/ / Language: Русский / Genre:thriller, adventure / Series: Книга-загадка, книга-бестселлер

Запретный храм

Патрик Вудхед

Среди высочайших вершин Гималаев находится монастырь, о котором знают лишь посвященные. Именно в это тайное место монахи доставляют преемника великого ламы, когда возникает угроза его жизни. В это же время двое альпинистов из Англии, Лука Мэтьюс и Билл Тейлор, штурмуют одну из наиболее опасных и непокорных вершин. И вдруг среди нагромождения льда и камней видят нечто невероятное: гигантскую пирамиду с идеально ровными гранями, что, бесспорно, свидетельствует о ее искусственном происхождении. На детальных топографических картах не обозначено ничего подобного, а на снимках из космоса таинственное сооружение всегда закрывают плотные облака… Вернувшись на родину, альпинисты готовят новую экспедицию, намереваясь во что бы то ни стало найти таинственную пирамиду. Они еще не знают, что им придется окунуться в водоворот событий, от исхода которых зависит зыбкое равновесие мира.

Патрик Вудхед

ЗАПРЕТНЫЙ ХРАМ

Посвящается Майку, в равной мере другу и вдохновителю

Приходят приливы. Поднимается красная вода. Мы исчезаем один за другим, как острова, окутанные мраком. Нам нужно мужество, чтобы развиваться, становиться сильнее. Чтобы понимать, что потери будут оправданны, а равновесие — восстановлено. Только сражаясь за то, во что верим, мы можем сделаться истинно свободными.

ПРОЛОГ

Тибет, март 1956 года

Он остановился перед самым поворотом.

Услышав шум, похожий на Топот животного, проламывающегося через бамбуковые заросли, он подумал, что это, должно быть, какой-нибудь молодой послушник, и замер. Потом раздались резкие голоса, выкрикивающие приказы на китайском. Он бросился прочь с дорожки и затаился в зарослях, опустив лицо к заиндевелой земле.

Несколько секунд спустя на дорожке появилось четверо солдат с винтовками на плечах. Они оживленно переговаривались, быстро и резко показывая руками куда-то выше по долине. Рега видел прямо перед собой пару побитых армейских ботинок, грязные шнурки с кристалликами снега. Еще несколько шагов — и они выйдут прямо на него. Он слышал дыхание и чавкающие звуки — солдат жевал табак.

— Цай нар![1] — прокричал голос где-то чуть дальше, и ботинки, застыв на секунду, захрустели по подмерзшей земле в другом направлении.

Рега прерывисто вздохнул, но облегчение сменилось ужасом, когда он понял суть произошедшего. Один из солдат, видимо, оглянулся в сторону переходящих одна в другую долин и увидел — в просвете между деревьями, словно в замочной скважине, — то, что должно было еще несколько веков оставаться скрытым.

Несколько мгновений спустя раздались новые крики, и десятки пар ботинок протопали мимо места, где он лежал.

Все было кончено. Их нашли.

Всю зиму монахи ждали в обледенелой чаше ущелья Цангпо. Когда снега начали таять и рододендроны пробились сквозь промерзшую землю, монахи поняли, что их время пришло. Скоро дни начнут удлиняться, и Дошон-Ла снова станет проходимым. Менялись времена года, а с ними и судьба монахов. Они несколько месяцев слышали истории — жуткие, рассказанные шепотом, — доходившие из внешнего мира. Потом, две недели назад, к монастырю с трудом добрели два носильщика. Они были все в снегу, совершенно выбились из сил, однако им удалось совершить ночное восхождение, чтобы донести до монахов известие: на противоположной стороне громадных горных пиков они видели легко узнаваемые палатки китайского поискового отряда.

Цель их появления не вызывала сомнений: других причин разбивать лагерь у начала одного из самых труднопреодолимых тибетских перевалов не было. Видимо, кто-то навел их. И теперь они ждали окончания зимних метелей.

Шли часы, а молодой послушник Рега оставался совершенно неподвижным. Он задумался, и теперь его обычно гладкий лоб избороздили морщины, а карие глаза, словно слепые, смотрели вдаль по другую сторону темной пропасти. Он, недавно достигший двадцатилетия, был от природы худым и жилистым, и холод от земли пробирал его даже сквозь теплую зимнюю одежду. Ноги занемели, и он крепко обхватил себя руками, пытаясь хоть немного согреться.

Поначалу он не понял, что за свет мелькает вдалеке. Может, это его усталый разум играл с ним после долгих часов холода и страха. Но свет не исчезал, напротив, становился сильнее: оранжевый шар, казалось, увеличивался в размерах с каждой минутой, устремляясь высоко в ночное небо.

Мысль представлялась настолько невероятной, что Рега далеко не сразу понял, что видит. Длинные языки пламени метались по стропилам монастырской крыши, ветер раздувал их, гнал дальше… Даже на фоне ночного неба он видел, как поднимается черный дым, как клубится в горячем воздухе пепел.

С трудом встав на ноги, Рега поплелся вперед — пожар притягивал его. Он должен был своими глазами увидеть, что там происходит.

Он продирался через кусты, сбрасывая снег с листьев и тяжело дыша. Наконец он добрался до поляны наверху, откуда открывался фасад монастыря. Заслонившись рукой от внезапной волны жара, он, прищурившись, смотрел на разорение. Сломанные двери большой библиотеки косо висели на тяжелых петлях и уже успели обуглиться. За ними на пороге сводчатой комнаты стена голубого огня быстро пожирала сваленные в кучу книги.

Рега прошел дальше, бесшумно ступая войлочными сапогами по вымощенной камнями дорожке. Пока что он не видел ни одного человека: ни солдата, ни монаха.

Потом за ревом пожара он расслышал тонкий, жалобный звук.

Присев на корточки за одной из громадных деревянных колонн, окружавших главный двор, Рега разглядел в тени тусклые силуэты. Большинство монахов стояли по краям двора, а посередине были согнаны, как скот, в тесную кучу, около тридцати старейших и самых немощных.

Перед ними стояли китайские солдаты, почти незаметные в темноте из-за черной формы.

Ярдах в десяти от входа во двор перед глухой стеной, сгорбившись, стоял с повязкой на глазах молодой послушник. Рега присмотрелся и увидел винтовку в его руках — послушник держал ее кое-как, ствол винтовки замер в дюйме от земли.

Внезапно солдаты вокруг него принялись кричать, вскидывая вверх зажатые в кулаках винтовки.

— Стреляй! Стреляй!

Когда молодой послушник шагнул назад, с трудом поднимая винтовку в направлении глухой стены, двое солдат схватили старика монаха из группы в центре и вытолкнули вперед. Невидимый молодому послушнику старик оказался перед ним — в нескольких футах от дула винтовки.

Когда другие монахи поняли, что происходит, во дворе поднялся гулкий высокий вой.

— Стреляй! Стреляй! — снова закричали солдаты.

Но послушник медлил — звуки насторожили его.

К нему приблизился один из военных. Он двигался надменно и важно, рукава его рубашки были закатаны выше локтей. Когда он подошел и встал за спиной послушника, в свете пожара блеснули золотом знаки различия на погонах. Рега увидел, как тот прошептал что-то молодому монаху. Раздался треск выстрела, и послушника отбросило назад, на офицера, стоявшего за спиной.

Наступила тишина. Вой смолк, когда ноги старика подогнулись и тело рухнуло на плитки двора.

Потрясенную тишину внезапно разорвали новые выстрелы, только на сей раз стреляли солдаты — под веселые выкрики они разряжали винтовки в воздух.

Офицер обошел молодого послушника, взял из его рук винтовку и одобрительно похлопал по плечу. Колени парнишки начали подгибаться, и офицер сделал шаг вперед, чтобы поддержать его. Несколько мгновений они стояли, словно слитые вместе, — две фигуры отдельно от остальных.

Потом офицер с заученной легкостью перехватил винтовку, передернул затвор и крикнул: «Следующий!»

Рега с пересохшим от ужаса ртом смотрел, как из группы выводят еще одного человека. Почему стариков? Потому что тащить их через перевал — непосильная задача? Или это пример той бессмысленной жестокости, которая, как они слышали, сопутствует так называемой культурной революции?

Он услышал женский вопль из дальнего угла двора. Видимо, это две монахини — посланницы из монастыря Намцонг. Двери в храм были распахнуты, и Рега видел, что там, внутри, делает группа солдат. Несколько мгновений он наблюдал за происходящим, и отвращение, словно желчь, подступило к его горлу. Потом внезапный выброс адреналина вывел его из ступора. Он должен убежать, спастись, чтобы рассказать другим.

Рега развернулся и тут же почувствовал толчок в спину. От удара он полетел на плитки двора, но успел повернуться и увидеть ухмыляющееся лицо солдата, вышедшего из тени.

Это был крупный, толстомордый человек с темными веселыми глазами. Он схватил Регу за шиворот и одной рукой приподнял так, что их лица едва не соприкоснулись. От него несло табачным перегаром.

— Любишь смотреть? — Пломбы на его зубах сверкнули в темноте. — Ну, это легко лечится.

Он развернул тощего Регу, ударил его коленом в поясницу и припечатал лицом к плиткам. В голове у Реги не было ни единой мысли. Он молчал — просто смотрел мимо колонн на огонь, пожиравший крышу библиотеки. На фоне черного неба ярко плясали голубые и оранжевые языки пламени.

Солдат отстегнул ремень от винтовки и проворно завязал два узла на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Потом он завел ремень так, чтобы узлы пришлись ровно на глаза Реги. Последовала пауза, и Рега вскрикнул, когда его голову резко отдернули назад. Солдат принялся затягивать накинутый на голову Реги ремень. Тот бессильно царапал землю ногтями, крик замер на его губах. Щеки напряглись, противясь давлению, с которым узлы все глубже впивались в череп. Еще немного — и глазные яблоки взорвались, а по щекам потекла вязкая мутная жидкость.

Рега испустил булькающий звук и без сознания рухнул на землю.

Последнее, что он видел в жизни, были эти прекрасные горящие крыши.

ГЛАВА 1

20 апреля 2005 года

Было шесть утра, и рассвет только-только пролил лучи на Крышу мира. Тонкие пальцы света проникали сквозь зубчатые пики Гималаев, и от их прикосновения засветились оранжевые палатки, разбитые на темной осыпи.

Лука Мэтьюс расстегнул молнию на палатке и в термобелье вышел на морозный горный воздух. Он был высок, и, когда расправил плечи, термобелье натянулось на мощной спине. Грязные русые волосы падали на лицо, чуть ли не черное от свирепого горного солнца. Только вокруг глаз оставались светлые пятна от солнцезащитных очков.

Несколько мгновений он стоял, прихлебывая кофе из жестяной кружки и наслаждаясь ощущением, которое испытывает человек, поднявшийся первым. Ему всегда хватало нескольких часов сна, и в редкие минуты утренней тишины он вкушал истинное спокойствие. Он вдыхал свежий морозный воздух, а жар кружки смягчал боль в опухших пальцах. Сорвав омертвевшую кожу с ладони левой руки, он осторожно провел пальцем по порезу, который тянулся до самого запястья, и покачал головой. Треклятые альпинистские травмы. В сухом горном воздухе они, казалось, никогда не заживают.

Накинув козий полушубок, купленный за несколько сотен рупий в Катманду, он обошел дымящиеся угли костра, поставил кружку на камень, убедился, что она не упадет, и помочился. Когда он был мальчишкой, отец внушил ему, что, облегчаясь, важно иметь перед глазами величественный вид. Лука тогда и не подозревал, что эта мысль будет чуть ли не единственной, на которой он сойдется со старым сукиным сыном.

Наклонив голову, Лука зевнул и помассировал лопатку. Пять дней он таскал провизию в базовый лагерь, и ремни рюкзака оставили глубокие следы на спине. Это, несомненно, была самая неблагодарная часть восхождения: ни техники, ни вознаграждения за усилия, только иногда бросается в глаза какой-нибудь пик, пронзающий одеяло облаков.

Он перепрыгнул на соседний камень и принял излюбленную позу: сев на корточки, обхватил ноги руками и упер подбородок в колени. Он скользнул взглядом по склону — милях в двух начинался первый ледник, обрезанная кромка пористого льда, ярко поблескивающая в лучах утреннего солнца. Дальше до самого горизонта тянулись горные кряжи, выставившие пики так высоко, что между ними гуляли свирепые ветра.

В двух с половиной тысячах метров над ним наконец-то стала видна вершина хребта — последний участок пути между лагерем и вершиной Макалу, пятой из высочайших вершин мира и вторым восьмитысячником Луки.

Обычно в такой ситуации его захлестнула бы волна чистой радости, но этим утром Луке явно было не по себе. Его мучило неявное предчувствие беды, которое, казалось, из желудка проникает в кости. Выплеснув остатки кофе на землю, он секунду-другую смотрел, как поднимается парок, а потом зашагал назад к палаткам.

Подъем к хребту был самой опасной частью восхождения.

— Эй, принцесса, ты что, весь день собираешься спать? — спросил Лука, постукивая по опорной стойке второй палатки.

Храп внутри прекратился, послышалось сопение и кашель.

— Господи, хуже я еще в жизни не спал. Дурацкий коврик за ночь сдулся наполовину.

Лука ухмыльнулся.

— Как насчет кофе, чтоб отметить твое хорошее настроение?

Кто-то пошевелился в палатке, потом открылась молния, и на свет божий появилась квадратная физиономия Билла Тейлора. На подбородке чернела щетина — он не брился уже несколько дней, — а светло-голубые глаза, обычно с удивлением смотрящие на мир, опухли от недосыпа. Редеющие волосы над загорелым лбом стояли торчком, словно его только что ударило током.

— Я, как всегда, чайку, — ответил он, зевая во весь рот. — Я вообще поражаюсь, с чего ты подсел на эту гадость.

Лука наклонился, поставил котелок с водой на миниатюрную горелку и зажег. Раздалось негромкое гудение. Лука смотрел, как Билл неторопливо извлекает из спального мешка свое мощное тело.

— Видок у тебя отвратный, — сказал Лука. — Ты уверен, что готов к восхождению?

— Ты что, шутишь? Я в норме.

Билл поднял руки над головой, потянулся и поковылял облегчиться к тому же камню, что и Лука.

— Но в том, что касается выбора идеального маршрута, я полагаюсь на тебя.

Лука перевел взгляд на склон и сжал зубы.

— На первом отрезке, вплоть до места, где разобьем второй лагерь, проблем нет. Потом долгий подъем по леднику, почти вертикальному. Тут поопаснее. Но когда выйдем на хребет, до вершины останется не больше двух часов.

Билл вернулся и присел рядом с Лукой, тоже устремив взгляд на склон. Лука протянул ему кружку с кипятком. Когда Билл взял горячую кружку, их глаза на секунду встретились, и Билл еще рот не успел открыть, как Лука знал, что тот скажет.

— Плевое дело.

Лука усмехнулся.

Спустя час сорок пять минут они уже были в пути.

ГЛАВА 2

Они поднимались, почти молча, уже девять часов. Тупая боль в уставших мышцах делала движения неловкими и дергаными.

Лука вел их по длинному изогнутому гребню, торя тропинку в глубоком снегу. От его страховки змейкой по снегу и ледяной корке вились две восьмимиллиметровые веревки, закрепленные на страховочном поясе Билла, который шел пятьюдесятью футами ниже. Они по очереди занимали место ведущего, но день клонился к вечеру, и силы капля за каплей утекали в глубокий снег. Оба двигались неизменным ровным шагом, держа наготове ледорубы.

Лука попытался выровнять сбившееся дыхание и заставить себя осмотрительнее протаптываться по снегу — раз… два… три. Только с третьей попытки ему удалось утрамбовать достаточно снега, чтобы сделать шаг вперед. Все равно каждые несколько минут он проваливался под корку льда и уходил в снег почти по пояс. При таких неожиданных падениях тяжелый рюкзак укладывал его на бок, и боль пронзала все тело. Биллу оставалось только ждать — он ничем не мог помочь Луке, который тратил остатки сил на то, чтобы снова подняться на ноги.

Если утром небо было чистым, то теперь надвинулась темная туча, повисшая на горе над ними. С тучей усилился ветер, вихрем гулявший по гребню, и обоим альпинистам приходилось втягивать голову в плечи, чтобы спрятаться под капюшонами курток.

Наверху гребень уходил в вертикальную стену льда, которую они видели из базового лагеря. Они должны были разбить стоянку на достаточном расстоянии от стены, чтобы не попасть под случайный камень или глыбу льда. Лука посмотрел на часы, сбросил рюкзак и принялся отвязывать лопату. Он начал закапываться, а Билл тем временем медленно приближался к нему; он добрался, тяжело дыша, и остановился, уперев ладони в колени и приходя в себя.

— Что ты думаешь об этой туче? — спросил он, так и не переведя дыхание. — Прогнозы обещали ухудшение на завтра.

Лука помедлил, снег соскользнул с лопаты. Он сдвинул очки на лоб и вытер пот.

— Она пройдет, — сказал он и продолжил копать.

Билл кивнул. Он давно уже ходил в связке с Лукой и знал, что тот не ошибается, когда речь идет о погоде. Каковы бы ни были прогнозы, Лука, казалось, всегда знал лучше синоптиков. Они шутили: если Лука отказывается идти дальше, это непременно к дождю.

Отстегнув лопату, Билл тоже принялся за работу. За тридцать минут они откопали нору в снегу и, забравшись в спальные мешки, тут же заснули. Тихое гудение горелки не позволяло звукам внешнего мира проникнуть в их убежище.

Как только забрезжил свет, Лука сквозь спальник пробил тонкий слой снега, впустив в укрытие яростные лучи солнца. Внутрь ворвался холодный утренний ветер, вытеснив застоявшийся с ночи воздух. Ночь была долгой, лихорадочной, и ни один ни другой толком не выспались — примета высокогорья.

Билл расстегнул спальный мешок, сел и застонал — от боли раскалывалась голова. Он замер, дожидаясь, когда боль утихнет. Лука тем временем стал выбираться наружу, пригибая голову, чтобы не касаться низкого снежного потолка. Из клапана рюкзака он достал плитки мюсли и тюбик сгущенного молока. Только сахар мог заставить тело альпиниста двигаться с утра.

— Дай водички, — пробормотал Билл, показывая на пластиковую бутылку у горелки. — Похоже, высушило за ночь.

— Голова болит?

— Ужасно.

Сделав несколько глотков, Билл повернул голову и сквозь дыру в снегу окинул взглядом небо.

— По крайней мере, в одном ты оказался прав.

— Да, с погодой проблем нет, — ответил Лука, пакуя рюкзак. — А с ледником будут. Слышал камнепад?

Билл кивнул. Не единожды за ночь до них доносилось, как упавшие камни отскакивают от скалы и ударяются о твердый ледник внизу. Оба каждый раз подскакивали в спальниках, но обсуждать было нечего. Они знали, что это самый опасный участок восхождения по вертикальной западной стене Макалу.

Собирались они молча, методично сворачивая стоянку. Их мысли целиком поглотило предстоящее восхождение. Они уже поднялись на более чем шесть с половиной тысяч метров. Ледяная стена впереди потребует от них серьезных технических навыков. Легкая жизнь кончилась: ледяная стена — это не какой-нибудь заснеженный склон, там назад не повернешь.

— Ты проложил маршрут, — сказал Билл, скользнув взглядом по лицу Луки. — Может, ты и поведешь?

Лука услышал нервные нотки в голосе Билла, но не оторвал взгляда от рюкзака, продолжая затягивать ремни. Оба знали, что ведущий больше рискует.

— Конечно, — ответил он, надеясь, что его небрежный тон не покажется Биллу натянутым. — Не беспокойся.

Двадцать минут спустя они стояли на гребне, ощущая тепло утреннего солнца. Лука размотал бухты и передал два конца Биллу. Билл в свою очередь снял с плеча тяжелую петлю со множеством оттяжек, ледобуров, закладок и протянул Луке, который принялся перестегивать все на свою обвязку в привычном, давно заведенном порядке.

— Никогда не встречал человека, так помешанного на этом деле, как ты. Какая разница, где какая железка у тебя висит? — заметил Билл.

— Ты же понимаешь, чем выше мы поднимаемся, тем глупее становимся. Так я, по крайней мере, знаю, где у меня что.

Несмотря на тупую боль в голове, Билл улыбнулся. Вообще-то большего беспорядка, чем тот, что царил в жилище Луки, Билл в жизни не видел: куда ни ступишь, повсюду не вскрытые письма и раскиданная одежда. Но стоило ему подняться в горы, как его характер претерпевал коренную перемену: педантичный, аккуратный, никакой халтуры и лени.

— Я буду страховать тебя вон там, — сказал Лука, показывая на выход черной породы в ледяной вертикальной стене сорока футами выше.

Потом, быстро убедившись, что Билл готов, он двинулся по гребню, на ходу регулируя длину ремешков на ледорубах. Едва не прижимаясь бедрами к стене, Лука врезался кошками в лед, и осколки летели вниз. Плавными, ритмичными движениями он вколачивал в лед ледорубы, с каждым шагом поднимаясь все выше и стараясь ставить носки в естественные щербинки во льду, а не вырубать новые ступеньки. Он не смотрел вверх, поглощенный задачей каждой новой секунды.

Он знал, что восхождение необходимо разбивать на этапы. Он должен сосредотачиваться на первом шаге, потом на втором. И ничего кроме. Думать о вершине преждевременно. Над ним была вертикальная стена высотой в тысячу метров.

Шли часы — те же движения, тот же ритм. Солнце медленно ползло по небу, и тени перемещались справа налево по полированному льду. Оба молча лезли вверх, обмениваясь парой слов, когда передавали друг другу снаряжение в конце очередного этапа.

Лука врезался ледорубами в стену и для надежности пошире расставил ноги. Он снял ледобур с ремня и ввинтил в ровную ледяную площадку у плеча. Заведя тросик в карабин, он откинулся назад, переместив нагрузку на страховочные ремни и убрав неимоверное напряжение с икроножных мышц. Потом он ввинтил второй ледобур, пропустил веревку через карабин и посмотрел вниз между ног.

Глядя вдоль веревок, он увидел сражающегося с силой тяжести Билла. Он тоже прибегал к этому способу подъема, когда уставал: врубался в лед, разбрасывая вокруг осколки, использовал силу, а не технику.

Откуда-то справа донесся шум, и по склону вниз обрушилось несколько камней, некоторые размером с человеческую голову. Они пролетели достаточно далеко и опасности не представляли, но уже один их вид — то, как они в облачках гранитного крошева отлетают от стены, — выбивал из колеи. Камни такого размера легко пробили бы их каски.

Лука увидел, как Билл наклонил голову, следя за падающими камнями, а потом их взгляды на секунду встретились. Никто не произнес ни слова. Они сознательно шли на риск и предпочитали не говорить об этом.

Выдохнув туманное облачко, Лука, давая себе редкую поблажку, поднял голову, чтобы оценить темп восхождения. Поднимались они быстро и прошли уже почти две трети. Еще несколько часов — и они будут под гребнем вершины.

Чем дальше они продвигались, тем больше падала скорость. Он слышал собственное кряхтение каждый раз, когда подтягивался наверх. Предплечья распухли и онемели. Правую ногу схватывали странные судороги, причиной которых был явно не холод. Он спрашивал себя с азартом экспериментатора: сколько еще продержится его тело?

Он знал, что дольше, чем тело Вилла. Последние несколько часов веревки нередко затягивались на поясе Луки — такие рывки заставляли его останавливаться. Он пережидал с минуту, давая Биллу возможность перевести дыхание. Но когда он пытался продолжить путь, веревки все еще не подавались.

Пятьюдесятью футами ниже Биллу в глаза стекал пот вперемешку с ледяной пылью. Под курткой сбивчиво вздымалась грудь, и каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание, его мучил долгий приступ кашля, после которого он чувствовал себя еще слабее. Он пытался надежнее вбивать кошки, но ноги стали деревянные, нечувствительные, и кошки на носке просто скребли лед. Ледорубы сделались неподъемными, как кувалды, и, вонзая их в стену, он понимал, что в его движениях сквозит все больше отчаяния.

Он остановился, готовясь к очередному приступу кашля. Сквозь затуманенные стекла очков он видел силуэт Луки наверху.

— Как ты там?

Билл хотел ответить, но новый приступ кашля принялся разрывать его легкие. Спустя минуту приступ прошел, и Билл стал судорожно ловить ртом воздух. Он откинул назад голову, сжал зубы в предчувствии боли и выкрикнул одно-единственное слово:

— Отдых.

Даже на расстоянии Лука уловил напряжение в голосе Билла: если семь лет ходишь с кем-то в горы, мгновенно понимаешь, когда тому нехорошо. Судя по рваному ритму их продвижения в течение последнего часа, Лука сообразил, что силы Билла на исходе.

Футах в двадцати над собой Лука приметил скальный карниз, на котором, похоже, они могли усесться вдвоем. Последние полчаса он и поднимался к этому карнизу. Когда веревка ослабла, он преодолел оставшееся расстояние и дрожащими руками затащил себя на карниз. Прислонившись спиной к ледяной стене и свесив ноги, он принялся подтягивать веревку, чтобы облегчить Билл у подъем.

— Еще пятьдесят футов, — прокричал он вниз. — У нас тут персональный балкон.

Несколько часов нос Луки упирался в ледяное зеркал о, он был целиком поглощен восхождением. Теперь же он сидел под солнечными лучами и моргал, рассматривая мир, раскинувшийся внизу. При каждом восхождении перед ним открывался новый вид, и от этого захватывало дух. Когда он смог в полной мере оценить открывшуюся панораму, его личная борьба с горой, казалось, отошла на второй план и он снова стал тем, кем был на самом деле: крохотным человечком, цепляющимся за величайшую фантасмагорию, существующую на земле.

И на сей раз фантасмагория казалась удивительно стройной.

Лука щурился от яркого света, пытаясь охватить взглядом все. Справа виднелось безупречно ровное кольцо гор, покрытых снежными шапками. Его взгляд прошелся по пикам, образующим идеальный крут. Эта симметрия была чем-то из ряда вон выходящим, словно кто-то расставил горы, пользуясь точными геодезическими приборами. В середине лежало непроницаемо плотное покрывало туч.

На глазах это покрывало начало двигаться, медленно расползаться, менять очертания, а потом что-то стало вырисовываться в его центре. Лука непроизвольно подался вперед и почувствовал, как просела веревка в руке.

Сквозь разрыв в тучах проливался свет, освещая то одну, то другую сторону фигуры, пока она наконец не освободилась целиком от облачного покрывала. Тогда Лука понял, что видит перед собой пирамиду таких идеальных пропорций, что ее не могла создать природа.

Вот только никто другой ее тоже создать не мог. Чему еще быть в центре Гималаев, кроме горы? Посмотрев вдаль, он понял, что пирамида меньше окружающих ее пиков, но незначительно. Ее высота около семи тысяч футов. Нелепо полагать, что человек способен построить такую громаду.

Рядом с ним на карнизе показалась дрожащая рука.

Долю секунды Лука недоуменно смотрел на нее — его мысли были заняты горой-пирамидой. Наконец он стряхнул наваждение и, подавшись вперед, ухватил руку Билла. Он тянул изо всех сил, а Билл скреб кошками по темной скале, пытаясь нащупать опору. Потребовались мучительные секунды, чтобы забраться на карниз, где Билл рухнул на спину, не сказав ни слова — только хрипы рвались из его вздымающейся груди.

— Ты как, старина?

Даже сквозь очки Лука видел болезненное изнеможение в глазах Билла. Он был бледен и совершенно обессилен, словно восхождение час за часом вытравливало цвет из его крови.

— Как ты? — повторил Лука, автоматически подбирая несколько последних петель веревки.

Он чувствовал, как пирамида снова притягивает его взгляд.

— Посмотри на гору, Билл. Я ничего подобного в жизни не видел.

Билл открыл было рот, собираясь ответить, но у него случился новый приступ сухого кашля. Лука повернулся вовремя, чтобы увидеть, как голова Билла упала набок, а из уголка рта потянулась кровавая ниточка. От недостатка кислорода губы его приобрели лиловый оттенок.

— Черт! — вполголоса выругался Лука, но, заметив, что Билл медленно закрыл глаза, громко сказал: — Билл… спать нельзя.

Билл оставался неподвижным, глаза его были плотно закрыты.

В голове у него стучали молоты, и даже малейшее движение грозило расколоть череп, парализовать болью. Он несколько часов боролся с этим, но теперь в глазах у него помутилось.

— Голова меня убивает, — сумел выдавить он. — Высота… мы поднимаемся слишком быстро.

— Что, так плохо?

Биллу понадобилось несколько мгновений, чтобы собрать силы, достаточные для ответа. Но когда он начал говорить, получилось неразборчивое бормотание.

— Я плохо вижу.

Лука выругался, потом повернулся и взглянул вверх вдоль отвесной стены льда. От вершины гребня их отделяло полчаса подъема. Погода была идеальной — слабый ветер, хорошая видимость. Они несколько месяцев планировали экспедицию и находились теперь в идеальном положении: гора подносила себя прямо на блюдечке. Но он уже несколько часов знал, что ему придется сделать выбор, решить, что для него важнее. Глядя на вершину, он с абсолютной уверенностью понимал, что она достижима, что он может ее взять.

— Билл, слушай. Я привяжу тебя к карнизу. Всего на час, не больше. Я должен добраться до вершины. С тобой все будет в порядке, я обещаю.

Какой-то частью уставшего сознания Билл пытался осмыслить эти слова. Он поднял голову, собираясь заговорить, но тут новый приступ кашля сотряс его тело. Билла корчило, как рыбу, выкинутую на берег.

Наконец тело обмякло, и он медленно повернул голову, чтобы сплюнуть на камни густую мокроту.

— Ты… не можешь меня бросить, — прошипел он.

Он открыл глаза и прищурился, преодолевая боль.

— Не бросай меня, — повторил он.

Билл пытался сориентироваться в тумане своих мыслей. Он не должен спать, должен бороться с этой убийственной летаргией. Тянулись секунды. Он ощущал, как проваливается в черноту. Очень долго ничего не происходило. Он слышал только хрипы в собственной груди, которая вздымалась и опадала. Он не чувствовал ничего, кроме темноты, которая все больше и больше сужала поле видимости, медленно обволакивала его.

— Лука… пожалуйста.

Голос Билла звучал теперь жалостным шепотом, слова замерли на распухших губах. Потом сквозь дымку он увидел силуэт Луки, который приближался и наконец оказался прямо над ним. Билл почувствовал руку на страховочных ремнях, осознал, что его тело подтаскивают к краю карниза.

Он потянулся, пытаясь ухватить Луку за предплечье. Он практически висел над бездной.

Когда Лука заговорил, в его хриплом голосе слышалось разочарование.

— Давай сматываем отсюда к чертям собачьим.

ГЛАВА 3

Естественного света не было, только несколько коротких свечей, соединенных длинными струйками растекшегося воска. Вокруг пламени расплылся небольшой ореол, освещавший очертания пяти сидений, вырубленных в каменных стенах.

Сиденья располагались полукругом и повторяли форму помещения. На всех сиденьях, кроме среднего, сидели, скрестив ноги, фигуры в замысловатых одеждах. Ткани их одеяний имели яркие контрастные цвета, а многочисленные складки оставляли обнаженными только правые руки.

По другую сторону круглого помещения на каменном полу аккуратно лежала горстка вещей. Всех предметов было по пять: молитвенные барабаны, четки и маленькие золотые колокольчики. Часть предметов терялись из вида, находясь за пределами освещенной зоны. Одна из фигур откинулась назад и стащила с головы желтый капюшон.

— Прорицания оказались верны, — сказал человек хриплым старческим голосом. — Мальчика нашли.

Остальные повернулись и посмотрели на него. Недоумение добавило складок их и без того морщинистым лицам.

— Ты уверен?

— Да, уверен.

Вперед, поправив на себе красное одеяние, подался другой монах.

— Как вам удалось найти его так скоро после смерти его святейшества?

Монах в желтом ухмыльнулся.

— Это просто чудо. Дым погребального костра унесло на юго-запад, подтверждая слова оракула Цангпо. Всего через месяц мы отыскали мальчика в деревеньке Тингкье.

— Месяц? — недоуменно переспросил другой монах, смерив первого недоверчивым взглядом. — Как его удалось найти за месяц?

— Бели прорицания верны, не остается ничего, кроме как радоваться, что мы обнаружили его так быстро.

— А мальчик, что он собой представляет? — спросил другой монах, чуть помоложе.

Он возбужденно подался вперед, и в свете свечей сверкнули его зеленые одежды.

— Ему всего девять, он из крестьянской семьи, ничего не знает и совершенно необразован. Но стоило мне увидеть его, как я понял, что душа мальчика такая же, как у его предшественника. Когда я показал ему вещи, он даже не раздумывал. Он выбрал молитвенный барабан его святейшества, потом золотой колокольчик — его святейшество пользовался исключительно им в своих покоях. Потом ему принесли пять пар разных четок, он перетрогал все и остановился на тех, которые могут принадлежать только его святейшеству, — из нефрита и серебра, как знак Шигадзе. Мальчик положил их в карман, посмотрел на меня с любопытством и сказал: «Они мои. Где вы их нашли?»

Старый монах закончил говорить, и трое других почтительно склонили головы. На поиски могли уйти годы, даже десятилетия, а тут мальчик найден всего за несколько недель.

Наконец один из них поднял голову.

— А что золотая урна?

— Подтверждает, что избран именно он. Чем дальше, тем яснее мне становилось, что он даже не понимает, что проходит испытание. Все движения приходили к нему естественно, словно он повторял сон, приснившийся ему прежде. Такому невозможно научиться.

Последовала еще одна пауза — монахи обдумывали услышанное. Потом самый молодой из них, тот, что в зеленом, оглядел полукруг, и глаза его оживились.

— Надо сообщить в Шигадзе, что новый глава найден.

Монах в красном резко покачал головой, и тени заплясали на стене помещения.

— Нет, мы никому не должны говорить. Личность мальчика нужно скрывать любой ценой. В мире есть силы, могущественнее нас, и если кто-то за пределами этих стен узнает, то эти силы будут пытаться взять его под контроль. Братья, необходимо действовать быстро, иначе нас постигнет страшная участь.

Он медленно повернул голову, ненадолго задерживая взгляд на каждом.

— Это самая важная из тайн, какая у нас когда-либо будет, — сказал он, указывая пальцем в потолок. — Теперь от нас зависит судьба Тибета.

ГЛАВА 4

Спуск был относительно легок.

Лука начал с того, что на веревках принялся спускать Билла с карниза, но не успели они продвинуться вниз, как Виллу стало лучше. То страшное оцепенение, которое овладело им наверху, проходило с каждым глотком более насыщенного кислородом воздуха. Шли часы, Билл и Лука быстро спускались, и силы возвращались в их усталые мышцы.

Скоро Билл шел почти с той же скоростью, что и Лука. Когда они добрались до места ночевки в снежной норе, единственным неприятным последствием подъема остался сухой кашель, которым время от времени заходился Билл.

Но настроение Билла ухудшилось. Он понимал, что симптомы, которые были у него наверху, являются первыми признаками резко выраженного отека легких. Они с Лукой стали однажды свидетелями подобного на северном склоне Монблана. Альпинист-одиночка заблудился на горе, застигнутый темнотой и сильными ветрами. Билл и Лука в тот день рано вернулись под крышу горного приюта «Космик» над вершиной Эгюий-дю-Миди.

Всю ночь по рации раздавались звуки, с которыми умирал альпинист.

Сначала он просто кашлял, но спустя какое-то время его дыхание стало сопровождаться бульканьем — легкие заполнялись жидкостью. Когда с рассветом прилетел вертолет, альпинист пребывал в коме.

На следующий день, спустившись в деревню Шамони, они узнали, что альпинист умер по пути в больницу — захлебнулся жидкостью, выделявшейся его собственным телом.

Этот случай проигрывался перед мысленным взором Билла, пока они молча шли по длинному гребню. Он неожиданно остановился и воткнул ледоруб в снег, потом поднял очки на загорелый лоб и повернулся к Луке, прищурившись от резкого солнца.

— Ты хотел бросить меня там!

Лука тоже остановился, веревка между ними ослабла, провиснув дугой.

— Совсем ненадолго, старина. Мы были у самой вершины… наверное, в двадцати минутах. Я думал, что смогу быстренько до нее добраться, а потом вернуться к тебе.

— Не морочь мне голову. Не были мы так близко.

Лука принялся автоматически выбирать веревку.

— Сейчас не время для разговоров, — тихо сказал он. — Мы оба вымотались, а до базового лагеря еще часа два.

Билл поднял ледоруб и поправил рюкзак на спине. Потом он встал, отвел взгляд и спросил, осторожно подбирая слова:

— Скажи мне, Лука. Так оно все и было на Эвересте?

Спокойное выражение мигом сошло с лица Луки, его серые глаза стали холодными, как полированный мрамор. Он отстегнул рюкзак и уронил на снег, пытаясь сдержать внезапный приступ гнева. Но на щеках у него появились красные пятна, а когда он заговорил, голос напоминал шипение.

— Не смей больше говорить об этом. Ты прекрасно знаешь что там случилось.

Билл спустя несколько секунд пожал плечами и поплелся дальше, но Лука остался стоять, где стоял, — на пути Билла.

— Я серьезно, Билл. Не смей больше. Ты знаешь, чего мне это стоило.

— Тогда как тебе могла прийти мысль бросить меня там? Разве ты не выучил урока?

— Не выучил урока? Черт побери, Билл! А тебе на минуточку не приходило в голову, что и у меня мысли там смешались? Высота на всех влияет по-разному. Я считал, что мы у самой вершины.

— Да тебе и в голову такое не должно было прийти…

— Хватит! — оборвал его Лука, подняв руку.

Закинув на плечи рюкзак, он двинулся вниз по гребню, но, сделав несколько шагов, остановился и повернулся.

— Последние несколько часов я, как нянька, спускал тебя по стене. Если бы не я, ты бы все еще торчал там!

Несколько мгновений они смотрели друг на друга — их обмен колкостями грозил перерасти в нечто большее. Но тут Лука неожиданно развернулся и пошел дальше, сжимая кулаки.

Им понадобилось две недели, чтобы с многочисленными пересадками добраться до дома: с самолета на поезд, с поезда на самолет, в Тибете, Непале и, наконец, Англии.

За это время вопрос с их восхождением неоднократно поднимался, но так и не решился. Закончилось все тем, что они принесли друг другу извинения за то, что наговорили, и каждый формально простил другого. Но между ними словно кошка пробежала — возникло скрытое чувство недоверия, которое никогда прежде не омрачало их дружбу. Они продолжали, как и раньше, подтрунивать друг над другом, но шутки стали вымученными и робкими, словно восхождение на Макалу было чем-то постыдным, а не почти победой над одним из самых труднодоступных пиков в мире.

И вот теперь они неловко стояли на платформе у экспресса Хитроу. Их яркие рюкзаки и загорелые лица привлекали любопытные взгляды проходящих мимо.

Обычно они направлялись вдвоем в «Виндзорский замок», чтобы распить по пинте в честь успешного завершения экспедиции, после чего расходились, но на сей раз, хотя не было сказано ни слова, оба понимали, что ритуал отменяется.

— Ну вот мы и приехали, — провозгласил Лука наигранно веселым голосом. — Твоя женушка будет рада видеть тебя целым и невредимым. Можешь сказать ей, что задержались мы опять по моей вине.

— Да, пожалуй… — пробормотал Билл, неловко улыбаясь.

Лука протянул ладонь, и они обменялись формальным рукопожатием.

— Ну, увидимся, — сказал Билл, и на секунду маска напускного благодушия соскользнула с его лица, обнажив холод.

Он сжал зубы и, ухватившись за лямки рюкзака, быстро исчез в толпе пассажиров.

Лука стоял, глядя вслед. Какая-то его часть хотела окликнуть Билла. За две долгие недели он мог бы сломать лед, возникший между ними. Стоило еще раз извиниться за то, что произошло на горе, признать, что он был не прав. Он никогда прежде не видел, чтобы Билл выходил из себя, и понимал, что, видимо, сильно уязвил друга.

Но слова почему-то застревали в горле. Упоминание Эвереста глубоко задело его. За время обратной дороги эта обида переплавилась в непреходящую горечь, и он, похоже, никак не мог отделаться от нее. Подняв рюкзак с грязного бетона платформы, Лука направился в аляповатое, ярко освещенное кафе, забитое пассажирами, попивающими кофе и листающими утренние газеты. Отодвинув один из металлических стульев, он сел и заказал официантке двойной эспрессо. Его глаза лениво разглядывали толпу на платформе, скользили по треугольному стеклянному потолку старого викторианского вокзала. Световая призма медленно сменилась образом пирамиды, которую он видел в горах. Это видение преследовало его со времени спуска. Стоило закрыть глаза, как оно возникало перед ним: над покровом облаков, когда он смотрел в иллюминатор самолета, на далеком горизонте, когда поезд, грохоча, вез их в центр города. Несколько раз он собирался поговорить с Биллом, но туча, сгустившаяся над ними, в конечном счете не позволила ему это сделать.

Пирамида возникла перед ним и сейчас, словно он все еще сидел на том карнизе: одна ее сторона купалась в лучах солнца, грани казались обработанными напильником, а после присыпанными ледяной и снежной пудрой. Пропорции ее были идеальнее, чем у Маттерхорна, она напоминала детский рисунок. Вспоминая увиденное, Лука каждый раз упрекал себя, что не сделал фотографию. Когда он затащил Билла на карниз, пирамиду снова заволокло тучами и из виду потерялось даже окружающее ее кольцо гор. Как и его шанс добраться до вершины, эта удача существовала считаные мгновения. И обе возможности он упустил — спасибо Биллу.

Тут Луку задел кто-то, проходящий мимо в мокром от дождя плаще, и расплескал на стол его кофе. Лука выругался, схватил салфетки, и в этот момент из громкоговорителя раздался голос, объявлявший посадку на его поезд. Нет, нужно поскорее сесть в вагон и, как Биллу, ехать домой. Долго не вылезать из горячей ванны, набить корзинку для белья грязной одеждой и выкинуть из головы все эти фантазии.

Беда была в том, что ему хотелось совершенно противоположного. И понять его мог только один человек. Впервые за две недели на лице Луки появилась искренняя улыбка; он положил пару фунтов на столик, накинул рюкзак на плечо и направился к будке телефона-автомата.

ГЛАВА 5

Невозможно было понять, что по дороге едут два военных джипа: с расстояния виднелось только облако пыли за ними. Два автомобиля подпрыгивали на ухабах, один за другим. В разреженном воздухе высокогорья двигатели на высоких оборотах громко ревели.

Лейтенанта Чэня Чжи вот уже три часа мотало на потрепанном пассажирском сиденье. Темно-зеленая военная форма стала серой от пыли, сидеть было неудобно, его массивное тело все время кидало вверх и вперед, как если бы он хотел увидеть что-то в боковом зеркале джипа. На самом деле он хотел только одного: немного размять мышцы, занемевшие от долгого сидения. Поясница ныла, и каждый новый ухаб болью отдавался во всем теле.

Он смотрел сквозь лобовое стекло, и его мучили противоречивые чувства: с одной стороны, он мечтал, чтобы это путешествие поскорее закончилось, с другой — боялся того, что ждет в конце. Переднее колесо снова попало в выбоину, ударилось о колесную арку, и все, что лежало на торпеде, подскочило. Чэнь посмотрел на водителя, поражаясь, сколько выбоин тот находит, но ничего не сказал. Двигатель ревел слишком громко, перекричать его было трудно.

Чэнь залез в карман рубашки и вытащил кожаный бумажник. Там за его собственной фотографией и военным удостоверением лежала лента из четырех фотографий, снятых в будке-автомате на вокзале Лхасы. На фотографиях был его четырехлетний сын, сидевший на руках у матери, а сам Чэнь в гражданском неловко пристроился за ними, опустившись на колени. Сын пытался вырваться от матери, которая повернула голову к Чэню, словно прося о помощи. Он спрашивал себя, почему ему так нравилась эта фотография. Потому что она казалась настоящей, естественной, ничуть не похожей на то, во что превратилась жизнь сегодня.

Они фотографировались четыре года назад, еще до того, как он поступил на службу.

После всех перемен единственным, что осталось от прежнего, были его прогулки с сыном мимо того самого вокзала в редкие уик-энды, когда у него выдавалось свободное время и он отправлялся поиграть в маджонг. Другие игроки никогда даже не заикнулись, что он таскает с собой мальчишку. Правда, вряд ли они осмелились бы. Все знали, что Чэнь работает в Бюро общественной безопасности, а с агентами БОБ лучше не связываться.

Он краем глаза засек какое-то движение и, повернувшись, увидел, что водитель нагибается над рулем. Джип подпрыгнул и начал медленно притормаживать. Впереди на солнцепеке показалось несколько домиков.

Они подъехали к первому джипу. Чэнь видел, как солдаты повыскакивали из переднего автомобиля и разбежались по деревне. У всех на плечах висели винтовки. Местные жители отступили к домам, глядя на происходящее широко раскрытыми глазами.

Чэнь смотрел через запыленное лобовое стекло. Несмотря на долгие часы удушающей жары в джипе, он хотел одного: оставаться на месте.

В Пекине наверняка знали, как ему это не понравится. Так всегда. Всегда испытание. И он понимал, что если откроет дверь, ему придется пройти через все это. Жребий будет брошен.

Услышав робкий стук в окно, Чэнь повернулся и в нескольких дюймах от стекла увидел человека. Чэнь сделал резкое движение рукой, показывая, чтобы тот отошел, после чего, тяжело вздохнув, взялся за дверную ручку.

Воздух снаружи был как в пекле. Все покрывала пыль: дома, машины, людей. Мир казался серым и безмолвным, как могила.

Расправив плечи и распрямившись в полный рост, Чэнь дал человеку знак приблизиться. Это был не тибетец. Возможно, индиец. Или метис. Глаза у него бегали, ни на миг не останавливаясь, как муха, которая если куда и садится, то сразу же снова взлетает. Чэнь обратил внимание на его ужасные зубы: выцветшие корни торчал и из десен за кривыми обломками зубов.

— Где он? — спросил Чэнь, глядя на человека.

— Сначала деньги, — ответил человек, медленно потирая большим пальцем средний и указательный.

Чэнь засунул руку в задний карман и вытащил перехваченную резинкой небольшую пачку банкнот по пятьдесят юаней. Он швырнул деньги, сохраняя дистанцию между собой и человеком.

Тот не торопился — принялся пересчитывать банкноты, загибая уголок каждой. Наконец он молча указал на ничем не примечательный дом в стороне от центральной площади.

— Ты уверен?

— Уверен, — вполголоса ответил человек. — Я следил.

Чэнь дал знак солдатам, несколько раз махнув рукой, и они пристроились за ним. Пройдя всего несколько шагов, он почувствовал, как под мышками и сзади, на шее, выступил пот. Почти бегом он добрался до кривой деревянной двери и ударом ноги распахнул ее.

Поначалу он не видел ничего, кроме черноты.

Тонкие лучики света проникали сквозь щели в стенах, и в конечном итоге ему удалось разглядеть крохотное жилое помещение: очаг в середине, несколько котлов и две-три низкие деревянные табуретки. Из-за угла неожиданно появилась молодая женщина в грязном переднике. Она закричала при виде солдат, Чэнь щелкнул пальцами, и двое его людей схватили женщину и вытащили на улицу.

Пригибаясь под низким потолком, Чэнь пошел в глубь дома и обнаружил еще две комнаты. Во второй на полу, скрестив ноги, сидел мальчик. Чэнь переступил порог, и испуганные карие глаза мальчика провожали каждое его движение.

Он был худой и чумазый, с полосками грязи на лице. Несмотря на юный возраст, в его взгляде чувствовалось удивительное спокойствие, словно, разрываясь между страхом и смущением, он еще не выбрал что-то одно.

Он остался сидеть, подняв подбородок и разглядывая человека, грозно нависшего над ним.

— Как тебя зовут? — спросил Чэнь на тибетском, чувствуя, как слова свободно слетают с губ.

— Гедун, — спокойно ответил мальчик.

Услышав ответ, Чэнь на мгновение зажмурился, будто не допуская в сознание это слово. Когда он открыл глаза, мальчик все еще смотрел на него.

— Иди сюда, — позвал Чэнь, делая приглашающий жест.

Мальчик встал и неуверенно шагнул вперед, нервно сжав маленькие ручки в кулаки.

— Все будет хорошо, — услышал Чэнь свой голос. — Закрой глаза.

Он смотрел на руки мальчика, стараясь не думать о собственном сыне.

— Ну же, закрой глаза, — повторил он.

Мальчик зажмурился, и когда веки сомкнулись, из-под них выкатились две слезы, оставив на грязных щеках светлые дорожки.

Губы мальчика все еще шептали слова молитвы, когда его настигла пуля. Оглушительный хлопок, и маленькое тело отбросило к стене, ударило о нее, а потом оно рухнуло вниз безвольным комком.

В комнате воцарилась жуткая тишина. Чэнь опустился на колени, борясь с перехватившим горло удушьем.

Ощущение оказалось вполне реальным: он вдруг стал задыхаться. Воздух не проходил в легкие. Он рванул ворот рубашки, отчаянно пытаясь ослабить галстук. Его шатало, когда он метнулся прочь из дома, перевернув котел на очаге. Выскочив на улицу в жуткую жару, он услышал, как котел катится по полу.

Они все были там и смотрели на него. Когда он проталкивался сквозь толпу к джипам, его провожали пустыми непонимающими взглядами. Он оперся о машину и наконец глубоко втянул в легкие сухой воздух. Рванув дверь, он принялся как безумный искать пачку сигарет у водителя — он видел ее прежде. Она оказалась под сиденьем со стороны двери. Чэнь сорвал обертку, сунул сигарету в рот, попытался затянуться. Не вышло. Он попробовал еще раз — изо всех сил всосал воздух через фильтр.

Почему ничего не получалось?

Его трясущиеся руки перехватил сержант, задержал на секунду и поднес к сигарете зажигалку. Чэнь затянулся раз и сразу же второй, третий. Наконец он выдохнул — протяжно, неровно. Облачко дыма устремилось в небеса.

— Принесите тело. В Пекине захотят его увидеть, — сумел выговорить он. — И отгоните от дома этих уродов.

Сержант резко кивнул и побежал к дому, выкрикивая приказы. Чэнь посмотрел ему вслед, потом тихо обогнул неподвижные джипы и шагнул в тень ближайшего дома. Он затянулся еще раз, потом наклонился, уперев ладони в колени, и его вырвало.

ГЛАВА 6

— Я три месяца не получаю от тебя ни весточки, потом ты вдруг заявляешься как гром среди ясного неба, с рюкзаком, набитым грязной одеждой, и просишь меня найти какие-то старые спутниковые карты… И хочешь знать, почему я удивляюсь?

Лука улыбнулся, положив руки на подлокотники. Он еще помнил дни, когда грубоватое лицо и блеклый взгляд Джека Милтона наводили на него неподдельный страх. Мальчишкой он сидел в этом кабинете, в этом же самом продавленном кресле, ощущая на себе груз долгих пауз, которые, казалось, были частью любого разговора с дядюшкой.

Для юного Луки сморщенное лицо Джека, его дрожащие руки всегда оставались символом странной чуждости. Дядюшка преподавал геологию в Кембриджском университете и неуловимо отличался от всех знакомых Луки. Все в нем было непредсказуемо, часто он казался рассеянным и непонятным. Только повзрослев, Лука понял, что означают дядюшкины особенности — это приметы бывшего алкоголика, который слишком близко подошел к краю, прежде чем осознал пагубность своей привычки. Теперь он без конца пил кофе, направляя буйную энергию на изучение своих обожаемых камней.

За годы его кабинет не изменился и был по-прежнему забит книгами. Деревянные полки вытянулись вдоль стен от пола до потолка, и стоявшие наверху тома грозили свалиться, подняв тучи пыли. На высоте плеча между сдвинутыми по углам книгами маленькими горками лежали образцы камней; бирки с них давно потерялись.

— Ты единственный известный мне человек, которому действительно не все равно, — сказал Лука, макая печенье в кофе.

— Что ж, приятно знать, что я на вершине длинного списка. — Джек рассмеялся, и морщины в уголках его глаз стали глубже. — Ну, давай выкладывай. Про Макалу — тебе наверняка есть что рассказать.

Последовала пауза. Племянник хранил молчание, и улыбка сползла с лица Джека.

— Что-то произошло?

— Все отлично. Только у Билла случилась горянка, и мы не добрались до вершины, хотя оставалось всего часа два. Мы малость поссорились во время спуска и, кажется, до сих пор не помирились.

— А-а-а, извини, — пробормотал Джек. — Я знаю, сколько вы двое отдали этому сил. Но я уверен, вы с Биллом как-нибудь разберетесь. Вы слишком давно дружите, чтобы надолго ссориться.

— Да, пожалуй.

— Послушай, Лука: нет таких слов, которые нельзя было бы взять назад.

Лука пожал плечами.

— Давай не будем об этом.

— Извини, не хотел навязываться, — ответил Джек, прихлебывая кофе; морщины еще глубже прорезали его лоб. — Так тебе есть что еще рассказать об этой горе-пирамиде?

Мрачное выражение медленно сползло с лица Луки, в уголках губ появилась улыбка.

— Жаль, тебя там не было, Джек. Это что-то невероятное. И она находится в кольце гор. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Нет, — признался Джек.

Он встал и подошел к столу.

— После твоего звонка я пересмотрел все, что есть в факультетской библиотеке о районе к востоку от Макалу. Потратил прилично времени, чтобы найти эти материалы и стряхнуть с них пыль. Не самые востребованные документы в мире.

Он взял карты, отнес к низкому столику и опустился на колени. Выудив из нагрудного кармана очки, он поднес первую карту к свету.

— Вот эта — шестимесячной давности — самая последняя.

Он пригляделся, уточнил координаты, очертил движением руки контуры Гималаев и ткнул пальцем.

— Вот Макалу.

Лука обошел столик, и они плечо к плечу принялись изучать значки. На карте изображалась обширная область Гималаев с вихревыми потоками туч, огибающих пики и долины.

— Я думаю, это где-то километрах в сорока отсюда, — сказал Лука. — Где-то здесь.

Они одновременно прошлись взглядами по карте, пока не остановились на небольшой группе пиков, образующих идеальный круг.

— Вот они! — воскликнул Лука, чувствуя странное возбуждение.

До этого момента какая-то его часть считала, что ничего подобного в природе нет.

— Да, должен признать, они поразительно симметричны, — сказал Джек, поправляя очки и подаваясь вперед, чтобы получше разглядеть. — Ноты говорил, самая любопытная гора находится в центре. А тут я вижу только тучи.

— Она точно в центре, Джек. Я понимаю, это звучит странновато, но она похожа на пирамиду: идеальные пропорции, словно ее кто-то вытесал долотом. Я ее видел только мельком, когда был у вершины Макалу.

— Гора в форме пирамиды, — повторил Джек, разглядывая неровные контуры на карте.

Он изучал карты всю свою профессиональную жизнь и по контурам вполне мог представить реальную картину, как если бы смотрел на пики вживую.

— Если их высота приблизительно такая же, как у других гор этого хребта, то они достигают тысяч семи метров, то есть Маттерхорн рядом с ними показался бы детской горкой.

Лука кивнул. В середине кольца не было видно ничего, кроме плотного покрова облаков. Он придвинулся ближе, надеясь увидеть хоть малейший намек на пирамиду. Ничего.

— А другие карты есть?

— Конечно, — ответил дядюшка. — У нас девять или десять спутниковых снимков за последние несколько лет. Они делаются приблизительно раз в полгода.

Они вместе сняли верхнюю карту со стола и разложили на полу. Лука тут же склонился над ней, принялся рассматривать, на лбу его собрались морщины. Джек окинул взглядом Луку — его беспокоил нездоровый блеск в глазах племянника. Неслучайно каждый раз, когда сильно переживал за Луку, Джек видел в племяннике себя самого. Он никогда не облекал это в слова, но был абсолютно уверен, что и у племянника та же темная, что и у него, наследственность наркомана.

— Черт! — ругнулся Лука, проводя пальцами по карте. — Опять тучи.

Они по очереди изучили все карты. Бумажные простыни заняли чуть не весь пол кабинета, их края загибались, как у гигантских свитков.

— Одно и то же: тучи закрывают всю область. Как такое возможно? — спросил Лука, заглядывая в глаза Джеку. — Нигде ни малейшего просвета.

Джек, видя разочарование племянника, вздохнул. Он слегка поморщился, когда у него хрустнули коленки, и начал собирать карты с пола.

— Ты должен понимать, что некоторые горы создают собственные метеоусловия. Они так высоко уходят в атмосферу, что фактически меняют погоду вокруг себя. В данном случае возникают плотные облака.

Лука уже слышал эту теорию. Огромные гималайские вершины вызывают конденсацию атмосферной влаги и притягивают ее к себе. Неизбежный результат этого — облачность.

— Но почему спутник не может пробиться через тучи? Неужели у вас нет каких-нибудь инфракрасных приборов, чтобы увидеть, что там, под облаками?

Джек поднял бровь.

— Конечно, если изменить диапазон частот, можно увидеть Землю при любых погодных условиях. Военные все время так делают. Но кто готов выложить сотни тысяч фунтов за такие игрушки? Факультету геологии едва хватает, чтобы раз в год отправлять меня в командировку, что уж говорить о подобных исследованиях?

Он помолчал немного.

— Даже если бы у нас были деньги, — добавил он, — правительства Индии и Китая нервничают, когда речь заходит о спутниковых съемках у их границ. Нам даже не ответят, если мы пошлем запрос по официальным каналам.

— А как насчет других карт? Больше мы ничего не можем посмотреть?

— Больше ничего нет. Слушай, ты же отдаешь себе отчет, что этот регион размером с Испанию и немалая его часть до сих пор не нанесена на карты. Это один из самых неисследованных районов планеты. Ты лучше других должен это знать. Сколько ни смотри, ничего не увидишь: ни людей, ни животных, только снег и скалы. И интересует это все только нас, усталых старых геологов. Все остальные заняты модными вершинами: Эверестом, Чогори и, конечно, Макалу.

Лука не мог не согласиться с этой колкостью. Джек был прав. Менее высокие, менее известные горы интересовали разве что геологов. Он бросил взгляд на последнюю карту, на огромное пространство, занятое горами, и подумал, сколько всего в Гималаях остается совершенно неисследованным. Как и человеческий мозг, большая часть Гималаев — терра инкогнита.

Джек встал и осторожно опустился на кресло.

— Итак, блудный сын, позволь спросить, звонил ли ты отцу после возвращения?

Лука нахмурился.

— Да прошло-то всего несколько часов. Джек, дай мне прийти в себя. Я его навещу в ближайшие дни.

Дядюшка начал было что-то говорить, но Лука не дал.

— Джек, избавь меня, бога ради, от лекций, — попросил он с ноткой раздражения в голосе. — Если бы я хотел, то поехал бы прямо домой.

Джек пожал плечами и отхлебнул кофе.

— Ну, я вряд ли хороший советчик в семейных делах. Особенно если речь идет о твоем отце. Я это оставил давным-давно.

— Джек, я пришел поговорить с тобой о горе, — сказал Лука. — Если пирамида имеет идеальную, как мне показалось, форму, то ничего подобного человечество за последние столетия не открывало. Неужели нет возможности найти хоть какие-то сведения?

Джек кивнул. Подавшись вперед, он нацарапал пару имен на задней стороне использованного конверта.

— Мне приходят в голову две возможности, но обе далеко не очевидны, и я бы не возлагал на них большие надежды. Где-то на задворках Музея Фицвильяма[2] есть факультет исследований Азии. Там наверняка отыщется кто-нибудь, кто укажет верное направление… и поможет найти человечка, который специализируется на географии Тибета или чем-то подобном. Но более предпочтительный вариант — университетская библиотека. Посмотри, вдруг кто-то из британских первопроходцев бывал в тех местах. Они обычно писали довольно подробные отчеты.

Он помолчал.

— Поищи что-нибудь времен Большой игры[3], это девятнадцатый век, — добавил он после минутного размышления. — Британия тогда с ума сходила от страха, что русские полезут в Индию, и посылала множество шпионов в приграничные районы. Они тайно составили карту региона, а расстояния измеряли шагами.

Он допил кофе, прикидывая, кем нужно быть, чтобы исходить Гималаи, подсчитывая каждый шаг.

Когда его мысли вернулись к реальности, он, казалось, и Луку включил в этот список.

— Чокнутый народ, — тихо проговорил он.

ГЛАВА 7

За громадой серого кирпичного фасада Кембриджской университетской библиотеки теснятся столетиями накопленные знания. В этом гигантском здании хранится более семи миллионов книг, рукописей и карт, самые ценные из которых помещены в гигантской, как фабричная труба, башне. Она отбрасывает длинную тень на всех, кто подходит к зданию, и является торжественным напоминанием о покоящейся в ней бездне знаний.

Лука остановился перед величественным входом и вытащил из заднего кармана джинсов читательский билет Джека. Если он не найдет упоминания о горе-пирамиде здесь, то не найдет нигде.

Он вместе с группой студентов прошел по вестибюлю и по гулким, пахнущим мастикой ступеням поднялся в каталожный отдел. Здесь стояли бесчисленные ряды старых шкафов со множеством ящиков аккуратно пронумерованных карточек.

Лука, не зная, с чего начать, вытащил несколько карточек наугад. Никаких инструкций по работе в библиотеке не существовало, тысячи карточек казались внешне неотличимыми одна от другой. Отчего все эти элитарные заведения до сих пор придерживаются архаичных порядков? Почему они не пользуются обыкновенным компьютером? Или это некий обряд посвящения, призванный не впустить в святилище недостойных филистимлян? Он пришел в одну из величайших библиотек мира и не может найти ни одной книги.

В нескольких футах от него стояли две девушки, прижимая к груди стопки книг. У одной были карие глаза и хорошенькое круглое личико. Он встретился с ней взглядом.

— Не могли бы вы мне помочь? — попросил он. — Я в растерянности.

— Конечно, — ответила она, подошла и посмотрела на вытащенный им ящик. — Что вы ищете?

— В этом и состоит основная трудность, — сказал он с виноватой улыбкой. — Я не ищу ничего конкретного…

Пятнадцать минут они провели в безрезультатных поисках, и по натянутой улыбке девушки ему стало ясно, что она уже сожалеет о своем согласии.

— Я думаю, вам лучше поговорить с библиотекарем, — заметила она, нетерпеливо отбрасывая с лица прядь волос. — Конечно, его еще нужно отыскать, но, как я говорила, они знают свое дело. Извините, мне пора на занятия…

Двадцать минут спустя Лука беседовал с куда менее привлекательной женщиной: на руках у нее были браслеты, которые позвякивали каждый раз, когда она перебирала толстую стопку каталожных карточек, а в воздухе между ними облаком висел тяжелый запах духов. Тем не менее она показала себя хорошим специалистом.

— Хорошо. Значит, у нас есть семь книг по этому региону, — живо сказала она. — Пять здесь, а две нужно заказывать из подвала. — Она смерила Луку презрительным взглядом, оценивая его загар и выцветший свитер. — Наверное, будет проще, если я закажу сама. Сделаю вам разрешение на ксерокопию.

Лука нашел свободный стол в гулком и тихом читальном зале и погрузился в чтение. Библиотекарша дала ему ссылки на ближайшие деревни и заметные ориентиры, выдав все книги исследователей, которые появлялись в этом регионе за последние сто лет, или книги о них.

Следующие несколько часов он педантично просматривал их, время от времени делая пометки в походном блокнотике, какие они с Биллом всегда брали с собой в экспедиции.

Работа разочаровала его. Ни один из исследователей практически не пересекал индийскую границу, и пока Лука пролистывал три книги, его авторучка лежала без дела, но когда он взялся за четвертый, довольно потрепанный томик, ему показалось, что удача наконец улыбнулась.

В предисловии автор, некто Фредерик Бейли, британский офицер, служивший в Индии в начале двадцатого века, писал, как решил незаконно посетить Тибет, обогнув Гималаи с севера, в поисках «великого речного каньона». При первом рассмотрении нарисованной на фронтисписе от руки карты Лука сразу же понял, почему Бейли выбрал именно этот маршрут — в пятидесяти километрах к востоку от Макалу.

Написана книга была в стиле, типичном для эпохи короля Эдуарда[4],— помпезном и высокопарном, но, прочтя несколько страниц, Лука втянулся.

В 1913 году Бейли и еще один офицер по фамилии Морсхед направились к индо-тибетской границе — они искали легендарный водопад в середине речного каньона. Их путешествие, судя по всему, было нелегким и совершалось в тайне. Они шли по джунглям, где росли деревья высотой под сотню футов, по горным перевалам, им приходилось вести переговоры с представителями кровожадного племени лоба. Луку забавлял неизменный английский стоицизм и то, как они, сжав зубы, шагали к цели.

Ускользнув из одной деревни под градом стрел и пик, они пришли в себя в непроходимых джунглях. Морсхед получил не менее одиннадцати ранений, а Бейли прокомментировал это одной лаконичной фразой: «Случившееся стало весьма жизнерадостным напоминанием о том, как нелегко убить человека, пребывающего в добром здравии».

Улыбка медленно сошла с лица Луки. Господи боже, что случилось с современными исследователями? Приступ малярии, отмороженный палец на ноге, и они уже вызывают вертолет. В прежние времена землепроходцы на многие годы исчезали из вида. И исчезали в буквальном смысле. Они не звонили каждые пять минут по спутниковому телефону и не обновляли новости на своих сайтах. Они уходили в неизвестность, становились одиночками, отрезанными от мира. Они прокладывали тропинки. Они чертили карты.

Нынешняя жизнь настолько комфортная… Чтобы на самом деле оказаться в незнакомой обстановке, требуются такие усилия, что целью экспедиции становится бегство от мира, а не какое-либо открытие.

Что-то отвлекло его. Лука поднял взгляд и увидел, что на столе безмолвно мигает его мобильник. Он поднял его и увидел, что звонит отец. Вздохнув, он отложил телефон. Наверное, отец узнал, что Лука вернулся… либо почувствовал. У отца отличное чутье.

Перевернув трубку дисплеем вниз, Лука выдохнул, прежде чем снова взяться за книгу.

Несмотря на завлекшую его аннотацию, обещавшую рассказ об «огромном неисследованном районе к востоку от Макалу», ничего необычного в тех горах, по которым прошли Бейли с товарищем, похоже, не было. Еще через несколько страниц Лука, просматривая описание встречи путешественников с менее кровожадным племенем монпа, чуть не пропустил короткую дневниковую запись.

«Бейюл — так местные жители монпа называют каньон реки Цангпо. После довольно невнятного разговора с вождем мы обнаружили, что это слово означает некое высоко почитаемое убежище, но убежище от кого, понять было невозможно. Из дальнейшего разговора выяснилось, что в Тибете довольно много таких убежищ, скрытых в самых недоступных местах.

Мы спросили, где находятся другие священные места, но только после изрядной порции лести (и когда мы израсходовали почти половину запасов джина) этот малютка разговорился. Он нарисовал на земле цветок лотоса и сказал, что некая группа гор образует кольцо. А в центре кольца есть еще одна гора, и через нее предположительно открывается вход в священное место.

Забавно, что, когда мы спросили у него, где находится эта группа гор, он ответил, что один великий волшебник сделал ее невидимой. Он сказал: чтобы заглянуть внутрь этого кольца, нужна мудрость, собранная в книге „Калак-тантра“, но тут вступает в дело склонность тибетских жителей к мистике, а она кажется беспредельной. У нас не вышло что-либо прояснить.

Мы решили не отвлекаться от насущной проблемы и сосредоточиться на интересующем нас бейюле — речном каньоне».

Лука оторвал взгляд от страницы, почувствовав внезапную сухость во рту. Да, речь шла о его горах. Никаких сомнений.

Так что имел в виду Бейли, когда говорил, что некий великий волшебник сделал гору невидимой?

Одно Лука знал о тибетцах наверняка: они любили все сверхъестественное. Для них боги в буквальном смысле бродили по вершинам, а демоны жили на равнинах. Почти любое событие, даже такие простые вещи, как плохая погода или неурожай, объяснялись действием волшебства.

Лука посмотрел через одно из высоких окон на переменчивое английское небо. Вершины городских шпилей были не видны за белыми облаками. Облака… вот где разгадка! В этом ключе утверждение вождя о великом волшебнике, заколдовавшем горы, вполне разумно. Сами облака делали невидимым центр горного кольца, как и на спутниковой карте.

Лука встал, сложил книги в аккуратную стопку и направился к ксероксу.

За всем этим стояло нечто большее, чем он думал поначалу. Он это чувствовал.

ГЛАВА 8

На крыше монастыря Ташилунпо, склонив головы, стояли два монаха.

От золоченых крыш обычно отражался насыщенный горный свет, который, преломляясь, становился невыносимо жарким и ярким. Но в этот день все обстояло по-другому. С востока пришли темные тучи, заволокли небо и грозили дождем.

Под ними в долинах раскинулся город Шигадзе. От расположенного в центре монастыря разбегались улочки невысоких белых домов, в сером свете похожие на беспорядочно раскинутые щупальца. Люди на улицах двигались с тяжелой медлительностью, неизбежной при высокой влажности. Дождь на этом высоком плато случался редко, и весь город словно затаил дыхание в ожидании, когда же небо разразится ливнем.

— Джигме, мы должны помнить наш долг и не отчаиваться, — сказал более высокий монах, утешающе кладя руку на плечо собрата. — Последователи желтой веры[5]из Лхасы объяснят, как действовать дальше.

— Действовать дальше? — с отчаянием в голосе повторил другой монах. — Одиннадцатый панчен-лама[6] убит, не успев добраться до Шигадзе. А он был всего лишь мальчиком. Мальчиком! Теперь ничто не остановит китайцев…

Он зажал руками рот, словно боясь словами еще больше ухудшить ситуацию. Первые капли дождя ударили по монастырской крыше и потекли вниз, прокладывая бороздки в пыли.

— Это неизбежно, — признал более высокий монах. — Китайцы возведут собственного кандидата в ранг панчен-ламы в первый день июня по солнечному календарю на празднике Линка[7]. Но мы должны верить в волю Будды и никогда не расставаться с надеждой.

Дождь усилился, но оба монаха остались на своих местах. Капли падали на их тяжелые одеяния и бритые головы, катились по щекам, словно слезы. Оба чувствовали себя слишком уставшими, чтобы двигаться, словно дождь отражал настроение всего мира.

Все произошло так неожиданно. После смерти прежнего лидера они думали, что на поиски его реинкарнации уйдут долгие годы. Но не успели они узнать, что поиски официально начались, как дошли известия, будто мальчик убит — застрелен, хотя он даже не успел покинуть свою деревню.

Поскольку далай-лама находился в постоянной ссылке в Дарамсале, панчен-лама, Бодхисаттва мудрости, являлся фактическим правителем страны. Его указами жил народ Тибета, поддерживались закон и порядок. Один и тот же вопрос терзал двух монахов с самого утра: как Тибет защитится от китайцев, если ими будет править китайский назначенец?

Тихое урчание известило их о том, что в ворота монастыря въехала кавалькада автомобилей. Три лимузина «мерседес» с тонированными окнами медленно проплыли по древним плиткам двора. С характерным треском под колесами они остановились перед дверьми храма. Увидев машины, оба монаха сразу же беззвучно развернулись и поспешили по винтовой лестнице, которая вела с крыши во двор.

Они спустились, тяжело дыша, в тот момент, когда последние важные персоны выходили из машин.

— Ваш визит — большая честь для нас, — сказал более высокий монах, низко поклонившись. — Вы несете утешение в трудные времена.

Он отступил, когда очень старый человек в большой желтой шляпе и просторных красных одеждах вышел вперед, держа в руке деревянную трость. Главный лама желтой веры коротко кивнул, приветствуя обоих, после чего позволил провести себя в главный зал монастыря Ташилунпо, где множество молодых послушников готовили чай и закуски на длинном деревянном столе.

— Пусть они уйдут, — велел он, окинув взглядом суетящихся послушников. — То, что я скажу, предназначается только для ваших ушей.

— Конечно, ваше святейшество, — ответил тот из монахов, что пониже, покосившись на собрата.

Он несколько раз щелкнул пальцами, и суета прекратилась — молодые послушники исчезли за многочисленными дверями зала. Когда последняя дверь бесшумно закрылась за ними, старый лама наклонился вперед, и его шея задрожала под весом громадной желтой шляпы.

— Подойдите ближе, — выдохнул он.

Монахи послушно приблизились и опустились на колени так, что их головы почти соприкасались.

— Все не так, как кажется, — прошептал старый лама.

Его глаза настороженно посматривали на главную дверь зала.

— Мы приехали в деревню первыми и увезли мальчика.

Оба стоявших на коленях монаха подняли головы и уставились на старика, их лица излучали смесь сомнения и радости. Потом старый монах медленно кивнул, подтверждая сказанное, и у них на глазах выступили слезы облегчения.

— Но кого же тогда убили?

— Младшего брата мальчика. Невинного младенца, — ответил старик. — Мы молимся за него в его следующей жизни.

Монахи хотели встать, но лама, вытянув руки, на удивление уверенно удержал их на коленях.

— До его возвращения вы — хранители храма. Я знаю вас обоих с рождения и уверен, что вы никогда не предадите истину. — Его пронзительный взгляд на несколько секунд задержался на их лицах. — Нам следует вести себя так, как если бы мальчик умер, и сделать все, чтобы китайцы поверили, будто одержали победу. Но когда придет время, вы оба должны быть готовы принять его в Шигадзе и возвратить на законное место.

— Но где он?

По морщинистому лицу ламы пробежала улыбка.

— Он за пределами их досягаемости.

ГЛАВА 9

Приехав в центр Гилфорда, Лука посмотрел через ветровое стекло на затянутое тучами небо. Оно было того самого серого цвета, который, кажется, встречается только в Суррее. Солнцу не хватало силы, чтобы разграничить здания с небесами, а потому унылые бетонные сооружения терялись вверху, как на незавершенной картине.

Заехав на парковку на своем видавшем виды белом «лендкрузере», который Лука получил в подарок, когда ему было семнадцать, он испытал знакомый прилив клаустрофобии. Так случалось с ним всегда при виде этого офисного здания — чувство, не ослабевавшее с годами. Он вышел из машины, надел пиджак и поднял воротник от моросящего дождя. Несколько секунд он возился с верхней пуговицей белой рубашки, поправлял галстук. Он ненавидел это ощущение скованности. Его словно схватили за шею двумя руками и только ждали команды придушить.

Он отметился у администратора и поднялся на лифте на восьмой этаж, где размещалась компания его отца. Через большие стеклянные двери он вошел в приемную, где его приветствовал легкий сквознячок кондиционера.

Всего две недели назад, когда он вылезал из палатки, его лицо обдувал свежий горный воздух, но теперь ему казалось, будто это было сто лет назад. К этому времени — 8.30 утра — в горах он уже несколько часов бодрствовал, смотрел, как утреннее солнце пробивается между снежных шапок гор. Но здесь, в Англии, он чувствовал себя отрезанным от мира, словно природа являла собой нечто, чего следует страшиться, с чем необходимо избегать соприкосновения всеми возможными способами.

— Лука, привет.

Он поднял взгляд и увидел одного из младших клерков компании — тот стоял у двери в кухню. В руках он держал небольшую пластиковую чашку, наполненную коричневой жидкостью — то ли кофе, то ли чаем.

— Твой отец послал меня сказать, что ждет тебя.

— Уже? — удивился Лука и пробормотал: — Господи боже.

Войдя в собственный кабинет со стеклянными стенами, он принялся перебирать бумаги на столе, раскладывая их на две пачки. Почти все они были уже устаревшими заказами на полноприводные автомобили, экспортируемые их компанией по всему миру. Телефонные звонки и продажи давались Луке легко, но бумажную работу он ненавидел.

Постучав в дверь, Лука вошел в кабинет отца — тот сидел за большим, обитым кожей столом и разговаривал по телефону. Он наклонился вперед, разглядывая какой-то документ и выставив на обозрение макушку с редкими, тщательно расчесанными волосами. Когда отец поднял голову, Лука увидел такие же серые, как у него самого, глаза, только с набрякшими от возраста и обилия работы мешками. Отец чуть кивнул сыну и поднял палец, прося Луку помолчать, пока он не закончит разговор.

Лука прислонился к двери — у него не было желания проходить в кабинет, который ничуть не изменился за все годы, что отец работал здесь: те же шкафы, те же коллекционные штучки, аккуратно расставленные на полках и протираемые раз в неделю. Различные грамоты и сертификаты на право экспорта все так же висели на стене у окна, а под ними — две фотографии в рамочках.

Лука не испытывал необходимости смотреть на фотографии. Они были слишком хорошо знакомы ему. Более крупная представляла собой семейный портрет: его мать, положившая руку на плечо мужа, и он — еще мальчишка, единственный сын, на которого возлагались огромные надежды. Он улыбается, наслаждаясь родительской любовью.

Это было до того, как он ошарашил их, сообщив, что от двадцати до тридцати лет намерен заниматься альпинизмом; что он готов добросовестно работать на компанию, но дома и согласен на небольшое жалованье и вообще в долгосрочной перспективе душа у него к семейному бизнесу не лежит.

Несмотря на многочисленные разговоры, состоявшиеся между ними на эту тему, отец до сих пор не принял решения сына. Он изо всех сил пытался переубедить Луку и регулярно взывал к его совести, объясняя, сколько стоило его образование и как ему нужно, чтобы Лука перенял семейный бизнес. Особый упор всегда делался на слово «семья», оно неизменно повторялось и акцентировалось, словно Лука не знал, кто на самом деле его родители.

В двадцать семь лет он понимал, что давно уже должен был оставить компанию отца, но беда в том, что ему никак не удавалось найти достаточно свободную работу, которая начинала бы приносить ему деньги, как только он возвращался в страну. Поэтому и сохранялся неприятный для него статус-кво в отношениях с отцом, замешанных на чувстве вины и взаимной зависимости, причем оба рассматривали эти отношения как средство для достижения различных целей.

Отец продолжал говорить, и взгляд Луки переместился на окна, за которыми теперь молотил дождь. Шли минуты — три, четыре, пять. Ни малейших признаков того, что отец собирается закончить разговор. Он развернулся в кресле, и теперь его не было видно за широкой спинкой. До Луки доносились лишь время от времени разные звуки — отец то втягивал воздух между зубами, то покряхтывал, соглашаясь с собеседником.

Потом кресло развернулось, и отец, даже не поймав взгляда Луки, щелкнул пальцами и показал на стул по другую сторону стола. Лука сел, на его губах появилась безрадостная улыбка. У отца был особый дар унижать сына еще до того, как между ними начинался разговор.

Наконец телефонная трубка легла на свое место, отец откинулся на спинку и посмотрел на Луку поверх очков.

— Значит, вернулся, — сказал он с мимолетной улыбкой.

— Да. В четверг.

— Хорошо. До вершины добрался?

Лука покачал головой.

— Нет. Всего пара часов оставалась. Мы немного повздорили на леднике, но настоящая проблема в том, что, когда мы поднялись выше семи тысяч, у Билла случился приступ горянки. Но, несмотря ни на что, это было замечательное восхождение. Если бы не горянка, точно добрались бы до вершины. — Он почувствовал, как губы непроизвольно расплываются в улыбке. — Ты же знаешь, как я люблю горы, па.

Отец отвернулся, словно Лука сказал что-то обидное.

— Только не говори матери. Она места себе не находит, когда ты отправляешься в эти свои треклятые экспедиции. Она от волнения сама не своя.

Улыбка сошла с лица Луки.

— Да брось, па, не нужно каждый раз заводиться, когда я говорю о горах.

Последовала долгая пауза. Отец снял очки и задумчиво осмотрел дужку.

— Слушай, Лука, мы с матерью тут обсуждали кое-что, пока тебя не было. Я, наверное, допустил ошибку, поставив тебя на внутренние продажи. Мне казалось, тебе такая работа понравится, но на самом деле она не требует от тебя никаких усилий. Поэтому я придумал кое-что, что может прийтись тебе по душе. Назовем это повышением.

Сердце Луки упало, когда он увидел выражение отцовского лица. Он мог противостоять подводным течениям разочарования и неодобрения, но хуже всего, когда отец пытался быть добрым. В такие минуты Лука в самом деле чувствовал себя неблагодарной скотиной.

— Я знаю, ты не любишь сидеть в офисе, а потому родилась мысль отправлять тебя туда, где начинает понемногу разворачиваться рынок. Например, в Дубай или Манилу. Ты можешь организовывать встречи с потенциальными покупателями… налаживать собственные связи. У тебя получится. К тому же полный набор маленьких радостей: пятизвездочные отели, водитель на время командировки. Мы знаем, что ты любишь путешествовать…

Лука неловко заерзал на стуле.

— Слушай, па, я очень ценю, что ты пытаешься мне помочь. Я знаю, что за такой работой выстроилась бы очередь желающих. Но я уже пытался сказать тебе: в долгосрочной перспективе меня это не интересует. — Он виновато развел руками. — Просто я не продавец автомобилей.

Лицо отца мгновенно помрачнело.

— Прекрати быть снобом, — отрезал он. — У твоего дорогостоящего хобби есть временные пределы. Скоро спонсорские денежки иссякнут, в особенности если твои экспедиции будут такими же провальными, как эта. Мы с матерью полагали, что после неудачи с Эверестом тебе хватит ума бросить эту затею. Но…

Лука, сжав зубы, смотрел на отца.

— Ты даже не потрудился выслушать мой рассказ о том, что случилось.

— Не думаю, что в этом есть нужда. Еще до твоего возвращения вся эта история выплеснулась на страницы газет. Я достаточно начитался, чтобы еще выслушивать всякие омерзительные подробности. Я хочу сказать, что даже некоторые друзья твоей матери…

Он не закончил предложение и привстал, упершись в столешницу большими пальцами.

— Мне бы не хотелось об этом говорить, Лука, но мы должны заботиться о семейной чести.

Лука замер, отчаянно противясь желанию дать язвительный ответ. «Семейная честь»? Господи боже, отец нередко выставляет себя таким ослом.

— Я знаю, что найти свой путь в жизни нелегко, — продолжал он; голос его стал безликим, словно он разговаривал с кем-нибудь из младших клерков. — Но ты уже не мальчик, и скоро ты не сможешь жить, не принимая на себя никакой ответственности.

Лука на мгновение закрыл глаза, набрал побольше воздуха и поднялся со стула. Иногда он даже не верил, что они родственники.

У двери он изобразил на лице слабую улыбку.

— Может, ты и прав, па. Дай мне время немного подумать о работе. А маме я позвоню, сообщу, что вернулся живой и здоровый и мы с тобой поговорили. А сейчас у меня голова раскалывается. Если не возражаешь, я возьму работу на дом. И потом, дома я больше сделаю — никто отвлекать не будет.

Отец несколько секунд смотрел на него и неопределенно кивнул.

— Хорошо. Договорились — ты дашь мне знать. Я рад, что ты вернулся, Лука.

— Спасибо, па.

Он повернулся и вышел из кабинета; усилие, которого потребовала от него эта улыбка, вызвало головную боль. Войдя в свой маленький кабинет, он хлопнул дверью и остановился в центре комнаты; его обуяла злость. Столько лет, а отец так и не смог понять, что для Луки главное в жизни.

Взгляд его замер на столе, на документах, разделенных на две неровные стопки. Неожиданным резким движением он швырнул их со стола в сторону подоконника — бумаги полетели, словно листья с дерева. Они улеглись на толстый ковер — куча распечаток и заметок на память; края их дрожали под ветерком кондиционера.

Нет, так не будет, сказал себе Лука. Его глаза смотрели в одну точку, как во время молитвы.

Не будет.

ГЛАВА 10

Генерал, возглавлявший Бюро общественной безопасности в Пекине, стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнул его помощник.

— Как такое могло произойти? — прошипел он. — Мне говорили, наши разведданные стопроцентно верны.

Помощник нервно смотрел на ковер, ожидая, когда пройдет гроза. Это был невысокий коренастый человек с гладко выбритым подбородком и бровями, расходившимися под острым углом. Он стоял молча, кляня жизнь за то, что ему всегда приходится приносить плохие новости.

— Если позволите, сэр, наши источники сообщают, что братья были очень похожи. Разница между ними составляла около года.

— Это не оправдание! — рявкнул генерал, снова ударяя кулаком по столу. — Если слух просочится, он дестабилизирует обстановку по всей провинции!

Мысли помощника метались. Он по собственному опыту знал, что, когда начальник не может наказать настоящего виновного, виновным чаще всего оказывается он.

— Сэр, кажется, путаницу устроил лейтенант Чэнь. Пожалуйста, сообщите, как нужно наказать его за эту непростительную ошибку.

Генерал медленно вздохнул, поднес правую руку к изборожденному морщинами лбу и пригладил седые волосы. Несмотря на солидный возраст, волосы у него были достаточно густые, хоть и с проседью. Горбатый нос придавал ему сходство с коршуном, усугубленное вдобавок острым взглядом.

Он неожиданно встал и подошел к окну, просунул длинный палец между пластинками закрытых жалюзи и посмотрел на толпу на улице.

Помощник молча ждал, шли секунды. Потом он увидел, как опущенные плечи начальника вдруг распрямились. Наконец генерал повернулся с выражением непреклонной решимости на лице.

— Вызови сюда капитана Чжу Яньлэя.

— Сэр? — Помощник испуганно посмотрел на начальника.

— Ты слышал, что я сказал. Вызови Чжу. Я хочу, чтобы через три минуты он стоял передо мной.

Помощник быстро направился к телефону и набрал трехзначный внутренний номер. Он знал его на память — с Чжу их связывала долгая история отношений. Да что говорить, если он кого-то и боялся в Бюро больше, чем генерала, то именно капитана Чжу.

Два года назад ему приказали перевести Чжу с оперативной работы в штаб, расположенный несколькими этажами ниже кабинета, где они сейчас находились. Чжу всегда добивался требуемых результатов, но его методы даже БОБ казались чрезмерными. У помощника до сих пор перед глазами стояли фотографии из просмотренных дел — на них были те, кого «допрашивал» Чжу. Эти картины преследовали его целую неделю, от них у помощника случились нервные спазмы в желудке — и это всего после нескольких деловых разговоров с капитаном.

После звонка оба сидели молча, только тикала секундная стрелка настенных часов. Когда в дверь раздался осторожный стук, по подмышкам помощника обильно тек пот.

— Войдите, — сказал генерал, снова поднимаясь на ноги.

Он посмотрел на вошедшего человека и ощутил холодок, внезапно вспомнив, каким женственным обычно кажется капитан.

Он был бледен даже для китайца, черные волосы зачесаны назад и разделены сбоку аккуратным пробором. Волосы вокруг ушей и на затылке подстрижены так коротко, что под ними виднелась белая кожа. На овальном лице с изящной линией подбородка выделялись тонкие сжатые губы, цвет которых почти не отличался от цвета кожи. Возникало впечатление, будто из них ушла вся кровь.

Чжу был одет в безукоризненно отглаженную форму, которая спадала с узких плеч идеальными вертикальными линиями. Он не отдал чести и не сделал никакого другого приветственного жеста — просто встал в середине комнаты, положив одну ладонь на другую, а его золотые капитанские погоны замерли на плечах гордыми горизонтальными планками. Генерал начал говорить, давая сводку событий последних двадцати четырех часов. Чжу стоял абсолютно неподвижно, ни малейшее движение не выдавало его состояния или настроения.

Помощник вдруг понял, что чуть подался вперед и пытается увидеть, что творится там, в глазах Чжу, за стеклами очков в тонкой серебряной оправе. Он помнил, какими они были прежде: пустой взгляд, расширенные черные зрачки.

Генерал закончил. После короткой паузы Чжу наконец шевельнулся, разъединил руки и переложил их за спину. Это движение привлекло внимание помощника, и что-то вспыхнуло в его памяти. С шестого этажа до него доносился слушок… что такое случилось с правой рукой Чжу?

— Значит, ваши люди убили не того брата? — тихим приятным голосом осведомился Чжу.

Генерал кивнул.

— Именно. И если станет известно, что было покушение на жизнь одиннадцатого панчен-ламы, весь Тибет охватит восстание. Нам нужно, чтобы ты предотвратил это.

Чжу не ответил. Генерал продолжил, и голос его приобрел неожиданно заискивающий тон.

— Я, конечно, верну тебя в список оперативных работников и придам любых сотрудников, которые будут нужны для проведения операции.

Чжу провел рукой по голове, разглаживая пробор. Он явно не торопился с ответом. Вместо этого он, казалось, впервые осматривался в кабинете генерала: скользнул глазами по большому прямоугольному кофейному столику, основательному деревянному столу и жестким стульям с высокими спинками. Когда он перевел взгляд на помощника, на его лице появилась ироническая ухмылка, от которой у того пересохло во рту. Такой поворот колеса фортуны явно устраивал Чжу, и неудивительно: его, отстраненного от оперативной работы, теперь сам начальник БОБ практически умолял расчистить то, что наворотили другие.

— Я бы хотел включить в команду лейтенанта, который провалил задание, — сказал он наконец.

Генерал пожал плечами.

— Не думаю, что от него будет польза, но если хочешь… — он кивнул помощнику, — считай, что вопрос решен.

Чжу кивнул.

— Сколько у меня времени?

— До праздника Линка остается шесть недель, и нам нужна абсолютная уверенность, что к тому времени вопрос будет решен. Тебе забронированы билеты на самолет в Чэнду вечером с пересадкой на Лхасу завтра утром. Я предоставляю тебе те же полномочия, что и прежде.

Можешь использовать любые методы, какие сочтешь необходимыми.

Стрельнув взглядом в сторону помощника, он посмотрел Чжу прямо в глаза.

— Но нет необходимости осложнять дело, капитан. Требуется, чтобы вы не дали ситуации выйти из под контроля и обеспечили секретность всех мероприятий. Нам нужно, чтобы вы нашли мальчика. Все.

— Нашел? — переспросил Чжу тоном, в котором сквозило некоторое удивление.

Руки его по-прежнему оставались сцепленными за спиной.

Генерал смотрел в стол, в первый раз избегая взгляда Чжу. Когда он заговорил, голос его звучал едва ли громче шепота.

— Убил, — просто сказал он.

Губы Чжу искривились в едва заметной улыбке.

— Я вернусь в течение месяца.

ГЛАВА 11

Швырнув ключи от машины в пустую вазу для фруктов, Лука сбросил с кровати грязную одежду и лег. Он уставился в потолок и выдохнул, пытаясь избавиться от всей той затхлости, что накопилась в нем за время пребывания в офисе.

Почти сразу же после разговора он покинул офис, а пока собирал с пола разбросанные бумаги, не переставая качал головой. Выйдя из лифта, он увидел у входа небольшую группу коллег: в руках у них были чашки кофе навынос, и они стряхивали капли с зонтов. Лука вымучил улыбку в ответ на их похлопывания по спине и вопросы об экспедиции. Потом, сославшись на сильную головную боль, он удрал в машину.

Он выдохнул еще раз, чувствуя, как напряжение медленно покидает его. Он обвел взглядом свою маленькую квартирку с крохотной кухней в углу. Рядом с раковиной, забитой грязной посудой, лежала огромная стопка писем. Сразу по возвращении он просмотрел их — не обнаружится ли среди них конверта с написанным от руки адресом. Он знал, что остальное — это либо счета, либо бесконечные предложения широкополосного интернета или последней модели мобильного телефона.

Господи, как его это все достало.

Они отсутствовали всего пять недель. Пять недель. Короткий отрезок времени, но остальной мир двигался с такой скоростью, что у него возникло ощущение, будто их не было несколько лет. Сегодня он должен разгрести всю эту кучу: ответить на письма, оплатить счета.

Поднявшись с кровати, Лука направился к кухне и остановился у пачки писем. Резким сердитым движением он схватил конверты и обеими руками швырнул в нижний ящик кухонного стола.

К черту. Может и подождать.

Посмотрев на часы, он достал из холодильника бутылку колы и открыл ее о край стола. Отпив немного, он сел, чтобы сделать несколько звонков по работе. Часа два он методично разбирал электронную почту, звонил, испытывая ненависть к звуку собственного голоса, пресмыкающегося перед клиентами, чьи запросы оставались без ответа.

Он чувствовал усталость и опустошенность, хотя день едва дошел до середины и он всего лишь проехал несколько миль по шоссе туда и обратно — не самое выматывающее занятие. В горах он несколько часов подряд мог подниматься по вертикальным стенам, без устали работая ледорубом. А потом, поспав всего два-три часа, повторить это снова, и так день за днем, даже в условиях высокогорья. Но здесь он постоянно чувствовал себя на пределе — задыхался в густом, воняющем бензином воздухе, где приходилось проталкиваться сквозь толпы людей на улицах. От этого он ощущал себя стариком.

Он работал, косясь время от времени на кипу бумаг у кровати в соседней комнате. По большей части это были ксерокопии библиотечных книг, в которых упоминалось кольцо гор. Внизу, размером больше прочих, лежала сложенная спутниковая карта, которую дал ему Джек. В последние дни он снова и снова брался за нее, и каждый раз его мысли возвращались к Биллу.

Он должен позвонить другу. Наладить отношения. Они и без того слишком запустили эту ссору, к тому же он никогда в жизни не чувствовал себя так отвратительно, как теперь.

Лука уже собирался набрать номер, когда пришла эсэмэска от Джека Милтона, который спрашивал, получен ли пакет от него.

Он набрал номер дядюшки и, прижав трубку плечом к уху, направился на кухню просматривать почту. Ничего. Не вешая трубку, он открыл дверь и вышел в общий коридор проверить сегодняшнюю почту. Он обнаружил коричневую тубу, замотанную скотчем и немного помятую — ее заталкивали в почтовый ящик.

— Джек. Это Лука.

Послышался звон, потом проклятия — Джек успел подхватить чашку с кофе на самом краю стола.

— Привет, Лука, как ты? Получил посылку?

— Да. Только что. Подожди секунду.

Вскрыв цилиндр, Лука вытащил свернутую в трубочку ксерокопию. Прижимая телефон плечом, Лука разложил бумагу на кухонном столе, придавив по краям пустыми бутылками из-под колы. Весь лист формата АЗ занимал тщательно выполненный рисунок карандашом и чернилами. Копия была так себе, и нижний правый угол отсутствовал, но, поняв, что перед ним, Лука почувствовал, что сердце заколотилось как сумасшедшее. На лице появилась недоверчивая улыбка.

— Это же черт знает что, Джек! Где ты это откопал?

— Я был уверен, что тебе понравится, — ответил он; в голосе его слышалась улыбка. — После того как ты упомянул слово «бейюл», я предпринял кое-какие изыскания. И этот свиток — половина полученных результатов.

На рисунке Лука увидел восемь горных пиков под снежными шапками. Пики образовывали идеальный круг, в центре которого красовалась гора в форме пирамиды. Исходный рисунок, видимо, выглядел очень эффектно. Он был выписан с необыкновенной дотошностью, каждый квадратный дюйм заполняли аккуратные, выполненные пером изображения и сложные символы.

В центре, на самой вершине пирамиды, сидел священник, взиравший на все с отстраненностью человека, погруженного в глубочайшую медитацию. В его раскрытой руке виднелся символ: круг с восемью стрелочками, сходившимися к треугольнику в центре.

— Это называется «танка», — продолжал Джек. — Первоначально это были такие обучающие свитки. Их рисовали в Тибете буддистские монахи, передавая из монастыря в монастырь. А твою гору-пирамиду я нашел, просматривая «Махаяна-сутру».

— Что-что просматривая?

— Это философская доктрина, которой придерживаются некоторые буддистские секты. Меня навел на мысль один из кембриджских профессоров, но кто действительно разбирается в таких вопросах, так это ребята с факультета исследований Азии.

Голос Луки дрожал от волнения.

— Но это именно та пирамида, что я видел с Макалу. Вот доказательство, что гора существует на самом деле!

Джек рассмеялся.

— Как ученый, я могу тебя заверить, что это еще не доказательство. Прежде чем утверждать что-либо, нужно найти еще несколько источников, подкрепляющих твой тезис.

— Но есть еще книга Бейли, — возбужденно сказал Лука, и его взгляд обратился к ксерокопиям на кровати. — Там говорится, что гора-пирамида — это один из бейюлов.

— Опять же непроверенные слухи. Но ты прав: это становится любопытным. Послушай-ка, что я нашел в «Сутре». — Джек замолчал, отыскивая нужное место в записях. — Если верить тому, что там написано, то кольцо гор символизирует восемь лепестков лотоса. А в центре расположено мифическое царство. — Он помолчал немного, разбирая собственный корявый почерк. — Оно называется Шамбала.

— Мифическое царство?

— Судя по всему. Место, где ламы переходили на самый высокий духовный уровень. Ну, ты понимаешь, о чем речь: полное просветление и все такое.

Джек трясущейся рукой поднял чаинку кофе. Царство полного просветления — господи Иисусе, ему бы сюда просветления хоть капельку.

— Ну и что, по-твоему, это означает? — спросил Лука.

— Я уже сказал, возможно, это простое совпадение, но я подумал, что немного подниму тебе настроение. Я знаю, как ты себя чувствуешь, возвращаясь из экспедиции.

Лука провел пальцами по картинке, взгляд его был устремлен в центр. Кольцо гор с пирамидой… Это казалось невероятным.

— Спасибо, Джек. Это лучшая новость за день.

— Не за что. Я тебе послал еще и «Махаяну», так что сам прочтешь. Если ты серьезно настроен разузнать побольше, я поспрашиваю людей и, может, организую тебе встречу кое с кем.

Повесив трубку, Лука подошел к прикроватному столику и вытащил сложенную спутниковую карту. Вооружившись кнопками и черным маркером, он развернул карту и повесил на стене в ногах кровати. Потом в нижнем правом углу написал одно-единственное слово.

БЕЙЮЛ?

ГЛАВА 12

Его лицо было таким старым, каким бывают только лица тибетцев.

Морщины избороздили его вдоль и поперек, и оно напоминало бумажный пакет, который скомкали, а потом наспех расправили. Темно-карие глаза глубоко сидели в глазницах, глядя из-под длинных косматых бровей. На нем были плотные красные одеяния, но под воздействием грязи и палящего солнца за долгие годы они выцвели до почти землистого цвета.

Старый монах сидел на горке в нескольких сотнях ярдов от деревни Менком, но редко обращал взгляд на дома с соломенными крышами. Хотя кое-где из труб в синее небо и поднимался дымок, в деревне не было видно почти никакого движения. Вот уже дольше месяца, с того дня, как появились торговцы, болезнь терзала деревню.

Первыми заболели старики и исчезли со своего привычного места у обочины дороги. Потом болезнь передалась детям, женщинам и, наконец, мужчинам, работавшим в полях. Всего за несколько недель прежде оживленная деревня стала призрачной и опустевшей.

Большинство жителей не выходили за двери: они лежали на деревянных полах, мучимые лихорадкой, а снаружи бродил неухоженный скот. Маленькие черные свиньи разрывали рылами горы мусора, а куры сидели на соломенных крышах. Никто не бросал в них камней, никто не пытался криками прогнать их.

Старому монаху показалось, что вдалеке на дороге что-то шевельнулось, но потом снова замерло. Он медленно поднялся на ноги, оставив молитвенный барабан, и, прищурившись, принялся разглядывать голые земляные склоны расположенных ниже долин. В ореоле предвечернего солнца он видел лишь небольшое облачко пыли, парящее над чем-то черным. Издалека все это казалось расплывчатым пятном, сливающимся с горизонтом.

Постепенно стали различаться детали: сперва — очертания огромных кривых рогов яка, потом фигурки людей, идущих следом. Из пыли появился второй як, потом еще один, и наконец старый монах видел уже целый караван людей и животных, размеренным шагом бредущих по долине.

Это они. Никого другого здесь и быть не могло.

Наконец первый як поравнялся с ним, тяжелый медный колокольчик на шее позванивал с каждым шагом. Необъятные бока яка покрывала пыль и засохшая грязь, а на загривке были надежно приторочены седельные мешки. Животное фыркнуло, и длинные нити слюны вылетели из его носа, смешиваясь с дорожной пылью.

Откуда-то с конца каравана, перекрывая шум, раздался окрик. Под нестройный звон колокольчиков колонна резко остановилась. Со спины одного из яков соскочила фигура в запыленной одежде и подошла к монаху. Когда человек открыл лицо, сдвинув капюшон, монах обнаружил перед собой загорелые щеки и зеленые глаза молодой женщины, явно уставшей после долгого пути.

— Таши делек, досточтимый отец, — сказала она, склонив голову.

Теперь монах видел ее длинные черные волосы под слоем пыли.

— Мы ищем хранителя ворот.

Старый монах кивнул, и неожиданная улыбка еще больше сморщила его старое лицо.

— Таши делек, — ответил он хриплым от редкого употребления голосом. — Я и есть хранитель ворот.

С этими словами он протянул руки, схватил ее ладони и прижал к своему сердцу.

— Я не надеялся увидеть вас до солнцестояния. Но это, право, чудесно, что вы добрались в добром здравии. Проводник отведет вас на место, когда вы отдохнете. Он скалолаз из вашей же страны и вот уже несколько недель с нетерпением ждет вас.

Молодая женщина улыбнулась мимолетной благодарной улыбкой, после чего сильно сжала руки монаха.

— Досточтимый отец, я знаю, вас не предупредили, но мне нужно взять с собой еще кое-кого.

Лицо монаха помрачнело, он начал отрицательно качать головой, когда она еще не успела договорить.

— Я знаю, насколько вы ценимы нашим орденом, но это невозможно. Проводник берет с собой только одного человека. Только одного. А как вы знаете, идут только избранные.

Женщина несколько мгновений смотрела в землю перед собой, но когда она подняла голову, ее зеленые глаза засветились решимостью.

— Он избран, и его отведут туда первым. Жизненно важно, чтобы ваш проводник отправился с ним немедленно. Я буду ждать в деревне, когда проводник вернется за мной. Вы должны верить мне, досточтимый отец, он важнее меня.

Она не успела закончить, как за спинами погонщиков началось какое-то мельтешение, к женщине подбежал мальчик лет девяти и привычно сунул свою ручонку в ее. У него были растрепанные черные волосы и живые карие глаза, покрасневшие от пыли и усталости. Не по размеру большую куртку из козьей шкуры опоясывала веревка с многочисленными узелками. Сначала он посмотрел на женщину, потом перевел взгляд на монаха.

— Это то самое место? — спросил он чистым спокойным голосом.

Женщина улыбнулась, положив руку ему на плечо.

— Нет еще, — ответила она. — Но мы уже близко.

ГЛАВА 13

На медной табличке было выгравировано: «ПРОФ. САЛЛИ ТАН, ИССЛЕДОВАНИЯ АЗИИ». Джек поймал свое отражение в отшлифованном металле, провел рукой по волосам и тихонько постучал.

— Войдите!

Когда он переступил порог, Салли Тан, сдвинув очки на лоб, вышла ему навстречу из-за стола, заваленного всевозможными документами. Она показалась еще миниатюрнее, чем он помнил: в маленьком бежевом жакете и высоких коричневых сапожках, размером не больше детских.

— Джек. — Салли тепло пожала ему руку, убрала прядь черных как смоль волос за ухо и посмотрела на него, по-птичьи наклонив голову с точеным личиком. — Хорошо выглядите. Гораздо лучше, чем в Катманду. Садитесь, пожалуйста.

Джек улыбнулся, устраиваясь в удобном кожаном кресле перед столом.

— Я думаю, вы не возражаете, что я перехватила вашу встречу с Робертом, — продолжала она. — Он сказал, что кто-то собирается поговорить с ним о бейюлах, а когда я узнала, что это вы, то ничего не могла с собой поделать — встряла между вами. — Она примостилась на краешке стола перед Джеком. — Но должна заметить, Джек, что мифы обычно не входят в сферу ваших интересов. Насколько мне помнится, вас никогда не волновали вещи, уступающие по плотности горной породе.

— Даже такие динозавры, как я, могут эволюционировать, и если бы память не стала мне изменять в последнее время, я бы направился прямиком к вам, а не стал бы наугад звонить профессору Гаррису. Но вы, конечно, правы. Откровенно говоря, это интересует моего племянника. — Джек посмотрел на часы и нахмурился. — Он, как всегда, опаздывает, но я надеюсь, ваша милая секретарша… как ее зовут?

— Эмили.

— Я надеюсь, Эмили отправит его сразу сюда. А я пока изложу предысторию. На чашечку кофе я, конечно, не рассчитываю…

Пять минут спустя оба сидели с кофе в креслах. Три года прошло после их случайной встречи на борту самолета, направляющегося в Непал. Салли дожидалась тибетской визы — летела туда на свадьбу родственника, а Джек ехал в геологическую экспедицию и проходил акклиматизацию, прежде чем подняться еще выше в горы. Установив, что у них общие университетские корни, они встретились за обедом в ее отеле, шутливо поспорили об Азии, каждый со своей колокольни, и за чашкой хризантемового чая сравнили впечатления о жизни научного сообщества.

Теперь они непринужденно болтали и делились новостями за последние несколько лет. Проницательные карие глаза Салли сразу же посуровели, стоило Джеку упомянуть о горе-пирамиде. Но по мере того как он рассказывал ей о других своих открытиях, связанных с системой бейюлов, улыбка стала возвращаться на ее лицо.

— Вы, похоже, глубоко закопались. И неудивительно. Геолог и искатель приключений пытаются распутать эзотерические мифы буддизма. Первое, что я хочу сказать… — Она прервалась, потому что на столе зазвонил телефон, иона, нахмурившись, сняла трубку. — Да-да, пусть идет сюда.

Вскоре в кабинете появился Лука в джинсах и желтой футболке с надписью «Легко отвлекаюсь». Он улыбнулся заученной улыбкой, откинув с лица прядь светлых волос.

— Извините, опоздал, — сказал он, бросив взгляд на Джека, прежде чем начать излучать все свое обаяние на крохотную тибетку. — Боюсь, семейный ген пунктуальности я не унаследовал.

Салли приветственно кивнула и перевела взгляд на его футболку.

— Мне, видимо, нужно быстрее переходить к делу. Берите стул, Лука. Я как раз собиралась объяснить Джеку, почему не следует верить сказкам.

Лука повесил мягкую кожаную сумку на спинку стула и сел, моментально сосредоточившись.

— Я весь внимание.

Салли развела руками.

— Джек рассказал мне о ваших тибетских похождениях и интересе к бейюлам. Это, без сомнения, очаровательная часть тибетского фольклора, но боюсь, больше за этим ничего не стоит: фольклор, он и есть фольклор.

Лука нахмурился и подался вперед, положив подбородок на кулак.

— Но книги говорят одно и то же, и довольно конкретно: бейюлы — это убежища полного просветления, святые места Тибета. Всего двадцать одно место, и они расположены в самых труднодоступных районах.

Салли вздохнула.

— Поверьте, вы не первый, кто соблазняется идеей бейюлов. Но прислушайтесь к тому, что говорите: убежища полного просветления. Вам самому это разве не кажется мифом?

Лука собрался возразить, но она подняла бровь и смерила его сочувственным взглядом, каким обычно смотрела на первокурсников. Последовала пауза, и она продолжила: голос ее стал звучать немного тише.

— Посмотрите на это вот с какой стороны. Миф о бейюле можно приравнять к святому Граалю. Любой психолог, который недаром ест свой хлеб, скажет, что человечество любит невероятные истории. Они пробуждают в людях всевозможные атавистические чувства, им начинает казаться, что они особенные и могут выйти победителями в неравной борьбе.

— Вы хотите сказать, что на самом деле таких мест не существует? — разочарованно спросил Джек. — Что это плоды чего-то воображения?

Салли улыбнулась и слегка изменила позу — теперь ее ноги не доставали пола.

— Все зависит от точки зрения. Я не говорю, что здесь нет зерна истины. Я просто настаиваю, что такие вещи нельзя воспринимать буквально. И уж конечно, если воспринимать, то только в той мере, в какой вы сами можете потрогать их или увидеть.

Джек кивнул.

— Вы ведь говорите о метафорах? Да, они, конечно, часто встречаются в религиозных верованиях.

— Метафоры? — нетерпеливо проговорил Лука. — Вы оба меня окончательно запутали. Метафоры чего? Я даже толком не понимаю, что такое бейюлы. Все время упоминаются убежища, но убежища от кого?

— Ну, как обычно… от темноты, зла и так далее, — ответила Салли, отвернувшись к окну. — Бейюлы — центральная тема многих эсхатологических мифов Тибета. Есть параллели с библейским пророчеством: когда наступит конец света и мир поглотит хаос, ламы уведут простых людей в бейюлы, и люди, оказавшись там, обретут мудрость и просветление, необходимые, чтобы переждать грозу.

Джек откашлялся.

— Значит, разговоры о том, что там хранятся несметные сокровища, лишены оснований?

Салли Тан рассмеялась и перевела взгляд с одного недоумевающего лица на другое.

— Только в той степени, в какой каждая хорошая сказка представляет собой сокровище. Конечно, мифы рассказывают о сокровищах. Но, друзья, вы знаете, сколько незадачливых авантюристов потратили свои жизни на поиски таких кладов? Это как те бесконечные экспедиции в Шангри-Ла[8]. Они отправлялись в бескрайние горы или прокладывали маршруты по громадным речным каньонам…

— И что нашли? — спросил Лука.

— Ровно то, что можно найти в таких местах, — реки и горы. Потом они стали отправляться наугад, принимая древние тибетские легенды за истину.

Лука подался вперед.

— Значит, никаких сокровищ не было?

— Именно об этом я и говорю, — нетерпеливо ответила Тан. — Ничего, кроме мифов, не было. Искатели сокровищ не нашли никаких подтверждений их существования.

Пока она говорила, Лука вытащил из-за спины сумку и расстегнул. Внутри была ксерокопия танки, найденной Джеком, — Лука снял ее со стены, чтобы показать Салли: гора-пирамида в кольце других гор.

— Совсем никаких подтверждений? — переспросил он, недоуменно глядя на нее. — А как вы объясните, что я лично видел эти горы и они точно такие, как здесь? Ну, только без монаха.

Профессор вздохнула: ну что за упрямство, неужели она неубедительна?

— В некоторых историях действительно говорится о двадцать первом бейюле, или бейюле-горе. Он считается самым просветленным из всех, раем на земле, если вам угодно. О нем часто пишут и изображают, как здесь: гора в форме пирамиды, а вокруг — странное кольцо гор, защищающих эту пирамиду. Конечно, большинство мифов и легенд основывается на реальности. Без сомнения, представление о святейшем из бейюлов возникло потому, что там на самом деле существует удивительно симметричное горное образование, и, вполне вероятно, именно его вы и видели… — Ее взгляд на мгновение задержался на обнаженной загорелой руке Луки, которую тот прижимал к груди. — Но если вы вознамерились мчаться в Тибет на поиски самого священного из бейюлов, я, как друг вашего дядюшки и человек ответственный, просила бы вас отказаться от этой затеи.

Она покосилась на Джека и снова обратилась к Луке. Ее живые глаза смотрели на него со всей серьезностью.

— Вот уже много лет европейцы — нередко те, кто неудовлетворен своим образом жизни, — проникаются идеей бейюлов. И как следствие, многие умирают в одиночестве в самых отдаленных уголках Тибета.

Джек поглядел на племянника, который теперь смотрел в окно, погрузившись в свои мысли.

— Лука, ты где?

Тот безмолвным кивком подтвердил свое присутствие.

— Мне жаль разочаровывать вас, очень жаль, — сказала Салли, снова наклоняя голову. — Хотя с позиции эгоиста я должна признать, что рада вашему любопытству. Я имела удовольствие познакомиться с вами, Лука. Не говоря уже о том, что я пообщалась с вашим дядюшкой. А теперь прошу меня извинить, у меня деловая встреча в одиннадцать. Что вы думаете о том, чтобы нам встретиться втроем еще раз?..

— А как насчет «Калак-тантры»? — вполголоса спросил Лука.

— Насчет чего? — удивился Джек.

— Салли знает, о чем я.

Джек перевел взгляд с одного на другую, отметив решимость Луки и то, что улыбка застыла на лице Салли.

— Теперь вы меня поставили в тупик. Кто-нибудь может объяснить, что это такое?

— «Калак-тантра», — сказал Лука, с вызовом глядя в глаза Салли, — была найдена в конце девятнадцатого века. Это что-то вроде дорожной карты, на которой показаны все бейюлы. Судя по всему, «Тантра» устанавливала некие правила, определенный регламент, которого ты должен придерживаться, если хочешь попасть туда. Там названы входы, маршруты, даже время года, в которое следует совершать паломничество. — Лука возбужденно хлопнул в ладоши. — Там рассказывалось обо всем, что нужно, чтобы оказаться в одном из бейюлов!

Салли едва заметно кивнула, ее глаза следили за каждым движением Луки.

— Некоторые европейцы даже говорили, что видели части «Тантры», — добавил он, обрисовывая руками силуэт воображаемой книги.

Мгновение Салли оставалась неподвижной, потом посмотрела на Джека и ухмыльнулась.

— Никто не упрекнет вашего племянника в нерешительности, — заметила она.

На ее лице снова установилось обычное безучастное выражение.

— Но если бы вы читали «Махаяна-сутру» целиком, а не только первые главы, то выяснили бы, что никто не видел полную копию «Тантры». Да, существуют отдельные фрагменты: несколько туманных слов, загадочные фразы. Но вся эта история сильно преувеличена. Части «Тантры» продают доверчивым туристам на улице Бакхор в Лхасе. Так христиане покупают щепки от креста Иисуса.

Она аккуратно заправила прядь волос за ухо и снова посмотрела на Джека.

— Слушайте, мне бы хотелось продолжить разговор. — Она кинула взгляд на часы, казавшиеся громадными на ее тоненькой руке. — Но у меня встреча, которая не может ждать…

— Конечно. — Джек встал и потянулся. — Салли, вы великолепны. Я пришлю вам письмо по электронке, и мы договоримся о новой встрече.

— Спасибо, профессор. — Лука поднялся, одарил ее улыбкой и забросил на плечо сумку. — Это было очаровательно.

Дядюшка и племянник молча прошли по коридору. Джек озабоченно поглядывал на племянника, когда они спускались по каменным ступеням и выходили в открытый двор здания.

— Я знаю, для тебя это удар, — сказал наконец Джек, когда они обогнули аккуратно выкошенный круглый газон. — Но Салли умная женщина, и если она говорит, что это мартышкин труд…

— Я ей не верю, — отрезал Лука.

Джек недоуменно посмотрел на него.

— Не говори глупостей! Может, она сказала вовсе не то, что ты хотел услышать, но Салли Тан…

— Мне казалось, мы собирались поговорить с профессором Гаррисом.

— Да, но, понимаешь, я забыл, что тут хозяйничает Салли. Когда она узнала, что это я навожу справки, то решила уделить нам время.

Лука покачал головой.

— Она что-то утаивает. Я уверен.

Джек вздохнул и пожал плечами.

— Ну, ничего не поделаешь. Ты не найдешь никого, кто потратил бы на тебя больше времени. Как насчет того, чтобы посидеть в кафе? Умираю, хочу кофе…

Они прошли под каменную арку, миновали дежурного на входе и оказались на улице. Профессор Тан тем временем отступила от окна, из которого наблюдала за ними. Она прикусила нижнюю губу, пытаясь прийти к решению.

Уже несколько лет она не несла официальных обязанностей, и какая-то ее часть хотела оказать Джеку любезность и сделать вид, будто разговора не было, — отнести это дело к категории незначительных рисков. Но в молодом человеке чувствовалось что-то тревожное. Внешне он казался лениво-обаятельным, но на самом деле был исполнен решимости; он явно случайно надергал где-то информацию, которая возбудила его интерес. Она понимала, что ей не удалось отвлечь его внимание. Судя по этому красивому целеустремленному лицу, обладатель которого явно привык добиваться своего, единственное, в чем она преуспела, это в том, чтобы еще сильнее распалить его любопытство.

Приняв решение, Салли выдвинула нижний ящик стола и извлекла оттуда видавшую виды записную книжку в кожаном переплете. Она принялась листать страницы, и скоро ее палец остановился на нужном номере. Еще несколько секунд — и она держала в руке трубку телефона, слушая треск на линии: через Пекин ее соединяли с отделением БОБ в Лхасе.

ГЛАВА 14

Кэти смотрела на Билла, который двумя пальцами ослабил галстук, сбросил туфли и, вздохнув, водрузил ноги на кофейный столик.

— Да нет, я в норме, — сказал он. — Просто одна дрянь в офисе испортила настроение. — Он вытянул руки над головой и зевнул. — Все в порядке.

Жена присела на боковинку дивана с противоположной стороны, перебирая пуговицы на подушке. Волосы до плеч она убрала в хвостик, открыв спокойное хорошенькое лицо. На ней был большой вязаный свитер Билла, ее руки утопали в длинных рукавах.

— Ты без конца твердишь «все в порядке», но со времени возвращения сам не свой. Я же вижу: что-то не так. Почему бы тебе не рассказать?

— Потому что нет ничего хуже возвращаться после долгого дня в офисе и слушать бесконечные вопросы, все ли у тебя в порядке, — отрезал Билл.

Он закрыл глаза и еще глубже устроился на диване, пошевелив пальцами в носках.

— С ума можно сойти.

Кэти глубоко вздохнула.

— Тогда почему ты не замечаешь, когда Элла и Хэл говорят с тобой? Или я, если уж на то пошло? — Она помедлила, прикусила губу и продолжила: — Я понимаю, что после экспедиции это все может действовать на нервы, но прежде ты вроде всегда был рад нас видеть. А теперь… ты нас словно не замечаешь.

— Это неправда, — возразил Билл. — Я рад снова быть с тобой и детьми.

Последовала короткая пауза. Телевизор безмолвно мигал, сообщая о начале семичасовых новостей. Билл нажал кнопку звука на пульте дистанционного управления и вскрикнул, когда Кэти вскочила и выхватила пульт из его рук. Картинка на экране сжалась до точки — Кэти выключила телевизор.

Билл вздохнул и потер глаза. Подняв взгляд, он поморщился при виде выражения ее лица.

— Слушай, я не хотел говорить, я ведь знаю, ты и так иногда плохо думаешь о Луке, а он, понимаешь… он мой друг. — Билл помолчал немного и медленно покачал головой. — Но поскольку он ни разу не позвонил и не сделал ни малейшей попытки как-то исправить ситуацию…

— А что он натворил? — холодно прервала его Кэти.

Билл снова вздохнул и, прежде чем заговорить, посмотрел на свои большие руки.

— Знаешь, когда у меня началась горянка, мне кажется, Лука хотел бросить меня.

Глаза Кэти расширились.

— Что? Что хотел?

Билл хлопнул в ладоши, словно пытаясь погасить огонь.

— Слушай, этого не произошло, так что нечего делать из мухи слона. Но он говорил о том, что пойдет на вершину и оставит меня на карнизе. Трудно сказать, что на самом деле случилось. У меня мысли путались. — Он отвернулся, уставившись в черный экран. — Странно, но какая-то часть меня жалеет, что он не добрался до вершины. Тогда я не чувствовал бы себя виноватым, черт побери, а так получается, что ничего не вышло только из-за моего приступа.

— Господи боже, я всегда знала, что он — эгоист, но не думала, что он зайдет так далеко. Его нужно изолировать от общества!

— Прекрати, Кэт, из нашей уютной гостиной нельзя судить о том, что произошло в поднебесье. Сгоряча чего только не скажешь, и потом, с головой на высоте случаются странные вещи. К тому же он ведь меня не бросил. А без его помощи я бы не спустился.

— Но это ведь не первый случай. У Луки плохая репутация. Все знают, что он прошел мимо тех умирающих на Эвересте.

Билл поднял на нее укоризненный взгляд.

— Так писали в дурацких таблоидах. И ты это знаешь, Кэт. Лука пытался спуститься с горы, и все. Он даже не знал, что там были какие-то ребята.

— Это он тебе так сказал.

— Да, он мне так сказал. И я ему верю. Я знаю, что Лука человек жесткий, но не настолько.

Кэти посмотрела на мужа. Вид у Билла был бледный, лицо напряженное. Он потерял несколько фунтов, и после бессонных ночей у него появились круги под глазами. Она присела рядом, подалась к нему, обняла. Уперев подбородок ему в плечо, она скользнула взглядом по фотографии Луки и Билла на вершине Айгера. Очки подняты на лоб, на лицах застыла улыбка. Они совершили скоростной подъем по северному склону, и все тогда прошло гладко.

— Ну, по крайней мере, теперь никаких общих восхождений у вас больше не будет.

Билл промолчал.

Кэти отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

— Билл, пожалуйста, ты ведь не собираешься больше с ним в горы? Мы все знаем, что представляет собой Лука. Ребята его любят, он мил со мной. Может, несмотря на все это наносное, у него доброе сердце. Но для Луки существует только Лука. Положиться на него нельзя.

Из ее хвостика выбилась прядь волос, и она нетерпеливо заправила ее за ухо.

— И потом, мы ведь договорились? Ты обещал оставаться дома, с семьей, никуда не уезжать. — Она взяла его за руку, голос ее зазвучал решительнее. — Разве нет, любимый?

Оба чуть не подпрыгнули при звуке телефонного звонка. Билл с вымученной улыбкой отпустил ее руку, пересек комнату и поднял трубку.

— Слушаю, — сказал он. — Да… О, это ты.

Он повернулся широкой спиной к жене. Кэти почувствовала, как сильно забилось сердце.

— Отлично. А ты?

Последовала долгая пауза, потом Билл снова заговорил.

— Хорошо. Мило с твоей стороны. Может, на неделе, чуть позже. — Он снова замолчал на несколько минут. — Понятно. Хорошо, тогда через двадцать минут. В «Виндзорском замке».

Он повесил трубку и повернулся к Кэти. Сердце у нее упало, когда она увидела, как загорелись его глаза.

— Легок на помине. Лука хочет поговорить со мной с глазу на глаз. Извиниться. — Билл направился к двери, на ходу снимая куртку с вешалки. — Я обещал встретиться с ним, выпить пивка.

Кэти посмотрела на свои руки, понимая, что они начал и дрожать.

— Не ходи, — тихо попросила она.

Билл в этот момент засовывал руку в рукав. Он удивленно оглянулся на жену.

— Да почему, черт возьми? Нам нужно в конце концов объясниться.

— Потому что я не сомневаюсь: ему не извиниться надо, у него что-то другое на уме. А мне невыносимо думать, что он уговорит тебя еще на одну экспедицию. Просто невыносимо.

— Детка, я иду выпить пивка с приятелем. Больше ничего. — Он подошел и чмокнул ее. — Вернусь через час, — сказал он. — Успею еще помочь тебе уложить ребят.

Три часа спустя Кэти, свернувшись калачиком, лежала в постели и делала вид, что спит. Когда Билл пробрался в спальню, она ощутила запах его прокуренной одежды, услышала, что шагает он нетвердо.

— Кэти, — прошептал он, садясь на край кровати и стягивая туфли. — Кэти, детка, ты спишь?

Он даже не успел протянуть руку, чтобы включить прикроватную лампочку, как она поняла по его голосу: он снова уезжает.

Все в ней протестовало. Она знала, что на сей раз это добром не кончится.

ГЛАВА 15

Два запыленных джипа на полной скорости въехали в Лхасу с северо-востока. Свернув на длинную выщербленную бетонку, они остановились перед железными воротами в заборе, окружающем комплекс зданий. После предъявления пропусков раздался глухой металлический лязг: включились старые электродвигатели, и массивные ворота стали медленно открываться.

Объехав длинный ряд казарм, джипы остановились у небольшого блочного здания. Двигатели заглохли, и из машины быстро вышел лейтенант Чэнь, жмурясь от сильного ветра. Несколько мгновений он стоял молча, оглядывая мрачные казарменные корпуса и унылый ландшафт. Он чуть дернулся, когда у его плеча появился капитан Чжу.

— Тюрьма Драпчи, сэр, — перекрикивая ветер, рапортовал Чэнь.

— А другие здания? — спросил Чжу, словно не замечая пыль, которую ветер нес ему в лицо.

— Пять на севере предназначено для обычных преступников. Остальные два — центры перевоспитания.

Чжу кивнул, повернулся и пошел к дверям небольшого здания. Чэнь в несколько шагов догнал его, но слишком близко старался не подходить. Он возвышался над капитаном, делая один шаг на его два, и прекрасно понимал, что его рост может вызвать неудовольствие начальника. Такое уже случалось с ним после окончания академии. А зная о Чжу то, что знал Чэнь, он не имел ни малейшего желания повторять ошибки.

Они преодолели последние ярды до здания, и Чэнь оторвал взгляд от исхлестанного ветрами фасада Драпчи. Дьявольское место, но внешний вид — ничто в сравнении с тем, что творится внутри. Многие мили туннелей, проложенных в 1960-е самими заключенными, тянулись под территорией всего комплекса. Сотни абсолютно одинаковых камер, и во всех царит вечная темнота. Электрический свет — только в помещениях, где проводились допросы.

Но Чэня угнетала не столько темнота и даже не раздававшиеся время от времени крики заключенных. Больше всего донимал Чэня запах. Ничего подобного он в жизни не испытывал. Ощущение было, будто запах перепуганных насмерть людей впитался в каждый миллиметр голых бетонных стен.

Несмотря на жару, Чэня трясло — он никак не мог забыть про свою ошибку с мальчиком. Когда это известие дошло до него, он впал в панику при мысли, что с ним станет, но каким-то чудом его не сняли с задания. Но он, однако, не сомневался, что его жизнь висит на волоске. Пекин редко кому предоставлял второй шанс. А уж о третьем и говорить нечего.

Охранник с бледным оплывшим лицом встретил их у входа. При нем был фонарик. Казалось, что свет мучителен для его глаз. Он жестом пригласил их войти внутрь и повел вниз по широкой винтовой лестнице, кончавшейся зарешеченной дверью. Он знаком указал на следующее помещение, дверь с жужжанием открылась, и процессия медленно двинулась по первому из множества коридоров.

Чэнь почувствовал, что температура здесь ниже, чем наверху. Жара и ветер всего в нескольких метрах над ними сменились холодком, который, казалось, исходил от самих бетонных стен. Охранник шел впереди, и узкий луч его фонарика плясал по стенам и полу. Через каждые несколько шагов они видели очертания двери, ведущей в камеру, или вход в очередной коридор, а потом все погружалось в темноту.

Когда охранник повернулся и направил на них луч фонарика, проверяя, не отстали ли они, Чэнь вдруг увидел лицо Чжу. Его кожа в свете фонарика казалась абсолютно белой, он прижимал к носу платок, но Чэнь видел, что капитан морщится от отвращения. Запах явно донимал и его.

Они приближались к желтому сиянию лампы: здесь коридор расширялся до размеров комнаты. Поначалу разобрать что-либо не представлялось возможным, но потом стали вырисовываться отдельные предметы: в дальней части помещения стояла тяжелая деревянная скамья с толстыми ремнями, а на ней в ряд — несколько ведер с водой. Слева обнаружился шаткий металлический стул, на котором сидел, чуть не падая вперед, человек. Его бритая голова почти лежала на коленях, и лица не было видно.

Когда охранник выключил фонарик, из тени вышла другая фигура. Это оказался невысокий худой человек с широко открытыми пустыми глазами. На нем был дешевый клеенчатый передник и длинные резиновые перчатки выше локтей, напоминавшие средневековые латные рукавицы. Подойдя к охраннику, он передал ему планшет и, даже не взглянув на остальных, исчез в темном коридоре.

Охранник раскрыл планшет и громко прочел имя заключенного.

— Джигме Сангпо. Монах из монастыря Ташилунпо.

Голос его дрожал, глаза бегали.

Человек на стуле не поднял головы.

Чжу вошел в комнату и протянул руку за планшетом.

— Я знаю, кто он такой, идиот.

Подставив записи свету, он просмотрел протокол допроса, который продолжался вот уже три дня, а пытки через каждые несколько часов ужесточались. Начальный этап не принес результатов, но, как догадался Чжу, увидев воду и резиновые перчатки, применение электрошока все-таки дало эффект.

Он подошел к человеку на стуле, присел и поднял упавшую на колени голову заключенного. Щеки его были испещрены рваными ожогами там, где к ним подходили медные провода. Их взгляды встретились, и Чжу увидел пустоту в налитых кровью глазах. Локти заключенного покоились на коленях, ладони закрывали пах. Чжу подумал, что тут ему досталось больше всего, особенно с учетом того, что он монах.

По прошествии многих часов монах сообщил лишь, что «два альпиниста приехали из Непала», чтобы перевезти панчен-ламу. И все. Больше ни слова.

Чжу заглянул ему в глаза, ища малейший признак эмоций. Видимо, больше монах ничего не знал. Никто не смог бы вынести таких пыток, а монах продержался на удивление долго. Стоит заключенному один раз сломаться, и дальше все идет как по маслу. Обычно они готовы рассказать что угодно, лишь бы прекратились пытки.

— Ты не должен упрекать себя за то, что сказал нам, — прошептал он, пододвигаясь ближе, но так, чтобы не прикоснуться к монаху. — Ты выполнил свой долг, и мы благодарны тебе.

Заключенный тупым взглядом смотрел на это новое явление перед собой. Его разум был затуманен долгими часами боли и бесконечными вопросами. В полумраке черные зрачки офицера расширились, отчего настоящий цвет глаз определить бы не удалось. Эти черные круги сверлили его. Монах чувствовал запах лосьона после бритья и едва ощутимый аромат свежевымытой кожи.

— Ты молодец, — сказал офицер.

В уголках глаз монаха появились слезы, они потекли, прокладывая бороздки на грязных щеках. Он предал мальчика, предал всю их религию. Единственным его утешением было то, что он знал лишь несколько несущественных деталей побега. Но как бы мало он ни знал, факт оставался фактом: он рассказал об этом китайцам.

Капитан Чжу встал и перевел взгляд с Чэня на охранника.

— Перевести его в дневную камеру главного комплекса.

— Но, сэр, политические заключенные…

Голос охранника смолк, когда он увидел помрачневшее лицо офицера. Чжу несколько мгновений молчал, позволяя тишине заполнить комнату. Охранник выпрямился, коря себя за то, что открыл рот, и с каждым мгновением чувствуя все большее напряжение.

Наконец Чжу передал ему планшет.

— Это не обычный монах, он один из высоких лам желтой веры, — ледяным голосом заявил он. — Относитесь к нему со всем уважением, какого он заслуживает. Обеспечьте ему возможность помыться и хорошее питание.

Охранник вытянулся, отдал честь, а когда шагнул к заключенному, Чжу выхватил фонарик из его руки.

— И верните ему молитвенный барабан и четки, — добавил он.

Чжу подал знак Чэню, и они двинулись назад по темному коридору. Чэнь подстроился под шаг Чжу, его взгляд не отрывался от луча фонарика, и он испытывал странный душевный подъем. После того, как заключенные рассказывали все, называли имена всех, вовлеченных в несуществующий заговор, и еще много чего, обычно их оставляли гнить. Никаких судебных слушаний, никаких апелляций, никаких переводов. Двери камеры просто захлопывались, и вопрос закрывался для всех, кроме несчастного, запертого внутри.

Но сегодня все обстояло иначе. Чжу отдал простой приказ, и теперь монаха переводили в другое место. Вполне обычная процедура.

Они шли по коридору, и выражение лица Чэня смягчал ось. Он знал о репутации капитана, и присутствие Чжу в штабе выбивало Чэня, как и прочих офицеров, из колеи. Но оказывается, в этом человеке были качества, о которых никто из них не подозревал.

Чэнь откашлялся.

— Вы полагаете, эта информация будет нам полезна? — спросил он.

Чжу не замедлил шага, но через секунду ответил через плечо:

— Информация неопределенная, но она может оказаться полезной, когда мы получим какие-то другие сведения.

— Понятно, сэр.

Они подошли к металлической двери у основания главной лестницы. Чжу поднял руку и несколько раз постучал корпусом фонариком по металлу; звук быстро поглотили бетонные стены. Из примыкающего коридора появился еще один охранник, открыл дверь, и они молча поднялись по широкой винтовой лестнице, замедлив шаг только у двери наружу. Чэнь, набравшись храбрости, повернулся к Чжу.

— Я думаю, вы правильно поступили, сэр.

Чжу посмотрел на него с непроницаемым выражением.

— Я имею в виду перевод монаха на поверхность, — продолжил Чэнь, чувствуя, как дрогнул его голос. — Он уже рассказал нам все, что знает. Его вполне можно отпустить.

Чжу неторопливо кивал, пока говорил Чэнь, потом протянул левую руку и взялся за ручку двери.

— Любому человеку в его последний день нужно устроить праздник, — сказал он, выходя на свет.

ГЛАВА 16

Через шесть дней после встречи в «Виндзорском замке» Билл и Лука прибыли в аэропорт Катманду с пятью большими сумками, набитыми альпинистским снаряжением. Выйдя из терминала, они постояли какое-то время, жмурясь от яркого солнца и привыкая к невообразимому хаосу самого большого города Непала.

Едкий дымок поднимался над жаровнями лоточников, а бездомные детишки носились в потоке машин, высматривая европейские лица на задних сиденьях такси. Нередко раздавался визг колес, когда водитель закладывал крутой вираж, чтобы объехать спокойно лежащую посреди дороги корову, уверенную в своих правах, дарованных ей индуизмом. Среди всей этой невероятной толкотни вдоль улиц стояли солдаты в голубой форме, помахивая дубинками и свистя в свистки на не обращающих на них никакого внимания местных жителей.

Подозвав ближайшее побитое жизнью такси, Билл и Лука погрузили сумки и привязали куском веревки незакрывающуюся крышку багажника. Наконец двигатель машины неуверенно заработал, и они по узким улочкам направились в квартал Тамель.

Лука высунул голову в окно, подставив лицо горячему воздуху. Дымы, шум, даже горы мусора, гниющего в проулках, — все это давало облегчение после удушающей клаустрофобии нескольких последних недель.

В одном он теперь был уверен: назад пути нет.

Перед его мысленным взором возникли лица родителей, когда он сообщил им, что уезжает в Тибет сразу же после окончания предыдущей экспедиции. Лука настраивал себя на злость, а не на безнадежное разочарование и теперь нахмурился.

— Чтобы ты знал: вернуться и продолжать работать здесь ты уже не сможешь, — сказал отец с посеревшим лицом, не обращая внимания, что жена предостерегающе положила руку ему на плечо. — Это издевательство над другими работниками, которые видят, как ты скачешь туда-сюда, когда заблагорассудится.

— Да, па, я знаю, — ответил Лука. — Но если мы найдем ту гору, это станет выдающимся событием в альпинизме. Может, положит начало моему турне с курсом лекций, позволит заниматься этим столько, сколько я хочу.

— А Билл? — спросила мать.

— Он не видит в этом будущего. Его жена… ну, в общем, не буду вдаваться в детали, но для него это последняя попытка… он хочет уйти из альпинизма, громко хлопнув дверью. Если все получится, это станет нашим главным восхождением.

Немного спустя он поднялся и ушел. Целуя на прощание мать, он видел, что она едва сдерживает слезы. Отец попрощался с ним сухо, держа дистанцию, даже когда Лука обнял его на прощание.

Вот бедняга, думал теперь Лука, пожирая глазами вечный хаос Катманду. Все, что хотел отец, — это сына, которым можно гордиться. Проблема в том, что понятие «гордиться» они воспринимали по-разному.

Выбравшись из многолюдного центра, машина набрала скорость. Лука смотрел поверх крыш ветхих домишек, сквозь сплетения старых телефонных проводов вдаль, где виднелись подножия Гималаев. Поросшие травой склоны даже не намекали на опасность всего несколькими тысячами футов выше, где, как он знал по собственному опыту, жизнь замирала: холодные пики уходили в небеса, гранича со стратосферой.

Туда-то они и направлялись. Вверх, в мир, который по-настоящему понятен лишь немногим. Лука смотрел на пики, Билл подался вперед и похлопал его по плечу.

— У нас с визами как, не промахнемся?

— Не волнуйся. Я написал по электронке Сонаму. Все в порядке.

— Ты уверен? — Билл озабоченно наморщил лоб.

Он волновался с самого отъезда, и на то были серьезные основания. Кэти пришла в ярость, узнав, что они снова уходят в горы, и целых два дня не разговаривала с ним. Только когда он пообещал, что это его последняя экспедиция, она немного успокоилась. Несмотря на все слова, сказанные при прощании, Билл прекрасно понимал, что эта поездка может стоить ему семьи.

— Да нет, все согласовано. Слушай, Билл, я знаю, это было трудное решение, но нынешняя экспедиция станет лучшей из всех. Ты сделал правильный выбор.

Билл попытался улыбнуться в ответ, но тут в выхлопной трубе стрельнуло, и такси резко остановилось перед дверями китайского посольства. Лука, обойдя машину сзади, наклонился к открытому окну Билла.

— Ты остаешься. Присматривай за сумками.

— Эй, я что, лабрадор какой-нибудь? — возмутился он. — Почему я должен оставаться в машине?

Лука ухмыльнулся.

— Давай паспорт.

Всем своим видом демонстрируя, что это ему не нравится, Билл залез в рюкзак и вытащил оттуда целлофановый мешок, в котором держал паспорт. Он протянул его Луке через открытое окно.

— Улыбнись, — сказал Лука. — И постарайся не сжевать обивку.

Внутри посольства работал кондиционер, и прохлада мгновенно навевала спокойствие — ты словно входил в церковь. Какой-то чиновник попросил Луку подождать, и он сел, наслаждаясь отдыхом от уличной жары. Закинув ногу на ногу, Лука взял одну из газет и принялся пролистывать, рассматривая фотографии.

Десять минут спустя дверь открылась и к нему вышел высокий, аккуратно одетый непалец, каблуки его туфель цокали по отполированному полу. У него были блестящие черные волосы и большие печальные глаза на вежливом лице.

— Намаете, друг мой, — дружески приветствовал его Лука. — Как дела, Сонам?

— Превосходно, мистер Мэтьюс. Я рад, что вы так быстро вернулись.

— Как дела с нашими визами?

— Я сейчас покажу.

Сонам порылся в небольшом кожаном портфеле и извлек оттуда два листа бумаги. Наверху каждого красовалась китайская правительственная печать.

— Я только что закончил оформление для вас и вашего товарища групповой визы в Тибет. Я не был уверен, что указать в графе «занятия», а потому поставил «наемный работник». — Он посмотрел на Луку. — Надеюсь, вы не возражаете?

Лука ухмыльнулся.

— Вы гений, Сонам. Блестяще туманное заявление.

Сонам кивнул.

— Но есть одна маленькая проблема. Это разрешение действительно только через две недели. На нас наложили множество ограничений по количеству посещений Тибета, и я должен с сожалением сказать, что получить визы раньше не представляется возможным.

Улыбка сползла с лица Луки.

— Две недели? Шутите?

Сонам печально покачал головой.

— И согласно этой визе, вам разрешается вернуться в Непал только одним-единственным оговоренным маршрутом. Каждый вечер вы должны будете регистрироваться в полицейском участке до самого Моста дружбы.

Лука смотрел на бумаги с печатями, а мысли его метались. Предполагалось, что экспедиция продлится не дольше месяца. И то для Билла это был крайний срок. Если Лука скажет, что им придется две недели ошиваться в Катманду, Билл первым же самолетом вернется домой.

— Сонам, нужно что-то придумать. Это же Катманду. У всего есть цена.

— Это и в самом деле Катманду, — признал Сонам с ноткой беспокойства в голосе. — Но мы находимся в китайском посольстве. Если подумают, что я пытаюсь кого-то подкупить, меня лишат лицензии…

— Хорошо, давайте обсудим спокойно, — оборвал его Лука, взял под локоть и повел в угол комнаты. — Поговорите с кем-нибудь из дельцов в Тамеле — пусть добудут разрешение. Там все мошенники.

— Мистер Мэтьюс, — сказал Сонам, глядя на него широко раскрытыми, испуганными глазами. — Дело не в том, что я не хочу помочь. Просто…

Лука поднял руки, еще раз призывая Сонама успокоиться. Один из чиновников посматривал на них из-за большого мраморного стола в дальнем конце комнаты.

— Послушайте, Сонам, — продолжил Лука, понизив голос. — Вы не хуже меня знаете, что если я пойду к кому-нибудь, меня обдерут до нитки. Я понимаю, что прошу о большой услуге, но мы просто не можем ждать две недели.

Сонам нервно покосился на охранника у главного входа. На лице у него появилось мрачное выражение, лоб пересекла вертикальная морщина. Он медленно набрал в легкие воздух, прежде чем кивнуть.

— Я посмотрю, что можно сделать, — тихо сказал он. — Но это будет дороже.

— Спасибо, Сонам.

Лука сунул руку в карман брюк и тайком вытащил пачку купюр, перехваченных резинкой. Деньги были потертые и грязные, они прошли через тысячи рук на рынках. Взяв Сонама под локоть, Лука осторожно вложил пачку ему в руку.

— Этого должно хватить. То, что не израсходуете, оставьте себе.

Щеки Сонама мгновенно запунцовели, и ему не с первой попытки удалось убрать деньги в карман пиджака.

— Когда я сказал, что помогу, это не значило, что вы должны совать мне деньги прямо в китайском посольстве! — прошипел он, снова стреляя глазами в охранника у дверей. — Давайте уйдем, я вам сообщу, как и что, позднее.

На ступеньках Лука протянул ему руку.

— Не волнуйтесь, Сонам, все будет хорошо.

Сонам неторопливо покачал головой.

— Мистер Мэтьюс, я надеюсь, с вами не случится никаких неприятностей. С китайцами по таким правилам не играют. Последствия могут быть очень серьезными. — Застегнув пиджак, он кивнул и направился вниз по ступенькам, а потом в сторону квартала Тамель.

Лука некоторое время смотрел ему вслед, увидел, как тот обогнул корову, а потом повернулся в другую сторону. Стайка грязных детишек обступила такси. Билл сидел, высунувшись из окна и складывая клочок оберточной бумаги. Он делал из него прыгающую лягушку. Лука подошел к машине, отодвинув одного из мальчишек.

— Извини, — сказал он, глядя в любопытное лицо мальчишки. — Билл, у нас все. Едем.

Он кивнул водителю, и мотор ожил. Билл быстро передал незаконченную лягушку одной из девочек и вытащил из кармана пачку грязных рупий. При виде денег дети разом начали кричать. Тонкие загорелые руки просунулись в окно машины, и он начал раздавать деньги, не пропустив ни одну из протянутых ладошек. Возбужденные детские лица прижались к стеклу водительской двери и отлипли, только когда Билл откинулся назад и вывернул карманы, показывая, что они пусты.

— Больше нет, больше нет, — прокричал он, складывая руки в традиционном непальском приветствии. — Намаете!

Такси отъехало, вливаясь в общий поток транспорта, и дети, тоже сложив ладони, принялись кричать в ответ «Намасте!», но наконец их крики перестали быть слышны за стреляющим выхлопом машины.

— Хороший способ начать беспорядки, — сказал Лука, кинув через плечо взгляд на друга.

— Я знаю, но этим чертенятам ведь нужно есть?

Наступила пауза, они оба смотрели в окна. Когда они проехали под множеством уличных перетяжек и свернули в район Тамель с его узенькими, переполненными улицами, Лука вернулся мыслями к Сонаму, спрашивая себя, правильно ли поступил. Если Катманду на чем и держался, так это на слухах и взятках. Проблема в том, что одно переводило в другое.

— С разрешениями все в порядке? — спросил Билл, просовывая голову между передними сиденьями.

— Не о чем беспокоиться, — ответил Лука с жизнеутверждающей улыбкой. — Возьмем их позднее в отеле.

— Отлично. Значит, вообще никаких проблем?

— Как я и говорил — все улажено.

Лука наклонился и принялся шарить в небольшой кожаной сумке у себя в ногах. Он вытащил свернутую свитком ксерокопию, чуть истрепавшуюся на краях. Вполоборота он протянул бумагу Биллу так, что она частично раскрылась, и Билл увидел в углу тщательно выписанную гору в форме пирамиды.

— Давай-ка по пивку у Сэма. Ты должен узнать про эту гору еще кое-что.

ГЛАВА 17

Согласно легенде, под землей Тибета лежит великанша-людоед, удерживаемая в заложниках хитроумным расположением священных зданий. Как в истории про Гулливера и его тюремщиков-лилипутов, над ее гигантскими конечностями построены храмы, которые держат ее в земле и не дают уничтожить мир.

Над сердцем чудовища возвышается Джоканг — величайший из буддистских храмов.

Билл и Лука перетащили вещи в отель, приняли душ и теперь стояли, заглядывая внутрь сквозь приоткрытые золоченые двери Джоканга. В тусклом вечернем свете по храму раскатывались тихие звуки песнопения.

Остолбенев, они смотрели, как мужчины, женщины и дети, соединив руки над головами и плотно закрыв глаза, ложатся на пол и протягивают руки к Будде внутри храма. Без всякого порядка они вставали и повторяли ритуал снова и снова несколько часов подряд. Чтобы не оцарапать кожу, они привязывали к ладоням кусочки картона. От каменных стен эхом отдавался шуршащий звук, словно миллионы кузнечиков терлись друг о друга спинками.

— Поразительно, — пробормотал Билл. — Иметь такую веру.

— Да уж, — согласился Лука, наблюдая за волнующимся людским морем.

Он поднял глаза туда, где трепетали на ветру связки разноцветных молитвенных флагов. Они висели, протянутые от здания к зданию, от столба к столбу, через проулки — повсюду, где их мог найти ветер. Все флажки были испещрены буддистскими сутрами и изображениями коней ветра[9]. Считалось, что когда ткань полощется на ветру, кони уносят молитвы к небесам.

Лука насчитал пять цветов на флагах, проверил еще раз. Он знал о четырех сектах тибетского буддизма и о том, что у каждой свой цвет, но никогда не слышал, чтобы одну из них символизировал синий. Может, синий означает секту, которая существовала прежде, а теперь отошла в тень? Или существует еще какая-то ветвь буддизма, о которой он ничего не слышал? Он покачал головой. Размах тибетской религии всегда приводил его в недоумение.

Отойдя от дверей, они влились в людской поток и обогнули храм сзади по натоптанной паломниками тропинке через Баркор[10]. Здания по обе стороны стояли высокие, ограничивая узкие улочки стенами из толстенных блоков древнего камня, по тибетской традиции побеленного. Каждый дюйм занимали уличные торговцы — яблоку негде было упасть. Продавалось все: от армейских мундиров до молитвенных барабанов из костей яка, от старинных тибетских свитков до пластмассовых столовых ножей.

Продавцы стояли за крохотными лотками, прихлебывали чай на масле и молоке тибетских коров и время от времени окликали кого-нибудь из ревнителей веры. В окрестностях храма буквально не иссякал поток паломников. У всех в руках были молитвенные барабаны самых разных размеров. Верхняя половина барабана крепилась к тяжелой бусине, которая вращалась, раз за разом показывая написанные на ней священные слова. Некоторые из барабанов имели высоту около метра, и их приходилось подвешивать к поясу и постоянно подкручивать размашистыми круговыми движениями, чтобы не останавливались.

Билл и Лука проходили мимо первых лотков, когда к ним подбежало трое грязных детишек. К их ладоням все еще были привязаны картонки. Заливаясь смехом и болтая о чем-то между собой, они подошли к Луке, и один из них дернул его за руку. Лука нагнулся, улыбаясь.

— Привет, ребятки.

Один из них прошептал что-то другому, тот помедлил секунду, а потом подался вперед и легонько ущипнул светлые волосы на предплечье Луки. Он с удивлением обнаружил, что они действительно растут из кожи.

— Конечно же… у тибетцев нет волос на теле, — сказал Лука, бросая взгляд на Билла и снова поворачиваясь к стайке детишек. — Если вы, ребята, думаете, что это плохо, то посмотрите-ка сюда. — И, наклонившись, он раздвинул ворот футболки, демонстрируя поросль на груди.

Дети заверещали от ужаса и отступили, толкая друг друга. Мальчик, который первым сделал открытие, вышел вперед и показал на Луку.

— По, — сказал он и побежал к дверям храма, а следом за ним — его друзья, визжа и смеясь.

Лука и Билл недоуменно переглянулись.

— Есть предположения?

— Ни малейших, — ответил Билл, и они двинулись дальше мимо лотков.

Из-за каждого лотка им кричали: «Дешёв! Дешёв!» — и протягивали домино из костей яка, ожерелья из нефрита, церемониальные ножи.

— Так что будем делать с визами? — спросил Билл, когда они наугад подошли к одному из лотков. — Я думал, вопрос решен.

— Решен вопрос с пересечением границы, — поправил Лука, — но нам нужно еще получить разрешение на въезд в восточные районы.

— Ты же знаешь китайцев, Лука. Как только они вводят ограничения, черта с два их убедишь поменять решение. А если мы все же попытаемся попасть туда, они прикомандируют к нам какого-нибудь идиота переводчика, который будет днем и ночью шпионить за нами.

— Ничего, придумаем что-нибудь, — рассеянно ответил Лука и тряхнул головой, увидев, что лоточница сует ему под нос нечто вроде человеческого черепа, украшенного серебряной свастикой.

Он покрутил череп в руках, постучал пальцем по темечку.

— Слушай, Лука, я серьезно, — сказал Билл, беря приятеля за руку. — Я не собираюсь убивать три недели, шатаясь по Лхасе в ожидании клочка бумаги. У меня нет времени.

— У меня тоже. Но я уже обо всем дого…

Он не успел закончить, как продавщица вышла из-за лотка, сияя заученной улыбкой. Она с воодушевлением стала называть цены, на пальцах правой руки показывая, сколько готова скинуть. Она все понижала и понижала, уходя от немыслимой начальной суммы, а Билл и Лука даже не сказали ни слова. Наконец Лука выдавил что-то из своего жалкого словарного запаса, и женщина, помрачнев, медленно отступила за лоток.

Они двинулись дальше, вливаясь в толпу.

— Я пытался сказать, что уже договорился о встрече с Рене, — объяснил Лука. — Он что-нибудь придумает. Он всегда что-нибудь придумывает.

Билл остановился как вкопанный.

— Рене? Ты серьезно?

— А почему нет?

— Потому что он только и ждет, чтобы случилась какая-нибудь катастрофа. Я думаю, мы не должны связываться с ним. Как его до сих пор не выкинули из Лхасы — один бог знает.

— Да, но если есть человек, способный пробить визу и разбираться с долбаными китайскими чиновниками, то это он.

Свернув на боковую улочку, Лука двинулся прочь от храма и тибетского квартала.

— Идем, — позвал он, ускоряя шаг. — Иначе нам не достанется столик.

Пройдя несколько сотен ярдов, они оказались на главной улице Лхасы. Широкая, с современными магазинами, неоновой рекламой и электрическим освещением, она обозначала переход от тибетского квартала к остальной части города, где хозяйничали китайцы.

Повсюду над недостроенными зданиями возвышались строительные краны, а в конце улицы виднелась золоченая крыша бывшей резиденции далай-ламы — Поталы.

На холме, высеченный прямо в породе и равнодушный к растущему внизу городу, расположился этот дворец тысячи комнат. Стены, при взгляде на которые захватывало дух, защищали его от суеты вокруг. Но очевидно, что «мирное освобождение», осуществляемое китайцами, затронуло не только внешний облик Лхасы и ее храмов: за стенами медленно умирал дух дворца далай-ламы.

Китайцы запретили монахам молиться в храме. Теперь его покинутые комнаты и пустые коридоры лишились тепла. Почти никто не ходил по каменным ступеням, за многие столетия протертым посередине. Глядя на заброшенную скорлупу здания, трудно было представить, что когда-то внутри кипела жизнь, что комнаты, фрески и тысячи статуй Будды, казалось, и вправду дышали. Теперь Потала стояла в конце главной улицы и представляла собой пустую оболочку — аттракцион для туристов, ничуть не привлекавший тибетцев.

В конце улицы Билл и Лука миновали несколько витрин, наверху которых висели свежие плакаты, изображавшие бледного китайца лет двадцати с бритой головой.

Он смотрел бесстрастным взглядом, выражение его лица не казалось ни враждебным, ни дружеским. Ниже жирным шрифтом был напечатан текст. Только по количеству плакатов становилось ясно, что они сообщают о чем-то важном.

Лука пригляделся к одному из недавно наклеенных плакатов. Внизу была короткая расшифровка на английском: ИНАУГУРАЦИЯ ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА ОДИННАДЦАТОГО ПАНЧЕН-ЛАМЫ, 1 ИЮНЯ 2005 ГОДА.

— Кажется, мы пропустим важное событие, — сказал Лука, показывая на дату.

— Что-то он не очень похож на тибетца, — заметил, чуть нахмурившись, Билл.

— Ну, кем бы он ни был, в отсутствие далай-ламы он станет тут главным. — Лука отвел взгляд от постера.

В двадцати ярдах впереди он увидел поворот, который искал.

— Ага, пришли, — сказал он, хлопнув Билла по плечу.

Отойдя от плаката, они двинулись дальше по улице, и через несколько шагов сверкающие витрины и мощеный тротуар кончились, уступив место трущобам и грязной дороге. Они прошли по лабиринту узеньких улочек и, миновав несколько тупиков, оказались у деревянной веранды знакомого ресторана. Билл посмотрел на Луку, и тревога снова вернулась к нему.

— Давай только побыстрее: вошли и ушли.

— Расслабься, Билл, — попытался успокоить его Лука. — Это всего лишь Рене. Положись на меня в этом деле.

Билл поморщился и, качая головой, последовал за другом внутрь.

«Положиться на Луку» — именно от этого предостерегала его жена.

ГЛАВА 18

Ресторан был ярко освещен и набит туристами. Официанты в традиционных тибетских одеяниях скользили между столиками, подавая момо[11] и бургеры из мяса яка. Мало того что ресторан дико смотрелся на пыльной улочке Лхасы, он, усугубляя сюрреализм ситуации, словно завис между двумя цивилизациями.

Как только Лука и Билл вошли в зал, они тут же услышали Рене. Голос у него был низкий и громкий, а речь пересыпана словами-паразитами. Туроператор, проработавший в Лхасе почти восемь лет, Рене, с его небритым красным лицом, пивным животом и мятой одеждой, всем своим видом демонстрировал равнодушие (или слепоту) к культуре Востока.

В данный момент он произносил монолог, обращенный к группе робких туристов, рассевшихся за одним из столиков в дальнем конце зала. Громадный живот Рене колыхался в нескольких дюймах от лица человека, который, вполне вероятно, уже сожалел, что обратился к Рене с вопросом. Обрывки обличительной речи хозяина ресторана разносились по залу, а в финале Рене ткнул толстым пальцем в нос вопрошавшего и простонал: «…каждого тупого бездельника, который теперь пересекает Лхасу».

Лука рассмеялся. Рене, разглядев Луку в противоположном конце зала, недоуменно уставился на него.

— Над чем ты смеешься, тощий англичанишка? — заорал он.

Клиенты затряслись от страха и вжались в стулья, предчувствуя новый взрыв.

— Над тобой, старый ты сукин сын! — прокричал в ответ Лука.

Рене начал проталкиваться между стульями, притискивая посетителей вплотную к тарелкам. Другие, напуганные, сами спешили придвинуться ближе к столу, освобождая ему место. Одарив Луку и Билла взглядом налитых кровью глаз, Рене сгреб обоих в медвежьи объятия, несколько раз похлопал по спинам и подтолкнул к столику в глубине ресторана. Когда они расселись перед стаканами дешевого бренди, Лука заговорил.

— Ну, как твои дела, Рене? Сражаешься с бюрократией?

Рене закатил глаза и опрокинул стакан.

— Ничего не меняется. Тут ничего, на хрен, не меняется, — мрачно ответил он. — Китайцы строят и строят, но повсюду та же дрянь, что и раньше. Агентства отказываются общаться друг с другом, но, черт побери, им же нужно в конце концов принять решение. Если они перекладывают ответственность на других, то так оно и будет продолжаться. Они из года в год перекладывают ответственность на других.

Он налил бренди себе и добавил немного в стаканы Билла и Луки, хотя они пока не притрагивались к выпивке.

— Все для того, чтобы ты находился в подвешенном состоянии, — продолжал Рене, явно переходя к излюбленной теме. — Чтобы ты прыгал между агентствами, терялся в догадках и не представлял, к кому следует обращаться дальше. Их это вполне устраивает.

— И как ты умудряешься вести бизнес в таких условиях? — спросил Билл.

— Ха! Бизнес… Не знаю. Правду говорю, не знаю. Иногда мне хочется, чтобы нас выкинули из страны и мы создали бы свой Тибет где-нибудь в другом месте.

Что-то отвлекло Рене, и он замолчал. Лука проследил его взгляд — Рене смотрел в дальний угол ресторана, где у окна располагался небольшой помост. Там молча в ожидании заказа сидели двое военных. Один из них оказался поразительно крупного для китайца сложения — его мощная грудь едва не разрывала рубашку; другой был хрупкий, почти женственный, с бледным тонким лицом и черными прилизанными волосами. Даже табачный дым не скрывал отвращения, с которым он разглядывал посетителей.

Рене вытянул руку и ухватил одного из официантов, мельтешащих между столиками.

— Пусть эти двое у окна ждут как можно дольше, — велел он, — а потом пусть им принесут не то, что они заказывали.

Официант недоуменно моргнул, но, зная, что хозяину лучше не возражать, быстренько удалился на кухню, чтобы передать приказ.

Лука покачал головой, на его лице застыло выражение недоумения и восхищения одновременно. Немногие стали бы намеренно ругаться с китайскими офицерами. Он положил руку на запястье Рене.

— Мы в ближайшие дни направляемся к востоку от Макалу, а у нас только стандартные визы, — тихонько сказал он. — Ты можешь помочь?

— Что, возвращаетесь покончить с Макалу? Ну, я скажу, вы ребята с яйцами, если поднимаетесь на такие горы. Не то что большинство туристов, которые потопчутся вокруг Кайласа несколько дней — и скорее домой, писать книгу.

Схватив стакан, Рене опрокинул его содержимое, поставил стакан на стол и громко причмокнул губами. Он потянул носом, переведя взгляд на столик с тремя шумными туристами, которые, судя по виду, только что приехали в Тибет. На них были аккуратно выглаженные костюмы, волосы коротко подстрижены, и они смеялись над официантом, который не так произнес какое-то слово.

— Эй, вы там! — рявкнул Рене. — Кто из вас, безмозглых идиотов, пишет книгу?

Ресторан погрузился в тишину, а троица за столом оглянулась в недоумении — что значит этот вопрос? Рене сердито смотрел на них еще секунду-другую, потом, тряхнув здоровенной головой, снова повернул небритую физиономию к Биллу и Луке. В ресторане возобновился шумок.

— Это их немного отрезвит: на какое-то время перестанут издеваться над официантами, — удовлетворенно произнес Рене.

Билл посмотрел на него, недоумевая, как ему до сих пор удалось не распугать всех клиентов.

— Так насчет виз, Рене, — напомнил Лука.

— Да-да, — ответил тот. — Понимаешь, я даже не знаю, в какую структуру обращаться… в Министерство иностранных дел… кто знает? Я же сказал: они хотят, чтобы ты жил в неопределенности. Но недавно я услышал интересную историю. Одному европейцу удалось получить разрешение на пересечение границы и кое-какие восхождения. И где, по-твоему, он выбил бумаги? В лесохозяйственной комиссии! Ты представляешь? В какой-то дурацкой лесохозяйственной комиссии!

Он откинул назад голову и застонал.

— Я приехал в Тибет почти десять лет назад как ботаник, — продолжил он. — В те дни ученые по другую сторону границы помогали тебе. Ну, подавали заявления от твоего имени, подсказывали, что да как. А теперь… Господи боже, это кошмар…

Рене замолчал, но Билл и Лука не произнесли ни слова, ждали, когда он заговорит. Наконец он словно вспомнил, что они ждут его совета.

— Слушайте, если вы так серьезно настроены, то вы должны уклониться от общепринятого маршрута и идти на восток, никому ничего не сообщая. Тибетцам все равно, куда вы направляетесь, пока у вас есть доллары, чтобы затыкать им рты, а я смогу прикрыть вас по этой части.

— А если нас поймают без разрешения? — удивился Билл.

— Да кто будет проверять? — нетерпеливо отмахнулся Лука и залпом уничтожил бренди.

Он поморщился. Рене одобрительно посмотрел на Луку и наполнил его стакан.

— Какие разрешения на полпути к вершине?

Билл заерзал на стуле.

— Я думаю, было бы разумно представлять, на что мы нарвемся, если нас задержат в районе ограниченного доступа. И как, черт побери, нам избавиться от переводчика? Они ведь без переводчика туда не пропускают.

— Придется от него улизнуть. Встанем пораньше — и ищи нас, — ответил Лука.

— Так вот оно, значит, решение — встать пораньше? Это и есть наш план? — спросил Билл, качая головой. — Ты что, шутишь?

Лука поднял руку, словно в оправдание.

— Слушай, Билл, нам ведь не впервой, мы делали вещи и похуже. И Рене, как обещал, прикроет нас. — Повернувшись к Рене, Лука увидел, что тот откинулся на спинку, держа стакан на животе. — Я верно говорю?

Рене, казалось, неохотно вернулся в настоящее и посмотрел на них слегка помутневшими от бренди глазами.

— Ничего с вами не случится, — сказал он наконец. — Вы же не лезете в зону политического конфликта. Их главное… внимание приковано к туроператорам. Я выправлю вам необходимые документы, и вас пропустят.

Несколько секунд они сидели молча, оценивая риск, на который идет Рене.

— Вот что… Да пошли они знаете куда? Я тут такого говна наелся, что если меня отсюда выкинут, это будет как гора с плеч.

— Спасибо, Рене, — сказал Лука.

— Да, спасибо, — добавил Билл.

Рене кивнул, давая тем самым понять, что вопрос закрыт.

Со скрежетом отодвинув стул, Лука поднялся на ноги.

— Сейчас вернусь, — пообещал он и направился в туалет, пробираясь между столиками.

Возвращаясь в зал, он остановился. На его пути стоял хрупкий китаец, сидевший раньше за столом у окна. Одной рукой он кусочком ткани протирал стекла очков, а другую держал в кармане.

Лука замер на секунду, ожидая, что тот отойдет, потом вежливо кашлянул. Человек закончил протирать линзы, но явно не торопился пропускать Луку.

У него были необычно большие зрачки, чуть ли не во всю радужку. Благодаря этому в глазах стояло удивительно пустое выражение. Лука, видя, как эти глаза смотрят сквозь него, почувствовал мурашки на коже.

— Извините, — сказал он, произнеся одну из немногих известных ему фраз на китайском, и, покачав головой, проскользнул мимо.

Когда он вернулся за столик, Билл и Рене разговаривали.

— Ты и в самом деле невежественный глупец? — улыбаясь, спросил Рене у Билла. — Свастика — буддистский символ, приносящий удачу. Здесь ее можно увидеть хоть на дверях, хоть на предметах культа. Гитлер ее присвоил и переиначил немного, как и многое другое.

— Но на человеческом черепе? — возразил Билл, когда Лука уселся рядом.

Рене фыркнул.

— Вас в школах чему-нибудь учат? Местные воспринимают смерть не так, как европейцы. Подумай сам. Что делать тибетцам со своими покойниками? Хоронить? Ха! Попробуй-ка вырыть могилу в этой земле — она почище вечной мерзлоты. Да тебе целый день придется копать!

Он отхлебнул еще бренди, жестом приглашая Луку присоединиться. Лука опрокинул стакан и зажмурился, почувствовав вкус алкоголя. Потом он широко улыбнулся.

— И кремировать тела тоже нельзя, — продолжил Рене, отирая рот тыльной стороной ладони. — На этой высоте деревья можно по пальцам пересчитать, и любое приличное дерево идет на изготовление всяких необходимых штук, а не для того, чтобы избавляться от чего-то ненужного. — Он резко понизил голос. — Знаете, что они делают в итоге?

Оба отрицательно покачали головами.

— Они берут длинные ножи и нарезают покойников на части: кости, сухожилия, мышцы… все расчленяется. Потом они оставляют труп падальщикам, чтобы его очистили до костей, а кое-что скармливают собакам.

Билл поперхнулся бренди, покачал головой и изобразил на лице улыбку.

— Это отвратительно.

— А по мне, так вполне рационально, — весело возразил Рене. — Это называется «небесные похороны». Звучит, как и все в Тибете, очень мирно и духовно, хотя на практике оказывается довольно кроваво. По-настоящему изысканны здесь только цветы. Тибет — одно из немногих мест на земле, где есть приличные разновидности Cousinia — великолепная окраска и вообще очень редкий вид. Я в свое время немало засушил их для гербария. — Он снисходительно помолчал. — Вобщем, немалая часть тела используется для создания всевозможных орудий, музыкальных инструментов и прочей ерунды. Тот череп, что вы видели, возможно, был частью барабана или чашей для питья.

Он замолчал, чтобы они прочувствовали этот мрачный образ.

— А почему бы и нет? Если череп может удержать мозги, то должен удерживать и бренди!

Поблизости некоторые из посетителей резко отложили ножи и вилки. Лука и Билл, увидев их брезгливые взгляды, заулыбались.

Лицо Рене тоже сморщилось от смеха, но, прежде чем его живот перестал дрожать, он снова потянулся к бренди. Он на секунду задержал руку с бутылкой, его лицо посерьезнело.

— Я не знаю, ребята, что у вас на уме, но желаю удачи. Если вы задумали что-то рисковое, я готов прикрывать ваши тылы. Тибету нужны смелые люди.

Кинув взгляд на офицеров у окна, он снова наполнил стаканы. Его улыбка увяла, сменившись грустным выражением.

— А я свою смелость нахожу вот в этом!

Они разом подняли стаканы и осушили их. Лука и Билл поморщились, Рене громко рыгнул.

— Да, еще одно, — сказал Лука, чувствуя, как тепло от бренди разливается по телу. — Что такое «по»?

Рене на миг задумался, потом почесал затылок похожими на сардельки пальцами.

— Уверен, это означает «обезьяна», — ответил он. — А что?

ГЛАВА 19

— Просыпайся, Бабу.

Мужчина посмотрел на мальчика, спящего у него на руках. Ребенок прижался к груди мужчины, так что не было видно лица, одни только взлохмаченные волосы, раскачивающиеся в такт ходьбе.

— Давай, Бабу, просыпайся. Пора.

Он легонько потряс мальчика, и тот пробормотал что-то. Еще секунда — и он откинул назад голову и зевнул; рот открылся широко, как у медвежонка, пробуждающегося от спячки. Веки вспорхнули — раз, другой, потом остались открытыми чуть подольше, глаза попытались сфокусироваться на обветренном лице человека, который его нес. Мальчик посмотрел вперед, туда, где вдалеке мерцал слабый огонек. Каждый тяжелый выдох рождал на морозном воздухе облачко пара, медленно рассеивающееся по мере их продвижения вперед.

Над горными пиками сияла луна, вытравливая все цвета из дороги, по которой они шли вот уже много часов. Проводник устал, каждый шаг давался с трудом. Капельки пота собирались на лбу, стекали по темной коже и исчезали в черной бороде. Его закалили долгие восхождения и бесконечные тропы родного Непала, но вес рюкзака на спине и мальчика на руках прилично вымотал его. Свет вдалеке — вот единственное, что удерживало его теперь на ногах.

Они продвигались вперед шаг за шагом, и мальчик, повернув голову, смотрел на огоньки, которые по мере приближения становились все ярче. Огни поднимались по склону горы двумя неровными вертикальными рядами. Рука мальчика инстинктивно залезла в карман курточки из козьей шкуры и принялась перебирать четки. Он пропускал бусинки через пальцы по одной, гладкий нефрит успокаивал его.

Наконец тропинка стала шире, а камни — более мелкими и гладкими. Крупные булыжники были убраны с пути и лежали по краям аккуратными грудами. Человек остановился, позволил мальчику соскользнуть на землю, и теперь тот стоял на земле, цепляясь ручонкой за ладонь мужчины. Перед ними открывались широкие каменные ступени — начало огромной лестницы, которая вела в черноту горы.

Проводник глубоко вздохнул, на его губах появилась усталая улыбка.

— Молодец, Бабу. У нас получилось.

Ребенок поднял голову, и их взгляды встретились.

— Я не забуду того, что ты сделал для меня, — сказал мальчик, и голос прозвучал старше его лет.

Человек лишь кивнул в ответ и скинул рюкзак. Запустив руку в один из боковых карманов, он вытащил какой-то маленький предмет, замотанный в тряпицу. Он развернул ткань, и мальчик увидел изящный медный колокольчик, отливавший в лунном свете тусклым золотом.

— Дай им знать, что мы пришли.

Бабу взял колокольчик и принялся трясти им перед собой — высокий звон прорезал спокойный воздух. Наступила тишина, мальчик и мужчина напряженно ждали. Потом откуда-то сверху отозвался горн — низким, глухим звуком, который словно отдавался от каждого камня, каждого валуна на склоне горы. Бабу испуганно сжал руку мужчины. Легонько ответив на пожатие, мужчина повел мальчика к первой из громадных каменных ступеней.

По мере того как они поднимались, полосы света стали разделяться на отдельные языки пламени. Бабу разглядел очертания фигуры, сидящей на земле. Отсветы огня играли на его лице — лице человека лет двадцати. Обритая голова была откинута назад, глаза плотно закрыты, и он, казалось, не замечал мужчину и мальчика.

Бабу оглянулся и вытянул шею, стараясь рассмотреть все подробности. За каждым факелом застыла фигура, их были сотни, и все в одинаковых позах, на всех одежды яркого василькового цвета, из которых высовывались только руки. Лестница вела все выше и выше, и за каждым факелом сидела фигура в синем. Мальчик и мужчина поднимались, слыша, как пламя факелов потрескивает на ветру, видя, как вылетают и устремляются в ночное небо искорки.

Тут раздался голос. Поначалу тихий, едва слышный, что-то среднее между басом и тенором. Потом к нему один за другим стали присоединяться новые голоса, и наконец прекрасное переливистое пение покатилось по склону горы.

Постепенно Бабу стал различать формы, выплывающие из темноты. Это были здания с неприступными стенами, серые в лунном свете и уходящие в гору. Он принялся складывать воедино впечатления, пытаясь понять, где начинаются и заканчиваются эти сооружения, но тут неожиданно ощутил, как его дернули за руку. Проводник резко остановился. Они дошли до верха лестницы, и перед ними открылся двор. Его прорезал по центру длинный ряд деревьев, а под арками в стенах горели жаровни.

Всего в паре футов перед ними стояли два монаха, отделившиеся от толпы. Оба ждали, приветственно сложив руки.

Проводник низко поклонился.

— Намаете, досточтимые отцы, — сказал он. — Я прошу убежища для того, кто избран.

— Почему он ищет нас? — спросил один из монахов глухим дребезжащим голосом.

Это был древний старик с тонким угловатым лицом, выбеленным годами. Задавая вопрос, он уставился на проводника невидящим взглядом.

— Потому что ваш путь — путь истины.

— Что он будет делать с нашей истиной?

— Он будет подчиняться воле Будды.

После почтительного молчания вперед вышел второй монах. Он был моложе — лет пятидесяти пяти, и его губы уже начали складываться в теплую улыбку.

— Таши делек, старый друг, — сказал он, встав перед проводником. — Ты, вероятно, устал после долгого пути. — Потом он повернулся к Бабу, который стоял, устремив взгляд на монаха. — Добро пожаловать, дитя. Настоятель просил сразу же привести тебя к нему.

Монах протянул руку, взял ладошку Бабу и повел было его с собой, но мальчик отпрыгнул и вцепился в ногу проводника. Тот присел, и его лицо оказалось вровень с лицом мальчика.

— Ты должен идти с Дорже. Теперь он будет тебя защищать. Я больше не могу оставаться с тобой. Мне надо вернуться в деревню и привести твоего друга.

— Но кто они? — спросил Бабу дрожащим от испуга голосом.

— Они… друзья, — сказал проводник, отцепляя от себя мальчика и легонько подталкивая его. — Иди с ними.

Монах перед ними коротко поклонился и, развернувшись, собрался было увести мальчика в одну из арок, но его старший собрат вытянул руку и остановил их.

— Мальчик еще не достиг нужного возраста, — прошипел он.

— Я знаю.

— А инициация? — продолжал старший, еще больше понижая голос. — До совета он должен пройти инициацию.

— Не в данном случае, Рега. Это воля настоятеля.

Бабу поднял глаза на старого монаха, стоявшего у них на пути. Лицо мальчика посерьезнело, когда он вгляделся в странные, молочного цвета радужки, которые, казалось, смотрели на него из поврежденных глазниц. Потом он улыбнулся невинной детской улыбкой, протянул руку и коснулся синих одеяний монаха.

— Не расстраивайся, отец. Я не останусь здесь надолго.

ГЛАВА 20

23 мая 2005 года

Караван из трех яков и четырех человек медленно брел по сухим тибетским холмам. Темп задавали животные, двигавшиеся неспешно вне зависимости от того, шла тропа вверх или вниз. Они следовали вдоль неторопливо несущей свои бурые воды реки, на берегах которой время от времени встречались пятна зеленой растительности и худосочные, обдуваемые ветром деревца. Они давали защиту от жаркого полуденного солнца, но вскоре тропа, петляя, удалилась от берега в сторону открытого плато вдали.

Только теперь Билл и Лука впервые по-настоящему увидели на юге Гималаи. Снежные вершины пробивались сквозь низкую гряду облаков, словно неровный ряд клыков. Даже издалека они казались громадными и неприступными.

Замыкали караван два тибетца, погонщики яков, Джигме и Соа. На них были толстые куртки из козьего меха и войлочные сапоги, которые столько раз чинились, что исходный материал почти целиком исчез под заплатами. Они вели между собой неумолкающий разговор, время от времени покрикивали на яков или, если животные на шаг-другой отклонялись от тропы, кидали камушки в их мохнатые бока.

Каждый день они отправлялись в путь еще до рассвета и останавливались лишь изредка, когда тропа разветвлялась. Яки замирали, звякнув колокольчиками, в ожидании дальнейших приказов, Билл и Лука тем временем выпивали немного йодированной воды, радуясь передышке. Шедшие сзади Джигме и Соа почти не пили и не отдыхали, словно не замечая солнца и жары.

Поначалу, когда они только сошли с дороги у Тингкье, каждые несколько часов на их пути попадалась новая деревня. Там бурлила и пульсировала жизнь, на выбеленных стенах домов горели яркими красками вычурные подоконники. На плоских крышах женщины увязывали солому, а мужчины работали на террасах полей. Над деревнями поднимались облака пыли, а солома в лучах солнца светилась золотом.

Но чем дальше, тем реже встречались деревни, тем меньше они становились. Дома превращались в лачуги со стенами из гнилых досок и кровлей из небрежно набросанной соломы. В каждом доме готовили еду — дымок пробивался через отверстия в стенах и устремлялся в безоблачное небо. Небольшие деревеньки казались почти заброшенными, если не считать нескольких детей да встречающейся время от времени сонной собаки, поглядывающей на путников из тени. Иногда они даже проходили никем не замеченные. До перемены сезона оставались считаные дни, и все, кто мог работать, были в поле.

После трех дней пути по нахоженной тропе они наконец вышли на вершину горного уступа. Лука забрался на большой камень и принялся фотографировать своей видавшей виды камерой. Он знал, что Билл ни разу не брал камеру в их совместные экспедиции, а когда Лука спросил почему, друг постучал себя по виску и сказал, что предпочитает хранить все там, а не полагаться на стопку глянцевой бумаги, выцветающей с годами. Лука удивленно вскинул брови, услышав столь старомодное рассуждение, но им ничего не оставалось, как только признать различия во взглядах.

Лука, сделав достаточно снимков, залез в рюкзак, вытащил каргу и развернул ее, а Билл обошел яка и встал рядом с приятелем. Лука видел первую из длинной цепи гор, протянувшейся перед ним. Внизу клубился туман, словно земля изрыгнула его из своих складок, а к северо-востоку горы изгибались кольцом, словно там, спиной к ним, уснул динозавр.

Кругом царил невообразимый покой, будто время замедлило ход и мир наконец снова задышал в естественном ритме.

— Это они, — вполголоса сказал Лука. — Ради них мы сюда пришли.

Билл посмотрел на карту, потом, прищурившись, — на кольцо гор.

— Господи боже! Это поразительно. Какая у них, по твоему, высота?

— Вероятно, больше шести. Если карта верна хотя бы наполовину, мы скоро пройдем через Джонгсанг-ла и начнем спускаться к деревням у подножия гор. Судя по всему, их здесь три.

Губы Луки шевелились — он учился произносить название деревни на карте. Потом, показывая пальцем через долину, он прокричал: «Равок-тсо», обращаясь к ближайшему из погонщиков. Погонщик, упершись коленом в бок яка, затягивал веревку, проходящую под брюхом животного. Он посмотрел на Луку, кивнул и свободной рукой махнул в том же направлении.

— Равок-тсо, — повторил он и изо всех сил дернул за веревку.

Два дня они шли той же тропой, петлявшей у подножия гор. Лука почти все время молчал, внимательно обшаривая глазами каждую трещину, каждый изгиб горного хребта впереди. Иногда он разочарованно щелкал языком и убыстрял шаг, призывая погонщиков ускорить темп, а остановки делать только в конце дня, после захода солнца.

Шли дни и часы, и настроение у него ухудшалось. К тому времени, когда остальные вылезали по утрам из палаток, он уже выплескивал остатки кофе на ближайший камень и начинал сворачивать лагерь, чтобы как можно скорее тронуться в путь.

Билл точно знал, что беспокоит друга: они так и не увидели пока ни одного проложенного через хребет маршрута. На протяжении многих миль склоны поднимались отвесно, как крепостные стены, и лишь изредка их прорезали ущелья. Первоначально Лука полагал, что эти ущелья выведут их выше, но они были слишком круты и каменисты. По мере того как вставало, разогревая склоны гор, солнце, камни обваливались. Срываясь со стен ущелий, они летели с ошеломляющей скоростью и регулярностью. Звук камнепада громким эхом доносился до Луки и Билла. Они стояли, не двигаясь и прислушиваясь к грохоту. Джигме и Соа мрачно переговаривались, но ни Билл, ни Лука не произносили ни слова — каждый упавший камень напоминал им об опасностях, которые ждут впереди.

Бели Лука все больше загорался, то Билл погружался в себя, держался в хвосте каравана. Он редко поднимал глаза на горы, почти все время смотрел на тропинку перед собой, выбирая место для следующего шага. Только по вечерам у костра между двумя приятелями завязывался разговор, при этом Лука сетовал на отсутствие подходов, а Билл пытался подавить дурные предчувствия.

Когда они залезали в спальные мешки, Лука видел, что Билл, закрывая от него широкой спиной маленький блокнот, что-то пишет. Он знал, что Билл таким образом справляется с одиночеством — он всегда тяжело переносил разлуку с Кэти, и ни разу за все время совместных экспедиций Лука не спросил, что он строчит в блокноте. Так было всегда — Билл фиксировал все, до последней детали, классифицировал и переводил мысли на бумагу аккуратными предложениями.

В последней деревне, которая попалась на их пути, Лука с помощью разговорника и весьма ограниченного знания тибетского попытался выудить из местных жителей больше информации. После мучительного обмена несколькими словами, перемежаемого жестами и смущенными паузами, стало ясно, что местные никогда не пересекали черту гор и не знают пути, который вел бы через них ни зимой, ни летом. Когда Лука показывал на вершины и жестами выяснял, как подняться, допрашиваемый крестьянин только смущенно улыбался, словно недоумевая, зачем кому-то вообще нужно лезть в гору.

Но когда они выдвинулись в сторону следующей деревни, один крестьянин с искаженным тревогой лицом схватил Джигме за плечо. Они поговорили немного, а вскоре и Соа принял участие в беседе. Оба погонщика казались в равной мере взволнованными.

Наконец Лука не выдержал и знаками попросил Джигме объяснить, что происходит. Тот заговорил медленно, помогая себе жестами, а Лука полез в разговорник.

— Так в чем дело? — спросил Билл.

— Не уверен, но этот тип нагнал на него страху, — быстро ответил Лука, листая разговорник.

Найдя нужную страницу, Лука отыскал слово и медленно произнес его, глядя на Джигме, который с облегчением кивнул.

— Они говорят, что в следующей деревне какая-то эпидемия, — объяснил Лука. — Не уверен только какая.

Билл нахмурился.

— Судя по реакции, дело довольно серьезное.

Лука повторил это слово: все трое тибетцев закивали, а крестьянин для вящей убедительности показал на тропу. Помолчав, Лука повернулся к Биллу и пожал плечами.

— Слушай, здешние люди очень суеверны, — заметил он. — Они, вероятно, считают, что это какой-то знак. Это не означает, что болезнь смертельная.

— Ты думаешь? Посмотри на него, — сказал Билл, внимательно рассматривавший крестьянина. — Ты как хочешь, но я по мере сил не захожу в зараженные деревни.

Лука вздохнул, устремив взгляд поверх жалких развалюх на горы, их неровные очертания и линию горизонта.

— Пока что я не видел ни одного прохода через горную цепь. Нужно проверить, нет ли его за следующей деревней. Любые хребты имеют слабое место. Готов поспорить, мы найдем путь за поворотом.

Билл покачал головой.

— Ты что, не слышал, что нам сказали? Это небезопасно.

— У нас есть выбор? Мы либо идем дальше, надеясь на свои прививки, либо сворачиваем, к чертям, экспедицию. Не знаю, как ты, но я проделал весь этот путь не для того, чтобы сейчас возвращаться домой.

Лука, избегая встречаться взглядом с Биллом, начал надевать рюкзак. Билл задумался, на его лице появилось тревожное выражение. Потом его плечи расслабились, и он с кроткой улыбкой посмотрел на Луку.

— Ладно, — вполголоса сказал он. — Ты прав, теперь уже поздно возвращаться. Мы проделали слишком долгий путь.

Они обернулись: погонщики продолжали говорить с крестьянином, который, казалось, впал в еще большую панику. Он отчаянно жестикулировал, голос его срывался. Джигме и Соа не сводили с него глаз.

Билл смотрел на них несколько секунд и повернулся к Луке.

— Я-то согласен. А вот убедить их будет труднее.

ГЛАВА 21

Факс выполз из залитого кофе аппарата и упал на пол в штабе Бюро общественной безопасности в Лхасе. Минуту спустя нечеткая распечатка была поднята, помещена в стандартную папку и передана капитану Чжу.

Капитан прочел, откинулся на спинку стула, левой рукой достал сигарету и закурил. Вдыхая дым и наблюдая, как тот клубится на ветру, он разгладил пробор. Его взгляд прошелся по маленькому, пропахшему дымом кабинету, который он реквизировал для своих нужд, и наконец остановился на выцветшем плакате, прибитом к противоположной стене. Панорама гор в снежных шапках, лучи утреннего солнца только-только коснулись вершин. В кабинете висели и другие подобные фотографии: крестьяне, ведущие яков по вспаханным полям, кочевники, разбившие стоянку у кристально синего озера. Трудно поверить, но именно таким и был остальной Тибет. Темное средневековье.

На пути из тюрьмы Драпчи они миновали множество землеройной техники и кранов. Повсюду на строительных площадках работали люди и машины, поднимая тучи пыли, которая оседала на металлических балках и лесах. То там, то здесь виднелись новенькие вышки сотовой связи, и в стремительно разраставшемся городе Лхаса ощущалась какая-то исступленная энергия. Трудно было представить, что в миле от города начинался совсем другой мир. Широкие шоссе переходили в пыльные грунтовки, а величественные сооружения из стекла и бетона — в жалкие халупы, где и об электричестве-то подчас не слышали.

Чжу потребовал, чтобы они отправились в тибетский квартал. Получив приказ, Чэнь немедленно передал распоряжение по рации, и навстречу им к Джокангу выехало два бронетранспортера. Когда они приблизились, атмосфера в джипах мгновенно изменилась. Солдаты подтянулись, сняли магазины с винтовок и проверили, есть ли патрон в патроннике.

Они ехали по улицам с мигалками, проталкиваясь сквозь толпы на узеньких улочках. Чжу смотрел на тибетцев, занятых повседневными делами. На рынке кипела жизнь: лоточники выкрикивали цены, старики играли в кости на обочине, бесконечная процессия верующих кружила у храма. Все поворачивались при виде китайских машин. Солдаты, высовываясь в опущенные окна, громко требовали освободить дорогу.

Чэнь и Чжу ощущали сквозь тонкое стекло неприкрытую ненависть во взглядах тибетцев. Когда они появились, на рынке воцарилась тишина. Часть лоточников замерли, вызывающе подняв головы, другие выгибали шеи, чтобы получше видеть захватчиков.

— Во время беспорядков на прошлой неделе они сожгли полицейский участок у Поталы, — прошептал Чэнь. — Они все еще взбудоражены — не могут забыть наши ответные меры.

— Интересно, — пробормотал Чжу.

Он видел карты и знал, что они начинают наступление на последний очаг тибетской культуры в Лхасе. Все остальное уже сровнено с землей — готовились площадки для строительства новых зданий, и квадратный километр площади вокруг Джоканга — все, что оставалось от старого города. Судя по мрачной решимости на лицах тибетцев, они намеревались сохранить его.

Чжу улыбнулся и откинулся на спинку сиденья. Он хотел своими глазами увидеть этот кипящий гнев. Хотел знать, что случится, если известие об угрозе панчен-ламе стешет достоянием гласности. Теперь он понимал, что прославленное смирение его противников тибетцев дало трещину. Что ж, противостояние обещало стать гораздо более интересным, чем он полагал вначале.

Увидев его улыбку, Чэнь вздрогнул. Он уже достаточно изучил нового начальника и знал, что доставляет ему удовольствие.

Они работали вместе всего сорок восемь часов, но Чэнь понял, что представляет собой Чжу, и это его не радовало. Он счел, что лучше молчать, пока к нему не обратятся, и проводил долгие часы в ожидании следующего приказа.

Теперь он стоял перед столом Чжу в штабе, глядя на его бледное невыразительное лицо, задумчиво склонившееся над бумагами.

— Сэр, я только что получил сообщение, что два европейца не отметились в участке Ньемо.

Чжу поднял левую руку, и Чэнь положил листок бумаги на стол.

— Они получили туристическую визу и стандартным маршрутом направлялись в Непал. Но я выяснил, что они были здесь месяц назад с альпинистским разрешением. Я подумал, стоит обратить на это ваше внимание, потому что своего переводчика они оставили в Лхасе.

— Оставили?

— Да, сэр. Они, судя по всему, отбыли рано утром на «лендкрузере», а переводчик ждал их на автовокзале.

Чжу изучал выражение на широком лице Чэня — смесь почтительности и собачьей решимости. Он знал, что Чэнь каждый день работает допоздна, тщательно проверяя всю информацию, которая может иметь отношение к их заданию. Под глазами у него виднелись темные круги, волосы на затылке были растрепаны. Он явно боялся опоздать или сделать неверный шаг. Чжу утром пришел рано и с удовлетворением отметил, что подчиненный провел ночь в одной из подвальных камер.

— И где же они? — спросил Чжу.

— Пока не могу сказать. У нас еще нет информации.

Чжу несколько секунд смотрел на него, потом медленно затушил сигарету о край стеклянной пепельницы.

— Разве я неясно выразился насчет того, что случилось в прошлый раз? Ваша некомпетентность дорого обошлась вашему начальнику.

Чэнь не сводил взгляда с ковра перед столом, напрягая ноги, чтобы они не дрожали.

— Теперь, когда командую здесь я, я не допущу той же ошибки, — продолжил Чжу. — Больше не являйтесь ко мне с неполной информацией.

— Да, сэр. Простите, сэр.

— Вы, по крайней мере, знаете, какое агентство выдало им разрешение?

— «Джэгид трэвел». Хозяин — Рене Фалкус.

Чжу кивнул.

— Машину. Нанесем ему визит.

ГЛАВА 22

С каждым шагом они приближались к зараженной деревне.

День клонился к вечеру, и горные кряжи в лучах оранжевого солнца отбрасывали на тропу длинные тени. Справа стеной поднимались скалы, за ними виднелись белые полосы ледников, сползающих с вершин.

Они отправились в путь еще до рассвета, и у Билла с Лукой, хотя они шли в специальных альпинистских ботинках, были стерты ноги. Жесткие подошвы и мягкий утеплитель больше подходили для восхождений по ледяным кручам, чем для ходьбы, и оба считали часы, когда можно будет снять обувь и дать отдых ногам.

В сотне ярдов за ними Джигме и Соа покрикивали на неуклюжих животных, неторопливо бредущих по тропе. Судя по сутулым плечам и угрюмым выражениям лиц, погонщики тоже устали, правда, у них такой вид был с самого утра. Даже после обещания надбавки по пятьдесят долларов каждому Луке еще час пришлось уговаривать их продолжить путь.

— Посмотри-ка туда, — сказал он Биллу, указывая на хребет впереди.

В ярко-синее небо поднимался слабый дымок.

— Наверное, там и есть деревня.

Билл поднял глаза, и на его лице появилась вымученная улыбка. Он с нетерпением ждал отдыха, но вот уже несколько часов его беспокоило то, с чем они могут столкнуться в деревне. У него никак не получалось забыть взгляд, которым их проводил тот крестьянин, и он не понимал, как Луке удалось убедить его проигнорировать столь недвусмысленное предупреждение.

Впереди в потрепанных одеждах на груде камней в позе лотоса сидел монах. В его правой руке непрерывно вращался молитвенный барабан, и это движение словно передавалось всему телу. Монах раскачивался, губы шевелились в тихом песнопении. Кожа на лице была иссечена морщинами, словно неотполированное черное дерево, а водянистые глаза, казалось, не видели ничего перед собой.

Последние вечерние лучи пробивались через горный кряж вдали и падали на его грязные красные одежды. Билл и Лука замерли перед монахом, и вскоре до них доплелись яки и остановились, звякнув колокольчиками.

Лука шагнул вперед, поклонился и произнес традиционное тибетское приветствие.

— Таши делек, — сказал он и добавил, указывая на лежащую впереди деревню: — Менком?

Старый монах продолжал раскачиваться, словно не слыша, что к нему обращаются.

— Менком? — повторил Лука громче и помахал рукой перед глазами монаха.

Тот не отреагировал. Лука пожал плечами и посмотрел на Билла.

— Какой-то он тощий. Может, он хочет есть? Дай мне плитку шоколада.

Билл залез в рюкзак и вытащил оттуда плитку шоколада в яркой обертке; монах в этот момент словно пробудился, посмотрел на двух европейцев, отмел движением руки предложенный шоколад и указал на дальний горный кряж.

— Как по-твоему, чего он хочет? — спросил Лука.

Билл обернулся туда, куда показывала рука монаха, — оранжевое солнце уже наполовину закатилось за горы. Когда он повернулся к Луке, на его губах играла улыбка.

— Знаешь, я думаю, старик просто хочет, чтобы мы не загораживали ему солнце.

Они отошли на несколько шагов, и оранжевые лучи снова коснулись монаха, который одобрительно кивнул и принялся мурлыкать себе под нос.

Билл посмотрел на Луку и тихо рассмеялся.

— Тебе никогда не казалось, что мы немного отстали от них в развитии?

Поставив палатки на ровном клочке земли чуть в стороне от монаха, они отправились к деревне в поисках воды. Предупреждение крестьянина снова всплыло в памяти Билла. Он почувствовал, как по спине от дурного предчувствия поползли мурашки.

В деревне было десятка два жалких лачуг, вытянувшихся вдоль небольшого ручья. Все дома стояли на сваях, вбитых в твердую землю, к единственной двери вели ступеньки. Лишь на дверных косяках виднелись скудные украшения — символы, нарисованные выцветшими красными и желтыми красками.

Стояла такая тишина, что они подумали даже, не брошена ли деревня. Билл посмотрел на Луку, его лицо расплылось в улыбке.

— Может, крестьянин думал, что деревня заколдована? — предположил он с явным облегчением. — Деревня-призрак.

Но Лука в ответ озабоченно покачал головой.

— Смотри, — сказал он, показывая на дом дальше по ручью.

Как только они увидели одну фигуру, тут же обнаружилось и множество других, плохо различимых в грязной одежде на крылечках домов. Худые и безжизненные, они скорбно сидели на ступенях: мужчины с лицами, напоминающими черепа, отощавшие дети на коленях матерей. Время от времени у кого-нибудь начинался приступ кашля — других звуков не было слышно. Билл с Лукой подошли ближе — люди следили за ними пристальными голодными взглядами.

— Господи Иисусе, — пробормотал Лука, поднося руку ко рту. — Да что тут случилось?

Билл покачал головой, глядя в сторону, где его внимание привлекло какое-то движение. Два запаршивевших пса копались в куче мусора на берегу, из-под кожи у них выпирали ребра.

— Не знаю, — прошептал он. — Но мне что-то не хочется здесь задерживаться. Это место похоже на морг, а не на деревню.

Он кинул взгляд в сторону ближайшей хижины, где в тени лежала девочка. Лицо ее закрывали спутанные пряди грязных черных волос, она не двигалась, только впалая грудь ходила вверх-вниз.

Билл подошел к девочке и присел рядом. Ее веки вспорхнули и снова закрылись — удивительное в обычной ситуации появление европейца не произвело на нее впечатления. Ее кожу покрывали капельки пота, сердце учащенно билось: исступленно пульсировала жилка на шее.

— Слушай, наверное, не стоит подходить слишком близко, — сказал из-за спины Лука. — Давай найдем колодец, а воду у себя очистим.

Билл не ответил, мысли его метались. Он представил свою дочь в таком положении: в грязном платьице, босоногую, голодную. Может, болезнь уже убила родителей девочки. Но если так, почему никто не взял ее к себе, что-бы в последние дни рядом была хоть одна живая душа? Она казалась никому не нужной и брошенной — жизнь, которую оставили тихо угасать в одиночестве.

У него за спиной снова заговорил Лука.

— Я думаю, это тиф или холера. У нас прививки, так что я уверен, нам ничего не грозит…

Билл, больше не колеблясь, поднял девочку на руки. Лука испуганно вскрикнул, но Билл проигнорировал его. Она была легкой, как перышко, не тяжелее его дочери, хотя раза в два старше.

— У нас в аптечке есть антибиотики, — прошептал он девочке. — Они тебя за несколько дней поставят на ноги.

Лука покачал головой.

— Нельзя, приятель. Не трогай ее. — Он подошел ближе. — Тут больна целая деревня, а у нас антибиотиков всего ничего. Они нам самим могут понадобиться.

Билл недоуменно наморщил лоб.

— Скажи мне, что ты пошутил, — проговорил он. — В наших силах помочь девочке. Мы сильнее ее.

Лука поднял глаза к небу и на секунду зажмурился.

— Дело не в том, что я не хочу ей помочь, просто мы не можем бездумно тратить лекарства. Мы сюда не для того пришли. У нас походная аптечка. Антибиотиков хватит на два-три курса. Что будем делать, если лекарства понадобятся кому-то из нас?

— Мне плевать, понадобятся они нам или нет, — ответил Билл резко. — Я готов на риск.

— Ты готов? А я нет. Нельзя, приятель. Подумай хорошенько.

Последовала пауза. Билл и Лука смотрели друг на друга.

— Слушай, мы здесь не в первый раз, — сказал Лука примирительно. — Тут всегда есть дети или женщины, чьи жизни можно спасти лекарством, которое стоит всего десять фунтов. Я знаю, это ужасно, но таков Тибет. Мы не можем разбрасываться собственными лекарствами, просто чтобы убаюкать совесть.

Он помолчал, глядя на девочку на руках Билла.

— Да бога ради, я хочу дать ей лекарство не меньше тебя. Но это бессмысленно. Кто мы такие, чтобы решать, кого лечить, а кого — нет? Почему не женщин, чтобы они могли выходить детей, или молодых парней, чтобы работали в поле?

Билл не ответил.

— Кончай, дружище. Я знаю, это ужасно, но мы должны исходить из соображений целесообразности.

Последовала долгая пауза. Наконец Билл повернулся и очень осторожно положил девочку обратно на ступеньки. Он несколько мгновений смотрел на нее, потом сунул руку в нагрудный карман и вложил в пальцы девочки помятую плитку шоколада.

— Прости, — прошептал он и встал, расправив плечи.

Он посмотрел на Луку, и его взгляд посуровел.

— Идем. Нужно найти эту гребаную воду.

Лука мрачно кивнул, не сводя серых глаз с Билла. Вместе они двинулись по тропе, и камушки хрустели под их ботинками.

ГЛАВА 23

Когда они проснулись следующим утром, обнаружилось, что погонщики исчезли.

Впервые за время экспедиции Билл поднялся первым. Он сразу понял, что означают чадящие угольки костра и сваленный рядом багаж. Он выругался и ударил ладонью по пологу палатки Луки.

— Иду, иду. — Взлохмаченный Лука высунулся наружу и стал протирать глаза. — Что случилось?

Билл молча показал на багаж, и Лука несколько секунд вертел головой в поисках погонщиков.

— Вот черт!

В одних кальсонах, он босиком прошел по пыльной земле к груде брошенных сумок. Присев на корточки, он, расстегивая каждую, принялся исследовать их содержимое. Его гипсово-белый торс контрастировал с загорелыми руками и лицом. За неделю пути он потерял несколько фунтов и теперь выглядел стройным и гибким. Тело От плеч сходилось к пояснице буквой V, а когда он, сидя на корточках, наклонялся над сумками, на спине просвечивали ребра.

Лука поднял один из двух деревянных ящиков, стоявших по сторонам костра, и откинул крышку. Несколько планок сломалось после езды на яках, но аккуратно завернутое содержимое осталось целым.

— Слава богу, припасы и снаряжение на месте.

— Да, — сказал Билл. — Но если не выберемся отсюда, пиши пропало. Нам все самим не вынести. На сколько дней у нас, по-твоему, хватит еды?

Лука сдвинул ящики в сторону и принялся перебирать сумки. Лоб у него наморщился еще сильнее.

— Не знаю, но больше нельзя терять попусту время. Мы должны наконец найти проход через горы. Я пойду искать. Ты как, готов остаться и разобрать вещи?

Билл кивнул. Двадцать минут спустя он разводил костер, а Лука затянул шнурки на своих альпинистских ботинках и, не сказав ни слова, целеустремленно направился к подножию гор.

Большую часть дня он потратил, бродя у подножия и тщательно разглядывая склон. Что-то настораживало его. С какого бы угла он ни смотрел, ни малейшей возможности покорить вершину не видел. Склон представлял собой вертикальную стену высотой около восьмисот метров с длинными рваными трещинами по всей высоте. Гранитный монолит вполне годился для установки стопперов и закладок, но сам маршрут казался непроходимым: лабиринт карнизов на абсолютно гладкой породе.

Время от времени его взгляд словно заволакивало туманом, и казалось, что скала меняет форму. Но, проморгавшись, он видел, что все осталось по-прежнему и перед ним неприступные стены.

Когда он вернулся на стоянку, день клонился к вечеру, и глаза у него болели.

Билла на стоянке он не увидел. Сухой ячий навоз догорал в костерке, аккуратные бухты веревки были оставлены у входа в палатку. На одной из сумок лежали грудой оттяжки, закладки и подобранные по размеру карабины, надетые на строп.

Лука взял котелок, встряхнул и, убедившись, что в нем есть вода, поставил на край костра. Несколько мгновений он опять смотрел на горы в поисках маршрута. Где-то должен быть проход. Непременно должен.

Делая первые глотки кофе, он услышал шум за гребнем. С кружкой в руке он двинулся по тропинке к первому деревенскому домику.

Там стоял Билл, у его ног лежал открытый рюкзак, а вокруг собралось человек двадцать местных жителей. Они явно с трудом выползли из домов и теперь стояли здесь, протягивая руки; некоторые покачивались от слабости. Ругнувшись, Лука выплеснул кофе на землю и бегом преодолел расстояние до Билла.

— Лука! — воскликнул Билл; щеки его виновато зарделись.

Лука обвел взглядом изможденные фигуры.

— Неужели ты?..

— Я не мог остаться в стороне и позволить, чтобы это случилось…

Лука хотел что-то сказать, но промолчал, качая головой и словно не веря глазам.

— Отлично, — горько произнес он. — Просто потрясающе.

— Извини, — пробормотал Билл. — Я весь день уговаривал себя, но мне была невыносима мысль, что мы сидим себе на стоянке живые и здоровые, а здесь…

Лука посмотрел на местных жителей, стоящих вокруг с исполненными надежды улыбками. Они осторожно держали в руках таблетки, кивали и благодарили странных чужаков с их целительным даром.

— У нас было всего несколько упаковок, — вздохнул Лука. — Что ты им раздал?

Билл глупо улыбнулся и отвел взгляд.

— Анальгетики. Все увидели, что я раздаю антибиотики, и мне пришлось дать остальным хоть что-то. Мне больше ничего не пришло в голову… вреда не будет.

Пока он говорил, из толпы высунулась еще одна рука. Билл протянул две маленькие белые таблетки, и пузырек опустел. В этот момент внимание Луки привлекло движение в дальнем конце деревни. К ним кто-то приближался.

Высокая женщина с водопадом черных как смоль волос, обрамлявших лицо. В отличие от едва шевелящихся обитателей деревни, женщина шла походкой вполне здорового человека, и за ней волочился по земле подол заляпанного грязью одеяния.

— Это еще кто, черт побери?.. — пробормотал Лука, когда она подошла к толпе.

Она остановилась, и хотя ее лицо было замотано шарфом, как хирургической маской, Билл с Лукой увидели, что она в бешенстве. Густые темные брови сошлись вместе над зелеными глазами, враждебно поглядывавшими то на Луку, то на Билла. Толпа вокруг смолкла.

Подняв правую руку, женщина сдвинула шарф на шею, и они увидели высокие скулы над презрительно поджатыми губами.

— Какого черта вы тут делаете? — спросила она по-английски с едва заметным акцентом.

Подняв подбородок, она показала на пузырек в руке Билла.

— Дайте.

Билл в изумлении протянул ей пластиковый пузырек.

— Вы говорите по-английски.

Словно не слыша его, она посмотрела на этикетку и снова подняла горевший злостью взгляд.

— Нурофен, — сказала она. — Вы что, издеваетесь? Вы отдаете себе отчет, насколько безответственно ваше поведение?

— Я просто подумал…

— Нет, вы не подумали, — оборвала его женщина. — В деревне холера, а вы раздаете болеутоляющее! Неужели вы не понимаете, что люди верят: вот западное лекарство, которое исцелит их? А вы только злоупотребляете их невежеством.

— Постойте, — вмешался Лука, беря себя в руки. — Билл раздал им все антибиотики, что у нас были, — а мы их брали для собственных нужд. Он не мог разочаровывать других, поэтому пришлось дать им хоть что-то.

Женщина посмотрела на него презрительно. Потом, повернувшись к собравшимся, быстро заговорила по-тибетски. Голос ее звучал низко и убедительно. Несколько секунд спустя жители стали переводить взгляды с нее на Билла и Луку, на лицах появилось недоверчивое выражение. Она продолжала говорить, а они начали качать головами и отступили на шаг, ревниво оберегая белые таблетки.

— Конечно, они мне не верят — с какой стати? — разочарованно сказала женщина. — Вы дали им надежду — первую за долгое время. Но почему у меня такое чувство, что вас здесь не будет, когда они поймут, что таблетки не помогают?

— Слушайте, мы не хотели ничего плохого, — возразил Билл, подняв руки в оправдательном жесте.

— Все так говорят… — начала она и тут же замолчала, с отвращением покачивая головой.

Она выпустила из руки пустой пузырек, и тот под взглядами Билла и Луки проскакал несколько сантиметров, а потом плюхнулся в лужицу грязи. Снова намотав шарф на лицо, женщина напоследок смерила их презрительным взглядом и направилась в дальний конец деревни. Когда она ушла, толпа начала рассеиваться, несколько человек еще какое-то время стояли, уставившись на пустой пузырек, а потом начали расходиться по крылечкам домов.

— Господи боже, — сказал Лука. — Откуда она взялась, черт ее раздери?

— Понятия не имею, — ответил Билл, — но теперь я в самом деле чувствую себя идиотом.

Лука повернулся и увидел, что друг стоит, опустив плечи, и смотрит на пустой пузырек.

— Ты ведь хотел помочь. Не принимай близко к сердцу. Ну хотя бы двое будут спасены — те, кому достались антибиотики.

— Да, но…

Билл поднял голову, и тут Лука ухмыльнулся.

— Одно я могу сказать точно. На приглашение к обеду нам рассчитывать не приходится.

Морщины на лице Билла постепенно разгладились, напряжение исчезло. Он посмотрел на домик, в котором исчезла женщина.

— Кто она, по-твоему, такая? Она говорит почти без акцента.

— Понятия не имею, — ответил Лука. — Может, волонтер? Она больше похожа на непалку, чем на тибетку. Но кем бы она ни была, у меня такое чувство, что хорошего впечатления мы на нее не произвели.

— Да, но я просто хотел помочь, — пробормотал Билл. Расправив плечи, он повернулся в сторону их стоянки. Кинув напоследок любопытный взгляд на домик, в котором исчезла женщина, Лука последовал за приятелем.

ГЛАВА 24

— Кто там?

Ответа не последовало — только новый стук, громкий и настойчивый.

— Да бога ради, прекратите издевательство!

Рене, еще более неуклюже, чем обычно, поплелся по пустому ресторану к двери. Он поморщился, проходя через столб солнечного света, просочившегося сквозь занавески, и осторожно потер виски.

У него был богатый многолетний опыт раблезианских похмелий. Он знал, что пакетик со льдом и лошадиная доза парацетамола вернут его к жизни. Но и то и другое находилось на кухне — в противоположной стороне от двери, к которой он направлялся. Причина вполне достаточная, чтобы развернуться, забыв про все остальное. Вот только непрерывный стук загипнотизировал его, и он был не способен ни на какие другие действия.

Собрав остаток сил, Рене распахнул дверь.

— Какого черта?.. — выдавил он.

Он замолчал на полуслове, его взгляд медленно сфокусировался на безмолвных фигурах. У порога выстроились три силуэта в ореоле ярких лучей утреннего солнца. Рене прищурился, разглядывая их и чувствуя, как усиливается головная боль. Не сказав ни слова, двое стоявших впереди военных прошли мимо него внутрь.

— Неожиданная радость, — сказал Рене, на нетвердых ногах сделав несколько шагов назад.

Через порог перешагнул третий. Он был меньше остальных. Когда он вошел в зал, Рене увидел, что у него тонкое, немного женственное лицо без малейших следов щетины, и только резкая линия губ контрастировала с хрупкостью черт.

Капитан Чжу посмотрел на Рене, и взгляд его исполнился отвращения. Он обратил внимание на клетчатую рубашку, которую наспех натянул Рене, перед тем как идти открывать дверь. На рубашке остались следы вчерашних излишеств. Толстая физиономия Рене заросла двухдневной щетиной, а волосы были растрепаны после сна.

Чжу выдвинул стул и сел.

Неподалеку застыли двое других. Один из них, крупного сложения, с мощной шеей, подошел на шаг ближе. Рене узнал двух недавних посетителей, которым распорядился подать не тот заказ.

Рене пару раз сглотнул и теперь искал, чем бы смочить пересохший рот.

— Виза и разрешения Министерства иностранных дел, — сказал Чэнь на ломаном английском.

— Да бога ради, я уже восемь лет живу в Лхасе, — возмутился Рене, складывая руки на бочкообразной груди.

— Виза и разрешения Министерства иностранных дел, — ровным голосом повторил Чэнь.

— Хорошо, хорошо. Не надо нервничать.

Рене подошел к лестнице и, приготовившись к неминуемой боли, которую принесет собственный крик, приказал кому-нибудь из персонала наверху принести необходимые бумаги. Минуту спустя по деревянным ступенькам осторожно спустилась девушка-тибетка. Высокая и неуклюжая, она, как и большинство подростков, недавно вышедших из нежного возраста, стеснялась своего роста. Стянутые в хвостик волосы до плеч обрамляли застенчивое личико с большими карими глазами. Передав лапку хозяину, она бросила нервный взгляд на незваных гостей.

— Спасибо, Ану, — вполголоса сказал Рене, отметив про себя, что сидящий военный отслеживает каждое движение девушки. — Вернись в кабинет и жди меня там.

Он повернулся к Чэню.

— Все необходимое здесь. Отрывайтесь по полной.

Чэнь нахмурился, пытаясь понять, что означает последняя фраза. Рене улыбнулся. Использование сленга было одним из его излюбленных способов запутывать чиновников. Чэнь просмотрел бумаги и положил папку на стол.

— Нам нужны все бумаги, — сказал он, борясь с произношением. — Все выданные разрешения.

— Вы собираетесь устроить проверку? С какой стати? — спросил Рене; он настолько удивился, что даже забыл о своем раздражении.

Не получив ответ, он посмотрел мимо внушительной фигуры Чэня, адресуя вопрос офицеру за столом. Тот помалкивал, но, судя по виду, был здесь главным. По косым взглядам, которые громила бросал на сидящего офицера, читалось, что даже он его побаивается. Прожив в Лхасе столько лет, Рене твердо знал, что разговаривать нужно с главным.

— Всего четыре месяца назад налоговая инспекция проводила у меня полную проверку — объяснил он, обращаясь к Чжу более рассудительным тоном. — Все разрешения, что я выдаю, совершенно легальные. Можете получить отчеты по ним.

Чжу медленно поднялся на ноги, левой рукой поднес зажигалку к сигарете и затянулся.

— Мы не налоговая инспекция, — ответил он на безупречном английском. — И согласно досье, которое мы уже собрали на вас, мистер Фал кус, есть основания полагать, что вы пойдете на полное сотрудничество. Вы же не хотите, чтобы вас депортировали за такую смешную вещь, как неправильно выписанное разрешение. Верно я говорю?

— Депортировали? — взвился Рене. — Что за ерунду вы несете? Никто меня не депортирует.

Губы Чжу тронула мимолетная улыбка, которая тут же погасла, как зажигалка, в которой кончился газ.

— Что ж, начнем с разрешений, выданных европейцам, которые недавно побывали в Непале.

Он подал знак Чэню. Тот открыл папку в руках и прочел имена.

— Лука Мэтьюс. Билл Тейлор.

— Как это у вас говорят? — спросил Чжу, скользнув по Рене взглядом. — Ничем знакомым не повеяло?

Это застало Рене врасплох, лицо его помрачнело, и он посмотрел на офицера с нескрываемой ненавистью. Он хотел закричать, попытаться напором проломить ситуацию, но сдержался, успел остановиться, прежде чем слово сорвалось с губ. Он вдруг понял, что означают погоны на мундире офицера.

Рене быстро отвел взгляд, уставился в пол. Мысли его метались.

Как он не обратил внимания на погоны, когда военные впервые вошли в его заведение? Все знали эти золотые с черным знаки различия. Этот человек служит в БОБе. В звании капитана.

— Я уверен, это недоразумение, — сказал он наконец. — Обычные разрешения для туристов, и все.

— Чтобы вы знали: ваши «обычные» туристы не добрались до Шигадзе. Да что там, они вообще, кажется, исчезли без следа. Даже переводчика здесь оставили, — сказал Чжу.

Он затянулся и выдохнул дымок через стол. Потом, не глядя на Рене, заговорил снова, тихим, почти дружелюбным голосом.

— Так где они?

— Я не уверен…

— Где они? — повторил он все тем же тоном.

Рене стоял в центре зала, глядя на свои босые ноги. Пальцы его поджались на холодном полу. Почему-то без обуви он чувствовал себя абсолютно незащищенным.

Почему самый настоящий капитан службы безопасности спрашивает его о каких-то дурацких разрешениях? Сказали ли ему Билл с Лукой правду, или у них на уме был вовсе не Макалу?

— Не знаю, а если машина сломалась и это задержало их на несколько дней? Такое случается.

— Это возможно, — ответил Чжу, глядя на него немигающими глазами. — Да, не исключено, что так и есть. Машина.

Последовала еще пауза. Рене пытался сообразить, что делать дальше, но обнаружил, что мозг соображает с трудом. Если бы не это жуткое похмелье…

— Так почему два иностранца вернулись в Тибет всего через месяц после отъезда?

Вопрос носил совершенно иной характер, и это застало Рене врасплох. Ишь ты, какие шустрые ребята. Перелопатить столько бумаг — обычно на такую работу уходит несколько недель.

— Я не знаю, почему они вернулись, — сказал он, пожимая своими медвежьими плечами. — Может, им здесь нравится.

Чжу уставился на него, их глаза встретились. Рене выдержал лишь секунду — и отвел взгляд в сторону окна.

Этот жалкий эмигрантишка явно что-то утаивает — Чжу не сомневался. Два альпиниста из Европы через месяц возвращаются в один и тот же богом забытый район, а потом внезапно исчезают. Монах в Драпчи сказал, что для спасения панчен-ламы пришли два альпиниста из Непала, а европейцы прибыли из Катманду и в последний раз, когда их видели, направлялись на юго-восток. То есть куда-то в район Тингкье.

Даже если совпадение места случайно, то совпадение времени — вряд ли. Вернулись как раз тогда, когда мальчик таинственным образом исчез.

Чжу встал и обратился к Чэню.

— Пусть он оденется как подобает, и привезите его штаб на допрос.

Рене посмотрел на хрупкую фигурку перед собой, и наконец-то ярость прорвалась сквозь его похмелье.

— Я иностранный гражданин, — сказал он, сжав зубы. — Мы оба знаем, что вы не имеете права.

— Вы удивитесь, когда обнаружите, что имеем, — ответил Чжу и носком ботинка аккуратно затушил окурок на деревянном полу, оставив маленький круглый след, как от ожога.

На мгновение он поднял глаза и оглядел помещение, словно увидел впервые.

— Кстати, неплохое у вас тут местечко.

ГЛАВА 25

Ночная прохлада быстро спустилась на землю, и на черном небе россыпью появились звезды. Билл и Лука устроились поближе к костру с надветренной стороны, чтобы не дышать дымом. Их ботинки лежали почти в кострище, и подошвы вот-вот были готовы загореться, а они смотрели, как пищевые пакеты с едой варятся в маленьком алюминиевом котелке.

— Можешь вернуться в деревню и спросить, если хочешь, — снова сказал Билл. — Она, вероятно, думает, что я полный идиот, если раздал антибиотики.

Лука усмехнулся и, положив соединенные замком руки на затылок, откинул голову.

— В ее глазах я виноват не меньше тебя. И потом, ты, похоже, нравишься женщинам. Все дело в том, что твое лицо вызывает доверие. Каждый раз обманывает их. Взять, например, Кэти…

При упоминании жены улыбка сошла с лица Билла. Он уставился в мерцающие угли, лицо его помрачнело. Лука подался к костру.

— Извини, дружище, я не должен был об этом говорить. И между прочим, что касается антибиотиков, то я думал об этом и…

Он замолчал на полуслове. Из темноты послышался хруст камней под чьими-то ногами. Вскоре приятели увидели старика монаха, которого прежде встречали у входа в деревню. Монах неторопливо приблизился, его одеяния сияли в свете пламени. Он приветственно поднял левую руку и издал какой-то гортанный звук — несколько слогов, непонятных им обоим. Его правая рука была вытянута, и Билл с Лукой не сразу поняли, что он ведет кого-то за собой из тени.

На свету появилась женщина, с которой они познакомились в деревне.

После недолгого замешательства Билл и Лука поднялись на ноги.

— Привет, — неуверенно сказал Лука.

Женщина, не ответив, прошла мимо костра, скользнув зелеными глазами сначала по Луке, потом по Биллу, словно оценивая обоих. Внезапно старый монах снова заговорил низким, хриплым голосом.

Женщина дослушала его и кивнула.

— Мой друг хочет представиться. Его зовут Гиалтсо Чоедон, он монах желтой веры. — Она помолчала немного и добавила: — А меня зовут Шара. — На ее губах появилась улыбка, и лицо преобразилось. — Мне жаль, что наше знакомство сегодня началось так плохо.

Лука усмехнулся.

— Забудем. Мы сами только что об этом говорили. — Он протянул руку. — Меня зовут Лука. А это Билл.

Когда Билл обменялся с ней рукопожатием, старый монах уже сидел у костра, подавшись вперед и грея руки у языков пламени. Они тоже сели, он перевел взгляд с одного на другого, и глаза его сверкнули в темноте. По лицу гуляла кривая улыбка, он, казалось, был странным образом доволен собой — совершенно не похоже на того, кто в упор не замечал их на тропе.

Лука уважительно кивнул ему, прежде чем обратиться к Шаре.

— Судя по вашему английскому, вы не из этой деревни.

— Не из этой, — просто ответила она. — И насколько я понимаю, вы тоже.

Лука кинул взгляд на Билла, который смотрел на нее с другой стороны костра.

— Да, мы довольно далеко от дома. Вообще-то мы из Англии, но несколько раз уже бывали в Тибете. Но ни разу не встречали здесь человека, который бы так хорошо говорил по-английски, как вы. Особенно в такой глухомани.

— Что такое «глухомани»? — недоуменно переспросила Шара и рассмеялась. — Видите, мой английский не так хорош, как вам показалось.

— Извините. Я имел в виду место вдалеке от городов и цивилизации.

— Понятно, — сказала Шара. — Значит, «глухомань». Да, пожалуй, так и есть. — Она посмотрела на монаха, который одобрительно ей улыбнулся. — Вообще-то я из Непала, но воспитывалась в английской школе в Дарамсале, это Северная Индия. И я работала там над… переводами. Население там смешанное, и все мы научились нескольким языкам.

— А как вы оказались здесь? — поинтересовался Лука.

— Я работаю в медицине и вхожу в команду, которая обходит самые отдаленные деревни Тибета. Где можем, мы предлагаем помощь, — быстро ответила Шара.

Она стрельнула глазами в Билла.

— Как вы сегодня видели, в помощи нуждаются многие.

Лука медленно кивнул, а Шара подалась к нему.

— А вы? Почему вы здесь, в этой глухомани?

— Мы альпинисты, — ответил Лука, и в его голосе прозвучала нотка гордости. — Прилетели на пару недель — хотим попытаться покорить одну-две горы по ту сторону долины.

— Но это малоизвестные горы, даже не особенно высокие. Почему вы подались именно сюда?

— Ну, пожалуй, идея пришла нам месяца два назад, Мы находились высоко на другой горе и оттуда увидели эту гряду. Судя по картам, эти вершины остаются непокоренными, поэтому мы решили приехать и сделать пару попыток. — Он чуть подался вперед, выражение его лица внезапно посерьезнело. — Я пытался выяснить у местных жителей, правда ли, что никто не поднимался на эти вершины, но мой тибетский не очень хорош.

— На эти вершины никто не поднимался… — начала Шара, но тут ее оборвал монах, голос его звучал громче и настойчивее, чем прежде.

Шара повернулась к нему, и они проговорили две-три минуты. Он, казалось, пытался убедить женщину в чем-то, снова и снова повторяя одну и ту же фразу и дергая ее за рукав.

Билл и Лука поглядывали друг на друга. Наконец Шара повернулась к ним.

— Гиалтсо хочет, чтобы я сделала вам предложение от его имени. Он говорит, что если вы стремитесь подняться на эти горы, то он покажет, как преодолеть неприступные подножия.

Лука резко выпрямился, чуть не свалившись в костер от возбуждения.

— Вы серьезно? Он знает, как это сделать? — Выслушав ответ Шары, Лука добавил: — Спросите его о самом первом участке. Тут где-то есть ущелье, которое нам не удается найти?

Билл тоже внимательно уставился на нее.

— Там есть что-то за этой деревней? Что-то, чего мы еще не видели? — спросил он.

Шара подняла руки.

— Прошу прощения, я сама не знаю этого пути, но Гиалтсо может его показать. Если, конечно, вы согласитесь.

Лука поднялся и встал перед костром на колени.

— Неужели тут есть проход? — недоверчиво спросил он, возбужденно глядя на монаха. — Я ходил целый день и ничего не увидел.

— Шара, а почему старый монах знает, как взобраться по неприступной скале? — вдруг опомнился Билл. — Если такой путь существует, это значит, что кто-то им уже поднимался.

— Я сказала, что вершины никогда не покорялись. Это не относится к подножиям. И в ответ на ваш вопрос: когда Гиалтсо был моложе, он каждое лето поднимался туда в поисках редких трав. Вот почему он знает дорогу.

— Редкие травы? — переспросил Билл. — Я и не знал, что на ледниках бывают травы…

— На такой высоте растут некоторые виды лишайников, — ответила Шара, придвинув лицо к огню. — Многие горные растения используются для создания традиционных лечебных средств. Но теперь, конечно, Гиалтсо слишком стар и поручает эту работу мне.

— Вам? И вы пойдете в горы? — спросил Билл, оценивая ее хрупкую фигурку.

— Да.

— Одна?

Шара вздохнула, не спуская глаз с костра.

— Нет, в деревне был проводник, который собирался идти со мной. Но он заболел, как и все остальные.

Старый монах постоянно смотрел водянистыми глазами то на одного говорящего, то на другого. Он подался вперед, снова подергал Шару за рукав, прося перевести то, что он хочет сказать. Они быстро переговорили о чем-то, и она повернулась к Биллу и Луке.

— Он хочет знать, принимаете ли вы условие.

— Да, конечно, принимаем, — сказал Лука. — Я хочу увидеть маршрут.

— Погоди-ка, — оборвал Билл. — Какое условие? Вы сказали, что он просто покажет маршрут.

Шара откинула волосы с глаз, и уверенность в первый раз, казалось, изменила ей.

— Условие такое: вы должны взять меня с собой.

Мужчины переглянулись, а Шара притронулась пальцами к руке монаха и посмотрела на Луку и Билла.

— Я понимаю, мы просим слишком многого, но травы, которые я ищу, очень важны, без них мы не сумеем вылечить людей в деревне. Вам нужно только поднять меня на подножие. После этого сможете оставить меня и покорять свои вершины.

— Договорились, — сказал Лука.

В голосе его прорывалось возбуждение. Он повернулся к Биллу, ища поддержки, но Билл молчал. Последовала пауза — все, включая старика-монаха, ждали, когда он заговорит.

— Вы готовы дать нам немного времени на размышление? — спросил наконец Билл. — Сейчас уже поздно. К тому же нас бросили погонщики, и нужно сообразить, как довести до конца экспедицию.

— Конечно, — ответила Шара.

Она поднялась сама и помогла подняться монаху.

— Мы оставляем вас в мире. Спокойной ночи, джентльмены.

Поклонившись, женщина и монах двинулись прочь в сторону безмолвной деревни и скоро исчезли из вида.

Подбросив в костер немного сухого навоза, Лука уставился на Билла, который после ухода гостей не произнес ни слова.

— Не понимаю, что тебя беспокоит! — воскликнул Лука. — Нам, считай, в первый раз повезло за всю экспедицию.

Билл в ответ прокряхтел что-то неразборчивое, не сводя глаз с огня. Лука подождал немного и разочарованно вздохнул.

— Нам предлагают показать маршрут, а ты молчишь. Что с тобой?

Билл оперся на локоть и посмотрел в глаза Луке.

— Что-то здесь не так, — сказал он, качая головой. — Не могу объяснить, что именно меня смущает, но все это звучит как-то уж слишком просто.

— Слишком просто? Господи, Билл, да чего ты все время боишься? Давай примем их предложение и посмотрим, что получится. В худшем случае окажется, что старик не знает дороги, и мы вернемся назад. — Он уставился на Билла, пытаясь понять. — Или тебя волнует то, что случилось днем? Ну да, она резко высказалась по поводу антибиотиков, но…

— Да к черту антибиотики! Я имею в виду всю ситуацию. Мы ищем маршрут, и вдруг на тебе — появляется она. Сама услужливость, сплошные улыбочки. С чего вдруг такие перемены?

Лука задумался на секунду, и уголки его рта искривились в улыбке.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты вышел из себя, потому что вдруг как гром среди ясного неба появляется привлекательная девица и устраивает тебе головомойку.

Билл не стал возражать и перевел взгляд на тлеющие угли. Лука глубоко вздохнул — он хорошо знал упрямство друга.

— Ну хотя бы не отказывай ей в том, что у нее могут быть благие намерения. И потом, если она соберет травы, то поможет больным. Ты же слышал, что она сказала. А ты получишь то, что надо тебе.

Морщины на лбу Билла немного разгладились.

— Брось, дружище, — продолжил Лука. — Теперь, когда погонщики ушли, у нас осталось не так много вариантов.

Билл долго молчал. Наконец он оторвал взгляд от костра и уставился на Луку, но, казалось, не видел приятеля, а смотрел куда-то сквозь.

— Яне знаю, где тут собака зарыта, — признался он. — Но думаю, в одном ты прав. Кроме нее, других вариантов у нас просто нет.

ГЛАВА 26

Они стояли вчетвером, задрав головы и глядя в направлении, куда указывал грязный палец монаха, вычерчивавший кривую на отвесной стене горы.

В рассеянном утреннем свете скала напоминала костяшки пальцев гигантского кулака. Иссеченная трещинами и щелями, она казалась неприступной. Но по мере того как палец монаха обрисовывал путь, в глазах у Луки стало мутиться, как вчера, и он вдруг понял, что хочет показать старик.

— Черт меня побери, — пробормотал он себе под нос.

— Что такое? — спросил стоявший за ним Билл.

— Да вот эта трещина, на которую он показывает… присмотрись внимательнее.

Лука наклонил голову и обвел взглядом стену. То, что выглядело большой трещиной, идущей от основания до середины стены, на самом деле было чем-то вроде узкой расщелины. Лука словно смотрел на чернильные кляксы теста Роршаха — изображение перед ним вдруг обрело иные очертания и то, что раньше казалось лишь узким разрывом в скале, теперь стало достаточно широким, чтобы там мог поместиться человек.

Билл покачал головой.

— Я ничего не вижу.

— Ты попробуй посмотреть иным взглядом, — неопределенно ответил Лука.

Несколько мгновений — и на лице Билла заиграла улыбка.

— Господи, да. Теперь и я вижу.

Лука недоуменно покачал головой, поворачиваясь к старику монаху.

— И как вам, черт побери, удалось найти этот путь?

Старик улыбнулся и многозначительно посмотрел на Шару, которая тоже разглядывала неприступную стену. Лицо у нее было совершенно непроницаемым.

Лука снова повернулся к скале. Даже теперь, когда он знал маршрут, подъем вовсе не обещал быть легким. Не в первый раз после вчерашнего вечера он спрашивал себя, сумеют ли они выполнить свою часть договоренности. Они согласились на условие монаха и вчетвером за завтраком продолжили разговор. Они должны были поднять Шару на скалу и горизонтальную часть ледника. Там они разобьют базовый лагерь, откуда смогут штурмовать ближайшие пики, а она будет собирать свои травы. Через неделю они спустятся все вместе.

Лука стоял, изучая маршрут, как вдруг кто-то похлопал его по плечу. Билл просил его отойти в сторонку. Они подошли ближе к горной стене и, открыв рюкзаки, принялись раскладывать снаряжение на земле аккуратными кучками.

— Меня все еще одолевают сомнения, — сказал Билл тихо. — Неужели ты готов поверить в эту историю про редкие растения? Мы тысячу раз были в горах — на такой высоте ничего не растет.

Лука пожал плечами, присел и принялся подсчитывать шлямбурные крюки.

— Может, какие-то лишайники там и растут. Кто знает?

— Да нет, это шито белыми нитками. У меня вчера вечером было ощущение, что вся эта мирная операция проведена по настоянию старика, который вынудил женщину заключить с нами соглашение. — Билл рассеянно потер щеку. — Интересно, для чего ему это нужно?

Лука перестал считать и нетерпеливо посмотрел на Билла.

— Билл, суть в том, что меня, в общем-то, не интересует, что ей нужно. Имеет значение лишь то, что нам показали маршрут и мы на шаг приблизились к обнаружению горы-пирамиды.

— Да, но я не вижу связи между…

Лука встал, вытащил из рюкзака два комплекта страховочных ремней и посмотрел на изборожденный морщинами лоб приятеля.

— Кончай, старина. Забудь. Мы пришли сюда ради пирамиды. Только это имеет значение. Еще пара дней, и мы найдем проход через горы и окажемся у ее основания.

Он передал комплект страховочных ремней Биллу.

— Плевое дело, — сказал он, и на его лице засияла улыбка.

Билл несколько мгновений смотрел на ремни, потом протянул к ним руку и взял. Он хотел добавить что-то, но Лука отвернулся и уставился на горы вдалеке. Низко над горизонтом на пиках собирались клочковатые облачка.

— Нам пора, — сказал он и повысил голос, чтобы его слышали Шара и Гиалтсо. — Мы должны взобраться на стену до того, как поднимется ветер.

Шара оглянулась: ни неподвижный воздух, ни чистое небо не предвещали опасностей. Она вопросительно посмотрела на Билла.

— Он в этом знает толк, — сказал Билл. — Прогноз погоды — единственное, в чем Лука никогда не ошибается.

— Единственное? — переспросила Шара, подняв брови.

Пока Билл и Лука заканчивали готовить веревки, старый монах отвел Шару в сторону и принялся что-то говорить ей. Они стояли спиной к альпинистам и смотрели в сторону гор. Лука, размотав одну из двух бухт восьмимиллиметровой веревки, поглядел на эту парочку и увидел, что монах засунул руку в маленькую сумку, висевшую на плече, и вытащил что-то, завернутое в материю. Лука видел его долю секунды — Шара тут же убрала предмет в собственную сумку.

Она положила пальцы на руку старика, словно пытаясь успокоить, а потом направилась в сторону Луки.

— Ну, мы готовы? — спросила она.

— Да, готовы.

Он несколько мгновений смотрел на нее, пораженный, какой спокойной она казалась перед подъемом. Она стояла, опустив руки; убранные в хвост волосы подчеркивали строгие черты лица. Зеленые глаза смотрели прямо на него — взгляд уверенный и одновременно вызывающий. На ней сегодня были не вчерашние грязные одежды, а плотный светлый свитер с высоким воротом, стянутый на талии кожаным ремнем, и шнурованные войлочные сапожки, такие же, как у погонщиков, только лучше качеством.

Зеленая холщовая сумка с металлическими пряжками и мягкими лямками лежала у ее ног. Утром он видел, как она уложила в сумку куртку из козьего меха и несколько пар толстых шерстяных перчаток. Глядя на сумку, Лука спрашивал себя, что же дал Шаре старый монах.

— Подъем предстоит трудный, вы должны идти налегке, — сказал Лука. — Переложите часть вещей в мой рюкзак, я донесу.

Шара мимолетно улыбнулась ему.

— Не надо, я справлюсь. У меня нет ничего тяжелого, — ответила она, приподнимая сумку.

— Ну смотрите, — пожал плечами Лука.

Билл подошел к ним со связкой стропов.

— У нас нет лишних страховочных ремней, — пояснил он Шаре. — Вот, я соорудил это для вас. Может, на вид и непритязательно, но надежно.

Лука разложил веревки, двумя узлами-восьмерками прихватил собственные ремни и дал знак Биллу — мол, начинай страховать. Он уже собрался войти в узкую вертикальную расщелину и начать восхождение, как к нему приблизился старый монах. Лука стоял молча, а старик взял его шершавыми руками за щеки и начал бормотать что-то — для Луки это был набор гортанных звуков. Подавляя желание оттолкнуть старика, Лука дождался, когда тот закончит; он чувствовал себя неловко в этой неожиданно торжественной ситуации.

— Благословение, — объяснила Шара, когда старик и с Биллом проделал то же самое.

Подойдя к Шаре, он наклонил голову так, что их лбы соприкоснулись, и повторил молитву молча — губы медленно двигались, беззвучно произнося слова.

Когда монах наконец закончил и отступил, Лука кивнул ему и улыбнулся одними губами.

— Не волнуйтесь. Мы о ней хорошо позаботимся.

С этими словами он бросил взгляд на Билла, подошел к расщелине, прижался бедрами к камню и выгнул спину, чтобы видеть как можно дальше вверх. Шара смотрела, как медленно выбираются веревки по мере того, как Лука; не сбавляя темп, поднимается все выше и выше, делая паузы через каждые пять метров, чтобы закрепить один из шлямбуров, здоровенной гроздью висевших на страховочных ремнях. Не прошло и нескольких минут, как он уже был в пятидесяти футах над ними. Двигался он четко и экономно. В его технике чувствовалась абсолютная уверенность — каждый захват рукой точен, каждая постановки ноги интуитивно безошибочная.

Остановившись еще раз, он вбил в трещину два шлямбура приблизительно в метре друг от друга. Сместившись, он к обоим шлямбурам прикрепил по карабину и пропустил через них строп, движением кисти перекручивая его. Пропустив веревку в третий карабин, он затянул винт затвора и снова всем весом опустился на страховочные ремни, которые надежно держали его.

— Готово, — прокричал он вниз.

Билл привязал к той же веревке Шару и дал ей знак подниматься. Он отсчитал десять метров, прежде чем сам вошел в связку.

— Двигайтесь тем же маршрутом, — сказал он. — И что бы ни случилось, не смотрите вниз.

Шара лезла методично, глядя на стену над ней и стараясь не обращать внимания на то, что ноги налились тяжестью, а сердце готово выскочить из груди. Хотя она и изображала уверенность перед остальными, стоило ей начать восхождение, как от уверенности не осталось и следа. И ничего поделать с этим было нельзя. Подъем по расщелине оказался не так уж труден, и хотя она двигалась гораздо медленнее Луки, она переставляла ноги, почти ни на секунду не останавливаясь. Через каждые несколько метров веревка, уходящая вверх, легонько подтягивала ее за талию — это Лука наверху выбирал слабину.

Когда она поднялась на пятьдесят футов, расщелина естественным образом сошла на нет, а за ней началась абсолютно ровная поверхность.

Шара остановилась, пытаясь нащупать, за что зацепиться руками. Ни снизу, ни сверху — ничего, только гладкая скала. Единственное, что пришло ей в голову, это прижаться вплотную и продвинуться вперед, но, пока руки не нашли опоры, ее положение было неустойчивым и малейший ветерок мог сбросить ее вниз. Она видела с земли, как Лука преодолевал этот участок. Он даже не замедлил хода.

Шара увидела, где наверху продолжается расщелина. До нее оставалось около метра. Нужно было только дотянуться.

Она почувствовала, как участилось дыхание и пот выступил на лбу. Она попыталась пошевелиться, переместить тяжелые, не слушающиеся ее ноги, но все инстинкты громко кричали: не двигайся, оставайся на месте.

«Ну же, — пробормотала она. — Давай. Всего один шаг…»

Закрыв глаза, Шара набрала в легкие побольше воздуха. Она слышала собственное прерывистое дыхание, но заставляла себя дышать глубже, чтобы успокоиться. Потом ее веки вспорхнули, и она с неожиданным уходом в сторону оттолкнулась от уступа, на котором стояла. Стена качнулась перед ней, она на секунду посмотрела вниз и увидела внизу нечеткие очертания земли. Когда ее нога нашла опору на противоположной стороне расщелины, носок правой ноги соскользнул с камушка у самой кромки. Внезапно она обнаружила, что валится вниз, ее колени скользят по стене, пальцы цепляются за голую скалу.

На секунду Шара ощутила невесомость, и ее глаза расширились от ужаса, когда, как ей показалось, она соскользнула со скалы. Но у нее не было времени даже вскрикнуть — она ощутила рывок, когда натянулись веревки, выбив из легких воздух. Стропы самодельной страховки больно врезались в талию и почки, а тяжелая сумка на плечах дернула ее вниз, и она потеряла опору. Все замерло. Наступила тишина — раздавалось только медленное поскрипывание веревок.

— Вы живы? — донесся до нее голос Луки.

Шара хотела отозваться, но во рту у нее пересохло. Она попробовала успокоить дыхание. Ее тело медленно повернулось на веревках, и она обратилась лицом к горам вдалеке. Шевеля бедрами, она переместила центр тяжести и попыталась снова прижаться к стене. Наконец она дотянулась до скалы.

Шара несколько раз сглотнула, чтобы промочить горло.

— Все отлично! — прокричала она, чувствуя, как от усилия чуть не разрываются легкие.

Мгновение спустя веревки дюйм за дюймом потащили ее наверх — Лука медленно вернул ее на пару метров назад к расщелине. Шара потянулась, ухватилась за камень и переместила вес со страховочных ремней на руки. Перестав чувствовать ремни, она потеряла ориентацию.

Снова проделав тот же путь наверх, она подняла голову и увидела Луку, который покоился на страховке и выбирал слабину ее веревки. Их глаза встретились, и он протянул руку навстречу. На мгновение взгляд Шары оторвался от стены: она оценивала расстояние. Потом, подпрыгнув, она ухватила его запястье. Движение было неловким, но ему удалось удержать ее руку и потянуть наверх.

Шара уцепилась ему за плечи, испытав облегчение от этой близости, от мысли, что она в безопасности. Она даже не успела взглянуть вниз, как он перебросил ее веревку на те же два крепления, на которых держался сам, и осторожно переместил ее вес обратно на страховочные ремни.

— Как вы? — тихонько спросил он.

Он уже не раз прежде видел такие же широко распахнутые глаза.

Шара выдохнула и убрала пряди волос с потного лица.

— Я и понятия не имела, что будет так, — призналась она.

Она попыталась выровнять дыхание.

— Наверное, вам это не понравится, но я боюсь высоты.

Лука громко рассмеялся.

— Вы выбрали самое удачное время, чтобы сообщить об этом.

Шара обнаружила, что невольно улыбается.

— Знаю. Извините.

— Не волнуйтесь, у вас отлично получается, — сказал он.

Шара покачала головой, голос ее едва ли звучал громче шепота.

— Меня всегда страшила эта часть путешествия.

— Часть путешествия? — переспросил Лука. — Что вы имеете в виду?

Она снова покачала головой.

— Просто мне станет гораздо приятнее, когда мы доберемся до вершины. Только и всего.

Он задумался на секунду, потом кивнул.

— Похоже, расщелина дальше будет шире, и подъем станет легче. Но нам нужно поторопиться, чтобы опередить погоду.

Он еще подтянул веревку, и несколько мгновений спустя из-за уступа появилась физиономия Билла.

Восхождение продолжалось еще четыре часа. Билл и Лука по очереди шли первыми в связке, а Шара оставалась между ними. Билл большую часть восхождения молчал; он не произносил ни слова, когда, забирая у Луки стропы со снаряжением, становился ведущим в связке, когда лез вверх по расщелине. Он поднимался быстро, нетерпеливо подтягивал веревку, привязанную к страховочным ремням Шары, подгоняя ее. Но по мере того как стена становилась более легкой для восхождения, Шара шла с большей уверенностью. Удушающее чувство страха, овладевшее ею поначалу, теперь исчезло, его сменило странное возбуждение.

Наконец она выкарабкалась на вершину утеса и, пошатываясь словно пьяная, подошла к Луке, который стоял, выбирая слабину страховочной веревки.

— Эго было невероятно, — сказала она, шлепаясь на плоский камень.

Лука перевел взгляд с дальних гор на нее и улыбнулся.

— Для первого восхождения маршрут не из легких. Вы можете гордиться собой.

Шара улыбнулась ему усталой, но счастливой улыбкой. За спиной Луки она видела высокие вершины, окружавшие их огромным амфитеатром; их пики на тысячи метров уходили в небо. С вершин сползали ледники, соединяясь у подножий. Недалеко от того места, где они стояли, она видела срезанную верхушку ближайшей горы, торчащую, как полуразрушенная баррикада.

Еще несколько секунд, и наверху появился Билл. Он прошел прямо к Луке мимо сидящей Шары.

— Ну, классное восхождение? — улыбаясь, спросил Лука.

Билл, казалось, не слышал его.

— Нужно торопиться в укрытие наверху, — сказал он. — Как ты и говорил, ветер быстро набирает силу.

Шара поднялась и подошла к ним. Подъем настолько увлек ее, что она даже не заметила перемены погоды. Прозрачные облачка, что они видели утром, теперь катились по небу, приглушая дневной свет. Они, очевидно, поднимались с подветренной стороны, но теперь ощутили всю силу ветра, и Шара чувствовала, как ее пробирают его порывы сквозь толстый свитер. Она вытащила куртку из сумки, плотно затянула на талии кожаным ремнем и застегнула на все пуговицы до самого подбородка. У куртки был и капюшон, подбитый мягкой шерстью и отороченный длинным черным мехом. Она накинула капюшон, защищая лицо.

— Давайте шевелиться, — сказал Лука, забухтовывая веревку. — Мы должны перебраться на дальнюю сторону, чтобы уйти от ветра. Вы не против, Шара?

Вид у нее был бледный и усталый, но она молча закинула сумку на плечи, показывая, что готова. Лука снова улыбнулся, пораженный, как она сейчас не похожа на рассерженную, надменную женщину, которую они впервые увидели в деревне. Билл ошибался на ее счет, Лука был в этом совершенно уверен.

— Я готова.

Несколько секунд, и она уже была в связке между двумя мужчинами, и они вместе, как заключенные, скованные одной цепью, двинулись к линии снегов.

С каждой минутой ветер усиливался. Пойманный горными пиками, он бушевал на склоне, подхватывая снег с верхушки ледника и с воем проносясь мимо тройки альпинистов. Жмурясь от ветра, Лука пытался сосредоточиться на маршруте. Они должны подняться выше ветра, добраться до убежища.

Он лез наверх, подтягивая веревку, а Шара изо всех сил старалась не отстать. Она хватала ртом разреженный воздух, а громадные вихрящиеся облака катились по небу, закрывая горизонт. Земля превратилась в громадное текучее одеяло гонимого ветром снега. Ветер несся по поверхности ледника, и альпинисты могли только пригибаться.

Лука шел вперед, не замедляя шаг. Вокруг все громче становился шум ветра, превратившийся в конечном счете в вой, многократно усиливаемый капюшонами.

Шли часы, а сила ветра только возрастала. Он дул безжалостно, швырял в лицо снег, леденил огрубелые щеки. Снег проникал под шапочки, под воротники, щекотал кожу, как песок, заставлял дрожать от холода.

Они поднимались уже три часа, когда неожиданно веревка на поясе Луки натянулась. Он подождал несколько секунд, сопротивляясь ветру, потом двинулся дальше. Веревка оставалась натянутой. Внизу он неотчетливо видел силуэт Шары. Она стояла, наклонившись вперед и уперев руки в колени.

Он пошел назад по веревке, и вскоре из мрака появился Билл. Несколько мгновений они стояли молча, а ветер тем временем наметал снег на петли веревки у их ног.

Шара по-прежнему не двигалась, с трудом дыша на порывистом ветру. Лицо у нее покрылось ледяной коркой, под тяжелый капюшон набился снег. Ее трясло от холода, она обнимала себя руками, чтобы хоть немного согреться.

Лука выпрямил Шару, заглянул ей в глаза. Они остекленели, ресницы покрылись инеем.

— Держитесь, — прокричал он. — Мы остановимся здесь.

Билл скинул рюкзак, вытащил палатку и дуги. Склонив головы, они опустились на твердый снег и принялись разворачивать палатку, которую вырывал из рук ветер. Билл зубами стащил с руки правую перчатку и голыми пальцами принялся проталкивать дуги в рукава для крепления.

— Порядок, — сказал он, крепко держа один из концов.

Лука надавил на дугу, и конец, выскочив из рукава на углу, ушел в снег. Билл, которого почти ослепила снежная метель, не заметил этого, и Лука нажал еще сильнее, заталкивая дугу глубже в снег.

Неожиданно она с треском согнулась.

Лука поднял взгляд и увидел, что палатка накренилась.

— Черт! — прокричал он, ударяя кулаком по снегу.

Он отшвырнул дугу в сторону и пополз по трепещущей на ветру ткани туда, где на противоположной стороне сидел на корточках Билл. Несколько мгновений они молчали в нескольких дюймах друг от друга — пытались сообразить, что же им делать.

— Назад к стене? — прокричал Билл.

— Слишком опасно.

Лука, прищурившись, посмотрел на Шару.

— Совсем нет времени. Ты оставайся с ней. Я, пока не испортилась погода, видел свесы в скале к западу отсюда.

— Ладно.

Скомкав в охапку ткань палатки, Билл направился туда, где, обхватив себя руками, стояла Шара. Он накинул на нее палатку, чтобы защитить от самых жестоких порывов ветра, а потом усадил на свой рюкзак. Обняв ее рукой за плечи, другой рукой он попытался убрать корку снега с ее лица.

Лука вытащил из кармана навигатор и дождался, когда тот найдет спутники. Наконец сигнал появился, и Лука засек их местоположение. Напоследок окинув взглядом Шару, он поправил рюкзак на спине и зашагал на запад.

Несколько секунд — и он исчез в метели.

ГЛАВА 27

Мигнула лампа дневного света, ее бледное сияние выхватило из мглы клубы дыма от догорающей сигареты капитана Чжу.

Зеленые стены с грубыми цементными пятнами, окна отсутствовали. В дальнем углу к потолку был прикручен видавший виды металлический вентилятор без одной лопасти. Пластиковый стол, который явно много лет простоял на улице под дождем, неустойчиво возвышался в центре, и от него исходил запах сырости и плесени.

На одном из двух стульев по сторонам стола разместилось внушительное тело Рене Фалкуса. Втиснутое между двумя пластмассовыми подлокотниками, оно занимало все пространство стула, из-за чего Рене приходилось восседать неестественно прямо. Его толстые бедра были сведены, словно потребность в скромности многократно превышала потребность в удобстве.

По другую сторону стола сидел, закинув ногу на ногу, Чжу. Он аккуратно погасил окурок. Они сидели так уже почти час, Чжу задавал вопросы, и Рене пытался отвечать, давая как можно меньше подробностей. Стук у него в висках только усиливался — сказывалось остаточное похмелье.

Чжу откинулся на спинку стула и внимательно разглядывал одно из пятен на рубашке Рене.

— Насколько я представляю, вы не хотите подводить друзей, но стоит ли рисковать всем, что имеете, ради того, чтобы защищать их от неизбежного? Вы уже понимаете, что мы все равно их найдем.

— Я вам говорил, — устало сказал Рене. — Они пошли стандартным маршрутом.

— Ответьте мне, где они.

Рене пожал плечами и посмотрел в стол.

— Я не знаю.

— Вы потеряете все, ради чего работали, — продолжал Чжу неожиданно мягким голосом, словно такой исход вызывал у него сожаление. — Ваш ресторан, ваш бар — все. Нам нужно знать одно: куда они направились.

— Один звонок в Министерство иностранных дел, и мы тут же выясним, что вы можете сделать с моим рестораном, — возразил Рене. — У меня есть права, и вы это знаете.

На мгновение лицо Чжу стало задумчивым.

— Да, конечно, ваши права… Проблема в одном: я не думаю, что в тюрьме Драпчи найдутся юристы.

Мускул дрогнул на щеке Рене. Он слышал всякие истории об этой тюрьме. Мили подземных коридоров с камерами. Темнота.

Последовала пауза, в течение которой он попытался взять себя в руки, тщательно подбирая слова ответа. Он достаточно долго прожил в Лхасе и научился иметь дело с китайцами. Но этот тип не походил на других. Было в нем что-то, отчего желудок Рене стремился вывернуться наизнанку. Что-то, отчего Рене все сильнее укреплялся в мысли: худшее, что он может сделать, это продемонстрировать хотя бы малейший признак страха. Сжав зубы, он заглянул в глаза капитана.

— Либо предъявите мне конкретные обвинения, либо выпустите меня к чертовой матери. Надоело слушать эту дребедень.

Чжу не ответил. Он подался вперед и взял со стола серебряную зажигалку. Большим пальцем крутанул колесико, потом закрыл колпачок. Он повторил это несколько раз, потом откинулся на спинку стула, оставив пламя гореть.

— Вы все еще не представляете, что я способен с вами сделать? — спросил он. — Например, я могу легко лишить вас собственности.

С этими словами он закрыл колпачок зажигалки. Рене изобразил улыбку — это далось ему с трудом.

— Да? А что еще мне терять? — поинтересовался он, нависая над столом.

Впервые за день улыбка нескрываемого удовольствия появилась на лице Чжу. Он поднялся со стула и подошел к закрытой металлической двери, дважды постучал, и дверь распахнулась.

— У каждого всегда есть, что еще терять, мистер Фалкус, — сказал он и вышел в коридор.

Рене, ожидая, сидел в сырой камере и тщетно пытался разобрать слова приказа, отданного Чжу в коридоре. На верхней губе у него выступили капельки пота, и он слизнул их. Шаги Чжу растворились в коридоре, воцарилась тишина. Хотя он изнемогал от желания закурить, что-то мешало ему взять сигарету из открытой пачки на столе. Он продолжал недвижно сидеть, слушая негромкое гудение лампы дневного света.

Мгновение спустя дверь распахнулась и в комнату ворвались трое дюжих солдат в униформе. Они отодвинули стол, схватили Рене за воротник и приподняли со стула. Все случилось так быстро, что он даже не успел закричать, когда один из солдат выбил из-под него стул, отлетевший в дальний угол.

Они то ли понесли, то ли потащили его по коридору: ноги Рене волочились по гладкому цементному полу.

— А ну, отпустите меня, вашу… — начал он, но тут один из солдат ударил его локтем в челюсть.

Рене взвыл от боли. Солдат поднял руку и ударил еще раз.

Они свернули в другой коридор, потом еще. Наконец, больно рванув Рене за волосы, они резко остановились.

Один из солдат указал на окошко с проволочной сеткой в стене на высоте пояса.

Окошко было размером с кирпич, и Рене пришлось нагнуться, чтобы заглянуть в него. За плетением металла он увидел камеру, копию той, в которой только что был сам. В центре стоял стол, слева он увидел две фигуры вполоборота к нему.

Рене почувствовал, как участилось дыхание, как быстрее забилось сердце. Господи боже, нет. Что угодно, только не это.

Одна из фигур склонилась над столом, темные волосы закрывали большую часть ее лица. Ее тоненькие ноги сжались вместе в коленях. Она пыталась руками прикрыть свои обнаженные, еще не созревшие груди. Даже сквозь сетку Рене видел, что руки Ану дрожат.

В камере с ней находился военный. Рене не узнал его, но на военном была та же форма, что и на тех троих, вытащивших его из камеры, где проходил допрос. Форменная рубашка едва сходилась на широкой спине военного, волосы на квадратной голове были подстрижены практически под машинку.

Рене, не веря глазам, смотрел, как грубая рука военного принялась расстегивать пряжку ремня, а другая ухватила Ану за худую ногу. Она отчаянно дернулась, ее большие карие глаза уставились в какую-то невидимую Рене точку на полу.

— Господи боже, — шепотом проговорил Рене, чувствуя, как сжимается желудок и горечь подступает к горлу. — Пожалуйста, не надо.

Хотя ее лицо закрывали волосы, Рене видел слезы на щеках Ану. Военный еще ближе подался к ней всем телом, так что его лицо оказалось всего в дюйме от ее. Его правая рука ухватила ее ногу с внутренней стороны и принялась мять, поднимаясь выше.

Во рту Рене пересохло, ноги подкосились. Он выкинул вперед руку, оперся о стену, чтобы не упасть, но солдат справа толкнул Рене, сбив с ног. Он тяжело рухнул на жесткий пол, от удара воздух вышибло из легких, и теперь он хватал его ртом, как рыба на берегу. Он встал на колени, помогая себе руками, когда солдаты снова схватили его, подняли рывком и толкнули назад в коридор.

В спину ему раздался крик Ану — высокий звук, который тянулся некоторое время, а затем смолк.

Рене зажмурился, представляя, как мясистая рука солдата зажимает ей рот. Чжу ждал его в той же камере. Силы покинули Рене, когда он вернулся.

Одни и те же слова снова и снова звучали в ушах.

«У каждого всегда есть, что еще терять».

Да поможет ему Бог, да поможет Бог малютке Ану.

ГЛАВА 28

Ветер бесновался на склоне горы, яростно трепля незакрепленные края палатки, издавая при этом звук, напоминающий автоматную очередь. Шара и Билл сидели, прижавшись друг к другу и покачиваясь в тщетной попытке согреться. Они закутали ноги в спальные мешки. Снег собирался в складках, словно комья ледяного сахара.

— Давай же, Лука. Давай, — бормотал под нос Билл.

Ветер ударял в его ссутуленные плечи, понемногу выбивая остатки тепла. Рядом с ним Шара тряслась от холода. Губы у нее стали восковые, синюшные, глаза крепко зажмурились от нещадно бьющего в лицо снега.

Билл приподнял край палатки, натягивая ее чуть повыше на плечи девушки. Он знал — еще немного, и у нее наступит переохлаждение. Опасения, что он испытывал на ее счет, уступили место желанию защитить ее от жуткого холода.

— Он ведь не вернется?

Слова, слетавшие с ее губ, едва удавалось разобрать.

— Он непременно вернется.

Она снова закрыла глаза, а Билл повернулся в том направлении, куда ушел Лука. Но там все было затянуто снежной пеленой — не найти границы между землей и небом.

«Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он вернулся», — пробормотал он, изо всех сил стараясь унять дрожь.

Поначалу Шара даже не почувствовала, что чья-то рука поднимает ее с земли. Потом она попыталась встать, но ноги подгибались, и Луке пришлось закинуть ее руку себе на плечо и чуть ли взвалить целиком.

— Идем! — прокричал он Биллу.

Тот разогнулся и с трудом встал на ноги.

Другой рукой Лука подхватил сумку Шары и то ли потащил, то ли поволок за собой в том направлении, откуда пришел. Им приходилось идти, пригнувшись и прячась от снега. Каждые несколько шагов колени Шары подгибались, и Лука кряхтел, когда требовалось дополнительное усилие, чтобы удержать ее. Они прошли немного, и он остановился, вытащил из кармана навигатор и принялся вглядываться в маленький серый экран, влажный от снега. Несколько секунд, и они двинулись дальше, чуть изменив направление.

Шара начала соскальзывать с плеча Луки, она висела на нем мертвым грузом, когда неожиданно перед ними появилась громадная скальная стена. Лука пошел вдоль стены, шаря по ней рукой в перчатке. Через двадцать шагов он остановился и сбросил с плеч рюкзак. Согнувшись, он просунул рюкзак под свес стены.

Убедившись, что Билл видит его, он распростерся на снегу и змеей вполз внутрь, таща за собой Шару.

Под свесом было темно и абсолютно тихо.

После невероятного воя метели от одного только отсутствия звука он потерял ориентацию, словно лишился одного из органов чувств. Из внутреннего кармана куртки Лука извлек маленькую пластмассовую зажигалку и онемевшими пальцами сумел крутануть колесико и надавить на клапан.

В пещере вспыхнул огонек.

Она оказалась гораздо больше, чем он думал, высоты ее хватало, чтоб встать в полный рост. В воздухе висел сильный едкий запах. Подавшись вперед, он освободил место для Шары и, затащив ее глубже в пещеру, посадил спиной к стене, отер снег с ее лица. Ее трясло, словно в припадке, щеки были бледны, как полотно.

— Я не… могу… не… могу…

— Ничего-ничего, — пробормотал Лука. — Мы в безопасности. Все будет хорошо.

На ее ресницах дрожали, но не проливались слезы. Шара смотрела невидящим взглядом на Луку, который из клапана рюкзака извлек налобный фонарь. Он надел его и щелкнул выключателем — пещера наполнилась белым светом мощных диодов. После этого он вытащил спальный мешок и обмотал им ноги Шары.

— Сейчас разожгу горелку, — сказал он.

В этот момент в щель влетел еще один рюкзак и упал на землю рядом с ними.

Затем под козырек пролез Билл и рухнул без сил. Через несколько секунд он заткнул рюкзаком часть щели, перекрывая доступ ветру.

Лука на четвереньках вытащил из рюкзака металлическую горелку и осторожно установил на полу пещеры. Трясущимися рукам он подкачал насосиком топливо, чиркнул зажигалкой и поднес ее к соплу. После нескольких попыток вспыхнули оранжевые язычки, наружу вырвалось маленькое облачко черного дыма. Раздались хлопки — горелка подсасывала топливо, но потом все смолкло.

— Черт! — ругнулся Лука и принялся дуть себе на пальцы, чтобы согреть их.

Он снова поработал насосиком, пытаясь накачать больше топлива, и чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло и тут же опять погасло, изрыгнув облачко дыма.

— Попробуй мою, — сказал Билл, оборачиваясь и расстегивая рюкзак.

Через несколько секунд он повернулся обратно с горелкой и двумя баллонами в руках. Лука не посмотрел в его сторону — он двумя пальцами отвинтил гайку в донышке горелки, полностью открывая подачу топлива, чиркнул зажигалкой, и с неожиданной вспышкой она зажглась, наполнив пещеру негромким урчанием. Загорелся желтый свет, и на стенах заплясали тени.

Десять минут спустя они пили горячий чай, молча наблюдая, как в свете широких лучей фонариков клубится парок. Шара, которая отодвинулась в дальний угол пещеры, съежилась в спальном мешке, над толстой пуховкой виднелись только руки и голова. К ее щекам вернулся цвет, но лицо по-прежнему оставалось усталым и изможденным.

— Спасибо, — тихо произнесла она, глядя прямо перед собой.

Билл с Лукой посмотрели на нее.

— Если бы не вы, меня бы уже не было… — Она замолчала, подавившись словами, и поглубже залезла в мешок, чтобы скрыть слезы.

— Вы молодец, — сказал Билл, дуя на чай. — Погода была хуже некуда.

Впервые с того момента, как они тронулись в путь, он посмотрел на нее сочувственно. Он прекрасно понимал, что долгие часы напряжения и страха могут довести любого. В каждой экспедиции случаются эмоциональные моменты, и до сих пор Шара демонстрировала железную выдержку.

Он шумно отхлебнул чай и ухмыльнулся.

— К счастью, у нас есть Лука, который в метель у черта на куличках все же умудряется найти такое вот укрытие. Да это лучше, чем гребаный «Риц», старина.

— Да, повезло. Отрыть пещеру в снегу на таком ветру не вышло бы.

Билл неторопливо кивнул. Если бы они были вдвоем с Лукой, то, возможно, проделали бы весь путь еще до рассвета — стоило только поднапрячься. Но с Шарой в связке — это уже совсем другая история. Оба знали, что, не найди они укрытие, холод, скорее всего, убил бы ее.

Лука погрузился в молчание, рассеянно помешивая пакетик с дегидрированной едой в котелке, потом посмотрел в глубину пещеры.

— Кажется, оттуда тянет сквозняком, — сказал он, отставляя котелок и вытаскивая зажигалку.

Вспыхнуло пламя, и потоком воздуха его отклонило в сторону.

— Видимо, где-то есть еще один вход…

Он встал и направился в глубь пещеры, пригнув голову, чтобы не удариться о потолок, но тут вода в котелке начета закипать. Подавив любопытство, он присел на колени и начал осторожно выкладывать еду в три небольшие пластмассовые миски. Одну он протянул Шаре, та попыталась возражать: она слишком устала, чтобы есть, — но Лука настоял, всунув миску ей в руку.

— Ешьте. Вкус ужасный. Но это пойдет вам на пользу.

Билл уплетал свою порцию молча. Он съел все за пару минут и стал забираться поглубже в спальник.

— Знаешь, по аналогии с номерами в отеле этот не так уж и плох, но ты мог бы найти, где пахнет получше, — сказал он, несколько раз потянув носом.

— Времени было в обрез, — ответил Лука, снова устремив взгляд в глубь пещеры.

Он сидел, ссутулившись, словно ему в спину все еще дул ветер.

Билл снова потянул носом.

— Что же это все-таки за вонь?

— Что бы это ни было, придется смириться. Другую пещеру я тебе искать не собираюсь.

Лука осторожно забрал чашку у Шары. Она съела только половину, но глаза у нее уже начали закрываться.

— Утром вам станет лучше, — пообещал он. — Метель к тому времени наверняка стихнет.

ГЛАВА 29

Лука резко открыл глаза. Он почувствовал какие-то перемены. Моргнул, пытаясь привыкнуть к темноте.

Видимо, его разбудил звук, но в пещере царила непроницаемая темнота, и в нескольких футах от себя он не мог разглядеть даже своих спутников в спальных мешках. Остановить взгляд было не на чем, и потому он лежал неподвижно, прислушиваясь и чувствуя, как бегут по коже мурашки.

Он услышал царапающий звук, тихое шарканье чего-то мягкого по камню. Лука затаил дыхание, спрашивая себя: может, это кто-то из его спутников шевелится во сне, но шум явно доносился из глубины пещеры.

Снова тишина. Потом долгий протяжный вдох.

Звук был подозрительным, словно кто-то вдыхал незнакомый запах, пытаясь понять, что это. Лука замер; мозг еще не вполне проснулся, и соображал он плохо, хотя изо всех сил пытался понять, что здесь происходит. Потом он неожиданно почувствовал, как кто-то ухватил его за руку, — тело напряглось от страха. Он увидел темные очертания фигуры над собой, потом почувствовал легкое прикосновение к щеке длинных волос.

— Медведь.

Это был голос Шары — тихий, едва слышный. Она находилась совсем рядом, ее губы щекотали его ухо, когда она выдыхала слова. Он почувствовал запах ее кожи, прикосновение ее щеки.

— Нужно уходить, — прошептала она.

Лука пошевелился, и спальный мешок зашуршал. Он почувствовал, как Шара сильнее сжала его руку. Она бесшумно отодвинулась, а Лука разбудил Билла, спавшего рядом.

Билл и Лука тихо выбрались из мешков. Спали они почти не раздеваясь, но, прежде чем выходить наружу в метель, следовало надеть куртки и ботинки. Они собирались, и каждый шорох ботинок или шелест одежды, казалось, выдавал их присутствие — звуки эхом разносились по пещере, в которой царила мертвая тишина. Ноги Луки прошуршали по нейлону спальника, и из глубины пещеры донеслось протяжное вопросительное сопение.

Лука вылез из мешка и понял, что Шара ждет у выхода. Он подполз к ней и увидел ее лицо в призрачном свете, проникавшем снаружи, где бушевала метель. Шара была собрана: куртка из козьей шкуры застегнута на все пуговицы, рюкзак лежит у ног. Как ей удалось так быстро одеться?

Вдруг раздалось низкое ворчание. Поначалу звук был тихим, почти мягким, гортанным, он прокатился по пещере, но за считаные секунды набрал силу и теперь готовился перейти в рев.

Лука отшвырнул в сторону рюкзак, блокирующий вход, и в пещеру залетело белое крошево. Ухватив Шару за плечо, он толкнул ее вперед. Она, не оглядываясь, нырнула под козырек. Лука ощутил присутствие Билла за спиной и отправил его вслед за Шарой. При этом он для сохранения равновесия переместил правую ногу на несколько сантиметров влево и ботинком задел котелок на горелке. На секунду воцарилась тишина, а потом раздался жуткий звук — металл громко звякнул о каменный пол.

Рычание перешло в рев.

Лука ощутил движение воздуха за спиной и инстинктивно метнулся толовой вперед — прочь из пещеры. Неправильно оценив расстояние, он ударился о карниз, но каким-то образом при этом закатился в щель. Прижимая руку ко лбу, он вывалился на снег в буйство метели.

Ветер был таким сильным, что Лука ощущал боль его ударов, в лицо летел снег, и он почти ничего не видел. Лука встал на ноги и бросился прочь от пещеры, морозный воздух обжигал щеки. Он пробежал шагов двадцать или около того, но вдруг резко замер, сердце молотом стучало в груди. Билл. Билл остался в пещере.

Он оглянулся, всматриваясь в темноту, и разобрал серый нечеткий силуэт на фоне темной скалы. Это Билл пытался выбраться из пещеры. Его тело лишь наполовину показалось из-под козырька, голые ладони скребли снег — он старался вылезти. Лука смотрел, парализованный ужасом, и тут жуткий крик сорвался с губ Билла и он, выгнувшись, метнулся наружу. Наконец он неожиданно очутился на снегу и прокатился несколько футов в направлении Луки.

Только тут в голове у Луки что-то щелкнуло и он бросился назад, схватил Билла за плечи, помог подняться. Они вместе поплелись прочь от пещеры, проваливаясь в глубокий снег. Ветер хлестал их лица.

Пройдя сто ярдов, они рухнули на колени, в легких у них бушевал пожар.

— Цел? — прокричал Лука.

Билл не ответил, глядя широко раскрытыми глазами. Дышал он тяжело, неровно, с хрипами.

— Цел? — повторил Лука, хватая Билла за воротник куртки и заглядывая в глаза.

Несколько мгновений Билл смотрел перед собой, раскрыв рот, словно не понимая, кто перед ним. Потом он медленно кивнул, дрожа всем телом от выброса адреналина.

— Он успел меня достать, — выдохнул он. — Так, ухватил за ноги — и все.

Его дыхание начало успокаиваться.

— Я в порядке, — сказал он. — В порядке.

Лука облегченно покачал головой, потом опустил ее, коснувшись груди Билла.

— Что это за дрянь? — спросил он срывающимся от волнения голосом.

Билл не ответил. Лука посмотрел вниз и увидел на снегу темные разводы. Секунду-другую он не понимал, что это.

— У тебя кровь! — прокричал он наконец. — Господи Иисусе!

Лука посадил Билла, схватил его за ноги, провел рукой по бедрам с задней стороны. Ладони ощутили тепло, он посмотрел и увидел кровь. Штаны Билла сзади были разодраны мощными когтями, на одной ноге виднелась рваная рана — плоть свисала клочьями.

Дыхание Билла замедлилось — адреналин уходил из крови. Он уставился на Луку.

— Ну и как?

— Нужно остановить кровотечение.

Вглядевшись в буран, он увидел нечеткие очертания фигуры, которая, борясь с ветром, двигалась к ним. Еще несколько секунд, и Шара оказалась рядом. Она остановилась, обхватив себя руками, чтобы было не так холодно. На одном плече у нее висела сумка, на другом — рюкзак Билла. Она смотрела на них, а свирепый ветер трепал ее волосы.

— Билл ранен. Вы сумеете помочь? — прокричал Лука.

Шара гут же присела, скинула рюкзак и принялась ощупывать ноги Билла. Еще несколько секунд — и она заглянула ему в глаза.

— Ничего серьезного, — проговорила она, стараясь перекрыть голосом вой ветра. — Постарайтесь успокоиться и расслабиться — я вас перевяжу.

Она повернулась к Луке.

— Фонарик еще при вас?

Лука недоуменно посмотрел на нее. Его рюкзак остался в пещере. Потом он похлопал себя по нагрудному карману — налобный фонарик и зажигалка лежали там. Расстегнув молнию, он вытащил фонарик, щелкнул выключателем и протянул Шаре.

Потом он сел на снег за спиной Билла, загораживая его от ветра.

Шара достала из кармана куртки маленький складной ножичек. Распахнув тяжелую козью шкуру, она отрезала полоски от низа свитера и перевязала ноги Билла. Лука обхватил Билла сзади за плечи и принялся массировать, чтобы тот согрелся. Ветер и снег бесновались вокруг, заметали их вытянутые ноги. Каждые несколько секунд Шаре приходилось засовывать пальцы под мышки, чтобы отогреть.

— Все будет хорошо, старина, — прошептал Лука на ухо Биллу, который сидел, скрежетал зубами и сжимал кулаки, сопротивляясь боли и холоду.

Теперь, когда адреналин ушел из крови, холод принялся терзать их с новой силой. Стало очевидно, что долго никто не продержится. Ни Билл, ни Лука не успели забрать из пещеры шапки из овечьей шерсти и теплые перчатки. Только Шара была одета полностью.

— Шара, мы должны идти, — перекрывая вой ветра, прокричал Лука. — Иначе мы тут замерзнем.

Она закончила перевязывать Билла самодельными бинтами. Кровотечение замедлилось. Она подалась к Луке с тревожным выражением на лице.

— Раны неглубокие. Меня беспокоит кожа вокруг них. Она уже начинает воспаляться от инфекции. Если это медведь, инфекция, скорее всего, распространится быстро.

— Мы должны добраться до скалы по другую сторону ледника и спрятаться от ветра, — сказал он. — Об инфекции подумаем потом.

Шара посмотрела на распухающую ногу Билла.

— Нет, нужно сейчас дезинфицировать рану и дать ему антибиотик.

Лука покачал головой.

— Бога ради, Шара. Нас в центре Гималаев застигла метель! И вы знаете, что у нас не осталось антибиотиков.

Она закрыла глаза в бессильном отчаянии.

— Вставайте, идем, — прокричал Лука.

Он принялся поднимать Билла.

— Скалы — наше единственное спасение.

Шара не ответила — она вглядывалась в снег, ветер развевал ее волосы.

— Вставайте! — прокричал Лука. — Мы должны добраться до скал.

Она покачала головой.

— Тут есть другое место.

— Что? Здесь? Какое еще место?

Шара не ответила и принялась бормотать что-то под нос, покачивая головой. Лука смотрел на нее в ожидании ответа, а Билл тем временем подался вперед, пытаясь встать. Он ухватился за руку Луки, и тот повернулся, чтобы удержать друга на ногах.

— Можешь идти?

Билл с трудом, борясь с ветром, сделал несколько шагов и неуверенно кивнул.

— Да, могу. Шара, о чем вы говорите?

— Да бога ради, Билл, нет тут ничего, — прокричал Лука срывающимся от отчаяния голосом.

Не обращая на него внимания, Билл уставился на Шару.

— Шара, здесь действительно есть убежище?

Она кивнула.

— Пожалуйста, нет времени объяснять. Просто следуйте за мной.

Она открыла сумку и вытащила какой-то предмет, завернутый в материю, — Лука мельком видел, как старый монах передавал его Шаре. Держа предмет в одной руке, она набросила сумку на плечо и указала Луке на рюкзак Билла. Мгновение спустя она пошла вперед, исчезая в метели. Лука и Билл переглянулись, потом Билл ухватил Луку под руку и захромал следом за Шарой с выражением непреклонной решимости на лице.

ГЛАВА 30

Когда солдаты втолкнули Рене обратно в камеру, Чжу ждал — сидел, элегантно закинув ногу на ногу.

Двое солдат замерли по сторонам двери, а третий закрыл ее на засов снаружи. Они бросили Рене у стены, где он стоял, сутулясь, словно марионетка, у которой перерезали нити. Челюсть уже начинала болеть, и он чувствовал, что у него рассечен уголок губы. Он ощущал привкус крови во рту, а на шее — в том месте, где приложил руку солдат, — осталась ссадина.

— Прошу, мистер Фалкус, садитесь, — неторопливо сказал Чжу, показывая на перевернутый стул.

Рене помедлил, сделал пару шагов, поднял стул и сел.

— Она ведь совсем ребенок… — произнес он хриплым шепотом.

Чжу не ответил. Он посмотрел на двух солдат у двери и дал им знак выйти. Когда дверь закрылась за ними, он улыбнулся Рене.

— Джентльмены, с которыми вы только что столкнулись, — начал он, — из дивизии особого назначения. Они находились под моим командованием. Я взял их с собой. Боюсь, утонченных манер от них ждать не приходится. Я сам когда-то имел честь быть допрашиваемым ими.

Все с той же улыбкой он вытащил из-за спины правую руку и принялся закатывать рукав рубашки.

— Обычные деревенские парни, скучающие и разочарованные, — продолжил он. — Но свою работу выполняют с изрядной долей… изобретательности.

Рене посмотрел на руку, которая покоилась теперь на столе. Она выглядела абсолютно нормальной, тонкой и бледной, но кое-какие различия все же бросались в глаза. Если на левой руке капитана он видел аккуратно обрезанные белые ногти, то на правой пальцы казались более длинными, нечеловеческими. Рене моргнул, во рту у него пересохло. На пальцах не было ногтей — их повыдергали один за другим.

Пальцы давно зажили, но ногти так и не выросли, и на конце каждого пальца был красноватый участок абсолютно гладкой кожи, словно рука лежала на столе ладонью вверх. Чжу неторопливо забарабанил пальцами по столу, а Рене не мог отвести взгляд от его руки.

— Кажется, допрос Ану только начался, — заметил Чжу. — Поэтому я предлагаю вам заговорить. Выбор, конечно, за вами, но, если вы примете решение быстро, я, вероятно, успею вмешаться и положить этому конец. А так никто не знает, сколько это может продлиться и что еще они надумают с ней сделать, когда пресытятся.

Рене оторвал взгляд от руки Чжу и сжал зубы.

— Прошу вас, — проговорил он. — Отпустите ее, и я скажу все, что мне известно.

Чжу вытащил из нагрудного кармана ручку и блокнот.

— Тогда начнем.

— Это просто… пара детишек, — неуверенно пробормотал Рене. — Они альпинисты, по всем Гималаям ползают. Несколько дней назад появились у меня в ресторане и попросили разрешения на посещение южной области. Они штурмуют гору около границы, Макалу называется. Они альпинисты, и все.

Он говорил, выставив перед собой руки, как будто умоляя Чжу поверить.

— Альпинисты, — повторил Чжу.

Рене в отчаянии кивнул. Он должен убедить капитана, чтобы прекратили допрашивать Ану.

— И где же ваши «альпинисты» сошли с дороги?

— Точно не знаю, — ответил Рене, судорожно роясь в памяти. — Кажется, в небольшом поселке к югу от Шигадзе. Там их ждали яки, чтобы двигаться дальше в горы.

— Название.

— Что? — недоуменно переспросил он.

Почему капитан так дотошен в малозначительных вопросах? Его в лучшем случае должно интересовать, где альпинисты находятся сейчас. Но нужно остановить это безумие. Нужно вспомнить. Может, они…

— Тингкье, — сказал он вдруг, щелкнув пальцами. — Вот как оно называется. Тингкье.

Чжу кивнул, не меняясь в лице, потом подался вперед и что-то записал в блокноте.

— Как выглядят ваши альпинисты?

Рене дал описания Билла и Луки и добавил какие-то известные ему детали, а Чжу, слушая его, испытывал прилив удовлетворения. Он был прав с самого начала. Об этих двух иностранцах и говорил монах в Драпчи. Именно о них. А когда речь зашла о Тингкье, не осталось и вовсе никаких сомнений. Почти пятьдесят лет назад двое британских солдат помогли далай-ламе бежать в Индию, а теперь, похоже, то же самое намеревались проделать и с мальчиком. Они, вероятно, добрались до Тингкье раньше идиота Чэня и теперь направлялись с мальчиком к границе. Они попытаются переправить его через Гималаи в Индию.

Рене продолжал говорить, а Чжу быстро соображал. Он может усилить охранение на стандартных маршрутах вдоль границы, но взять под контроль весь район нереально. Гималаи огромны. Если те двое — действительно альпинисты, как сказал этот олух, они сумеют пройти где угодно. Альпинисты — идеальный выбор для подобной операции.

Рене кончил говорить, и камера погрузилась в тишину. Он сидел, потирая тыльной стороной ладони уголок рта — губа все еще кровоточила. Чжу залез в карман брюк, вытащил белый платок и послал его по столу в сторону Рене.

— Это все, что вы знаете? — спросил он, показывая на платок.

Рене поднял его и промокнул лицо.

— Все. Клянусь. А теперь, бога ради, прекратите допрос.

Не отрывая глаз от блокнота, Чжу прокричал несколько слов на китайском. Один из солдат, отодвинув засов, открыл дверь и вошел. Чжу что-то быстро сказал ему, не поднимая глаз, тот отдал честь и удалился.

— Если бы вы сразу сказали мне правду, мистер Фалкус, то сохранили бы ее невинность, — тихо проговорил Чжу. — Я человек рассудительный, но вы должны понять: я всегда добиваюсь того, что мне нужно.

Он встал, взял со стола сигареты и зажигалку, снова подал знак солдату и помедлил мгновение, глядя на Рене.

— И что? Вы собираетесь искать их на Макалу? — спросил Рене, чувствуя, как горит от ярости и унижения лицо.

Чжу замер на полуслове. То, как Рене задал вопрос, насторожило его. Голос прозвучал воинственно, а не сломленно, как рассчитывал Чжу. Что, если этот отвратительный европеец умнее, чем кажется, и отправляет Чжу на поиски неизвестно чего — сообщает только часть правды, чтобы разжечь аппетит? Он посмотрел на жирное тело Рене и наклонился над пластиковым столом. Чжу необходима была уверенность, что его не дурачат.

— Соберите теплую одежду, мистер Фалкус, — приказал он, направляясь к двери. — Мы уезжаем завтра рано утром.

— Что? — возмутился Рене. — Куда? Выговорили… Чжу даже не повернулся к Рене на пороге камеры, его правая рука привычно скользнула в карман.

— Вы лично покажете нам, куда отправились альпинисты, мистер Фалкус.

Не замедляя шаг, он вышел в коридор, и протестующий голос Рене потонул в тяжелых бетонных стенах.

ГЛАВА 31

Шара целеустремленно шла к противоположной оконечности ледника, даже не осознавая, что разрыв между ней и Лукой с Биллом все увеличивается. В сгущающейся темноте они старались не потерять лучик ее фонарика и кряхтели, увязая в глубоком снегу.

Билл чувствовал, как горит раненая левая нога, и сильнее опирался на плечо Луки. Оба прикладывали немалые усилия, чтобы не упасть в густом снежном крошеве. Единственным утешением было то, что, когда они поднялись из котловины, где залегал ледник, ветер начал стихать. Теперь они вышли в более высокую зону и смогли вздохнуть спокойнее.

Шли часы, тучи стали рассеиваться. Сквозь разрывы в облаках проникали лунные лучи, высвечивая снег. Шара время от времени останавливалась и под фонариком рассматривала предмет, который все это время несла с собой. Потом она поворачивалась к горам, словно пытаясь разглядеть что-то сквозь метель. Не сразу, но Лука все же разобрал в лунном свете, что в руках у Шары книга в золоченом переплете.

— Куда мы, черт побери, идем? — пробормотал он. — Если она так хорошо ориентируется тут, почему не сказала об этом раньше?

Билл прокряхтел что-то в ответ, экономя силы. У него стала подниматься температура, лоб горел.

Шара шла все дальше, и расстояние между ними увеличилось до ста метров. Лука гадал, куда она направляется. Он надел налобный фонарь Билла и вглядывался в темноту, которую пронзал искусственный свет; он пытался понять, куда идет Шара. Похоже, она вела их вверх по склону горы к каким-то скальным столбам. Столбы были громадными, они поднимались из основания горы, напоминая руины древнего храма, и тянулись по меньшей мере километр. В лунном свете казалось, что это лабиринт тупиков — идеальное место, чтобы потерять представление о том, где находишься.

Лука поднял взгляд. Со лба стекали капельки пота. Даже если они прорвутся за столбы, то там, насколько он видел, скалы переходили в непреодолимо крутое заснеженное ущелье. Они направлялись в тупик.

— Вот черт, — сказал он, переводя дыхание, и перехватил руку Билла. — Не туда она идет. — Запрокинув голову, он прокричал ей вслед: — Идти легче вниз, в долину!

Через сто ярдов Шара добралась до первого столба. По мере приближения скалы, казалось, увеличивались в размерах, угрожающе наклонялись над ней, уходили вдаль, насколько хватало глаз. Шара держала книгу перед собой, освещая страницы налобным фонариком. У слышав голос Луки, она повернулась, чтобы дождаться их. Зубы ее стучали от холода.

— Куда вы идете, черт побери? — спросил Лука, когда они с Биллом подошли ближе. — Там тупик.

— Мы должны пройти через Кумы.

— Через что? О чем вы? И что это за книга?

— Лука, доверьтесь мне. Я могу только дать вам слово.

Шара обошла их и опустилась на колени за спиной Билла. Прижав руку к его ноге, она ощутила жар под повязкой. Она перебинтовала ногу, подняв повязку выше. Билл застонал, колени у него подогнулись, и Луке пришлось встать поустойчивее, чтобы удержать друга.

Билл взял себя в руки и посмотрел на Шару.

— Далеко еще? — выдохнул он.

Голос его звучал едва ли громче шепота.

— Уже близко. Но мы не должны останавливаться. Инфекция быстро распространяется.

Сказав это, она двинулась к первому из столбов. Переведя луч фонарика с громады скалы на книгу, она разочарованно тряхнула головой.

— Что вы ищете? — спросил Лука, но Шара, не отвечая, направилась дальше, обходя скалы и поднимаясь выше.

— Постойте! Шара, бога ради!

Впереди луч фонарика метался из стороны в сторону, один за другим высвечивая каменные столбы. Время от времени Шара принималась стирать пыль и снег с какого-то из них.

Вдруг она остановилась у скалы в форме обелиска, наклоненного под углом сорок пять градусов. Они у видели, как она пробежала рукой по камню, словно искала что-то, потом резко замерла, оценила пройденный путь и посветила фонариком на то место, к которому прикасалась. Лука, приковылявший к ней с Биллом, проследил направление ее взгляда и увидел, что на высоте колена три линии на скале образуют треугольник. Одна сторона треугольника казалась чуть толще других, а весь рисунок был не больше детской ладошки.

Шара внезапно повернулась к ним, луч фонарика метнулся с ее движением.

— За мной, — сказала она решительно. — Нужно идти след в след.

Не произнеся больше ни слова, она нырнула под скалу и растворилась в тени Кум.

Нагрузка на руки и ноги была колоссальная.

Вокруг на двадцать — тридцать футов над головами поднимались столбы. Под разными углами лежали разломанные скальные плиты, вынуждая их смещаться вверх, вниз, вправо, влево, чтобы обойти препятствия. Луч фонарика Шары плясал впереди в темноте, замирая лишь ненадолго, когда она прощупывала очередной камень, а потом показывала им направление.

Лука оглядывал нагромождение камней вокруг. Когда-то в прошлом часть этой горы, видимо, обрушилась с лавиной, и во время схода образовались каменные столбы и плиты, усеявшие весь западный склон. Обломки лежали так плотно, что, оказавшись в гигантском лабиринте, можно было видеть наверху лишь кусочки звездного неба. Буквально через несколько минут Лука потерял ориентацию и теперь шел за фонариком Шары, а своим лишь выискивал ямы под ногами.

По мере углубления в лабиринт он понял, что большинство камней наклонено вправо — в направлении схода лавины. Проще всего было бы двигаться вниз по склону, но Шара настойчиво шла более трудным путем — вверх.

Она перебиралась с камня на камень, методично отыскивая следующую отметину и останавливаясь только для того, чтобы свериться с книгой. Лука и Билл шли следом, переползая по каменным плитам на четвереньках, а потом проскальзывали в разлом и оказывались в очередном участке лабиринта внизу. После каждого нового препятствия Луке приходилось все крепче держать Билла — он подпирал друга плечом, когда они шли, и тащил за руки, когда приходилось двигаться ползком.

Лицо Билла искажала гримаса, а если он задевал ногой острую гранитную кромку, то вскрикивал от боли.

Опершись на один из камней, Лука в луче фонарика посмотрел в лицо другу. Челюсти Билла были сжаты, он боролся с подступавшей к горлу тошнотой, а ноги от усталости едва держали его.

— Что это за место? — спросил он едва слышно.

— Какой-то кошмар, — ответил Лука, согнувшись пополам и уперев руки в колени, чтобы перевести дыхание. — Ничего подобного в жизни не видел. Надеюсь, ты не ошибся на ее счет, Билл. Мы теперь целиком зависим от нее.

Они замолчали, глядя на пляшущий луч фонарика впереди. Через несколько секунд он метнулся туда-сюда и повернулся к ним.

— Будьте очень осторожны, — сказала Шара взволнованно.

Она стояла на вершине высокого валуна и смотрела на них через плечо.

— Держитесь левее.

Лука покачал головой, глядя на нее. Наконец он выпрямился, отер пот с глаз и посмотрел в сторону Шары, которая вскоре исчезла из виду за камнем. Лука начал было говорить, но Билл поднял руку, призывая его помолчать.

— Послушай-ка, — сказал он.

Лука замер, напрягая слух. Где-то внизу он услышал звук бегущей воды.

— Подземная река?

Билл медленно кивнул, поморщился, оторвался от камня и встал на ноги.

— Видимо, талая вода с ледника вверху.

Они перебрались через камень, где только что стояла Шара. Дальше открывался ровный участок, по которому можно было идти вдвоем. Билл шел, закинув руку на плечо Луки, а тот смотрел вслед Шаре. Его фонарик светил в направлении взгляда. Неожиданно Шара повернулась к ним.

— Влево! — крикнула она, указывая лучом фонарика им под ноги.

В нескольких дюймах от правой ноги Луки скала раскололась, и расщелина уходила в бездонную темень внизу. Они слышали, как бежит вода, и чувствовали исходящий оттуда поток холодного воздуха.

Лука инстинктивно подался влево, подальше от щели. Они вдвоем поплелись дальше, прижимаясь плечами к стене и с трудом сохраняя равновесие.

— Господи Иисусе, — прошипел Лука, когда они оказались в безопасности у следующего валуна. — Это самоубийство.

Они шли следом за Шарой еще полчаса. Стало легче — расстояния между камнями увеличивались. Наконец они обогнули гигантский валун и оказались перед узкой заснеженной расщелиной, которую видели раньше со склона. Шара стояла по колено в снегу, глядя на вершину гребня.

— Мы почти пришли, — прошептала она. — Последнее усилие.

Билл наклонил голову, оценивая склон, и, отцепившись от Луки, опустился на землю.

— Это мне не по силам, — выдохнул он.

Лука стоял рядом, согнувшись пополам, и тяжело дышал. Облегчение, которое он испытал, выйдя наконец из Кум, быстро испарилось, когда он прикинул длину расщелины. Она была не такой крутой, как показалось поначалу, но снег там лежал глубокий. Расщелина тянулась более чем на пятьсот футов, и снег в лунном свете казался идеально ровным.

Слева от них была почти вертикальная скальная стена, которая переходила в расщелину. Наверху Лука увидел нависающий над стеной снежный карниз. От постоянного хлещущего ветра снег уплотнился и образовал громадную плиту, которая могла в любую минуту упасть. Лука смотрел на нее и, преодолевая усталость, пытался сосредоточиться. С обеих сторон они заблокированы утесами. Если карниз обвалится — им конец.

У них за спиной на горизонте забрезжили первые проблески зари. Небо начало сереть — наступили сумерки, предшествующие тому, как над горами поднимется солнце и растворит ночной мрак. Они почувствовали приближение рассвета.

— Пожалуйста, Лука, мы не можем останавливаться.

Он не ответил, молча подставив плечо Биллу; оба стояли лицом к крутой расщелине. Билл поднял голову, и на мгновение они встретились глазами.

— Ты наверняка рад, что я уговорил тебя на эту экспедицию, — сказал Лука.

Лицо Билла на мгновение ожило. Он попытался улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли. Взгляд голубых глаз скользнул по лицу Луки, остановился на разбитом о потолок пещеры лбе, отметил спутанные волосы, прилипшие к потному лицу.

— Ну и видок у тебя, — пробормотал он.

Последовала недолгая пауза, и плечи Луки заходили ходуном. Приступ смеха скрутил обоих. Смех становился все громче и громче, глаза увлажнились, и тут Билл закашлялся. Его согнуло пополам, тело затряслось в конвульсиях. Немного погодя его отпустило, он сумел разогнуться, и они посидели некоторое время, глядя, как Шара ступает по глубокому снегу. Двигалась она медленно, но шли минуты, и они видели, что прогресс очевиден.

— Куда мы идем? — спросил Лука; веселое настроение резко прошло.

Им овладело жуткое ощущение опустошенности после долгих часов постоянного напряжения. Он чувствовал, как слезы собираются в уголках глаз. Горло вдруг перехватило, и он едва мог дышать.

— Да брось, старина, — выдавил Билл едва слышно. — Плевое дело…

Лука кивнул, смаргивая слезы. Он испытал вдруг прилив сил, поднялся на ноги и протянул руку Биллу.

— Ты прав. У нас получится.

Билл поднял руку — на большее уже не осталось сил.

Лука схватил его запястье и собирался рывком поднять друга на ноги, когда ощутил бешеную дрожь в теле Билла. Болезнь овладела им целиком.

С отчаянным криком Лука сорвал Билла с места, подставив плечо под его руку. Они бок о бок вступили в расщелину, поднимаясь с каждым шагом все выше.

Они шли, и казалось, это длится целую вечность, как вдруг первые лучи солнца коснулись снега, позолотили склон горы и осветили след Шары впереди. Они двигались шаг за шагом, и мышцы готовы были порваться от напряжения.

Лука поднял глаза на вершину гребня и увидел, что Шара уже там. Она стояла, ее темные волосы развевались на ветру за спиной. Она смотрела на противоположный склон, невидимый Биллу и Луке. Они двинулись дальше. Билл стонал при каждом шаге, и Лука, чтобы идти вперед, расходовал последние силы. Каждые несколько шагов он погружался в глубокий снег, и свободной рукой ему приходилось разгребать тропинку перед собой.

Гребень казался таким же недостижимым, как и в начале пути, каждый следующий шаг становился хоть на долю дюйма, но короче предыдущего, каждое движение требовало больше сил, чем у них оставалось. Но наконец с последним вскриком они одолели подъем и рухнули на вершине. Шара вернулась посмотреть, как дела у Билла; темные круги залегли под ее глазами. В этот момент что-то заставило Луку подняться и направиться туда, где только что стояла девушка. Он сделал пару шагов вперед на нетвердых ногах и замер, озирая то, что открывалось взгляду.

Поначалу он вообще мало что различал. Утреннее солнце ослепило его. Потом постепенно мир стал приобретать очертания, и он заморгал, пытаясь воспринять увиденное.

— Боже мой, — прошептал он, не веря глазам. — Это невероятно.

ГЛАВА 32

— Еще.

Стакан громко брякнул по столешнице. С трудом Рене подался вперед всем своим грузным телом и вытянул шею, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами маленького бармена-тибетца.

— Налей-ка мне, Шамар.

Бармен, демонстрируя похвальную твердость характера, покачал головой. Он поставил полупустую бутылку бренди назад на стеклянную полку над баром.

— Мистер Фалкус, я думаю, вы сегодня слишком много пьете.

Рене устало покачал головой. Он повернулся и уставился мутными глазами на европейца, сидевшего напротив него за столом.

— Видишь? В собственный бар я уже войти не могу, а теперь даже в этой дыре выпить не дают. Хуже тюрьмы.

Он начал подниматься на ноги, и его медвежья грудь вздымалась от усилий. Тут вмешался его собеседник.

— Да ладно, Шамар, ты же видишь — ему надо выпить.

Из верхнего кармана рубашки цвета хаки он вытащил пачку засаленных банкнот, отсчитал несколько бумажек по три юаня и положил на стойку. Бармен пожал плечами, повернулся и снял с полки бутылку бренди.

— Вы слишком много пьете, мистер Фалкус, — повторил он. — Мне вас жаль.

Рене тяжело сел, а его друг вернулся с бутылкой.

— Прекрасно. Мне жаль. Тебе жаль. Нам всем жаль. Теперь мне придется лезть в горы и помогать гребаным китайцам искать ребят. Я должен вывести китайцев прямо на них. А ради чего? Я скажу тебе, ради чего. Чтобы спасти то, что и без того, к черту, мое.

Собеседник Рене налил в стаканы на палец бренди и продолжил слушать недовольное ворчание.

— Ты хоть представляешь, как я ненавижу горы? Бесконечные поганые тропинки и жуткие лишайники… с палец размером, черт бы их драл. Но что меня больше всего бесит, так это их сволочной капитан, который глаз с меня не спустит. Уж этот-то лишайник усядется мне прямо на яйца.

Рене покачал головой, внезапно ощутив накатившую усталость. Он провел без сна два дня в штабе БОБ, и даже изрядная доза алкоголя не поднимала ему настроение. Его отпустили на несколько часов, чтобы он собрался в дорогу, а Ану оставили в камере как гарантию его возвращения. Но, придя домой, он увидел, что ресторан закрыт, дверь опечатана и у входа стоит полицейский. В конечном счете он позвонил старому приятелю и коллеге по турбизнесу, который согласился одолжить ему все, что нужно для похода.

— Если ты восемь лет тут отпахал, это ведь что-то должно означать? — спросил он.

Его ярость внезапно сменилась меланхолией.

— Я полагал, это должно означать уверенность в завтрашнем дне. А оказывается, — Рене щелкнул пальцами, — ори все могут отобрать. А теперь мне придется предать людей, которым я хотел помочь.

— Прекрати укорять себя, Рене. Они сами полезли в закрытую зону, с какой стати тебе расплачиваться за их ошибки?

— Да, знаю. — Он устало кивнул. — Но я просто не понимаю, какого черта капитан БОБ занимается такими мелочами. Бессмыслица какая-то.

— Меня это тоже беспокоит. Ты уверен, что ребята ничего от тебя не скрыли?

— Уверен? Да кто тут может быть уверен? — фыркнул Рене, потирая щетину на подбородке.

Он уставился вдаль, прокручивая в памяти последний разговор с Биллом и Лукой в ресторане. Подробности он помнил плохо, но был уверен, что их не ведет ничего, кроме альпинистского азарта. Так какого черта нужно от них капитану БОБ?

— А что, если подбросить им деньжат? — предложил друг. — Ну, ты же знаешь, как тут все делается.

— Капитан Чжу Яньлэй — столичный жмот, перед ним бессмысленно размахивать пачкой купюр.

За все годы, что эти двое устраивали альпинистские экспедиции в Гималаи, ни разу не случалось, чтобы деньги не решали проблем. Камнем преткновения был единственный вопрос: сколько. Тибетские чиновники быстро поняли, на какие траты готовы местные предприниматели, если на них давить.

Рене отставил стакан, уловив сомнение во взгляде приятеля.

— Я серьезно. Я никогда в Лхасе не встречал ничего подобного. Он прежде был кем-то другим, но бог его знает кем. Он смотрел на меня как на червяка. — Рене стиснул зубы, представив лицо Чжу: серая кожа без малейшего намека на щетину и черные немигающие глаза. — Он грозил укатать меня в Драпчи.

— Драпчи? Господи Иисусе!

Рене кивнул. В его глазах неожиданно появился страх. Он снова мысленно вернулся к допросу: Чжу на пластмассовом стуле, сырость камеры, вечный дымок сигареты. Он никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным.

— Давай по порядку, — попросил друг Рене. — Они должны найти твоих ребят, а судя по тому, что ты рассказал, это будет непросто.

— Я знаю. Я понятия не имею, куда они отправились. До меня дошли известия от погонщиков: они не добрались с ними до Макалу, оставили в какой-то сраной деревеньке под названием Менком. А после этого от них ни слуху ни духу. Они уехали из Лхасы почти три недели назад. Еда у них уже почти кончилась, носильщиков нет…

— Так где же они, черт побери?

— Понятия не имею. Но одно знаю наверняка: я либо найду их и сдам Чжу, либо потеряю ресторан и работников… — Рене замолчал, уставившись в стол.

Он еще никому не говорил про Ану.

Последовала пауза — оба прикидывали серьезность ситуации. Наконец приятель Рене пододвинулся ближе к столу.

— В таких местах, как Тибет, ты должен заботиться об одном человеке — о себе самом. — Он ткнул большим пальцем в грудь. — Нам все равно не будет здесь жизни. Это вопрос времени. — Он мрачно ухмыльнулся и поднял стакан. — Давай за нас, тех, кто всегда между двух огней.

Рене поднял стакан, но остановился.

— Я сделаю все, что они потребуют, — сказал он, крутя стакан в пальцах и глядя, как бренди растекается по стенкам. — Но Чжу еще пожалеет, что перешагнул порог моего ресторана. Это, друг мой, я тебе обещаю.

Они одновременно осушили стаканы. Рене отер рот рукавом, глубоко затянулся и выпустил дым в сторону вращающихся лопастей потолочного вентилятора. Он затянулся еще раз, и его сложил вдвое приступ кашля, щеки стали еще краснее. Прокашлявшись, он снова сел ровно, к щекам вернулся естественный цвет. Человек напротив смотрел на него с любопытством.

— Рене, позволь вопрос.

Рене кивнул.

— Пока ты еще не ушел в горы, тебе не приходила мысль, что неплохо бы бросить все это к чертовой матери?

Рене посмотрел на приятеля внезапно протрезвевшим взглядом.

— Ты же знаешь меня, — сказал он. — Я не из тех, кто пасует.

ГЛАВА 33

Широко раскрытыми от удивления глазами Лука смотрел на лежащую внизу долину.

У вершины громадной скалы в сотне футов над долиной расположилась целая гроздь сооружений, выкрашенных белой краской. Их громадные скошенные фасады были усеяны множеством узеньких черных окон. Снизу вверх по склонам вели лестницы, вырубленные в скале, они вились среди зданий и расходились в разных направлениях. Внимание привлекали прежде всего отливавшие золотом на утреннем солнце медные листы крыши главного здания. На стенах висели длинные знамена голубого шелка, полощущиеся на ветру.

Шара подошла к нему и теперь стояла, обводя взглядом здания.

— Монастырь Гелтанг, — вполголоса проговорила она. — Я всю жизнь мечтала его увидеть.

— Похоже на мираж, — сказал Лука, повернулся к ней и взволнованно спросил: — Где мы, Шара? Что это за место?

Она покачала головой.

— Вам достаточно знать, что это монастырь, здесь безопасно и могут оказать помощь Биллу. Экономьте силы. Нам еще нужно пересечь долину.

Она обернулась к Биллу, лежавшему на камне. Голова его была повернута набок. Она подошла, опустилась на колени и взяла его за подбородок.

Глаза Билла были полузакрыты, едва виднелись налитые кровью белки, челюсть отвисла, в уголках губ собралась слюна. Волосы вымокли от пота, тело бешено сотрясалось с головы до ног. Болезнь полностью поглотила его, и, судя по всему, скоро у него должен был начаться бред. Она потрогала импровизированные бинты, и на руке осталась смесь крови и гноя.

— Инфекция распространяется очень быстро, — сказала она, и виноватые слезы наполнили ее глаза. — Он потерял много крови…

Билл видел над собой ее лицо: волна длинных черных волос, широко открытые, исполненные сострадания зеленые глаза. Потом снова раздался ее голос, но теперь большая часть слов была ему непонятна. В ушах стоял шум, и звук ее голоса доносился словно сквозь рев водопада. Он слышал, как она что-то говорила Луке. Монастырь… Долина, которую нужно пересечь…

— Билл.

За ревом водопада он услышал свое имя и увидел перед собой лицо Луки.

Теперь его ноги волочились по тропинке, альпинистские ботинки били по камням, поднимая пыль. Они спускались в долину, преследуемые камнепадом, и он слышал, как звук собственного дыхания наполняет голову. Дыхание было тяжелым, прерывистым, оно перекрывало все остальные звуки.

Перед глазами смешались разные цвета: серо-коричневая тропинка, вспышки голубого, когда голова, мотнувшись, оказывалась лицом к небу, а после снова поворачивалась к бесплодной земле.

Потом было что-то ослепительно белое, настолько, что поблекли все остальные цвета. Он прищурился — мир стал болезненно ярким, и наконец он понял, что это солнце отражается от громадных мраморных ступеней.

Он снова услышал дыхание, теперь более громкое. Это был Лука, он прижимался лицом к лицу Билла и тащил его вверх по ступеням, останавливаясь на каждом шагу.

Потом раздался глухой треск, и Билл почувствовал, как голова ударилась обо что-то. Он неподвижно лежал лицом на мраморных ступенях, на которых поскользнулся и упал Лука. Что-то теплое и соленое наполнило рот. Все перед глазами заволокло черным, словно пролились чернила. Тьма уплотнялась, смыкалась вокруг него, закрывая ослепительно белое.

Перед его мысленным взором возник образ Кэти. Она лежала, свернувшись калачиком на диване в гостиной и набросив на ноги одеяло. Он был с ней. Она улыбалась. Улыбалась, потому что он с ней.

— Держись!

Голос Луки.

— Держись, Билл! Оставайся со мной. Мы почти пришли.

Он слышал в голосе Луки панические нотки и не мог понять, почему он так разволновался, почему кричит на него.

Еще один голос. Женский. Но не Кэти. Снова водопад черных волос, и он почувствовал, как его поднимают. Лестница. Ослепительный белый свет.

Справа от себя он слышал звериный стон — Лука напрятал остаток сил, поднимаясь по последним ступенькам в открытый дворик. Лука чувствовал, как рвутся мышцы в пояснице, как перекашивается набок тело, но продолжал переставлять ноги, таща Билла наверх.

Глаза Луки были широко распахнуты и смотрели точно вперед. В них светилось безумие: адреналин перехлестывал все, что ощущало тело. Все эмоции были заблокированы, их заглушала единственная потребность — добраться до конца. Он должен закончить начатое, достичь вершины. Ничто не имело значения, только вершина.

Они вышли во дворик, вымощенный серой плиткой, которую уже разогрело солнце. В середине рос ряд широколистных деревьев, вокруг каждого лежали опавшие белые и пурпурные лепестки. Дальше за несколькими арками виднелась лестница поменьше, которая, похоже, вела к целому комплексу зданий.

— Найдите… кого-нибудь, — выдохнул Лука, кладя Билла на плитки.

Дышал он так тяжело, что едва мог говорить. Несколько мгновений Шара стояла неподвижно, мысли ее путались, глаза помутнели от усталости.

— Шара! Я не знаю, куда вы нас привели… но найдите кого-нибудь, кто нам поможет!

Она посмотрела на него, и что-то похожее на страх промелькнуло в ее лице. Потом она, казалось, взяла себя в руки, кивнула и поплелась к одной из арок.

Лука повернулся к Биллу. Он сел, вытянув ноги и положив голову Билла себе на бедро. Глядя на друга, он видел, что у того сломан нос от падения на мраморную ступеньку. Кровь растеклась по лицу, как нити паутины.

— Мы сделали это, приятель, — прошептал Лука. — Сделали.

Нет ответа. Голова Билла свалилась набок, глаза закрылись. Лука легонько потряс его за плечо.

— Не уходи, Билл. Просто не уходи еще несколько минут.

Лука внимательнее вгляделся в лицо друга. В нем не было ни намека на жизнь. Он нагнулся, прижался ухом к груди Билла и прислушался, ловя звуки дыхания. Ничего.

— Нет. Нет. Нет! — повторял Лука.

Паника обуяла его. Он приложил два пальца к шее Билла, пытаясь нащупать пульс. Уставился на свои пальцы, перепачканные грязью и кровью, умоляя их почувствовать что-нибудь. Но слышал он только стук в собственной груди.

С трудом выровняв дыхание, Лука закрыл глаза и сосредоточился. Не сразу, но он почувствовал слабое биение на шее Билла. Оно было таким незаметным, быстрым и нерегулярным, что едва улавливалось. Но оно было.

Лука откинул голову, испустил протяжный вздох облегчения и принялся рассматривать здания вокруг. Нигде не было людей, и ему показалось, что это место вот уже несколько веков не видело никакого движения и они первыми нарушают его покой.

Над ними находился фасад главного здания. Огромный, под стать окружающим горам, монастырь производил сильное впечатление, но только теперь, оказавшись вблизи, Лука смог в истинной мере оценить его. Стены, ровные и неприступные, вырезанные в самой горе, возвышались над ним на сотни футов.

Он услышал шаги за спиной, повернулся и увидел трех монахов, которые выходили из-под арки следом за Шарой. У всех были бритые головы и длинные, василькового цвета одеяния, которые развевались за спинами, — шли монахи быстро. Прежде чем Лука сумел подняться на ноги, невысокий монах, явно главный из трех, приблизился к нему и встал, сложив руки на груди.

Появилась Шара.

— Это Дранг, помощник главного врача Гелтанга. Сейчас они отнесут к нему Билла.

Лука взглянул на него и увидел неровный шрам, идущий от самой макушки до левой брови. На вид лет сорока, невысокий, очень плотного сложения, глаза смотрят из-под густых ресниц. Волосы очень коротко подстрижены, а годы, проведенные под жгучим тибетским солнцем, выдубили кожу. Вены на обнаженной правой руке выступали натянутыми шпагатами.

Дранг дал знак монахам, которые с двух сторон быстро подняли Билли, подхватив под плечи и ноги. Оба пошатнулись под его весом, но удержали и двинулись к дальней лестнице.

— Эй, постойте! — сказал Лука, подняв руку.

Он направился за ними, еле волоча ноги и держась за поясницу. Но не успел он сделать и двух-трех шагов, как рука Дранга ухватила его за куртку, и Лука остановился как вкопанный.

— Какого дьявола… — удивленно выдохнул Лука, уставившись на крепко сложенного монаха.

Он был на фут выше Дранга, но в плечах едва ли не в два раза уже, а сил у него совсем не осталось. Лука попытался сбросить руку монаха, но тут вперед вышла Шара и что-то взволнованно произнесла по-тибетски.

Мгновение, и кулак Дранга медленно разжался, отпустив куртку Луки. Монах сделал шаг назад.

— Извините, Лука. Дранг просто не хотел, чтобы вы мешали, — объяснила Шара. — Время Билла на исходе. Мы не должны их отвлекать.

Лука медленно покачал головой, мысли путались от усталости.

— Он поправится?

— Мы сделаем все, что в наших силах, я обещаю. — Потом, взяв Луку за руку, она повела его в дальний угол двора, и Дранг молча последовал за ними. — Я знаю, вы беспокоитесь за Билла, у вас тысяча вопросов, но мы все устали. Дранг отведет вас туда, где вы сможете вымыться и поспать. Я сделаю то же самое, но, когда вы проснетесь, я буду ждать вас. Обещаю — тогда я отвечу на все ваши вопросы.

Лука посмотрел на нее; усталость перевешивала все его подозрения. Он чувствовал, что его пошатывает. Последний подъем, путь по долине и лестница, по которой он тащил Билла, исчерпали его силы.

— Как только станет что-нибудь известно про Билла…

— Обещаю дать вам знать, — сказала Шара, улыбнувшись одними губами. — Билл сильный человек. Он справится.

Они подошли к тяжелой деревянной двери под одной из арок. Коротким движением руки Дранг пригласил Луку в сумерки внутренних помещений монастыря.

Кинув напоследок взгляд на Шару, Лука пригнул голову и вошел внутрь.

Когда дверь закрылась за ним, Шара прислонилась лбом к твердому камню арки. Ноги ее дрожали от усталости, к горлу подкатывала тошнота. Несколько секунд она постояла так, собираясь с силами, чтобы двинуться дальше, когда услышала голос у себя за спиной.

— Что ты наделала?

Она повернулась и заметила фигуру, словно призрак выходящую к ней из тени. Наконец на свету она увидела человека, худого и нескладного, спину его согнули годы, и одеяния свободно свисали с плеч. Лицо его казалось смертельно бледным, если не считать нескольких коричневых пятен, под редкими седыми волосами виднелась выгоревшая на солнце кожа.

— Я спрашиваю, что ты наделала?

Глаза… с его глазами было что-то не так. Шара поймала себя на том, что не может оторвать взгляд от молочно-белых радужек. Давным-давно глаза его пострадали, и все же возникало впечатление, что он смотрит прямо на нее пустым, но обвиняющим взглядом.

— Я… я… не понимаю, о чем вы, — запинаясь, ответила она по-тибетски, чувствуя, как отступает от страха.

— Возможно, ты проявила мужество, заняв место брата, но теперь ты обесчестила его. И нас, — прошипел человек.

На шее у него набухла и запульсировала вена, словно под кожу заполз червяк.

— Ты привела чужаков в наш монастырь. Ты поставила под угрозу все, что мы веками пытались защитить!

— Но у меня не было выбора… иначе он умер бы.

— Ты как никто другой должна знать цену тому, что есть у нас здесь. Если они раскроют… — Человек погрузился в молчание. — Соберись с силами. — Он нетерпеливо подал знак Шаре следовать за ним вдоль стены к другой двери. — Ты расскажешь мне все, что тебе известно.

ГЛАВА 34

Долину застилали облака. Они покрывали все, обволакивали неровные склоны, сглаживали перепады горных долин. Недостижимый для облаков, высоко на скале, словно гигантский замок, стоял монастырь Гелтанг, его отвесные стены купались в теплых лучах утреннего солнца.

За одним из бесконечного ряда открытых окон стоял Дорже, сцепив руки на затылке и слегка прищурив глаза. Его обычно мягкие черты заострились. Он был обеспокоен, и глубокая вертикальная морщина прорезала его лоб. Он старался успокоиться, глубоко дышал, крылья его ноздрей дрожали, втягивая холодный воздух.

Он пробежался взглядом по рваной линии пиков, которые обозревал по утрам вот уже тридцать шесть лет. Но сегодня он смотрел на горы иным взглядом: каждый острый, как лезвие ножа, хребет, каждая вершина — все было таким величественным и совершенным, что он почти не верил в возможность подобной красоты. Этот трепет он ощутил только теперь. Теперь, когда понял, что над ними нависла угроза.

Дорже медленно покачал головой. Тридцать шесть лет прошло со дня, когда он прибыл в Гелтанг молодым послушником, и ни разу он не испытывал такой неуверенности, как сегодня. Несмотря на всю их подготовку, несмотря на все меры предосторожности, невозможное случилось: чужаки отыскали их монастырь.

Он развернулся и с непривычной спешкой зашагал по коридору. Пройдя мимо ближайшего лестничного пролета, Дорже повернул налево в конце коридора, потом направо и наконец остановился перед тяжелой позолоченной дверью. Он поднял руку, собираясь постучать, но замер. Он наклонился и прислонился головой к деревянной двери.

Он должен убедить Регу согласиться с ним.

Они с Регой были равны в иерархии монастыря и подчинялись только его святейшеству настоятелю. Вот уже более десяти лет они управляли жизнью в монастыре, а настоятель тем временем все больше погружался в себя, как того требовал обычай. Когда просветление позволило ему достичь высших уровней Колеса жизни, его самодостаточность стала еще сильнее. Теперь настоятель почти не выходил из покоев, став затворником в собственном монастыре.

Он был великим лидером, он первым начал долгий и опасный процесс переноса сокровища в Гелтанг, но тем не менее теперь настоятель настолько удалился от монастырской жизни, что еще при жизни превратился в миф. По мере того как шли годы и настоятель все больше погружался в тонкие материи, ответственность за монастырь перелегла на плечи Реги и Дорже.

Сейчас было важно, чтобы разладившаяся система взаимоотношений в ордене укрепилась, а не распалась окончательно. Раскол угрожал бы самой основе того, что они втайне хранили.

Подняв подбородок и разгладив одежды, Дорже решительно постучал в дверь и вошел.

Комната плохо освещалась, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Единственным источником света здесь было узкое окно в дальнем углу, отчего казалось, будто огромная сводчатая комната купается в сумерках.

Рега сидел на массивном деревянном стуле на возвышении в центре. Привалившись к спинке, худой монах словно терялся на огромном величественном сиденье. С одной стороны от него устроился человек, но кто это, разобрать в полумраке было трудно. Человек повернулся на звук шагов Дорже, и монах сразу же узнал мощную фигуру главного помощника Реги, Дранга.

Рега поднял слепые глаза и безошибочно навел их на Дорже.

— Дорже, — сказал он, скорее отмечая факт, чем приветствуя вошедшего.

Дорже коротко поклонился и целеустремленным шагом подошел к Реге. Он остановился в нескольких шагах от стула и метнул взгляд на Дранга, стоявшего сбоку.

— Оставь нас, — велел он, делая жест рукой.

На миг взгляд Дранга замер на Реге, потом он низко поклонился, не сводя глаз с Дорже, и бесшумно выскользнул из комнаты.

— Я пришел обсудить, что делать, — пояснил Дорже, сложив руки. — Мы должны предложить что-то его святейшеству.

Голова Реги под капюшоном медленно склонилась набок.

— Ты не хуже меня знаешь, что нужно делать, — ответил он голосом едва ли громче шепота. — Вопрос в том, хватит ли тебе мужества.

Дорже помедлил.

— Так что ты предлагаешь?

Руки Реги лежали на коленях ладонями вверх, словно взывая к небесам.

— Мы не можем рисковать. Они не должны выйти отсюда. Никогда. С этого дня европейцам придется остаться в Гелтанге.

Дорже медленно выдохнул, отводя взгляд от безжизненных глаз Реги, и уставился в окно — единственный источник света.

— Ты знаешь, что мы не можем это сделать. Со дня основания ордена ничего подобного не совершалось…

— Но со дня основания ордена к нам не заходили чужаки! — неожиданно взревел Рега и медленно поднялся на ноги. — Мы не можем отпустить их в мир и поставить под угрозу все, ради чего трудились. За ними неизбежно придут другие, а я лучше, чем кто-либо, знаю последствия этого.

— Последствия не всегда одинаковы.

Губы Реги презрительно скривились. Он сошел с возвышения; движения его старого тела в собственных покоях были плавными и уверенными. Он остановился в нескольких дюймах от Дорже.

— Посмотри в мои раздавленные глаза и скажи это еще раз, — прошипел он, откидывая на спину капюшон. — Я пережил такое, что ты и представить себе не можешь. Последнее, что видели мои глаза, это как убивают наших монахов и предают огню священное сокровище. И ты смеешь говорить мне, что последствия будут другими?

Дорже поймал себя на том, что отступил на шаг. Он выпрямил спину и успокоился.

— Я думаю, что и ты можешь ошибаться. Эти люди не китайцы, они простые альпинисты. И ты не должен забывать, что, хотя им об этом и неизвестно, именно они обеспечили доставку нашего сокровища.

— Они действовали неосознанно! — воскликнул Рега, брызгая слюной. — Представь, как бы они себя повели, если бы знали, что у нее с собой.

Дорже пожал плечами и нахмурился еще сильнее.

— Сейчас смутные времена. Но я думаю, эти люди, появившись здесь, служат какой-то цели. Воля Будды привела их к нашим вратам. Мы не можем ни осуждать их, ни обвинять, не узнав сначала, почему они здесь. Я понимаю твои подозрения с учетом всего, что тебе довелось пережить… — Дорже замолчал.

— Понимаешь? — Рега ухмыльнулся. — Что именно ты понимаешь?

Последовала пауза. Абсолютная тишина лишь подчеркивала возникшую между ними враждебность.

— Ты знаешь, почему убили старых монахов? — вполголоса спросил Рега.

Дорже недоуменно посмотрел на него.

— О чем ты?

— Их убили, потому что тащить стариков через перевал было нецелесообразно. Они бы замедлили продвижение солдат. Поэтому выбрали одного из послушников, в руки ему вложили ружье, а потом… БАХ! — Рега хлопнул в ладоши, и эхо гулко разнеслось по комнате. — Первым застрелили настоятеля. Потом, одного за другим, всех самых почтенных отцов, а остальные члены ордена стояли и смотрели на это в пламени пожара.

Луч света из окна прорезал лицо Реги. Щеки его были бледнее смерти.

— Но я не видел, как они умирали, — продолжил он. — К тому времени я уже лишился глаз. Я только слышал бесконечные выстрелы.

Дорже опустил взгляд в пол. Мучительная волна сочувствия захлестнула его, сожаление смешалось с отвращением, которое вызывало у него насилие. Он давно знал, что Рега бежал из одного из первых бейюлов, но за все время ни разу не слышал от него эту историю.

— Ты прав, — медленно проговорил Дорже. — Я и не представлял, что тебе довелось пережить. Прости мне мою самонадеянность.

Рега отмел это замечание, выражение его лица оставалось все таким же суровым.

— Если не хочешь стать свидетелем того, как история повторится, чужеземцев нужно принудить остаться здесь навсегда. Это единственный выход.

Тут раздался стук в дверь, и порог тихо переступил Дранг. Он хотел подойти к двум монахам, но Дорже движением руки остановил его.

— Но даже если так, как, по-твоему, сможем мы удерживать европейцев? — спросил он так тихо, что его слышал только Рега.

Рега приблизился вплотную к нему, и Дорже ощутил затхлый запах его одежд.

— Совершенная жизнь. Мы должны заставить их принять ее.

Глаза Дорже удивленно расширились. Прежде чем он успел открыть рот, Рега дал Дрангу знак подойти.

— Посыльный от настоятеля, — сообщил Дранг.

Из-за его спины в комнату неуверенно вступил высокий парнишка лет четырнадцати. Одеяния мешком висели на долговязом теле, да и двигался он неуклюже, словно был слишком высок для своих лет. Он остановился в нескольких метрах от возвышения и согнулся в низком поклоне. Распрямившись, он выставил перед собой правую руку, в которой держал плотно свернутый свиток. Он протянул его Реге, потом, осознав ошибку, быстро развернул руку так, что теперь свиток смотрел на Дорже.

Дорже заставил себя успокоиться и подошел к мальчику.

— Спасибо, Норбу, — тихо сказал он.

Дорже знал, как может разнервничаться помощник настоятеля при малейшем нарушении заведенного распорядка. Дорже быстро пробежал свиток глазами.

— Мы должны содержать европейцев отдельно друг от друга и наблюдать за ними. Это решение настоятеля.

— Но советовать ему должны мы, — возразил Рега. — Неужели он не хочет выслушать наше мнение по такому важному вопросу? И как насчет совета старейшин?

Дорже не ответил, он просто отпустил один конец свитка, позволив ему свернуться. Он стоял, погруженный в свои мысли, а Рега принялся выхаживать перед возвышением.

— Мне не нравится то, что у нас происходит в последнее время, — проговорил он, сжав кулаки. — Такие странности прежде не дозволялись. Две недели назад появился мальчик, который не прошел посвящения и не достиг надлежащего возраста. Тем не менее его провели прямо в покои настоятеля… А теперь такое мягкое отношение к европейцам. Неужели настоятель не понимает, что они могут уничтожить все? — Он показал на Норбу, который стоял, услужливо склонив голову. — Ты посыльный настоятеля. Скажи, что это за мальчик. Тебе поручили приглядывать за ним?

Норбу умоляюще посмотрел на Дорже, потом перевел взгляд на Регу.

— Он… из Лхасы, досточтимый отец, — ответил он, чуть заикаясь. — Третий сын в семье Депон.

— Конечно же. А скажи-ка мне, кто его отец.

На щеках Норбу заиграла краска. Он качнулся, плечи его ссутулились от напряжения. Губы безмолвно шевелились — он пытался произнести предложение так, чтобы не заикнуться.

— Это почтенный Гиалтсо Депон, второй… губернатор города Лхаса.

Дорже шагнул вперед, встав между Регой и мальчиком.

— Хватит! — сказал он. — Мальчик всего лишь посыльный. — Голос его смягчился, когда он положил руку на плечо Норбу. — Иди к настоятелю, дитя, и скажи его святейшеству, что мы исполним просьбу: европейцев поселят отдельно и будут наблюдать за ними.

Норбу с явным облегчением поспешил прочь из комнаты, кинув опасливый взгляд на Дранга, пока протискивался мимо него в дверь.

Дорже глубоко вздохнул.

— Я установлю наблюдение за высоким европейцем, а ты — за больным. Насколько я понимаю, твои врачи работают с ним.

Рега рассеянно кивнул.

— Ну что ж, — продолжил Дорже, — посмотрим, какова будет воля Будды. — Он повернулся к выходу. — Да, Рега, у тебя есть все основания с недоверием относиться к чужакам, но мы должны подождать и узнать их истинную природу. Пусть они проявят себя, и если они будут вести себя благородно, если продемонстрируют уважение и понимание истинной цели Гелтанга, то, возможно, они помогут нам принять правильное решение.

Рега оставался абсолютно неподвижным, и Дорже даже подумал, что Рега не слышит его.

— Такой выбор, как совершенная жизнь, нельзя делать необдуманно, — добавил Дорже в ответ на молчание Реги и вышел из комнаты.

Рега дождался, когда закроется дверь, и натянул на голову капюшон. Верхняя часть его лица скрылась в тени, на свету остался только выступающий подбородок. Давным-давно он был свидетелем катастрофы, видел, сколь многое гибнет из-за бездействия.

На этот раз он не допустит такой ошибки.

ГЛАВА 35

Капитан Чжу стоял над тропинкой, глядя вниз на шеренгу солдат.

Восемь солдат из подразделения спецназа в Чэнду прибыли перед рассветом в аэропорт Гонкара специальным рейсом на самолете ИЛ-76. Огромные колеса шасси медленно остановились, и фюзеляж самолета чуть просел под шипение гидравлики. Чжу увидел, как солдаты быстро покидают борт и грузятся в ожидающие их машины. Ему не требовались личные дела каждого, которые ему переслали по факсу, он и без того видел: перед ним профессионалы высшего класса. Это было очевидно по их движениям.

Больше двух дней они ехали по ухабистой выжженной солнцем дороге, потом, не сбавляя шага, шли по петляющей тропинке. У каждого был громадный рюкзак, в руках — автоматические винтовки типа 95. При малейшем шуме они инстинктивно упирали приклад в плечо, большим пальцем опуская предохранитель, и замирали, оглядывая окрестности. В таком положении они оставались, пока не подавался знак «все спокойно». Хотя местность казалась неопасной, было очевидно, что ни один из них в это не верит.

Чжу приходилось командовать такими солдатами и прежде: любое движение у них было заучено годами тренировок, каждый приказ исполнялся с отрешенным профессионализмом. Задания могли меняться, но реалии жизни в полевой обстановке оставались одними и теми же. Час за часом они шли под высокогорным солнцем, абсолютно не замечая его, а остальная часть группы только старалась не отстать.

В двух сотнях ярдов за последним в шеренге тяжело брел по-медвежьи грузный Рене Фалкус. Его плотные коричневые вельветовые брюки и голубая рубашка резко контрастировали с солдатским камуфляжем. На шее у него был повязан платок, чтобы впитывать пот, но тщетно, тот стекал ручьями. Грудь его вздымалась — разреженный горный воздух давал о себе знать. Солнце уже сожгло его лоб и щеки, которые покрылись болезненной розовой корочкой. Он шел, щурясь от яркого света.

Рене поднял голову и увидел Чжу — тот стоял высоко над тропой и смотрел на идущих внизу людей. На мгновение их взгляды встретились, потом Рене рукавом отер пот со лба и поплелся дальше. Он перешел на свой обычный шаг, его глаза устремились в точку, куда уже привыкли смотреть в течение дня.

Только трое солдат в конце шеренги, целеустремленно шагавших перед ним, а также Чэнь и сам Чжу отправились в поход из Лхасы. В тот момент, когда Рене уселся в машину, он узнал эту бритую голову и мощную шею, которую видел в камере для допросов. Это был тот самый негодяй, который изнасиловал Ану. А теперь он здесь — идет всего в двух-трех сотнях футов впереди Рене.

С самого начала Рене обнаружил, что не может оторвать взгляд от этого человека. Он рассматривал грубые руки, запихивавшие в рюкзак пайки, лениво жующие табак челюсти. Даже его пустые глаза приковывали внимание Рене. И тем не менее каждый раз, когда этот человек поднимал голову, Рене отворачивался, избегая встречаться с ним взглядом, — так ведут себя школьники с главным задирой в классе.

Позднее он узнал, что зовут этого человека Се и что он не имеет отношения к другим солдатам. Он был рядовым призывником, и поначалу Рене даже не понял, почему тот вообще здесь. Он казался таким безалаберным, таким неуместным в этой компании, жестоким дебоширом среди профессионалов. Он бродил между солдат, разглядывая их глазами-бусинками, и делал жалкие попытки им подражать.

Потом Рене понял. Чжу взял его именно ради Рене. Это был подлый способ контролировать Рене — ежедневное напоминание об изнасиловании малютки Ану и о том, что еще может случиться, если он не будет помогать китайцам.

Рене посмотрел вперед, где тропинка сужалась и начинала петлять у подножия горного хребта. Он видел отвесные скальные стены, поднимающиеся до самой границы вечных снегов. Выше гора скрывалась за плотной грядой облаков.

Впереди стих скрежет по камням солдатских ботинок. Рене остановился, радуясь передышке. Он увидел Чэня, который прошел назад вдоль шеренги и вытянулся перед Чжу. В одной руке у него была военная карта, в другой — навигатор.

— Мы на подходе к еще одной деревне, сэр, — сказал он.

Чжу посмотрел на хребет и на дымок, поднимающийся к небесам.

— Которой?

— Последней, сэр. Она называется Менком.

Они вдвоем вернулись к началу колонны. На возвышенности сидел старый монах, нежась в лучах солнца.

— Спросите его, видел ли он европейцев, — велел Чжу, делая Чэню знак перевести.

Чэнь, запинаясь, произнес несколько слов по-тибетски, но старик не ответил, глядя сквозь него, и его молитвенный барабан вращался от легких движений кисти.

— Иностранцы, — повторил Чэнь, чувствуя, как стягиваются солдаты, чтобы увидеть, что здесь происходит. — Ты их видел?

Монах не ответил. Чэнь наклонил голову так, что она оказалась в дюйме от его уха.

— Не усложняй себе жизнь, старик, — прошептал он по-тибетски. — Я знаю, ты меня понимаешь.

На тропинке послышался легкий хруст камней — кто-то переступил с ноги на ногу, а потом тихое дуновение — это Чжу затянулся сигаретой. Все посмотрели на него, ожидая распоряжений. Монах продолжал молчать.

Прикусив нижнюю губу, Чэнь завел руку за спину и ладонью ударил старика по лицу. Монах упал на землю, молитвенный барабан вывалился из руки.

Чжу сделал шаг вперед, неторопливо подобрал барабан и левой рукой перебрал бусины. Старик с земли наблюдал, как Чжу оскверняет самую священную для монаха вещь.

— Нужно быть убедительнее, — сказал Чжу. — Кажется, он не понимает.

Чэнь долю секунды колебался, потом шагнул вперед, схватил монаха за грудки, приподнял и поставил на ноги. Старик раскачивался в его руках, как тряпичная кукла, носки его молотили воздух, отчаянно пытаясь коснуться земли.

Чэнь заглянул ему в глаза, побуждая сказать хоть что-нибудь. Он знал, как далеко может зайти капитан и как изобретателен он бывает.

— Бога ради, отпустите его, — взмолился Рене, протолкавшись вперед.

Чэнь замер, держа монаха в воздухе, а Чжу повернулся, и взгляд его черных глаз стал жестче обычного.

— На нем красные одежды. Или то, что от них осталось, — сказал Рене. — Это означает, что он монах желтой веры, а они часто принимают обет молчания. Даже если бы он хотел ответить, судя по его виду, он давно утратил дар речи.

Последовала пауза. Чэнь смотрел на Чжу, а Чжу уставился на Рене, пытаясь понять, правду ли он говорит.

Рене чувствовал, как пот водопадом стекает под мышками.

Наконец Чжу едва заметно кивнул, и Чэнь отпустил старика монаха, который мешком свалился на землю.

— Спасибо за информацию, — процедил Чжу, улыбаясь, хотя в его глазах не было ни намека на веселье.

Он вплотную подошел к Рене.

— Вмешаетесь еще раз, и я прикажу солдатам переломать вам ноги.

Рене уставился в землю, а Чжу щелчком выбросил окурок и, не сказав больше ни слова, двинулся по тропинке к деревне. Солдаты подняли рюкзаки и направились следом. Рене остался стоять с Чэнем.

— Страшновато было?

Чэнь повернулся, удивленный, что европеец заговорил с ним.

— Мирный человек, ровесник моей бабушки. А у вас против него только автомат.

Говоря, Рене заглянул в глаза Чэню, нему показалось, что в них на миг мелькнуло сомнение. Он открыл рот, собираясь продолжить, но Чэнь ухватил его за плечо и развернул лицом к деревне.

— Назад в строй, — приказал он на ломаном английском и подтолкнул Рене в спину.

Чжу, шедший впереди, остановился в центре деревни. Он обвел глазами немногих жителей: больные и изможденные, они лежали на порогах домов и даже при виде китайского отряда не встали на ноги.

Рядом с домами бежал ручеек, пробиваясь через кучи мусора, оставленные гнить в грязи. Повсюду валялись бутылки, куски веревки, пластиковые мешки. Перед одним из домов побольше несколько коз и собака рылись в куче мусора. Собака грызла кость, она была тощая, под клочковатой шерстью виднелись ребра. На глазах Чжу собака раскрыла пасть, ее вырвало, она потянула носом и принялась есть собственную блевотину.

Чжу направился к куче мусора, под ботинками хлюпала мягкая земля. Двигался он медленно, глаза обшаривали землю. После долгих лет службы в БОБ он делал такие вещи автоматически. Мусор — это то, что всегда забывают прятать. Он прошел еще сотню ярдов, остановился, и ему на глаза попалась маленькая пластиковая бутылочка, наполовину утонувшая в грязи. Носком ботинка он осторожно выудил ее и прочел этикетку. Написано было по-английски. Пустой пузырек из-под болеутоляющего.

Значит, европейцы все-таки побывали здесь.

Чжу позволил себе улыбнуться. На последнем участке пути он уже начал беспокоиться, не сошли ли европейцы с тропы раньше и не направились ли в горы. Вертикальные скалы казались ему неприступными, но, с другой стороны, он отдавал себе отчет, что ничего не понимает в скалолазании. Но тропа обрывалась на этой деревне. Вероятно, они поднялись в горы отсюда.

Вытащив из кармана белый платок, Чжу промокнул лоб. Солнце стояло прямо над ними, а из-за разреженного горного воздуха его лучи становились еще свирепее. Сделав несколько шагов к одной из хижин, он остановился под навесом у дверей. Его глаза постепенно приспособились к тени.

Мгновение спустя он увидел Чэня — тот шел к нему.

— Какие будут приказы, сэр?

— Разбиваем лагерь на равнине — подальше отсюда, — сказал он.

Он скользнул взглядом по домам, где на ступеньках без сил сидели местные жители.

— Европейцы были здесь, и кто-то что-то да видел. Выстройте у ручья женщин для опроса. И, лейтенант, не останавливайтесь, пока точно не выясните, что им известно.

— Слушаюсь, сэр. А остальные жители? С ними что?

Чжу задумался на секунду, сцепив руки за спиной. Он собирался ответить, когда почувствовал, как сзади что-то трется о его правую руку. Он вздрогнул и не без опаски развернулся на каблуках.

На деревянных ступеньках дома лежал маленький мальчик в рубахе не по росту, выцветшей от грязи и возраста. Когда Чжу вступил в тень, мальчик прятался под ветхой лавкой у входа, и Чжу даже не заметил его. Пока они разговаривали с Чэнем, он выполз из-под лавки и, пытаясь привлечь внимание, протянул руку и коснулся пальцев Чжу — тех самых, на которых не было ногтей. Мальчик смотрел на него умоляюще. Его костлявое тело измучила холера.

— Помогите, — выдохнул он, и от усилия его грудь заходила ходуном, а кожа натянулась, резко обозначив ключицы.

По выражению его лица было ясно, что он говорит, и без переводчика.

Чжу смотрел на мальчика — физический контакт с ним заставил капитана окаменеть. Он скользнул взглядом по маленьким грязным рукам, в мольбе потянувшимся к пальцам Чжу. Они касались гладкой кожи там, где прежде были ногти.

Отдернув руку, Чжу выскочил на свет, и его губы скривились от отвращения. Он яростно принялся тереть руку о штанину, продолжая отступать от мальчика.

— Сожгите деревню, — прошипел он, в последний раз проводя рукой по брюкам и засовывая ее глубоко в карман.

Он посмотрел на Чэня, который стоял, ошеломленный, на ступеньках.

— Сожгите ее, чтобы и следа не осталось.

ГЛАВА 36

Лука открыл глаза и увидел, как лучи послеполуденного солнца проникают в окно. Несколько мгновений он неподвижно лежал на узкой кушетке, глядя отсутствующим взором на голые стены. Потом он медленно вдохнул и не без труда встал на ноги. Каждая мышца ныла от боли, в голове стучало.

Подойдя к фарфоровой чаше у кушетки, он обмакнул в нее небольшую тряпицу и протер лицо и руки. На ладонях все еще чернела засохшая кровь. Когда он отжал тряпицу, вода стала цвета ржавчины.

Испытания прошедшей ночи возвращались вспышками в памяти: пронзительный крик Билла в пещере, ощущение, как горят собственные руки и ноги, когда он тащил Билла следом за Шарой. Он израсходовал все силы без остатка, чтобы добраться до монастыря, и, хотя спал долго и глубоко, все еще чувствовал опустошенность и слабость.

Оставив тряпицу у чаши, Лука подошел к окну и выглянул. В дневном свете монастырь казался таким же ирреальным. Он увидел, что здание уходит вниз этаж за этажом до самого основания горы. Похоже, оно имело в высоту не меньше двухсот футов: как поставленные один на другой два больших собора.

На горизонте виднелось несколько соединенных меж собой долин. По горным склонам полосами спускались террасы зеленых полей, узкие, словно контуры на карте. Лука разглядел силуэты людей: они, согнувшись в три погибели, длинными рядами высаживали растения.

— Монастырь Гелтанг, — сказал Лука, будто, произнесенные вслух, слова обретали больший смысл.

Что это за место? Убежище тайной секты, укрытое в горах? Но если так, то чем они здесь занимаются и как Шара узнала о них?

Стук в дверь заставил Луку удивленно обернуться, от резкого движения поясницу пронзила боль. Он протянул руку, чтобы опереться о спинку кровати, губы произносили беззвучные проклятия. Раздался звук отодвигаемого засова.

Из тени коридора в дверном проеме появился монах.

— Таши делек, мистер Мэтьюс. Надеюсь, вам хорошо спалось.

Лука дал бы монаху где-то между сорока и пятьюдесятью, но сказать точнее не получалось из-за абсолютно гладкой кожи. Череп над чуть раскосыми глазами был по традиции гладко выбрит, одеждой ему служила такая же синяя хламида, что и у монахов, забравших Билла. Посетитель сложил руки в приветственном жесте, губы его изогнулись в едва заметной улыбке.

— Меня зовут Дорже, — сказал он размеренно и мягко. — Я один из немногих в Гелтанге, кто говорит по-английски, и мне поручено быть вашим проводником.

— Здравствуйте, — ответил Лука, протягивая руку.

Дорже пожал ее, откровенно разглядывая Луку. На лице его было выражение уверенного спокойствия. Лука почувствовал, что должен сказать что-то, чтобы нарушить молчание.

— У вас прекрасный английский, — выдавил он наконец.

— Спасибо, мистер Мэтьюс, — поблагодарил монах, и его улыбка стала чуть шире. — А теперь, если соизволите последовать за мной, вас хочет увидеть мисс Шара. А по пути, возможно, у меня будет случай познакомить вас с нашим скромным монастырем.

С этими словами он степенно вышел в коридор, сцепив руки за спиной, как университетский профессор. Лука двинулся следом и, несмотря на боль в ногах, постарался умерить шаг, что не наступать на одеяния Дорже. Они прошли по узкому коридору, в нишах каменных стен горели масляные лампадки.

— Что слышно про Билла? — немного спустя спросил Лука, когда стало ясно, что обещанная экскурсия будет молчаливой.

— К сожалению, пока рано говорить, — ответил Дорже через плечо. — Ваш товарищ, когда его принесли, был в очень плохом состоянии, но, насколько я понимаю, наши врачи целый день работали над его ногами.

— Но ведь он поправится?

— Нужно подождать, мистер Мэтьюс. Мы делаем все, что в наших силах.

— Но он хотя бы в сознании? — спросил Лука, повысив голос. — Мне бы хотелось посмотреть на него.

Дорже помедлил у деревянной лестницы.

— Мисс Шара все объяснит вам подробно, поэтому я прошу вас дождаться встречи с нею. Мне же сказали, что вашему товарищу необходим абсолютный покой и сейчас вы не можете его увидеть.

Судя по тону, вопрос был мягко, но бесповоротно закрыт. Монах направился дальше. Спустя секунду, пожав плечами, за Дорже, глядя на его бритую голову, двинулся и Лука. Еще две-три сотни ярдов, и коридор стал шире, здесь стояли два молодых монаха, шепотом переговариваясь о чем-то. Когда проходили Дорже и Лука, они почтительно и низко поклонились, следя при этом за каждым движением Луки.

— Вы не могли бы больше рассказать мне об этом месте, Дорже? Что такое Гелтанг?

Дорже поднял руку, словно обращаясь ко всему монастырю.

— Гелтанг — это место хранения. Вместилище культуры, мудрости, просвещения.

Лука кивнул, ожидая, что Дорже продолжит, но тот снова погрузился в молчание.

— Но почему его построили здесь, в таком труднодоступном месте?

— Что верно, то верно. Должен поздравить вас с завершением столь нелегкого путешествия. Добраться до наших стен — дело весьма трудное. Но я не сомневаюсь, что вам помогла ваша альпинистская подготовка.

— Да, конечно, не без этого, — нетерпеливо сказал Лука. — Но что насчет монастыря? Почему его построили так высоко в горах?

Дорже виновато улыбнулся.

— Боюсь, мой английский недостаточно хорош, чтобы адекватно отвечать на подобные вопросы, — уклонился он. — А вот мы и пришли — восточный балкон.

Они завернули за угол, и коридор вывел их на открытое пространство, выстланное огромными мраморными плитами. Единственными цветными пятнами на террасе были миниатюрные деревца в нишах, походившие на японский бонсай.

Небольшой каменный фонтан в центре изливал воду в плоскую чашу под ним. Излишки воды стекали по открытому водостоку к краю балкона и падали оттуда на сотню футов мимо фундамента монастыря на скалы.

Балкон производил сильное впечатление и никак не мог предназначаться для медитаций. Вода, струившаяся вниз, словно подвижный лист стекла, притягивала взгляд к панораме над ней.

— Не верю своим глазам, — сказал он, забыв о боли в ногах, которые нетерпеливо несли его вперед. — Она действительно здесь.

Вдалеке маячили геометрически строгие очертания горы-пирамиды с двумя пиками по бокам. Ошибки быть не могло — перед ним возвышалась та самая гора, которую он видел насколько недель назад со склона Макалу. Хотя вершину окутывал плотный покров облаков, а основание закрывали окружающие ее предгорья, она по-прежнему поражала своим великолепием.

— Это невероятно.

— Вы правы, — вполголоса ответил Дорже.

Они стояли, пораженные открывшимся зрелищем. Лука, обводя взглядом склоны горы, воображал себя на ней, представлял, как медленно находит маршрут по трещинам в скалах, поднимается все выше и выше и наконец добирается до вершины.

— Всегда в облаках, — пробормотал он себе под нос и повернулся к Дорже. — Я изучил множество спутниковых карт, пытаясь обнаружить хоть намек на нее, но эта гора всегда в облаках.

— Такова ее природа, — признал Дорже. — Как и мы, она предпочитает оставаться скрытой от мира.

Лука кивнул, снова поворачиваясь к горе.

— Кто-нибудь поднимался на нее?

Дорже пожал плечами.

— Члены нашего ордена, собирая травы, наверняка ходили у ее подножий.

— А вершина? Кто-нибудь был на вершине?

Дорже тихо вздохнул.

— Там никого не было. Боюсь, мы не разделяем пристрастия европейцев к «покорению» чудес природы.

— А название-то у нее есть?

— Название? Нет. Нет, мистер Мэтьюс, — продолжил Дорже, наморщив нос, словно почувствовал неприятный запах. — У нашей горы нет названия. Мы считаем, что, попытавшись покорить ее, дадим ей тем самым оценку, или, говоря другими словами, представим ее величие измеримым. С тем же успехом мы можем придумать ей имя. Нет, нам достаточно того, что она просто есть.

Лука рассеянно кивнул. Он оторвал взгляд от горы и долин вокруг и перевел на балкон, где они стояли. Теперь он понимал, насколько точно передан этот вид на танке Джека. Он вспомнил и профессора из Кембриджа с ее замечаниями относительно «горного бейюла». Дорже сказал, что Гелтанг — это вместилище мудрости…

Тут наверняка существует связь.

Отвернувшись от горы, Лука посмотрел на Дорже.

— Как монастырь связан с горой? — спросил он.

Луке показалось, что испуг промелькнул на лице Дорже, но к нему сразу же вернулось привычно спокойное выражение.

— Мистер Мэтьюс, здесь, в Гелтанге, я простой монах и не более чем скромный переводчик. Я думаю, вам лучше побеседовать с кем-то более искушенным в таких вопросах. Могу лишь сказать, что гора дает нам влагу. Благодаря ей здесь собираются облака и проливают дожди, питающие посевы внизу. Так мы выращиваем все, что нужно для жизни. Редкий случай в наших негостеприимных Гималаях.

— Я имел в виду не посевы… а, скорее, религиозный смысл. Вы ведь говорили, что Гелтанг — это хранилище? Так вот…

Луки замолчал, потому что Дорже отвернулся в сторону входа.

— А вот и мисс Шара, — сказал он с явным облегчением.

Несмотря на растущее разочарование, Лука почувствовал, как участилось сердцебиение, когда он обернулся и увидел идущую к ним Шару. Она переоделась, теперь на ней были монашеские одежды наподобие тех, что носил Дорже.

С нехарактерной для него поспешностью Дорже пошел навстречу, обогнул фонтан и низко поклонился. Лука увидел, как Дорже взял ее руку в свои и прошептал что-то с выражением крайней торжественности. Шара, выслушав его, кивнула и с мимолетной улыбкой направилась к Луке, оставив Дорже у фонтана.

— Рад вас видеть, — сказал Лука, осознавая, что это не пустые слова.

Он хотел пожать руку Шары, но она замешкалась, отступила на шаг и сложила руки перед собой. Сухое церемониальное приветствие быстро согнало улыбку с губ Луки.

— Ничего не случилось? — спросил он.

— Как ваша голова? — поинтересовалась она, словно не слыша вопроса и разглядывая ссадину у него на лбу.

— Болит, как с жуткого похмелья, но пройдет. Гораздо важнее, что вам известно про Билла.

— Он пришел в сознание, но еще очень слаб. Теперь придется ждать — посмотрим, как он справится со вторичными инфекциями.

Лука заглянул ей в глаза. В них стояла отчужденность, какой он не видел прежде. Даже когда она кричала на них в деревне, она хотя бы уделяла им внимание. Теперь в ее манерах сквозила холодная отстраненность, казавшаяся неуместной после всего, что они пережили вместе.

— Но он поправится? — не отступал Лука, возвращаясь мыслями к Биллу. — Мы успели вовремя?

— Я не знаю, Лука. Нам остается только ждать.

Последовало молчание — он осознавал ее слова. Лука закрыл глаза, прокручивая в памяти все, что произошло в пещере. Мысли до сих пор путались: жуткая тишина, возня в темноте, а потом, совсем рядом с ними, чудовищный рев. Он помнил мягкое прикосновение Шары, когда она прижалась лицом к его лицу и прошептала, что в пещере медведь.

Лука оборвал себя и заново прокрутил случившееся перед глазами. Что-то не склеивалось.

— Когда вы разбудили меня в пещере, то уже были одеты, — сказал он, медленно собирая мозаику воедино. — Вы собирались уйти? Вы решили оставить нас и в одиночку отправиться в Гелтанг.

Шара покачала головой.

— Лука…

Она бросила взгляд на Дорже, который неторопливо обходил растения в мраморных нишах. Он, казалось, был целиком поглощен своим занятием, но при этом находился достаточно близко от них, чтобы слышать разговор. Лука будто в первый раз посмотрел в глаза Шаре и понизил голос.

— Билл был прав, когда говорил, что вы что-то скрываете.

Шара вздохнула и опустила взгляд на руки. Когда она подняла глаза, отстраненность из них исчезла, и на лице внезапно появились следы усталости и тревоги.

— Я почти ни в чем не солгала вам. Меня должен был доставить сюда проводник, но он заболел, и мне потребовалась ваша помощь, чтобы преодолеть подъем. Вы правы, после этого я собиралась одна отправиться через Кумы в Гелтанг. Я не хотела вас обманывать, Лука, но за всем этим стоит гораздо больше, чем вы думаете.

— А зачем вам вообще понадобилось сюда? В смысле, что делать женщине среди толпы монахов?

Шара помедлила, откинув с лица прядь волос.

— Мне даровали особое разрешение посетить Гелтанг, потому что я должна была заменить моего брата и доставить сюда кое-что.

— Брата? Какое отношение к этому имеет ваш брат? И что он нес?

— Этого я сказать не могу. Прошу, Лука, не спрашивайте больше ни о чем. Для вашего же блага… — она помедлила, тщательно подбирая слова, — для вашего же блага лучше не задавать лишних вопросов.

— Послушайте, Шара, дорога сюда была настоящим адом, а теперь вы просите, чтобы я не задавал вопросов!

— Не говорите так громко, — прошептала она, стреляя взглядом в сторону Дорже.

Она подалась ближе.

— Не имеет значения, что я несла, но прошу вас, делайте все, как просит Дорже. Очень прошу.

Лука посмотрел на нее — неподдельная искренность ее слов ошеломила его. Почему она так неохотно отвечает на вопросы? Ведь они уже в монастыре. Какие могут оставаться секреты?

— Гелтанг — это ведь один из бейюлов? — внезапно спросил он. — Вы хотите его защитить?

Глаза Шары расширились от удивления.

— Откуда вам известно это слово?

— Я прав? Это одно из святилищ?

— Не говорите о том, чего не понимаете. Никогда больше не произносите это слово.

Шара смотрела на него сердито — таким же взглядом, как тогда в деревне. Потом она отошла на шаг и глубоко вздохнула. Казалось, напряжение покинуло ее, плечи расслабились, но в глазах снова появилась мольба.

— Я знаю, вы решительный человек, Лука. Но не ввязывайтесь в это, пожалуйста. Просто выкиньте из головы. Вам нужно дождаться, когда Биллу станет лучше, и тогда вы вдвоем вернетесь в Англию.

— Я всего лишь прошу сказать, что за чертовщина тут происходит. Думаю, я имею право знать.

Шара хотела ответить, но тут откуда ни возьмись появился Дорже. Он подошел ближе, глядя на нее, и она опустила глаза в пол.

— Настало время вечерней молитвы, — сказал он, и в голосе его послышалась непререкаемая нотка. — Мисс Шара, вы наверняка хотите вернуться в свои покои и подготовиться к службе.

Шара кивнула, на мгновение встретившись взглядом с Лукой, и направилась в сторону фонтана.

— Секундочку, — возразил он и попытался шагнуть за ней, но Дорже мягко ухватил его под руку.

Лука удивленно посмотрел на кроткого с виду монаха, который сумел остановить его.

— Мистер Мэтьюс, у нас свои правила, которые мы обязаны соблюдать. Вы увидите мисс Шару всего через пару часов, после вечерней трапезы.

— Но я хочу…

Лука не договорил — он увидел, как Шара прошла мимо фонтана, напоследок метнула в него взгляд и исчезла в коридоре.

— Идемте, мистер Мэтьюс, — радушно позвал Дорже, — восточный балкон — только часть монастыря. Тут еще много прекрасного.

Лука несколько секунд стоял неподвижно, не обращая внимания на Дорже. Потом он посмотрел на гору-пирамиду. Она была полностью окутана облаками.

Что-то здесь выходило за рамки привычной логики, и он собирался выяснить — что. С помощью Шары или без нее.

ГЛАВА 37

— Разве это правильно? — спросил Лука, гоняя по миске комочек риса.

Он сидел напротив Дорже за небольшим деревянным столом в углу своей комнаты. На столе полукругом выстроилось несколько чаш белого фарфора — их принес на подносе Дорже. Меню было отнюдь не богатым: рис, бобы, овощи, и Лука вот уже полчаса без особого энтузиазма клевал то одно, то другое.

После экскурсии на восточный балкон Луку заперли в комнате, где он нетерпеливо ходил от стены к стене в ожидании обеда и возможности еще раз поговорить с Шарой. Но, как вежливо объяснил Дорже, ей не удастся присоединиться к ним вечером. Кроме того, он вообще не знал, когда у нее будет свободное время. Отсутствие Шары он заменил бесконечным потоком любезностей, от которых разочарование Луки лишь усиливалось.

— Несомненно, правильно, — ответил Дорже.

Он помолчал и сделал глубокий вдох — возможно, как прелюдию к следующей длительной паузе.

— Долг прежде всего, и я уверен, вы понимаете, что мисс Шара занята важной работой. Вы уже попробовали овощи? Блюдо называется «момо» и считается деликатесом у нас в Тибете. Мы выращиваем овощи в долинах под монастырем…

— Я услышал, что она занята, — прервал его Лука, откладывая палочки для еды. — Вы уже говорили. Но она сказала, что будет к обеду, и обещала ответить на некоторые мои вопросы. Здесь слишком много того, что я не понимаю.

Дорже обнадеживающе улыбнулся.

— Я не сомневаюсь, что мисс Шара навестит вас, когда будет готова. Всему свое время.

Лука разочарованно вздохнул, отодвигая миски с остатками еды. Правая рука инстинктивно потянулась к пояснице помассировать мышцы, которые он повредил на последних ступеньках лестницы. Неудобный изгиб жесткого стула причинял Луке боль.

Где же Шара? Почему ее нет здесь? Все его существо требовало ответа на стоявшие перед ним вопросы — это было почти физическое желание. Он не сомневался: если ему удастся поговорить с ней еще немного, она скажет правду. Дорже весь день бродил вокруг да около, обходя любой вопрос, отвечая полуправдами и туманными, бессвязными объяснениями.

Луке столько всего хотелось узнать. Почему Гелтанг высечен в скале и скрыт в недоступной части Гималаев? Чтобы решить такую технически сложную задачу, потребовалось, видимо, не одно поколение. И чем теперь занимаются здесь все эти монахи, веками отрезанные от мира?

Горный бейюл — так сказала профессор в Лондоне. Самый священный из всех бейюлов, ось, на которой держится мир буддизма. Может, это и есть Гелтанг? Может, Гелтанг — та самая заветная цель, которую годами искали охотники за сокровищами? Шара определенно стала скрытничать, когда он спросил напрямую.

Лука посмотрел на Дорже, который довольно прихлебывал чай. В чем бы ни состояла истина, Дорже наверняка не раскроет ее Луке. Шара — другое дело. Между ними там, в горах, возникла какая-то связь. Он ощущал это, даже когда она пыталась сохранять дистанцию, как сегодня на балконе. Было что-то в ее взгляде, когда она просила его слушаться Дорже… словно она опасалась за него, но разрывалась между ним и чувством долга.

Лука посмотрел на Дорже, который явно наслаждался молчанием.

— Я хочу увидеть Билла, Дорже. Убедиться, что он выздоравливает.

Монах осторожно поставил чашку на стол.

— Как вам известно, у мистера Тейлора опасные вторичные инфекции. Сейчас необходимо избежать осложнений, которые может вызвать ваше посещение.

— Послушайте, Дорже, я хочу просто посмотреть через порог. И вообще, где он? Его комната рядом с моей?

— Нет, ниже… — начал Дорже и тут же замолчал.

Он набрал в грудь воздуха и улыбнулся.

— Мистер Мэтьюс, вас настоятельно просили не мешать работе врачей.

— Но я всего лишь хочу увидеть друга! Вам должно быть понятно такое желание, Дорже. Я беспокоюсь за него.

Последовала пауза, монах поднялся и подошел к открытому окну. Несколько мгновений он стоял, словно вглядываясь во что-то далекое, хотя на горы уже опустилась темнота. Глаза Луки сверлили его спину. Наконец монах медленно обернулся и придвинул стул к столу.

— Поймите, здесь, в Гелтанге, я всего лишь ваш скромный сопровождающий. Я не вправе принимать решения, я только передаю то, что мне велят. Я не хочу, чтобы вы беспокоились, мистер Мэтьюс, но, пожалуйста, смиритесь — в настоящее время ваша встреча с мистером Тейлором невозможна. А теперь почему бы вам не попробовать чай из монастыря Самье? Насколько я знаю, чай — национальный напиток Британии. Кажется, один из ваших соотечественников сказал: «Зачем есть хлеб и пить воду, когда их легко заменить чаем и тостами?»

Дорже дружески улыбнулся под взглядом Луки, сидящего напротив. Лука спрашивал себя: на самом ли деле Дорже — тот скромный сопровождающий, за которого себя выдает? В его манере говорить сквозила властность, наводящая на мысль, что он гораздо более искушен в дипломатии, чем делает вид. Лука разглядывал его несколько мгновений, потом выражение его лица неожиданно смягчилось. Он встал и отодвинул стул, ножки стула проскребли по каменному полу.

— Вы правы, Дорже, — сказал он. — Я согласен, пусть доктора занимаются своим делом.

Дорже поднял брови и заглянул Луке в глаза.

— Прекрасно, — ответил он. — Рад слышать. Здоровье вашего товарища сейчас превыше всего.

— И мы не должны ставить его под угрозу всякими посещениями, — продолжил Лука.

— Именно так.

— Ну что ж, будем считать, день закончился. Может, завтра ему станет лучше, и врачи позволят его навестить.

Дорже одобрительно кивнул, явно радуясь перемене настроения Луки. Монах уже собрался было уходить, но неожиданно остановился.

— А как насчет чая?

Лука натянуто улыбнулся.

— Может, отложим на завтра?

ГЛАВА 38

Испытав неожиданный прилив сил, Лука подошел к открытому окну и посмотрел вниз вдоль наружной стены.

— Хорошо, — прошептал он себе под нос, пытаясь успокоить нервы. — Плевое дело…

Над дальними горами поднялась луна, и в ее бледном свете он видел тяжелые каменные стены монастыря, на множество этажей уходящие вниз и теряющиеся в темноте. Он вытер о штаны потные ладони и еще раз глубоко вздохнул. Господи боже, как высоко.

Он бросил взгляд на тяжелую деревянную дверь комнаты. Дорже ушел почти два часа назад, заперев ее на засов. С тех пор Лука лежал на кровати и ждал, когда смолкнут все звуки. Наконец монастырь погрузился в тишину. Наступило идеальное время для побега.

Он продышался, сел на подоконник, перекинул ноги и почувствовал на лице прохладный ночной воздух; на шее в такт сердечному ритму пульсировала жилка.

Ему предстояло сделать всего несколько простых движений. У него получится.

Затаив дыхание, он развернулся, держась руками за подоконник, и принялся нащупывать носками ботинок опору на каменной стене внизу. Резкая боль пронзила поясницу, но он сжал зубы и разогнул руки, спускаясь ниже по стене.

Крепко держась правой рукой, он пошарил левой по стене и нашел небольшую трещину в камне на уровне головы. Он прогнулся, чтобы посмотреть между ног, и увидел прямо под собой раму окна. До нее было всего несколько дюймов.

Медленно ослабляя хватку правой руки, Лука почувствовал, как начинает соскальзывать. С тренированной точностью нога уперлась в раму, и скольжение прекратилось.

Он выдохнул. Всего несколько движений, но ночью и на такой высоте они дались ему нелегко. Несколько секунд, и он ударом ноги распахнул ставни и проник в комнату.

Комната оказалось чем-то вроде склада. Он увидел ряды сосудов, на каждом бирка с аккуратной надписью по-тибетски. Лука хотел прикоснуться к одной из них, но понял, что руки дрожат. Он сжал кулаки, унимая дрожь.

Так всегда бывает при свободном лазании.

Он двинулся к двери, чувствуя нарастающее возбуждение по мере того, как спадал адреналин. Наконец-то он отделался от Дорже и может без помех осмотреть монастырь. Он был уверен, что все их маршруты по коридорам, тянувшимся на многие мили, тщательно выбирались так, чтобы он не увидел лишнего.

Теперь он увидит все. Но сначала он должен найти Билла, а Дорже проговорился — сказал, что Билл где-то на нижних этажах.

Он вышел в коридор с ощущением, что ничуть не удивился бы, если бы сейчас из темноты возникла фигура Дорже, но в коридоре стояла тишина. Лука покрутил головой, решая, в какую сторону направиться. В дальнем конце коридора мерцал слабый свет лампадки.

Лука похлопал себя по карманам штанов и нащупал наструганные кусочки шоколада. Лежа в кровати, он решил, что главная опасность, связанная с бегством из комнаты, — это заблудиться в лабиринте катакомб, которые предположительно находились под монастырем. Его навигатор остался в пещере, как и большая часть альпинистского снаряжении, но даже навигатор оказался бы бесполезен здесь, за толстыми монастырскими стенами. Зато он вспомнил кое-что из школьной программы — историю Тезея и Минотавра. Клубка у него не было, и он раскрошил две плитки шоколада, чтобы отмечать нужные лестницы и двери. Конечно, если шоколад не растащат крысы.

Лука поспешно спустился по лестнице на этаж ниже. Он двигался так быстро, как позволяли громоздкие альпинистские ботинки; остановился он, только вспомнив, что нужно отметить кусочком шоколада верхнюю ступеньку.

Он покачал головой. Нелепая идея. Сказка про Гензеля и Гретель.

Этажом ниже был еще один коридор, такой же, как предыдущий. Он пересек коридор, ступая по каменному полу, — мертвая тишина в монастыре производила гнетущее впечатление. Единственным звуком вокруг был звук его собственного дыхания. Он шел все дальше — по новым лестницам и коридорам, всюду его преследовал тяжелый запах оплывающих свечей.

Несколькими этажами ниже коридор закончился тупиком. Лука остановился, разглядывая деревянную дверь. Она была гораздо больше остальных и украшена резным орнаментом. Лука с громким щелчком повернул ручку и вытащил из кармана зажигалку.

Открыв дверь, Лука изумленно распахнул глаза. Высоко над собой он увидел потолок, а впереди — длинный, насколько хватало глаз, ряд книжных полок. Мерцающий свет выхватывал из темноты корешки бесчисленных книг. Он шел вдоль полок, все больше углубляясь в помещение.

Когда полки кончились, он повернул налево, и в пламени зажигалки возникли очертания следующей комнаты. Там стояли письменные столы, а за ними возвышались башни деревянных ящиков, в каждом — сотни древних пергаментов. Сложенные один на другой ящики тянулись к потолку, как неровные сталагмиты. Лука поднял зажигалку повыше. Стопки ящиков простирались вдаль, насколько хватало света.

Подойдя к ближайшей, он взял наугад несколько листов. Они были плотно исписаны тибетскими письменами. Вероятно, молитвами вроде тех, что продавались на лотках в Лхасе. Он неторопливо обвел помещение зажигалкой, недоумевая, как монахи разбирались, где какой пергамент лежит.

«Ну просто как в К