Реджи?

— Функционирую, — отозвался искусственный интеллект.

— Нам нужно проверить одну идею. — Она потерла лоб. — Открой все доступные тебе базы данных по кометам. Нужно отыскать любую, которая пройдет в пределах тысячи километров от проекции курса корабля в любой момент в течение следующих нескольких месяцев.

Динамик выплюнул импульс статики — Реджи словно кашлянул.

— Несколько — величина неконкретная.

— Тогда пусть будет шесть месяцев. И добавь еще возможность полного или частичного включения двигателей ориентации для того, чтобы приблизить нас к траектории полета кометы. Сможешь это сделать?

Еще два быстрых импульса статики.

— Попробую, — ответил Реджи. — Поиск начат.

Марго откинулась на спинку кресла и принялась ждать, прислушиваясь к гудению механизмов корабля и собственному дыханию. Никаких иных звуков. Ника и Джин не слышно. Тома тоже. В сознание начала прокрадываться тревога. А что, если он избрал кратчайший путь избавления от всех забот? Или настолько разозлился на Ника, что решил прикончить его?

«Нет. — Она покачала головой. — Том просто сорвался. Ведь они друзья».

Но так ли это? Она вспомнила чужака, смотрящего на нее глазами Тома. Узнает ли этот чужак Ника? Узнает ли Ник его? Она нервно обернулась. В коридоре никого не было. Она перевела взгляд обратно на экран. Реджи уже вывел список: названия, параметры орбиты, текущее местонахождение, размеры и подсказку для вывода на дисплей карты взаимного расположения кометы и корабля. Первой в списке, выделенная цветом, значилась комета Ковальски — Райса.

Ну и название… Марго снова оглянулась. Коридор и сейчас был пуст, а в корабле по-прежнему царила тишина.

Комета Ковальски — Райса оказалась периодической, с ядром примерно три километра в длину и от одного до трех километров в ширину. Она уже прошла афелий и теперь возвращалась к Солнцу. Сейчас от корабля ее отделяло 2,9 миллиона километров, но это расстояние сокращалось. Марго вывела параметры орбиты и быстро провела вычисления.

«Мы израсходуем пятьдесят… ладно, пусть для верности шестьдесят процентов оставшегося топлива, и это выведет нас на орбиту, проходящую в 750 километрах от орбиты кометы. И окажемся мы там…» Она решила в уме несколько уравнений. Потом она проверит результат с Реджи или Ником — кто окажется более надежным. «Мы будем там примерно через сто пятьдесят девять часов, а скорость кометы относительно корабля составит около двух километров в секунду… У нас может получиться. Да, может».

Тишина, если не считать гудения механизмов и ее дыхания.

«Мне это не нравится».

— Реджи, ты знаешь, где сейчас Том?

— Том Меррит в лазарете.

— Нет! — Марго освободила ноги и оттолкнулась от панели. — Ник! Джин! В лазарет! Скорее!

Она оказалась там первой, крутанула запорное колесо и распахнула люк. Навстречу ей вылетел красный шарик. Марго инстинктивно отмахнулась, и шарик разбился о ее ладонь, брызнув во все стороны темно-красными капельками.

Том пристегнулся к смотровому столу и перерезал себе горло. От его шеи поднимались облачка пузырьков цвета бургундского, наталкиваясь на парящие рядом ножницы.

— Том! — Марго нырнула в люк и прижала пальцы к ране. Тяжело дыша, она лихорадочно вспоминала курс экстренной медицинской помощи. Кровь темная, а не красная, сочится, а не брызжет, каротидная артерия цела, перерезано несколько вен… «Том, ты идиот. Ты настолько помешался, что даже не смог убить себя».

Далее события замелькали одно за другим. Ей показалось, что Ник, Джин и Реджи выкрикивают что-то одновременно. Кто-то сунул ей в руку тампон, чтобы остановить кровь. Реджи равномерно выдавал четкие и ясные инструкции о том, как обработать и закрыть длинную тонкую рану. Ник и Джин выполняли его указания, руки у них тряслись. Глаза Марго щипало от слез и крови.

Когда они закончили, Том так и остался лежать, пристегнутый к столу — без сознания, смертельно-бледный, но живой. Медицинская система оказалась исправной — Реджи без проблем считывал показания всевозможных датчиков, которыми они облепили Тома, и это, несмотря на потерю крови, давало ему хорошие шансы.

— Пошли отсюда, — сказал наконец Ник. — Пропылесосим все потом, когда будет время перевести дух.

Джин не стала спорить и направилась к люку. Марго очень сильно захотелось заползти куда-нибудь в уголок и там тихо вывернуть желудок.

Она последовала за Ником и Джин и заперла за собой люк.

— Боже… — Ник пригладил волосы. — Не могу поверить, что он это сделал. — На его лице отразилось непривычное выражение — неуверенность. Марго отвела взгляд. Очередной чужак. Еще один. Как Том, как остальные.

«Нет! — хотелось завопить ей. — Не ты. Я знаю тебя. Ты рекомендовал меня для этой миссии. У тебя лицо игрока в покер, и ты распеваешь в душевой песни в стиле кантри, да еще так громко, что никакая звукоизоляция не помогает. Ты хранишь игры любимых команд твоих детей в своем компьютере! Кроме жены, для тебя не существует других женщин! Я знаю Николаса Александра Дили!»

Но она не знала человека, раздираемого усталостью, злостью и сомнениями, который смотрел на нее глазами Ника. Сколько времени понадобится этому чужаку, чтобы полностью овладеть Ником?

Марго взглянула на Джин. Ее лицо, руки, волосы и комбинезон усеивали пятнышки крови. В настороженных глазах притаился страх. А страх приманивает чужака. Джин станет следующей. Чужаки всех их погубят. Том был прав. Люди мертвы. Остались в живых лишь чужаки и Марго Раш.

— В чем дело, Марго? — спросил Ник.

«Что ему ответить? Кто впустил чужака в Тома? Я или он сам? — Она облизнула губы. — Что ж, меня они не получат. Не получат, и все!»

— Ладно! — Марго ухватилась за поручень и оттолкнулась в сторону командного центра. — Я найду эту комету.

В конце концов, ведь чужаки хотят от нее именно этого. Надо делать то, что они говорят. А если она не станет… посмотрите, что они сделали с Томом. И кто знает, что сделают с ней?

«Но меня они не получат».

* * *

— Вот она, Марго, — прозвучал в интеркоме ее шлема голос, некогда принадлежавший Нику.

Марго повернулась и увидела комету. Вообще-то, комета Ковальски — Райса была видна невооруженным Глазом уже два дня — уродливая и прекрасная одновременно. Кувыркающийся комок грязного снега, несущийся в темноте и окруженный искрящейся вуалью, достойной невесты ангела. Она была огромной — живой и сверкающий остров, угольно-черный и льдисто-белый.

Руки Марго сжали двойные рукоятки ориентации шлюпки.

Маневр они тщательно спланировали и смоделировали. Надо отдать должное чужакам в облике Ника и Джин — в своем деле они были очень хороши.

Джин смастерила «гарпун» из буровых труб, взрывчатки и надежды. На конце якорного стержня был закреплен заряд взрывчатки, снабженный часовым механизмом и оболочкой из твердого топлива. Когда Марго выдернет чеку, топливо воспламенится и станет гореть ровно минуту, увлекая гарпун к комете. Через минуту и десять секунд сработает взрывчатка, глубоко вгоняя зазубренный наконечник в шкуру кометы.

Перед этим им пришлось выйти наружу втроем, чтобы размотать и отделить кабель магнитного паруса от барабана, а затем намотать его снова, как на гигантскую рыболовную катушку. Передний конец кабеля Джин намертво прикрепила к гарпуну, пустив в дело весь отыскавшийся на корабле вакуумный клей и изоленту. Потом Джин несколько часов провела снаружи, настраивая тормозной механизм барабана, чтобы кабель разматывался плавно.

Марго запустит гарпун к комете. Кабель начнет разматываться. Едва гарпун вонзится, трение разматывающегося кабеля о барабан начнет ускорять и корабль, и Марго в шлюпке — ее будут связывать с кораблем кабели, некогда служившие для разворота магнитного паруса. По мере разматывания корабль станет разгоняться все быстрее. Наконец кабель размотается полностью. Комета умчится вперед, волоча за собой поводок, а корабль и чужаки внутри него полетят к Марсу, где их будут ждать спасатели из НАСА.

Так, во всяком случае, утверждали чужаки. Но они вполне могли лгать. Не исключено и такое. Однако если Марго откажется им помогать, они ее наверняка убьют. Поэтому ей придется сыграть свою роль. Придется вести себя так, словно она верит, будто перед нею старые знакомые. Это ее единственный шанс.

Она пыталась убедить себя, что это не имеет значения. Старалась поверить в то, что говорила Тому, неважно, кто подал идею — свои или чужаки. Если Ник, Джин, Трейси, Эд, Пол и даже Том оказались во власти чужаков — пусть. Главное — вернуться домой. Если она сумеет вернуться домой, то предупредит людей о встрече с инопланетянами и их методах.

Но сначала нужно вернуться домой. Она, Марго Раш, просто обязана это сделать.

— Приготовься, Марго, — сказал чужак Ника. — Теперь все в твоих руках.

«Верно. А тебе это не нравится? Я могу погубить все твои планы, и ты это знаешь, но сделать со мной ничего не можешь. И ничего не сумеешь, пока я здесь».

Марго сжала рукоятку управления, включая двигатель. Ее кораблик беззвучно накренился на правый борт и проворно направился к бродячей горе угольно-черного льда и камня. За ее спиной стали разматываться три сверкающих серебристых кабеля, связывающие ее с кораблем.

Она держалась на почтительном расстоянии от траектории кометы, но все же достаточно близко, чтобы ясно видеть, как та виляет, поворачивается и вздрагивает, выбрасывая из-под пятнистой шкуры струи газа.

«Я справлюсь. Сколько астероидов мы облетели? Они ведь тоже куда-то неслись по своим орбитам. Но не как эта комета. — Она представила, как шипит и рокочет комета, мчась вперед. — Они заставили меня полететь к ней. Им наплевать, что я могу погибнуть».

Она стерла черные пылинки, осевшие на стекло шлема. Потом обернулась и убедилась, что кабели за спиной разматываются плавно. Комета теперь находилась почти перед ней. Черный лед, черный камень и искрящаяся белая аура, окутывающая черное ядро.

Внезапно шлюпка содрогнулась, пристегнутую Марго швырнуло вперед. От рамы кораблика срикошетил камень и пронесся у нее над головой.

«Это предупредительный выстрел. Их рук дело… Нет-нет, здесь им до меня не добраться, зато на это способна комета. Думай о комете, Марго. И не думай о них».

Сейчас корабль находился внизу и позади нее. Комета удалялась. Аура заполнила вакуум, сияя подобно снегу в яркий солнечный день. Марго развернула кораблик так, чтобы комета улетала прочь от нее, но сама она не оказалась в густом выбросе ее хвоста.

На мгновение она стала только пилотом и никем иным. И улыбнулась.

«Безупречный выстрел вдогонку. Подстрелю эту детку как раз повыше хвоста».

Чужаки закрепили гарпун на правом посадочном выступе шлюпки, а спусковую чеку приделали к панели. Марго нащупала толстый металлический стержень с тянущейся от него проволокой.

«Что ж, зовите меня Исмаил[1], — подумала она, подавляя смешок.

— Вот он, капитан Ахаб! Там большой белый кит!»

— Марго… — заговорил чужак Ника.

— Не подгоняй! — рявкнула она в ответ.

«Не дави на меня. Я ведь могу и передумать. Возьму и не выстрелю. И оставлю чужаков там. Я ведь не обязана возвращать их домой. И не обязана причинять боль семьям друзей, показывая, что с ними стало. Но я хочу вернуться домой. Прости меня, Кэрол. Марго Раш должна вернуться домой».

Марго стиснула зубы. Мимо нее проносились ледяные кристаллы. Комета летела прочь — равнодушная ко всем людским бедам.

Марго дернула чеку гарпуна.

Кораблик содрогнулся. Гарпун рванулся вперед — прочный, быстрый, прямой. Кабель растворился в тумане ауры, затерялся в сияющей ледяной вуали.

Струя ледяных кристаллов взорвалась в ночи. Комета рыскнула, точно раненая. Кабель понесся с барабана, исчезая в бездне. Если он станет разматываться слишком быстро, запутается или оборвется — тогда конец всему.

— Марго! Доложи! — потребовал чужак Ника.

— Кабель держится прочно, — автоматически отозвалась Марго. — Все в порядке.

«Ты вернешься домой. Вот что для тебя самое важное».

Шлюпка содрогнулась. Голень Марго обжег внезапный резкий холод. На экране шлема вспыхнул красный огонек.

Нет!

Блестящую желтую оболочку скафандра пересекал черный зияющий надрез. Соединения на колене и лодыжке загерметизировались автоматически. Марго нашарила на поясе рулончик изоленты. Едва она это сделала, как шлюпка заскользила назад, удаляясь от кометы и приближаясь к кораблю — ее тянули страховочные кабели, которые теперь вытянулись на полную длину. Рывок прижал ее к страховочным ремням за спиной. Пальцы Марго стиснули рулончик. Боль вгрызалась все глубже.

«Держись, держись. Если выпустишь изоленту, тебе конец. Вам всем конец».

Шлюпку тянуло вперед все быстрее и быстрее. Марго ощутила, как ее тело давит на страховочные ремни, натягивая их до упора. На ребра, горло и сердце навалилась тяжесть. После нескольких лет в невесомости ускорение стиснуло ее железной рукой и принялось давить, пока дыхание не стало частым и неглубоким.

Корабль впереди нее начал разворачиваться. Медленное движение по дуговой траектории передалось через кабель и шлюпке, накренив суденышко на правый борт, накренив личный мирок Марго, усилив боль, о которой и без того вопил каждый нерв.

Медленно, очень медленно она сняла с пояса рулончик изоленты. Сжала его неуклюжими руками в толстых перчатках. Шлюпка вильнула. Ее подбросило вверх, затем вниз — настолько резко, что она едва не клацнула зубами. Рулончик скользнул между пальцами. Марго непроизвольно завопила и стиснула его с такой силой, что он сплющился.

— Марго? — Это чужак Джин. — Марго, что происходит?

— Не отстегивайся! — велел чужак Ника. — Джин, сиди где сидишь.

«Правильно. Зачем рисковать кем-то ради меня? Я ведь не чужак».

Она подалась вперед, словно преодолевая штормовой ветер. Перед глазами уже мелькали темные пятна. Сквозь разрез на голени она увидела красноту, как будто ее нога светилась от боли. Марго болтало и трясло. Новые удары. По кораблику стучал отлетающий от кометы мусор. И она никак не могла успокоить руки, чтобы наложить изоленту.

Марго закусила губу, пока не ощутила вкус крови. Прижала рулончик к черной щели, нажала стопорную кнопку и с силой потянула. Полоса чистой белой ленты накрыла черноту.

Красный огонек на дисплее сменился зеленым, соединения на суставах освободились. Ее скафандр снова стал герметичным.

Марго разрешила себе откинуться назад, хватая ртом воздух и заставляя себя успокоиться, несмотря на боль. Ее левая нога от лодыжки до колена станет одним гигантским кровавым волдырем. Зато она осталась жива. И чужак все еще не одолел ее. Она прижала рулончик изоленты к груди. Корабль снова начал медленно разворачиваться, и на нее опять навалилась тяжесть. Сердце неистово колотилось. Желудок налился свинцом. Тело прижало к креплениям.

Она закрыла глаза и изо всех сил попыталась податься вперед, стараясь отыскать пальцами и кончиками ног хоть какую-нибудь зацепку и ухватиться за нее. И еще ей страстно хотелось услышать хоть что-нибудь — потрескивание, щелчок… Но ее окружала тишина, а невыносимое давление вжимало ребра в легкие.

— Корабль первой шлюпке. — Чужак Ника. Что ему нужно? Хочет узнать, не проглотил ли чужак и ее?

«Еще нет, сэр. Еще нет».

— Марго! Марго, кажется, у тебя какая-то утечка. Доложи.

Утечка? Взгляд Марго дернулся к монитору между рукоятками управления. Там мигали красные огоньки. Надпись читать не было нужды — диаграмма показывала все. Осколок кометы пробил бак с метаном, и теперь топливо фонтанировало в пустоту, не оставляя ей даже шанса вернуться на корабль.

Она застряла. Она будет болтаться здесь, пока не кончится воздух. Ее опять настигала смерть.

Вибрация мгновенно прекратилась. Она летела плавно и свободно, паря, как птица над морем, и лишь слегка покачиваясь — почти весь метан вышел из бака, и сила струи ослабела.

— Буксировочный кабель освободился! — крикнула Джин.

Марго посмотрела вверх. Чистую и искрящуюся белизну кометной ауры пересекала длинная серебристая черточка.

Кабель освободился. У них получилось. Замысел сработал. Все чужаки уже летят к дому. Она обернулась и снова увидела струящийся за спиной фонтан из кристаллов замерзшего метана — миниатюрный хвост кометы.

«А корабль-то теперь слегка вращается. Им придется погасить вращение. Включить двигатели ориентации, сжечь меня выхлопом, а потом сказать Джордану и центру управления, как им было меня жаль».

— Марго, — снова услышала она чужака Ника, — нам нужно вернуть тебя на борт. Если у тебя вытекло все горючее… ты сможешь подтянуться к кораблю за страховочный канат? Марго?

— Она тебя не слышит, Ник. Наверное, рация Неисправна. Я должна выйти к ней.

«Все умерли. Мне больше нечего делать». В голове пульсировала боль, путая мысли.

— Марго, тяни!

Она не могла пошевелиться. Ее прожигала боль — яркая и резкая. Она могла лишь наблюдать за тем, как кристаллическая струя ее бывшего горючего уплывает в вакуум.

«Марго Раш мертва».

— Марго! Ответь! Тяни, Марго, тяни!

«Она мертва уже несколько недель».

— Хватит, Марго! Твоя рация в порядке — у меня горит зеленая лампочка. А теперь ответь мне, черт побери!

«Чужак побеждает. Он все-таки одолел Марго Раш».

— Я так и не попрощалась с Джорданом. Вот что самое плохое, — пробормотала она.

— Марго? — отозвался Ник. — Марго, мы тебя слышим. Подтверди.

«Почему они до сих пор называют меня Марго?» Ведь они должны знать, что теперь ею овладел чужак. И ей хотелось бы узнать его имя. Может, он не станет возражать, когда ее сожгут ракетным выхлопом. Марго Раш точно возражать не станет. Марго Раш уже мертва.

Шлюпка дернулась. Слегка удивившись, Марго посмотрела в сторону корабля. В распахнутом люке виднелась фигура в ярко-желтом скафандре. Ее руки перебирали страховочный кабель, точно шнурок занавески. Корабль очень медленно приближался, и оба они еще медленнее начали вращаться вокруг общего центра тяжести.

— Марго Раш! — Голос Ника. Или чужака Ника? Кормовые дюзы корабля на несколько секунд полыхнули огнем. Вращение замедлилось.

— Марго, очнись наконец и тяни! — На сей раз Джин. Или чужак Джин? Ее чужак пытается спасти чужака Марго?

Ее пытается спасти Джин? Но ведь она мертва, как мертвы Эд, Пол, Трейси и Том.

«Нет, не Том. Том все еще жив… А что если и я жива?»

Холод и боль прокрались вверх по ноге, перебрались через колено, просочились в бедро. У нее закружилась голова. В уголке шлема перемигивались цифры и надписи. Ее скафандр загерметизировался. Кровяное давление повышенное, дыхание частое и неглубокое, пульс учащенный. Рекомендуется возвращение на корабль.

— Марго Раш, да помоги же вернуть твою задницу! — гаркнул Ник.

Марго подалась вперед, насколько позволили ремни крепления.

Пальцы в перчатках ухватились за кабель. Марго потянула. Корабль чуточку приблизился. Фигура в скафандре стала видна чуть лучше.

— Я знала, что ты все еще с нами! — торжествующе воскликнула Джин. — Давай, Марго! Тяни!

Марго тянула. Руки напрягались, суставы болели. Скафандр предупреждающе замигал красными огоньками. Корабль приближался. Вращение началось было снова, но его вновь погасил импульс двигателей. Дыхание Марго стало хриплым, эхом отражаясь от тесного шлема. Легкие горели. Холодная боль поднималась по бедру и отыскала дорожку вниз, к пальцам ног. Но весь окружающий ее мир уже заполнил корабль, его белая кожа, выступающие наружу приборы и механизмы, крупные черные надписи на борту.

И Джин. Теперь она видела Джин, тянущую кабель так, словно от этого зависела ее жизнь. Она различала даже ее глаза. Ее глаза и саму Джин, ее душу, смотрящую на нее этими глазами. И теперь Марго знала, что, посмотрев на Ника, она тоже увидит его. Нет больше чужаков. А может, никогда и не было.

Они сделали то, что сделали. Может быть, Ник и подделал то сообщение, а может, они и в самом деле получили помощь от неизвестных друзей. С этим они разберутся, когда вернутся домой. Ведь главное сейчас то, что они возвращаются домой — все они, какие были и есть. Не чужаки. Люди.

Марго перехватила кабель и потянула.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Стивен Бакстер

НА ЛИНИИ ОРИОНА

Наш корабль «Краткая жизнь горит ярко» оторвался от остального флота. Мы преследовали космическое судно призраков — и догоняли его.

Жилая гондола нашей «Краткой» была прозрачной, поэтому создавалось впечатление, будто капитан Тейд в своем большом кресле, и старшие офицеры, манипулирующие сложным оборудованием, и рядовые матросы, вроде меня, парят в пространстве. Ближайшее скопление молодых звезд испускало тусклое сияние, которое расцвечивали потоки мерцающих огней, обозначавших расположение оставшегося у нас за спиной флота. А чуть дальше сверкали новые звезды — Линия Ориона, находившаяся в шести тысячах световых лет от Земли. Она состояла из тысячи блистающих фонариков и тянулась вдоль внутренней границы спиральной ветви Ориона — а яркие взрывы отмечали места сражений, завершившихся многие годы назад.

Всего в нескольких кликах от нас сквозь космическое пространство, направляясь домой, мчался корабль призраков. Он напоминал клубок серебристых канатов, за которые цеплялись тысячи призраков. Мы видели, как они скользили вдоль канатов, не обращая внимания на пустоту окружающего космоса.

Призраки летели к маленькой и старой желтой звезде. Пэл, наш ручной академик, определил ее как звезду-крепость из-за необычности излучаемого света. Впрочем, чтобы заметить крепость, вовсе не нужно быть академиком. С борта «Краткой» я даже без оптических приборов видел, что звезду окружает светло-синяя клетка — открытая решетка со стойками длиной в миллионы километров, построенная призраками для каких-то своих целей.

Времени, чтобы глазеть по сторонам, у меня хватало. Мне исполнилось пятнадцать лет, и я служил простым матросом.

На данный момент мои обязанности были определены не очень четко. Предполагалось, что я должен оказывать содействие тем, кому потребуется моя помощь — скорее всего, медицинская, — если мы вступим в сражение.

События на «Краткой» разворачивались совсем не так, как в виртуальных шоу. Персонал вел себя спокойно и уверенно. До меня доносился лишь негромкий гул голосов и ворчание оборудования, да еще шипение рециркулируемого воздуха. Никакой тебе драмы: больше всего похоже на проведение сложной медицинской операции.

Послышался негромкий предупреждающий звон.

Капитан подняла руку и через голову академика Пэла подозвала старшего помощника Тилл и комиссара Джеру. Они принялись совещаться — мне даже показалось, что у них возник какой-то спор. Но я ничего не слышал, видел только, как от бритой головы Джеру отражается мерцание звезд.

Сердце быстрее забилось у меня в груди.

Все знали, что означает звон: мы приближаемся к границе крепости. Или мы выйдем из боя, или будем продолжать преследование корабля призраков за невидимой границей. Но еще ни один наш корабль, преодолевший барьер, который находился в десяти световых минутах от центральной звезды, не вернулся назад.

Капитан Тейд завершила дебаты, откинулась на спинку кресла и обратилась к команде. Ее голос, который транслировался на весь корабль, звучал дружелюбно, словно голос учителя младших классов.

— Мы все понимаем, что нам не удастся догнать корабль призраков по эту сторону границы. И вам не хуже меня известно, какие опасности нас подстерегают по ту сторону. Но если мы рассчитываем когда-нибудь пробить их блокаду, нам необходимо найти способ проникать внутрь опорных пунктов противника. Поэтому мы попытаемся прорваться. Займите свои места.

Раздались не слишком искренние крики поддержки.

Я перехватил взгляд Галле. Она улыбнулась мне, показала на капитана, сжала руку в кулак и сделала несколько возвратно-поступательных движений. Я разделял ее чувства, но жесту не хватало анатомической точности, поэтому я проделал соответствующие движения поднятым средним пальцем.

И тут же получил затрещину от комиссара Джеру.

— Маленькие идиоты, — прорычала она.

— Прошу прощения, сэр…

За «сэра» она наградила меня второй затрещиной. Джеру была высокой, коренастой женщиной, в мягких монашеских одеяниях, которые, говорят, появились тысячу лет назад, когда возник Комитет исторической правды. Впрочем, о Джеру ходили слухи, будто, прежде чем стать членом Комитета, она успела поучаствовать не в одном сражении. Она обладала такой физической силой и поразительной быстротой реакции, что я легко мог в это поверить.

Когда мы подлетали к границе, академик Пэл начал мрачный отсчет. Корабль призраков и мерцающая крепость врага стремительно приближались.

Все замолчали.

Несколько минут перед сражением всегда самые трудные. Ты ничего не замечаешь — только думаешь и задаешь себе бесчисленные вопросы. Что произойдет, когда мы пересечем невидимую границу? Материализуется ли вокруг нас флот призраков? Собьет ли неведомое оружие?

Я поймал взгляд старшего помощника Тилла. Он был ветераном с двадцатилетним опытом сражений; его скальп выгорел во время какого-то давнего ближнего боя, задолго до того как я родился, и он с гордостью носил корону из шрамов.

— У нас все получится, вот увидишь, морячок, — проворчал он.

И моего стpaxa как не бывало. Меня охватило чувство единения с командой, попавшей в такую чудовищную переделку. Я не думал о смерти. Только одно: давайте поскорее покончим с нашими делами.

— Да, сэр!

Пэл закончил отсчет.

Свет погас. Звезды закрутил вихрь.

И корабль взорвался.

Меня бросило в темноту. Выл уходящий в открытый космос воздух. Аварийные перемычки с шипением пронеслись мимо меня, и я услышал, как кричат люди.

Я упал на прозрачную стенку корпуса и прижался носом к звездам.

Потом меня отбросило в сторону и куда-то понесло. Значит, мы снова в невесомости. Мне показалось, что я ощущаю запах крови — вероятно, своей собственной.

Я видел корабль призраков, переплетение канатов и серебристых сфер, в которых отражались мерцающие огни крепости. Мы по-прежнему к ней приближались.

Но теперь я разглядел еще и обломки корпуса и двигателя. «Краткая» прекратила свое существование — за доли секунды.

— У нас получится, — пробормотал я.

А потом я на некоторое время отключился.

Кто-то схватил меня за щиколотку и потянул вниз. Затем последовал шлепок по щеке, который сразу привел меня в чувство.

— Кейс, ты меня слышишь?

Это был старший помощник Тилл. Даже в тусклом звездном свете я видел шрамы у него на голове.

Я огляделся. Нас было четверо: Тилл, комиссар Джеру, академик Пэл и я. Мы пребывали внутри какого-то отсека. Тут я заметил, что ток воздуха прекратился. Значит, отсек загерметизировался.

— Кейс!

— Я… да, сэр.

— Докладывай.

Я коснулся губ: пальцы покраснели от крови. В такой ситуации мой долг состоял в том, чтобы четко и ясно доложить о своих ранениях, Никому не нужен герой, который не способен действовать.

— Я в порядке. Возможно, получил небольшое сотрясение.

— Хорошо. Привяжись. — Тилл протянул моток веревки.

Я посмотрел, как остальные привязываются к переборкам, и последовал их примеру.

Тилл легко оттолкнулся и уверенно поплыл в нужном направлении, очевидно, хотел выяснить, уцелел ли кто-нибудь еще.

Академик Пэл пытался свернуться в шарик. Он не мог даже говорить. Из глаз ученого потоками текли слезы. Некоторое время я заворожено наблюдал за тем, как мерцающие сферы медленно проплывают мимо меня.

Сражение закончилось за несколько секунд. Наверное, для академика, земного червяка, все произошло слишком быстро.

Рядом, под одной из аварийных переборок, я заметил пару ног — да, я не ошибся. Должно быть, оставшуюся часть тела отрезало, и она исчезла, дрейфуя вместе с обломками «Краткой». Однако я узнал ноги по яркой розовой полоске на подошве правого сапога. Это была Галле. Единственная девушка, с которой я спал — скорее всего, подумал я, она так и останется единственной победой в моей недолгой любовной практике.

Пока я не очень понимал, что по этому поводу чувствую.

Джеру наблюдала за мной.

— Матрос, неужели ты полагаешь, что мы должны трястись за свою жизнь, как академик? — У нее был сильный акцент, происхождение которого я не мог определить.

— Нет.

— Нет. — Она с презрением посмотрела на Пэла. — Мы на шлюпке, академик. Что-то произошло с «Краткой». Отсеки сконструированы так, чтобы в подобных ситуациях превращаться в отдельные шлюпки. — Она принюхалась. — У нас есть воздух, и пока он остается свежим. — Джеру подмигнула мне. — Может быть, перед смертью мы еще успеем причинить вред призракам, морячок. Как тебе такая перспектива?

Я усмехнулся.

— Вполне.

Пэл поднял голову и посмотрел на меня глазами, полными слез.

— Вы самые настоящие чудовища. — У него был мягкий мелодичный акцент. — Вы готовы обнять смерть…

Джеру вцепилась Пэлу в подбородок своей могучей рукой и сжала его так, что академик вскрикнул.

— Капитан Тейд схватила тебя, академик, и швырнула сюда, в отсек, прежде чем опустились аварийные переборки. Я видела. Если бы она не занялась тобой, то успела бы спастись сама. Хотела ли она обнять смерть? — И Джеру оттолкнула от себя Пэла.

Почему-то до этого момента я не думал об остальной команде. Теперь меня охватила растерянность. Капитан мертва?

— Прошу меня простить, комиссар. Сколько шлюпок спаслось?

— Ни одной, — спокойно ответила она, позаботившись о том, чтобы у меня не осталось никаких иллюзий. — Только наша. Они погибли, исполняя свой долг, матрос. Вместе с капитаном.

Конечно, она была права, и я почувствовал себя немного лучше. Пэл, возможно, слабак и ничтожный человек, но он представляет собой слишком большую ценность, чтобы допустить его гибель. Что касается меня, то я спасся только благодаря счастливой случайности, оказавшись в нужном месте, когда опустились аварийные переборки: если бы капитан находилась ближе, ее долг состоял бы в том, чтобы занять мое место. Тут дело не в человеческой ценности, а в экономике: в подготовку капитана Тейд — или Пэла — вложено гораздо больше, чем в меня.

Однако Пэл растерялся заметно больше, чем я.

Старший помощник Тилл вернулся с охапкой снаряжения.

— Наденьте это. — Он протянул нам скафандры, которые вытащил из ранца. Во время тренировок их называли «второй кожей»: легкие, обтягивающие, полученные из водорослей, прошедших обработку на генном уровне. — Шевелитесь. Через четыре минуты произойдет столкновение с кораблем призраков. У нас нет ни источника энергии, ни Двигателей; мы можем лишь ждать.

Я засунул ноги в скафандр.

Джеру скинула свое одеяние, обнажив сильное, покрытое шрамами тело.

— А почему не более тяжелые скафандры? — нахмурившись, спросила она.

В качестве ответа Тилл вытащил из груды принесенного с собой снаряжения гравитационный пистолет. В следующий миг он приставил дуло к голове Пэла и нажал спусковой крючок.

Пэл вздрогнул.

— Видишь? — сказал Тилл. — Ничего не работает. Кроме биосистем. — Он отбросил оружие в сторону.

Тяжело дышавший Пэл закрыл глаза.

— Проверь систему связи, — приказал, обращаясь ко мне, Тилл.

Я пристегнул шлем и принялся повторять:

— Один, два, три… — Однако ничего не услышал в ответ.

Тилл занялся настройкой систем скафандров. Вскоре на его капюшоне засветились светло-голубые символы. А в следующий момент я услышал его скрипучий голос: —…пять, шесть, семь — ты меня слышишь, морячок?

— Да, сэр.

Символы были биолюминесцентами. На наших скафандрах имелись фоторецепторы, которые могли «читать» послания, написанные на скафандрах наших спутников. Эта запасная система предназначалась для использования в средах, где не работают обычные технологии. Впрочем, она эффективна лишь до тех пор, пока мы находимся в поле зрения друг друга.

— Что. ж, жизнь заметно усложняется, — заметила Джеру.

Как ни странно, благодаря искусственному посреднику мне стало легче ее понимать.

Тилл пожал плечами.

— Нужно принимать жизнь такой, какая она есть. — Он начал быстро раздавать остальное снаряжение. — Обычный полевой комплект. Кое-какие медикаменты: нить для наложения швов, набор скальпелей, запас крови. Их нужно носить на шее, академик. Там ты найдешь болеутоляющие и лекарства… нет, аптечку надень поверх скафандра, чтобы в случае необходимости ты мог ею воспользоваться. На рукаве и брючине имеются специальные клапаны… Оружие не работает, так что возьмите вот это. — Он протянул нам боевые кинжалы.

Пэл отшатнулся.

— Возьми нож, академик. Сбреешь свою бороду, если не найдешь ему другого применения.

Я громко рассмеялся, и довольный Тилл мне подмигнул.

Взяв кинжал, я пристегнул его к поясу. Оружие оказалось массивным и довольно тяжелым. Настроение у меня заметно улучшилось.

— Две минуты до столкновения, — сказала Джеру.

У нас не было работающего хронометра, очевидно, она считала секунды.

— Загерметизировать скафандры, — приказал Тилл и принялся проверять, правильно ли Пэл все застегнул; мы с Джеру помогли друг другу. Шлем, перчатки, ботинки, давление, вода…

Когда с этим было покончено, я рискнул бросить взгляд поверх кресла Тилл а.

Корабль призраков заполнил все свободное пространство. Судно имело несколько километров в поперечнике — оно заметно превосходило размерами погибшую «Краткую». Нашим глазам предстало сложнейшее переплетение серебристых тросов, закрывающее звезды и воюющие флоты. Среди путаницы тросов выделялись какие-то диковинные конструкции.

И повсюду сновали серебристые призраки, напоминающие шарики ртути. Я видел, как аварийные огни нашей шлюпки отражаются на оболочках призраков, напоминая сгустки крови на идеально гладкой поверхности.

— Десять секунд, — сказал Тилл. — Приготовьтесь.

Неожиданно нас окружили серебристые тросы, толстые, точно стволы деревьев.

А потом наступил хаос.

Я услышал скрежет рвущегося металла, вой уходящего в вакуум воздуха. Корпус лопнул, словно яичная скорлупа. Остатки воздуха сгустками ледяных кристаллов разлетелись в разные стороны.

Смявшийся корпус погасил часть нашей инерции.

Затем мы врезались в корабль призраков, и удар получился мощным.

Удержаться за кресло не удалось, и меня швырнуло вверх. Я ощутил острую боль в левой руке и не сумел сдержать крик.

Веревка, которой я был привязан, натянулась, и меня отбросило обратно. Левая рука вновь напомнила о себе волной боли. Я видел, как остальных раскидало по разные стороны от кресла Тилла, которое рухнуло, не выдержав перегрузок.

Останки нашей шлюпки, словно дротик, вонзились в корабль призраков. Нас окружало множество серебристых тросов, словно кто-то накинул на шлюпку огромную сеть.

Джеру быстро стащила меня вниз, задев по дороге мою левую руку, и я поморщился. Однако она больше не обращала на меня внимания и занялась Тиллом. Его прижало рухнувшее кресло.

Джеру воткнула шприц в руку Тилла.

Сквозь прозрачное стекло шлема на меня таращились испуганные глаза Пэла.

— Ты сломал руку.

Только теперь я внимательно посмотрел на свою руку и увидел, что она вывернута под необычным углом. Я не верил своим глазам, несмотря на боль. Во время тренировок я ни разу даже пальца себе не выбил.

Тилл дернулся, из уголка его рта выскочил сгусток крови и слюны. Рука в последний раз сжалась, и он затих.

Джеру слегка отодвинулась от него. Она тяжело дышала.

— Ладно. Как он говорил? «Следует принимать жизнь такой, какая она есть». — Она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на Пэла. Я заметил, что Джеру дрожит, и меня это испугало. — Нужно сматываться отсюда. Нам необходимо найти РВП. Район выжидательных позиций, академик. Место, где мы спрячемся.

— Старший помощник… — начал я.

— Мертв. — Она взглянула на Пэла. — Нас осталось трое. Мы больше не сможем избегать друг друга, Пэл.

Пэл смотрел на нее пустыми глазами.

Джеру повернулась ко мне, и на мгновение выражение ее лица смягчилось.

— Шея сломана. Тилл сломал шею, матрос.

Еще одна нелепая смерть. На мгновение мне показалось, что я этого не выдержу.

— Выполняй свой долг, матрос. Помоги червяку, — деловито сказала Джеру.

— Слушаюсь, — ответил я и схватил Пэла за вялую руку.

Ведомые Джеру, мы втроем зашагали прочь от обломков шлюпки, углубляясь в жуткий лабиринт корабля серебристых призраков.

Мы нашли РВП.

Обычное углубление в плотном переплетении серебристых тросов, но оно давало нам хоть какую-то защиту и позволяло спрятаться от призраков. Вокруг по-прежнему был вакуум — судя по всему, на корабле вообще отсутствовала атмосфера, так что в ближайшее время нам не удастся выбраться из скафандров.

Джеру приказала нам занять круговую оборону.

Это называется СОД, стандартное оперативное действие. Нам следовало прийти в себя после уничтожения «Краткой» и гибели шлюпки. Необходимо дать своему телу возможность приспособиться к новой среде, звукам, запахам и виду вражеского корабля.

Только я почему-то чувствовал лишь запах собственного пота и слышал свое хриплое дыхание. А еще ужасно болела рука.

Чтобы чем-то себя занять, я сосредоточился на получении ночного зрения. Глаза далеко не сразу привыкают к темноте — проходит сорок пять минут, прежде чем они достигают максимальной эффективности, но уже через пять минут наши возможности заметно расширяются. Сквозь металлические тросы я уже различал сияние далеких звезд и дружеские огоньки нашего флота. Однако корабль призраков был довольно темным местом, где властвовали тени и их отражения. Здесь совсем не трудно испугаться.

Когда прошло десять минут, академик Пэл начал что-то блеять, но Джеру не обратила на него ни малейшего внимания и посмотрела на меня. Она взяла мою руку и начала ее осторожно ощупывать.

— Итак, — деловито проговорила она, — как тебя зовут, морячок?

— Кейс, мэм.

— И как тебе наша новая каюта?

— А где я буду есть?

Она усмехнулась.

— Выключи связь, — приказала она.

Я повиновался.

Без всякого предупреждения она сильно дернула меня за руку. Я порадовался тому, что она не слышит, как громко я взвыл.

Затем она сняла с пояса контейнер и выдавила мне на руку немного мази, которая быстро заняла нужное место, зафиксировав руку в правильном положении. Когда все заживет, шина отпадет сама.

Джеру знаком предложила мне включить связь и протянула шприц.

— Лекарство поможет твоим костям срастись быстрее.

Почти сразу же боль начала стихать.

Джеру сняла с пояса сигнальный маяк. Он представлял собой оранжевый цилиндр размером с большой палец.

— Я попытаюсь послать сигнал нашим. Для этого мне придется выбраться отсюда — даже если маяк работает, здесь он может экранироваться. — Пэл начал протестовать, но она заставила его замолчать. Я почувствовал, что оказался втянутым в зарождающийся между ними конфликт. — Кейс, остаешься за старшего. И покажи червяку, что имеется в комплекте у него на поясе. Я вернусь тем же путем. Все ясно?

Она скользнула между серебристыми канатами и почти сразу же скрылась из виду.

Я устроился поудобнее и принялся изучать содержимое аварийного комплекта, висевшего у меня на поясе — вода, соль для регидрации, прессованная пища, которую можно употреблять через специальный кран в шлеме скафандра. Нашел я здесь и батареи размером с ноготь большого пальца, но они не работали, как и остальные инструменты из набора. Еще я обнаружил магнитный компас, гелиограф, пилку для ногтей, увеличительное стекло, крюки, веревку и рыболовную леску.

Потом мне пришлось показать Пэлу, как справлять нужду внутри скафандра. Хитрость состоит в том, что нужно просто расслабиться; скафандр перерабатывает большую часть выделений, а остальное спрессовывает. Могу сказать, что сделано все довольно удобно. Впрочем, мне еще не приходилось видеть скафандров, которые успешно поглощали бы запахи. Могу спорить, что ни один из разработчиков не провел в своем детище больше часа.

Я чувствовал себя вполне сносно.

Катастрофа, длинная цепь смертей отошли куда-то в подсознание. Пока мне было чем заняться, и я знал, что буду делать, когда справлюсь с первым заданием. Вот когда шоу закончится — тогда и настанет время для размышлений.

Наверное, Пэл не проходил необходимой подготовки.

Он был высоким, хилым человеком с глубоко посаженными глазами и дурацкой рыжей бородой, которая топорщилась внутри прозрачного шлема. Теперь, когда напряжение спало, он потерял интерес к происходящему — словно все процессы у него в организме замедлились. Он выглядел почти комично, когда копался в содержимом своего аварийного комплекта.

Через некоторое время Пэл спросил:

— Значит, тебя зовут Кейс?

— Да, сэр.

— И ты с Земли, дитя?

— Нет. Я…

Он меня не слушал.

— А тебе известно, что академии расположены на Земле? Нередко в них берут обитателей внешних миров.

— А вы откуда, сэр? — осторожно спросил я.

Он вздохнул.

— С Пегаса-51.

Я никогда не слышал р таком месте.

— Это где? Рядом с Землей?

— Неужели все измеряется относительно Земли?.. Да, недалеко. Мой родной мир был одним из первых, открытых вне Солнечной системы — во всяком случае, его главная планета — жаркий Юпитер. А я вырос на луне — его спутнике.

Я знал, что это значит: гигантская планета, расположенная рядом со звездой-прародительницей.

Он посмотрел на меня:

— А там, где вырос ты, есть небо?

— Нет…

— А у нас есть. Оно заполнено парусами. Понимаешь, при такой близости к солнцу солнечные паруса весьма эффективны. Я часто наблюдал за ними по ночам, шхуны на сотни километров, насколько хватает глаз… снуют взад и вперед в лучах света. Но с Земли небо не видно — во всяком случае, из бункеров Академии.

— В таком случае, зачем вы туда отправились?

— А у меня выбора не было. — Он невесело рассмеялся. — Я оказался слишком умным. Вот почему твой драгоценный комиссар так сильно меня презирает. Меня научили думать — этого не получишь, заседая в разных там комитетах, верно…

Я отвернулся от него, и он заткнулся. Джеру вовсе не «мой» комиссар, а спорить с Пэлом не хотелось. Рядом с ним мне становилось не по себе, поскольку я никогда не доверял людям, которые слишком много знают про всякую там науку и разные технологии. Другое дело — оружие: нужно только понимать, как оно работает, какие требуются боеприпасы, надо знать, как себя вести, когда оно выходит из строя. Типы, разбирающиеся в том, как оно устроено, выучили кучу технических подробностей и статистических данных, чтобы таким образом спрятаться от своей неспособности делать что-нибудь полезное. Значение имеет только боевой опыт, а все остальное ерунда.

Но с другой стороны, я ведь сейчас разговариваю не с обычным специалистом по оружию, у которого язык, как помело. Передо мной академик, один из представителей научной элиты Земли. Я точно знал, что мы с ним находимся в разных весовых категориях.

Сквозь переплетение тросов я попытался разглядеть скользящие потоки света, испускаемого флотом, и заметил какое-то движение. Я знаком показал Пэлу, чтобы он помолчал и не шевелился, а сам взял нож в здоровую руку.

В следующее мгновение перед нами появилась Джеру. Она удовлетворенно кивнула, увидев мою боевую стойку.

— Маяк молчит.

— Надеюсь, вы понимаете, что у нас очень мало времени, — проговорил Пэл.

— Скафандры? — спросил я.

— Он имеет в виду звезду, — с мрачным видом объяснила Джеру.

— Понимаешь, Кейс, звезды-крепости очень ненадежны. Когда призраки выставляют кордон, звезды довольно скоро взрываются.

— У нас есть несколько часов, может быть, дней, — пожав плечами, заявил Пэл.

— Необходимо выбраться, — сказала Джеру, — миновать кордон у крепости и подать флоту сигнал. Или найти способ разрушить заграждение неприятеля.

— И каким же, интересно, способом? — равнодушно спросил Пэл.

— А ты нам для чего, академик? — сердито поинтересовалась Джеру.

Пэл прислонился к стене и закрыл глаза.

— Вы говорите глупости, причем не в первый раз.

Джеру нахмурилась и повернулась ко мне.

— А что тебе известно о призраках?

— Они явились откуда-то, где очень холодно, — ответил я. — Вот почему они прячутся в серебристой скорлупе. Из-за нее прикончить призрака из лазера невозможно. Скорлупа идеально отражает лучи.

— Не идеально, — поправил меня Пэл. — Действие защитной скорлупы основано на эффекте нулевой постоянной Планка, она поглощает около одной миллиардной единицы случайной энергии.

Я продолжал:

— Говорят, они ставят эксперименты на людях.

— Вранье, придуманное Комитетом исторической правды,> — фыркнул Пэл. — Раскрасить врага самыми черными красками — тактика старая, как мир.

— В таком случае почему бы тебе не просветить юношу? — спокойно поинтересовалась Джеру. — Расскажи ему о призраках и о том, чем они занимаются.

— Серебристые призраки работают с законами физики, — проговорил Пэл.

Я посмотрел на Джеру, которая в ответ лишь пожала плечами.

Пэл попытался объяснить, что он имел в виду. Оказалось, что все дело в квагме.

Квагма — это материя, которая возникает в результате Большого Взрыва. Когда она достигает достаточно высоких температур, то превращается в магму кварков — квагму. При таких температурах четыре закона физики объединяются и превращаются в единую суперсилу. Когда квагма остывает и распухает, суперсила, которая до того момента удерживала ее как единое целое, распадается на четыре подсилы.

К своему великому удивлению, я понял его объяснения — не все, конечно. Именно на этом принципе и работают двигатели интрасистемных кораблей, вроде «Краткой».

— Контролируя распад суперсилы, вы можете выбрать соотношение между ее составляющими. А оно как раз и управляет основными константами физики, — продолжал Пэл. — Одним из примеров является великолепная оболочка призраков. Каждого окружает тонкий слой пространства, в котором постоянная Планка заметно ниже, чем где бы то ни было. Таким образом квантовый эффект перестает работать. Поскольку энергия фотона, световой частицы, становится пропорциональной постоянной Планка, привходящий фотон вынужден сбросить большую часть своей энергии, когда он сталкивается со скорлупой — отсюда и эффект отражения.

— Ладно, — заявила Джеру. — И что же они здесь делают?

— Видимо, звезда-крепость защищена оболочкой из квагмы и диковинной материи. Мы предполагаем, что призраки окружили каждую звезду пузырями, некоей пространственно-временной субстанцией, в которой законы физики искажены.

— Вот почему наше оборудование не работает.

— Очевидно, — в голосе Пэла прозвучал холодный сарказм.

— А чего хотят призраки? — спросил я. — Зачем они все это вытворяют?

Пэл внимательно на меня посмотрел и проговорил:

— Тебя учили их убивать — и все?

Глаза Джеру метали молнии.

— Призраки развились не в результате эволюционного принципа «выживает сильнейший», — сказал Пэл. — Они являются симбионтами и происходят от жизненных форм, объединившихся в группы, когда их мир стал слишком холодным. Ими движет не желание расширить свои владения и получить новые территории — что характерно для нас, — а стремление познать законы развития Вселенной. Видишь ли, юный моряк, имеется очень узкий спектр физических законов, в рамках которых возможно существование какой бы то ни было жизни. Мы считаем, что призраки изучают данный вопрос, пытаясь раздвинуть границы — иными словами, манипулируя основами, управляющими нашим миром.

— Враг, который может превратить законы физики в оружие, очень опасен, — заявила Джеру. — Но я не сомневаюсь, что в конце концов мы с призраками справимся.

— Да уж, такова эволюционная судьба человечества, — бесцветным голосом проговорил Пэл. — Отвратительно. В течение тысячи лет, в соответствии с Соглашением Рауля, мы жили с призраками в мире.

Мы разные, нами двигают несхожие мотивы — зачем нам конфликтовать? Разве птицы в прекрасном саду ссорятся между собой?

Я никогда не видел ни сада, ни птиц. Так что этот пример был мне непонятен.

Джеру продолжала хмуриться. Наконец она сказала:

— Давайте вернемся к нашей ситуации. Как устроена крепость? — Когда Пэл не ответил, она сердито рявкнула: — Академик, ты уже целый час находишься внутри кордона, охраняющего крепость. И ни одного разумного наблюдения или вывода!

— Что я должен сделать? — ядовито поинтересовался Пэл.

Джеру повернулась ко мне.

— Твои наблюдения, юный моряк?

— Наши инструменты и оружие вышли из строя, — быстро ответил я. — «Краткая» взорвалась. Я сломал руку.

— Тилл свернул себе шею, — добавила Джеру. — Она пошевелила пальцами в перчатке. — Такое впечатление, что наши кости становятся более хрупкими. Больше ничего не заметили?

Я пожал плечами.

— Немного жарко, — неохотно сказал Пэл.

— Имеют ли необычные реакции нашего организма принципиальное значение? — продолжала допрос Джеру.

— Не представляю.

— В таком случае подумай над ответом на мой вопрос.

— У меня нет необходимого оборудования.

Джеру вывалила ему на колени запасное снаряжение — оружие, маяки.

— У тебя есть глаза, руки и голова. — Она повернулась ко мне. — Так, теперь ты, морячок. Нам пора сходить в разведку. Нужно найти способ выбраться отсюда.

Я с сомнением взглянул на Пэла.

— А кто останется сторожить?

— Никто. Нас тут только трое. — Она с силой сжала плечо Пэла.

— Не зевай, академик. Мы вернемся тем же путем. Все ясно?

Пэл пожал плечами, сосредоточившись на устройствах, лежавших у него на коленях.

Я с сомнением посмотрел на него. Кажется, целый взвод призраков мог бы спокойно проскользнуть у него перед самым носом. Но Джеру была права; тут мы ничего поделать не могли.

Она внимательно взглянула на меня и прикоснулась к моей левой руке.

— Как ты?

— Я в порядке, мэм.

— Тебе повезло. На войне удача улыбается редко. Но это твоя война, матрос.

Ее слова были полны фальшивого энтузиазма, и я ответил в том же духе.

— Можно забрать ваш паек, мэм? Вам он скоро не понадобится. — И я жестами показал, что рою могилу.

Она широко ухмыльнулась.

— Непременно. Когда придет твоя очередь, не забудь разрезать на заднице скафандр, чтобы мне было удобнее снимать его с твоего окоченевшего трупа…

— Вы самые настоящие монстры, — голос Пэла дрожал.

Я сжал в правой руке боевой кинжал, и мы с Джеру скрылись в темноте.

Мы рассчитывали найти что-нибудь, похожее на мост. Но я не мог себе представить, что мы будем делать, если обнаружим искомое.

Мы пробирались между сплетениями тросов. Они были изготовлены из какого-то жесткого материала, его даже кинжал не брал. Однако тросы оказались достаточно гибкими; если мы застревали, нам удавалось отпихнуть их в сторону; впрочем, мы старались этого не делать, чтобы не привлекать внимания.

Мы использовали обычный разведывательный СОД, слегка адаптированный для местных условий. Десять или пятнадцать минут мы продвигались вперед, после чего минут пять отдыхали. Я делал пару глотков воды — становилось жарко — и откусывал немного глюкозы. И проверял левую руку. Таковы инструкции. Если вы загоните себя, использовав все резервы, то можете не получить требуемого результата, а силы будут на исходе.

Я старался держаться настороже, сохранять ночное зрение и постоянно оценивать ситуацию. Как далеко от меня Джеру? Что если нас атакуют спереди, сзади, сверху, снизу, слева или справа? Где я смогу укрыться?

Постепенно у меня начало складываться представление о корабле призраков. Клубок тросов имел форму яйца длиной в пару километров. Иногда нам попадались платформы, на которых лежали какие-то инструменты. Словно крошки, еды на бороде старика великана. Очевидно, вся структура легко меняла свою конфигурацию. В тех местах, где сплетение тросов было не таким густым, я замечал более массивное ядро — цилиндр, идущий вдоль оси корабля. Наверное, двигатель. Интересно, работает ли он; нельзя исключать, что оборудование призраков сконструировано так, чтобы адаптироваться к изменению условий внутри границ крепости.

На корабле было полно призраков.

Они медленно дрейфовали над сплетением и сквозь него, следуя по невидимым для нас проходам. Мы не могли понять, что они делали или как общались. Для человека серебристый призрак всего лишь сверкающая сфера, видимая только благодаря отражению, словно дыра в пространстве, и без специального оборудования отличить одного призрака от другого невозможно.

Мы старались держаться от них подальше. Но я не сомневался, что призраки нас заметили и отслеживают наши передвижения. Не следует забывать, что шлюпка врезалась в их корабль. Однако они ничего против нас не предпринимали.

Мы добрались до внешней оболочки — здесь тросы кончались — и спрятались в каком-то углублении.

Отсюда я смог наконец взглянуть на звезды.

Новые звезды продолжали взрываться, устраивая грандиозные фейерверки, или сияли, точно огромные светильники. Мне показалось, что одна из них, в самом центре, горит ярче, чем раньше. Я взял это на заметку, чтобы потом рассказать академику.

Но самое сильное впечатление производил флот.

Ряды бесчисленных кораблей уходили в бесконечность. Суда образовывали сложную пространственную сеть коридоров: реки света потоками растекались во все стороны, разные оттенки цветов соответствовали классам и размерам судов. Тут и там возникали плотные сгустки цвета и сверкающих сполохов, перемежаемые яркими вспышками. Именно здесь люди вступали в бой с врагом, сражались и умирали.

Великолепное и устрашающее зрелище. Огромное, пустое небо, ближайшее солнце — всего лишь далекий жутковатый карлик, окруженный призрачной синей сетью, а вокруг, во всех трех измерениях, бурлит жизнь…

Я вдруг обнаружил, что пальцы моей здоровой руки намертво вцепились в один из тросов.

Джеру схватила меня за запястье и трясла до тех пор, пока я не разжал пальцы. Однако она не отпустила мою руку и долго смотрела мне в глаза. Я держу тебя. Ты не упадешь. Потом она потянула меня за собой, и вскоре небо исчезло за бесконечными сплетениями тросов.

Мы старались держаться поближе друг к другу, чтобы биосвечение наших скафандров не привлекало внимания призраков. Глаза Джеру были светло-голубыми, словно окна.

— Ты не привык к открытому космосу, морячок?

— Мне очень жаль, комиссар. Я проходил подготовку…

— Ты же человек. У всех у нас есть слабости. Главное — помнить о них. Откуда ты?

— С Меркурия. Калорис Плантиа. — Меркурий — это железный шар на дне солнечного гравитационного колодца. Там есть железный рудник и фабрика по производству экзотических материалов, а солнце нависает над миром, словно гигантская крышка. Большая часть свободной поверхности используется для солнечных батарей. И потому там полно лабиринтов и туннелей, где дети бегают наперегонки с крысами.

— Так вот почему ты стал моряком? Чтобы покинуть Меркурий?

— Меня призвали на флот.

— Перестань, — усмехнулась Джеру. — На Меркурии ничего не стоит спрятаться от кого угодно. Ты романтик, матрос? Хотел увидеть звезды?

— Нет, — прямо ответил я. — Просто здесь от меня больше пользы.

Она изучающе посмотрела на меня.

— Краткая жизнь горит ярко — так, морячок?

— Да, мэм.

— Я с Денеба, — заявила Джеру. — Ты о нем слышал?

— Нет.

— Он находится в тысяче шестистах световых лет от Земли — система освоена примерно через четыре столетия после Третьей Экспансии. Она заметно отличается от Солнечной. Там все организовано. Люди научились эффективно вести разработку полезных ископаемых. Не прошло и века с момента появления на Денебе первых поселенцев, как были построены мощные доки и дочерние колонии… Ресурсы Денеба — планеты, астероиды и кометы, даже сама звезда — использованы для финансирования новой, более мощной экспансии и, естественно, для поддержки войны с призраками.

Она широким жестом обвела небо.

— Подумай вот о чем, матрос. Третья Экспансия: между нами и Солнцем на всем пространстве на протяжении шести тысяч световых лет нет никого, кроме человечества — плоды тысячелетнего строительства новых миров. И все они связаны тесными экономическими узами. Старые системы, вроде Денеба, уже исчерпавшие свои ресурсы, поддерживает приток товаров и материалов с растущей периферии Экспансии. Возникают торговые пути, простирающиеся на тысячи световых лет, но на всем своем протяжении ни разу не покидающие территорий, контролируемых человеком. И повсюду огромные суда, размерами в несколько километров! Но вдруг появляются призраки. Вот за что мы сражаемся!

— Да.

Она не сводила с меня взгляда.

— Ты готов продолжить путь?

— Да.

Мы вновь двинулись вперед.

Я обрадовался, что можно снова что-то делать. Разговоры один на один всегда вызывали у меня чувство неловкости. Но даже комиссарам иногда нужно с кем-нибудь поболтать.

Джеру обратила внимание на несколько призраков, двигавшихся, точно школьники, гуськом в сторону передней части корабля. Поскольку до сих пор нам не удавалось заметить никакой осмысленной деятельности, мы последовали за ними.

Через несколько сотен метров призраки один за другим принялись нырять внутрь лабиринта. Мы нырнули за ними.

На глубине примерно в пятьдесят метров мы обнаружили замкнутое помещение, гладкий кокон в форме фасоли, в котором вполне могла поместиться наша шлюпка. Поверхность показалась мне полупрозрачной, возможно, для того, чтобы пропускать солнечный свет. Внутри двигались какие-то смутные тени.

Призраки столпились возле поверхности кокона.

Джеру поманила меня за собой, и мы начали пробираться к дальнему концу кокона, где призраков было меньше всего.

Наконец мы добрались до поверхности кокона. На ладонях и подошвах скафандров имелись присоски, которые помогали нам удерживаться даже на гладкой поверхности. Теперь мы ползли вдоль границы кокона, замирая на месте, когда поблизости появлялись призраки. Казалось, мы передвигаемся по стеклянному потолку.

Кокон был загерметизирован. В самом его конце висел большой шар из какого-то вязкого коричневого материала. Казалось, он греется изнутри; на его поверхности набухали большие клейкие пузыри, и весь он был пересечен пурпурно-красными полосами. Естественно, при отсутствии тяготения не могло быть никакой конвекции. Возможно, призраки использовали насосы, чтобы вызывать испарение.

Из шара исходили трубы, ведущие к стенкам кокона. Возле них теснились призраки, высасывая вязкую пурпурную жидкость. Постепенно до нас дошло, что здесь происходит. Призраки питались. Их мир слишком мал, чтобы удерживать достаточное количество тепла, но глубоко под поверхностью замерзших океанов или во мраке темных скал еще остается зачаточное геотермическое тепло, на его слабеющих струях вверх из глубин поднимаются минералы. И как на дне земных океанов, минералами и слабыми потоками тепла питаются жизненные формы. А призраки поглощают эти жизненные формы.

Выходит, коричневый шар — это полевая кухня. Я вглядывался в пурпурную мерзость — наверное, это вкуснейшее блюдо для призраков.

Больше нам здесь было нечего делать. Джеру вновь поманила меня, и мы поползли дальше.

Следующая секция кокона меня поразила.

Здесь было полно сверкающих серебристых форм, напоминающих тарелки. Пожалуй, они походили на сплющенных маленьких призраков. Они беспорядочно носились взад и вперед, собираясь на несколько мгновений в шарообразные гроздья, чтобы тут же вновь разлететься в разные стороны. Еще я разглядел в стенах пищевые трубы и пару призраков, которые неторопливо дрейфовали мимо тарелкообразных существ, словно воспитатели среди резвящихся малышей.

Передо мной возникла почти незаметная тень.

Я поднял глаза и обнаружил, что смотрю на собственное отражение: повернутая голова, открытый рот, распростертое тело.

Передо мной неторопливо качался призрак.

Я осторожно отодвинулся назад и ухватился здоровой рукой за трос. Джеру нигде не было видно. Может быть, призраки захватили ее в плен? Я не имел права звать комиссара — из боязни ее выдать.

Я заметил широкий пояс, идущий по «экватору» призрака. Вероятно, устройства непонятного назначения являются оружием. Если не считать пояса, призрак не имел никаких отличительных черт. Я смотрел на его оболочку и видел лишь отражение собственного испуганного лица.

И тут Джеру, выставив оба кинжала вперед, свалилась на призрака сверху.

Изогнув свое тело, словно хлыст, она вогнала оба кинжала в неприятеля — если принять пояс за экватор, то кинжалы пронзили призрака где-то в районе Северного полюса. Призрак начал пульсировать, по его поверхности побежали сложные волны. Однако Джеру сделала стойку на руках и умудрилась зацепиться ногами за один из тросов.

Призрак принялся вращаться, пытаясь сбросить Джеру. Но она продолжала наносить ему удары кинжалами, ее ноги по-прежнему сжимали трос. На верхней части оболочки призрака появились две длинные раны. Над ними в воздух поднимался пар, а внутри я увидел что-то красное.

Долгие секунды я неподвижно наблюдал за схваткой.

Нас долго тренировали правильно реагировать на нападение врага. Но когда сталкиваешься лицом к лицу с огромным вращающимся чудовищем, а твое единственное оружие — кинжал, все навыки куда-то исчезают. Остается одно желание — сделаться как можно меньше.

И все же я вытащил кинжал и устремился в район Северного полюса.

Я принялся наносить поперечные удары между двумя длинными разрезами, которые сделала Джеру. Кожа призрака была прочной, вроде толстой резины, но резать ее оказалось совсем нетрудно — если удавалось найти точку опоры. Вскоре я отделил солидный лоскут и начал отдирать его дальше, обнажая красную пульсирующую массу. Пошел густой пар, который тут же кристаллизовался в лед.

Джеру соскочила с троса и присоединилась ко мне. Мы вцеплялись пальцами в края, резали и рвали, резали и рвали; призрак продолжал отчаянно вращаться, но не мог нас стряхнуть. Вскоре наружу начали вываливаться огромные теплые куски плоти. Сначала, вокруг нас образовалось множество кристаллов льда, но потом, когда призрак потерял тепло, которое копил всю жизнь, пар перестал идти, и внутри огромного тела появился лед.

Джеру толкнула меня в плечо, и мы отлетели подальше от призрака. Он продолжал вращаться, но я понимал, что это всего лишь инерция; призрак потерял тепло, а вместе с ним и жизнь.

Джеру и я посмотрели друг на друга.

— Никогда не слышал, чтобы кто-то сошелся в рукопашной схватке с призраком, — слегка задыхаясь, сказал я.

— И я тоже. Проклятье, кажется, я сломала палец, — ответила Джеру.

Это было совсем не смешно. Однако мы переглянулись и одновременно расхохотались — и наши скафандры начали пульсировать всеми цветами радуги.

— Он не отступил, — заметил я.

— Да. Может быть, думал, что мы хотим напасть на ясли.

— Это там, где находятся серебристые тарелки?

— Призраки являются симбионтами, морячок. Мне показалось, что там выращиваются оболочки для призраков. А это совершенно другие существа.

Мне никогда не приходило в голову, что у призраков могут быть маленькие дети. А ведь призрак, которого мы убили, мог быть матерью, защищавшей своих малышей. Меня это неприятно поразило.

Но Джеру вывела меня из ступора.

— Давай, матрос. Пора приниматься за работу. — Она вновь уцепилась ногами за трос и попыталась остановить вращение тела призрака.

Я последовал ее примеру, стараясь ей помочь. Призрак был массивным и успел набрать приличную скорость; сначала мне никак не удавалось ухватиться за лоскуты кожи, которые проносились мимо. Мне стало жарко. Лучи солнца, проникавшие сквозь переплетение серебристых тросов, несли усиливающийся заряд тепла.

Но мы углубились в работу, и вскоре я забыл о своих сомнениях.

Наконец нам удалось остановить вращение призрака. Джеру быстро сняла его пояс, и мы принялись заталкивать массивный труп в ближайшее переплетение тросов. Работа оказалась очень грязной. Отвратительные внутренности лезли мне в лицо, и я с огромным трудом сдерживал тошноту.

Наконец мы закончили — если можно так сказать.

Стекло шлема Джеру было измазано черным и красным. Она сильно вспотела, ее щеки пылали. Но она радостно улыбалась, ведь ей удалось захватить трофеи. Пояс призрака она перекинула через плечо. Мы двинулись обратно, соблюдая СОД.

Вернувшись на нашу «базу», мы обнаружили, что академик Пэл попал в беду.

Он лежал, свернувшись в клубок и закрыв лицо руками. Когда мы оторвали его руки от лица, оказалось, что глаза у него закрыты, а мокрое от пота лицо сильно покраснело.

Вокруг него валялись какие-то приспособления — в том числе и части разобранного пистолета; я узнал призмы, зеркала и дифракционные решетки.

Джеру огляделась по сторонам. Свет центральной звезды крепости стал заметно сильнее. Теперь наша «база» была полностью залита светом и жаром, а сплетения тросов давали лишь слабую тень.

— Есть какие-нибудь идеи, матрос?

Я почувствовал, как возбуждение от наших успехов быстро испаряется.

— Нет, мэм.

На влажном лице Джеру появилось напряжение. Я заметил, что она старается беречь левую руку. Она упомянула после схватки с призраком, что сломала палец, но с тех пор ни слова об этом не сказала.

— Ладно. — Она сбросила с плеча пояс призрака и сделала большой глоток воды. — Матрос, ты остаешься на страже. Постарайся прикрыть Пэла тенью своего тела. И если он придет в себя, спроси у него, что ему удалось обнаружить.

— Есть, мэм.

— Хорошо.

И Джеру ушла, растворившись в танцующих тенях между тросами — казалось, она всю жизнь прожила среди них.

Я нашел место, которое давало мне круговой обзор, и моя тень частично накрывала Пэла, но, по правде говоря, я не думал, что ему это сильно поможет.

Теперь оставалось только ждать.

Корабль призраков продолжал следовать своим курсом. Свет, проникающий сквозь лабиринт тросов, постоянно менялся. Я приложил правую руку к одному из тросов и ощутил легкую вибрацию — казалось, весь гигантский корабль пульсирует. Может быть, это голоса призраков, которые разговаривают друг с другом в разных уголках корабля? Я вдруг подумал, что все вокруг, абсолютно все, мне здесь чужое, а мой дом очень далеко отсюда.

Я попытался сосчитать удары своего сердца, количество вдохов; попробовал оценить продолжительность секунды.

— Тысяча и один. Тысяча и два…

Однако я постоянно сбивался со счета. А все мои попытки прогнать мрачные мысли оканчивались неудачей.

Во время каких-то событий, вроде схватки с призраком, ты ни о чем не думаешь, у тебя просто нет времени. Теперь же, когда я перестал действовать, на меня обрушились переживания и боль, накопившиеся за последние часы. Ныла голова, саднило бок, да и сломанная рука постоянно о себе напоминала. Не говоря уже об ушибах, порезах и царапинах.

Один из пальцев на ноге отчаянно ныл: неужели я сломал еще и его? В этом жутком мире кости стали хрупкими, как у старика. В довершение появилось раздражение в паху, на коленях и локтях, где была ободрана кожа. А ведь я привык работать в скафандре; в обычной ситуации у меня ничего бы не болело.

Солнечные лучи, бившие мне в спину, делали свое дело; мне казалось, будто кто-то поджаривает меня на медленном огне. Болела голова, в животе образовалась неприятная тяжесть, в ушах звенело, все тело покрывали синяки. Возможно, я просто очень устал и потерял много воды; а может быть, дело обстояло значительно хуже.

Потом я стал вспоминать о нашей схватке с призраком и страшно расстроился.

Да, я не отступил, столкнувшись с врагом, и не выдал местонахождение Джеру. Но когда она атаковала призрака, я заколебался и промедлил несколько очень важных секунд.

Я прошел всестороннюю подготовку. Нас учили встречать во всеоружии врага и отбрасывать сомнения прочь. Однако сейчас, оставшись один в этих металлических джунглях, я не находил ни малейшего утешения в своих знаниях и навыках.

И, что еще хуже, я начал размышлять о будущем. А этого делать нельзя ни в коем случае.

Я не мог поверить в то, что возня академика с жалким снаряжением, имевшимся у него в распоряжении, принесет хоть какую-нибудь пользу. К тому же нам с Джеру так и не удалось найти ничего, даже отдаленно напоминающего рубку управления кораблем призраков. Наш единственный трофей — пояс с непонятными инструментами, о назначении которых нам наверняка не дано узнать.

Впервые я начал всерьез сомневаться, что мне удастся выбраться из этой переделки живым. Я умру, когда мой скафандр исчерпает свои возможности или когда взорвется солнце — уж не знаю, что произойдет раньше.

Краткая жизнь горит ярко… Так нас учили. Долгая делает тебя консервативным, слезливым и эгоистичным. Живи быстро и яростно, потому что сам ты не имеешь значения — важно лишь то, что человек в состоянии сделать для своего вида.

Но я не хотел умирать.

Если я больше никогда не увижу Меркурий, то не пророню и слезинки. Однако, попав на флот, я узнал, что такое настоящая жизнь. И что такое друзья. Галле… Даже Джеру. Я совсем не хотел потерять свою обретенную судьбу.

Впрочем, у меня нет выбора.

Наконец вернулась Джеру. Она тащила серебристое «одеяло». Я узнал оболочку призрака.

— Это тот, которого мы убили…

— Я освежевала его, — слегка задыхаясь, ответила Джеру. — Соскоблила все внутренности кинжалом. Когда постоянная Планка равна нулю, это нетрудно. И взгляни… — Она сделала разрез в сверкающем материале. Затем быстро соединила края, провела по шву пальцем и показала мне: ткань была как новенькая. — Запомни, матрос.

— Слушаюсь.

Мы принялись устраивать из оболочки призрака навес над нашим РВП, чтобы хоть как-то защититься от солнечных лучей. Она напоминала мягкую и легкую металлическую фольгу.

Оказавшись в тени, Пэл зашевелился. Стоны академика вызвали появление биолюминесцентных изображений на поверхности его скафандра.

— Помоги ему, — приказала Джеру. — Дай ему воды. — Пока я возился с Пэлом, она накладывала жесткую повязку на пальцы своей левой руки.

— Скорость света, — заявил Пэл.

Он сидел, скорчившись и прижав колени к груди, в уголке нашего РВП. Должно быть, он говорил совсем тихо; биолюминесцентные символы на его скафандре выглядели какими-то фрагментарными — очевидно, усилители работали с максимальной нагрузкой.

— Расскажи, — предложила Джеру.

— Призраки нашли способ изменять скорость света в своей крепости. Увеличивать ее. — И он начал распространяться про квагму и физические постоянные и об изменяющихся параметрах пространства-времени, но Джеру с раздражением его перебила.

— Откуда ты все это взял?

Пэл принялся возиться с призмами и зеркалами.

— Последовал вашему совету, комиссар. — Он поманил меня. — Смотри, дитя.

Я увидел, как пучок красного света, разделенный и отраженный призмой, прошел сквозь дифракционную решетку, и на гладком пластике появился причудливый рисунок из световых пятен.

— Ты видишь? — Он не сводил с меня глаз.

— Сожалею, сэр.

— Длина волны света изменилась. Увеличилась. Красный свет должен быть на одну пятую короче, чем на изображении.

Я пытался его понять. Подняв перчатку, я спросил:

— А разве зеленый свет не должен переходить в желтый или синий?..

Пэл вздохнул.

— Нет. То, что ты видишь, зависит не от длины волны фотона, а от его энергии. Закон сохранения энергии не нарушается, даже несмотря на вмешательство призраков. Так что каждый фотон несет обычное количество энергии — и вызывает тот же «цвет». Поскольку энергия фотона пропорциональна его частоте, мы можем сделать вывод, что частота также не изменилась. Но поскольку скорость света равна произведению частоты на длину волны, из увеличения длины волны следует…

— Увеличение скорости света, — вмешалась Джеру.

— Да.

Я не следил за большей частью объяснений Пэла. Отвернувшись, я взглянул на свет, обтекающий навес из оболочки призрака.

— Значит, мы видим те же самые цвета. Свет от этой звезды доходит до нас немного быстрее. Ну, и что с того?

Пэл покачал головой.

— Дитя, такие фундаментальные постоянные, как скорость света, являются неотъемлемыми составляющими нашей Вселенной. Скорость света есть часть коэффициента, известного под названием структурной постоянной. — И он начал рассказывать о заряде электрона, но Джеру вновь его прервала.

— Кейс, структурная постоянная есть мера силы электромагнитного поля.

Это я понимал.

— И если увеличить скорость света…

— То поле ослабеет. — Пэл приподнялся. — Подумай вот о чем. Человеческие тела связывает молекулярная энергия притяжения — иными словами электромагнитные поля. А здесь электроны слабее притягиваются к атому; связь между атомами в молекулах нарушается. — Он постучал по шине на моей левой руке. — В результате твои кости становятся более хрупкими, кожа менее прочной. Понимаешь? Ты ведь тоже являешься неотъемлемой частью пространства-времени, мой юный друг. На тебя также повлияла деятельность призраков. Из-за того, что скорость света на этом инфернальном участке пространства продолжает расти — насколько я могу судить по моим примитивным экспериментам, — с каждой секундой ты становишься более хрупким.

Эта мысль показалась мне жуткой: оказывается, кто-то способен изменить само устройство нашей Вселенной. Я обхватил себя руками и содрогнулся.

— Возникают и другие эффекты, — продолжал Пэл. — Уменьшается плотность материи. Возможно, со временем наша структура начнет распадаться. Уменьшается температура диссоциации.

— А это что значит? — проворчала Джеру.

— Падают температуры плавления и кипения. Теперь понятно, почему нам так жарко. Любопытно, что биосистемы оказались более живучими, чем электромеханические. Но если в самое ближайшее время мы не унесем отсюда ноги, наша кровь вскипит!

— Достаточно, — веско сказала Джеру. — А как насчет звезды?

— Звезда может коллапсировать под воздействием собственной гравитации. Однако тепло, которое возникает из-за термоядерных реакций в ядре, создает дополнительное давление, направленное наружу, противодействуя гравитации.

— И если структурная постоянная изменяется…

— Равновесие нарушается. Комиссар, по мере того как гравитация начинает одерживать верх в этой древнейшей битве, звезда крепости светится ярче — горение идет быстрее. Вот вам и объяснение тому, что мы видели, когда находились вне границ крепости… Но это не может длиться долго.

— Новые звезды, — сказал я.

— Да. Взрывы и появление новых звезд есть признак дестабилизации звезд, которые стремятся достигнуть равновесия. Скорость, с которой наша звезда приближается к катастрофе, соответствует зафиксированному мною изменению скорости света. — Он улыбнулся и закрыл глаза. — Казалось бы, всего один фактор, но какое принципиальное значение. В некотором смысле, весьма впечатляюще… Во всяком случае, теперь мы знаем, почему погиб корабль. Поведение любой контрольной системы определяется тонко сбалансированными электромагнитными взаимодействиями. А они все мгновенно взбесились…

Мы разобрались в причинах катастрофы. «Краткая жизнь» была классическим космическим кораблем, конструкция которых практически не менялась в течение тысячи лет. В жилой зоне, прочной прозрачной сфере, находилась команда из двадцати человек. Эта сфера соединялась с двигателем длиной в целый клик. Когда мы пересекли границу — и все огни в рубке управления погасли, — управляющие системы вышли из строя, могучая энергия наших двигателей мгновенно вырвалась наружу. И корпус двигателя вошел в жилую зону, словно гвоздь, забитый в череп.

— Если бы скорость света во Вселенной стала чуточку больше, — мечтательно сказал Пэл, — то водород не смог бы соединиться с гелием. И тогда — никаких тебе ядерных реакций, которые заряжают энергией звезды, никакой химии. И наоборот, если бы скорость света оказалась немного меньше, водорода бы не было, и звезд тоже, и воды. Теперь вы понимаете, насколько важна скорость света? Вне всякого сомнения, наука призраков сделала в Поясе Ориона важный шаг вперед, даже если она и служит лишь целям примитивной обороны…

Джеру взглянула на него с нескрываемым презрением.

— Нам необходимо доставить эту важную информацию в Комитет. Если призраки способны функционировать в своих оболочках, значит, сможем и мы. Похоже, мы оказались в поворотной точке истории.

Я знал, что она права. Долг Комитета исторической правды состоит в сборе и обработке информации о противнике. Так что теперь мой основной долг, как и Пэла, состоял в том, чтобы помочь Джеру доставить столь важные сведения по назначению.

Но Пэл не унимался:

— Важная информация не для нас, а, скорее, для нашего вида. Разве не так, комиссар? Вы просто великолепны — и одновременно смешны в своем невежестве. Думаете, что стали героями, когда убили призрака? Ерунда, все бессмысленно. Скорее всего, у них нет рубки управления. Морфология призраков, их эволюционная структура основаны на идее сотрудничества, симбиоза; зачем кораблю иметь метафорическую голову? Что же до трофея, с которым вы вернулись… — Он поднял пояс с артефактами призраков. — Здесь нет оружия. Это всего лишь сенсоры, инструменты. Они не способны устроить взрыв или произвести выброс энергии. Даже лук со стрелами более эффективное оружие. — Он выпустил пояс из рук, и тот медленно поплыл в сторону. — Призрак не пытался вас убить. Он лишь блокировал ваше продвижение. Такова их классическая тактика.

Лицо Джеру стало непроницаемым.

— Он стоял у нас на пути. Достаточная причина, чтобы его уничтожить.

Пэл покачал головой.

— Такие люди, как вы, комиссар, уничтожают все, что им мешает.

Джеру с подозрением посмотрела на него.

— Значит, ты придумал способ выбраться отсюда, не так ли, академик?

Он попытался выдержать ее взгляд, но воля Джеру была сильнее, и Пэл отвел глаза.

— Я не говорю о том, что на кону стоят наши жизни — неужели долг ничего для тебя не значит, академик? Неужели ты не понимаешь, что речь идет о судьбе человечества?

Пэл рассмеялся.

— О судьбе — или экономике?

В полном смущении я переводил взгляд с одного собеседника на другого. Мне казалось, что нам следует меньше спорить и больше сражаться.

Пэл взглянул на меня и сказал:

— Видишь ли, дитя, до тех пор, пока исследовательские и горнодобывающие флотилии продвигаются все дальше, пока Третья Экспансия расширяется, наша экономика жива. Ресурсы будут продолжать поступать в системы, где уже выработаны все полезные ископаемые, питая огромные орды людей, которые стали более многочисленными, чем сами звезды. Но как только рост прекратится…

Джеру молчала.

Кое-что я понял. Третья Экспансия добралась до внутреннего края спиральной ветви нашей галактики. Сейчас первые корабли пытались преодолеть огромные пространства, отделяющие нас от следующей ветви.

Наша ветвь, Линия Ориона, была лишь небольшой дугой. Однако созвездие Стрельца являлось одной из доминирующих ветвей галактики. В него, к примеру, входил огромной регион, где рождались новые звезды — один из самых крупных во всей галактике. Там находились громадные облака газа и пыли, способные произвести на свет миллионы звезд. Серьезный трофей.

Но именно здесь жили серебристые призраки.

Когда стало ясно, что наша неумолимая экспансия угрожает не только их таинственным проектам, но и системе в целом, призраки впервые оказали нам сопротивление.

Они организовали блокаду, которую земные стратеги назвали Линией Ориона: плотную полосу звезд-крепостей, расставленных как раз напротив внутреннего края спиральной ветви Ориона, закрыв туда доступ не только колонистам, но и военным кораблям. Этот тактический Ход оказался на удивление эффективным.

Мы сражались за колонии, за возможность строительства новых миров. В течение тысяч лет мы упорно продвигались от одной новой звезды к другой, используя ресурсы одной системы для исследования, терраформирования и освоения следующей. Теперь, когда продвижение было приостановлено, существование человечества оказалось под угрозой.

Призраки не давали людям расширять свои владения вот уже пятьдесят лет.

— Мы задыхаемся, — сказал Пэл. — Наша история знает множество войн, юный Кейс: люди сражаются с себе подобными, а внутренние системы голодают. Призракам нужно только дождаться момента, когда мы истребим друг друга и тем самым дадим им возможность добиться реализации своих более достойных планов.

Джеру опустилась перед ним.

— Академик, послушай меня. Я выросла на Денебе и видела в небе громадные шхуны, которые доставляли к нам сокровища других миров, чтобы мои соплеменники выжили. Мне хватило ума понять логику истории — мы должны продолжать экспансию, потому что у нас нет выбора. Вот почему я пошла в вооруженные силы, а затем стала членом Комитета исторической правды. Я осознала страшную истину, которую проповедует Комитет. Именно поэтому нам приходится трудиться, не покладая рук, чтобы сохранить целостность и смысл существования человечества. Если мы остановимся, то все погибнем.

— Комиссар, ваше представление об эволюции человечества заставляет всех нас стать жертвами бессмысленной войны. — Пэл посмотрел на меня.

— Но, — возразила Джеру, — именно такие представления связывают бессчетные триллионы человеческих существ, живущих на расстоянии тысяч световых лет друг от друга. И объединяют настолько разных людей, что порой кажется, будто на свет появляются новые виды… Неужели вы способны выступить против этого? Бросьте, академик. Никто из нас не испытывает радости от того, что ему выпало родиться во времена, когда идет война. Но разве есть иной путь?

Я дотронулся до плеча Пэла, и он отшатнулся.

— Академик… Вы действительно нашли выход?

Пэл вздрогнул, а Джеру нависла над ним.

— Да, — ответил Пэл. — Можно попробовать.

Все оказалось очень просто.

А план, который мы с Джеру придумали, чтобы претворить идею Пэла в жизнь, был еще проще. Он основывался всего на одном факте: призраки не агрессивны. Должен признать, что выглядела наша идея отвратительно, и я прекрасно понимал, почему она вызывает ужас у чувствительного земного червя. Но иногда возникают ситуации, когда у тебя нет выбора.

Мы с Джеру немного отдохнули, проверили скафандры и изучили свои многочисленные раны. Затем, в очередной раз следуя указаниям СОД, отправились в сторону отсека, в котором убили призрака.

Мы выбрались из своего укрытия и поплыли вниз к прозрачному корпусу, стараясь держаться подальше от больших скоплений призраков, но не делая никаких попыток скрыть свое присутствие. Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Призраки скоро узнают о нас и о том, что мы собираемся сделать.

Мы забили крюки в мягкий корпус, обвязались веревками и принялись разрезать ножами корпус.

Как только мы приступили к работе, вокруг нас начали собираться призраки. Они просто висели неподалеку, жутковатые безликие шары, словно парящие в потоках вакуумного бриза. Но когда я взглянул на дюжины искаженных отражений моего собственного худого лица, я вдруг почувствовал, что меня охватывает необъяснимая злоба. Может быть, вы представили семью, объединившуюся для того, чтобы защитить своих малышей? Мне все равно. Трудно избавиться от ненависти, которой учился всю жизнь. Я делал свою работу добровольно и без сожалений.

Джеру удалось первой проделать в корпусе отверстие, из которого, точно могучий фонтан, начал вырываться воздух. Детские оболочки затрепетали, они явно почувствовали неладное. Взрослые призраки столпились вокруг Джеру, напоминая громадные светящиеся шары.

Джеру посмотрела на меня и сказала:

— Не останавливайся, морячок.

— Есть.

Еще через пару минут я закончил. Давление воздуха начало падать и вскоре стало равно нулю, когда мы проделали дыру размером с дверь. Закрепив веревки, мы раздвинули края отверстия. Нам навстречу поднялось несколько последних ручейков пара, в которых сверкали крошечные льдинки.

Детеныши конвульсивно задергались. Еще малыши, они не могли выжить в неожиданно образовавшемся вакууме, который вообще-то является их средой обитания.

Серебристые оболочки, трепеща, по одной, вылетали из отверстия в крыше. Нам только и нужно было их схватить (совсем как простыню, которая развевается на ветру), проткнуть ножом и нанизать на веревку. Мы просто сидели и ждали, когда они появятся из дыры. Их оказалось очень много, несколько сотен, и нам пришлось потрудиться.

Я не ожидал, что взрослые призраки будут спокойно на это смотреть. Они, конечно, не агрессивны, но не до такой же степени. Так оно и вышло. Довольно скоро они собрались около меня, окружив кольцом из огромных серебристых шаров. Призраки обладают большой массой и довольно твердыми телами, имеющими вполне ощутимую инерцию. И если кому-нибудь из них захочется врезать тебе хорошенько, ты непременно это почувствуешь. Они пихали меня так сильно, что вскоре прижали к крыше. В какой-то момент меня попытались оторвать от веревки, и мне показалось, будто я сломал еще пару пальцев. Меня тошнило, кружилась голова, бросало в жар. С каждым разом мне становилось все труднее выпрямляться после их ударов. Я очень быстро терял силы; мне казалось, будто я вижу, как от моего тела отрываются крошечные молекулы… Призраков было так много!

И вдруг, когда я уже не ждал ничего хорошего, призраки отступили. Я увидел, что они собрались вокруг Джеру.

Она стояла на корпусе, надежно закрепив ноги веревками, и держала в обеих руках по ножу. Словно безумная, она отбивалась от призраков, не пытаясь больше нанизывать оболочки на веревку. Джеру крушила все, до чего могла дотянуться. Я видел, что одна ее рука вывернута под необычным углом, но она, ничего не замечая, продолжала размахивать ножами.

А призраки толпились вокруг нее, громадные серебристые шары пытались раздавить ее хрупкое тело. Джеру не сдавалась.

Она жертвовала собой, чтобы спасти меня — так погибла капитан Тейд, помогая Пэлу. Мой долг довести их дело до конца.

Все новые и новые оболочки вылетали из дыры в крыше, а я протыкал их и нанизывал на веревку.

В конце концов не осталось ни одной.

Я посмотрел наверх и сморгнул — пот заливал глаза. Несколько оболочек кувыркалось внутри кокона, но мне было до них не достать. Остальные и вовсе держались с противоположной стороны, и я решил, что преследовать их не имеет смысла. Того, что я успел собрать, должно хватить.

Я осторожно двинулся обратно сквозь переплетение тросов, туда, где осталась наша разбитая шлюпка — там, как я надеялся, должен был ждать меня Пэл.

Я бросил последний взгляд назад, зная, что ничем не могу помочь Джеру. Призраки все еще теснились возле разорванной крыши кокона. А где-то рядом продолжало сражаться то, что осталось от комиссара, представителя Комитета исторической правды.

Я почувствовал неотвратимое желание вернуться к ней. Человек не должен умирать в одиночку. Но я знал, что должен уйти и завершить нашу миссию, чтобы ее жертва не оказалась напрасной.

И я покинул поле боя.

Мы с Пэлом закончили работу на внешней части корпуса корабля призраков.

Отделить оболочки от тел оказалось нетрудно, как и говорила Джеру. Связать их в единое целое при нулевой постоянной Планка также было совсем просто — достаточно приложить одну оболочку к другой и провести по ним большим пальцем. Я сшивал их таким образом, постепенно получая полотнище паруса, а Пэл делал из веревок такелаж, который монтировал на одной из уцелевших панелей нашей шлюпки. Он действовал быстро и эффективно: ведь Пэл родился в мире, где все увлекались полетами под звездными парусами.

Мы работали несколько часов.

Я старался не обращать внимания на растущую в конечностях и суставах боль, на навалившуюся усталость и немеющие руки. Ужасно ныли несросшиеся кости левой руки и сломанные пальцы. Мы не говорили о постороннем — только о поставленной перед собой задаче. Пэл не спросил о Джеру; казалось, он заранее знал, какая ее ждала судьба.

Призраки нам не мешали.

Я старался не думать о том, какие чувства испытывают призраки, какие отчаянные споры идут между ними. Я хотел только одного: завершить нашу миссию. А мои силы были на исходе еще до того, как я вернулся к Пэлу. Однако я продолжал работать, забыв об усталости и боли, представляя себе лишь каждый следующий шаг.

Я удивился, когда выяснилось, что мы закончили.

Мы сделали парус шириной в сотню метров, сшитый из множества оболочек юных призраков. По форме он напоминал круг и крепился дюжиной прочных веревок к стойкам уцелевшей панели шлюпки. Мы подняли парус, и по его мерцающей поверхности побежали слабые волны.

Пэл показал мне, как им управлять.

— Потяни за эту веревку… или за эту… — Огромный лоскутный парус беспрекословно повиновался его командам. — Я постарался упростить управление, чтобы тебе не пришлось менять галсы. Лодка будет Просто скользить — надеюсь, она долетит до границы крепости. Если тебе понадобится спустить парус, перережь веревки.

Я автоматически запоминал его указания. Мы оба должны уметь управлять нашей маленькой шлюпкой. Но вдруг я понял, что он имел в виду.

Прежде чем я успел сообразить, что он делает, Пэл толкнул меня на палубу и отпихнул шлюпку от корабля призраков. Я и не представлял, что он такой сильный.

Мне оставалось лишь наблюдать за его быстро уменьшающейся фигуркой. Пэл крепко держался за трос. Я так и не смог найти в себе силы что-то предпринять. Однако мой скафандр продолжал читать символы, возникающие на поверхности скафандра Пэла.

— Там, где я вырос, небеса полны парусов…

— Но почему, академик?

— Ты полетишь быстрее без моей массы на борту. А кроме того, жизнь коротка и нам следует беречь молодых. Ты так не думаешь?

Я не понял, о чем он говорит. Пэл гораздо ценнее меня; остаться должен был я!

Сложные символы появились на его скафандре.

— Старайся держаться подальше от прямых солнечных лучей.

И тут он скрылся среди серебристых тросов. Корабль призраков удалялся все быстрее, постепенно превращаясь в огромное яйцо; я уже не видел даже отдельных деталей.

Парус над головой наполнился мощными солнечными лучами. Пэл умело сконструировал шлюпку; такелаж был хорошо натянут, но серебристая поверхность парусов оставалась гладкой.

Мне оставалось лишь найти на палубе место, где было побольше тени.

Двенадцать часов спустя я добрался до невидимой границы, где заработал тактический маячок в одном из карманов скафандра — его вой наполнил мой шлем. Одновременно включились остальные системы скафандра, и я с удовольствием вдохнул свежий воздух.

Довольно скоро ко мне начал стремительно приближаться свет. Прошло еще немного времени, и он превратился в золотую пулю с эмблемой в форме сине-зеленого тетраэдра, знаком свободного человечества. Это был грузовой корабль «Превосходство».

А еще через некоторое время, когда призраки покинули свою крепость, звезда взорвалась.

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Дж. Хемри

КАК ДОЛЕТЕТЬ ДО ЗВЕЗДЫ И ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО?

Вопрос не праздный, хотя фантасты редко задумываются над ним, отправляя героев в межзвездные дали. Но, по снастью, один из них взял на себя этот труд. Предлагаем вниманию читателей компендиум статьи ученого и фантаста, уже выступавшего в журнале с рассказом «Если легонько подтолкнуть…» (см. «Если» № 10, 1998 г.).

Скажем сразу, гипотетические нуль-переходы, полеты в под-, над- и гиперпространствах, использование «черных дыр» и «червячных ходов» мы принципиально не рассматриваем. Обозначим проблему так: каким образом первые межзвездные корабли смогут проложить путь в глубоком космосе, где абсолютно все объекты не только пребывают в непрерывном движении, но по большей части находятся вовсе не на том месте, на котором видны издалека?

Интересно, что фантастов, уделивших немало внимания техническим и психологическим аспектам межзвездных путешествий в реальном времени и пространстве, гораздо меньше занимала проблема ориентации в глубоком космосе. А между тем она невероятно сложна, и удобнее всего рассматривать ее по аналогии с методами навигации, выработанными человечеством в процессе освоения Мирового океана.

Самый точный из старых морских методов, который иногда называют ПИЛОТИРОВАНИЕМ, базируется на визуальной информации о положении судна относительно определенных ориентиров. Навигатор выделяет на видимом берегу некие объекты, чьи координаты известны априори, и засекает направления на них с помощью компаса (данные радара менее точны, поскольку не всегда можно быть уверенным, что луч отразился именно от выбранного объекта). Далее на карту наносится несколько позиционных линий: в идеале они должны пересечься в одной точке, однако на практике обычно выходит многоугольник большей или меньшей площади, внутри которого и находится судно. Роковые ошибки метода проистекают преимущественно из неверной идентификации опорных береговых объектов.

НАВИГАЦИЯ ПО СЧИСЛЕНИЮ применяется при отсутствии видимости на какие бы то ни было объекты (в темноте, тумане, открытом океане): зная координаты исходной точки, скорость судна, направление движения и время пути, нетрудно вычислить свое место на карте. К сожалению, оно почти всегда удручающе далеко от реального! Ошибки бывают двух родов: ВНЕШНИЕ (неучтенное воздействие волн и ветра) и ВНУТРЕННИЕ (судно развивает меньшую скорость, чем вы предполагали, имеет тенденцию уваливать вправо и т. п.). В сложной ситуации (например, вблизи рифов) суммарная ошибка метода обычно бывает роковой.

НАВИГАЦИЯ ПО НЕБЕСНЫМ ОБЪЕКТАМ предполагает одновременную видимость звезд и линии горизонта (что бывает лишь в утренних и вечерних сумерках при ясной погоде). С тех пор как на Землю была наброшена сетка параллелей и меридианов, математики рассчитали кучу таблиц, указывающих, где, когда и какие яркие звезды или планеты должны проходить по небу, если смотреть на него из той или иной точки земных координат.

Определив приблизительное место судна по счислению, навигатор затем уточняет его, замеряя при помощи секстанта высоту над горизонтом указанных в таблице звезд и засекая точное время каждого измерения с помощью хронометра. После соответствующих вычислений на карту наносятся позиционные линии, образующие (по идее) небольшой многоугольник, каковой на практике чаще всего оказывается гораздо больше, чем хотелось бы. Этот метод стал давать вполне приемлемые результаты лишь тогда, когда начали делать действительно точно и равномерно идущие хронометры.

И наконец, совсем недавно появились СИСТЕМЫ ПОЗИЦИОНИРОВАНИЯ ПО РАДИОСИГНАЛАМ. Сперва наземные (охватывающие лишь какую-то часть планеты), затем спутниковые (тут затруднения в определении своего места возникали всякий раз, когда спутник проходил прямо над головой). И уж затем вступила в строй GPS, базирующаяся на группировках спутников с предсказуемыми орбитами: она выдает изумительно точную информацию в любое время дня и ночи для любой точки земного шара! Очень удобная штука, но в обозримом будущем потомки GPS не выйдут за пределы Приземелья (да и какой, собственно, прок от радио на бескрайних просторах галактики?).

Словом, покинув родную звездную систему, мы окажемся в положении древних моряков, пустившихся в плавание через неизведанный океан. Существенная разница, однако, состоит в том, что нам придется определять свое место не на поверхности глобуса, а внутри колоссальной сферы. Более того, наша цель постоянно движется, так что лететь придется не прямо к ней, а по пересекающемуся с ее траекторией курсу. Сверх того, сами звезды мы видим не там, где они находятся, а там, где они находились в момент старта долетевших до нас световых лучей. По той же причине их видимое положение будет сложным образом изменяться во время нашего путешествия.

Все это создает чрезвычайно запутанную навигационную проблему- Для ПИЛОТИРОВАНИЯ по звездам-ориентирам придется предварительно рассчитать их видимое положение, наблюдаемое в определенные моменты времени из колоссального количества точек внутри невообразимо огромной пространственной сферы. Проблема усугубляется тем, что мы на самом деле не знаем точного местоположения звезд, каковое астрономы определяют в основном по их светимости. Точность «плюс-минус 50 световых лет» вполне устраивает науку, но никак не летящих к конкретной цели путешественников!

И еще вопрос — как будут выглядеть звезды, если скорость корабля приближается к световой? Пока этого никто не знает, не говоря уже об эффектах сверхсветового полета (возможен такой полет на практике или нет, мы тоже не знаем). Можно, разумеется, периодически притормаживать, чтобы «лечь в дрейф» и уточнить свое место визуальными наблюдениями, но это дополнительный расход горючего (включая очередной разгон), а сколько его реально можно прихватить с собой?

Предположим, что будет создана спецсистема для компенсации релятивистских искажений, избавляющая от необходимости то и дело тормозить. Но если скорость корабля, которую эта система автоматически определяет и каковой оперирует, не вполне совпадает с реальной, на итоговой картинке звезды окажутся немножко не на тех местах, и эти небольшие ошибки станут постепенно накапливаться. Возможно, на относительно коротких дистанциях это будет не слишком существенно, а вот на длинных все-таки иногда придется тормозить и снова разгоняться.

Кстати, для ориентации по звездам необходимо знать точное время измерений. Но какое именно? Тут понадобится специальный хронометр, способный компенсировать временные искажения, вызванные околосветовыми скоростями. Но так как искажение времени есть функция от скорости, то для вычисления времени надо абсолютно точно знать свою скорость. Но если бы мы точно знали скорость корабля, нам не пришлось бы выяснять, где он находится! Вот такой маленький, порочный, заколдованный круг…

Невзирая на все вышесказанное, на путешествиях в глубоком космосе отнюдь не стоит ставить крест. Сработает ли в межзвездном пространстве НАВИГАЦИЯ ПО СЧИСЛЕНИЮ? Да, если корабль движется с идеально равномерным ускорением, а некая сверхточная система безошибочно корректирует отклонения от заданного курса, вы можете рассчитывать на то, что летите именно туда, куда намеревались (там ли окажется нужная вам звезда — уже другой вопрос). Увы, построить машинерию подобной прецизионности людям еще никогда не удавалось (и вряд ли удастся), однако опыт старых мореплавателей подсказывает, что существует возможность частичного решения навигационной проблемы.

Известно, что старый морской волк, за многие годы работы сроднившийся со своим судном, прекрасно знает, как оно ведет себя в тех или иных условиях и посему способен интуитивно решать навигационные задачи изрядной сложности. Любопытно, что фантасты столь же интуитивно наделяют звездолеты постоянными капитаном и командой, хотя на современных шаттлах летают сменные экипажи.

Тем не менее даже при минимизации внутренних ошибок метода (включая механические поломки) остается главный источник внешних ошибок — ГРАВИТАЦИЯ. Ведь отклонение от курса на мизерную долю градуса на дистанции в 50 световых лет приведет к внушительному расхождению с намеченной целью. Стало быть, для определения точного места навигатор должен учитывать влияние абсолютно всех гравитационных колодцев на пути корабля, в том числе и никому не известных…

Но так ли уж необходимо знать свое точное место? Возможно, вы удивитесь, но еще и века не истекло с той поры, когда корабли ходили по морям на основе весьма неточной информации о собственном местоположении (именно поэтому так долго искали «Титаник» откликнувшиеся на сигнал бедствия суда!).

В эпоху исследования нашей планеты морские экспедиции искали путь к неведомым землям утомительным и опасным методом проб и ошибок. Мореходы тщательно фиксировали данные о длине каждой стадии путешествия и потраченном на нее времени, описывали «особые приметы», предупреждали об опасностях на избранном пути. В случае успеха путешествие можно было повторить, опираясь на эти подробные заметки: именно так в земной истории устанавливались большие торговые пути. По аналогии разумно предположить, что первые межзвездные путешествия также будут многоступенчатыми, с частыми остановками для ориентации и корректировки курса, с тщательной фиксацией для каждой очередной ступени направления полета, примерной скорости, времени и т. п.

Конечно, при таком способе навигации у первопроходцев возникают большие трудности с запасом горючего и измерением времени («реального» или «релятивистского»). Зато в случае успеха другие корабли с гораздо меньшими хлопотами смогут добраться до той же звезды, стараясь скрупулезно следовать космическому путеводителю. Правда, еще не факт, что эти сведения станут всеобщим достоянием. История знает случаи, когда большие судоходные компании скрывали от конкурентов столь ценную «коммерческую информацию», как правильный путь к новым богатым землям, и почему бы какой-нибудь Таu Ceti Company не попытаться монополизировать целую звездную систему?

Конечно, космические путеводители придется постоянно обновлять, учитывая предсказуемые движения небесных тел. Между прочим, гравитационные колодцы, метеориты, пылевые облака и прочие неудобные для навигатора объекты тоже движутся, являясь источником новых, неучтенных ошибок. Что делать, если корабль безнадежно Сбился с описанного пути? В предвидении такой возможности следует с самого начала путешествия вести подробнейший путевой журнал, и тогда у вас есть надежда вернуться домой, руководствуясь собственными заметками (если хватит горючего). Теоретически можно попытаться составить реестр таких объектов и затем рассчитать их влияние, однако на практике возникает все тот же сакраментальный вопрос: как определить их точное положение в межзвездном пространстве?..

Суммируя, можно сказать, что межзвездная навигация отличается не только от земной (из-за принципиальной невозможности просто проложить путь на карте), но и внутрисистемной (относительно несложной, ибо при небольших скоростях отсутствуют временные и визуальные искажения; к тому же человечество вполне способно разбросать радиомаяки по всей планетарной системе). Первые межзвездные путешественники, скорее всего, обречены на блуждания в глубоком космосе… Пытаясь не только выяснить, где же они, черт побери, находятся, но и каким растреклятым образом им удастся попасть домой.

Возвращаясь к внешним угрозам, подстерегающим корабль в межзвездном пространстве, заметим, что составители старых морских лоций уделяли главное внимание описанию местоположения различных опасных объектов, на которые могут натолкнуться суда. Насколько мы знаем, ближайшая к нам область «пустого пространства» буквально кишит камнями, камушками и космической пылью. Даже если эти микро- и макротела встречаются в больших количествах лишь в окрестностях звездных систем, проблема остается, поскольку именно внутрь новой звездной системы мы и стремимся попасть. Встреча какого-нибудь путешествующего по Вселенной камня с большим кораблем, идущим на скорости 0,95 световой, составит, вне сомнения, чрезвычайно эффектное зрелище!

Кстати, весьма вероятно столкновение с другим кораблем. Как бы ни была велика галактика, межзвездные суда, идущие от звезды А к звезде В и наоборот, будут в основном придерживаться уже проверенного маршрута, как это делают у нас на Земле суда морские.

По старой морской традиции, на судне ставили на пост «впередсмотрящего», который криком предупреждал о внезапном появлении угрожающего объекта. Часто эта примитивная система срабатывала, и судно успевало изменить курс. А иногда и нет, если оно двигалось слишком быстро, чтобы разминуться с угрозой (как это случилось с «Титаником» и айсбергом). Позже изобрели радар, который мог видеть гораздо дальше и никогда не уставал (конечно, и радар способен ошибаться, однако в наше время морские катастрофы происходят более от человеческой невнимательности, чем от невозможности заблаговременно предсказать опасность).

К сожалению, на околосветовых скоростях, и тем более на сверхсвете, радар практически бесполезен. Если (или когда) человечество научится настолько разгонять свои космические корабли, ему придется решить еще более сложную задачу: разогнать до еще больших скоростей нечто такое, что способно отразиться от приближающегося препятствия и вернуться назад с предупреждением (возможно, тахионы?). В конце концов может случиться так, что максимальная скорость корабля будет ограничена отнюдь не физическими законами, а необходимостью передвигаться достаточно медленно для того, чтобы успеть сманеврировать после тревожного сигнала.

Теоретически небольшие объекты может отталкивать сильное магнитное поле, однако даже самое могучее поле никоим образом не справится с блуждающей планетой, а на околосветовых скоростях вообще перестанет что бы то ни было отклонять. Кроме того, размеры соответствующего оборудования и потребляемая им мощность, скорее всего, окажутся настолько велики, что внутри корабля почти не останется места для команды и пассажиров.

Самое интересное, что на Земле аналогичная проблема давно решена: ледоколы! Вполне разумно выглядят космические караваны торговых судов во главе с «камнеколом», расчищающим им путь. А ближе к звездным системам специально сконструированные космодраги будут поддерживать постоянные безопасные фарватеры… Вероятно, обоим видам вспомогательных кораблей придется двигаться гораздо медленнее скорости света, чтобы хорошо исполнять свою работу, а значит, прокладка новой космической линии выльется в долгий и кропотливый процесс.

Впрочем, как хорошо известно, ни сложные проблемы навигации, ни бесчисленные морские опасности не остановили освоение человечеством Мирового океана. Почему же с Космическим океаном должно быть иначе?

Подготовила Людмила ЩЁКОТОВА

Другой метод — расчеты на бумаге — нельзя всецело рекомендовать, так как трудно гарантировать, что расчеты будут точны. Они кажутся достаточно простыми, но если ошибочно сделать сложение там, где нужно вычитание, получится катастрофически неверное значение.

Б. Бонд. «Справочник яхтсмена».

Том Пардом

СТРАТЕГИЯ СПАСЕНИЯ

Мать и отец снабдили Моргана самым совершенным наследством. Правда, самым совершенным оно было в 2117 году. Родители взяли заем, заложив двадцать процентов всех своих будущих доходов, а на эти деньги заказали пакет услуг, включающий все генетические усовершенствования, которые хромосомы Моргана были в состоянии переработать, плюс два полных десятилетия программ послеродового развития.

Моргану перевалило за пятьдесят, когда его отец покончил с собой.

К тому времени Морган уже решил, что не сможет выжить в Солнечной системе, где половина человеческой популяции родилась с мозгами, железами и нервной системой, которые считались самыми совершенными в 2150 году. Поэтому каждую йену, франк и юрий, которые ему удавалось сэкономить, он вкладывал в самые безопасные инвестиционные программы. Через тридцать лет он снял со счетов весь тяжко накопленный капитал и купил на него двести акций астероидного хабитата — искусственного космического поселения. Группа разработчиков снабдила астероид термоядерными реакторами, плазменными двигателями, солнечными парусами и всем прочим, что позволит этому островку жизни разогнаться до девяти процентов скорости света. А Морган и еще три тысячи таких же выбывших из гонки и «недоразвитых» людей полетят потихоньку прочь от Солнечной системы. Двинутся исследовать галактику.

Три продолжительных связи были у Моргана еще в пределах Солнечной системы. Через шесть лет с того дня, когда «Остров приключений» начал медленный дрейф от Солнца, он заключил четвертое соглашение с женщиной, с которой познакомился через корабельную информационную систему. Создатели корабля снабдили свое детище привлекательными местечками, включающими парки и кафе, но в первые годы путешествия большинство пассажиров, похоже, предпочитали общение виртуальное. Биография и перечень интересов каждого имелись в системе. Псевдонимы и электронные персонализации пользовались большой популярностью. Моргану вспоминались старинные романы, в которых узники общались, перестукиваясь через стены камер.

Савела Инсдоттер была на одиннадцать лет моложе Моргана, однако она числилась преданным членом сообщества ЭруЛаби. Что это означало? Она пользовалась фармацевтическими ментальными усилителями, но крайне редко. Зато сам Морган принимал все ментальные усилители, которые его нервная система могла воспринять, поэтому его функциональная мыслительная активность в некоторых областях даже превышала возможности Савелы.

Появление этоса ЭруЛаби стало бунтом против генетического усовершенствования. С точки зрения адептов ЭруЛаби, бесконечная погоня за интеллектуальным и физическим совершенством есть безрассудство. Тексты ЭруЛаби утверждали, что Жизнь существует ради самой Жизни. Каждое прожитое мгновение есть дар, которым следует восхищаться ради доставляемого им наслаждения, а вовсе не эпизод в гонке за умственным и физическим совершенством. Простейшие удовольствия — прикосновение, усталость, касание прильнувших друг к другу тел — были для ЭруЛаби совершенными ощущениями, которые являются венцом человеческих устремлений.

Одним из самых важных текстов в ритуалах ЭруЛаби стали слова, сказанные Одиссею древнегреческим царем: «Вечно драгоценны для нас и пиры, и арфа, и танцы, и теплая ванна, и смена одеяний, и любовь, и сон».

«Остров приключений» взял курс на 82 Эридана — звезду солнечного типа в 21 световом годе от Земли. Восемьдесят вторая Эридана была очевидным кандидатом в светила, возле которых могут отыскаться пригодные для жизни планеты. В 2085 году — за сто восемнадцать лет до того, как Морган и другие эмигранты покинули родную систему — сюда запустили зонд. А в 2304 году, как раз после празднования первого столетия полета, «Остров приключений» перехватил сообщение, посланное зондом Земле.

Это событие породила дебаты, растянувшиеся на несколько лет. Зонд обнаружил планеты. Но ни одна из них не выглядела хоть чуточку интереснее покрытых кратерами булыжников или гигантских ледяных шаров, досконально обследованных человечеством в родной системе.

Третья от звезды планета могла стать еще одной Землей. Она была ближе к своей звезде, чем Земля, но смогла бы дать землянам все необходимое, окажись она нужного размера. К сожалению, масса ее составляла лишь 38 процентов от массы родной планеты.

Теоретики давно рассчитали, что небесному телу нужно иметь массу около 40 процентов земной, чтобы обзавестись богатой кислородом атмосферой и удерживать ее. Третья планета оказалась чуть-чуть меньше. Переданные зондом изображения удручали — каменистая и безвоздушная пустыня, грандиозные каньоны и вулканы, а к ним в придачу обычный набор кратеров, дюн и мелких геологических диковинок.

Корабль направлялся к 82 Эридана потому, что эта звезда имела такие же, как и Солнце, спектральный тип и массу. Вторым вариантом могла стать другая звезда того же созвездия — Ро Эридана, двойная звезда в 21,3 светового года от Солнечной системы. Обе звезды в системе Ро обращались относительно друг друга на внушающем оптимизм расстоянии — семь световых часов. По мнению ученых, обе могли иметь планеты.

Если взглянуть на небо с Земли, то Ро находится всего на пару градусов левее 82 Эридана. А «Остров приключений», хотя и представлял собой массивный булыжник с двигателями, мог произвести на пол пути небольшую коррекцию курса, если бы его обитатели пожелали потратить на это толику реакционной массы.

Самое сильное противодействие идее смены курса исходило от самой пожилой женщины на корабле. Мадам Даун была настолько стара, что действительно родилась на Земле. Все прочие пассажиры родились в хабитатах, которые человечество рассеяло по всей Солнечной системе.

«Остров приключений» отправился к 82 Эридана первым. Через тридцать два года после того, как он пересек границу Солнечной системы, к Ро Эридана направил свой каменный нос другой корабль, «Зеленый путешественник». Судя по текстам его передач, самые старшие пассажиры этого корабля были на два десятилетия моложе самых молодых пассажиров «Острова приключений».

Если пассажиры «Острова» одобрят смену курса, они прибудут к Ро практически одновременно с «Зеленым путешественником». Им придется делить одну звездную систему с людьми, которые в среднем на три-четыре десятилетия моложе, чем они. А мадам Даун и вовсе будет вынуждена противостоять мозгам и телам, возникшим на целое столетие позднее.

Морган не считал себя политиком, но его восхищала любая деятельность, объединяющая конфликт с интеллектуальными усилиями. Когда его сожительство с Савелой Инсдоттер в конце концов завершилось, он самоизолировался в своих апартаментах и провел полтора десятилетия, изучая литературу о динамике развития конфликтов в небольших общинах. Людям, живущим в Солнечной системе сейчас, эти знания наверняка показались бы доисторическими — они хранились в банках данных, созданных еще до 2203 года. Тем не менее подобные знания обучили Моргана приемам, позволяющим добиваться предсказуемых результатов.

С практической и повседневной точки зрения «Остров приключений» управлялся информационной системой. За ней, в свою очередь, наблюдал более или менее организованный комитет, состоящий из тех, кого такое наблюдение интересовало. Реального правительства на корабле не имелось. Все люди на борту были пассажирами, инфосистема — экипажем, а периодически возникающие коммунальные проблемы обычно сводились к процедурам, сходным с небольшой уборкой в доме.

Теперь же, когда возникла реальная проблема, пассажиры перешли к системе постоянных опросов и голосований, ставшей наиболее удобной формой демократии к моменту, когда «булыжник» покинул Солнечную систему. Сторонники различных точек зрения выступали с обращениями и действовали как лоббисты. Через электронные форумы и общественные сети личных контактов текли потоки аргументов. Каждый регистрировал свое мнение — открыто или анонимно, — если решал его высказать. И можно было в любой момент взглянуть на соответствующий экран и увидеть, как распределились голоса.

Наиболее «словообильно» смену курса поддерживали восемь человек. Для большинства из 3057 жителей «булыжника» сообщение зонда стало лишь любопытной информацией, не более. Корабль был их домом — как точно таким же домом мог стать любой приспособленный для обитания астероид в Солнечной системе. Тот факт, что их жилище рано или поздно доберется до другой звездной системы, лишь прибавлял пикантности будущим столетиям пути, но никоим образом не составлял главный интерес жизни. Восьмерка же считала, что они приговорят себя к бессмысленно потраченным десятилетиям, если согласятся лететь к безжизненной звездной системе.

Морган запустил программу анализа текстов и поручил ей слежение за сообщениями, циркулирующими в общественной информационной системе. Через восемнадцать месяцев после того, как послание зонда спровоцировало дебаты, он вывел на экран двухмерный график и начал изучать его.

Морган прожил с Савелой Инсдоттер более шестидесяти лет, и они остались друзьями, даже разойдясь. Он показал ей график, как только проверил кое-какие данные. Кривая, обозначающая активность Восьмерки, поднималась и снижалась асинхронно с кривой, отражающей участие в дебатах мадам Даун. Когда активность мадам Даун достигала максимума, Восьмерка практически замолкала. Они прекращали агитировать за свое решение, накал дискуссии заметно снижался, и мадам Даун снова обретала то чрезвычайное уединение, к которому она имела склонность с самого начала путешествия. Затем, когда мадам Даун замолкала на несколько десятидневок, Восьмерка вновь начинала агитацию.

— Я считаю, что они выступают за смену курса, исключительно чтобы досадить мадам Даун, — сказал Морган. — Я рассчитал их персональные профили, основываясь на известных фактах биографий и публичных заявлениях. И эти профили указывают, что мой вывод верен.

Савела ответила ему, пожав плечами и деликатно приподняв голову. Морган разговаривал с ней, используя тич — сверхточный язык, первоначально разработанный для письменных сообщений. Савела же отвечала на эмоционально ориентированном языке ВА13, обильно использующем тщательно отрепетированные жесты и выражения лица.

Насколько было известно Моргану, никто и никогда не разговаривал на ВА12 или ВА14. Этот язык получил обозначение ВА13, когда его разработали в лаборатории общения на Фобосе, и это обозначение так к нему и прилипло.

— Мадам Даун — фигура нелепая, — заметила Савела.

— Согласен. Но Восьмерка создает серьезный раскол. Мы бы уже давно пришли к согласию, если бы они не подхлестывали народ всякий раз, когда дискуссия двигалась к завершению. А мадам Даун — одна из одиннадцати самых богатых персон на корабле. Ты хоть представляешь, что может случиться, если она решит, что ей необходимо навязать свою волю силой?

— Ты действительно считаешь это возможным, Морган?

Лингвисты, разработавшие ВА13, интересовались эмоциональным содержанием музыки. Тоновая структура и ритмика говорящего были в этом языке столь же важны, как и текст. Савела подобрала вежливые и безобидные слова, но ритм их произнесения указывал на нечто иное — смесь симпатии и веселья, которая могла бы показаться пренебрежительной, если бы у них не имелось за плечами шести десятилетий совместной жизни.

Для Моргана мадам Даун была личностью, вызывающей жалость, но никак не комичной. Все полагали, что почти все время она проводит в электронных искусственных мирах, созданных в ее апартаментах. Никто из пассажиров корабля не знал ее в лицо. Когда она появлялась на чьем-то экране, ее электронные имитации оказывались на редкость безыскусными. Обычно она представала в облике высокой женщины с коротко подстриженными рыжеватыми волосами и одетой в стиле «сапоги-джинсы-ковбойка», популярном среди жителей Северной Америки в третьем десятилетии двадцать первого века.

Морган ввел в свою информационную систему сценарий военной игры и дал задание проанализировать возможные ходы мадам Даун. У Савелы сама мысль о том, что столь ограниченная и недоразвитая личность, как мадам Даун, способна предпринять нечто опасное, могла вызвать лишь улыбку.

Программа военной игры выдала список из 74 систем оружия, которые богатый человек мог изготовить, воспользовавшись информацией из банков данных. Половина этих систем представляла собой прямые модификации механизмов, буривших полости для жилых блоков и извлекающих минералы из каменной толщи корабля. Остальные предусматривали агрессивное использование машин-дубликаторов, с помощью которых пассажиры удовлетворяли большую часть своих повседневных нужд.

Мадам Даун не смогла бы сконструировать любую из предложенных военной программой машин. Вероятно, она даже не подозревала, что корабль способен предоставить в ее распоряжение какое-либо оружие. Но сознавала ли она, что может попросить совета у военной программы? Этого Морган не знал.

Политические исследования Моргана включали и исчерпывающий анализ личностных профилей. Теперь он мог перечислить наизусть числовые параметры, описывающие, какой индивидуум может стать успешным политиком в масштабах небольшой общины. Он ничуть не удивился, когда анализ его собственного профиля показал, что по большинству критических личностных характеристик он имеет параметры ниже среднего. Он сделал несколько попыток выступить в дебатах по поводу смены курса, и результаты вызвали лишь укоризненное покачивание головой у техников, разработавших программу оценки профилей. Эта программа с жестокой точностью сообщила, что у него слишком низкий порог терпимости к возражениям. Да он и сам мог бы подбросить ей полсотни примеров своей склонности становиться вспыльчивым и агрессивным, когда оппоненты переходили на личности.

Несколько месяцев он избегал публичных симпозиумов и рассылал частные предложения людям, которые могли превратить его идеи в эффективные аргументы. Затем извлек нужные профили из своей базы данных и принялся формировать политическую команду из шести человек.

Пусть Морган и не мог участвовать в словесных баталиях, зато он обнаружил, что способен на нечто почти столь же эффективное — привлекать на свою сторону тех, кто это умеет. Некоторым из его Демосфенов даже нравилось наседать на сограждан и вербовать среди них политических союзников. Они не всегда могли следовать логике Моргана, но особо об этом и не заботились. То были экстравертные личности, ориентированные на успех; Морган снабжал их советами, которые практически всегда срабатывали. Если он говорил им, что сейчас стоит нанести визит Иксу, а визит к Игреку станет лишь потерей времени, они все же проверяли его рекомендации, после чего неизбежно следовали его советам.

Большая часть изученных Морганом политических стратегий укладывалась в три категории: можно действовать наступательно, или ублажающе, или же воспользоваться тонкостями и нюансами косвенного подхода. Морган предпочитал последнее. Создав карманную политическую организацию, он провел новый анализ личностных профилей из своей базы данных и организовал Комитет по терраформированию. Пять инженеров взялись вместе с тщательно подобранными политиками исследовать возможность преобразования какой-либо из планет 82 Эридана в планету с пригодной для человека средой обитания. Через восемь месяцев созданный Морганом Комитет поместил в общественный банк данных результат своих трудов — первый из вариантов возможной трансформации планеты. Все, кого это интересовало, могли подключиться к компьютерной симуляции и полюбоваться ландшафтами с голубыми небесами, величественными лесами и живыми существами, тщательно отобранными из трех геологических эпох Земли и двух земных же мифологических циклов.

На это ушло пять лет, но усилия Моргана окупились. Пассажиры достигли ошеломляющего (по результатам голосования) согласия. Корабль будет придерживаться прежнего курса.

К сожалению, Восьмерка по-прежнему издевалась над мадам Даун. Однако к тому времени Морган сконструировал подробные профили каждой из восьми личностей. Наиболее уязвимой из них оказалась женщина по имени Минирута Коболоджи. А первичной мотивацией Минируты, согласно ее профилю, была сильнейшая потребность в объединении с кем-либо.

Морган знал, что его союз с Савелой Инсдоттер рано или поздно распадется. Все на свете кончается — раньше или позже. Сюрпризом стала лишь личность мужчины, который занял его место.

Морган предполагал, что Савела устанет от его скептического мировоззрения и найдет человека, разделяющего ее убеждения. Но вместо последователей ЭруЛаби ее партнером стал Ари Сан-Далт — признанный лидер сообщества, объединенного идеей, что каждый из людей участвует в эпосе космического масштаба: борьбе материи за обретение сознания.

Единомышленники Ари утверждали, что жизнь вовсе не случайность, а цель Вселенной. Они выдвинули Доктрину космической инициативы — убеждение, что великая цель космоса есть неограниченная экспансия Разума.

Когда Ари исполнилось тридцать, он начал добавлять к своему мозгу органические и электронные усилители. Кожа на его макушке прикрывала панель со всеми микросхемами и клеточными кластерами, которые его нервная система была в состоянии воспринять. Даже его голова стала на четверть длиннее, чем у стандартного мужчины. Если что-либо могло повысить интеллект или ясность восприятия, то Ари считал, что пренебречь подобным устройством попросту преступно.

— Новички нам пригодятся, — сказал Ари. — Но должен сказать, друг мой: в твоих махинациях есть нечто циничное.

Морган пожал плечами:

— Если я прав, то Минирута станет раз в десять довольнее, чем сейчас. А на корабле будет гораздо спокойнее.

Они разговаривали на джоре — повседневном языке с жестко стандартизированным словарем, уходящем корнями во французский, каким он был в двадцати первом веке. Морган рассказал Ари о Минируте, и тот мгновенно понял, что Морган пытается отделить женщину от Восьмерки. Ари мог проявлять удивительную интеллектуальную изощренность.

Через год после того, как Ари начал обращать Минируту в свою «веру», она присоединилась к его конфессии. Обретя новую привязанность, она сразу утратила всякий интерес к Восьмерке — в точности как и предсказывали рассчитанные Морганом профили. Морган уже разрабатывал подобные планы еще для трех членов Восьмерки, но уход Минируты привел к неожиданному результату. Двое из группы, оба мужчины, тоже покинули ее. Очевидно, их уход нарушил внутреннюю динамику всей Восьмерки. И девять десятидневок спустя Морган уже не смог бы обнаружить даже следов того, что Восьмерка вообще существовала.

На поверхности корабля — в том месте, где он еще сохранял первоначальный вид — располагалась структура, напоминающая низкий брусок с четырьмя круглыми антеннами по углам. Брусок этот был комфортабельным двухэтажным зданием с плавательным бассейном, залами для отдыха и спорта, а также шестью помещениями с полным комплектом оборудования для связи.

Здание это называлось модулем связи и служило для приема сообщений из Солнечной системы и от других кораблей, ползущих через межзвездную пустоту. Он был полностью изолирован от электронных систем корабля. Принимаемые здесь сообщения мог прочесть или просмотреть только тот, кто находился в одном из шести его помещений. Никто не мог переслать информацию из модуля связи в банки данных'корабля. Запрещалось вносить в корабль даже копии сообщений.

Подобная жесткая изоляция служила для защиты от весьма реальной угрозы — кто-либо из Солнечной системы мог переслать сообщение, способное вывести из строя информационную систему корабля. Там жили восемь миллиардов человек. А когда имеешь дело с таким количеством людей, то можно смело предполагать, что среди них отыщется десяток тысяч тех, кто считает межзвездные корабли подходящей мишенью для смертоносных шуток.

С самых первых лет полета Морган подолгу жил в модуле связи. В первые десятилетия просматриваемые им сообщения становились все более и более странными. Население Солнечной системы эволюционировало со скоростью, сжимающей килостолетия естественной эволюции в десятилетия искусственно создаваемых модификаций. Больше всего его тревожили и сбивали с толку сообщения, составленные на языках, которые он изучал в детстве. Слова были знакомыми, но смысл сообщений ускользал.

Морган еще мог понять, что терраформирование Марса, Венеры и Меркурия может быть ускорено десятикратно. Он согласен был даже с идеей о том, что некоторые электронно взаимосвязанные «коммунальные» личности могут включать по нескольку сотен индивидуальных личностей. Но вот правильно ли он понял сообщение о том, что десятки тысяч людей объединяют свои личности в комплексы, охватывающие целые астероиды?

Сообщения включали и видео, наверняка способные это прояснить. Но что-то всегда заставляло его отворачиваться от экрана и наполняло чувством, что такого ему никогда не понять.

Ситуация в Солнечной системе начала стабилизироваться как раз перед тем, когда Морган обратил внимание на действия Восьмерки. Следующие два десятилетия сообщения становились все более понятными. А через пятьдесят лет после проблемы с Восьмеркой — и через 162 года после старта корабля — почти все достигающие корабля сообщения приходили от членов конфессии Ари Сан-Далта.

Верящие в Доктрину космической инициативы общались со звездолетами потому, что стали осажденным меньшинством. Великое стремление к совершенствованию и прогрессу, очевидно, шло по проторенному пути. А все мировоззрения, доминирующие в людской цивилизации, были вариациями учения ЭруЛаби.

Ари подолгу — до десяти-двенадцати десятидневок подряд — жил в модуле связи. С точки зрения Ари, человечество все глубже погружалось в вечность бесцельного гедонизма.

Он особенно рассвирепел, узнав, что ЭруЛаби решили ограничить себя в размерах увеличения черепа — не более двадцати процентов. Это решение резко сокращало количество и объем дополнительных устройств, размещаемых в мозгу. Ведь на пике движения за усовершенствование люди, сохранив нормальные двуногие и двурукие тела, увеличивали объем черепа четырехкратно.

«Мы единственные разумные существа, которых когда-либо порождала наша Солнечная система, — написал Ари в одном из своих обращений. — Не исключено, что мы единственные разумные существа в этом секторе галактики. А они решили, что условная физиологическая эстетика важнее, чем развитие разума».

Сообщения из Солнечной системы включали и научные дискуссии. И даже презентации, подготовленные для «неспециалистов». Морган изучил несколько таких презентаций (в меру своего понимания, разумеется) и пришел к заключению, что человечество как вид уже достигло той стадии, когда новые усилия приносят все меньшую отдачу.

Могану уже никогда не обладать столь усложненным и сверхулучшенным мозгом, какой достался тем, кто сейчас живет в Солнечной системе. Каждый набор генов, способный хоть как-то повысить возможности организма, уже использован до предела. И если появляется желание переступить через этот предел, то нужно начинать все сначала, с новым организмом и новым набором генов. Но Морган полагал, что способен представить и кое-какие последствия подобной интеллектуальной мощи.

Он считал, что в какой-то момент все эти миллиарды супер-сильных разумов всмотрятся во Вселенную и поймут: новое увеличение мощности мозга станет бессмысленным. Можно создать мозг, способный ответить на любой вопрос о размере, истории и структуре Вселенной, но даже такой мозг не сможет ответить на философские вопросы, мучившие еще первобытных людей. И что вы сделаете, достигнув этой стадии? Да просто отвернетесь от барьера, не пускающего дальше. И снова вернетесь к баням и пирам, к арфе и танцам.

И сменам одежды.

И любви.

И сну.

Ситуация на корабле была почти зеркальным отражением ситуации в Солнечной системе. Здесь 48 процентов пассажиров придерживались мировоззрения Ари, и лишь 19 процентов разделяли убеждения Эру-Лаби. Но долго ли это продлится? Морган отслеживал тенденции. Каждые несколько лет кто-либо отказывался рт Доктрины космической инициативы и присоединялся к ЭруЛаби. Но обратного перемещения не произошло ни разу.

Когда стало известно, что вокруг 82 Эридана обращаются лишь безжизненные планеты, число сторонников смены курса сразу увеличилось. И в самом деле, поиск населенных планет — дело чрезвычайно важное. Если разум действительно есть цель Вселенной, то жизнь должна быть распространенным явлением.

В 2315 году, всего четыре года спустя после самоликвидации Восьмерки, «Остров приключений» получил первые сообщения с Тау Кита, и Морган увидел, как конфессия Ари уменьшилась еще на несколько десятков человек. Корабль, достигший Тау Кита, совершил посадку всего через сто сорок лет после старта и действительно обнаружил жизнь на второй планете системы. К сожалению, эта планета переживала ледниковый период. Жизнь развилась в океане подо льдом, но так никогда и не продвинулась далее примитивных морских организмов.

Морган корпел над отчетами о морской биоте с тем же усердием, как если бы это были депеши с поля боя.

Одно из важнейших положений эволюционной теории — соотношение между случайным и необходимым. Для Ари и его сторонников в процессе эволюции не было ничего случайного. Естественный отбор неизбежно благоприятствовал таким качествам, как сила, скорость и сообразительность.

Для других история жизни выглядела абсолютно бессистемной. Они доказывали, что многие наследственные черты возникли по совершенно непредсказуемым причинам — например, из-за того, что предок, обладавший неким геном, стоял на два шага правее, когда с горы свалился камень.

Зонды, проникшие в океаны Тау Кита, посылали изображения, которые могли быть использованы в поддержку любой из точек зрения. Морскую биоту населяли несколько сотен видов змей с плавниками, несколько тысяч видов более или менее сравнимых с земными моллюсков и облака микроскопических фотосинтезирующих организмов, приспособившихся к тусклому освещению.

Да, эволюция благоприятствует сильным и быстрым. Да, живущие в море существа склонны иметь узкое и продолговатое тело. С другой стороны, появление рыб — не является неизбежностью. Или устриц. Или раковин.

Если у Вселенной действительно есть цель, то она, похоже, не очень-то успешно к ней стремится. Теоретики в Солнечной системе выдавали сценарии, доказывающие, что жизнь могла возникнуть и развиться в самой экзотической среде — вроде Юпитера. Однако единственной жизнью, развившейся вне Земли, оказалась горстка банальных микроорганизмов, ухитрившихся захватить крошечный плацдарм на Марсе.

«Цель Вселенной не в развитии разума, — предположил один из ЭруЛаби на борту корабля. — Она — в создании ледяных шаров и пустынь. И морских змей».

Усовершенствования в организме Ари включали и модификацию желез, позволяющую ему отключать сексуальное влечение. Его сожительство с Савелой Инсдоттер продлилось менее двух десятилетий, после чего он уже не делал попыток найти себе новую подругу. Насколько Морган мог судить, большую часть пути Ари провел в асексуальном состоянии.

В последние десятилетия полета и у Моргана иногда возникало искушение последовать примеру Ари. Его следующий постоянный союз продлился лишь двенадцать лет. И до конца полета он удовольствовался несколькими случайно подвернувшимися возможностями, а в периоды воздержания отвлекал себя интеллектуальными проектами вроде политических исследований.

Медицинская система корабля могла поставить ему сексуальный регулятор — такой же, как у Ари — всего за полчаса. Такая медицинская услуга включалась в стандартный договор пассажира. Однако, обдумав эту идею, Морган отказался от нее. Он научился дорожить своими чувствами к женщинам, несмотря на иррациональность этих чувств. Он понимал, что нет никакой реальной причины, почему он должен откликаться на покачивание женских бедер или определенный наклон шеи. Это всего-навсего кусочек генетической программы, который он не потрудился удалить. Она не имеет практического смысла в мире, где дети создаются в мастерских генетических проектировщиков. Но он также знал, что станет совсем другой личностью, если удалит эту составляющую из своей психологической программы. Ведь это один из факторов, позволяющих оставаться человеком, пока мелькают десятилетия жизни.

В 2381 году, за 64 года до запланированного конца пути, «Остров приключений» перехватил сообщение зонда, посланного к Ро Эридана. Ни у одной из звезд в двойной системе не оказалось планет. «Зеленый путешественник» полз к пустой системе.

В 2398 году, через 195 лет после начала полета, медицинская система заменила Моргану сердце, часть центральной нервной системы и почти все эндокринные железы. То был третий раз, когда Морган делал себе «капитальный ремонт». Раньше он мог вести нормальную жизнь уже через три года. На сей раз он провел восемь в самом глубоком сне, который только могла обеспечить система.

Первые программные капсулы покинули корабль, когда он еще носился по системе 82 Эридана и перепрыгивал от планеты к планете, выполняя пятилетнюю программу по сбрасыванию последних двадцати процентов межзвездной скорости. Капсул было три, и каждая несла груз размером с указательный палец Моргана.

Одна капсула вышла из строя еще на пути к маленькой луне, обращающейся вокруг третьей планеты на расстоянии 275 тысяч километров. Вторая потеряла две важнейшие программы, когда ударилась о поверхность луны под углом, который оказался чуть более острым, чем следовало. Третья, как ей и полагалось, пробороздила пыль и прорастила пучок волосков. Геологические программы проанализировали состав поверхности луны. Вдоль пустотелых волосков двинулись крошечные пылинки — отчасти клеточные, отчасти электронные — и запустили программы, трансформирующие атомы лунной породы в пылинки покрупнее, с более сложной структурой. Эти, в свою очередь, Произвели машины размером с насекомых, насекомые — машины размером с кошку, на склон маленького кратера выползла антенна, и инфосистема на борту «Острова приключений» начала передавать новые программы. К тому времени, когда корабль вышел на орбиту вокруг третьей планеты, на луне уже действовал универсальный заводик, а в его цехах собирались машины-разведчики, способные работать на самой планете.

Морган придумал схему терраформирования как политическую уловку, но на корабле нашлись люди, воспринявшие ее всерьез. В их распоряжении имелась технология, способная превратить третью планету в пригодный для жизни человека мир всего за несколько десятилетий. Для тех, кто провел всю жизнь в замкнутых космических поселениях, это была романтическая идея — мир, где гуляют под открытым небом, выдерживая все капризы погоды и климата.

Единственным, кто выдвинул серьезные возражения, был Ари. Некоторые из наблюдаемых с орбиты долин оказались прорезаны реками. Вулканические кальдеры здесь были не столь впечатляющи, как на Марсе, но и они доказывали, что планета пережила когда-то период геологической активности. Нельзя отмахиваться от вероятности, доказывал Ари, что в каком-нибудь убежище под землей или глубокой пещере все еще теплится жизнь.

Многие пассажиры реагировали на такие предположения с улыбкой. Или пожимали плечами.

Программы Моргана провели выборку и обнаружили всего десять человек, всерьез полагающих, что имеется статистически значимая вероятность существования жизни. Тем не менее почему бы Ари не потешиться своими мечтами еще немного?

— Это отнимет у нас всего два-три года, — убеждал Ари. — А после мы сможем заняться трансформацией планеты. Сначала проверим, есть ли здесь жизнь, а потом сделаем эту работу сами — если Вселенная ее не сделала. И принесем Разум в новый мир.

Ради Ари — а тот был ему во многих отношениях симпатичен — Морган надеялся, что они смогут найти в горных породах парочку окаменевших микроорганизмов. Но вот чего он никак не ожидал, так это обнаружить ископаемые останки существа размером с лошадь, впечатанные в склон холма и видимые любой поисковой машине минимум километра за два.

Три с половиной миллиарда лет назад из диска космической пыли вокруг звезды сформировалась планета. Примерно миллиард лет спустя в ее океанах появились первые длинные молекулы-цепочки. И началась история жизни. Так же, как она началась на Земле.

Молекулы-цепочки сложились в первые рудиментарные клетки. Организмы, родственные растениям, со временем начали поглощать выбрасываемую вулканами углекислоту. Выделяемый квазирастениями кислород стал одним из главных компонентов атмосферы. Неумолимые законы конкуренции благоприятствовали существам более сложным, чем их соперники.

Через два миллиарда лет органической эволюции в процесс вмешались законы физики. Ни одна планета такого размера не могла удерживать атмосферу бесконечно.

Растения и вулканы могли производить кислород и диоксид углерода почти с той же скоростью, с какой молекулы газов улетали в космос. Но это «почти» и решило судьбу жизни на планете.

Разумеется, кусочки этой картины сложились в единое целое не сразу. Нашлись даже такие, кого не убедило и первое найденное ископаемое. И если бы машины-разведчики не обнаружили еще десять ископаемых останков в первые же пять дневных циклов, скептики могли бы годами доказывать, что «экспонат А» есть всего лишь комбинация минералов — случайное геологическое образование, лишь внешне напоминающее большую раковину, с отростками, похожими на конечности.

На Земле доминирующими наземными существами стали позвоночные, чья главная особенность — костяной скелет, прикрепленный к хребту. Эта схема проявила себя настолько логичной и эффективной, что легко верилось — она столь же неизбежна, как обтекаемые тела рыб и дельфинов. Но факт есть факт — на этой планете позвоночные не появились.

Здесь главной анатомической структурой была костяная трубка. Существа со столь жесткой и вроде бы неэффективной структурой обзавелись ногами, когтями, зубами и всеми прочими атрибутами земных позвоночных. Тысячи видов довольствовались глазами, выглядывающими из больших глазниц в передней части костяной оболочки, обходясь без черепа. Два больших семейства в ходе эволюции приобрели «башенки», в которых разместились глаза и другие органы чувств, но и у них мозг был надежно укрыт внутри исходной оболочки, в специальной камере сразу под башенкой.

На Земле трубчатая структура породила бы организмы, которые со временем рухнули бы под собственным весом. На этой же планете, с ее небольшой силой притяжения, оболочки могли быть тонкими и даже пористыми. Они напоминали Моргану строительные блоки из отвержденной пены — обычный для космических поселений материал.

Для Ари открытие стало вершиной его жцзни, о чем нужно немедленно сообщить на Землю. Когда через час после того, как машины сообщили о находке, он связался с Морганом, его лицо пылало.

— Мы смогли, Морган! — объявил Ари. — Мы уже оправдали весь наш полет. Три тысячи никчемных и отсталых людей совершили открытие, которое преобразит весь мир.

Морган вглядывался в экран с треугольной схемой. Нижняя точка треугольника изображала Солнечную систему. Две точки наверху — 82 Эридана и Ро Эридана. По длинным сторонам треугольника ползли «Остров приключений» и «Зеленый путешественник». Последний сейчас находился в трех световых годах от Ро, то есть в тридцати трех годах полета.

Морган переслал схему на дисплей Ари и поделился своими выводами. Если «Остров» передаст сообщение на Землю, то «Путешественник» перехватит его примерно через семь лет. Допустим, люди на «Путешественнике» сочтут его интересным — тогда они поменяют курс и доберутся до 82 Эридана всего через сто двадцать пять лет после перехвата сообщения.

— Но у нас останется более тридцати лет на изучение планеты, — доказывал Ари. — К тому времени мы узнаем об ископаемых останках все самое важное. Мы выполним основную работу. И будем готовы лететь дальше. И искать мир, где мы сможем общаться с живым Разумом.

К сожалению, для остальных ситуация не выглядела столь очевидной. Для них сто тридцать лет были конечным, обозримым периодом.

Впрочем, имелась и третья вероятность — ее высказала Минирута Коболоджи во время электронных дебатов. «Не исключено, что «Путешественник» и вовсе сюда не прилетит, — предположила она. — Они могут добраться до Ро через тридцать три года, пролететь через систему и направиться к одной из соседних звезд. В пределах четырнадцати световых лет у них на выбор есть целых три. Так почему бы нам просто не подождать тридцать три года? И послать сообщение уже после того, как они полетят к другой звезде?»

Для Ари такое решение было немыслимым. «Как бы мы ни посту-пили, наше сообщение будет лететь до Солнечной системы двадцать лет. И если мы отложим его отправку на тридцать три года, то о наиболее важном открытии в истории человечества там узнают только через пятьдесят три года. Нам известно, что там происходит. Не исключено, что через пятьдесят три года им на это открытие будет попросту наплевать».

Морган снова сидел перед экранами. Он опять начал вербовать сторонников. На сей раз он запланировал компромисс. Они пошлют краткое сообщение о том, что найдены доказательства вымершей жизни, и продолжат изучение ископаемых останков. И далее каждый год три десятидневки посвятят дискуссиям. А полное сообщение передадут, когда станет ясно, что это решение получает всеобщую поддержку.

Ари охотно пошел на компромисс. Изучив цифры, он обнаружил, что большинство пассажиров все еще принадлежали к его конфессии.

— Они знают, какая на них лежит ответственность, — настаивал Ари. — Сейчас все это еще новость, Морган. Мы только начали привыкать к мысли, что обнаружили полную планетную биоту. А через год, пусть через два, в наших банках данных накопится столько информации, что они сами поймут — мы совершим преступление, если не сообщим наши данные Земле. Все, до последнего бита.

Именно Ари убедил всех назвать планету Афиной. Он заметил, что Афина была богиней мудрости и культуры, но она же считалась и богиней войны. А разве мир, который им предстоит исследовать, не имеет отдаленного сходства с планетой, которую древние люди назвали в честь другого бога, также олицетворявшего войну?

Информацию, наполняющую банки данных, мог изучать каждый. Теоретически, любой мог отдавать приказания исследовательским машинам. Практически же, изучение ископаемых останков на Афине попало под контроль трех человек — Ари, Моргана и Минируты Коболоджи.

Морган приглядывался к Минируте еще с тех пор, как выманил ее из Восьмерки. Физически она была стандартным вариантом линии БР-В73 — женщина с длинным и гибким телом, очень модным в лунных городах в 2130-е годы. Ее тонкие и изящные пальцы могли придавать форму скульптуре или брать ноту на струнном инструменте — с точностью лазерного целеуказателя.

Такой физический тип Морган находил эстетически привлекательным, но на корабле имелось еще как минимум две сотни женщин, сформированных по такому же набору генов. Почему же тогда Минирута стала единственной из БР-В73, чей образ прокрадывался в мысли Моргана в наиболее напряженные часы его воздержания? Не потому ли, что было нечто отчаянное в той потребности к общению и любви, которые он обнаружил в ее личностном профиле? И не эта ли эмоциональная уязвимость затронула струну в его душе?

Привязанность Минируты к Доктрине космической инициативы продолжалась четыре десятилетия. Ари утверждал, что ее переход к мировоззрениям ЭруЛаби стал для него совершенно неожиданным. Он лег спать, полагая, что Минирута — одна из наиболее стойких его коллег, а проснувшись, обнаружил длинное послание с объяснением причин ее перехода в другой лагерь. И настойчивой просьбой последовать ее примеру.

За те десятилетия, когда она принадлежала к сторонникам Ари, Минирута шла по его стопам и снабдила себя всеми фармацевтическими и электронными усилителями, подходящими для ее физиологии. От электронных она избавилась за несколько десятидневок после перехода в стан ЭруЛаби. Фармацевтические усилители постепенно исчерпывали запасы активных веществ, а Минирута поднималась все выше по лестнице самоограничений ЭруЛаби. Она стала второй ЭруЛаби на корабле, поднявшейся до четвертой ступени, и согласилась на абсолютный отказ от всех негенетических ментальных и физиологических усилителей.

Теперь Морган мог общаться с ней на равных. Его фармацевтические усилители максимально сузили пропасть, разделяющую двух людей, пришедших в этот мир с интервалом в два десятилетия. И он удивился, обнаружив, что Минирута проводит две трети каждого дневного цикла за изучением данных, добытых охотой за ископаемыми, но вскоре понял, что у нее имеются к этому свои побуждения.

Для Минируты происходившее на Афине доказывало, что эволюция — процесс случайный.

— Ари прав, Морган, — сказала она. — Эта планета может научить нас многому. Но это не тот урок, на который рассчитывает Ари. Это знание о том, что никакого плана не было и нет. Нет также и Великой Всеобщей Цели. Есть только одна реальность — индивидуумы. И их нужды.

Для Ари критическим вопросом стала эволюция разума. Очевидно, Жизнь на Афине погибла еще до того, как разумные существа научились строить города или превращать луга в фермы и поля. Но есть ли надежда обнаружить здесь нечто вроде земных питекантропов? Если на планете затеплились хотя бы искорки разума, способного измыслить орудия и создать зачатки культуры, то не докажет ли это, что эволюция и в самом деле ведет в определенном направлении?

— Допустим, я соглашусь с тобой в том, что появление позвоночных на Земле действительно было случайностью, — говорил Ари. — Но ведь ты сам увидишь несомненное повышение разумности, если взглянешь на обнаруженные нами прогрессии. Ведь нельзя сделать переход от неподвижных морских существ к наземным существам, причем явно с высокой подвижностью, без существенного развития мозга. Разум — неизбежный победитель в процессе отбора. Живые существа, умеющие думать лучше, всегда сменяют тех, у кого нервная система менее сложна.

— Люди сменили тараканов? — поинтересовалась Минирута. — И устриц?

Она говорила на ВА13. Интонация ее голоса выражала небрежную насмешку, которую Морган счел бы оскорбительной, окажись она нацелена на него.

— Мы не состояли в прямом генетическом соревновании с тараканами и устрицами, — ответил Ари на тиче. — И наблюдаемый факт, что некоторые виды остаются стабильными сотни миллионов лет, нисколько не противоречит другому наблюдаемому факту: что естественный отбор создает существа с более развитым мозгом. Люди, если бы пожелали, смогли бы уничтожить любой вид на Земле. Мы позволили им жить, потому что нам нужна сложная биосфера. И они выжили только потому, что удовлетворяют одну из наших потребностей.

Моргану поступающая информация доказывала, что естественный отбор и в самом деле есть могучая сила эволюции.

Некоторые основные схемы повторились на обеих планетах. Существа, бывшие исключительно массивными, обзавелись челюстями, характерными для травоядных — подобно тому, как земные травоядные стали крупнейшими животными в своей среде обитания. Существа же с острыми зубами, способными перегрызть кости, имели тенденцию к средним размерам и, судя по их облику, обладали большей подвижностью.

Но процесс эволюции, очевидно, зависел и от фактора случайности. Чем, как не случайностью, можно было объяснить тот факт, что позвоночные в этом мире так и не появились? Неужели панцирные существа доминировали на планете только потому, что определенные молекулы объединились в разные структуры — на Земле в одни, а на Афине в другие? Или это произошло из-за различия в условиях, с которыми жизнь столкнулась на обеих планетах?

Для Моргана ответ не имел особого значения. Эволюция может протекать, подчиняясь законам столь же жестким, как и законы физики, а может быть столь же случайной, как и игра в кости. Любой из ответов его вполне удовлетворял. Его устроило бы даже отсутствие ответа.

Это одна из особенностей, которую люди, похоже, не понимают в науке. По мнению Моргана, человек изучает Вселенную не потому, что хочет узнать ответы. Он изучает ее, чтобы понять связи. И когда важный вопрос подвергается тщательнейшему исследованию, то есть собираются все вещественные доказательства, вплоть до мельчайших, когда анализируется все, что может быть собрано и проанализировано, то в результате исследователь оказывается связан со Вселенной самыми прочными нитями.

Некогда религиозные мистики тратили всю жизнь, пытаясь установить контакт со своей версией божества. Морган же был мистиком, Старающимся остаться в контакте с космосом.

Ари поручил трем командам исследовательских машин искать подходящие для раскопок места. Каждая из групп роботов сосредоточилась на поисках низин и углублений, где некогда могли протекать реки. В таких местах делались пробные раскопки. Их целью было отыскать каменные орудия или места, где на малой территории сконцентрировано большое количество ископаемых останков животных. В первые же три десятидневки роботы отыскали два подобных места, и Ари быстро установил тот факт, что кости животных беспорядочно перемешаны.

— Это никакие не смоляные ямы или места, где некая катастрофа случайно убила несколько животных сразу, — доказывал Ари. — Обратите внимание, что в одну кучу свалены останки различных видов. Если бы их погубил, скажем, оползень с соседнего склона — это лишь одна из множества возможных причин их гибели, — то останки каждого существа лежали бы отдельно. А то, что мы видим, весьма напоминает содержимое мусорной ямы.

Минирута склонила голову набок.

— Если они были убиты, — заметила она на ВА13, — то кому-то Пришлось бы пустить в ход орудия, чтобы расчленить туши. Предоставь нам кремневый нож, Ари. И покажи признаки использования огня.

Машины рыхлили и бурили грунт вокруг «мусорных ям». Скребковые насадки снимали тонкие слои земли и щебенки. Сита просеивали пыль и обломки. Поисковые программы анализировали изображения, передаваемые камерами с раскопок, и выделяли все, что соответствовало критериям поиска, которые Ари хранил в банках данных. И действительно, им удалось отыскать пластинки кремня, напоминающие ножи или наконечники копий.

Ари приказал роботам выложить два таких кремня на поднос, установить над ними камеру на расстоянии вытянутой руки и вывел изображение на один из настенных экранов в своих апартаментах. Морган молча уставился на содержимое подноса.

— Нам известно, что Земля породила разумную жизнь, — отметила Минирута. — И здесь мы предполагаем, что подобные предметы изготовлены разумными существами, поскольку знаем историю своей планеты. Но можем ли мы достоверно утверждать, что форму этим камням придали разумные существа, если до сих пор не видели ничего, хотя бы отдаленно напоминающего руки? Пока ты даже не обнаружил существ с руками!

Разумеется, имелись и другие возможности. Ари проанализировал представления о том, как могут выглядеть инопланетные существа (а за последние два столетия люди напридумывали их немало), и ввел их в банки данных, установленные внутри своего черепа. Он смог привести несколько убедительных примеров гибких хватательных органов, состоящих только из мягких тканей, но такие «щупальца» превратились бы в окаменелости только при соблюдении ряда очень редких условий.

Услышав про щупальца, Минирута слегка откинула голову и приподняла брови. Она заговорила на ВА13, повысив тембр голоса и тем самым подчеркивая, что снисходит до ответа — словно разговаривает с младенцем. Такое с ней происходило в последнее время все чаще.

— Все цефалоподы жили в море, Ари. А наши руки произошли от конечностей, служивших опорой для тела. Да, мы говорим о существах, развившихся при пониженной гравитации. Но ведь их не окружала невесомость.

— Я думал об этом, — ответил Ари. — Но ведь не исключено, что некоторые морские обитатели приспособились к образу жизни прибрежных амфибий и со временем дали потомков, сменивших часть щупалец на ноги? Ведь, в конце концов, на нашей планете тоже некоторые из обитателей суши, живших на берегу земных океанов, со временем дали потомков, чьи ноги трансформировались в плавники. При всем моем уважении к твоей нынешней системе ценностей, Минирута, не могу не отметить, что наши дискуссии стали бы намного плодотворнее, если бы ты обсуждала серьезные темы с помощью хотя бы нескольких ментальных усилителей. Тогда ты смогла бы сама прийти к определенным выводам и заключениям, и мне не пришлось бы все разжевывать.

Будучи ЭруЛаби четвертой ступени, Минирута не пользовалась лишь теми приспособлениями, которые повышали ее интеллектуальные и физические возможности постоянно. Временные же усилители — совсем другое дело. Минирута и сейчас пускала в ход небольшую подборку разработанных в двадцать первом столетии препаратов, делающих сексуальные ощущения более богатыми, а также вина, отвары трав и ароматические вещества, широко применявшиеся еще в дофармацевтические времена. У них с Морганом уже состоялось несколько долгих и изысканно исполненных сексуальных интерлюдий. Они вместе принимали ванну. Вместе вкушали деликатесы. Возлежали на кушетке с тщательно подобранными пропорциями, соприкасаясь обнаженными телами и слушая музыкантов из разных эпох, материализованных симуляторами Минируты.

Сексуальные ритуалы ЭруЛаби озаряли ровным и чувственным сиянием все шесть десятилетий, которые Морган провел с Савелой Инсдоттер. И он вернулся к ним с той же легкостью, как если бы облачился в одеяния, напоминающие о некоторых лучших моментах жизни.

Они уже приближались к концу особенно впечатляющей интерлюдии, когда Минирута включила свою информационную систему и обнаружила, что ее дожидается срочное сообщение Ари.

— Я тут просмотрел последние находки одной из твоих команд, занимающихся случайным поиском, — произнес с экрана Ари. — Твоя Идея оправдалась. Они обнаружили одно ископаемое, а рядом с ним отпечатки мягких тканей. Очень похоже, что они оставлены щупальцами. Твоя команда нашла их в углублении на главном южном плато — углубление было настолько мелким, что я не заметил его на карте.

Минирута решила, что половине ее исследовательских машин следует заняться поиском в случайно выбранных местах. Она обосновала это решение тем, что Ари и Морган до сих пор руководствуются в поисках логикой, основанной на истории Земли. Морган искал ископаемые в местах, подобных земным. Ари же занимался поисками следов охотников-собирателей.

— Случайный процесс, — заявила Минирута, — необходимо исследовать методом случайных же проб.

Действительно, Ари никогда не направил бы свои машины в извилистое и почти незаметное углубление, обнаруженное машинами Минируты. Но эта «помарка» в ландшафте некогда была рекой. Река давным-давно размыла грунт над ископаемыми останками, образовавшимися в осадочных породах на берегу.

То были потрескавшиеся фрагменты оболочки длиной примерно в треть человеческого тела. Сохранилась лишь одна боковая часть. Тем не менее в ней угадывалось нечто напоминающее трубку с большим отверстием на одном конце и отверстием поменьше на другом. В грунте перед большим отверстием Морган с трудом, но все же разглядел контуры углублений, которые мог оставить пучок длинных и мягких конечностей.

Ари выделил цветом три места на окружности большого отверстия.

— Видите эти ямки на краю, где конечности выходили из тела? Они не очень большие, но все же предоставляли конечностям чуть большую свободу действий. Я уже запустил поиск по банку данных — хочу выяснить, много ли отыщется других оболочек с такими ямками. Если на планете нашлось хотя бы одно подобное существо, то должны быть и другие виды с той же анатомией. И еще я хочу заново взглянуть на все уже найденные оболочки. Судя по результатам первого же запроса к банку данных, мы нашли несколько сходных оболочек вблизи тех мест, где обнаружили погребальные ямы.

Для Ари находка была основанием того, что настало время сообщить домой всю правду. Уже через час после уведомления Моргана и Минируты он опубликовал фотографию в информационной системе.

«Теперь у нас есть доказательство, что на этой планете имелись существа с полностью развитыми хватательными конечностями, — доказывал Ари в комментарии к снимку. — Пусть оно небезупречно, однако игнорировать его нельзя. Люди в Солнечной системе имеют право на собственные выводы. Мы обязаны предоставить им факты. И пусть меньшинство, еще сопротивляющееся упадку, почерпнет надежду из нашего сообщения, ибо за этим доказательством могут последовать новые».

Прошло лишь восемь десятидневок с того дня, когда Ари согласился на предложенный Морганом компромисс. И он уже требовал отменить соглашение.

Минируте идея представлялась абсурдной. Ари предположил, что в лесах Афины обитали существа с щупальцами, которые могли держаться на деревьях и занимать экологическую нишу земных обезьян. Отталкиваясь от этого невероятного предположения, он высказал идею, что некоторые из этих гипотетических существ научились пользоваться орудиями, став охотниками и собирателями.

— Я ведь не утверждаю, что это истина, — убеждал Ари. — Я лишь напоминаю: мы нашли ямы, полные останков убитых животных, орудия, которыми они могли быть убиты, и существа, способные этими орудиями манипулировать.

Ари даже разработал сценарий, снабдивший эти порождения его фантазии способностью перемещаться по земле с достаточной скоростью. Предположим, говорил он, туземцы начали восхождение к разуму, научившись управлять какими-нибудь ездовыми животными.

Для Ари это предположение было одним из вариантов процесса, сформировавшего человеческий разум. На Земле обитатели деревьев обзавелись хватательными конечностями и мозгом, способным оценивать расстояния и траектории. Затем они приспособились к прямохождению и начали изготовлять каменные орудия. Использование орудий породило образ жизни, подтолкнувший дальнейшее развитие интеллекта, выживать стали те, кто лучше думал. И существо, научившееся строить звездолеты, заняло свое место во Вселенной.

— На Афине, — продолжал Ари логическую цепочку, — эволюция разума могла последовать по иному пути. Обитатели деревьев не имели возможности прямохождения, поэтому они научились контролировать животных. Они стали охотниками-всадниками, то есть существами, способными перемещаться подобно наземным животным и манипулировать теми же простейшими орудиями, которые высекали из кусков кремня наши предки. Эволюционный процесс способен совершать немало резких поворотов. Но итог — один. Разум становится царем планеты. Вектор указывает только в одном направлении.

Лет через тридцать — а может, через десять — чувства Моргана к Минируте станут лишь воспоминаниями. Морган это знал. Настанет момент, когда он изумится: как это он мог верить, что все удовольствия в его жизни зависят от благорасположения другого человека? Но сейчас он знал: ему хочется наполнить копилку воспоминаний. Сейчас ему казалось, что последние два десятилетия жизни он провел в темнице.

Он начал играть с программами политического анализа, как только понял: поступки Ари вызвали новые ожесточенные дебаты. Ситуация выглядела опасной, а появляющаяся на экранах картина подтверждала интуитивный вывод. Примерно 25 процентов пассажиров корабля считали, что сообщение о новой находке нужно отправить к Земле. Почти 30 процентов находились в жесткой оппозиции. Оставшиеся делились примерно поровну между «не убежден, что следует» и «не убежден, что не следует».

Если бы первые призывы Ари привлекли на его сторону 40–45 процентов пассажиров, Морган оказал бы ему дополнительную поддержку и помог одержать быструю победу. Вместо этого общество на корабле загнало себя в одну из тех ситуаций, когда дебаты могут тянуться бесконечно.

Наслаждаясь чаепитием с Минирутой, Морган предложил вариант, способный, по его мнению, разрядить ситуацию:

— Я решил направить все свои исследовательские команды на поиск доказательств, поддерживающих теорию Ари. Думаю, ты поступишь мудро, если сделаешь то же самое — хотя бы на время. Потому что на корабле не будет спокойствия до тех пор, пока мы не получим вещественные доказательства правоты Ари. Или пока столь же наглядно не покажем, что подобные доказательства никогда не будут найдены.

Они разговаривали на плайсе — изящном языке, изобретенном ЭруЛаби как раз для такого непринужденного общения. Но высказав свое предложение, Морган тут же перешел на джор, и Минирута поступила так же.

— Ты хочешь направить в этот проект все оборудование, оголив прочие исследования? — спросила Минирута. — На мой взгляд, у Ари есть все нужные ему ресурсы. Я и мои коллеги заняты изучением первой инопланетной экосистемы. Так с какой стати нам эту работу прерывать? Только потому, что один из членов нашей экспедиции одержим навязчивой идеей?

Враждебность в ее голосе застала Моргана врасплох. Ведь он полагал, что высказывает здравое и логичное предложение. Он пропустил эту идею через программы политического моделирования, и результаты показывали, что почти все на корабле одобрили бы идею передачи сообщения, если бы Ари сумел найти новые доказательства. Меньшинству такое решение не понравилось бы — но ведь на то оно и меньшинство… А главное — на корабле было бы достигнуто хоть какое-то согласие и воцарилось бы подобие порядка.

— Это задержит нас всего на две-три десятидневки, — сказал Морган. — Мы сможем помочь Ари отыскать места стоянок. Проведем поиск ассоциаций между возможными всадниками и возможными ездовыми животными. Откажемся на время от маршрутов в низину и сосредоточимся на районах, остававшихся выше уровня моря — когда на Афине были моря. Если мы все это сделаем, но не обнаружим ничего убедительного, то придем к согласию. Решим, что нам не следует передавать сообщение до следующего периода дискуссий.

— А что, если мы обнаружим аргументы в пользу его теории? Думаешь, мадам Даун лишь кротко кивнет? И позволит нам сделать нечто такое, что может ее уничтожить?

— Если такие доказательства существуют, то рано или поздно мы их найдем. И ей придется с этим смириться.

Минирута протянула руку над чайным столиком и коснулась его руки. И начала ответ со слова, означающего на плайсе нечто вроде «друг по удовольствиям»:

— Донилар, даже если доказательства существуют, станет ли всем нам лучше, если мы их найдем? Зачем ставить под угрозу наш образ жизни только ради того, чтобы Ари послал умирающей Земле информацию, которая лишь продлит ее агонию?

Морган знал — он не должен был испытывать чувство, словно только что попал в засаду. Ведь он наблюдал за Минирутой более столетия. И все ее поступки доказывали, что аналитическая программа не ошиблась: Минирута склонна к сильным привязанностям. Когда она ассоциировала себя с группой Ари, то максимально использовала всевозможные усилители. Перейдя на другую сторону, она стала образцовым ЭруЛаби.

Но Морган был влюблен. Он поддался — сознательно, имея на то собственные причины — одному из древнейших заблуждений, изобретенных людьми. И, будучи влюбленным, позволил себе игнорировать то, что ему следовало бы воспринять как очевидное. Диспут Минируты и Ари не был спором о природе Вселенной. То была дискуссия о том, во что людям следует верить, споря о природе Вселенной.

За чаем последовала музыка. За музыкой — долгая и напоминающая сновидение сосредоточенность на форме и текстуре тела Минируты. А потом Морган вернулся в свои апартаменты и принялся наблюдать, как его программы перемалывают сценарии, включающие новый фактор: женщину, полагающую, что убеждения Ари есть болезнь, от которой человеческое общество следует избавить.

Программы не могли подсказать Моргану возможные поступки Минируты. Никакая программа не в силах предсказать все тактические варианты, которые способен изобрести человеческий мозг. Однако программы могут рассчитать вероятности. И оценить интенсивность реакций человека.

Первую реакцию своей донилар Морган заметил уже через несколько часов. Ее машины, занятые «случайным поиском», оккупировали один из лучших в списке Ари участков и начали срезать грунт и раскапывать его.

Ари связался с Морганом сразу после первой попытки урезонить Минируту. Он все еще думал, что программа Минируты сделала случайный выбор. И теперь женщина сопротивляется из чистого упрямства.

— Она вбила себе в голову дурацкую идею о том, что должна стремиться к идеалу случайного выбора, — пожаловался Ари. — Будто бы, если ей придется направить свои машины в другое место, это нарушит принцип случайности!

Морган согласился выступить посредником, и Минирута отреагировала именно так, как он ожидал. «Весь этот инцидент — просто случайность, — настаивала она. — Так с какой стати Ари возражать? Ведь он может послать свои машины на любой другой участок из своего списка».

— Этот участок он считает самым многообещающим, — возразил Морган.

— Пусть найдет другой, столь же многообещающий. Надеюсь, он не подозревает меня в злом умысле?

— Ари думает, что все это совпадение, Минирута.

Она улыбнулась:

— А что думает мой донилар?

Морган выпрямился и изобразил — насколько сумел — властную позу. Он впервые услышал от Минируты нечто, дающее ему повод заподозрить ее в нечистой игре:

— Думаю, для всех будет лучше, если он останется при своем убеждении. А ты уведешь машины.

Глаза Минируты распахнулись, правая рука взметнулась к лицу, словно защищаясь от удара.

— Это угроза, донилар? После всего, что у нас было?

Три дневных цикла спустя машины Минируты оккупировали еще два участка. Наблюдательная программа сразу сообщила об этом Моргану, он немедленно связался с Ари и нарвался на вспышку неприкрытой ярости.

— Она делает это сознательно! — бушевал Ари. — Какая тут может быть случайность? Она пытается уничтожить последнюю надежду тех немногих людей на Земле, которые еще верят в будущее. Даже ты способен это увидеть, Морган, — несмотря на свои химические реакции при встрече с Минирутой!

Возникла одна из таких ситуаций, которые Морган при обычных обстоятельствах переадресовывал своим политическим сторонникам. Однако на сей раз он никак не мог уйти, переложив работу на кого-то другого. Прежние исследования научили его, как следует реагировать в подобных случаях, и он уже раз-другой применял эти знания на практике. Поэтому он позволил Ари выплеснуть эмоции. При этом он тщательно избегал любых ответов, намекающих на его согласие или несогласие.

— Я согласился подождать, пока мы не придем к единому мнению, — со злостью выплевывал слова Ари. — Я пытался сотрудничать. Но теперь считаю, что пора напомнить твоей слишком деятельной возлюбленной, что никакая практическая или физическая причина не помешает мне послать сообщение в любое время, как только мне захочется.

Удлиненная голова придавала Ари в моменты чрезмерного возбуждения несколько комичный вид. На сей раз она стала визуальным напоминанием об идеях, которые он столь бурно защищал.

— Если ты действительно хочешь, чтобы все успокоилось, Морган, то советую сообщить ей: у меня до сих пор больше сторонников, нежели у нее. И все они могут полюбоваться тем, что она делает на первом участке. Ее машины тщательно избегают лучших мест и специально работают с наименьшей скоростью — лишь бы имитировать хоть какую-то деятельность. Можешь предложить ей выбор: или она выведет свои машины со всех трех участков, или передаст их под мой контроль. А когда она это сделает, то я пошлю ей список других участков, от которых ей следует держаться подальше.

Минирута стояла в дверях своей комнаты. За ее спиной Морган видел у дальней стены поблескивающую бронзовую скульптуру. Минирута только что завершила один из ежедневно выполняемых ритуалов ЭруЛаби и еще не успела снять тонкое, перехваченное поясом одеяние, надеваемое перед большинством из них.

Всего лишь прошлой ночью, в этой самой комнате, они сплелись в объятиях. Они лежали на спальной платформе, и он всю ночь обнимал спящую Минируту.

— Я обсудил ситуацию с Ари, — сказал Морган на тиче. — Он полагает, что твои действия дают ему право передать сообщение, не спрашивая у кого-либо разрешения. По мнению Ари, его сторонники одобрят такой поступок.

— То есть он послал тебя передать мне угрозу?

— Полагаю, именно этого он и хотел.

— Тебе следовало сказать ему, что он совершает серьезную ошибку… Видимо, он полагает, что никто не окажет ему сопротивления.

— Думаю, точнее будет сказать так: никто не окажет ему серьезного сопротивления.

— Тогда тебе следовало сказать ему следующее: эти предположения нуждаются в пересмотре. Мадам Даун уже вооружилась. Сам понимаешь, ничего больше я сказать не могу. Лишь одно: она станет сражаться, если Ари попробует захватить контроль над модулем связи. Она уже эмоционально настроена на борьбу. — Минирута улыбнулась. — Как, по-твоему, это информативный ответ? Докажет ли он, что Ари следует изменить свои замыслы?

Морган вернулся к себе и настроил производственный блок на изготовление двух безоружных зондов — больших и неуклюжих устройств размером примерно со стандартный стакан. Но в секретности Морган и не нуждался. Он выпустил оба зонда сам, через технический люк, и вывел передаваемые ими сведения на экран электронного блокнота. Зонды принялись обследовать поверхность астероида вокруг модуля связи.

Вызов от Минируты замигал на экране блокнота через две минуты после запуска зондов.

— Пожалуйста, не вмешивайся, Морган. У вас с мадам Даун ссоры не было.

— Пока я обнаружил четыре единицы оружия. На мой взгляд, такие штучки мадам Даун не способна придумать сама.

— Ты ее недооцениваешь, Морган.

— Я считал мадам Даун опасной персоной, когда мы имели дело с заговором против смены курса. Но это было более десяти декад назад. А за последние восемь лет ее видели лишь дважды. И в последний раз ее ответы оказались настолько стереотипными, что половина тех, с кем она говорила, подумали о симуляции. Не знаю, насколько она к этому времени изменилась, но очень сомневаюсь, что она смогла бы окружить модуль связи такой защитой без чьей-то помощи.

— Ари угрожает самой сути нашего общества. Мы заключили договор как общество — пришли к согласию, учитывающему мнение каждого из нас. Мадам Даун защищает общество против личности, вообразившей, будто она сможет навязать нам свои решения.

Морган ввел данные зондов в программу военной игры и дал ей доработать тридцать минут. За это время программа выдала четыре тысячи вариантов — две тысячи, в которых мадам Даун соглашалась на риск полного уничтожения корабельного сообщества, и две тысячи, когда она ограничивалась засадами и простой отвлекающей тактикой. Семьдесят процентов времени мадам Даун удалось бы не подпускать Ари к модулю связи на периоды от двадцати одного до двухсот дневных циклов. Победить она не сумела бы, зато могла навязать Ари изматывающую борьбу.

А большего, судя по политическим оценкам Моргана, ей и не требовалось. Если Ари разорвет договор в одностороннем порядке, Минирута обретет дополнительную поддержку. Но никто из них не получит большинства, когда начнется сражение. В исходной позиции соотношение сил будет шестьдесят на сорок в пользу Ари, а начало схватки приведет к худшему из возможных результатов: она усилит накал эмоций и разделит сторонников Ари и Минируты практически пополам.

Морган полагал, что способен понять, почему люди вроде Ари и Минируты меняют свои убеждения. Но почему они считают себя Вправе уничтожать ценности других людей? Психологические программы могли выдать ему точные цифровые описания эмоций, управляющих людьми. Но никакая программа не поможет ему испытать эти эмоции.

И все же, несмотря на несгибаемую одержимость Доктриной космической инициативы, Ари всегда соглашался выслушать Моргана, Когда тот показывал ему схемы и графики, созданные его программами. Ари интересовало все, что включало в себя интеллектуальные усилия.

— Пожалуй, мы можем принять за факт, что Минирута не уступит,

— сообщил Морган. — Но у меня готов совет, которому ты, возможно, захочешь последовать.

— Я удивился бы, если бы у тебя его не было.

— Думаю, тебе следует направить свои машины на занятые Мини-рутой участки. Пусть они попробуют работать по твоим планам. Мои программы показывают, что Минирута, скорее всего, попытается тебе помешать. Цифры на третьем графике свидетельствуют: если она так поступит, то общественная реакция наверняка переместит тебя на гораздо более высокую политическую ступень.

Ари обратил внимание на график в нижней части своего экрана и потратил на его изучение целых двадцать секунд — такое время указывало, что он проверяет связанную с цифрами логику.

— Убедительно, — ответил Ари на тиче. — Но я буду признателен, если ты пояснишь, к какой конечной цели стремишься ты сам.

— Между поведением Минируты и принципами ЭруЛаби имеется принципиальный конфликт. И Минирута своими действиями не может не вызывать определенной враждебности в сообществе ЭруЛаби.

— Ты надеешься, что она изменится, узнав, что ЭруЛаби от нее отвернулись? Поскольку она личность, чье поведение на девяносто девять процентов определяется «стремлением к единению»?

— ЭруЛаби не обращают в свою веру, — сказал Морган тоже на тиче. — Их взгляд на мир привлекает людей, которые избегают разногласий и публичного внимания. Многим ЭруЛаби уже психологически неуютно. Если посмотреть на шестую таблицу, то можно увидеть: реакция сообщества ЭруЛаби уже привела к тому, что их отношение к Минируте понизилось на двадцать пунктов. А из таблицы семь видно, насколько это отношение изменится, если Минирута прибегнет к какой-либо форме активного сопротивления.

— Я и сейчас готов передать сообщение, не дожидаясь какого-либо разрешения. Но согласен испробовать твой вариант. Однако вторая возможность остается в силе.

— Спасибо, — ответил Морган.

Самыми большими исследовательскими машинами на планете были тракторы на высоких колесах. Ари начал — и правильно, по мнению Моргана — с отправки на планету шести машин меньшего размера, но сходных по функциям. После посадки эта небольшая группа просеивателей песка и электронных сканеров начала расползаться по площадке, и тут же от группы Минируты отделились три трактора и попытались их заблокировать. Проворные машинки Ари шмыгнули в промежутки между тракторами, и тогда к трем «мастодонтам» присоединились другие. Тракторы стали врезаться в машины Ари и сбивать им колеса и сенсоры.

Морган держался в стороне от словесной дуэли, вспыхнувшей немедленно после того, как Ари запустил в инфосистему запись драки роботов. Вместо этого он сосредоточил внимание на реакциях ЭруЛаби. Минирута защищалась, утверждая, что воспользовалась своим правом действовать по альтернативной схеме исследований. По мнению Моргана, то были жалкие аргументы, и ЭруЛаби, похоже, с ним согласились. Поддержку Минирута получала лишь от тех, кто с самого начала выступал против намерения Ари послать сообщение в Солнечную систему. Поисковые программы Моргана не смогли отыскать ни единого комментария — за или против — от любого, кто мог быть идентифицирован как ЭруЛаби.

Запущенные Морганом программы анализа информации собирали все комментарии и шутки, где упоминалась Минирута. За несколько часов он отыскал пять мнений, обыгрывающих противоречие между принадлежностью Минируты к ЭруЛаби и ее воинственным поведением. Больше всего ему понравилось сорокасекундное видео, изображающее женщину с телом типа БР-В73, сидящую в изящной изукрашенной ванне. Женщина громко выкрикивала лозунги ЭруЛаби и управляла игрушечными боевыми машинками, не забывая проповедовать о любви, чувственных удовольствиях и радостях музыки и искусства. Всякий раз, когда игрушечная машинка стреляла из лазера или запускала ракету, на полу возле ванны подскакивала разбитая чайная чашка.

Этот грубовато слепленный клип был запущен в инфосеть анонимно, и автор не сделал попытки широко его распространить. Насколько Морган мог судить, клип увидели от силы человек двести. Он сократил клип на восемнадцать секунд, переделал крики в издевательское хихиканье и отретушировал кое-какие детали.

Морган запустил клип в поток сообщений, выбрав такие точки, откуда он гарантированно попадет к ключевым личностям ЭруЛаби.

Через пятнадцать часов после того, как Минирута начала мешать Ари, Савела Инсдоттер распространила официальное мнение ЭруЛаби.

«Минирута Коболоджи была вдохновением для всякого, кто истинно понимает мировоззрения ЭруЛаби, — начала Савела. — К сожалению, она позволила воодушевлению увлечь себя на путь опасных действий. Мы заключили соглашение, и Ари Сан-Далт соблюдал его, несмотря на свои убеждения.

У нас есть цивилизованная и рациональная система для разрешения конфликтов. Мы не обязаны терпеть людей, отказывающихся уважать наши законы. Мы все еще контролируем систему связи. И мы все еще можем перекрыть каналы связи Минируты с Афиной и ее производственными блоками на луне — если выскажем нашу коллективную волю. Не настало ли время взять ситуацию под контроль?»

Ответ Минируты появился на экранах всех ЭруЛаби на корабле. Моргана она в этот список не включила, но кто-то из ЭруЛаби переслал ему копию. Каждое произнесенное ею слово подтверждало выводы, сделанные аналитической программой десятилетия назад. А гордо вздернутый подбородок Минируты и плотно сжатый рот могли быть подрисованы симулятором, что также соответствовало выводам программы.

Морган просмотрел эту запись лишь однажды и больше никогда не запускал ее. В свое время он видел, как Минирута покинула две группы: первоначальную Восьмерку, а затем наиболее преданных сторонников Ари. Но еще ни одна группа не отвергала ее саму.

Чтобы предложение Савелы прошло, оно должно было получить 90 процентов голосов — минимум, необходимый для преодоления блокировок, встроенных в информационную систему. Любой, наблюдавший за работой политической системы корабля, смог бы предсказать, что Савела обязательно получит нужное ей количество голосов. Ее предложение запустило голосование уже с того момента, когда люди начали его обсуждать.

Морган верил, что предлагает Минируте наилучшую из всех возможностей. ЭруЛаби не были мстительными людьми. Кое-какие мнения оказались язвительными, но никто не высказывался с откровенной злобой. Большинство быстро забудет ее «чрезмерное рвение», как только она «провозгласит лучшее понимание наших идеалов».

По оценкам Моргана, Минирута восстановит связи с конфессией ЭруЛаби уже через год, максимум через два. И когда-нибудь он снова возляжет рядом с ней, и они снова станут вместе смаковать чаи и вина. И он опять увидит ее лицо, когда она станет откликаться на долгие и медленные движения его тела. Минирута — истинная ЭруЛаби. Их идеалы ей подходят.

Он понял, что жестоко ошибся, когда голосование достигло отметки 55 процентов, а Минирута принялась угрожать тем из ЭруЛаби, кто отказался поддержать ее крестовый поход за избавление Вселенной от «космического тоталитаризма». А когда количество голосов достигло 65 процентов, Ари сообщил ему, что роботы Минируты уничтожают на захваченных участках все подряд.

Роботы крушили ископаемые останки. Куски породы, которые могли содержать окаменелости, размалывали в пыль. Они уничтожали пять лучших участков.

У Ари были машины на двух участках. Он отдал всей группе новый приказ, и они немедленно начали таранить и блокировать машины Минируты. Остальные машины Ари были разбросаны по всей планете.

Морган прогнал ситуацию через программу военной игры и оценил результаты. Как обычно, тактическая ситуация свелась к проблеме распределения ресурсов. Они могли рассеять свои силы по всем пяти участкам или же сосредоточить их на трех. Первое решение становилось оптимальным в том случае, если сражение продлится несколько часов, второе — если оно надолго затянется.

— Выдай мне приоритеты, — попросил Морган. — Какие участки наиболее важны?

— Они все важны, — ответил Ари. — Ведь никто не знает, что мы там сумеем найти. И на каждом участке она, возможно, как раз сейчас уничтожает нечто бесценное.

Тогда Морган отдал приказ, и три транспорта начали доставлять силы на все пять участков. Голосование по предложению Савелы уже достигло отметки 70 процентов. Сколько еще понадобится времени, чтобы эта цифра доползла до отметки 90, когда Минирута автоматически утратит контроль над своими машинами?

Почти все исследовательские роботы были хрупкими машинами. Они разгребали и удаляли грунт по чайной ложечке и заносили в память координаты любого потревоженного камешка. Если голосование достигнет критической черты в течение двух-трех часов, рассосредоточенная оборона Моргана спасет от уничтожения более 85 процентов образцов на всех пяти участках.

Лазеры ближнего действия выжигали сенсоры. Механические руки крошили хрупкие схемы. Роботы атаковали друг друга, поднимая колесами пыль. У Моргана неожиданно проснулись эмоции, которых он не проявлял с тех пор, как программа послеродового развития снабдила его в первые пять лет детства простыми механическими игрушками.

Первые девяносто минут все это выглядело едва ли не развлечением. Потом до него дошло, что вот уже четверть часа голосование застряло на отметке 78 процентов. Через минуту цифра упала до семидесяти шести.

Он переключил внимание на свою программу политического анализа и понял, что, пока изображал генерала, Минирута сделала важный ход. Она прекратила крестовый поход против своих противников и теперь защищала мадам Даун «и всех других пожилых людей, которым придется жить с последствиями упрямого безрассудства Ари, если «Зеленый путешественник» сменит курс».

— Очевидно, она решила, что упоминание мадам Даун добавит ей популярности, — сказал Ари.

Через десять минут после выступления Минируты Морган послал пять своих машин в погоню за двумя ее роботами. Он наблюдал, как его маленький отряд готовится уничтожить противника, и не сомневался в успешности задуманного маневра, но внезапно обнаружил, что окружен превосходящими силами. Три минуты спустя программа сообщила, что его ждет разгром. На всех участках соотношение потерь уже составляло почти два к одному в пользу Минируты. Всякий раз, когда он уничтожал пять ее машин, она уничтожала девять его.

Ари все понял, едва цифры появились на его экране.

— Она начала принимать усилители, — заключил он. — Она отказалась от принципов ЭруЛаби.

Морган отвернулся от экранов. Сколь прекрасна была музыка…

Он перешел на тич, надеясь, что четкие и размеренные предложения, произнесенные на этом языке, помогут сохранить контроль над чувствами.

— Минирута сменила лояльность, — сказал он. — Мы ошиблись, предположив, что ее последнее заявление было тактическим ходом. Она обрела новую лояльность.

— Даже так? Подобно тому, как она предала нас?

— Правильнее будет сказать так: она считает, что ЭруЛаби предали ее.

— А ты мне не говорил, что она на это способна, Морган.

— Программы показывали, что Минирута сохранит свои связи с ЭруЛаби. Вероятность — 90 процентов.

— Но сыграли оставшиеся десять.

С лица Ари исчезли эмоции. Он откинул голову назад и сосредоточил внимание на своей внутренней электронике.

— Проверим, правильно ли я понимаю ситуацию, — заговорил он через некоторое время на тиче. — Борьба может продолжаться почти бесконечно, если Минирута сохранит нынешнее соотношение потерь. Производственные блоки на луне поставляют ей новые машины почти с такой же скоростью, с какой ты их уничтожаешь. Следовательно, она в состоянии и дальше громить все пять участков — до их полного уничтожения.

— И все же у нас есть выбор, — заметил Морган. — Мой фармацевтический набор включает усилители, которыми я до сих пор не пользовался. Интеллектуально Минирута меня превосходит, но у нее есть одна слабость. Она не привыкла думать в конфликтных ситуациях. Семьдесят последних лет жизни она провела, переходя с одного уровня протоколов ЭруЛаби на следующий. И почти четверть своей жизни посвятила освоению этих протоколов.

— Что же касается политической ситуации, — сказал Ари, — то, согласно твоим же лучшим оценкам, примерно 80 процентов обитателей корабля считают: мы должны послать сообщение в Солнечную систему, если обнаружим убедительные доказательства разумной жизни. Они могут не согласиться с тем, что мне следует послать это сообщение сейчас, но готовы признать его необходимость, если я найду доказательства, которые можно счесть убедительными. А из оставшихся 20 процентов большая часть готова подчиниться воле большинства, пусть даже сама идея им не нравится. Теперь же Минирута предлагает этим 20 процентам соблазнительную возможность. Они позволят ей уничтожить доказательства и тем самым на неопределенный срок сумеют избежать решения. Им даже голосовать не придется. Достаточно воздержаться и зафиксировать результат голосования ниже 90 процентов. Минирута сохранит контроль над своими роботами, а все участки станут бесполезными для науки.

Ари наклонил голову:

— Я считаю, что мне следует начать действовать по альтернативному варианту. Минирута может управлять своими машинами только до тех пор, пока имеет доступ к энергетической системе корабля. Чтобы отрезать ее от системы, придется отключить три независимые силовые линии, но я верю, что это выполнимо.

Морган уставился на экран, всматриваясь в лицо Ари. Он начал отвечать на тиче, но обнаружил, что не может. Ари запустил настолько мощный эмоциональный поток, что мозг Моргана автоматически переключился на ВА13.

Ари поднял руку:

— Я признаю, что предложенный мной поступок вызовет серьезные последствия. Он способен запустить цепочку долговременных изменений в отношениях на корабле. Но еще я считаю, что Минирута совершает преступление, масштаб которого сопоставим с наихудшими злодеяниями в истории. Она уничтожает послание, которое дожидалось нас более двух миллиардов лет.

— То, что ты предлагаешь, вызовет у каждого желание вооружиться, — ответил Морган. — Я впервые слышу заявление, что кого-то следует отключить от энергоснабжения. Ты хоть представляешь, какая у нас начнется жизнь, если люди станут опасаться, что кто-то может отключить их от энергии всякий раз, когда у нас разразится конфликт?

— Речь идет о чрезвычайной ситуации. Возможно, как раз сейчас Минирута стирает в пыль единственную на планете окаменелость, способную доказать, что на Афине был разум.

Морган встал.

— Чрезвычайная ситуация… Знакомое словосочетание. Им оправдывают любые подлости. Сейчас это твоя чрезвычайная ситуация. Через пятьдесят лет — чья-то еще. И что в результате? Корабль, где люди сбиваются в группки и заключают союзы для самозащиты?

— Тебя только это и волнует, Морган? Только порядок? И где — на маленьком космическом «булыжнике»! Тревога за три тысячи человек, что попрятались по личным пещеркам!

Морган знал, что теряет контроль над своими эмоциями. Он вел себя в точности так, как предсказывал профиль его личности. Но он ничего не мог с собой поделать. Он смотрел на того, кто был непоколебимо убежден в своей правоте. Ари сумел бы выдержать любой из методов убеждения, хранящийся в корабельных банках данных.

— Это «булыжник», в котором живу я! И это «булыжник», в котором живешь ты! — сорвался Морган, понимая, что все бесполезно.

Ари вновь перешел на ВА13: использованная им музыкальная основа окрасила его слова звенящим голосом труб.

— Я живу в своей галактике, — заявил Ари. — И главная моя ответственность — интеллектуальная эволюция моего вида.

«Минирута, Ари собирается отрезать тебя от энергоснабжения. Это не уловка и не угроза. Я предупреждаю тебя, потому что считаю: его поступок может оказать катастрофическое воздействие на будущее нашего общества. Он создаст прецедент, способный превратить жизнь на корабле в ад. У тебя еще есть время, если начнешь действовать немедленно. Надень аварийный скафандр. Выходи на поверхность, пока не заблокирован выходной люк. Если сделаешь это немедленно, успеешь добраться до модуля связи».

Роботы Моргана атаковали заводы Минируты на луне через два часа после того, как она получила предупреждение. Ее система безопасности вступила в сражение, но превосходящие силы Моргана подавили противника в течение часа. Каждый производственный блок на ее заводах был отключен, а электромагнитная пушка, выстреливающая готовые машины на Афину, демонтирована в трех местах.

Морган выбрал самый мощный усилитель интеллекта, который только мог принять его организм. После того, как все закончится, ему придется приходить в себя пять дневных циклов. Даже с усилителем он все еще уступал Минируте интеллектуально, но верил в справедливость своего вывода: она не привыкла думать в конфликтных ситуациях. Он захватил ее врасплох: Минирута не сумела предвидеть, что он перепрограммирует свои лунные заводы и изготовит на них армию роботов, способную прорвать ее оборону.

Сейчас он впервые воспользовался усилителем, ведя борьбу в реальном времени против реального противника. И перевел внимание на поверхность Афины, словно направлял на цель мощное оружие.

Роботы Минируты уничтожали его роботов быстрее, чем он выводил из строя ее машины. Она потратила целый час, добираясь до модуля связи, но даже во время перехода сумела сохранить прежнее соотношение потерь. На участке вблизи экватора Афины она полностью захватила контроль над ситуацией. Машины Моргана оказались прижаты к скале, а аппараты Минируты без помех перепахивали грунт и кромсали лазерами осадочные породы.

Уничтожив заводы Минируты на луне, Морган отрезал ее от источника подкреплений. Его собственные заводы теперь выдавали мощный поток роботов и запускали их на планету. Рано или поздно, но боевые силы Минируты подойдут к концу. Рано или поздно он сможет замещать свои машины быстрее, чем она их уничтожает. Но полет от луны до Афины занимал более двадцати часов. Судя по результатам расчетов, последняя машина Минируты будет уничтожена не ранее, чем через сорок часов.

Морган вывел на экран характеристики модулей, перевозивших оборудование между луной и планетой. В его голове замелькали цифры и уравнения: вес полезного груза, производительность фабрик, вес реакционной массы, которую транспортный модуль выбрасывал через двигатели, тормозя перед посадкой на Афине. Его фабрики на луне получили новые приказы и начали производство транспортных модулей, способных добраться др планеты за девять часов. Эти модули будут нести на 50 процентов больше реакционной массы, чтобы погасить дополнительное ускорение. А полезная нагрузка уменьшится всего на 30 процентов.

«Кто-то сказал ей, что мы собираемся перерезать силовые кабели. И она выбралась на поверхность через аварийный люк всего за несколько минут до того, как мы его заблокировали. Мы даже не знали, что она сбежала, пока Минирута не начала управлять машинами из модуля связи».

Это было послание Моргану от Ари. Он говорил на ВА13. Очевидно, Ари хотел, чтобы собеседник ясно понял его чувства.

«Только один человек на корабле мог предупредить ее, Морган. И теперь она сидит в модуле связи, уничтожая самую драгоценную информацию, когда-либо обнаруженную человечеством. А мы расшибаем лбы, пытаясь прорваться через оборону, поставленную вокруг модуля связи ее приятельницей мадам Даун».

На всех пяти участках Морган перевел свои машины на режим обороны и поддерживал его, дожидаясь подкреплений. Время от времени, заметив подходящую возможность, он начинал атаку, пытаясь застать одну из машин Минируты врасплох — нанося удар и немедленно отступая.

Ари, разумеется, был прав. Вандализм, за которым наблюдал на экранах Морган, был одним из величайших преступных актов в истории. Большая часть ископаемых останков, которые прояснили эволюцию человека, были найдены на Земле во время раскопок на маленьких участках. А уничтожаемые Минирутой участки как раз и были выбраны потому, что соответствовали всем параметрам, заложенным в программу поиска. Минирута уничтожала не камни и артефакты — она уничтожала историю мира.

Едва с луны прибыли первые подкрепления, Морган перешел в наступление. Он выбрал участок, где Минирута была слабее всего, и в течение двух часов уничтожил все ее машины. Затем выбрал второй слабейший участок и принялся за него.

На каждом этапе сражения он ощущал полную силу интеллекта Минируты. Морган, максимально используя помощь программ военных игр, не мог существенно уменьшить свои потери. Он побеждал ее только потому, что Минирута манипулировала ограниченными и невосполнимыми ресурсами, а он мог черпать из нескончаемого потока подкреплений. Но что бы Морган ни делал, она и сейчас уничтожала девять его машин в обмен на пять своих.

Следовательно, лишь примерно половина ее машин сражалась с роботами Моргана. Остальные деловито разрушали участки.

— Мы потеряли минимум тридцать процентов информации, которую могли собрать, — сказал Ари. — А на четвертом — более шестидесяти процентов.

Морган лежал на кушетке, положив на живот переносной экран, и слушал запись. Лицо Ари казалось мерцающим в конце длинного туннеля. Медицинская система сообщила Моргану, что пройдет почти десять дней, пока он оправится от последствий бессонницы, эмоционального напряжения и действия ультраусилителей.

— Если бы ты не вмешался, я отрезал бы ее от энергоснабжения за три-четыре часа, — продолжил Ари. — А у тебя ушло одиннадцать часов, чтобы уничтожить ее машины!

Уже в третий раз менее чем за сутки Морган получил редкую возможность послушать, как Ари говорит на ВА13. На сей раз Ари воспользовался модулем, передающим постепенно нарастающую степень отвращения.

Наставники ЭруЛаби утверждают, что удовольствие следует переживать лишь в воспоминаниях или в реальности. Морган не принадлежал к сообществу ЭруЛаби. Был один период — он затянулся более чем на два года, — когда он каждый день по несколько часов просматривал архивные записи публичных выступлений Минируты. Но удовольствия от этого не получал.

Савела могла бы ему помочь. Он вполне мог представить обстоятельства, при которых Савела предложила бы ему временное сожительство, которое освободило бы его от эмоций, притупивших все прочие чувства. Однако Савела больше не считала его своим другом. Хотя она и принадлежала к ЭруЛаби, но разделяла мнение Ари о его поступках.

Морган верил, что предотвратил полный политический крах сообщества пассажиров. Но как можно предотвратить то, что не произошло? Люди не видят катастрофу, пока она не грянет. Зато негодуют по поводу небольшого бедствия, которое ты устроил, пытаясь предотвратить трагедию.

Из трех тысяч обитателей корабля по меньшей мере тысяча решили, что они обойдутся без общения с Морганом.

Однажды, просто желая проверить, как это повлияет на его чувства, Морган завязал отношения с женщиной, имеющей тело типа БР-В73. Она даже была ЭруЛаби. Прикасаясь к ней, он ощущал такое же, как у Минируты, тело. Когда они выполняли сексуальные ритуалы ЭруЛаби, на ее лице появлялись те же выражения. Но сам Морган почти ничего не чувствовал.

Другой возможностью был сексуальный блокиратор Ари. Морган неоднократно вспоминал о нем в последующие два десятилетия. И всякий раз отвергал эту идею, поскольку не было гарантии, что он получит именно то, что ему требовалось. Блокиратор не стирал воспоминания.

В течение трех лет, прошедших после этой миниатюрной войны, он восемь раз пытался связаться с Минирутой. Его программы продолжали анализировать поток сообщений в информационной системе

— Морган искал признаки того, что она с кем-то общается. Программа стиля периодически засекала сообщения, которые Минирута могла отправить под псевдонимом. Но в каждом случае эти сообщения удавалось отслеживать — это была не Минирута.

Он послал два запроса к мадам Даун. После второго она появилась на экране с такими короткими и красными волосами, будто кто-то намазал ее череп краской. Язык, на котором она заговорила, вышел из употребления, еще когда «Остров приключений» покинул Солнечную систему. Слова тоже оказались старомодны.

— Прошу вас не думать, что мне безразличны ваши страдания, — сказала она. — Полагаю, я могу сообщить — не преувеличивая и не ошибаясь, — что Минирута думает о вас с трогательным чувством. Однако примите и мои заверения в том, что вы можете перенести внимание на другую персону. Минирута счастлива. Мы обе счастливы.

Через две десятидневки Морган удалил эту запись из своих архивов.

Он погрузился в исследования. Он выбрал три эволюционные линии, выглядящие интересными. Одна из них, очевидно, занимала ту же экологическую нишу, что и свиньи на Земле. Две другие обещали пролить свет на взаимоотношения хищников и жертв.

Это загрузит его работой на десятилетия. Морган прожил уже более трехсот лет. Ничто не длится вечно. А у него еще вся жизнь впереди.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

ВИДЕОДРОМ

КИБЕРПАНК, УЖАСНЫЙ И ЛЮБВЕОБИЛЬНЫЙ

В последнее время слово «киберпанк» стало модно употреблять к месту и не к месту — лепить, словно красивый ярлычок, на самые разные произведения музыкального и кинематографического искусства. Так, в одной из журнальных рецензий мне пришлось прочитать опрометчивую фразу о том, что «Матрица» — это ни много ни мало «типичный фильм в стиле киберпанк». В этом утверждении две откровенные глупости. Во-первых, до «Матрицы» был всего один фильм, который имел непосредственное отношение к упомянутому направлению, и значит, о типичности говорить просто рано. Во-вторых, «Матрица» вряд ли может быть отнесена к киберпанку, поскольку киберпанк не модное словечко из лексикона молодежной прессы, а литературный стиль с характерными чертами…

Впервые о киберпанке заговорили в начале 80-х, когда несколько молодых писателей опубликовали в журналах ряд рассказов, объединенных не только общей тематикой, но и набором определенных стилистических приемов. Во главу угла ставился жесткий, динамичный сюжет экономического детектива, развивающийся на фоне урбанистического и высокотехнологичного будущего, в котором ведутся «войны корпораций» за новые технологии и наивысшей ценностью считается информация, а люди превращаются лишь в ее носителей, «усовершенствованных» с помощью генной инженерии и трансплантации в тела сложных механизмов и органов животных. Произведения эти, так или иначе, обыгрывали понятие «виртуальной реальности», мира, смоделированного суперкомпьютерами и ставшего для героев не менее вещественным, чем агрессивный мир вокруг. Все это, однако, было не самоцелью, а лишь первым уровнем и открывало перед авторами необычайно широкий простор для сугубо эстетических экспериментов и семантических игр. Лучшие образцы киберпанка насыщены множеством аллюзий и ассоциаций из самых разных областей человеческой культуры: из классической и современной литературы, живописи, музыки и кино, из истории религии, из философских и социологических теорий. Таким образом, произведение превращается в элегантную забаву интеллектуалов, слегка напоминающую «игру в бисер» Германа Гессе.

На русском языке вышло три романа «киберпанка номер один» Уильяма Гибсона: «Нейромант», «Граф Нуль» и «Мона Лиза овердрайв», а также подборка рассказов «Сожжение Хром». Его друг и соратник Брюс Стерлинг пока представлен только романом «Схизматрица» и несколькими рассказами в периодике, и в первую очередь, в журнале «Если». Киберпанки второго поколения — Руди Рюкер, Пат Кадиган, Люис Шай-нер, Пол Ди Филиппо — русскоязычному читателю известны лишь фрагментарно, в основном также по публикациям в «Если».

Кинематограф, всегда чутко реагирующий на всевозможные стилевые нововведения, не мог остаться равнодушным и к этому. В 1995 году появилась первая экранизация Гибсона — фильм «Джонни-мнемоник» (режиссер — Роберт Лонго), снятый по мотивам одноименного рассказа. Несмотря на то, что сценарий писал сам автор, фильм потерпел полный провал: и с точки зрения кинематографа он оказался слабым, и оригинальной стилистике литературного первоисточника соответствовал лишь формально. Даже присутствие таких звезд, как Киану Ривз и Дольф Лундгрен, и культовых музыкантов Айс-Ти и Генри Роллинз не улучшило прокатную судьбу картины.

А между тем двумя годами раньше был поставлен телевизионный минисериал «Дикие пальмы», состоящий из шести серий и вышедший на двух трехчасовых видеокассетах. Фильм не имел литературной первоосновы: он был снят по оригинальному сценарию Брюса Вагнера и, как принято на телевидении, несколькими режиссерами (П. Хьютт, К. Гордон, К. Бигелоу и Ф. Джоану), однако под пристальным продюсерским взором того же Вагнера и самого Оливера Стоуна. «Энциклопедия НФ» сравнила этот фильм с культовым сериалом Дэвида Линча «Твин Пике». К тому же именно это экранное произведение удивительным образом оказалось близко сложной стилистике киберпанка. Особую пикантность фильму придало появление в одном из коротких эпизодов самого Гибсона — в первой серии на вечеринке, посвященной презентации нового открытия в области «виртуальной реальности», с ним знакомят главного героя, исполняемого Джеймсом Белуши. Писателя представляют одной короткой фразой: «А это Билл Гибсон, парень, который все это придумал!» Возникает справедливый вопрос: «Что — все?» Никакого отношения к презентуемому открытию этот высокий молодой человек в очках не имел, более того, ни разу больше на экране не появился. Переводчики телеканала «НТВ», показавшего этот сериал, видимо, оказались в полном недоумении и фразу попросту опустили, оставив без перевода, а имя просто переврали. Ответ же на этот вопрос был сравнительно прост, однако находился Он за пределами сюжета фильма — в самом социокультурном пространстве, с которым, как истинные постмодернисты, так любят играть все писатели-киберпанки. «Этот парень» придумал стиль, в котором «все это» снято!

Одновременно с «Джонни-мнемоником» на экраны вышел фильм «Странные дни». Режиссером стала Кэтрин Бигелоу, снявшая одну из серий «Диких пальм», сценарий опять же был оригинальным, его написали сам Джеймс Камерон и Джей Кокс. Детективный сюжет строится вокруг нового вида массовой культуры: прибора, позволяющего записывать на специальный носитель весь комплекс человеческих ощущений от какого-либо процесса, а потом проигрывать его любым желающим почувствовать себя в «чужой шкуре». Этот же прибор фигурирует в целом ряде произведений того же Уильяма Гибсона, написанных еще в начале 80-х годов: в рассказе «Зимний рынок», во всех романах. Гибсон называет его «симстим», по-английски SimStim, или полностью Simulacra Stimulation, что может быть переведено приблизительно как «имитация чувственного восприятия реальности». Известный факт: фантаст Харлан Эллисон по суду заставил Джеймса Камерона признать, что в сценарии фильма «Терминатор» тот использовал темы трех рассказов писателя. Во втором тираже киноленты это даже указано в титрах. Гибсон оказался скромнее, чем его коллега, хорошо знакомый с миром кинобизнеса (Эллисон был, к примеру, разработчиком телесериала «Вавилон-5», писал сценарии к ряду фильмов), однако и у Гибсона были бы неплохие шансы доказать, что сценаристы «Странных дней» были хорошо знакомы с его творчеством и «невольно» использовали отдельные мотивы. Стоит чуть-чуть приглядеться и можно заметить, что малодушный и рефлектирующий главный герой фильма, сыгранный Ральфом Файнсом, как две капли воды похож на «компьютерных ковбоев», кочующих из одного романа Гибсона в другой, а его боевая подруга-негритянка (Энджела Бассетт) — полная копия Молли, девушки-ниндзя из романа «Нейромант» и рассказа «Джонни-мнемоник».

Несмотря на отсутствие пресловутой «виртуальной реальности», аллюзивная связь фильма с литературой киберпанков очевидна. Напомню, что в произведениях именно этого стиля аллюзии занимают едва ли не центральное положение. Тот же Гибсон лихо цитирует все и вся: от песен Лу Рида и его группы «Velvet Underground» до сцен из фильмов Говарда Хоукса. Вероятно, поэтому ему и не пришла в голову мысль о судебном разбирательстве.

Близок духу киберпанка фильм «Нирвана» (режиссер — Габриэле Сальваторес) с Кристофером Ламбертом в главной роли. Однако здесь основной упор сделан на изобразительный ряд — от киберпанка взята лишь внешняя сторона. Герой фильма следит за игрой на экране монитора и за ее персонажем, но в конце оказывается, что и он является компьютерной игрой для пользователя более высокого порядка. Идея галереи миров, где каждый для последующего является вымышленным, не нова так же, как «сад расходящихся тропок» Борхеса…

Все это можно сказать и о «Тринадцатом этаже» (режиссер — Джозеф Руснак), формально также причисляемом к киберпанку.

Что же касается «Матрицы» (режиссеры — братья Вачовски), то это простая «виртуалка». Да, «виртуальная реальность» — это один из атрибутов киберпанка, но отнюдь не главный и тем более не единственный. В литературе она появилась задолго до Гибсона и Стерлинга. Эту тему еще в 60-е годы подробно разрабатывал Филип Дик. Именно у него большинство сюжетов строилось на том, что герои попеременно перемещаются из реального мира в виртуальный, пока совершенно не перестают отдавать себе отчет, где именно в данный момент находятся. Кстати, в титрах «Матрицы» есть расплывчатая фраза, что в ней использовались мотивы произведений Дика. Литературе 60-х годов был свойствен параноидальный страх: а является ли мир в действительности тем, что мы видим. И «виртуальная реальность» была изобретена не с помощью компьютера, а посредством наркотика. Отсюда и неуверенность, отсюда и страх… А боялись тогда и Советского Союза, добравшегося до Карибского моря, и собственных спецслужб, взявших под колпак чуть ли не всех граждан. Вот и загоняли себя думающие писатели-шестидесятники (а шестидесятники, они и в Америке — шестидесятники) в лабиринты фальшивых реальностей и не находили из них выхода.

Киберпанк все же литература позитивная, повествующая о жизни в жестком и сложном, но настоящем мире. Киберпанки — это бывшие хиппи, которые остепенились и стали яппи. Они нашли выход из унаследованного лабиринта. И выход этот крайне прост — он в работе и творчестве. Потому что творчество — абсолютная величина и в реальном, и в виртуальном мирах. У Гибсона даже искусственный интеллект, болтающийся на околоземной орбите, составляет из всякого мусора щемящие душу композиции. Мир киберпанка подчас страшен, но пригоден для жизни, а герои хоть и бывают жуликоваты, но четко отделяют реальное от нереального. Беда блестяще сделанного фильма «Матрица» в том, что идеи его давно устарели. Точно так же, как у нас вдруг перестало быть модным распивать на кухне водку и ругать правительство, а значительно интересней стало реализовывать себя в работе…

Совсем недавно на экраны вышла еще одна экранизация рассказа Гибсона — «Отель «Новая роза» (режиссер — Абель Феррара). Сам рассказ отнюдь не лучшее творение писателя и не принадлежит к категории культовых. Но тем не менее это, пожалуй, лучшая на сегодняшний день экранизация как Уильяма Гибсона, так и киберпанка вообще. Здесь нет «виртуальной реальности», но она и не нужна. Как это ни странно, в фильме вообще очень мало всего того, что принято связывать с понятием «кинофантастика». В нем нет ни особенного антуража, ни жесткого действия. Именно таким должен быть на экране киберпанк — фантастика, которая не воспринимается как фантастика. Все самые важные события фильма происходят за кадром — в кадре они только планируются героями. За кадром похищается ведущий ученый одной корпорации и перепродается другой, за кадром он заражается неведомой генетической болезнью и губит всех своих коллег. В фильме есть самая главная, неотъемлемая часть киберпанка — война корпораций. Именно она, а вовсе не «виртуальная реальность» является фирменным значком этого стиля. И еще в фильме много настоящей лирики, а ведь киберпанк, при всей своей жесткости, невероятно лиричен. В основе большинства произведений Уильяма Гибсона лежат любовные истории. Киберпанк рассказывает о людях, которые хоть и живут в страшном, вывернутом наизнанку мире, но постоянно продолжают любить и рисковать, побеждать и проигрывать, испытывать страсти и разочарования. В отличие от выморочных карбонариев «Матрицы», всю свою жизнь посвятивших борьбе за освобождение непонятно кого неизвестно от чего, это реальные люди. И самое главное, в фильме есть стиль — он во всем: в выборе актеров (Асиа Ардженто, Уильям Дэфо, Кристофер Вокен), в неспешном ритме диалогов, в которых легко угадываются тексты Гибсона, в построении кадров и в самой цветовой гамме. А стиль для настоящего киберпанка — это самое главное.

Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

РЕЦЕНЗИИ

ДЮНА

(DUNE)

Производство компаний Victor Television Productions (США) и Betafiim (Германия), 2000.

Режиссер и сценарист Джон Харрисон.

В ролях: Алек Ньюман, Саскиа Ривз, Ян Макнис, Матт Кеслар, Мирослав Таборский, Джулия Кокс.

4 ч. 26 мин.

________________________________________________________________________

Телевизионный минисериал по знаменитому роману Фрэнка Герберта «Дюна» представляет собой лишь римейк одноименного фильма, снятого в 1984 году культовым ныне режиссером Дэвидом Линчем. Несмотря на то, что фильм интерпретирован несколько иначе, назвать его самостоятельным художественным произведением невозможно. Получили мы очередную «сайфайчэннеловскую» (этот минисериал снимался по заказу спутникового телеканала Sci-Fi Channel) продукцию — поставленное на поток кино. Похоже, американским продюсерам весьма выгодно делать фильмы на европейских студиях (в данном случае — на чешской студии «Баррандов») — уж больно дешева восточноевропейская «актерская сила». Европейцы же «Дюну» и вытянули. Лучше всего играли именно чешские и венгерские актеры, занятые в постановке. Мирослав Таборский, внешне похожий на средневекового инквизитора, был просто бесподобен. Матту Кеслару, скорее, пристала роль римского патриция, коим он и выглядел в фильме — образ Фейда, гениально сыгранный Стингом в картине Линча, так и остался непревзойденным. В итоге самым сильным персонажем, как и у Линча, оказался барон Харконнен, слизанный Яном Макнисом «один в один». Кроме того, фильм изобилует сценическими парафразами. Бал во дворце Атридесов на Арракисе живо напоминает аналогичный из «Бака Роджерса в XXV веке». Слабые сценарные сцепки вызывают недоумение. Видно, что весь фильм сделан «по минимуму»: Нет даже новой версии звукового оружия, наличествующего в картине Линча, весь «экшн» осуществлялся вполне обыденными пулевыми «стрелялками». Зато в финале зрителя ждет крупный план растерянного лица Пауля Атридеса — ну победил, и что теперь делать? О! Сразиться напоследок с Фейдом, развалить империю и уйти отшельничать в пустыню, отказавшись от руки императорской дочки. Такой себе хэппи-энд.

Всеслав ХОБОТ

МУМИЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

(THE MUMMY RETURNS)

Производство компании Alphaville Films и Imhotep Productions, 2001.

Режиссер Стивен Соммерс.

В ролях: Брендан Фрэйзер, Рэчел Вейтц, Арнольд Восло, Фредди Боат.

2 ч. 10 мин.

________________________________________________________________________

Новая форма жизни родилась в американском кинематографе. И носит она сложное название — «сиквел римейка». Режиссер Стивен Соммерс, вдохновленный успехом своей выпущенной в 1999 году одноименной версии классического фильма ужасов «Мумия» (1932), решил снять продолжение. И снял — по принципу «всего того же, но побольше…» Находки «Мумии» образца 1999 года возведены в квадрат. Однако ничего нового Соммерс не предлагает. Но не только потому картина кажется на удивление знакомой. Все мы, конечно же, смотрели «Индиану Джонса». Скорее всего, успех обеих «Мумий» можно объяснить тем, что публика изголодалась по подобному археологическому авантюрному ретробоевику, действие которого происходит на фоне мистических тайн истории.

Почти все герои предыдущего фильма переползли и во второй, захватив с собой взаимоотношения, воспоминания и тому подобное. Кроме того, слишком много ссылок на первую картину разбросано по сюжету второй.

Итак, спустя десять лет некие неприятные типы задумали вновь оживить мумию с одной простой целью: она обязана отыскать в пустыне и победить также законсервированного на тысячи лет Короля-Скорпиона (его играет известный рестлер Двейн Джонсон по кличке Скала). Ибо победивший скорпионьего царя получает власть над воинами Анубиса. В круговорот событий втягивается девятилетний мальчик, сын героев первого фильма, случайно завладевший артефактом, который указывает Путь к логову Короля-Скорпиона.

Впрочем, на сюжет быстро перестаешь обращать внимание. Непрерывный «экшн», обильно сдобренный впечатляющими спецэффектами (сильно ощущается рука лукасовской ILM — взять хотя бы финальную битву — чем не «Призрачная угроза»), постоянно будоражит зрителя, особенно, если смотреть картину в кинотеатре с хорошим звуком. Наверное, поэтому стомиллионный фильм довольно долго занимал лидирующие позиции по сборам, а режиссер Чак Рассел уже приступил к съемкам «Короля-Скорпиона», предполагая родить еще одну форму Жизни, — «приквел сиквела римейка».

Тимофей ОЗЕРОВ

Алексей ГЕРМАН:

«СНИМАЮ КАРТИНУ О СОВРЕМЕННОСТИ»

О том, что Алексей Герман снимает фильм по повести братьев Стругацких «Трудно быть богом», знают все поклонники фантастики. И естественно, в редакционной почте много писем с просьбами рассказать о работе над фильмом. Предоставим слово режиссеру.

— Алексей Юрьевич, Вы снимаете уже больше года, в какой стадии сейчас находится фильм?

— Отснятых метров, может быть, не так уж много, но мы сделали наиболее необходимое — сняли заграничную натуру. У нас в России не осталось замков и даже крепостей, не говоря уже о старых городах. Эту неподъемную часть фильма мы сняли в Чехии. В Чехии, естественно, тоже нет старых городов. Есть Прага — но это город совершенно другой эпохи. А век, в котором существует герой, — страшный, тяжелый, вонючий, грязный. Поэтому нам пришлось создавать средневековый город из разных «кусочков». В одном замке — делали площадь, в другом — мост, потом — дом, где живет герой, затем — площадь перед королевским дворцом и, наконец, последний замок, где видны далеко-далеко уходящие стены, откуда виден город.

— Какая это часть полезного метража — две трети, половина?

— Думаю, даже меньше половины. Но остальное — это уже павильоны, остальное мы будем снимать дома, в Ленинграде.

— Чем Вас так держит этот материал: ведь Вы уже третью попытку предпринимаете, а первая была аж в 1968 году?

— Некие колебательные движения маятника: вот повесть интересна была, допустим, при большевиках. Какие-то намеки, какие-то обстоятельства: здесь намек на Сталина, здесь — на Берию, здесь жалуются, что пришли какие-то совсем страшные люди… Кукиши такие, в симпатичном значении этого слова. Нас закрыли 21 августа 1968 года — сразу, как советские танки вошли в Прагу. Усмотрели в высадке Черного ордена намек на ввод наших войск в Чехословакию.

В 80-х годах мы снова начинали работать над сценарием. Но оказалось, что это абсолютно неинтересно. Потому что пришел Горбачев, стало понятно, что завтра мы станем европейской державой, у нас возликует демократия, и так далее. Было ощущение, что мы с высоко поднятой головой войдем в прелестное завтра, где будем любить друг друга. Сейчас же, когда часть общества находится в некотором отчаянии — потому что ничего не получается, — история о том, что богом быть почти невозможно, делается чрезвычайно интересной. Когда, например, Румата рассуждает: «Я могу разогнать армию, которая реакционна по сути. Но тогда с гор спустятся кочевники, которые вырежут население. Я уничтожу кочевников — тогда из проливов придут маленькие желтоглазые люди, которые… И так далее. И я так должен буду уничтожать, уничтожать, уничтожать…» Все это очень похоже на то, что встает перед любым человеком, который возьмется руководить Россией.

— В прессе речь идет о том, что Вы в третий раз поменяли концепцию. Отличается ли сценарий сюжетно? Есть ли новые персонажи?

— Отличается, но несильно. Хотя… нет, здорово отличается. Стругацким достаточно сказать, что семья съезжает из города, потому что скоро будут книгочеев резать, а мы из этого делаем большой эпизод — как съезжают семьи, как они бегут, помирают от ужаса, как их догоняют и все равно режут.

Придумываем и новые персонажи. Стругацкие все-таки — это такая милая уютная сказка для домашнего чтения… А мы стараемся эту историю как-то проецировать на современность.

— И финал будет другой?

— У Стругацких, я бы сказал, такой социалистический финал: мы будем все повторять, повторять, повторять, и когда-нибудь это принесет плоды… А у нас — экспедиция на эту планету ликвидируется, потому что герой наделал страшных дел — он же полгорода вырезал… Но Румата не возвращается на Землю, он остается здесь — лысый, страшный, полубезумный…

— Он отличается от персонажа Стругацких — рыцаря идеи, романтика?

— Нет, он такой же. Рыцарь идеи и романтик. Он хороший, достойный человек. Но, кстати, если вчитаться, он у них пьяница тоже. Румата и у нас — пьющий человек… У Стругацких есть такая история про дона Кападу, который при казни двадцати семи ведьм не выдержал — изрубил всех, провозгласил Золотой век — ну, я смешиваю там несколько персонажей — и был очень удивлен, когда население набросилось на него с оглоблями. И забило насмерть. Потому что люди так устроены…

— В повести, может, самое главное место — диалог Руматы с Будахом: «Вы знаете, что надо, чтобы люди были счастливы…»

— Вы говорите — в повести. Но если вчитаться в то, что говорит Будах, — это же сплошные банальности. Поэтому он и существует у нас как человек вроде бы ученый, но преподносящий прописные истины. Румата в отчаянии, потому что ему Будах начинает казаться недоумком. Он-то ждал, что этот средневековый великий человек что-то и ему скажет, откроет — как жить…

— Из известных актеров в фильме занят только Леонид Ярмольник в роли Руматы-Антона. А кто играет других персонажей — Киру, например?

— Кира — это же небольшая роль, это павильонные съемки, мы до них еще не дошли, Будет студентка — я с ней еще не начинал работать. А по поводу Лени Ярмольника я, что называется, сначала был в панике. Когда я его приглашал, то вообще не знал, что он снимался в кино (я современное кино почти не смотрю). Знал только, что он у Марка Захарова в «Том самом Мюнхгаузене» сыграл хорошо, а других его картин я не видел. Увидел Ярмольника в телешоу, подумал — какой смешной, интересный парень, — вот я шоумена и приглашал! А потом решил все-таки кое-что с его участием посмотреть и впал в дикую панику. Но он оказался очень подвижным, очень хорошим артистом — на данном этапе, по крайней мере.

— Дай-то Бог. А то проскальзывало уже в прессе, что Вы любого артиста можете заменить, но не главного же исполнителя. Поэтому вроде как приходится идти на компромисс…

— Любого можно заменить, и главного — тоже. Но здесь этого просто не нужно.

— Ходили слухи, что действие будет перенесено в сегодняшнюю Россию…

— Ну, это было бы глупо.

— Во всех Ваших картинах и в замечательном сценарии «Гибель Отрара», написанном вместе со Светланой Кармалитой (который, наверное, ближе всего к «Трудно быть богом» — там тоже тема ответственности и трагедии власти, правителя, и тоже — средневековье), есть полное ощущение перемещения во времени. Вы тщательно изучаете каждую эпоху или это — интуитивно, по наитию, каким-то шестым чувством?

— Я ожидал этого вопроса. Это очень трудно. Мы стараемся придумать Время, но так, чтобы вы поверили, что в этом времени живет конкретный человек. Ему снятся поленовские дворики, выглядывает в окно — а там XIV век.

— Это как бы Ваше представление о времени или Вы все-таки создаете историческую эпоху?

— Нет, я стараюсь, точнее, мы стараемся, потому что работает очень хорошая команда — мы стараемся, как бы это сказать… Ну вот — придуманное время, но вроде бы оно настоящее. Поэтому мы взяли, допустим, всю живопись этого времени и «настригли» ее на маленькие кусочки: вот горшок, вот нога, вот как пляшут, вот трактир, вот как стол накрыт. Из этого мы пытаемся «сделать время». Так мы пытались в «Лапшине» сделать 35-й год. Снимали в Астрахани, и я увидел, что красные трамваи — очень некрасиво (ведь, как вы помните, в фильме были цветные кусочки), и из-за красных трамваев все некрасиво. Я взял и покрасил трамваи в белый цвет. А потом уже прочел, мол, в Астрахани ходили белые трамваи, потому что там очень жарко. Но это чистая чепуха. Это мы придумали белый цвет, а кто-то уже научную базу подвел…

— Будет ли в собирательном портрете знати ирония, сарказм по поводу знати нынешней?

— А что такое знать нынешняя? Это, допустим, федералитет вокруг президента или это «новые русские», которые строят немыслимые дома? Кто — знать? Зюганов? Хакамада? Брынцалов, который водку делает? Так это не знать никакая! Для меня знатью всегда были такие люди, как мой Отец, как Евгений Шварц, Даниил Гранин — тот круг, в котором я вырос. А эти — ну, какая знать.

— Я читала довольно злую заметочку про то, что Ваша массовка — это сборище уродов, монстров?

— Есть, конечно. Ну вот пришел Черный орден — как их представить?.. Потом, если посидеть, скажем, в парижском кафе, то еще и не таких уродов увидишь… Люди ведь на самом деле довольно некрасивый народ. А в кино — по довольно меткому определению режиссера Лунгина — актеров набирают по принципу спецшкол КГБ, где готовили «топтунов», главное для которых — чтобы были незаметны. А мы старались делать людей, которые были бы заметны. Если ты платишь персонажу из массовки сорок долларов плюс обед, то хорошо бы, чтобы он был заметен, а не просто некто, одетый в черное.

— Будет ли в фильме некий фантастический антураж? Икающий лес, вепрь Ы, синтезатор, который из опилок гонит золото?

— Мы будем стараться создать Икающий лес. Но сами понимаете: одно дело прочитать, совсем другое — увидеть. Когда, например, появляется вертолет, то в книжке это хорошо, а в картине может оказаться плохо. Вот этого момента я боюсь. Поэтому мы хитрим — представляем все дело так, что они нашли старый вертолет, на котором летала чуть ли еще не первая экспедиция. Надо быть очень осторожным: один раз тебе не поверят — и все… Потому и стараемся брать совершенно неизвестных артистов, ведь как только появится известный, заметный артист, так сразу удар по глазам — нельзя.

— А природа, ритуалы, существа какие-то фантастические, внеземные?

— Там же о них только говорят, но по сюжету они ни разу не возникают… Ну, сделаем мы, что из земли пар идет — как в Икающем лесу. И что? Получится, что мы на Камчатку съездили. Не-ет, надо все очень осторожно, аккуратно делать. Единственное, что у нас есть — это эстетика дерьма. Потому что XIV век — это повсюду дерьмо. Это — факт. Смотрите Брейгеля.

— В костюмах, в атрибутике — от кого, от чего Вы шли?

— Это мы придумываем. Надо придумать костюм, которого не было, но чтобы, если я вам покажу и скажу, что это Голландия, XIV век, вы мне поверили.

— Читала, что Вы будете использовать компьютерную графику…

— Если получится. Нас очень подвели чехи. Мы привезли снимать английские двухметровые луки, а они нам стрелы к ним изготовили арбалетные. При том, что у них есть дорогая техника — английская, австрийская и т. д. То есть, скажем, для американцев, которые приехали халтурить — за две недели картину снять, их умения хватит. А для нас — их уровень просто смешон. Ребята, говорили мы, отойдите — мы сами придумаем, как это сделать.

— Эффект компьютерный, как правило, все-таки заметен. Как же это сочетается с гиперреалистическим миром картины?

— Мы постараемся, чтобы был незаметен. Заметно — если план длинный. Мне, скажем, надо, чтобы человеку стрела попала в голову. Если будет видно, что это компьютер — то плохо. Придется ехать в Англию — там, говорят, есть специалисты, которые делают это так, что незаметно. Тем более — короткие вещички.

— Я-то думала, Вам компьютерная графика нужна, чтобы создать некое инопланетное ощущение. Чем же отличается создаваемый Вами мир от земного?

— Мне кажется, что это ощущение должно быть все время. Но как?! Мы стараемся придумать, додумать, но — в меру. Будем снимать полигоны, где растет только вереск — огро-о-мные поля. И холмы… Потому что сделать это на уровне марсианских пейзажей — каменоломни мы нашли замечательные — неинтересно. Скажут — понятно, это мы на Марсе.

— Не пойму: Вам важно, чтобы зритель ощущал, что перед ним — не Земля, или, наоборот, зная, что это другая планета, не ощущал этой инопланетности?

— При том, что место действия — Арканар, все равно должно быть ощущение, что. это — Земля. Мы вообще снимаем современную картину, показывая людей, у которых наши мысли, наши идеи, наши страхи — только люди эти по-другому одеты. Я в первый раз снимаю картину о современности.

— В Вашей жизни были ли мистические моменты — как у Тарковского, например? Помните, когда его будто заставил кто-то выйти из дому во время бури, и в ту же минуту рухнула гигантская лиственница, развалив тот угол, где он спал?

— Да. Было. Другое. Мы летели с юга Франции и ночевали в аэропорту в Швейцарии. Долго ждали самолет, я задремал, и мне приснилось, что плохо с мамой, что мама — умирает. Проснулся в ужасе, уговорил Светлану поменять деньги, позвонить. Светлана вернулась и сказала, что все это чепуха, спи дальше. Она меня обманула, правду сказала, только когда мы прилетели: мама умерла за несколько минут до нашего звонка. То есть как раз в то время, когда мне это снилось…

— А к фильмам Тарковского — «Сталкер», «Солярис» — как относитесь?

— Когда-то очень любил «Сталкера», но я от него отошел, потому что он очень… сложенный. Я вижу потрясающее мастерство, но не вижу боли. Для меня, если режиссер снимает кино без боли в душе — то лучше не надо. «Сталкера» любил и разлюбил, а «Рублева» как любил, так и люблю. И вдруг полюбил «Солярис» очень сильно, потому что это был момент, когда у Тарковского кровоточило сердце.

— А «Жертвоприношение»?

— Я проплакал весь фильм. Там существует ужас перед смертью, хотя Тарковский, может быть, ее еще и не ощущает. А с самим просмотром была очень смешная, курьезная ситуация. Мы его смотрели в Югославии, когда у нас Тарковский был под запретом. Вчетвером смылись из гостиницы, не предупредив, естественно, приставленного к нам кагэбиста. А нам сказали: нужно, чтобы в зале было не менее пяти человек, иначе фильм показывать не будут. Мы предлагали оплатить пятый билет, но они — ни в какую. И тут прискакал кагэбэшник, который нас хватился. Работник кинотеатра радостно воскликнул: «Вот пятый, вот пятый!» И фильм нам показали.

— Благодаря кагэбэшнику, получается.

— Он полфильма посмотрел, заявил, что это идеологически неправильно, и ушел. А я проревел всю картину. Хотя она, может быть, и несильная картина по сравнению с другими. Но она также создана на предчувствии, на ощущении ужаса.

В Париже, когда Тарковский умирал, я пытался дозвониться до него — никто трубку не брал… Я не был с ним знаком. Хотя Тарковский называл четырех режиссеров, которые есть в России: Сокуров, я, Иоселиани и Параджанов. Правда, про меня он сказал: этот режиссер никогда не будет знаменитым.

— Вот тут он ошибся.

— Ну, если я знаменитость, то в узком кругу.

— Но есть же международное признание. А дома — Вы же помните битком набитые залы на «Лапшине»…

— Ой, да что вы мне рассказываете — прекрасные были времена, когда интеллигенция обменивалась книжками Домбровского, появившимися сборниками стихов… А сейчас меняются книжками, которые читать стыдно и противно — сортирное чтиво. Менты пишут книжки, а интеллигенты их читают.

— Может, интеллигенты-то все же другие книги читают?

— Интеллигенты читают, интеллигенты. И говорят все при этом, оправдываясь: нам надо расслабиться, мы отдыхаем. Да пошли вы к черту, от чего вам надо расслабиться?! Вам напрячься надо! Ведь получается с точностью до наоборот: «Белинского и Гоголя, а не Милорда глупого с базара понесут»… В букинистическом на углу Невского и Фонтанки собрания сочинений Толстого, Гоголя, Чехова стоят 4 доллара за 15 томов, а один том — 20 центов! Это Россия — великая читающая держава! Вот во что мы превратились, стоило нас поманить каким-то дерьмом.

— Тогда как же Вы надеетесь, что Ваш фильм, когда Вы его закончите, будет кому смотреть в России?

— Надеюсь… Вот «Хрусталев» — многие считают, что и его не смотрели. Никакой помощи в прокате для сложного фильма не было абсолютно. А ведь Швыдкой обещал, Мишей предлагал называть… Наш редактор просто ездил по России и показывал в разных городах — и там полные залы были. Правда — два-три дня. Но все равно приятно. Последняя его поездка была в район Инты, Печоры. В маленьких городах там во множестве остались люди, которые сидели в сталинских лагерях. Но смотрели фильм не они, а молодые люди. Один сеанс — набито, другой — набито…. А мне больше и не надо, я никогда не рассчитывал на то, что люди на мои фильмы будут толкаться в очереди у касс. Хотя в Париже я это видел — как спецкора одной газеты не пустили. Он удостоверение сунул, а ему сказали — давай деньги, у нас — аншлаг.

— А Вы как-то по срокам планируете — когда картина может быть закончена?

— Я не знаю, как по срокам — у нас все дико сложно. Построить декорацию — проблема, люди разучились строить большие декорации. Мы строим, строим, а потом артист, которого в Америку пригласили, говорит: «Чао, бамбино!» Хотя он и понимает, что гастроли — дело глупое, а хорошая картина остается надолго. Но там — деньги.

— Кстати, о деньгах, финансирование нормально идет? С этим нет проблем?

— Приходится ждать, но по сравнению с «Хрусталевым» — все гораздо лучше. Там была просто катастрофа. Со мной еще воевала ленинградская администрация, которая отбирала все то, что дал Собчак. Кстати, у меня потрясение: чиновник, который меня уничтожал — министр наших ленинградских финансов, фамилии не помню — «яблочник» по партийной принадлежности! Я однажды высказался в его адрес, за это он меня и… Не уничтожил, кстати. Понятно, когда так ведут себя какие-то большевики угрюмые, но «яблочник» — вроде свой человек. Чудовищная страна какая-то.

— С каким же чувством Вы делаете эту картину — с надеждой, ненавистью, отчаянием?

— С радостью. Материал хороший, но я не знаю еще, что сложится. Вдруг не получится картина? Четыре подряд получились, а эта — не получится.

— Так не бывает!

— Просто я старый уже, плохо себя чувствую. Когда съемки — боюсь, паникую, проклинаю всех, а так — с радостью.

Беседу вела Наталья МИЛОСЕРДОВА

Борис Стругацкий:

«ГЕРМАН — И НИКТО ДРУГОЙ»

А теперь предоставим слово писателю. Борис Натанович Стругацкий любезно согласился ответить на наши вопросы.

— Вы тоже считаете, что «Трудно, быть богом» — это милая сказка, а «постулаты Будаха» — наивны?

— Нет, конечно. «Трудно быть богом» это, скорее, притча, и как всякая притча допускает разные толкования. Для меня это — трагедия человека, который хотел переменить естественный (то есть кровавый и жестокий) ход истории и вроде бы даже имел возможность сделать это (такая могучая цивилизация стояла за его спиной), но не сделал ничего, сломался и, по сути, предал те идеалы и принципы, во имя которых жил и работал — человечность, терпимость, милосердие. «Не станет дерево расти быстрее, если тянуть его за ветки вверх». «Эволюция уничтожает причины, ее породившие». «Божьи мельницы мелят медленно»… Недаром боги-олимпийцы, которые так охотно вмешивались в судьбы отдельных людей, никогда, насколько я знаю, даже не пытались изменять судьбы целых народов.

— Чем объяснить желание режиссеров, к фантастике, в общем-то, не тяготеющих, взяться за культовые произведения жанра — это жажда «пристроиться» к славе автора, попытка выйти за пределы круга своих интересов или что-то иное?

— А не спросить ли вам об этом самих режиссеров?.. Мне же ясно только одно: к фантастике тяготеют только те режиссеры (из «серьезных», «настоящих», «мастеров»), которые склонны к философскому осмыслению действительности — им тесно в жанре «бытового» кино, они хотят создавать действительность аллегорическую, символическую, гиперреальную, если угодно. По сути дела, это те же творческие стимулы, которые побуждали Гоголя писать «Нос», а Булгакова — «Мастера и Маргариту».

— Вы неоднократно утверждали, что почти все произведения Стругацких кинематографичны. Чем же тогда объяснить повышенный интерес режиссеров именно к «Трудно быть богом»? Неужели средневековым антуражем и обилием «экшн»? Но ведь Герман — не Фляйшман, его в стремлении к внешним эффектам подозревать нелепо…

— «Трудно быть богом» был задуман и исполнен как роман «многоцелевой», рассчитанный на самого широкого читателя. И студент, и академик, и школяр, и инженер — любой читающий человек мог получить там что-то свое: приключения тела, приключения духа, не совсем тривиальные рассуждения об истории и прогрессе, антитоталитарный заряд, в конце концов… А режиссеры ведь тоже — читатели, и тоже разные. Фляйшман нашел в романе свое, Герман — свое.

— И все же, не кажется ли Вам, что книги Стругацких, в силу особой своей специфичности — магия достоверности, выстроенный мир, психологизм, социальность и т. п. — принципиально не переводятся в иную знаковую систему, а видеоряд просто профанирует высокий эмоциональный накал произведений?

— Не знаю. Опыт показывает, что сделать по произведениям АБС адекватную (и притом — хорошую) экранизацию чрезвычайно трудно. Во всяком случае, я не знаю режиссера, которому бы это удалось. Но зато некоторые из этих произведений способны вдохновить киномастера на создание чего-то значительного «по мотивам». «Сталкер», «Дни затмения» — разве этого мало?

— Чего бы Вам больше хотелось — успеха фильма Германа у массового зрителя или же «культового» статуса картины у публики с повышенным IQ? Если конкретнее и грубее: что для такого фильма лучше — «Оскар» или Канны?

— Опять же не знаю. Более всего мне хотелось бы, чтобы Герман снял фильм, который нравился бы ему самому. Надеюсь, так оно и случится.

— Если фильм категорически не понравится Вам, снимете ли Вы свою фамилию из титров, как часто поступают писатели в таких случаях? И вообще, как Вы поступите в этой ситуации?

— Совершенно не могу себе представить такой ситуации. Герман — замечательный режиссер и при этом (что немаловажно) — «мой». И кроме того, я точно знаю: если есть в мире режиссер, способный снять по «Трудно быть богом» настоящее кино, то это — Герман, и никто другой.

Беседу вел Дмитрий БАЙКАЛОВ

Алексис Глинн Лэтнер

ЗАОБЛАЧНЫЙ ГРАД

Флаер, которым управляла Каролина дела Манта, легко скользил вдоль подножия горной гряды под серыми бесформенными облаками. Из рубки флаера перед Каролиной открывался пустынный и голый пейзаж. Вдоль невысоких отрогов гор тянулись древние каменные стены. Они были настолько бессмысленны здесь, словно пару тысячелетий назад просто вот так вереницей свалились с неба.

Эти развалины никоим образом не напоминали руины города.

Лина была настолько разочарована, что чуть было не выпустила из рук рычаги управления флаером, отчего тот едва не задел искрошенный зубец стены, вьющейся по холму. Она резко дернула рычаг вверх — флаер нехотя поднялся выше, преодолев препятствие. Лина всего несколько часов назад взяла этот флаер на прокат на торговом посту. Модель была устаревшей, хотя еще использовалась кое-где. Такая машина прекрасно подходила для целей, которые преследовала Лина. Но начало поисков было совсем иным, нежели она предполагала.

Девушка открыла свой ноутбук и начала диктовать:

Предварительный осмотр развалин с воздуха не позволяет сделать какие-либо окончательные выводы. Свидетельства того, что на этом месте некогда располагался крупный промышленный комплекс и космопорт, отсутствуют. Несмотря на то, что легенда о Заоблачном граде занимает центральное место в мифологии коренных жителей планеты Эмдэ, строительство их предками города на этой территории в Колониальную эпоху не является очевидным фактом.

Естественно, возможность того, что легенда не имеет под собой никакой реальной исторической основы, существовала. В анналах археоистории хватает тупиков. Но Лина поклялась самой себе, что Эмдэ не станет одним из них.

Холодный воздух забирался внутрь теплого комбинезона Лины. Подогрев кабины во флаере отсутствовал, а на Эмдэ сейчас стояла ранняя весна — было теплее, чем местной зимой, но по сравнению с другими мирами намного холоднее. Она направила флаер вдоль отрога невысокой гряды. Внизу все так же тянулись стены. Предназначение множественных построек оставалось неясным. Конечно, они могли бы быть террасами для земледелия, но их, видимо, давно забросили. Туземцы живут, в основном, вокруг большого озера, где они ловят рыбу, а по берегам собирают растения. Озеро Эмдэ, цвета стали с отливом в синеву, виднелось вдали.

Внезапно Лина мысленно перенеслась в то время, когда она, маленькая девочка, летом приезжала на берега залитых солнцем голубых озер. Это было в ее мире — Новой Каталонии. Большие камни, которые предыдущие поколения туристов специально сложили на берегу, завораживали ее. На одних можно было сидеть, другие лежали вокруг костра иv вдоль канав. Именно благодаря этим валунам у Лины появилось страстное желание стать археоисториком. Она мечтала находить новые развалины Колониальной эпохи — времени, когда человечество медленно карабкалось к звездам. Тогда амбиции были весьма высоки, а скорости очень невелики.

Колонисты заселили около двадцати миров в разных частях Вселенной, а на Земле прошло еще много суетных веков, прежде чем человечество совершенно случайно открыло способ быстрых космических перелетов. И тогда земляне вновь отправились покорять звезды, обнаруживая свои собственные колонии, одни из которых были в упадке, другие, наоборот, процветали, но большинство находилось в промежуточном состоянии — все зависело от того, насколько гостеприимной оказалась планета, принявшая первых поселенцев.

Название этой планеты — Эмдэ — было анаграммой слова «Эдем». Никогда еще мечта о рае по ту сторону звезд настолько не соответствовала действительности, как на Эмдэ.

Резкий порыв ветра вернул мысли Лины в настоящее. Здесь стены оказались выше, чем в других местах: они преграждали путь ветру, заставляя воздух столбом подниматься вверх.

Стены были сложены из грубо обтесанных камней, не скрепленных, казалось, никаким раствором. Они представляли собой очень несложную конструкцию, которая за века под влиянием дождей и ветров стала еще проще. Лишайники, что сплелись в причудливую картину на камнях, должно быть, играли более важную роль, поддерживая постройку.

Исследовательское оборудование флаера состояло из одной камеры, но, по крайней мере, это убогое устройство имело выход для ноутбука. Лина быстро запрограммировала свой компьютер на отображение диаграммы стен.

Она тяжело вздохнула, увидев получившуюся картину на маленьком экранчике ноутбука. Стены, тянущиеся вдоль подножия гор, образовывали полукруг, в центре которого могло бы находиться нечто важное. Однако центр оказался пуст: единственное, что там было — это километры ничем не примечательного пологого склона, спускающегося от стен к синевато-серому озеру.

Разочарование — сильное, несмотря на то, что Лина его предвидела — застыло ледяным комом у нее внутри. Возможно, здесь никогда не было города, построенного в Колониальную эпоху. Но, если не здесь, то и нигде больше, потому что только данный район был когда-то освоен поселенцами.

Если Заоблачный град никогда не существовал, это не имело большого значения для планеты Эмдэ. Сей суровый мир мог жестоко противостоять архитектурным притязаниям первопоселенцев. Но это очень многое значило для Лины. Она была настолько примерной студенткой великого древнего Университета на планете Земля, что именно ей дали премию, о которой мечтали многие. На эти деньги Лина снарядила собственную экспедицию на Эмдэ, чтобы найти Заоблачный град. Ее друзья и коллеги считали это предприятие захватывающей авантюрой, но если кому и была по плечу такая задача, то именно Каролине дела Манта.

Как бы она ни изменяла параметры карты, экран ее ноутбука по-прежнему показывал, что разрушенные стены образуют полукруг, в центре которого нет ничего, кроме пустого пологого склона, где взгляду не за что зацепиться. Лина в бешенстве сунула компьютер в багажное отделение. Она проверила, сколько во флаере осталось горючего — счетчик показывал, что она уже использовала две трети топлива (Лина, впрочем, и сама это знала, так как она проделала уже половину намеченного пути), и продолжила свой исследовательский полет. Второе открытие Эмдэ состоялось совсем недавно, и ни один археоисторик не ступал на планету до Каролины. Ученый просто обязан был сделать здесь головокружительные открытия, и Лина была настроена решительно.

На гряде прямо перед флаером выросла стена, которая казалась намного выше других. На ней был выгравирован древний рисунок. Казалось, стену украшал полуразрушившийся фриз. У Лины мелькнула догадка, что здесь в свое время находился рынок или, что более вероятно, какое-нибудь культовое сооружение, — например, храм.

Предвкушение открытия придало Лине силы. Резким движением она направила флаер вниз, чтобы приземлиться с подветренной стороны большой стены. Флаер начал спуск на вертикальной тяге.

Приземлившись, Лина в ту же секунду увидела, что ее «фриз» — не что иное, как плотное скопление лишайников. Несмотря на исполинский рост (над флаером высилось добрых десять метров), стена была еще одним нагромождением серых камней.

Ничем между собой не скрепленных, s Чрезвычайно неустойчивых.

Стена, потревоженная посадкой флаера, покачнулась на фоне белесого неба. Лина с ужасом увидела, что лишайники натянулись и пошли трещинами. Чтобы взлететь на вертикальной тяге, старенькому флаеру понадобится секунд двадцать, а это слишком долго! Девушка потянулась к двери и распахнула ее.

Резкий оглушающий звук обрушился на Лину. Крыша флаера просела. Испуганная девушка выскользнула из кресла пилота и бросилась на пол флаера. Крыша, обрушиваясь, уперлась в спинку кресла, которое ответило пронзительным лязгом. Неожиданно ужасный грохот затих.

Приборная панель, придавленная разбитым креслом, зашипела. Над ней поднялась струйка дыма. «Разлитое топливо, рваные провода, — пронеслись в голове Лины отрывочные мысли. — А если сейчас все вспыхнет?»

Дверь была искорежена, но открыта. Лина лихорадочно поползла к выходу, отодвигая по пути упавшие камни.

Машина вспыхнула малиновым огнем — это топливо придавало пламени такой оттенок — уже у Лины за спиной. Жар заставил девушку броситься вперед.

«Мой ноутбук», — удрученно думала она, сидя на земле. Ноутбук? Лина в отчаянии обыскала карманы комбинезона. Она обнаружила там аварийный комплект и радио, но только не компьютер — бесценную вещь, где хранились не только ее предварительные исследования, но и вся информация, собранная на Эмдэ.

И дернуло же ее сунуть ноутбук в багажник! К этому времени микросхемы уже благополучно расплавились в огне. Лина, словно загипнотизированная, была не в силах оторвать взгляда от охваченной пламенем машины и не верила, что могла так глупо поступить.

Флаер потемнел и сморщился: теперь он представлял собой бесформенную груду металла и пластика. Холодный ветер, словно морской прибой, обдувал ноги Лины. Неясное предчувствие росло, пугая девушку, и это заставило ее соображать более интенсивно. Она взяла радиоприемник и попыталась вызвать к жизни этот маленький квадратный приборчик.

Что-то, отломившись от приемника, упало в ладонь Лины. «Наверняка какая-нибудь важная деталь», — подумала путешественница, но в отчаянии продолжала щелкать рычажком.

Тщетно. Радио молчало.

Приемник лежал в левом кармане ее комбинезона. Левая нога предательски болела. Лина смутно припомнила, с какой сокрушительной силой рухнула крыша флаера. Так… Значит, и без приемника придется обойтись.

Лина рассеянно смотрела в белесое небо. Сложившаяся ситуация не укладывалась в ее голове. На Новой Каталонии «воздушная сеть» в ту же секунду отправила бы к потерпевшей санитарный флаер, а красно-синие попугаи тут же собрались бы пожурить беспечного летчика. Здесь же не было ни попугаев, ни людей — ничего, только серые краски и одиночество.

Она вспомнила, что ее предупреждали: локатор-ответчик флаера неисправен. Наверняка эту машину обычно брали на прокат предприниматели авантюрного толка, которые хотели скрыть свое местонахождение. Но беспечная путешественница пропустила это замечание мимо ушей, зная, что у нее есть аварийный комплект и радио.

Нервная дрожь начала пробивать Лину. Ее флаер разбит. Она абсолютно беспомощна, сидит в каком-то безлюдном поле, в самой дальней й самой заброшенной части цивилизованного мира. Лине стало трудно дышать. Она схватила аварийный комплект, который до сих пор не осмотрела, и дрожащими руками открыла его — пищевые кубики, зажигалка, фляжка с водой, палатка.

Возможность выжить у нее оставалась: она не сильно пострадала и могла бы добраться туда, где ей могли оказать помощь.

Торговый пост находился на вершине одной из гор, но Лина не была уверена, на какой именно. Она не смогла бы вернуться туда, не зная ни расстояния, ни времени, которое займет путь. Наверное, более благоразумно пойти в другом направлении. Аборигены, живущие у озера, могли бы ей помочь.

Лина отчетливо видела большое озеро вдалеке. Деревни коренных жителей, похожие на груду обломков кораблекрушения, ютились на ближнем берегу. Но они были так далеко, что Лина не могла различить ни людей, ни даже строений. Глубоко вздохнув, она стала спускаться вниз по склону холма.

Лина мысленно отчитывала себя. Сколько ошибок она совершила! Начиная с того, что взяла на прокат негодное оборудование, и заканчивая невнимательностью при посадке. Она, не новичок в таком деле, засмотрелась по сторонам.

Несколько часов спустя Лина все брела, спотыкаясь от усталости, а расстояние до озера, казалось, не уменьшилось: деревни были так же далеки и трудноразличимы, как щепки, вынесенные на берег прибоем. У нее все сильнее и сильнее болела голова — девушка, наверное, стукнулась обо что-то, когда на флаер обрушилась стена. Теперь каждый новый шаг отдавался в черепе взрывом боли. Между тем серые облака сбились в кучу, закрывая заходящее солнце и лишая землю его скудного тепла. Без прямых солнечных лучей все вокруг приобрело пугающе серые оттенки.

От ужаса у Лины перехватило дыхание. Гибель в этом забытом Богом углу становилась абсолютно реальной.

Девушка подавила панику, напомнив себе, что у нее есть аварийный комплект с палаткой, пищей и водой. Она вполне может продержаться на планете целую ночь. Но пустота этого мира и ее собственное одиночество приводили путешественницу в отчаяние. Она попыталась не обращать внимания на боль и, пошатываясь, двинулась дальше.

От холодного ветра у нее начали слезиться глаза. Лина продвигалась вперед, словно в тумане. Туман неожиданно сгустился и приобрел очертания человеческой фигуры.

Ошарашенная, Лина застыла на месте. По коренастому телосложению незнакомца и его одежде — крагам, парке с капюшоном и толстым меховым перчаткам — можно было догадаться, что это абориген.

— Привет, — с трудом выдохнула девушка.

Считалось, что большинство местных жителей понимали примитивный язык, который использовался на торговом посту. Этот язык был основан на всеобщем английском. Отчаянно желая, чтобы ее поняли, Лина выпалила:

— Я летела искать Заоблачный град. Мой флаер завалило камнями. Мне нужна помощь.

Абориген отступил на шаг. К его поясу был приторочен короткий Лук, а с плеча свисала тонкая веревка, на которую были нанизаны тушки маленьких животных. Их кровь алыми каплями падала на серую землю. Это был самый яркий цвет, который Лине довелось увидеть на Эмдэ. Абориген повернулся к ней спиной и, прежде чем испуганная девушка успела закричать, бросил через плечо:

— Идти домой.

Примитивный вариант языка был очень схематичен. Наверное, охотник хотел сказать: «Идем ко мне домой». Лина, разбитая и дрожащая, нехотя последовала за ним.

Казалось, она брела уже несколько дней, а может, всего пару часов. Он не шел рядом с ней, но и не уходил далеко вперед. Он ждал, пока Лина с трудом поднималась с земли, если ей случалось поскользнуться на камне, поросшем мхом. А еще он часто оглядывался, чтобы поглядеть на нее. Его глаза неестественно блестели, как будто у него была высокая температура.

В конце концов он опять поразил Лину, остановившись у небольшого куполообразного холмика. Путница изумленно осмотрелась вокруг. Эта берлога была изолирована от внешнего мира, и нигде поблизости не было другого жилья, созданного руками человека.

Лине стало страшно. Однако она знала, что аборигены крайне редко нападали на чужаков.

Охотник протянул руку к жесткому пологу, закрывавшему то, что можно было считать входом в берлогу. Сама дверь была по пояс обыкновенному человеку.

— Идти домой, — повторил абориген. Его глаза ярко блестели. Лина была обескуражена, но выбора у нее не оставалось, поэтому она наклонилась, чтобы протиснуться внутрь.

В берлоге, по сравнению с пронизывающим холодом снаружи, оказалось тепло, и это лишило Лину последних сил. В полуобморочном состоянии она упала на груду шкур. От них шел сильный запах — дыма, пищи и жизни.

Каждое утро безнадежная серость Эмдэ заставляла Лину испытывать все большее отчаяние. Дни были терпимыми, на Эмдэ стояла весна — самое теплое и светлое время года: все, на что была способна эта планета. Но головная боль, не проходившая уже много суток, усиливалась по утрам, поэтому начало каждого дня для Лины было пустым, серым и промозглым, как могила. Сегодняшний день не стал исключением.

Путешественница, неуклюжая от холода, с пустым бурдюком для воды устало тащилась вдоль едва заметной на мшистой земле цепочки следов. Следы шли параллельно стене, сложенной из неотесанных камней. Невыразительная местность в серовато-зеленых тонах простиралась до самых гор, вершины которых были спрятаны под шапкой гнетущих облаков.

Рядом со стеной на чахлом деревце засуетилась маленькая невзрачная птичка — жалкая пародия на попугаев Новой Каталонии. Звук, словно иглой, пронзил мозг Лины, окутанный туманом боли. Девушка споткнулась о камень и машинально схватилась за стену. Резкое движение тут же отозвалось болью. «Интересно, что бы подумал хозяин берлоги, Истэ, если бы я умерла? Умирают ли призраки?»

Упрямый огонек надежды все еще горел в душе Лины. Она оттолкнулась от стены, как будто та была воплощением ее отчаяния, и продолжила путь. Нести даже пустой бурдюк для воды, сделанный из пузыря гигантской рыбы, оказалось очень неудобна — его нельзя было ни свернуть, потому что он был слишком плотным, ни просто держать в руках, потому что он выскальзывал из ладоней. Лина обхватила его и несла, как младенца.

Птичка на дереве вдруг нахохлилась и повернула голову, увидев что-то по другую сторону стены, которая была высотой с саму Лину. Девушка услышала какое-то шарканье, будто по мху ступал кто-то очень грузный.

Лина подошла к тому месту, где стена, покрытая инеем, была разрушена. Держась за края проема, она устало посмотрела поверх разбросанных камней. И тут же отпрянула, нос к носу столкнувшись с громадным животным, стоявшим на четырех лапах. Оно подняло косматую морду и обнажило клыки.

Судорожно вздохнув, Лина сделала шаг назад, а потом со всех ног бросилась бежать к берлоге Истэ. Чудовище преследовало ее по другую сторону стены, и было слышно, как под его лапами шуршит мох. Лина ворвалась в хижину, оттолкнув шкуру, висящую на входе. Дрожа от страха, она забилась в дальний угол. Хорошо, что у хижины такие толстые земляные стены.

Вдруг шкура заколебалась. Лина в ужасе подпрыгнула. Это был хозяин. От него разило рыбой — с утра он отправился промышлять на озеро. Истэ вглядывался в сумрак берлоги — свет в нее поступал лишь через маленькое отверстие для дыма над погасшим очагом. Увидев пустой бурдюк, он рассердился:

— Плохая женщина.

— Там было большое животное, — заикаясь, пробормотала Лина. Она не знала, как на здешнем примитивном наречии описать случившееся.

Истэ взял бурдюк и вышел. По возвращении он сказал:

— Здесь был красный медведь.

Его лицо представляло собой маску, и понять, что скрывается за ней, было невозможно — в этом была вся сущность Истэ. Он налил воду в большую ракушку.

— Делать огонь, — велел он своей гостье.

С помощью электронной зажигалки из аварийного комплекта Лина непослушными от холода пальцами подожгла ветки в очаге. Зажигалка была рассчитана на тысячу включений, счетчик показывал уже семнадцать.

Каждое утро и каждый вечер Истэ требовал, чтобы она разводила огонь; вечером костер горел чуть дольше, чем утром. Вот уже восемь дней она зажигала огонь для Истэ. Даже в первый раз, когда Истэ велел ей развести огонь и она воспользовалась зажигалкой, он совсем не удивился. Разводить огонь было ее обязанностью, а как она это сделает — обычным способом или при помощи магических предметов, — его не волновало.

Истэ опустил в большую ракушку корни ходо, похожие на сморщенные кусочки мрамора. Он понемножку подкладывал в огонь торф, чтобы вода кипела, пока ходо не стали мягкими. Тонкие полоски сырой рыбы он положил рядом с огнем.

Маленькой оловянной ложкой Истэ выловил корешки из кипящей воды и разложил их вместе с полосками прокопченной рыбы на два блестящих диска — на чешуйки гигантской рыбы. Одну из чешуек с едой он передал Лине. Горячий студенистый отвар они по очереди черпали жестяной ложкой.

Поев, Лина перестала дрожать, и ее голова начала работать лучше. Красный зверь и впрямь внешне походил на медведя. У него были толстые лапы и красноватый мех. Лина вспомнила, что он очень похож на то животное, которое она видела в ознакомительном голографическом фильме. Красные медведи были способны вытащить из воды гигантскую рыбу или озерного тюленя, чтобы потом вдоволь попировать на берегу. Иногда они нападали и на людей. Лина с содроганием представила, как чудовище клыками и когтями разрывает ее тело.

— Ты видеть красного медведя там, где упасть стена.

— Да, и я побежала обратно.

— Медведь идти за тобой. Следы сюда, — проворчал Истэ. — Хорошая женщина. Быстро бегать.

Лина знала, что сегодня ей удалось выжить, хотя она была на волосок от смерти. К тому же она чувствовала приятную теплоту и тяжесть в желудке, где еще недавно было пусто до колик. Она не подозревала, что рацион на Эмдэ столь скуден. Аборигены жили за счет бедной экосистемы, где некоторые питательные вещества, жизненно необходимые для чужаков, просто отсутствовали.

— Красный медведь уходить. Всем у озера лучше быть осторожными, — заметил непривычно разговорчивый Истэ. — Время затмения делать красного медведя бешеным.

В этом безлунном мире аборигены отмечали время в зависимости от положения их солнца по отношению к его спутнику — далекой красной звезде. В настоящее время года обе звезды располагались на одной линии — тогда большой тускло-желтый диск солнца Эмдэ затмевал другую звезду, оставляя лишь малиновое сияние вокруг. Когда Эмдэ максимально приближалась к своему солнцу под влиянием красной звезды-спутника, это считалось весной.

— Почему красный медведь сейчас злой? У них брачный период?

Истэ отругал ее:

— Ты очень много забывать.

— Но я не призрак! — возразила Лина. — Я жила в таком же мире, как этот, только там теплее и людей больше.

— Мир есть мир. Мертвые люди идти в Заоблачный град и забывать все, что здесь. Но иногда приходить обратно.

Рай здесь воспринимался как некий город. Это был отголосок воспоминаний о городах на Земле, которые когда-то покинули их предки.

Лина и прежде пыталась образумить Истэ. Возможно, стоило попробовать снова:

— У тебя есть новая жестяная ложка. И иглы из стали. Эти вещи привезли из внешнего мира. Моя зажигалка не имеет ничего общего с магией. Это просто инструмент, как твой нож. — Для убедительности она помахала зажигалкой. — Почему ты не веришь, что я просто прилетела из внешнего мира, а не воскресла из мертвых?

— Твоя кожа, как наша.

Действительно, у большинства людей, работающих на торговом посту, кожа была или темнее, или имела землистый оттенок, в отличие от кожи Истэ. Но у миллионов жителей родной планеты Лины кожа носила подобный — бронзовый — цвет.

— Твои глаза, как небо. Они становиться синими в Заоблачном граде, — заявил Истэ с неоспоримым отсутствием всякой логики.

А может, этот серый ад и был загробной жизнью! Вместо того, чтобы найти на Эмдэ древний заброшенный город, как надеялась Лина, она обнаружила лишь километры ветхих каменных стен и этого сумасшедшего человека, считавшего ее своей умершей женой.

На глаза навернули слезы.

Истэ не принуждал ее к близким отношениям. Лина не представляла, что бы она стала делать, если бы это случилось.

— Красная звезда во время затмения, где красный медведь ее не видеть. Он становиться бешеным, — изрек Истэ.

Каждый день Лина пыталась убедить аборигена отвести ее на торговый пост. Но Истэ не собирался расставаться со своим безумным убеждением, что отыскал свою погибшую жену. Поэтому пленница начала планировать побег.

Поначалу у нее ныли растянутые мышцы и сбитые ноги. Сейчас все прошло. Даже ее ушибленная нога приходила в норму. Постоянная головная боль не покидала ее, но теперь стала терпимой. Однако теплая дымная берлога Истэ казалась ей более безопасным местом, чем просторы Эмдэ, поэтому до времени она не пыталась осуществить задуманное.

Настала пора посмотреть правде в глаза. С какого-то момента физическое состояние Лины могло только ухудшаться: недостаток пищи и жизненно важных питательных веществ, а также ежедневная борьба с холодом, к которому она не была приспособлена, грозили полностью истощить путешественницу. Она, конечно, могла сколько угодно прятаться в берлоге Истэ, но медленная смерть от недоедания или жестокая гибель от заморозков стали бы ее уделом. Единственный выход — побег. Сейчас или никогда.

Истэ был сумасшедшим, но у него хватало ума не оставлять мнимую жену в одиночестве тогда, когда она могла бы сбежать. Рано утром, в предрассветной серой дымке, он уходил рыбачить на дальнее озеро. В это время Лина просыпалась, но ее тело было настолько окоченевшим и слабым от голода, что она едва могла принести воды. К полудню облака расходились, позволяя увидеть бледно-голубое небо. Истэ возвращался домой, чтобы при свете дня починить сети. По словам Истэ, это было «яркое» время — единственный достаточно теплый и светлый отрезок суток, когда можно было заниматься какой-нибудь работой за пределами берлоги.

Из тайничка Истэ достал то, что ему было нужно для починки сетей. Лина, стараясь не привлекать внимания, проверила и свой тайник — ямку, вырытую рядом с ветхой стеной. Она боялась, что красный медведь мог обнаружить его. Ее клад оказался нетронутым. Видимо, корешки ходо и два пищевых кубика, завернутые в фольгу, не вызвали у него интереса. В конце концов, это было плотоядное животное с очень кровожадным нравом.

Вдали, со взлетной площадки торгового поста, расположенного на вершине горы, стартовал космический корабль, оставляя за собой тонкую полоску желтого огня. Лина хорошо запомнила место взлета: это была большая гора с плоской верхушкой, которая стояла, если смотреть со стороны большого серебристо-синего озера, прямо напротив берлоги Истэ.

Отсюда Лина могла различить хижины и большие общие дома ближайшей деревни. Но из-за ежегодного потепления климата ледяные равнины, окружающие великое озеро, подтаяли, превратившись в коварную трясину. Жители деревни знали безопасные тропы, но, по словам Истэ, в болото уже затянуло убежавшего пони.

Пространство между берлогой Истэ и заветной горой было неровным, каменистым, беспощадно холодным, однако не заболоченным. А местонахождение торгового поста можно было определить по огням кораблей. Если Лина отправится в путь в ясную погоду и будет точно придерживаться своей цели, она сможет добраться до единственного уголка цивилизации на планете.

Хотя тусклое солнце Эмдэ нельзя было сравнить с лучистой звездой, согревающей родную планету Лины, свет радовал ее. От недолгого дневного тепла она расслабилась. Назойливая головная боль наконец утихла. Лина была почти уверена в своих силах. Сегодня она попытается выполнить задуманное.

Истэ расстелил перед ней сеть, сплетенную из веревки — полосок коричневых озерных водорослей. По краю сети концы волокон были забязаны в хитрые узлы. В одном месте огромная рыба, чешуей которой аборигены пользовались как тарелками, разорвала край сети. Истэ ткнул в сеть пальцем:

— Надо чинить.

— Но я не знаю, как это сделать.

— Ты забывать очень много, — сурово повторил свой укор Истэ. Потом он показал ей, что нужно делать. Истэ бранил Лину — призрак своей жены — только за забывчивость, но он никогда не сердился на нее за неловкость и показывал, как вязать крепкие узлы, которые не разойдутся в воде.

Истэ был еще не стар. Он мог похвастаться гладкой смуглой кожей, он отлично умел мастерить и чинить всякие вещи. Истэ не сделал Лине ничего плохого. По меркам общества, поставленного на грань выживания, где мужчине необходима жена, просто чтобы не умереть, он был хорошим человеком. Его заблуждения относительно Лины несли в себе зерно реализма: было немыслимо, чтобы мужчина существовал в одиночку.

Планета Эмдэ была почти непригодна для проживания людей. Район экватора — самый населенный — даже после двух тысяч лет колонизации оставался пустынным и почти ненаселенным.

— Надо уйти, — резко сказал Истэ. Он направился к небольшой глубокой лощине, лежащей довольно далеко от берлоги — туда сбрасывались экскременты и пищевые отходы. Лина схватила моток веревки из водорослей. Дрожа от внезапно нахлынувшей решимости, она склонилась над камнем, накрывавшим ее тайник, и осмотрелась вокруг — не предвидится ли помехи ее побегу.

Лина была очень удивлена, увидев вдали две фигурки — аборигенов, поднимающихся вверх по холму от озера и направляющихся, казалось, прямо к берлоге Истэ.

Лина оцепенела. Как поступить? Надеяться, что они смогут объяснить Истэ, кто она такая, или скрыться от всех троих?

Если она побежит, то аборигены увидят ее так же хорошо, как она видит сейчас их. Она вспомнила, что собиралась сделать сразу после аварии: отыскать аборигенов и попросить их о помощи.

Вскоре вернулся Истэ. Некоторое время спустя подошли гости.

Один из них явно был мужчиной, другого — пониже ростом, в юбке пурпурного цвета поверх краг и в накидке, украшенной вышивкой и блестящими рыбьими чешуйками *— Лина определила как женщину. Девушка почувствовала непреодолимое желание броситься к ним и умолять о помощи, но сдержалась. На Эмдэ женщины никогда не разговаривали, пока к ним не обращались. Женщинам из внешнего мира советовали поступать точно так же, если им требовалась помощь со стороны местных жителей.

Пришедшие остановились в нескольких шагах от Истэ и замерли.

— Эйкэ, Истэ, — сказал мужчина.

Микрочип-переводчик, устройство, имплантированное в мозг Лины для того, чтобы она могла понимать иностранные языки, тут же сработал. Картридж с языком Эмдэ она приобрела еще на торговом посту. «Эйкэ» на языке аборигенов использовалось как приветствие и прощание.

Истэ никогда не говорил с Линой на своем родном языке. Он упрямо пользовался только примитивным языком торговцев, не откликаясь на ее просьбы. В конце концов, Лина вспомнила некоторые сведения об обычае Эмдэ, согласно которому люди, потерявшие супругов, не должны были разговаривать в течение целого года по местному исчислению. Примитивный язык не считался настоящим, и это позволяло обойти правило.

Мужчина оглядел Лину, а затем всем корпусом повернулся к Истэ:

— Что это за женщина?

Гость говорил на языке аборигенов, Истэ настойчиво пользовался примитивным:

— Моя женщина. Твоя сестра.

Глаза гостя расширились от удивления, а его спутница глубоко вздохнула.

Лина закусила губу и заставила себя промолчать.

— Она появилась здесь восемь дней назад? — спросил шурин Истэ.

Истэ едва слышно пробормотал что-то утвердительное.

— Вчера в нашу деревню пришел человек с торгового поста. Он рассказал, что женщина из внешнего мира прилетела на Эмдэ и пропала. Он спрашивал людей, не известно ли им что-нибудь о ней. Посмотри, Истэ, это она?

От облегчения у Лины закружилась голова. Пришедший был абсолютно нормален. Люди с торгового поста искали ее.

— Нет, Окардэ, нет!

Микрочип не перевел слово «окардэ»; скорее всего, это было имя. Истэ жестикулировал, словно рассекал воздух ребром ладони. Маленький помощник — микрочип — был рассчитан на обработку ау-дио- и видеоинформации и переводил не только слова, но и давал толкование жестам. Лина поняла, что жестикуляция Истэ выражает бурный протест.

— Смотрите, цветная одежда. Моя женщина делать хороший цветная одежда.

На Лине был теплый комбинезон ярко-синего цвета и желтая куртка.

Окардэ кивнул. Микрочип сообщил Лине, что на языке Эмдэ кивок означал «нет».

— Она носит одежду чужаков. Отведи ее на торговый пост или у нас будут неприятности.

Истэ энергично закивал: «Нет!»

— Послушай, Истэ, твоя женщина больше не вернется. Ты не послал за ней яркое крыло.

Лина читала о погребальном ритуале аборигенов Эмдэ, называемом обрядом яркого крыла. Аборигены призывали души умерших обратно, запуская воздушного змея, который становился на короткое время непрочной ниточкой, связывающей их убогую землю с райским городом на небе. Об обряде постепенно забывали, особенно теперь, когда на Эмдэ появился торговый пост.

— Ерунда, — ответил Истэ, используя словечко, которым торговцы называли товары невысокого качества. Лину поразило, что даже Истэ, слишком гордый, чтобы работать на чужаков в бериллиевых шахтах, по-прежнему пользующийся вместо тарелок чешуйками гигантских рыб, не следовал традициям своего народа. Он просто подменил их своими собственными заблуждениями: — Все равно она прийти обратно.

— Ну послушай, Истэ, отец моей матери вернулся. Он был красным медведем. Моя семья помнит это.

Окардэ был достаточно терпелив, стараясь убедить Истэ, чей разум был замутнен горем. Истэ обязательно передумает. Лина ухватилась за эту надежду: она не чувствовала ненависти к своему пленителю. Ей не хотелось, чтобы правда окончательно свела его с ума или заставила обозлиться на весь мир.

— Иногда души возвращаются в обличье птиц, иногда, может статься, в обличье пушистых горностаев, даже темных рыб, но никогда — в виде людей.

— Призраки похожи на людей, — огрызнулся Истэ.

— Призраки, — повторил Окардэ.

Он развел руками — жест, означающий бесплодность усилий. Истэ оставался глух к уговорам шурина, так же как он не желал слышать слов Лины.

— Мужчины достаточно поспорили. Йайу! — Окардэ жестом подозвал женщину, которая, вероятно, была его женой. До сих пор она не вымолвила ни слова.

Йайу печально взглянула на Истэ:

— Она не твоя женщина, и ты это знаешь.

Истэ закивал:

— Нет. Нет. НЕТ.

Его руки в перчатках были крепко сжаты, словно пружины — Истэ вел себя, как загнанный в угол зверь.

— Скажи ты, — Окардэ указал на Лину.

Лине захотелось закричать: «Я чужая здесь! Заберите меня отсюда!», — но что-то заставило ее промолчать и только глубоко вздохнуть.

Истэ, балансировавший на грани безумия, был добрым малым, но некоторые связующие звенья в его мозгу отсутствовали. Лина была археологом, и ее научили понимать язык немых развалин. Найди четвертую стену, очаг в центре. Начинай копать там, где они могли бы оказаться… Может, все дело в том, что Истэ не исполнил обряда, принятого в его народе? А вдруг совершение этой церемонии позволит безумцу вновь стать нормальным и отпустить пленницу добровольно?

Почему же это казалось ей столь важным?

Гости ждали. За все время разговора они едва пошевелились. В этом мире лишние движения были ни к чему.

Лина постаралась избавиться от замешательства. Она знала, чего хочет, но не была уверена, сработает ли ее план. В руке все еще был зажат моток водорослей, который она собиралась украсть. Что еще подошло бы в качестве веревки для воздушного змея? Лина указала на небо:

— Для Истэ плохо не отправить яркое крыло.

Окардэ удивленно моргнул, затем побормотал:

— Да.

Жена Окардэ тоже сказала:

— Да. Да.

Она переплела пальцы, что указывало на общее согласие.

Истэ пожал плечами. Микрочип никак не перевел этот жест. Скорее всего, у самих аборигенов такого жеста не было — он пришел с торгового поста, чуждый для этого мира, как примитивный язык и Привозимые товары.

— Хорошо. Истэ и Йайу делать настоящее яркое крыло. Я приводить Тугапу, — сказал Окардэ на примитивном языке.

«Ту» — она, плюс «гапу» — мужчина, буквально переводится как «мужчина женского пола», — сообщил Лине микрочип. Так на языке аборигенов Эмдэ назывался шаман.

Истэ выглядел взволнованным. Его принуждали реально взглянуть на происходящее, и было очевидно, что это его тяготит. Лина беспокоилась за него.

Женщина, Йайу, выглядела старше, чем Истэ — у нее была сморщенная кожа и седеющие волосы. То ли возраст, то ли социальное положение (о чем на первый взгляд догадаться было сложно) давали Йайу право указывать Истэ, как мастерить воздушного змея. Она отправила его к тайнику за длинными и тонкими рыбьими костями, большим куском рыбьей кожи, похожей на пергамент, и мотком веревки из водорослей. Из трех костей Истэ сделал рамку, крепко связав их с одной стороны и разложив веером с другой, а затем привязал четвертую кость поперек. Йайу, осмотрев рамку, одобрительно кивнула. Истэ пришил к рамке треугольник рыбьей кожи. Получившийся воздушный змей по ширине был размером в полный рост Истэ.

Поднявшийся ветер погнал по небу облака и принес с озера холодный воздух. Змея, выскользнувшего из рук Истэ, поволокло по земле; казалось, ему не терпится взлететь. Наблюдая, как Истэ пытается его поймать, Лина почувствовала жалость и любопытство.

Йайу заставила Лину проверить веревку, принесенную Истэ, и найти слабые места. Сама Йайу отрезала тонкие куски веревки и связывала концы маленькими хитроумными узелками. В конце концов получилась одна длинная бечевка.

Тусклое солнце Эмдэ, постояв в зените, начало садиться. Вскоре после этого вернулся Окардэ. С ним был еще один абориген, ехавший на косматом коричневом пони.

Йайу и Истэ встали и замерли в ожидании. Лина последовала их примеру.

На шамане была женская одежда — юбка из цветной ткани и вышитая накидка, украшенная крохотными, похожими на льдинки алмазами. Но шаман был выше Истэ или Окардэ, и его старчески хриплый голос (он поприветствовал всех, крикнув «Эйкэ!») принадлежал мужчине.

С чопорной грацией старухи шаман слез с пони. Однако его скуластое лицо, окаймленное прядями седых волос, выбивающихся из-под капюшона накидки, было лицом пожилого мужчины. Лина узнала в этом традицию, которая была древнее самой цивилизации — примитивную попытку людей преодолеть несоответствие между ролью, уготованной человеку, и его характером. Каждому приходилось раз и навсегда решить: вести себя как мужчина или как женщина. Те немногие, которые выбирали для себя роль, не соответствующую их полу, и преуспевали в ее исполнении, становились святыми, пророками и лидерами.

Шаман — мужчина, переодетый в женщину — посмотрел на Лину; его глаза были цвета меди.

— Видишь, Тугапу? — спросил Окардэ.

— Моя женщина, Тугапу, — сказал Истэ, и в его голосе послышалась мольба.

Тугапу заговорил:

— Я вижу женщину с глазами цвета неба и готовое яркое крыло. Я вижу, что ветер гонит по небу облака. Хорошо.

Шаман отпустил своего пони щипать скудный лишайник. Потом он торжественно пересчитал присутствующих, включая себя и Лину.

— Столько, сколько пальцев на руке. Достаточно, чтобы запустить яркое крыло. Ты говоришь на нашем языке? — обратился он к девушке.

Лина не могла себе позволить купить программу двустороннего перевода для микрочипа.

— Я не говорю на вашем языке, но я его понимаю, — призналась она.

Шаман встал вполоборота и поднял руки к небу.

— Взгляните же, друзья и женщина из внешнего мира, вот одинокий человек, и этот человек — Истэ. Куда уходят мертвые? С того времени, как наши предки из Мира-колыбели пришли сюда сквозь звезды, сменилось столько поколений, что эта земля на три ладони состоит из праха.

Лицо шамана было обращено в сторону гор, на вершины которых приземлялись космические корабли, а у подножия вились каменные стены. По мере того, как Лина слушала слова шамана, ее интерес рос и рос. Эта проповедь заключала в себе древние знания о колонизации Эмдэ землянами. Возможно, в первую очередь именно они нужны были Лине — свидетельства первых дней вторжения: осколки памяти, лучше сохранившиеся и несущие в себе больше информации, чем старые развалины. Лина слушала шамана, и ее наполняло чувство непобедимого любопытства; то же самое она испытывала, когда впервые увидела стены.

— Станет ли земля в хижине тихо шептать по ночам? — продолжал шаман. — Позволит ли она этому человеку развести огонь или разложить корни ходо, чтобы они высохли и у него была пища на зиму? Нет в земле Эмдэ боданги для Истэ. Как у овдовевшего мужчины может быть радину?

Микрочип, пытаясь перевести слова Тугапу, выдал сразу несколько вариантов:

Будущее.

Помощь.

Надежда, — наконец сделал выбор переводчик.

До Лины, кажется, дошло. На Эмдэ понятия «одинокий человек» просто не существовало: помощь давала надежду — надежду на будущее. Язык впитал в себя жестокую логику здешней жизни.

— Слушайте меня: перед нашим народом был Народ, — вещал шаман. — Он возник после того, как звезды выбросили пыль и железо, превратившиеся в круглые планеты. Но это произошло задолго до того, как наши предки покинули Мир-колыбель. Первый Народ стал мудрым давным-давно, он научился изменять формы гор и воды планет так же легко, как гончар меняет форму глиняного сосуда. Слушайте меня!

Лина едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от удивления. Шаман только что перефразировал самую таинственную загадку археологии.

Во многих звездных системах были найдены следы древней межзвездной цивилизации, не похожей ни на одну из существующих. Такие следы встречались повсюду, но это все равно не вело к разгадке. Немногие археологи, придерживающиеся совершенно различных взглядов, пытались найти объяснение необъяснимым артефактам и окрестили неизвестную цивилизацию Положившими Начало.

Но как следы этой цивилизации обнаружились в таком далеком уголке межзвездного пространства?

— Здесь они оставили путеводную веху для тех, кто придет за ними. Это не груда камней для птиц, чтобы вить гнезда, или лишайники, чтобы карабкаться вверх. Это творение доступно лишь людям — их мысленным взорам. Камни рушатся. Веха, оставленная Первым Народом, вечна.

От напряжения у Лины закружилась голова.

Понимал ли шаман то, что говорил? Считалось, что следы Положивших Начало были найдены на дюжине колонизированных планет. Полностью неопровержимым факт находки был признан, пожалуй, только в четырех случаях. Но до сих пор технологические принципы, лежащие в основе артефактов, оставались загадкой. Одна из авторитетных команд археологов рискнула предположить, что технологии неизвестной цивилизации были основаны на психологических принципах — некоем необъяснимом взаимодействии между разумом и специфическими свойствами материи.

— Здесь, в центре Мира, выросли горы, созданные ими, чтобы стать повозкой, проносящей их знак через время.

Горная гряда на Эмдэ представляла собой орографическую странность — горы были аккуратно выстроены в виде латинской буквы V без видимых геологических оснований. Геологи отнесли это к разряду маленьких загадок планетологии. В то же время археологи повсюду спорили, включать ли в число артефактов, оставленных Положившими Начало, геологические особенности, обнаруженные в нескольких мирах, — странные детали, немного измененные подвижками материков.

Но Эмдэ в силу своего почтенного возраста отличалась геологической стабильностью. Все, что Положившие Начало оставили здесь, должно сохраниться.

Лина обнаружила, что энергично кивает.

Тугапу посмотрел на нее:

— Ты не согласна, женщина с глазами цвета неба?

— Простите меня. Когда я киваю, это значит, что я согласна. То, что вы говорите, справедливо.

— Спайзы, — сказал Истэ. — Рыбий бред.

— Нет, — настойчиво возразила Лина. — Следы Положивших Начало обнаружили на десятке планет. Я читала об этом.

При изучении археои