/ / Language: Русский / Genre:sci_history,nonf_biography, / Series: Мой 20 век

Последний император

Пу И

Эта книга — воспоминания последнего китайского императора династии Цин, правившей более двух с половиной столетий. На долю Пу И выпало немало испытаний: он побывал в советском плену, на родине был приговорен к десяти годам лагерей как военный преступник, а после освобождения работал садовником в Пекинском институте ботаники. Книга легла в основу фильма Бернардо Бертолуччи "Последний император", завоевавшего девять "Оскаров".

Превратности судьбы

При издании мемуаров замечательных людей обычно нет необходимости сообщать читателю, что представляет собой их автор и какую пользу принесет знакомство с его книгой, но этот случай особый.

В 1908 году двухлетним (трехлетним — по китайскому летосчислению) ребенком возведенный на престол, Пу И стал последним императором маньчжурской династии Цин, правившей в Китае более двух с половиной столетий.

В конце XVI века немногочисленные чжурчжэньские племена, проживавшие на севере Ляодунского полуострова и группировавшиеся вокруг племенного союза "маньчжоу", были объединены талантливым полководцем и государственным деятелем Нурхаци в военно-феодальное государство Цин (в первое время оно называлось Цзинь), предпринявшее в начале XVII века серию военных походов на соседние племена, а затем и против Монголии, Кореи и Китая. Феодальный Китай в то время переживал глубокий внутренний кризис. Непрерывные крестьянские восстания в начале сороковых годов переросли в мощную крестьянскую войну. Когда в 1644 году крестьянская армия под командованием Ли Цзычэна заняла столицу Китая Пекин, лидер влиятельной военно-феодальной клики при дворе правившей тогда страной Минской династии генерал У Саньгуй пригласил маньчжурские войска вступить на территорию Китая, чтобы совместно с китайскими феодалами подавить восстание крестьянства. Воспользовавшись этим, маньчжуры двинули свои войска на Пекин и… остались там, сделав его столицей своего цинского государства, а затем при поддержке тех же китайских феодалов постепенно распространили свою власть на всю территорию Китая.

Маньчжурское завоевание тяжким бременем легло на плечи китайского народа, способствуя длительной консервации в стране феодальных отношений. Маньчжурские и китайские феодалы сконцентрировали в своих руках земельную собственность и усилили эксплуатацию китайского крестьянства. С исключительной жестокостью подавляли они любые антифеодальные и антиманьчжурские выступления китайского и других народов, насильственно включенных в состав их империи.

В 80-х годах XVIII века начался процесс внутреннего загнивания Цинской империи; маньчжурское владычество непрерывно слабело в результате восстаний китайских крестьян (самыми крупными из них были восстания тайпинов и няньцзюней в середине XIX века) и выступлений остальных народов империи — монголов, уйгуров, дунган, мяо и других, а также в результате агрессии капиталистических государств, начало которой было положено Англо-китайской "опиумной" войной 1839 — 1842 годов.

После Японо-китайской войны 1894 — 1895 годов и интервенции восьми держав с целью подавления народного антиимпериалистического восстания ихэтуаней в 1900 — 1901 годах Китай в правление последних цинских императоров Гуансюя и сменившего его в 1908 году Пу И превратился в полуколонию империалистических держав.

Сто городов, портов и пристаней Цинской империи были открыты для беспрепятственной торговли иностранных капиталистов. В таможенных органах империи на руководящих постах работало около двух тысяч иностранцев. Двор и правительство были опутаны кабальными займами иностранных банков. Империалистические державы "арендовали" части китайской территории, имели в Китае свои концессии и сеттльменты, банки, владели железными дорогами, шахтами, рудниками, пароходными компаниями, телефонными линиями и т. д. В столице Пекине и во всех стратегических пунктах Цинской империи имелись крупные гарнизоны иностранных войск, а в морских и речных портах стояли иностранные эсминцы и канонерки. Лишь серьезные противоречия между империалистическими державами накануне Первой мировой войны помешали их вооруженному вмешательству в ход Синьхайской революции в Китае, свергшей Цинскую династию [1].

После отречения цинского двора от престола Пу И, всеми государственными делами за которого в период пребывания на троне ведал его отец (регент, великий князь Чунь, родной брат императора Гуансюя), и его ближайшее окружение до 1924 года продолжали проживать в Пекине, в императорском дворце, на территории так называемого Запретного города. Сменившее Цинскую династию республиканское правительство, которое возглавлял ставленник империалистических держав и китайской феодально-компрадорской реакции генерал Юань Шикай, а затем правительства различных милитаристов из бэйянской, чжилийской, фэнтянской, аньхойской и других группировок признавали за бывшим цинским двором ряд привилегий и выплачивали ему крупные денежные суммы. В 1924 году генерал Фэн Юйсян, объявивший себя сторонником китайского революционера-демократа Сунь Ятсена, возглавлявшего революционное правительство Южного Китая, изгнал Пу И и его свиту из дворца. После кратковременного пребывания в японской дипломатической миссии в Пекине, предоставившей ему политическое убежище, Пу И перебрался на постоянное жительство в Тяньцзинь, на территорию японской концессии, где находился под надежной защитой японских войск и полиции. В конце 1931 года японцы организовали его тайный переезд на подконтрольную им территорию Маньчжурии.

В экспансионистских планах империалистических кругов Японии Северо-Восточный Китай (или Маньчжурия) всегда занимал видное место.

Еще во время войны с Цинской империей в 1894 — 1895 годах, которая в основном велась в Южной Маньчжурии и на Ляодунском полуострове, молодой империалистической державе удалось нанести одряхлевшему феодальному Китаю решительное поражение и захватить соседнюю с Маньчжурией Корею, а после войны 1904 — 1905 годов с царской Россией (которая также велась на равнинах и сопках Маньчжурии) — установить свой военный контроль и над ранее арендованным царской Россией Квантунским округом Ляодунского полуострова в Южной Маньчжурии. Опираясь на части дислоцировавшейся там со штаб-квартирой в Дайрене (Даляне) отборной Квантунской армии и на японскую Южно-Маньчжурскую железнодорожную компанию, Япония стала готовиться к расширению своей агрессии в Маньчжурии.

Провал японской интервенции на советском Дальнем Востоке, нажим на Японию со стороны других империалистических держав после окончания Первой мировой войны и ряд факторов внутреннего порядка на время приостановили японскую экспансию в Маньчжурию, однако уже в июле 1927 года на специальной конференции, созванной МИДом Японии под председательством премьер-министра Танака, был одобрен меморандум "Об основной политике в отношении Китая", краткое содержание которого выражалось в следующей фразе: "Маньчжурию и Монголию следует рассматривать отдельно от Китая в силу специальных интересов Японии".

18 сентября 1931 года, организовав провокационный "маньчжурский инцидент", японские войска оккупировали Северо-Восточный Китай и вскоре создали там марионеточное государство Маньчжоу-Го [2]. Во главе его они поставили бывшего императора маньчжурской Цинской династии 26-летнего Пу И, который затем преданно служил своим японским хозяевам почти 14 лет.

Выбор японцами его кандидатуры в качестве главы этого марионеточного государства был, таким образом, не случаен: опираясь на притязания Пу И и его окружения на восстановление власти Цинов на всей ранее подвластной маньчжурам территории, японцы рассчитывали создать формальный предлог к тому, чтобы прибрать к рукам весь Китай и Монгольскую Народную Республику.

Период пребывания Пу И в Северо-Восточном Китае в качестве марионеточного "верховного правителя", а затем, с 1 марта 1934 года, в качестве императора Маньчжоу-Го знаменовался установлением там жестокого правления японской военщины и превращением Маньчжурии в такую же колонию японского империализма, как и соседняя Корея. Все сырьевые, промышленные, людские и транспортные ресурсы северо-восточных провинций Китая были поставлены на службу Японии. Руководство политическими, экономическими, военными и дипломатическими делами в Маньчжоу-Го, равно как и контроль в области идеологии, осуществляли японцы. Каждый министр-китаец марионеточного правительства имел заместителя-японца, фактически решавшего за него все вопросы. При самом Пу И в качестве его советника и представителя японского императора неотлучно находился генерал-лейтенант Ёсиока, владевший китайским языком и присутствовавший при всех беседах и приемах Пу И. Всеми подразделениями армии Маньчжоу-Го, насчитывавшей примерно 120 тысяч человек, также на деле командовали японцы. На территории Маньчжоу-Го находилось 15 японских консульств, руководивших деятельностью местной администрации, а японское посольство в столице марионеточного государства Синьцзине (Чаньчунь) возглавлял сам командующий Квантунской армией. По требованию японцев Пу И в июле 1940 года издал указ о введении японской религии — синтоизма — в качестве государственной религии Маньчжоу-Го.

В годы Второй мировой войны Япония усилила подготовку Квантунской армии к нападению на Советский Союз, рассчитывая на ослабление его в ходе борьбы с фашистской Германией и ее союзниками.

Однако 17 августа 1945 года воздушно-десантное подразделение Советской армии, молниеносным ударом обрушившееся на японский военный аэродром в Шэньяне (Мукден), захватило в плен Пу И, его свиту, сопровождавших Пу И японских генералов Ёсиоку и Хасимото, ожидавших на аэродроме японского самолета, который должен был доставить всех их в Японию. Поражение Квантунской армии привело к капитуляции Японии и окончанию Второй мировой войны. Около пяти лет Пу И провел в качестве военнопленного в Советском Союзе и 31 июля 1950 года был передан властям Китайской Народной Республики, по просьбе последних, вместе со свитой и членами бывшего марионеточного правительства Маньчжоу-Го.

Во время своего пребывания в СССР Пу И дал пространные показания о деятельности правительства Маньчжоу-Го и о японской политике в Маньчжурии.

В августе 1946 года он выступал в качестве свидетеля обвинения в Международном военном трибунале для Дальнего Востока в Токио, где также сообщил различные интересовавшие трибунал сведения о японском владычестве в Маньчжурии и о подготовке японской военщиной войны с Советским Союзом с территории Маньчжоу-Го.

Нельзя не отметить, что как в своих показаниях, данных советским властям в 1945 году и Международному военному трибуналу в Токио в 1946 году, так и на страницах данной книги Пу И, говоря о колониальном, военно-полицейском режиме, установленном японскими империалистами в Маньчжоу-Го, всячески старался обелить себя и своих приближенных, снять с себя ответственность за измену своему народу, за свои тяжелые преступления перед ним, за активное пособничество империалистическим угнетателям.

После передачи Пу И китайским властям он находился сначала в тюремном заключении в Фушуне и Харбине, а затем, с конца 1952 года, — на режиме спецпоселения.

Тюремный и лагерный режимы были льготными: Пу И регулярно получал книги, газеты, слушал радио, занимался спортом, смотрел кинофильмы и театральные постановки, принимал иностранных гостей и корреспондентов, ездил на экскурсии на предприятия, стройки, в школы и сельскохозяйственные коммуны. (Характерно, что аналогичный режим распространялся и на ожидавших суда японских военных преступников, содержавшихся в КНР в тех же местах заключения, что и Пу И. Разница между ними и Пу И состояла лишь в том, что их судили, а Пу И так и не был судим.)

Все это время Пу И деятельно "перевоспитывался", систематически делал заявления об осуждении своих прошлых действий и поступков, слушал лекции и политбеседы, изучал пропагандистскую литературу, приобщался к физическому труду, выступал в кружках художественной самодеятельности и т. д.

В декабре 1959 года, через два месяца после того, как Пу И и большой группе военных преступников была объявлена амнистия, он был освобожден и ему разрешили проживание в Пекине.

Еще в марте 1960 года, когда Пу И стал работать в Пекинском ботаническом саду Института ботаники при Академии наук КНР, он начал писать "автобиографию".

Годом позже, уже будучи сотрудником Комитета по изучению исторических материалов при Всекитайском народно-политическом консультативном совете, Пу И всецело занялся своей книгой. В апреле 1962 года он оказался депутатом Всекитайского народно-политического консультативного совета. Пу И активно посещал официальные приемы и банкеты, давал интервью китайским и иностранным корреспондентам, бойко высказывался по различным международным вопросам. В 1964 году в Пекине была издана его книга "Первая половина моей жизни". Вскоре после этого имя Пу И исчезло со страниц китайских газет, а в октябре 1967 года агентство Синьхуа лаконично сообщило о его смерти.

Чем же интересна книга Пу И, предлагаемая вниманию читателей? Вряд ли ее можно считать автобиографией. Совершенно очевидно, что она представляет собой коллективный труд группы высококвалифицированных специалистов-историков, привлеченных в помощь "автору". По богатству содержащегося в ней фактического материала, что само по себе требовало проведения специальных исследований, по характеру изложения и своему литературному стилю эта книга явно выходит за пределы интеллектуального уровня, эрудиции и литературных способностей Пу И. Об этом, по существу, говорится и в зарубежных рецензиях на его книгу [3]. С вполне понятной скромностью это подтверждает и сам автор: "Учреждение, в котором я работал, — пишет он, — создало для меня массу удобств, предоставив мне, в частности, множество ценных исторических материалов. Благодаря помощи многих незнакомых мне друзей я смог получить ряд ценных сведений из библиотек и архивов, а также пользоваться материалами, специально найденными для меня. Некоторые из них были слово в слово переписаны из редчайших источников людьми, которых я никогда не видел. Уточнить и проверить многие факты и сведения помогли мне работники издательств" [4].

Книга, несомненно, полезна уже потому, что в ней содержится большой документальный материал (в значительной своей части впервые используемый в исторической литературе) о политической истории цинского Китая с последней четверти XIX века и до свержения Цинской династии в результате революции 1911 года, о захватнических планах и действиях японских империалистов в Китае, о создании ими марионеточного Маньчжоу-Го и колониальных порядках, установленных ими в этом "государстве". В ней использованы архивные документы и материалы цинского двора и правительства, наброски по истории Цинской династии (Цинши гао), дневники отца Пу И — великого князя-регента Чуня и видных придворных сановников, материалы Департамента императорского двора (Нэй у фу), различных милитаристских правительств Пекина за период с 1912 по 1927 год, документальные источники, относящиеся к деятельности марионеточного правительства Пу И и японских властей в Маньчжоу-Го, китайская и иностранная пресса.

В книге содержится целая галерея портретов различных политических деятелей Китая конца XIX — середины 40-х годов XX века: вдовствующей императрицы Цы Си — двоюродной бабки Пу И, генерала Юань Шикая, маршала Дуань Цижуя, одного из лидеров монархистов генерала Чжан Сюня, китайских милитаристов Чжан Цзолиня, У Пэйфу, конституционных монархистов Кан Ювэя, Лян Цичао, Ван Говэя, Ло Чжэнъюя и др. Вызывают определенный интерес и сведения о представителях японской военщины — Итагаки, Доихаре, Умэдзу, Ёсиоке и др., дипломатических и консульских представителях империалистических держав в Китае, деятелях марионеточного государства Маньчжоу-Го.

Читатель узнает многое о нравах и обычаях маньчжурского двора накануне революции 1911 года, о крайнем невежестве, обскурантизме маньчжурских правителей, о закулисной деятельности в стране агентов империалистических держав.

Содержащиеся в "автобиографии" Пу И документальные сведения уличают и тех, кто пытается реабилитировать захватнические действия японских империалистов в Северо-Восточном Китае, представить эту агрессию как самочинные действия молодых японских офицеров, вызванные к тому же "ростом китайского национализма и существенным развитием советского коммунизма" [5]. Но опубликованные в современной литературе данные ясно говорят о том, что еще до событий 18 сентября 1931 года японские империалисты планировали создание в Северо-Восточном Китае прояпонского марионеточного правительства во главе с бывшим императором Цинской династии Пу И.

(Кстати сказать, попытки свалить ответственность за агрессию Японии в Северо-Восточном Китае отнюдь не новы. Еще в феврале 1945 года, когда правящим кругам Японии стало ясно, что война проиграна, принц Коноэ и его сторонник старый дипломат Ёсида подготовили меморандум императору, в котором пытались взвалить ответственность за так называемый маньчжурский инцидент 1931 года и последующие акты агрессии на молодых военных, якобы действовавших по наущению коммунистов, чтобы свергнуть законное правительство Японии.)

Книга проливает свет и на подлинные обстоятельства "похищения" Пу И японцами. До недавнего времени в зарубежной литературе была широко распространена версия о его насильственном вывозе из Тяньцзиня. Так, видный специалист по истории стран Дальнего Востока американский профессор Клод Басс в книге "Азия в современном мире", опубликованной в 1964 году, писал: "В конце 1931 года полковник Доихара организовал кинобоевик ужасов. При помощи гангстеров и членов тайных обществ в Тяньцзине он похитил Пу И, отвез его на стоявшее под парами судно и вывез в секретное укрытие в Маньчжурии" [6]. Однако приведенные в книге материалы убедительно свидетельствуют о добровольном характере сотрудничества Пу И с японскими империалистами.

В книге рассказывается и о деятельности сторонников реставрации цинской монархии, об установлении при их помощи непосредственной связи Пу И с японцами. Кроме того, она дает определенное представление и о самом "герое романа" — Пу И.

Пу И фактически всегда был марионеткой в руках у тех, кто боролся за власть или находился у власти: сперва у придворной знати, участвуя в ее интригах с целью восстановления цинской монархии, а затем в руках японцев, старательно выполняя ту роль, которая была отведена ему в захватнических планах японских империалистов. Он был усердным пособником и милитариста Чжан Цзунчана, и белогвардейского атамана Семенова, и японского разведчика Доихары, и других им подобных.

Его стремление уйти от исторической правды там, где речь идет о нем самом, всеми средствами обелить себя и своих приближенных, так отчетливо проявившееся в этой книге, ясно показывает, что и после длительной послевоенной "перековки" он мало изменился, и нетрудно понять, к чему свелись результаты его "перевоспитания".

Выше было сказано, что интересного может найти читатель в книге Пу И. Конечно, она не содержит обстоятельного анализа того периода истории Китая, о котором в ней идет речь. Она не дает исчерпывающего представления ни о международном и внутриполитическом фоне описываемых событий, ни о сущности основных политических ил, действовавших в стране в рассматриваемый период, ни о жизни и борьбе народных масс Китая. Немало в ней и других недостатков, однако вряд ли кто-либо будет предъявлять к ней такие требования. Но, на наш взгляд, уже то, что в ней содержится, безусловно, заслуживает внимания читателя.

Академик С. Тихвинский

Глава первая. Моя семья

Мой дед — великий князь Чунь

Я родился в Пекине в резиденции великого князя Чуня 7 февраля 1906 года (по лунному календарю 14-го числа первого месяца тридцать второго года правления Гуансюя). Мой дед И Хуань — седьмой сын императора Даогуана — сначала носил титул князя второй степени, затем стал великим князем, а после кончины ему был пожалован посмертный титул "сянь" — мудрый. Впоследствии его так и называли — великий князь Чуньсянь. Мой отец, Цзай Фэн, был пятым сыном у деда. Первый, третий и четвертый сыновья деда умерли еще в детстве, второй сын — Цзай Тянь — был введен во дворец своей теткой со стороны матери, вдовствующей императрицей Цы Си, и стал императором Гуансюем, поэтому после смерти деда титул великого князя унаследовал мой отец. Я был старшим сыном второго поколения князя Чуня. Мне было около трех лет, когда в двадцатый день десятого месяца по лунному календарю (13 ноября 1908 года) тяжело заболели вдовствующая императрица Цы Си и император Гуансюй. Цы Си неожиданно решила сделать меня наследником трона, я стал приемным сыном императора Тунчжи (который был родным сыном Цы Си и двоюродным братом Цзай Тяня со стороны отца) и наследником императора Гуансюя. Спустя два дня после моего появления во дворце Гуансюй скончался, а затем умерла и Цы Си. В девятый день одиннадцатого месяца (2 декабря 1908 года) я вступил на престол под девизом годов правления Сюаньтун, став десятым цинским императором и последним императором Китая. Не прошло и трех лет, как разразилась Синьхайская революция, и я отрекся от престола.

Мои первые воспоминания связаны с моментом отречения. Но для большей ясности я начну свою книгу с описания жизни деда и моей семьи, которая жила в то время в резиденции князя Чуня.

Резиденция князя Чуня в Пекине трижды меняла свое местонахождение. В десятый год правления Сяньфэна девятнадцатилетний князь второй степени И Хуань, следуя императорскому указу, вступил в брак с Ехэнала — младшей сестрой второй жены императора. По обычаю своих предшественников ему полагалось получить резиденцию вне дворца. Пожалованная ему резиденция была расположена на восточном берегу озера Тайминху в Пекине, недалеко от ворот Сюаньумэнь, там, где сейчас находится Центральная консерватория. Это и была первая резиденция князя Чуня. Позднее, когда императором стал Цзай Тянь, еще со времен Юнчжэна (1721 — 1735) полагалось, чтобы "местом процветания императора" (так называемым "дворцом подводного дракона") был дворец. Поэтому либо строился новый дворец, либо, как это было сделано при перестройке резиденции самого князя Юна (место, где он жил до вступления на престол), резиденция перестраивалась в виде храма Юнхэгун. Вдовствующая императрица Цы Си выделила место для "дворца подводного дракона", подарив деду резиденцию князя императорской крови четвертой степени, которая находилась на берегу северного озера Шичахай; на ее перестройку и отделку было выделено 160 тысяч лянов серебра. Это была вторая резиденция князя Чуня, которую стали называть Северной резиденцией. Когда я вступил на престол, мой отец стал князем-регентом, что послужило новым поводом для очередного переезда. Вдовствующая императрица Лун Юй (жена Гуансюя и племянница Цы Си и моей бабки) решила построить для моего отца новую резиденцию. Место третьей резиденции было определено в районе Зала пурпурного блеска Западного парка Цзилин. В самый разгар строительства вспыхнуло Учанское восстание, вызвавшее революционную бурю. Таким образом, и три резиденции, и два "подводных дракона", и вся семья регента нашли свой конец вместе с Цинской династией.

В последний, самый мрачный период Цинской династии семья князя Чуня в течение полувека верно служила вдовствующей императрице Цы Си, а мой дед был предан ей до самой смерти. Мой дед был сыном императора Даогуана и императорской наложницы первого ранга У Я. Он родился в двадцать втором году правления Даогуана (1842 год) и умер в шестнадцатом году правления Гуансюя (1890 год). Перелистывая родословные записи императорской семьи, так называемые "яшмовые таблицы", можно заметить, что в течение одиннадцатилетнего правления его старшего брата императора Сяньфэна дед не снискал к себе особой благосклонности, за исключением разве случая, когда ему в десятилетнем возрасте в связи с восшествием Сяньфэна на престол был пожалован, согласно обычаю, титул князя второй степени. Однако за каких-нибудь полгода после смерти Сяньфэна, как раз когда Цы Си получила свой почетный титул вдовствующей императрицы, ему неожиданно пожаловали сразу целую кучу титулов и постов: командира китайского корпуса желтого знамени, начальника императорских телохранителей желтого знамени, генерал-адъютанта, начальника арьергарда свиты, управляющего императорскими садами и парками, заведующего старыми и новыми окладами желтого знамени, заведующего пороховыми и оружейными складами и т. п. Тогда деду исполнился всего лишь двадцать один год. Совершенно очевидно, что достичь такого положения в двадцать один год мой дед смог только благодаря тому, что старшая сестра его жены стала вдовствующей императрицей. Но дело было не только в этом. В раннем детстве я слышал однажды такую историю. Как-то в резиденции князя ставили музыкальную драму "История убийства Чэнь Шимэя". В последнем действии мой дядюшка Цзай Чунь, тогда еще шестилетний ребенок, увидав алую кровь Чэнь Шимэя, казненного Бао Лунту, от страха заплакал. Мой дед изменился в лице и в присутствии всех закричал на него: "Куда это годится! Я в двадцать один год своими руками схватил Су Шуня. Разве ты сможешь в будущем вершить великие дела в государстве?" Оказалось, что захват Су Шуня и явился началом его блистательной карьеры.

Это произошло в 1861 году. Вторая "опиумная" война завершилась унизительными мирными соглашениями. Скрывшийся в провинции Жэхэ тяжелобольной император Сяньфэн перед своей кончиной собрал бежавших вместе с ним сановников — трех начальников приказов и пятерых членов Государственного совета — и в их присутствии назначил своего шестилетнего сына Цзай Чуня наследником трона, а присутствовавших сановников — членами Регентского совета. На следующий день Сяньфэн скончался. Восемь сановников, которые пеклись только о собственном благополучии, выполняя завещание, возвели Цзай Чуня на престол, выбрали девиз его правления Цисян и захватили политическую власть в государстве в свои руки.

Восемью сановниками были: великие князья первой степени Цзай Хуань и Дуань Хуа, заместитель председателя Государственного совета и глава налогового приказа Су Шунь, члены Государственного совета Цзин Шоу, My Инь, Куан Юань, Ду Хань, Цзяо Юин; реальная власть находилась в руках двух князей и Су Шуня, который был главным правителем. При императоре Сяньфэне Су Шунь получил особое признание своих способностей. Говорят, что он умел привлекать на государственную службу "людей талантливых". Такие крупные китайские помещики, как Цзэн Гофань, Цзо Цзунтан и им подобные, которые хорошо послужили Цинам, подавив движение тайпинов, как раз и были неоднократно рекомендованы и выдвинуты Су Шунем. Он продвигал по службе преимущественно китайцев, за что цинская знать его ненавидела. Некоторые говорят, что в период наибольших успехов тайпинов Су Шунь брал взятки и занимался вымогательством, но только по отношению к маньчжурам [7]. Другие утверждают, что к людям он относился грубо и жестоко, презирал инакомыслящих, был своевольным, надменным, злопамятным и всюду сеял зло. На самом же деле главной причиной его трагического конца послужила непримиримая вражда между его группировкой и возникшим в то время новым влиятельным течением. Иными словами, Су Шунь и его сторонники не разобрались в том, какой была к тому времени реальная сила у великого князя Гуна, который уже успел в Пекине установить связь с иностранцами. Великий князь Гун (по имени И Синь [8]) при жизни Сяньфэна не особенно преуспевал. Сяньфэн отправил его в Пекин для подписания мирного соглашения, и эта горькая миссия явилась для И Синя началом его карьеры. От имени цинского двора он подписал с союзными войсками Англии и Франции мирное соглашение, признав унизительный и бесправный для страны Пекинский договор, чем заслужил благосклонность иностранцев. "Дядя императора", пользовавшийся поддержкой иностранцев, естественно, без особой радости ощущал свою зависимость от Су Шуня и других. К тому же на активные действия его подстрекали князья и сановники, которые всегда ненавидели Су Шуня. Как раз в это время неожиданно из провинции Жэхэ был секретно привезен указ от двух вдовствующих императриц.

Одна из них, жена Сяньфэна — Нюхулу, позднее получила почетный титул Цы Ань, ее также называли императрицей Восточного дворца. Второй была Цы Си, или императрица Западного дворца. Вначале Цы Си состояла в свите императора в качестве простой наложницы. Когда она оказалась в положении, ее возвели в императорские наложницы второго ранга. Ее сын Цзай Чунь был единственным сыном императора Сяньфэна, и когда первый позднее стал императором Тунчжи, Цы Си тут же стала вдовствующей императрицей. Не знаю, как это было организовано, но не успела Цы Си стать императрицей, как один из цензоров [9] стал просить обеих императриц принять на себя регентство. Это предложение вызвало яростное возражение Су Шуня и его единомышленников, ссылавшихся на беспрецедентность подобного случая в истории династии. Вдовствующей императрице Цы Ань, по характеру нечестолюбивой, это было безразлично, однако душу Цы Си жгла жажда мести. Прежде всего она убедила Цы Ань в том, что у этих сановников злые намерения и они замышляют заговор. Заручившись согласием Цы Ань, она тайно послала письмо великому князю Гуну, призывая его в Жэхэ для выработки контрплана. Су Шунь и его сторонники в целях упрочения своей власти всеми способами пытались помешать установлению связей между Пекином и вдовствующими императрицами, находившимися в провинции Жэхэ. Существует множество версий о том, как Цы Си удалось провести Су Шуня и связаться с великим князем Гуном. Одни говорят, что письмо было тайно доставлено в Пекин поваром; другие рассказывают, что Цы Си публично избила своего любимого евнуха Ань Дэхая и приказала отправить его в императорский двор для дальнейшего наказания. Письмо таким образом было доставлено в Пекин Ань Дэхаем. Так или иначе, оно попало в руки князя Гуна. Получив его, последний немедленно подал прошение о получении аудиенции у императора. Группировка Су Шуня пыталась воспрепятствовать этому, обратившись к "высочайшему указу", в котором говорилось, что "самым важным является служение на своем посту". Однако ничего из этого не вышло. Безуспешной была и их попытка, руководствуясь старым правилом, по которому мужчина не должен был видеться со своими свояченицами, помешать встрече великого князя с вдовствующими императрицами. О встрече великого князя Гуна с вдовствующими императрицами впоследствии ходило много слухов. Некоторые утверждали, что князь проник во дворец, переодевшись шаманом [10]; другие считали, что князь сделал ход конем, предложив Су Шуню лично присутствовать и наблюдать за встречей его с вдовствующими императрицами. Су Шунь не нашелся что ответить и вынужден был отказаться от дальнейших попыток чинить препятствия. Существует еще одна версия: когда великий князь Гун совершал обряд жертвоприношения духу умершего Сяньфэна, Цы Си велела Ань Дэхаю подать князю чашку с лапшой. На дне чашки было спрятано написанное ею письмо. Как бы то ни было, встреча между ними состоялась, и они обо всем договорились. В конечном счете, когда вдовствующие императрицы возвратились в Пекин, то все восемь сановников — членов Регентского совета — были арестованы, а И Синь назначен князем-регентом. Двум великим князьям разрешили покончить с собой, Су Шунь был обезглавлен, а остальные члены старого Регентского совета — кто отправлен в ссылку, а кто в тюрьму. Девиз правления Цзай Чуня был изменен на Тунчжи, что означало "общее правление" двух вдовствующих императриц. С этого момента начинается история сорокасемилетнего регентства императрицы Западного дворца. Заслуга моего деда в государственном перевороте заключалась в том, что он схватил в Баньбидяне Су Шуня, сопровождавшего на пути в столицу гроб покойного императора. За это моему деду и было пожаловано столько титулов, о которых говорилось выше.

В третий год правления Тунчжи И Хуань получил дополнительное почетное звание князя первой степени, а в одиннадцатый год правления был официально объявлен великим князем. На тринадцатом году правления скончался император Тунчжи и на престол вступил Гуансюй. При нем моему деду был пожалован титул великого князя вечного наследования, то есть титул великого князя, который потомки деда преемствовали без понижения на одну ступень, как это обычно полагалось для наследников. Во времена правления Гуансюя великий князь Гун несколько раз лишался благосклонности императора, в то время как моему деду продолжали оказывать все новые и новые почести, и он достиг вершин человеческой славы.

В резиденции князя Чуня я видел немало написанных им самим изречений и наставлений, традиционных парных каллиграфических надписей [11] и свитков, которые висели в комнатах его сыновей и внуков. Одна из надписей гласила: "Счастье и благополучие порождают еще большее счастье и благополучие. Доброта и милость императора отзовутся в поколениях добротой и милостью". Тогда мне казалось, что дед был удовлетворен своим положением и доволен собой, однако сейчас я расцениваю все иначе; даже его поведение во время спектакля, когда он накричал на расплакавшегося ребенка, было не лишено определенного подтекста.

Если в двадцать один год князю второй степени Чуню еще недоставало жизненного опыта, то прошедший через тринадцатилетнее правление Тунчжи великий князь Чунь был уже достаточно осведомленным и знающим человеком. Как член императорской семьи, он знал больше других о смерти императора Тунчжи и его жены, императрицы, и был глубоко потрясен этим.

Согласно неофициальной истории и популярным историческим романам, император Тунчжи умер от запущенной венерической болезни. Я же слышал, что он умер от оспы (в дневнике известного сановника Вэн Тунхэ, бывшего наставником императора, также имеется запись об этом). Заболевание оспой не обязательно приводит к смертельному исходу, однако Тунчжи во время болезни перенес сильный удар, от которого состояние его здоровья резко ухудшилось, и он умер. Говорят, что произошло это так: однажды императрица, жена Тунчжи, пришла проведать своего больного мужа и с плачем стала жаловаться ему на свекровь — вдовствующую императрицу Цы Си, которая устроила ей очередной скандал; Тунчжи просил ее потерпеть, говоря, что наступит и ее день. Цы Си, с первых же дней невзлюбив свою невестку, установила слежку за сыном и его женой. В тот день, узнав, что императрица отправилась навестить Тунчжи, Цы Си пришла в зал рядом с Малой тронной палатой и подслушала разговор императора с женой. Могли ли молодые супруги предугадать, что несколько слов, сказанных наедине, приведут к стольким бедствиям? Цы Си в ярости ворвалась в комнату, схватила императрицу за волосы и стала ее избивать, тут же велев приготовить плети. Но Тунчжи от испуга лишился чувств, и Цы Си не удалось расправиться с невесткой. Со смертью Тунчжи Цы Си всю вину возложила на императрицу и приказала ограничить последнюю в воде и пище. Два месяца спустя императрица умерла. После ее смерти гнев Цы Си не угас, и она лишила отца императрицы — Чун И — должности заместителя главы приказа. На следующий год какой-то цензор, которому до всего было дело, подал меморандум. В нем говорилось, что в народе ходят разные слухи: одни говорят, что императрица умерла от горя, а другие — что от голода. Поэтому необходимо внести во все это ясность, дать императрице похвальный посмертный титул и т. д. и т. п. Однако покойная императрица посмертного титула так и не получила, а цензор лишился своего места.

Еще при жизни Тунчжи не было секретом, что мать и сын не ладят между собой. Во дворце я слышал от одного старого евнуха, что Тунчжи, навещая вдовствующую императрицу Восточного дворца и свидетельствуя ей свое почтение, обычно некоторое время беседовал с ней. В присутствии же родной матери он буквально терял дар речи. Когда Тунчжи правил государством, Цы Си организовала при дворе группу своих сторонников. Цы Ань мало интересовалась государственными делами, а император не мог ничего предпринять, не испросив прежде на то согласия у Цы Си. В этом была истинная причина разлада между матерью и сыном. Цы Си была очень властолюбива. Она никак не могла упустить полученную однажды власть. Для нее принципы морали и законы предков существовали только для удовлетворения собственных интересов, и Цы Си не могла позволить, чтобы они хоть в чем-либо ее сковывали. Все, кто потакал ей, — будь то ее близкие родственники или придворные сановники, — процветали: кто становился на ее пути — гибли. После смерти императора Цы Си еще больше обнажила свое истинное лицо. Мой дед все это достаточно хорошо понимал, иначе бы ему не стало плохо, когда он услышал о назначении своего сына императором. Принимавший участие в заседании Государственного совета Вэн Тунхэ записал тогда в своем дневнике, что, как только Цы Си объявила о назначении Цзай Тяня наследником трона, мой дед тут же "с рыданиями повалился на пол и в исступлении стал отбивать земные поклоны; он не мог встать даже тогда, когда его пытались поднять…".

По законам предков, если у императора не было преемника, то в качестве наследника престола следовало избрать кого-либо из представителей последующего поколения по ближайшей ветви. После смерти Цзай Чуня естественно было избрать кого-то из поколения Пу, но тогда Цы Си переставала быть матерью императора и лишалась прав регентства. Поэтому, несмотря на протесты, она сделала своим приемным сыном своего племянника Цзай Тяня, хотя он принадлежал к тому же поколению, что и Тунчжи. Некий цензор, по имени У Кэду, всячески пытался найти другого преемника для Тунчжи, однако ничто уже не могло изменить мнения вдовствующей императрицы. Она согласилась только с одним пожеланием: когда у нового императора родится сын, он будет считаться приемным сыном и преемником императора Тунчжи. Потомок одного из членов Государственного совета, большой друг нашей семьи, рассказывал мне, как происходило заседание совета. В тот день императрица Восточного дворца отсутствовала, была лишь Цы Си. Обращаясь к коленопреклоненным князьям и сановникам, она сказала:

"Мы, сестры, уже договорились. Выбирать кого-нибудь другого нам бы не хотелось". Цы Ань, единственная, кто мог хоть в какой-то степени повлиять на нее, не появилась и не выразила своего мнения. Все прекрасно понимали, что ни слезы, ни мольбы теперь уже не помогут.

С тех пор каждый раз, когда Цы Си жаловала моему деду награды и почетные титулы, он с благодарностью отказывался от них, а в тот год, когда императором стал Гуансюй, дед вообще отказался от всех своих титулов и званий. И лишь титул великого князя вечного наследования он был вынужден сохранить только потому, что от него отказываться не разрешалось. Несколько лет спустя единственной его обязанностью было заботиться об учении молодого императора.

Служил дед с какой-то опаской и страхом, был осторожным и осмотрительным; Цы Си пожаловала ему титул двойного великого князя и право въезда в Запретный город в паланкине с четырьмя носильщиками. Позднее, когда великий князь Гун лишился благосклонности и доверия, а титул князя-регента был упразднен, Цы Си приказала членам Государственного совета отныне во всех важных государственных делах прежде всего советоваться с великим князем Чунем. Для него это означало еще большее повышение. Согласно обычаю, считается, что когда юноша женится, он становится взрослым. Если бы Гуансюй женился, Цы Си должна была бы передать ему власть, что для нее являлось крайне нежелательным. Поэтому еще до женитьбы Гуансюя по инициативе моего деда И Хуаня вдовствующей императрице была высказана почтительная просьба продолжить "правление страной".

Цинское правительство решило создать военно-морской флот нового типа и поручило эту ответственную миссию И Хуаню. После первых успешных шагов в этой области ему пришлось однажды от имени императрицы поехать инспектировать этот флот. И Хуань всячески уговаривал поехать вместе с ним главного управляющего придворными евнухами Ли Ляньина, так как он был большим любимцем Цы Си.

Цы Си пожаловала И Хуаню и его жене право ездить в паланкине абрикосового цвета, однако он ни разу не осмелился сесть в него. Такая боязнь и осторожность проявлялась не только во всех его речах и поступках, она наложила свой отпечаток даже на убранство его дома. Помещение, в котором жил дед, он назвал "залом смиренных мыслей", рабочий кабинет именовался "кабинетом осознанных ошибок", а на столе у него стоял кубок, на котором была выгравирована надпись: "Пресыщение ведет к оскудению, а скромность — к благополучию". В комнатах детей повсюду висели афоризмы, изречения и наставления. И среди них такое: "Когда богатство велико и много денег, беды для внуков и детей не миновать. И если Вы спросите, в чем же здесь причина, отвечу: деньги смелость придают и не боятся никаких великих дел, пока себя, семью всю не погубят". Все эти изречения были написаны из боязни, как бы не накликать беду. Любопытно, что дед на второй год правления Гуансюя представил доклад, в котором, не имея в виду никого конкретно, обвинял возможного ответчика. Он писал, что в будущем может появиться человек, который, учитывая высокое положение деда, сошлется на ряд примеров из эпохи Мин и предложит наградить его какими-либо высокими титулами. Если подобное случится, то такого человека следует признать ничтожным. Дед просил хранить его доклад во дворце, чтобы в случае необходимости использовать его против людей недостойных. Прошло свыше десяти лет, и однажды действительно произошло то, что он и предполагал. В пятнадцатый год правления Гуансюя инспектор по речным делам У Дачэн подал прошение о пожаловании родному отцу императора высокого почетного титула. Увидев прошение, Цы Си разгневалась, а У Дачэн со страху поспешил сослаться на смерть матери и вернулся домой, где прожил три года, не смея нигде появиться.

Вне всякого сомнения, с приходом во дворец Гуансюя мой дед стал еще лучше разбираться в характере своей двоюродной сестры, который к этому времени значительно ухудшился. Как-то евнух, составлявший ей компанию в шахматы, сказал во время игры: "Раб бьет коня почтенного предка", на что она в гневе воскликнула: "А я бью всю твою семью!" Евнуха выволокли из палаты и избили до смерти. Цы Си очень берегла свои волосы. Однажды евнух, который причесывал ее, обнаружил на гребне несколько волос. Он растерялся и хотел было спрятать волосы, но Цы Си заметила это в зеркало, и евнуха избили палками. Те, кому приходилось ухаживать за Цы Си, рассказывали, что все они, кроме Ли Ляньина, с ужасом ждали, когда наступит их черед присутствовать при вдовствующей императрице. С возрастом у Цы Си появился на лице нервный тик, и она меньше всего хотела, чтобы кто-нибудь это видел. Вероятно, один из евнухов задержал свой взгляд на ее лице, ибо она немедленно спросила: "Чего уставился?" Тот не нашелся что ответить и тут же получил несколько десятков ударов палкой. Прослышав об этом, другой евнух в ее присутствии боялся теперь голову поднять. Она и к нему придралась: "Чего голову опустил?" Растерявшийся евнух тоже был наказан палкой. Еще был такой случай. Цы Си как-то спросила одного из евнухов, какая на улице погода. Евнух, у которого сохранился еще деревенский выговор, ответил: "Погодка сегодня холодная-прехолодная!" Цы Си не понравилось выражение "холодная-прехолодная", и евнуха избили. Крепко доставалось и дворцовым служанкам.

Избиение слуг, порой до смерти, в резиденции князя не считалось чем-то из ряда вон выходящим и мало беспокоило великого князя Чуня. Однако смерть вдовствующей императрицы Восточного дворца Цы Ань на седьмом году правления Гуансюя (1881 год) не могла пройти для него незамеченной. Говорят, что перед смертью император Сяньфэн был обеспокоен тем, что его наложница И (будущая Цы Си), став вдовствующей императрицей, постарается захватить власть и тогда законная императрица (позднее Цы Ань) не сможет ей противостоять. Поэтому Сяньфэн оставил специальный указ, в котором императрице давалось право в случае необходимости контролировать Цы Си. Родившаяся в княжеской семье, неопытная и недалекая Цы Ань однажды невзначай проболталась об этом Цы Си. Та стала вести постоянную дружбу с Цы Ань до тех пор, пока Цы Ань под ее давлением и в ее присутствии не сожгла этот указ императора. Прошло немного времени, и вдовствующая императрица Восточного дворца внезапно умерла. Одни говорят, что она съела присланное Цы Си печенье; другие — что съела бульон, который якобы Цы Си сама приготовила для нее. Это был большой удар для великого князя Чуня, после которого он стал еще осторожней и пугливей. Единственной своей целью он считал завоевание благосклонности и доверия Цы Си. Когда дед отвечал за создание военно-морского флота, то для того, чтобы у вдовствующей императрицы было место для развлечений, он истратил на строительство ее летнего дворца Ихэюань большую сумму денег, предназначенную ранее для организации флота. В самый разгар строительства в провинции Чжили и в окрестностях Пекина произошли крупные наводнения. Цензор У Чжаотай, боясь волнений среди пострадавших, предложил временно приостановить работы по строительству дворца, но был лишен чиновничьего звания, и "дело его передали для дальнейшего разбора". Великий князь Чунь, однако, в поте лица все же выполнил свою миссию. В 1890 году в летнем дворце Ихэюань были завершены все работы, но сам великий князь И Хуань вскоре навечно распростился с миром. Спустя четыре года созданный им так называемый военно-морской флот был разгромлен в Японо-китайской войне. Из кораблей, на строительство которых ушло несколько десятков миллионов лянов серебра, не осталось, пожалуй, ни одного, кроме мраморной лодки в парке Ихэюань.

Жун Лу — мой дед со стороны матери

У моего деда по отцу, великого князя Чуня, было четыре жены, которые родили ему семь сыновей и трех дочерей. В год его смерти в живых оставались лишь три сына и одна дочь. Самым старшим из них являлся пятый сын — мой отец Цзай Фэн; ему тогда исполнилось восемь лет, он и наследовал титул великого князя. Два моих дяди, пятилетний Цзай Сюнь и трехлетний Цзай Тао, одновременно были пожалованы в гуны, то есть в князья императорской крови шестой степени. Со смертью деда моей семье стали оказывать новые "милости". Все эти "милости" в последние десять с лишним лет, равно как и горе и унижения, выпавшие на долю китайского народа, были неразрывно связаны с именем Цы Си.

Крупным событием явилась свадьба моих родителей, устроенная Цы Си. На этот раз "милость", можно сказать, была "продуктом" государственного переворота 1898 года и движения ихэтуаней. Прежде всего это было проявлением благосклонного внимания к преданному ей сановнику Жун Лу, который имел перед ней большие заслуги в период событий 1898 года. Мой дед со стороны матери, Жун Лу, был потомственным маньчжуром, принадлежавшим к корпусу белого знамени. В годы правления Сяньфэна он занимал должность помощника начальника отделения дворцового казначейства, однако из-за корысти и взяточничества чуть было не лишился головы. Каким-то образом он сумел избежать наказания и тут же купил пост кандидата в инспекторы государственных экзаменов. В конце эпохи Цин система "покупки чинов", как и система государственных экзаменов "кэцзюй", была узаконена. В первые годы правления Тунчжи мой дед по отцу создал из маньчжуров стрелковый отряд, и Жун Лу был туда назначен сначала начальником крыла, а затем бригадным генералом. После ряда повышений он получил пост заместителя главы приказа общественных работ. Затем Жун Лу был начальником дворцового управления, а в первые годы правления Гуансюя дослужился до должности главы приказа общественных работ. Позднее он был обвинен в хищениях и взяточничестве, лишен чина, понижен в должности и выслан из Пекина. Во время Японо-китайской войны великий князь Гун ведал военными делами. Подвернувшуюся возможность поздравить Цы Си с днем рождения Жун Лу использовал для того, чтобы приехать в Пекин. Он быстро проник в окружение великого князя Гуна и втерся к нему в доверие. Когда после войны Жун Лу рекомендовал Юань Шикая для обучения новой армии, он был уже значительно опытнее и предпочитал действовать наверняка. Жун Лу не скупился на расходы, особенно для главного управляющего придворными евнухами Ли Ляньина, и таким путем постепенно добился того, что вдовствующая императрица Цы Си изменила о нем свое мнение. На второй год после возвращения в Пекин Жун Лу получил назначение проинспектировать строительство императорских гробниц и выяснить ущерб, который причинили им дожди. Один из сановников, уже осматривавший повреждения, сообщил в своем докладе, что на восстановительные работы потребуется 300 тысяч лянов [12] серебра. Говорят, что этому сановнику было неловко принижать качество строительства, которое проводилось под наблюдением великого князя Чуня, поэтому и сумму ущерба он несколько преуменьшил. Жун Лу поступил иначе. Сначала он прощупал настроение вдовствующих императриц, а затем, значительно раздув степень разрушений, доложил, что на восстановительные работы требуется 1 миллион 500 тысяч лянов серебра. В итоге Цы Си обругала сановника, проводившего проверку; у нее возникли сомнения в верности покойного великого князя Чуня, а Жун Лу она стала ценить еще больше.

У Жун Лу появился хороший друг — Ли Ляньин. К тому же жена Жун Лу настолько расположила к себе Цы Си, что постоянно получала приглашения во дворец просто поболтать с вдовствующей императрицей. Поэтому Жун Лу имел возможность еще лучше разобраться в помыслах и настроении Цы Си. Он знал о разногласиях между Цы Си и Гуансюем и прекрасно понимал, какое большое значение они имеют для его будущего. Конечно, больше всего ему хотелось выслужиться перед Цы Си. Когда император Гуансюй издал указы о реформах и об изменении старых порядков, те, кто был изгнан со службы или находился под угрозой потери места, лишь жаловались да плакали, а Жун Лу уже заранее намечал для Цы Си план действий. В то время некоторые люди называли эти две влиятельные группировки вокруг Гуансюя и Цы Си партией императора и партией императрицы. Жун Лу был во главе стоящей у власти партии императрицы, а бывший наставник императора Вэн Тунхэ — главой партии императора, не имевшей реальной власти. Реформаторы смогли установить контакт с императором только благодаря рекомендации, которую Вэн Тунхэ дал Кан Ювэю. Цы Си по заранее намеченному плану вынудила Гуансюя уговорить своего наставника Вэн Тунхэ уйти на покой. Говорят, что Жун Лу перед уходом Вэн Тунхэ в отставку долго тряс ему руку и, смахнув слезу, сказал: "Зачем же вы оставляете императора?" Прошло всего несколько дней, как Вэн Тунхэ покинул Пекин, а Жун Лу тут же стал членом Императорского совета и наместником столичной провинции Чжили, а также главным заведующим торговлей северных портов; находясь в столице, он ко всему прочему еще командовал столичными войсками. Получив эти назначения, Жун Лу первоначально предполагал немедленно с помощью петиции за общей подписью членов Императорского совета и глав шести приказов добиться отстранения императора Гуансюя и возвращения к правлению Цы Си. Однако после поражения в Японо-китайской войне правящая группировка подверглась резкой критике и нападкам. Можно было опасаться, что такое действие вызовет народный гнев, поэтому план Жун Лу не был осуществлен. Все же мечта его в конце концов сбылась в период "100 дней реформы" в 1898 году. По рассказам, все это происходило следующим образом: вначале Жун Лу рассчитывал осуществить правительственный переворот, использовав момент, когда императрица и Гуансюй будут инспектировать в Тяньцзине новую армию. Узнав о плане Жун Лу, Гуансюй тайно обратился к реформаторам с просьбой найти выход из положения. Реформаторы наивно возложили эту миссию на заведующего судебной частью провинции Чжили Юань Шикая, командовавшего новой армией. На деле же получилось обратное — Гуансюя бросили на произвол судьбы. Когда во всем Китае было модно говорить о реформах, Юань Шикай принимал участие в деятельности группы реформаторов "Цянсюехуэй" (Союза усиления государства), и когда Вэн Тунхэ после отстранения от службы по пути домой проезжал Тяньцзинь, Юань Шикай выразил ему сочувствие, подчеркнув и свою безграничную преданность императору. Поэтому реформаторы возлагали на него большие надежды и советовали Гуансюю привлечь его на свою сторону. Гуансюй принял Юань Шикая и, нарушая все уставы, назначил его главой военного приказа, поручив реорганизацию армии. Потом реформатор Тань Сытун [13] как частное лицо явился к нему в дом и поделился планом реформаторов: в момент, когда Цы Си и Гуансюй будут инспектировать войска и наблюдать военные учения, следует убить Жун Л у, взять под надзор Цы Си и поддержать Гуансюя. Юань Шикай был взволнован; он немедленно на все согласился, сказав: "Убить Жун Лу так же легко, как прирезать собаку!" Тань Сытун испытующе заметил: "Если вы не согласны, ведь ничего не меняется: донесете вдовствующей императрице Западного дворца, и у вас также будут богатство и слава". — "За кого вы меня, Юань Шикая, принимаете?!" — возмущенно спросил Юань Шикай. Однако, проводив Тань Сытуна, он в тот же день примчался в Тяньцзинь и доложил обо всем Жун Лу. Жун Лу немедленно отправился в Пекин. На станции Фэнтай он сошел с поезда и прямиком проследовал в Ихэюань, где обо всем рассказал Цы Си. Кончилось тем, что Гуансюй был заточен в тюрьму, Тань Сытун и другие пять реформаторов казнены, а их руководитель Кан Ювэй выехал в Японию. "100 дней реформы" пышно расцвели и так же быстро увяли. Что же касается моего деда, то, как сказал однажды один из руководителей реформаторов Лян Цичао, "он сочетал в себе высшие гражданские и военные чины, и власть его превзошла даже дворцовую". В "Набросках по истории Цинской династии" есть такие слова: "Он завоевал доверие и привязанность вдовствующей императрицы, в то время ему не было равных. Все дела, и большие и малые, решались им". В тот бедственный 1900 год, когда Цы Си сначала использовала членов тайного общества "Ихэтуань" для убийства иностранцев, а затем иностранцев — для уничтожения ихэтуаней, Жун Лу пошел еще дальше, выказывая свою преданность и верность вдовствующей императрице. После государственного переворота 1898 года Цы Си, стремясь избавиться от Гуансюя, распустила слух о его тяжелой болезни. Но случай помог раскрыть ее тайный замысел. Иностранцы, узнав о болезни, вызвались лечить Гуансюя, и Цы Си, боясь их недовольства, вынуждена была согласиться. На этот раз план не удался. Тогда она решила сначала назначить преемника для Тунчжи — предыдущего императора, а потом уже избавиться от Гуансюя. Ее выбор пал на Пу Се — сына князя Дуаня, по имени Цзай И. По предложению Жун Лу в первый день нового года во дворец были приглашены посланники иностранных государств. Предполагалось, что одновременно с поздравлениями они выразят и свою поддержку Цы Си. Однако посланники отказались от приглашений. Теперь этот факт объяснить очень просто. Иностранные государства ничего не имели против самой Цы Си, однако посланникам Англии, Франции, Америки и Японии не нравилось чрезмерное усиление влияния сторонников партии вдовствующей императрицы, которые были близки к царской России. После прихода к власти Цы Си не смела задевать иностранцев. Ее мало волновало, что они убивали китайцев и грабили национальные богатства страны. Однако она никак не могла примириться с тем, что иностранцы поддерживали Кан Ювэя, противодействовали снятию Гуансюя и назначению нового наследника престола и прямо выражали протест против ее господства. Жун Лу советовал Цы Си ни в коем случае не навлекать на себя гнев иностранцев, а все проблемы предлагал разрешать не спеша. Что же касается Пу Се, то он рекомендовал не особенно распространяться о его титуле. В "Набросках по истории Цинской династии" говорится: "Из опасений противодействия со стороны иностранцев, по словам Жун Лу, следует называть его старшим братом". Цы Си послушалась Жун Лу, но Цзай И, отец Пу Се, желавший видеть своего сына императором, вступил в сговор с группой князей и сановников, таких как Ган И, Сюй Дун и другие, и предложил Цы Си иной план — использовать ихэтуаней для оказания давления на иностранцев, против которых они выступили, и убить тем самым сразу двух зайцев. Проблема ихэтуаней была самой острой для цинского двора. Подвергавшееся оскорблениям и давлению со стороны иностранных религиозных общин население различных районов страны не могло найти защиты у цинского двора, который, в свою очередь, притеснял его совместно с иностранцами. Стихийно вспыхнула вооруженная борьба, повсюду стали организовываться ихэтуани, был выдвинут лозунг "изгнать иностранцев". Закаленная в борьбе организация "Ихэтуань" к этому времени представляла мощную вооруженную силу. Правительственные войска, посылавшиеся против ихэтуаней, неоднократно терпели поражение. Уничтожение или примирение — такой была дилемма, перед которой в нерешительности стояла Цы Си. Цзай И и группа князей и сановников во главе с членом Императорского совета Ган И выступали за примирение с ихэтуанями. Предполагалось сначала с помощью ихэтуаней изгнать иностранцев, препятствовавших низложению Гуансюя, а затем уже решать, что делать дальше. Глава военного приказа Сюй Юнъи, глава налогового приказа Ли Шань, член Императорского совета Лянь Юань и другие решительно возражали против такого плана. Они считали, что использование ихэтуаней против иностранцев неминуемо приведет к большим бедствиям, и поэтому настаивали на уничтожении ихэтуаней. Пока шла борьба двух мнений, одно срочное донесение заставило Цы Си принять решение. В этом донесении зверства иностранцев в различных районах Китая рассматривались как попытка вынудить Цы Си передать правление страной Гуансюю. Цы Си пришла в бешенство. Она тут же велела идти на примирение с ихэтуанями и приказала атаковать Посольский квартал в Пекине. В подтверждение своей решимости она казнила сторонников уничтожения ихэтуаней — Сюй Юнъи, Ли Шаня, Лянь Юаня и других. Однако Посольский квартал так и не был взят правительственными войсками; один за другим под ударами иностранных интервентов пали и форт в Дагу, и город Тяньцзинь, и союзная армия интервентов повела наступление на Пекин. В такой обстановке Цы Си пустилась на новую хитрость: она решила вступить в тайные переговоры с иностранцами и для установления связи с ними в самый разгар боев послала в Посольский квартал своих людей. Пекин пал, а Цы Си бежала в Сиань. В доказательство того, что идея борьбы против иностранцев исходила не от нее, она теперь приказала казнить сторонников примирения с ихэтуанями — Ган И, Сюй Дуна и других сановников. Жун Лу сумел остаться в стороне от этих бурных событий. Он улаживал малейшие перемены настроения вдовствующей императрицы, умело к ним приспосабливался и ни в чем ей не перечил. В то же время он подготавливал для Цы Си "пути к отступлению". Выполняя приказ Цы Си направить войска для атаки иностранных казарм в Посольском квартале, Жун Лу, однако, не обеспечил их артиллерийскими снарядами и одновременно тайком — в знак своего расположения — переслал в иностранные казармы свежие фрукты. Когда союзные войска восьми государств входили в Пекин, Жун Лу, Ли Хунчжан и И Куан, уполномоченные Цы Си для ведения переговоров, твердо руководствовались одним принципом: соглашаться на любые условия, лишь бы не ущемлялись права Цы Си и не требовалось ее отречения от власти. Вот так в 1901 году был подписан так называемый Заключительный протокол, по которому уплачиваемые Китаем контрибуция и проценты составили почти один миллиард лянов серебра, а иностранные государства получили право расквартировать войска в китайской столице. Выполнив свою миссию, Жун Лу прибыл в Сиань. Ему были оказаны новые почести: награждение желтой курткой для верховой езды [14], двухочковыми павлиньими перьями [15] и пурпуровыми соболями. По возвращении в столицу он был удостоен почетных званий старшего опекуна наследника престола и начальника дворцового управления Вэньхуадянь. Кроме записи в "Набросках по истории Цинской династии" об этих милостях, стоит упомянуть, что Цы Си "сосватала" для дочери Жун Лу жениха, решив выдать ее за великого князя Чуня, по имени Цзай Фэн. Я слышал от старших членов нашей семьи, что Цы Си женила моих родителей с особыми намерениями. Оказывается, после правительственного переворота Цы Си стала с подозрением относиться к семье князя Чуня. Рассказывают, что на могиле моего деда росло огромное дерево гинкго. Кто-то в присутствии вдовствующей императрицы заметил, что раз на могиле растет гинкго, значит, в семье князя Чуня появится император. Дело в том, что иероглиф "белый" из названия дерева и иероглиф "князь" вместе образуют новое сочетание — "император". Услыхав об этом, Цы Си немедленно отдала распоряжение срубить дерево. Но больше всего ее беспокоил тот интерес, который проявляли иностранцы к Гуансюю и его братьям. Еще до событий 1900 года она почувствовала, что эти ужасные иностранцы в некоторой степени тяготеют к Гуансюю, а к ней относятся не очень почтительно. После 1900 года командующий союзными войсками Вальдерзее предложил брату императора от имени Гуансюя поехать в Германию для принесения извинений в связи с убийством немецкого посланника Кеттлера в период событий 1900 года. В Германии мой отец встретил восторженный прием, что также очень обеспокоило Цы Си и усилило ее подозрения. Внимание, оказываемое иностранцами брату Гуансюя, беспокоило ее больше, чем реформатор Кан Ювэй. В конце концов она нашла выход — породнила Жун Лу с семьей великого князя Чуня. Цы Си относилась к тем людям, которые, почувствовав малейшую опасность, тщательно разрабатывают план, а потом действуют смело и решительно. Перед своим побегом в Сиань она, например, не забыла утопить в колодце наложницу императора Гуансюя Чжэнь. Чем это можно объяснить, если не боязнью неприятных последствий в будущем? В своих поступках Цы Си руководствовалась лишь одним — удержать свое господство. Вот таким образом на двадцать седьмом году правления Гуансюя мой отец, возвращаясь из Германии, повстречался в Кайфыне с кортежем императора, который направлялся в столицу. Отец доложил о почестях, оказанных ему в Германии; в ноябре вместе с кортежем он добрался до Баодина, где его и застал высочайший указ о "женитьбе".

Решение вдовствующей императрицы Цы Си

После 1900 года Цзай И, отец нового наследника престола, оказался в числе виновников происшедших событий и был сослан на каторгу в провинцию Синьцзян, а его сын лишился титула наследника престола. В течение семи лет вопрос о наследовании престола открыто не обсуждался. В десятом месяце тридцать четвертого года правления Гуансюя (ноябрь 1908 года) Цы Си отмечала в парке Ихэюань свое семидесятитрехлетие. Вскоре после этого она заболела дизентерией. На десятый день болезни Цы Си неожиданно решила назначить наследника престола. А через каких-нибудь два дня Гуансюй и Цы Си скоропостижно скончались. В дневнике моего отца в эти дни были сделаны такие записи:

"19-е число. Явился на аудиенцию. Вручил князю Цину срочное письмо…

20-е число. Здоровье вдовствующей императрицы заметно улучшилось. Получил высочайшее повеление вести государственные дела. Князь Цин прибыл в столицу. В полдень был принят в палате Илуаньдянь. Вдовствующая императрица пожаловала великому князю Чуню — Цзай Фэну — звание князя-регента. Высочайшим указом было велено также привести во дворец для дальнейшего воспитания и обучения сына великого князя Чуня — Пу… Пытался отказаться от "милости", но указ остался в силе. Дальше отказываться было нельзя, и в пять часов вечера привел Пу… во дворец. Вторично вызван к вдовствующей императрице; сказал, что Пу… оставлен для воспитания во дворце… Вернулся и посетил князя Цина.

21-е число. В десять часов утра, преклонив колена, выслушал известие о смерти императора. В двенадцать часов вызван на прием в палату Фучандянь вместе с князем Цином, Ши Сюем, заместителем члена Императорского совета Лу, Чжан Цзяньхэ, Юань Шикаем и др. Вдовствующая императрица приказала считать… сына князя-регента Цзай Фэна наследником императора. Император My Цзунъи не имел наследника, поэтому пятого дня двенадцатого месяца тринадцатого года правления Тунчжи был издан указ, согласно которому сын императора Дасина будет считаться наследником My Цзунъи. Однако у Дасина также нет сына, поэтому наследником императора, внуком My Цзунъи и сыном Дасина следует считать… сына князя-регента. Еще одно повеление: время трудное, наследник императора еще мал, и ему следует учиться. Временно князь-регент Цзай Фэн будет решать все государственные, политические и военные дела. Когда наследник императора вырастет и достигнет успехов в учении, он сам будет править государством…"

Я привожу здесь этот отрывок из дневника отца начиная с 19-го числа, то есть с того дня, когда Цы Си объявила о своем решении. Фраза: "Вручил князю Цину срочное письмо", помеченная в дневнике 19-м числом, и слова: "Князь Цин прибыл в столицу", написанные 20-го числа, имеют непосредственное отношение к определению наследника престола. Это были необходимые приготовления, которые сделала Цы Си перед объявлением своего решения. Для большей ясности следует начать несколько издалека.

Князь Цин был тем самым И Куаном, который прославился своей продажной дипломатией и торговлей чиновничьими должностями и титулами. Во времена Цы Си завоевать расположение вдовствующей императрицы значило иметь перспективное будущее. Для этого прежде всего нужно было постоянно следить за ее мыслями и настроением, лишь тогда можно было рассчитывать на успех. Подкупив евнуха Ли Лянъина, Жун Лу добился того, что его супруга сопровождала Цы Си во время прогулок и получала от нее немало ценнейших сведений. Постоянные заискивания и почтительность Жун Лу весьма импонировали Цы Си. Если говорить о различиях в методах И Куана и Жун Лу, то И Куан истратил на Ли Лянъина значительно больше денег, да и дочь его была побойчее жены Жун Лу. Если Цы Си вскользь замечала, что ей нравится какая-нибудь вещица, например красивая безрукавка или украшение к туфлям, не проходило и трех дней, как перед ней появлялось и то и другое. Именно с этого началась чиновничья карьера И Куана. Цы Си была от него в восторге. И Куан постепенно повышался в чинах, получал титулы и от самого низшего — "почетного воеводы, помогающего династии" — постепенно дошел до титула великого князя, а по службе занял должность председателя коллегии по иностранным делам. С такими титулами и должностью он вознесся еще выше и теперь занимал особое положение в глазах самой Цы Си и иностранцев. Подписание Заключительного протокола было самым важным событием в его жизни. И здесь он сделал для Цы Си все, что мог, чтобы она избежала репутации вдохновителя беспорядков, а союзные армии восьми государств остались удовлетворенными договором. В те времена, оценивая политический капитал какого-либо князя, люди обычно говорили, что за таким-то князем стоит Германия, за другим — Япония… За любым стояло какое-нибудь государство. Когда же речь заходила о князе Цине, все признавали, что в этом отношении с ним тягаться никто не может: за ним стояло более восьми государств. С тех пор Цы Си и стала особенно ценить его. На двадцать девятом году правления Гуансюя И Куан вошел в Государственный совет, где по своим правам превосходил всех остальных его членов. К этому времени должность председателя Государственного совета, которую занимал престарелый великий князь Ли, стала номинальной. Позднее, когда великий князь Ли ушел с этого поста, И Куан официально стал председателем Государственного совета, а сын его Цзай Чжэнь — министром торговли. Отец и сын купались в славе. Несмотря на то что противники И Куана, князья, тайно строили ему всякие козни, а цензоры открыто говорили о его корыстолюбии, нарушении законов и продажности, его положение никак не менялось. Один из цензоров обвинил И Куана в том, что "он сам назначил себя на должность члена Государственного совета, что дом его всегда полон гостей и деньгам он не знает счета, что отец и сын тратят огромные средства на пищу, одежду и разъезды, что один миллион двести тысяч лянов их капитала направлены на хранение в английский банк в Посольском квартале". Другой цензор доложил, что кто-то подарил И Куану в день рождения 100 тысяч лянов серебра, а за 12 тысяч в подарок его сыну купил певичку. Результат был самый неожиданный: один из цензоров был отозван, а другой вообще разжалован.

Действительно ли Цы Си была так довольна И Куаном? По слухам, просачивающимся от многих приверженцев прежней династии, можно лишь сказать следующее: И Куан позднее вызывал недовольство Цы Си, но в то время она опиралась на него и поэтому не только его не трогала, а, наоборот, старалась привлечь на свою сторону.

Вдовствующую императрицу беспокоили не корыстолюбие и взяточничество И Куана, а его особые отношения с Юань Шикаем. Эти отношения были необычными хотя бы уже тем, что Юань Шикай тратил на И Куана огромные средства. Ближайший его друг Сюй Шичан впоследствии говорил, что в резиденции князя Цина за все — будь то рождение ребенка, или похороны, или просто чей-нибудь день рождения и т. п. — платило управление наместника провинции Чжили, то есть Юань Шикай. Однажды, незадолго до того, как И Куан официально вступил на пост председателя Государственного совета, резиденция князя Цина получила от Юань Шикая 100 тысяч лянов серебра (по другим источникам — 200 тысяч). Человек, принесший их, передал слова Юаня: "Почтенному князю предстоят немалые расходы, прошу оказать мне честь и принять эту сумму". Вскоре было объявлено о повышении И Куана в должности. И все были поражены дальновидностью Юань Шикая.

После "100 дней реформы" Цы Си была необычайно внимательна к Юань Шикаю. За каких-то несколько лет он от заведующего судебной частью провинции Чжили возвысился до поста императорского наместника этой провинции и стал министром иностранных дел. Среди китайских чиновников в прошлом лишь Цзэн Гофань, Ху Линъи, Цзо Цзунтан и Ли Хунчжан удостаивались подобной чести. С другой стороны, вдовствующую императрицу немало беспокоил Юань Шикай — этот склонный к авантюрам китайский сановник, который командовал бэйянской новой армией. Она забеспокоилась еще больше, когда узнала, что Юань Шикай посылает ненасытному И Куану значительные суммы денег.

Цы Си стала подумывать об освобождении И Куана от должности. Она поделилась своими мыслями с членом Государственного совета Цю Хунцзи. Кто мог знать, что этот ученый-цзиньши поступит столь опрометчиво и расскажет обо всем своей жене. У той была родственница, работавшая в редакции одной из иностранных газет. И новость стала достоянием иностранных корреспондентов. В Пекине еще никто ничего не знал, а в лондонских газетах уже появилось сообщение об этом. Английский посланник, аккредитованный в Пекине, запросил Министерство иностранных дел с целью получить подтверждение. Цы Си не могла не признаться и поручила Те Ляну и Лу Чуаньлиню во всем разобраться, после чего Цю Хунцзи был снят с должности. Она не сумела убрать И Куана и решила оставить его в покое, тем более что он был необходим для поддержания связей с иностранцами. Однако с Юань Шикаем вопрос был ясен. На тридцать третьем году правления Гуансюя Юань Шикай был переведен на должность министра иностранных дел и стал принимать участие в заседаниях Государственного совета. Такое "повышение" фактически означало лишение его военной власти; Юань Шикай хорошо это понимал, поэтому, не дожидаясь приказов, по собственной инициативе отказался от поста Верховного главнокомандующего бэйянской новой армией. Цы Си прекрасно сознавала, что реальному контролю Юань Шикая над армией нельзя положить конец немедленно, так же как нельзя было немедленно прервать связи между Юань Шикаем и И Куаном. Она готовилась предпринять новые шаги против И Куана, но заболела, а тут еще внезапно пришло потрясающее известие: Юань Шикай готовится сместить императора Гуансюя и посадить на его место Цзай Чжэня — сына И Куана. Ни умение И Куана вести дипломатию и выслуживаться перед Цы Си, ни заслуги Юань Шикая, ни то, что объектом тайного сговора, в котором Юань Шикай играл главную роль, был ненавистный ей император Гуансюй, не помешали вдовствующей императрице Цы Си усмотреть во всем рок судьбы — злой рок для рода Айсинь Гиоро, для нее самой. Поэтому Цы Си мгновенно приняла решение. Она освободилась сначала от И Куана, послав его в Дунлин инспектировать строительство императорских мавзолеев. Затем вывела в полном составе из Пекина шестое соединение новой армии под командованием Дуань Цижуя [16] и направила его в Лайшуй, ввела в столицу на всякий случай первое соединение под командованием министра сухопутных войск Те Ляна. Когда И Куан вернулся, все уже было решено: Цы Си объявила меня наследником престола и назначила моего отца регентом. Однако чтобы по-прежнему иметь на своей стороне И Куана, за спиной которого стояло столько иностранных держав, она пожаловала ему титул великого князя вечного наследования.

Я не могу сказать, существовал ли действительно заговор Юань Шикая с князем Цином, а если и был, то в чем он конкретно заключался. Один из моих родственников слышал, как Те Лян рассказывал, что для успокоения войск Дуань Цижуя перед их выводом из Пекина каждому солдату были выданы два ляна серебра, новое обмундирование и две пары новых ботинок. Кроме того, я сам слышал от старого евнуха Ли Чананя о загадочной смерти императора Гуансюя. По его словам, Гуансюй за день до смерти был совершенно здоров. Его здоровье ухудшилось после того, как он принял лекарство. Лишь потом стало известно, что это лекарство прислал Юань Шикай. Обычно, когда император заболевал, лекарство, которое ежедневно выписывал главный доктор, должно было делиться для приема между сановниками Департамента двора, а если болезнь считалась серьезной, то и между членами Государственного совета. Родственник одного из сановников Департамента двора рассказывал впоследствии, что перед смертью у Гуансюя была обычная простуда. Он просмотрел рецептуру лекарств, прописанных Гуансюю, и диагноз, поставленный врачами, в котором указывалось, что пульс у императора был нормальным. К тому же кто-то видел накануне Гуансюя вполне здоровым, стоящим в комнате и с кем-то разговаривающим. Поэтому все были крайне удивлены, услышав о тяжелой болезни императора Гуансюя. Еще более странным было то, что не прошло и двух часов с момента сообщения о его болезни, как распространился слух о кончине императора. Так или иначе, смерть Гуансюя произошла при весьма странных обстоятельствах. Если верить словам старого евнуха Ли Чанъаня, у Юань Шикая и князя Цина были тайные планы (устранение императора Гуансюя и назначение наследником престола сына И Куана), и причем весьма тонко разработанные.

Существует еще одна версия. Когда вдовствующая императрица Цы Си поняла, что уже больше не встанет с постели, она не захотела умереть раньше Гуансюя и поэтому убила его. Это тоже вполне вероятно. Но я склонен верить тому, что в день объявления меня наследником императора Цы Си еще не думала о своей скорой смерти. Спустя два часа после кончины императора Гуансюя она приказала моему отцу, князю-регенту: "Ты будешь управлять всеми государственными делами, как я тебе велю". На следующий день она сказала: "Мое состояние критическое, и я чувствую, что больше не встану. После моей смерти все государственные дела должны решаться регентом. В случае особо важных дел необходима предварительная санкция императрицы (жена Гуансюя — Нала — была племянницей Цы Си)". После разоблачения планов Юань Шикая и определения судьбы Гуансюя выбор Цы Си не случайно пал именно на такого регента и такого наследника. Тогда Цы Си еще не подозревала, что умрет так скоро. Как бабка императора, она уже не могла оставаться регентом, однако между ней и малолетним императором становился во всем послушный ей регент, и она могла по-прежнему поступать по-своему.

Конечно, Цы Си не рассчитывала жить вечно. По ее мнению, своим решением она сделала все, чтобы сохранить престол за родом Айсинь Гиоро. Мудрость этого решения заключалась в том, что избранный ею регент был родным братом Гуансюя. Вполне естественным было полагать, что только такой человек не попадется в сети Юань Шикая.

Регентство моего отца

Уже три года я был императором, а мой отец — регентом, и лишь на третий год своего пребывания во дворце я впервые увиделся с ним. Это случилось вскоре после начала моих занятий во дворце Юйцингун, когда он, согласно дворцовому этикету, пришел проверить мои успехи. После того как евнух доложил: "Его императорское высочество", мой наставник заволновался, быстро прибрал книги на столе, сказал, как мне следует себя вести в присутствии отца, и велел стоя ждать. Через некоторое время на пороге появился незнакомый мне человек без усов, в шапке с павлиньим пером. Это был мой отец. Следуя семейным церемониям, я поклонился ему, и мы сели. Устроившись поудобней, я взял в руки книгу и, как учил наставник, громко начал:

— Мэн-цзы посетил лянского Хуэйвана. Ван стоял над прудом… Ван стоял над прудом…

От сильного волнения после двух фраз я застрял, а лянский Хуэйван так и остался стоять над прудом. К счастью, отец волновался еще больше. Он торопливо закивал и невнятно пробормотал:

- Хорошо, хорошо, ваше величество, хорошо! Хорошенько занимайтесь, занимайтесь! — сказал он, кивнул несколько раз, поднялся и ушел, пробыв со мной не более двух минут.

Теперь я знал, как выглядит мой отец. Не такой, как наставник: у него не было ни усов, ни морщин, а павлинье перо на его шапке все время дрожало. Потом отец стал приходить ко мне раз в два месяца, но не более чем на две минуты, и я узнал, что он немного заикается, а павлинье перо покачивалось оттого, что в разговоре он постоянно кивал. Говорил он мало, и, кроме слов "хорошо, хорошо", трудно было услышать что-либо другое.

Мой младший брат слышал однажды, как мать рассказывала, что в год Синьхайской революции отец отказался от регентства. Вернулся он из дворца и говорит матери: "Теперь я смогу приходить домой и нянчиться с ребенком!" Мать долго плакала, раздосадованная его легкомыслием, и впоследствии говорила младшему брату: "Смотри, когда вырастешь, никогда не будь таким, как твой отец". Вся эта история и когда-то написанная отцом парная надпись: "Богатство истинное — в книгах; пребывать в досуге — полпути к бессмертию" — показывают, что, хотя отец и не имел истинного желания "удалиться от дел", тем не менее три года регентства стоили ему немало крови и были наименее удачливыми в его жизни.

Самое крупное поражение отца, по его собственному мнению, заключалось в том, что он не смог убрать Юань Шикая. Существует версия, согласно которой его брат, император Гуансюй, перед смертью поведал ему свои сокровенные мысли и оставил указ из четырех иероглифов, написанных пурпурной тушью: "Убей Юань Шикая". Как мне известно, такой встречи братьев в действительности не было. Что князь-регент хотел отомстить за смерть брата и убить Юань Шикая — это реальный факт, но отца удержала группа членов Государственного совета во главе с И Куаном. Подробности неизвестны, знаю лишь, что отец был обескуражен одной фразой И Куана: "Убить Юань Шикая нетрудно, но что делать, если взбунтуется бэйянская армия?" В конце концов вдовствующая императрица Лун Юй вняла совету Чжан Чжи-Дуна и других, и Юань Шикаю было велено вернуться домой для лечения "больной ноги".

Один человек, служивший ранее посыльным в Департаменте Двора, рассказывал мне, что для убийства Юань Шикая князь-регент хотел применить способ, которым император Канси в свое время покончил с сановником Ао Баем. Ао Бай был приглашен во дворец, где ему предложили сесть в кресло, у которого одна ножка была сломана. Ао Бай сел, но не удержался и упал. Его обвинили в "неуважении императора и бестактности" и казнили. Вместе с князем-регентом в разработке плана принимал участие внук великого князя Гуна — Пу Вэй [17], у которого был меч, подаренный его деду императором Сяньфэном. Этот меч считался чуть ли не волшебным, и было решено, что Пу Вэй возьмет его с собой и убьет им Юань Шикая. Все уже было продумано и рассчитано, но от последнего шага их удержали Чжан Чжидун и другие. Эта история в какой-то степени похожа на правду. В то время одни всячески защищали Юань Шикая, другие же пытались его уничтожить. Многие делились с отцом своими планами и замыслами. Юань Шикай после "100 дней реформы" раздавал повсюду деньги и подарки, вербуя себе сторонников, но тем не менее существовала влиятельная оппозиция, которая была неподкупна. Отнюдь не все ее представители были в прошлом реформаторами или сторонниками партии императора. Среди них имелись и боровшиеся с И Куаном за власть, и люди, давшие клятву не успокаиваться, пока вся военная власть не окажется в их руках; были и такие, которые ради своих корыстных целей возлагали большие надежды на свержение Юань Шикая. Поэтому вопрос об убийстве или защите Юань Шикая давно уже не представлял собой борьбу мнений реформаторов и консерваторов, сторонников партии императора и партии императрицы; это также не было спором между маньчжурами и ханьцами за место под солнцем. Это была борьба за власть между двумя группировками высшей знати. Государственный совет разделился на две группы — одна во главе с великим князем И Куаном, другая во главе с князем императорской крови пятой степени Цзай Цзэ. Именно вторая группа разрабатывала планы и давала советы моему отцу, надеясь взамен получить власть и положение.

Каждая из групп имела своих ближних и дальних родственников из членов императорского дома, представителей маньчжурских восьмизнаменных войск, из сановников-китайцев, посредников, среди которых тоже были распри и где каждый строил свои планы. Так, у Цзай Цзэ все мысли и желания были нацелены на то, чтобы отнять у своего двоюродного дядюшки, великого князя Цина, должность председателя Императорского совета, а братьям из резиденции князя Чуня прежде всего приглянулась военная власть Юань Шикая и других китайцев. Даже братья моего отца, поехавшие в Англию и Германию для изучения военно-морского и военного дела, и те уже присмотрели себе каждый свое. Отец находился в центре этой жаркой схватки. Он прислушивался к словам то одних, то других, соглашался с обеими сторонами, но, как оказалось, ничего не предпринимал и этим вызвал всеобщее недовольство.

Труднее всего было покончить с И Куаном и Цзай Цзэ. При жизни Цы Си И Куан был председателем Государственного совета, а после ее кончины, когда система государственных институтов была изменена, — председателем Государственной канцелярии. Это не давало покоя Цзай Цзэ, занимавшему пост главы налогового приказа. При каждом удобном случае он приходил к князю-регенту и начинал критиковать недостатки И Куана. Если уж сама Цы Си не смогла низвергнуть И Куана, то что мог сделать князь-регент? Стоило отцу поддержать Цзай Цзэ или самому предпринять шаги против И Куана, как последнему достаточно было, сославшись на возраст, отойти от дел, и князь-регент сразу бы оказался беспомощным. Поэтому в спорах с князем Цином поражение всегда терпел Цзай Цзэ. Люди из резиденции князя Чуня часто слышали, как он доказывал князю-регенту: "Почтенный брат, это я все ради вас. Если не послушаете меня, старый Цин бросит великую династию на произвол судьбы". Князь-регент всегда в таких случаях молчал, а потом говорил: "Хорошо, хорошо. Завтра поговорю со старым Цином". Однако на следующий день все оставалось по-прежнему: И Куан действовал по своему усмотрению, а Цзай Цзэ в который раз только напрасно тратил силы.

Поражения Цзай Цзэ часто были поражениями моего отца — Цзай Фэна, а победы И Куана были на руку "уединившемуся от мирской суеты" Юань Шикаю [18]. Князь-регент это понимал, пытался неоднократно положить всему конец, но сделать так ничего и не смог.

Вскоре разразилось Учанское восстание. Отправленные для подавления восстания цинские войска под командованием Инь Чана, маньчжура по национальности, терпели поражения, и срочные донесения летели одно за другим. Военный наставник Юань Шикая Сюй Шичан увидев, что наступил подходящий момент, собрал И Куана, На Дуна и других членов Государственного совета, которые обратились к князю-регенту с предложением вновь пригласить Юань Шикая. На этот раз князь-регент был непреклонен и устроил разнос На Дуну, ручавшемуся за Юань Шикая "благополучием всей своей семьи".

Однако он не учел, что если На Дун решился подать голос и замолвить словечко за Юань Шикая, значит, он, несомненно, рассчитывал на поддержку и ничего не боялся. После "бури" На Дун сообщил о своей отставке, а И Куан перестал появляться на аудиенциях и выполнять свои обязанности. С передней линии фронта один за другим шли срочные военные донесения. Князю-регенту ничего не оставалось, как в спешном порядке пожаловать На Дуну "право въезда в Запретный город на ручных носилках", просить И Куана "войти в положение" и в конце концов беспрекословно подписать указ о назначении Юань Шикая сановником-инспектором всех вооруженных сил, а его верных друзей — Фэн Гочжана [19] и Дуань Цижуя — командующими двумя армиями. Опечаленный князь-регент возвратился в свою резиденцию. Группа князей окружила его, сетуя на то, что вначале он "отпустил тигра в горы", а теперь "пускает волка в комнату". Он стал раскаиваться, просил князей самих что-нибудь предпринять. Те решили, что в какой-то степени Юань Шикаю можно дать свободу, но необходимо ограничить его военную власть и не назначать его старых друзей Фэн Гочжана и Дуань Цижуя командующими на передовых линиях. Состоялась небольшая дискуссия, во время которой часть князей высказала мнение, что Фэн Гочжана можно оставить. Тогда князь императорской крови третьей степени Цзай Сюнь потребовал, чтобы Дуань Цижуй был заменен Цзян Гуйти, с которым сам Цзай Сюнь вел дружбу. Князья снова послали телеграмму князю-регенту, который в ту же ночь переправил ее в резиденцию великого князя Цина с просьбой высказать по этому поводу свое мнение. В резиденции ответили, что князь отдыхает и что дела будут рассматриваться на следующий день утром во дворце. Наутро князь-регент прибыл на аудиенцию. Опережая его прошение, И Куан объявил, что указ о назначении Дуаня уже издан прошедшей ночью.

Мой отец отнюдь не был человеком, лишенным каких-либо устремлений. Все его помыслы прежде всего были направлены на то, чтобы захватить в свои руки военную власть. Это было нужно для поддержания господства императорского рода. Из своей поездки в Германию он усвоил, что армия обязательно должна находиться в руках императорской семьи, а ее члены должны быть военачальниками. Эту идею он проводил до конца. Спустя несколько дней после моего восшествия на престол он назначил своего брата Цзай Тао главным управляющим по обучению дворцовой гвардии. После того как был изгнан Юань Шикай, князь-регент стал главнокомандующим войсками вместо императора. Он назначил одного брата, Цзай Сюня, министром военно-морского флота, а другого брата, Цзай Тао, — начальником Генерального штаба. Позднее оба они стали ими официально.

Говорят, что в то время мой отец и князья рассчитывали уничтожить Юань Шикая независимо от того, подавит он революцию или сам потерпит поражение. Неудачу Юань Шикая можно было использовать как предлог и убрать его; в случае успеха также нужен был предлог, чтобы прежде всего лишить его военной власти, а затем уж думать о том, как избавиться от него самого. Иными словами, армию никак нельзя было оставлять в руках китайца, а тем более в руках Юань Шикая. За всем крылись расчеты реального захвата власти над армией. Даже если бы эти планы были составлены самим отцом и он сам стал их осуществлять, опираясь только на собственные способности, все равно результат был бы слишком далек от его истинных стремлений. Поэтому им были недовольны не только приспешники Юань Шикая, даже его братья часто вздыхали и качали головой.

Сын Ли Хунчжана Ли Цзинмай перед отъездом по месту назначения на службу в Германию пришел к князю-регенту за инструкциями. Мой дядюшка Цзай Тао, сопровождавший его во дворец, просил Ли Цзинмая похлопотать за него перед князем-регентом относительно новой дворцовой гвардии. Вероятно, сам он не решался пойти и поэтому решил воспользоваться авторитетом Ли Цзинмая. Тот согласился и пошел во дворец. К удивлению Цзай Тао, который ждал на улице, Ли Цзинмай вскоре вернулся. Цзай Тао, решив, что его просьба, вероятно, не выполнена, спросил Ли Цзинмая, в чем дело. Тот с горькой усмешкой сказал: "Князь-регент, приняв меня, произнес всего лишь три фразы: "Когда ты приехал?" Я ответил. "А когда ты едешь?" — спросил он следом. Ответив, я хотел было продолжить, как он перебил меня: "Хорошо, хорошо. Служи хорошенько, иди!" Я о своих-то делах не успел поговорить, не то что о твоих".

Когда моя бабушка страдала от опухоли в груди, которую не могли вылечить врачи китайской народной медицины, отец послушался совета своих братьев и пригласил доктора-француза. Тот решил делать операцию, что вызвало бурный протест всей семьи князя. Пришлось ограничиться растираниями. Доктор зажег спиртовку, чтобы продезинфицировать необходимые инструменты. Отец был до смерти напуган и бросился к переводчику:

— Э… э… Это зачем же? Будут ее жечь?

Пораженный таким невежеством, один из моих дядюшек, стоя за спиной отца, стал подавать переводчику знаки, чтобы тот не вздумал переводить доктору.

Оставив лекарство, доктор ушел. Впоследствии выяснилось, что болезнь у старухи не проходит. Доктор был этому немало удивлен и попросил принести коробочки от использованной мази. Отец сам принес коробочки — они были не тронуты. Дядюшки снова качали головами и вздыхали.

В резиденции князя-регента был некий Чжан Вэньчжи, который больше всего любил судачить об отце. Однажды он рассказал следующую историю. Недалеко от резиденции князя-регента располагался маленький храм с колодцем. Говорили, что там живет какой-то дух. После дела о мосте Иньдинцяо [20] отец, проходя однажды мимо храма, решил помолиться духу и поблагодарить его за сохранение жизни. Не успел он стать на колени, как вдруг из-за жертвенного столика выскочил хорек. Об этом узнала стража и доложила своему начальству. Тут же сановники стали толковать случившееся как примету долголетия, что, мол, даже дух не выдержал его молитвы. Рассказав об этом случае, Чжан Вэньчжи пояснил, что отец сам велел служителям храма разыграть весь этот спектакль.

После смерти Цы Си в резиденции великого князя Чуня все стали называть себя реформаторами. Мой отец не составлял исключения. Он даже боролся против всяких предрассудков и стремился к новым веяниям. Люди говорили: "Старая Будда (Цы Си) не была противницей реформ. Ведь все, что было сделано после "100 дней реформ", и есть то, что хотел сделать император Гуансюй. Великий князь Чунь тоже человек современный. Ведь старая Будда в конце концов разрешила ему стать членом Государственного совета". Говорить о новаторских идеях Цы Си и ее отношениях с иностранцами просто не стоит. Что же касается новшеств отца, то я кое-что о них знаю. Он не отвергал того, что остальные почтенные сановники считали странным и загадочным. При Цинской династии резиденция великого князя Чуня была первой, в которой появился автомобиль и были установлены телефоны. Косы там были срезаны раньше, чем у остальных, и первый, кто надел европейскую одежду, был все тот же великий князь Чунь. Но насколько отец разбирался в заморских вещах, можно судить хотя бы по тому, как он надевал европейскую одежду. Однажды, походив уже несколько дней в европейском костюме, он удрученно спросил моего брата: "Почему у тебя рубашка как рубашка, а моя вечно длиннее пиджака на целый кусок?" Брат, посмотрев, увидел, что рубашка у отца была выпущена поверх брюк, и так отец ходил уже несколько дней.

Однажды, например, он выгнал шаманку, лечившую мою бабушку; в другой раз пинком отбросил в канаву ежа, к которому боялись прикоснуться суеверные слуги; правда, после этого сам он стал бледен как полотно. Он был против молитв и поклонений божествам, но на Новый год всегда сам жег ароматные свечи, приносил жертвы и относился к совершению этих обрядов очень серьезно. Его день рождения приходился на пятый день первого месяца по лунному календарю, который назывался "по у". Он не разрешал людям произносить эти два слова, а в календаре на этой странице наклеил красную полоску, на которой написал иероглиф "шоу" — долголетие, причем все вертикальные черточки иероглифа вывел очень длинными. Когда мой брат спросил, что это должно означать, он ответил: "Это ведь и есть долголетие!"

Чтобы понять обстановку, в которой отец регентствовал, я прочел его дневник. Ничего особенного я в нем не нашел, кроме двух типов любопытных записей. Первый тип записей относится к распорядку дворцовой жизни. Например, в начале лета, писал он, полагалось "носить короткую стрижку", а осенью — "прическу на пробор"; кроме этого, он подробно описывал, какую он носил одежду и какие кушал блюда. Второй тип записей — подробные записи астрономических наблюдений и вырезки из газет на эту тему. Встречались иногда и тщательно перерисованные чертежи. Судя по этим записям, жизнь отца, с одной стороны, была очень бедной по содержанию, с другой стороны, он питал горячую любовь к астрономии. Родись он сегодня, кто знает, может, из него получился бы астроном. К сожалению, он родился в таком обществе и в такой семье, где с девяти лет ему пришлось уже стать великим князем императорского рода.

Семья великого князя

Всего у меня было четыре бабки. Так называемая главная жена князя Чуня, Ехэнала, не была мне родной бабушкой и умерла за десять лет до моего появления на свет. Рассказывают, что эта старушка представляла полную противоположность своей старшей сестре — Цы Си. Она строго следовала общепринятой морали и никогда не отступала от нее. После смерти императора Тунчжи Цы Си по-прежнему смотрела театральные представления и веселилась; она же — нет. Присутствуя однажды во дворце на театральном представлении, она сидела перед сценой с закрытыми глазами. На недоуменный вопрос Цы Си Ехэнала, не открывая глаз, ответила: "Сейчас государственный траур, я не могу смотреть представление!" У нее было очень много табу — запретных слов; поэтому домочадцам в ее присутствии приходилось вести себя весьма осторожно и избегать в разговоре, например, таких слов, как "конец" и "смерть". Всю жизнь она рьяно поклонялась Будде, жгла благовония, выпускала на волю животных, а летом не гуляла по саду, потому что боялась, как она говорила, раздавить муравьев. Она была очень "гуманна" к муравьям, но когда била слуг, не знала никакой пощады. Говорили, что неизлечимый нервный тик на лице одного из старых евнухов княжеской резиденции был следствием ее побоев.

Ехэнала родила пятерых детей. Первая дочь дожила до шести лет, а первый сын — до неполных двух. Они умерли друг за другом в течение двадцати дней зимой пятого года правления императора Тунчжи. Вторым ее сыном был император Гуансюй, которого взяли от нее в четырехлетнем возрасте. Когда Гуансюй уже был во дворце, она родила третьего сына, прожившего всего полтора дня. Четвертого сына, Цзай Гуана, она лелеяла и берегла: то боялась, что он простудится, то — что переест. В богатых домах вина и мяса обычно бывало так много, что оно начинало даже портиться, и дети в таких семьях постоянно болели от несварения желудка. Система "однодневного поста", применявшаяся в семье Цзя, о которой рассказывается в романе "Сон в красном тереме", была для того времени типичной системой воспитания. Моя бабка следовала этой системе и всегда недокармливала своего ребенка. Даже одну маленькую креветку она делила на три части. И в результате ее четырехлетний сын умер от дистрофии. Старый евнух по имени Ню Сян из резиденции князя говорил: "Если бы ваша бабка не "любила" своих детей настолько, что они умерли, разве стал бы Цзай Фэн, мой отец, наследником деда?"

Мой отец не был ее родным сыном, но по законам предков она должна была его воспитывать. В отношении пищи ограничений у моего отца и его братьев не было, чего нельзя сказать об остальном. Тот же старый евнух рассказывал: "Ваш отец и его брат в ее присутствии даже смеяться не смели. Если они смеялись в голос, тут же раздавался окрик: "Что смеетесь? Невоспитанные!""

Первая наложница великого князя Чуня, Яньчжа, умерла очень рано. Моей родной бабкой была вторая наложница — Люя. После смерти первой жены деда она стала главной в семье. Люя была не такой упрямой, как Ехэнала, но у нее часто происходили приступы нервного расстройства. Причина этой болезни была связана с судьбой ее детей и внуков. Она тоже потеряла двухлетнюю дочь. Но больше всего подействовало на ее психику и лишило ее рассудка усыновление младшего сына. У нее было три сына — Цзай Фэн, Цзай Сюнь и Цзай Тао. Цзай Тао с малых лет рос при матери. Когда ему исполнилось одиннадцать лет, Цы Си издала указ, по которому Цзай Тао должен был стать приемным сыном князя императорской крови четвертой степени И Мо — двоюродного брата моего деда. Получив высочайший указ, моя бабка рыдала до полуобморочного состояния. С тех пор у нее стали появляться нарушения психики.

У И Мо не было детей, поэтому, получив приемного сына, он, естественно, неописуемо радовался, словно у него самого родился сын. На третий день было устроено пышное торжество и приглашены многочисленные гости и друзья. И Мо обычно не очень умел услужить Цы Си, что давно вызывало у нее недовольство. Увидев его таким радостным, она еще больше разгневалась и решила ему отомстить. У Цы Си было "известное изречение": "Кто мне хоть раз испортит настроение, тому я его испорчу на всю жизнь". Не знаю, чем Цы Си досадила И Мо, но только он как-то от злости нарисовал картину, на которой была изображена нога. В картине содержался намек на то, что Цы Си специально во все вносит беспорядок и валит в кучу и дела государственные, и домашние дрязги (слова "нога" и "вносить беспорядок" в китайском языке произносятся одинаково). К картине была сделана стихотворная надпись:

Я пытался увернуться от ноги ужасной силы

И решил построить башню, чтобы спрятаться от "милой".

Триста чи [21] была у башни высота,

Но и там меня преследует нога.

Цы Си каким-то образом узнала о существовании картины и, чтобы излить свой гнев, внезапно издала еще один указ, в котором усыновленного уже более пяти лет назад Цзай Тао предлагалось снова усыновить, передав его на этот раз восьмому брату деда — князю императорской крови второй степени Чжуну, по имени И Гэ. После такого потрясения И Мо и его жена слегли. Вскоре И Мо скончался. Цы Си умышленно послала Цзай Тао совершить на могиле обряд жертвоприношения от своего имени. В этой роли Цзай Тао, естественно, даже не мог стать перед надгробием на колени. Не прошло и полугода, как жена И Мо, не выдержав издевательств, также покинула этот мир.

Одновременно со вторым усыновлением Цзай Тао Цы Си велела усыновить и Цзай Сюня, отдав его другому двоюродному брату деда — князю императорской крови второй степени Миню, по имени И Чжи. Получилось именно так, как сказано в надписи к картине:

Триста чи была у башни высота,

Но и там меня преследует нога.

У бабки, которая теперь, словно затворница, сидела дома, вдруг забрали еще одного сына. Это был второй удар, а за ним вскоре последовал и третий. Только моя бабка сосватала отцу хорошую невесту, как был получен высочайший указ Цы Си о его помолвке. Первый раз мой отец был сосватан еще раньше, но его первая невеста покончила с собой в 1900 году из страха перед иностранцами, когда союзная армия восьми государств вошла в Пекин. В тот год так погибли многие маньчжурские семьи. Когда отец, сопровождая Цы Си и Гуансюя, был в Сиани, бабка вновь сосватала ему невесту и устроила "большую помолвку", то есть подарила невесте скипетр. По обычаю дарение кошеля означало "малую помолвку", при которой еще имелись пути к отступлению. После же "большой помолвки" девушка считалась "членом семьи свекрови". И если до свадьбы происходило неожиданное несчастье, например умирал жених, то по старым феодальным законам невесту ждала трагическая участь "вдовы, смотрящей за ворота", или гибель во имя долга и чести. Цы Си, разумеется, не беспокоило, как воспримут ее решение молодые и их родители. Цы Си вообще никто не смел ослушаться. Бабку мою, с одной стороны, страшил гнев Цы Си, с другой — отмена "большой помолвки". Она боялась, что с невестой может произойти что-нибудь непредвиденное. Пойди она против решения Цы Си, обеим бы сторонам несдобровать. И хотя многие ее успокаивали, говоря, что указом вдовствующей императрицы отменить "большую помолвку" можно без каких-либо последствий, она и слушать ничего не хотела.

Через шесть лет ее здоровье резко ухудшилось. Это произошло в тот день, когда члены Государственного совета прислали высочайший указ, по которому мне надлежало явиться во дворец. Получив его, бабка тут же лишилась чувств. С того дня приступы неврастении у нее участились. Ей было то лучше, то хуже, и так продолжалось до самой ее смерти. Она умерла в тот год, когда я уехал из Пекина в Тяньцзинь. Ей тогда было 59 лет.

Мой отец, великий князь Цзай Фэн, в возрасте восьми лет потерял отца и, как завещал великий князь Чунь, воспитывался двумя старушками в традиционном аристократическом духе. Когда он стал регентом, у него появилось много денег. Всеми домашними делами занималась мать, а казной и приемами ведал специальный совет во главе с управляющим [22]. В распоряжении Цзай Фэна была стража, евнухи, слуги и куча прихлебателей, которые подавали ему советы и идеи и развлекали его. Ему не приходилось заботиться ни о домашних делах, ни тем более утруждать себя приобретением каких-либо знаний. Он мало был связан с внешним миром и, кроме официальных визитов, почти нигде не появлялся.

У отца было две жены, от которых родились четверо сыновей и семеро дочерей. Моя вторая мать появилась в доме после Синьхайской революции. Три мои сестры и два брата, а также четверо сестер от второй матери родились уже в годы республики. Из этой семьи в живых остались только брат и сестра. Отец умер в начале 1951 года, а родная мать умерла еще в 1921 году.

Отец и мать были совершенно разными людьми. Некоторые считают, что маньчжурские женщины зачастую энергичней своих мужей. Может быть, это и так. Я помню, что моя жена Вань Жун и моя мать Гуаэрцзя во многих делах разбирались лучше, чем мы с отцом. Маньчжурские девушки могли самостоятельно вести хозяйство в доме, и их особо уважали старшие, потому что каждая из них могла быть избрана во дворец в качестве императорской наложницы четвертого ранга (как мне кажется, молодые люди либо бездельничали, либо были заняты службой, и заботы о доме, естественно, ложились на плечи женщин, поэтому они и были более энергичны). В семье отца мою мать очень любили. Цы Си как-то сказала: "Эта девушка даже меня не боится". Когда мать начинала тратить деньги, отец и бабушка хватались за голову. Доход отца, не считая земельной ренты, персонального жалованья и денег на "воспитание чувства неподкупности" [23], ежегодно составлял 50 тысяч лянов серебра. Получал он их и в годы республики от малого двора. Каждый раз не успевали деньги попасть в руки, как мать тратила их до последнего фыня. Отец всячески пытался бороться с этим: производил раздел имущества и денег, выделял ей определенную сумму на расходы, однако ничего не помогало. Он даже прибегал к битью посуды. Брал, например, со стола вазу и разбивал ее об пол, выражая этим свой гнев. Но все время бить посуду ему было жалко, поэтому позднее для этой цели специально изготовили небьющиеся медные чайники и алюминиевые чашки (мой младший брат видел эти "орудия воздействия"). Вскоре мать разгадала эту уловку отца. Кончилось все тем, что отец вновь стал давать ей деньги. При виде присылаемых счетов бабушка тяжко вздыхала и плакала, а отцу оставалось лишь в который раз посылать приказчика продавать антикварные изделия и землю.

Мать часто доставала свои драгоценности и свадебные украшения и украдкой продавала их. Лишь позднее я узнал, что она тратила полученные деньги не только на себя, но в значительной степени втайне от отца использовала их и в политических целях. Через прежних подчиненных Жун Лу, например через таких людей, как бригадный генерал республиканских войск Юань Дэлян, она оказывала материальную помощь руководству фэнтяньской группировки. Все эти действия совершались в сговоре с наложницами. Они отдали немало своих украшений и потратили немало денег, пытаясь осуществить свою давнюю мечту — реставрировать монархию. В детстве Пу Цзе собственными глазами видел, как мать таинственно шепталась о чем-то с евнухами. На его расспросы она ответила: "Ты сейчас еще мал; подрастешь — тогда поймешь, что я делаю". Однако не знала она того, что ее богатства и богатства наложниц прибрали к рукам евнухи и сам Юань Дэлян. Она особенно полагалась на прежних подчиненных своего отца и оправдывала Юань Шикая. После Синьхайской революции в резиденции великого князя Чуня не было никого, кто бы не ругал Юань Шикая. Когда он был объявлен императором, ребятишки продырявливали глаза на его фотографиях, появлявшихся в газетах. Лишь мать думала иначе: "Что там ни говори, а виноват во всем либо Юань Шикай, либо Сунь Ятсен!"

Мои братья и сестры с детства не боялись ни бабки, ни отца. Страх на них наводила только мать. Особенно ее боялись слуги. Однажды отец, вернувшись откуда-то, заметил, что одно окно плохо закрыто, и спросил евнуха: "Почему не закрыто?" Евнух ответил: "Госпожа еще не вернулась, куда спешить?" Отец рассердился и в наказание заставил евнуха стоять на коленях. Одна из служанок заметила ему: "Будь здесь господин, от тебя осталось бы мокрое место!" Под господином подразумевалась моя мать. Как и Цы Си, она любила, чтобы о ней говорили в мужском роде. В трехлетнем возрасте я вступил во дворец, но лишь в одиннадцать лет узнал свою бабку и мать. Это произошло, когда их вызвали во дворец. При встрече они показались мне совсем чужими. Помню, что бабушка неотрывно смотрела на меня и в глазах у нее стояли слезы. Мать, кроме отчужденности, вызывала во мне еще и страх. Позднее всякий раз, когда мы виделись, она говорила со мной строго официально: "Император должен больше читать наставления предков", "Император, не нужно быть жадным к еде", "У императора тело святое", "Император, следует раньше ложиться и раньше вставать…". Даже сейчас, вспоминая об этом, я слышу ее строгий голос. Насколько же разными были бабушка, вышедшая из бедной семьи, и мать, выросшая в резиденции члена Императорского совета.

Глава вторая. Детство

Вступление на престол и отречение

Вечером 20-го числа десятого месяца по лунному календарю в тридцать четвертый год правления императора Гуансюя (13 ноября 1908 года) резиденция великого князя Чуня была охвачена паникой. Моя бабушка, не дослушав высочайший указ, который привез с собой новый регент, упала без чувств. Евнухи и служанки бросились наливать настойку имбиря, кто-то побежал за доктором. Из угла доносился плач ребенка, вокруг которого суетились взрослые, пытаясь его успокоить. Князь-регент совсем сбился с ног. То он велел пришедшим вместе с ним членам Государственного совета и евнухам одеть ребенка, забыв, что бабушка лежит без сознания; то его звали к бабушке, и тогда он забывал, что его ждут сановники, которым велено отвести наследника престола во дворец. Тем временем бабушка наконец очнулась, и ее проводили во внутренние покои, где будущий император по-прежнему "противился указу". Он кричал благим матом, отбиваясь от евнухов, которые с усмешкой смотрели на членов Государственного совета, ожидая дальнейших указаний, а те, в свою очередь, не зная, как поступить, ждали князя-регента, чтобы с ним посоветоваться, но князь-регент был способен только кивать…

Обо всем этом мне рассказывали старшие члены семьи, в моей же памяти эти события давно стерлись. Суматохе положила конец моя кормилица. Ей стало жаль отчаянно плачущего ребенка, она дала мне грудь, и тогда я перестал плакать. Этот поступок привел в сознание беспомощных господ. Они посовещались с отцом и решили, что кормилица, взяв меня на руки, пойдет вместе со всеми, а по прибытии во дворцовый парк Чжуннаньхай отдаст евнухам, которые проведут меня к Цы Си.

Встречу с Цы Си я помню весьма смутно. Внезапно я оказался среди множества незнакомых людей. Передо мной находился темный полог, из-за которого выглядывало ужасно уродливое худое лицо — это была Цы Си. Говорят, что, увидев ее, я опять стал реветь. Цы Си приказала поднести мне засахаренные фрукты на палочке, но я бросил их на пол и закричал, что хочу к няне. Цы Си была недовольна. "Какой непослушный ребенок, — сказала она. — Возьмите его, пусть пойдет поиграет!"

На третий день после моего появления во дворце Цы Си скончалась. Прошло более полумесяца, и девятого дня одиннадцатого месяца по лунному календарю была проведена "великая церемония восхождения на престол", которую я испортил своим ревом.

Церемония проводилась в дворцовой палате Тайхэдянь. Вначале полагалось принять поздравления от офицеров дворцовой охраны в дворцовой палате Чжунхэдянь, а затем уже в палате Тайхэдянь принимать поздравления от гражданских и военных чиновников и знати. Короче, когда меня принесли в Тайхэдянь и посадили на громадный высокий трон, терпение мое лопнуло. Отец, стоя на одном колене возле трона, держал меня обеими руками, чтобы я не дергался, а я сопротивлялся и кричал сквозь слезы: "Не хочу здесь сидеть! Хочу домой!" От волнения у отца даже пот выступил на лице. Пока чиновники продолжали отбивать земные поклоны, мой плач усиливался. Отец пытался успокоить меня: "Не плачь, не плачь! Скоро все кончится!"

После церемонии присутствовавшие на торжестве вели в кулуарах такие разговоры: "Как же можно было говорить "скоро все кончится"? А что означало "хочу домой"?.." От всех пересуд веяло пессимизмом, словно было обнаружено дурное предзнаменование.

Позднее авторы некоторых записок и очерков писали, что я заплакал, испугавшись гонгов и барабанов, что отец принес мне игрушечного тигренка и только тогда я перестал плакать. На самом же деле церемония происходила в момент "государственного траура", поэтому на музыкальных инструментах, хотя они и были установлены, не играли. А эпизода с игрушкой вообще не было. Но то, что сановники из-за двух фраз были взволнованы и испуганы, — истинная правда. В некоторых книгах писали, что не прошло и трех лет, как Цинская династия и в самом деле "кончилась", а кто хотел домой, действительно отправился домой. Как видно, сказанные тогда слова оказались пророческими, и сановники давно это предчувствовали.

На самом деле их предчувствие исходило не от случайно оброненных слов. Полистав некоторые исторические записи того времени, можно понять, откуда возникли подобные пессимистические настроения. Достаточно посмотреть на основные события, происшедшие за год до моего вступления на престол, которые описаны в истории Цинской династии "Краткое изложение цинского зерцала".

"Тридцать третий год правления Гуансюя, осень, седьмой месяц. Революционная партия подняла восстание в Гуанчжоу и Циньчжоу, овладела городом Янчэн. Сюань потерпел поражение.

Зима, одиннадцатый месяц. Сунь Вэнь и Хуан Син [24] совместно атаковали Чжэньнаньгуань в провинции Гуанси [ныне Лунаньгуань] и захватили его. Сюань потерпел поражение и отступил.

Объявлено: учащимся запрещается заниматься политикой и устраивать собрания.

Тридцать четвертый год правления Гуансюя, весна, первый месяц. В провинции Гуандун задержан японский пароход, перевозивший контрабандное оружие и боеприпасы. После досмотра отпущен.

Третий месяц. Сунь Вэнь и Хуан Син атаковали Хэкоу в провинции Юньнань и овладели им. Сюань отступил.

Зима, десятый месяц. Офицер артиллерийского гарнизона в Аньцине Сюн Чэн-цзи поднял восстание. Сюань погиб".

Эта книга была написана в годы республики и основывалась главным образом на исторических материалах из цинских архивов. В архивных материалах того периода я часто встречал такие слова, как "потерпели поражение", "отступили", и чем больше их было, тем нагляднее это свидетельствовало о приближении бури. Вот в этом-то и крылась истинная причина страха и нервозности сановников. Все это происходило при правлении Гуансюя, а в годы Сюаньтуна положение стало еще более напряженным. На горизонте вновь появился Юань Шикай; это только усилило тревогу тех, кто считал, что вообще все неудачи и невзгоды, имевшие место в истории, следует приписать правлению императора Сюаньтуна.

Как я взошел, ничего не понимая, на престол, так через три года, ничего не понимая, я и отрекся от него. Один эпизод этих дней особенно врезался мне в память. В одном из боковых залов дворцовой палаты Янсиньдянь, на кане [25], возле южного окна, сидела вдовствующая императрица Лун Юй и вытирала платком глаза. Перед ней на полу, на красной подушке, стоял на коленях толстый старикашка и обливался слезами. Я сидел справа от императрицы. Мне было скучно и непонятно, почему эти двое взрослых плачут. Кроме нас троих, в зале никого не было. Толстый старикашка громко шмыгал носом и говорил о чем-то совершенно мне непонятном. Лишь потом я узнал, что на коленях стоял Юань Шикай. Это был первый и единственный раз, когда я видел Юань Шикая, и последний раз, когда Юань Шикай встретился с вдовствующей императрицей. Если все, что мне рассказывали, достоверно, то именно в тот раз Юань Шикай выдвинул перед императрицей идею о моем отречении. С тех пор он, ссылаясь на инцидент около ворот Дунхуамэнь [26], больше во дворце не появлялся.

После Учанского восстания (10 октября 1911 года) волнения охватили все районы страны. Маньчжурские командиры показали свою неспособность руководить бэйянской армией. Князю-регенту пришлось согласиться с рекомендацией великого князя И Куана и других — вернуть Юань Шикая. Последний, зная себе цену, получал полную информацию от своего закадычного друга — заместителя члена Государственного совета Сюй Шичана, был осведомлен о действиях в Пекине и несколько раз отказывался от предложения Пекина, пока не был назначен председателем Государственного совета и главнокомандующим, обладавшим всей полнотой военной власти. Только теперь он принял указ императора к исполнению и приказал бэйянской армии атаковать республиканцев. Взяв обратно город Ханьян, он приостановил продвижение своих войск и отправился в Пекин на аудиенцию к вдовствующей императрице Лун Юй и князю-регенту.

Это был уже совсем не тот Юань Шикай, что раньше. Он не только обладал военной властью, но, что было значительно труднее, достиг положения, при котором к нему стали проявлять интерес иностранцы, да и в революционной партии Гоминьдан у него появились друзья. После взятия Ханьяна бэйянской армией английский посланник Джордан по поручению своего правительства заявил, что Англия "испытывает истинные симпатии" к Юань Шикаю [27].

Вскоре после прибытия Юань Шикая в Пекин английский генеральный консул в Учане выступил с предложением о прекращении огня между цинскими и республиканскими войсками. Другом Юань Шикая в партии Гоминьдан был Ван Цзинвэй, покушавшийся в свое время на князя-регента. Когда Ван Цзинвэя схватили, великий князь Су, по имени Шань Ци, оказал ему прекрасный прием. Мой отец писал в своей биографии, что это было сделано с целью "привлечь его на свою сторону". На самом деле все обстояло иначе. Как мне рассказывал один мой родственник, в то время был некий японец по имени Нисида Коити, который через японских советников дал Шань Ци понять, что ликвидация Ван Цзинвэя крайне нежелательна. Князь-регент не осмелился казнить Ван Цзинвэя, а во время Учанского восстания последний был освобожден и, воспользовавшись моментом, завел дружбу с Шань Ци и ему подобными. По прибытии Юань Шикая в Пекин они сразу же нашли общий язык. Ван Цзинвэй быстро сдружился со старшим сыном Юань Шикая — Кэдином, став таким образом советником Юань Шикая и посредником между ним и рядом лиц из республиканской армии. Все новости республиканской армии теперь слово в слово передавались Юань Шикаю. Члены группировки конституционалистов постепенно начали выражать ему свое доверие. Имея множество старых и новых друзей внутри страны и за границей, внутри дворца и за его пределами, Юань Шикай стал самым осведомленным человеком в стране. Менее чем через месяц после своего возвращения в Пекин с помощью великого князя И Куана он разыграл целый спектакль перед вдовствующей императрицей Лун Юй: упразднил регентство и вернул отца в свою резиденцию. Затем под предлогом финансирования армии выудил у императрицы ее драгоценности, одновременно заставив знать и членов императорской семьи внести деньги на содержание армии. Дворцовые богатства таяли на глазах. В итоге политическая, военная и финансовая власть в стране оказалась в руках Юань Шикая. Вслед за этим он уполномочил аккредитованного в России посланника Лу Чжэнсяна связаться с посольствами различных государств, с тем чтобы цинскому двору были посланы телеграммы с требованием отречения императора от престола. В то же время Юань Шикай направил императрице секретное донесение от имени членов кабинета министров, где говорилось, что иного пути, кроме установления республики, у государства нет. Я проверил дату этого донесения — это был тот самый день, когда я увидел Юань Шикая, то есть 28 ноября. Теперь я понял, почему вдовствующая императрица Лун Юй после этого долго плакала. В секретном донесении больше всего ее пугали следующие слова:

"Армия и флот взбунтовались, и нет преграды, которая могла бы их остановить. Можно ли шестью дивизиями защитить Пекин и Тяньцзинь? Да и отступать дальше некуда… Дружественные державы готовы способствовать урегулированию конфликта, если политика правительства будет изменена. Промедление грозит большими неприятностями, и отношение республиканской армии ко двору будет лишь ухудшаться. Примером может служить французская революция. Если бы монархия пошла на уступки, разве дети и внуки короля Людовика стали бы сиротами…"

Императрица Лун Юй находилась в подавленном состоянии. Срочно был созван совет, на который пригласили членов императорской фамилии и знать, с тем чтобы выслушать их мнение. Когда князья услышали содержание секретного донесения Юань Шикая, их прежде всего потрясла не история Франции, а то, как быстро Юань Шикай изменил свои позиции. Первоначально в переговорах между республиканцами и цинской монархией Юань Шикай последовательно выступал против республики и твердо стоял за конституционную монархию. В тот день, когда был издан указ, разрешающий гражданам обрезать косы, после аудиенции во дворце кто-то из сановников, показывая на свою косу, смеясь, спросил: "А вы, почтенный, как собираетесь поступить?" Юань Шикай серьезно ответил: "Будьте покойны, мне она нравится, будем думать, как ее сберечь!" Поэтому многие, прежде не доверявшие Юань Шикаю, теперь были очень довольны и говорили: "Юань Шикай ни за что не станет Цао Цао!" [28] Переговоры между двором и республикой завершились принципиальным соглашением, по которому решение о структуре государства вверялось Временной национальной ассамблее. Однако в отношении ее состава, времени и места созыва согласия достигнуто не было вследствие обструкции со стороны цинского двора. В момент споров в Нанкине образовалось временное правительство. На пост временного президента был избран Сунь Ятсен. На следующий день Юань Шикай внезапно лишил Тан Шаои полномочий представителя на переговорах с республиканским Югом и сам принял непосредственное участие в них по телеграфу. Вопрос о структуре государства был далеко еще не решен, когда вдруг выяснилось, что Юань Шикай требует отречения императора. Естественно, двор был в смятении.

В это время Юань Шикай имел поддержку со стороны иностранцев, а его друзья среди республиканцев в какой-то степени уже могли влиять на действия республиканской армии. Бывшие конституционалисты, ставшие затем "революционерами", понимали, что Юань Шикай — их надежда, к этому же позднее пришли и некоторые наивные республиканцы. В республиканском лагере приняли следующее решение: поскольку Юань Шикай одобряет республику, значит, она будет вскоре создана, лишь бы Юань Шикай согласился на введение республиканского строя, тогда можно было бы пригласить его на пост первого президента республики. Это как раз соответствовало планам самого Юань Шикая: он знал, что в окружении получившего отставку князя-регента были его ярые недоброжелатели, которые не простили бы ему ни победы над революционной партией, ни его поражения. Он решил принять эти условия республиканцев, хотя еще не выработал окончательной позиции в отношении цинского двора. В этот момент он узнал о вступлении в Нанкине на пост временного президента Сунь Ятсена, и это его сильно взволновало.

Ближайший друг и помощник Юань Шикая Чжао Цзяньцзюнь — позднее проговорился: "Юань Шикай — человек честолюбивый и умеет вовремя воспользоваться моментом. Когда у него в руках была армия, чтобы избежать клички обманщика Цао Цао, он стремился примирить Север с Югом, одновременно пытаясь ограничить власть Севера за счет усиления военного влияния Юга. Сначала Юань Шикай думал, что с Югом ему будет легче совладать, поэтому и держал его сторону. После того как на Юге был избран президент, он понял, что Юг и Север — это два фронта, и не захотел усиления влияния Юга. Будь образована Национальная ассамблея, он уже ничего не смог бы сделать, поэтому и решил оказать давление на цинский двор. Угрожая сначала членам императорской семьи и сановникам, затем императору и наконец императрице, он всячески пытался узнать ее мысли, обещал ей добиться принятия "Льготных условий" для членов императорской фамилии, лишь бы она добровольно объявила об отречении императора и передала всю полноту власти Временному правительству". Вот в чем была истинная причина измены Юань Шикая.

Измена остается изменой, и никто не мог знать вперед, что слезливая маска Юань Шикая обернется жестоким, страшным ликом. С тех пор как Юань Шикай последний раз посетил императрицу, он больше не появлялся во дворце, ссылаясь все на тот же случай у ворот Дунхуамэнь, когда на него было совершено покушение. Переговоры с дворцом вели его сподвижники Чжао Цзяньцзюнь, Ху Хуайдэ и другие. Теперь они играли ту роль, которую ему самому играть было уже неудобно.

Однако измена все же остается изменой. Те, кто поверил Юань Шикаю, теперь переменили свою точку зрения. Кто сказал, что Юань Шикай не Цао Цао?

Такой точки зрения неизменно придерживались князь первой степени Гун, по имени Пу Вэй, князь первой степени Су, по имени Шань Ци, князь пятой степени Цзай Цзэ, а также окружавшие великого князя Чуня молодые князья третьей степени. Один из тех, кто посещал училище для князей и благородных, впоследствии рассказывал, что в то время крупный чиновник Гуй Чунь, маньчжур по происхождению, объявил, что в ответ на зверства против маньчжуров он уже организовал маньчжурскую милицию и курсантов училища, чтобы мстить китайцам в Пекине. Находящийся далеко в Сиани императорский наместник Шэн Юнь, по происхождению монгол, покинул с войском Сиань и в знак поддержки двора направился к Пекину. Юань Шикай послал ему телеграмму, выражая свое согласие, однако тут же приказал остановиться у заставы Тунгуань и дальше не продвигаться. Часть маньчжурской знати во главе с Лян Би создала "партию предков" [29]. Стали ходить слухи, что эта партия избрала путь террора. Иными словами, часть монгольских и маньчжурских князей, а также дворцовой знати выразили твердую решимость бороться до конца. На первом Императорском совете, созванном вдовствующей императрицей Лун Юй, были слышны возгласы гнева и возмущения. И Куан и Пу Лунь, выразившие согласие на отречение, подверглись жесточайшей критике. На следующий день И Куан прийти не посмел, а Пу Лунь изменил свое мнение и заявил, что одобряет монархию.

Такое положение продолжалось недолго. Принимавший участие в заседании совета Юй Лан рассказывал о нем своим родственникам. У Пу Вэя в дневнике также сохранились некоторые записи, но они мало чем отличаются друг от друга. В начале одного из заседаний императрица спросила: "Как вы считаете, что лучше — монархия или республика?"

Четыре или пять человек немедленно откликнулись: "Ваши рабы за монархию и возражают против республики". Вслед за ними другие также выразили свое согласие с монархией. На этот раз И Куан и Пу Лунь отсутствовали, поэтому против никто не выступил. Некоторые просили императрицу "держаться твердо и не поддаваться на провокации И Куана и ему подобных". Императрица тяжело вздохнула:

— Разве я когда-нибудь хотела республику? Это все И Куан с Юань Шикаем говорили, что революционная партия Гоминьдан очень сильна, а у нас нет ни винтовок, ни пушек, ни жалованья солдатам и воевать мы не сможем. Я спросила, нельзя ли получить помощь у иностранцев. Они сказали, что попробуют. А через два дня ответили, что иностранцы согласились помочь только при условии, если князь-регент отречется от своего поста. Цзай Фэн, скажи, так дело было?

— Но ведь князь-регент уже отрекся! — с негодованием воскликнул Пу Вэй. — Почему же от иностранцев нет помощи? Это же явное предательство со стороны И Куана!

— Прошу, ваше величество, отныне не слушайте больше И Куана, — подхватил На Яньту.

— Смуты в партии бывают оттого, что мало строгости, — сказали Пу Вэй и Цзай Цзэ. — Имелись бы военные ассигнования солдатам, тогда бы нашлись и верные подданные, которые бы Разбили врага. Фэн Гочжан говорил: "Обеспечьте пропитание и дайте мне денег на содержание солдат в течение трех месяцев, и я расправлюсь с революционной партией".

— Юань Шикай уже выпросил все дворцовые драгоценности, — со вздохом ответила императрица, — у меня действительно больше нет денег!

Пу Вэй напомнил, что во время Русско-японской войны императрица Японии награждала солдат драгоценностями и украшениями, и посоветовал императрице поступить таким же образом. Шань Ци поддержал идею Пу Вэя. Лун Юй ответила:

— Хорошо, если победим, а вдруг нет? Тогда ведь и "Льготные условия" не получим.

К этому времени "Льготные условия" для членов императорской фамилии уже были выработаны представителями обеих сторон — Севера и республиканцев.

— Все это обман, — заявил Пу Вэй. — Народ, видите ли, дает льготные условия двору! Над этим же будут все смеяться!

— Ну а если придется воевать, ведь все равно Фэн Гочжан один ничего не сделает! — неуверенно проговорила императрица.

Пу Вэй стал просить "императрицу и императора наградить солдат во имя спасения родины". Шань Ци также поддержал его, сказав, что верных и храбрых воинов достаточно. Императрица обернулась к стоявшему в стороне на коленях и молчавшему Цзай Тао и спросила:

— Цзай Тао, ты ведаешь пехотой. Ты знаешь, как у нас обстоят дела с солдатами?

— Ваш раб занимался только обучением солдат и никогда не воевал. Не знаю, — поспешил ответить Цзай Тао, отбивая поклон.

— Идите, — промолвила императрица.

Шань Ци снова ее предостерег:

— Скоро Юань Шикай и члены кабинета придут на аудиенцию. Императрица должна действовать осторожно.

— Я так боюсь этой встречи! — императрица вздохнула.

На этом заседании Пу Вэй придумал для императрицы план ответных мер. Он предлагал решение вопроса об отречении возложить на парламент, до созыва которого было еще очень и очень далеко. Но член кабинета Чжао Цзяньцзюнь пришел с давно уже приготовленным ответом Юань Шикая:

— Если этот вопрос будут обсуждать все, то пройдут ли "Льготные условия", сказать трудно.

Императрица не сочла нужным больше обсуждать предложение князей относительно военных действий. Князья неоднократно предупреждали Лун Юй, чтобы она не говорила об этом с евнухами, но как только императрица возвратилась во дворец, откормленный Юань Шикаем главный управляющий придворными евнухами Сяо Дэчжан первым раскрыл рот:

— По мнению раба, республика и монархия — все одно. При монархии повелительница будет пользоваться дворцовыми драгоценностями, а при республике императрица останется императрицей. Однако для этого нужно согласиться на "Льготные условия". В противном случае революционная партия захватит Пекин, тогда всему конец!

На заседаниях Императорского совета ратовавших за войну становилось все меньше и меньше. Наконец их осталось только четверо. Говорят, среди них находился мой дядюшка, которому было тогда немногим более двадцати. Он предложил придерживаться метода маскировки. Князья должны были вернуться в свои резиденции и вести борьбу на местах. Однако к его предложению никто не прислушался. Князь Ю Лан также высказал идею, но никто так и не мог понять, в чем была ее суть.

Заседания Императорского совета каждый раз заканчивались безрезультатно. И тут командующий бэйянской армией Дуань Цижуй и другие генералы неожиданно прислали с фронта телеграмму с требованием отречения императора. Самые ярые сторонники военных действий Шань Ци и Пу Вэй, оценив ситуацию, покинули Пекин. Один сбежал в занятый немцами Циндао, другой — в оккупированный японцами Люйшунь (Порт-Артур). Там они были задержаны. Иностранные чиновники дали им понять, что в настоящее время ехать в их страну не совсем удобно. Все было ясно: иностранцы признали правительство Юань Шикая.

25-го числа двенадцатого месяца по лунному календарю в третий год правления императора Сюаньтуна (12 февраля 1912 года) вдовствующая императрица Лун Юй объявила о моем отречении. Часть князей укрылась в Посольском квартале. И Куан с сыном, наложницами и всем своим имуществом переехал в Тяньцзинь, на территорию иностранной концессии. Великий князь Чунь, отец, не сказав ни слова на заседании, после объявления об отречении вернулся домой и стал нянчить детей. Между тем Юань Шикай, согласно указу вдовствующей императрицы, сформировал временное правительство республики и по соглашению, достигнутому с революционной партией на Юге, превратился из премьера Цинской империи во временного президента Китайской республики. Я же стал соседом президента и в соответствии с "Льготными условиями для цинского двора" [30] начал жить при малом дворе.

Эти "Льготные условия" (статьи, предусматривающие благоприятное отношение к великому цинскому императору после его отречения) сводились к следующему:

1. После отречения императора великой Цинской империи от престола за ним сохраняется его почетный титул. В дальнейшем Китайская республика будет относиться к нему с почетом, как к любому иностранному монарху.

2. После отречения императора великой Цинской империи от престола двору ежегодно будет выплачиваться 4 миллиона лянов серебра, или 4 миллиона юаней после денежной реформы. Данная сумма будет выплачиваться Китайской республикой.

3. После отречения императора великой Цинской империи от престола он временно может жить в императорском дворце. В дальнейшем резиденция императора должна быть перенесена в летний дворец Ихэюань. Его личная охрана может быть сохранена.

4. После отречения императора великой Цинской империи от престола храмы и гробницы его предков будут сохранены навечно. Их охрану станет осуществлять Китайская республика.

5. Строительство гробницы императора Дэцзуна (посмертное имя Гуансюя) будет завершено согласно намеченному плану. Церемония погребения будет произведена в соответствии с ныне существующим старым ритуалом. Все связанные с этим затраты возлагаются на Китайскую республику.

6. Весь обслуживающий персонал дворца может оставаться на прежних местах. Прием новых слуг и евнухов не разрешен.

7. После отречения императора великой Цинской империи от престола его личная собственность будет особо охраняться Китайской республикой.

8. Прежняя дворцовая охрана войдет в состав армии Китайской республики. Ее численность и размеры жалованья остаются прежними.

Жизнь в качестве императора

Упомянутое в "Льготных условиях" "временное проживание во дворце" не было ограничено конкретно установленным сроком. Кроме трех больших дворцовых залов, отошедших государству, вся остальная территория Запретного города по-прежнему принадлежала императорскому дому. В этом маленьком мирке я прожил почти тринадцать лет, вплоть до моего изгнания из него республиканской армией в 1924 году. Здесь я провел самое нелепое в мире детство. Ведь когда в Китае была установлена республика, человечество уже вступило в XX век, а я жил прежней жизнью императора и дышал пылью прошлого, XIX столетия.

Каждый раз при воспоминании о детстве перед моими глазами всплывает сплошной желтый туман: глазурованная черепица на крыше — желтая, паланкин — желтый, подстилки на стульях — желтые, подкладки на одежде и шапке, кушак, фарфоровая посуда, ватные чехлы для кастрюль, обертки для книг, занавески, стекла — все желтого цвета. Этот существующий на правах личной собственности так называемый "блестящий желтый" цвет с детства заронил в мою душу чувство собственной исключительности; я считал себя необыкновенным и не похожим на остальных людей.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, по решению вдовствующих императорских наложниц (вдов императоров Тунчжи и Гуансюя) меня стали навещать бабушка и мать. Вместе с ними во дворец приходили мой брат Пу Цзе и сестра, которые играли со мной. Когда они пришли в первый раз, мне было с ними очень скучно. Я и бабушка сидели на кане. Бабушка следила, как я раскладываю домино, а брат и сестра чинно стояли рядом, не шелохнувшись, и наблюдали за происходящим. Потом я решил повести брата и сестру к себе в дворцовую палату Янсиньдянь. Там я спросил Пу Цзе:

— Во что вы играете дома?

— Пу Цзе умеет играть в прятки, — вежливо ответил брат, который был всего на год моложе меня.

— Вы тоже играете в прятки? — Я очень обрадовался. Мне приходилось играть с евнухами, но никогда еще я не играл со своими сверстниками. И вот мы стали играть. Брат и сестра забыли про условности. Мы нарочно опустили шторы, чтобы в комнате стало темно. Сестре, которая была на два года моложе меня, было весело и страшно, а мы с братом пугали ее. Слышались веселый смех и крик. Когда наскучило играть в прятки, мы залезли на кан передохнуть.

Я попросил их придумать какую-нибудь новую игру. Пу Цзе подумал, ничего не сказал и вдруг стал смеяться, глядя на меня.

— Ты что придумал?

Он продолжал смеяться.

— Говори, говори же! — торопил я его, уверенный, что он придумал какую-то новую игру. А он ответил:

— Я думал, ой, Пу Цзе думал о том, что император не такой, как все; он похож на этих, которые на сцене, старые, с длинными бородами…

Он сделал рукой жест, словно приклеивал бороду. Кто мог знать, что именно этот жест повлечет за собой неприятности. Когда Пу Цзе поднял руку, я внезапно заметил, что подкладка его рукава очень напоминает хорошо знакомый мне цвет. Я изменился в лице:

— Пу Цзе, разве тебе разрешено носить этот цвет?

— Это… это разве не абрикосовый цвет?

— Глупости! Это императорский "блестящий желтый".

— Повинуюсь, повинуюсь. — Пу Цзе встал в сторонке, опустив руки по швам. Сестра спряталась за его спину, готовая вот-вот расплакаться. А я продолжал:

— Это императорский цвет, и ты не можешь им пользоваться!

— Повинуюсь!

И на моих глазах брат снова превратился в моего подданного.

Эти "повинуюсь" давно отжили свой век. И теперь, вспоминая об этом, невольно улыбаешься. Но я с детства привык к таким словам, и если мне отвечали иначе, я не мог этого простить. Привык я и к коленопреклонениям и земным поклонам. С малых лет я видел, как мне отбивают земные поклоны люди зачастую намного старше меня. Были среди них и бывшие сановники, и мои родственники, были люди в традиционных цинских халатах, были и республиканские чиновники в европейских костюмах.

Совершенно естественным казался мне и необычный распорядок дня.

Говорят, что некогда один молодой человек, прочитав роман "Сон в красном тереме", был крайне удивлен и никак не мог взять в толк, почему вокруг матушки Цзя и сестрицы Ван Фэн всегда находилась большая толпа людей: даже когда они переходили из одной комнаты в другую, эта толпа, словно рой, устремлялась за ними. На самом деле этот "хвост", описанный в романе, был намного короче того, который существовал во дворце. А распорядок дня в романе лишь слабая тень распорядка, существовавшего при дворе. Каждый день, шел ли я во дворец Юйцингун заниматься, свидетельствовал ли свое почтение императорским наложницам или отправлялся гулять в сад, за мной следовал целый "хвост". Всякий раз, когда я ездил гулять в летний дворец Ихэюань, меня сопровождал не только кортеж из нескольких десятков автомобилей, но и специально приглашенная республиканская полиция, которая стояла вдоль улиц. Все это обходилось в несколько тысяч юаней. Даже на прогулках в садике, в самом дворце, сопровождающие выстраивались в таком порядке: впереди всех шел евнух, выполнявший роль автомобильного гудка. Он непрерывно кричал что-то вроде "чи-чи", чтобы люди могли заранее отойти в сторону. За ним, на расстоянии двадцати-тридцати шагов, вышагивали по бокам два главных евнуха. Шагов на десять сзади шли я или императрица. Когда я ехал в паланкине, то с обеих сторон шли два младших евнуха, готовые выполнить любое мое желание. Если же я шел пешком, они поддерживали меня. Сзади еще шел евнух с большим шелковым балдахином. Следом за ним шествовала большая группа слуг и евнухов, несущих всякую утварь: кресло на тот случай, если я захочу отдохнуть, смену одежды; некоторые несли зонты от дождя и от солнца. За ними шли евнухи из императорской кухни. Они несли коробки со всякими печеньями и сладостями и, конечно, чайники с горячей водой и чайную посуду. За ними шли евнухи из императорской аптеки, которые несли на коромысле корзины. В них находились всевозможные лекарства и аптечка для оказания первой помощи. Тут уж обязательно было питье, приготовленное из осоки, хризантем, корней тростника, из листьев и коры бамбука. Летом — пилюли, регулирующие дыхание, таблетки, успокаивающие нервную систему, освежающие пилюли, лекарство от колик, дезинфицирующие порошки и т. п. Три "бессмертных напитка" для улучшения пищеварения брались с собой во все времена года. Завершали процессию евнухи с сосудами для испражнений. Если я шел пешком, то паланкин следовал позади. В зависимости от сезона он был теплый или прохладный. Этот пестрый "хвост", насчитывавший несколько десятков человек, вышагивал всегда тихо и чинно.

Однако часто я приводил сопровождающих в замешательство. В детстве, как и все малыши, я любил побегать просто так. Свита старалась не отставать ни на шаг и бежала за мной; люди теряли на пути свои атрибуты, не в силах перевести дух. С возрастом я понял, что могу командовать в таких случаях: теперь, когда мне хотелось побегать, я приказывал им стоять в сторонке и ждать. Кроме младших евнухов, те, кто нес всякую утварь, отходили в сторону и, подождав, пока я набегаюсь, вновь пристраивались сзади. Позднее, научившись ездить на велосипеде, я приказал спилить пороги во всех дверях и воротах. Так я беспрепятственно мог ездить где вздумается, без сопровождающих, которым теперь тем более было не угнаться за мной. Однако когда я каждый день отправлялся на поклон к императорским наложницам или шел во дворец Юйцингун заниматься, за мной по-прежнему следовала вереница людей. И если ее не было, я чувствовал, что мне чего-то недостает. Я слышал разные истории о минском императоре Чунчжэне [31]. И когда рассказывали, что у Чунчжэня под конец жизни остался только один евнух, мне становилось немного не по себе. Но пожалуй, больше всего усилий, продуктов и денег шло на церемонию еды. Существовал целый набор специальных слов, которые употреблялись во время еды императора и в которых никому не разрешалось ошибаться. Слово "пища" заменялось словом "яства", вместо "есть" следовало говорить "вкушать". "Подавать на стол" заменялось "подносить яства", кухня именовалась императорской и т. д. Время для еды не было определенным, все зависело от решения самого императора. Стоило мне сказать: "Поднести яства", как младший евнух тут же сообщал об этом старшему евнуху в палату Янсиньдянь. Тот в свою очередь передавал приказ евнуху, стоявшему за дверями палаты. Он-то непосредственно и доносил приказ евнуху из императорской кухни в Сичанцзе. Тут же из нее выходила процессия, подобная той, которая бывает на свадьбах. Несколько десятков аккуратно одетых евнухов вереницей несли семь столов разного размера, десятки красных лакированных коробок с нарисованными на них золотыми драконами. Процессия быстро направлялась к палате Янсиньдянь. Пришедшие евнухи передавали принесенные яства молодым евнухам в белых нарукавниках, которые расставляли пищу в Восточном зале. Обычно накрывалось два стола с главными блюдами; третий стол, с китайским самоваром, ставился зимой. Кроме того, стояли три стола со сдобой, рисом и кашами. На отдельном столике подавались соленые овощи. Посуда была из желтого фарфора, расписанного драконами и надписью: "Десять тысяч лет долголетия". Зимой пользовались серебряной посудой, которую ставили в фарфоровые чашки с горячей водой. На каждом блюдце или в каждой чашке лежала серебряная пластинка, с помощью которой проверялось, не отравлена ли пища. Для этой же цели перед подачей любого блюда его сначала пробовал евнух. Это называлось "пробованием яств". Затем эти блюда расставлялись на столах, и младший евнух, перед тем как мне сесть за стол, объявлял: "Снять крышки!" Четыре или пять младших евнухов тут же снимали серебряные крышки, которыми накрывались блюда, клали их в большие коробки и уносили. Наступала моя очередь "принимать яства".

Какие же подавались блюда? Императрица Лун Юй каждый раз имела около ста главных блюд, расставленных на шести столах. Такой порядок она заимствовала у Цы Си. У меня было меньше — около тридцати блюд. Я нашел черновик одного меню, датированный вторым месяцем четвертого года правления Сюаньтуна, на котором записаны "утренние яства". Вот его содержание:

"Жирная курица с грибами; утка в соусе; вырезки из курицы; говядина на пару; вареные потроха; филе из мяса с капустой на пару; тушеная баранина; баранина со шпинатом и соевым сыром на пару; мясо духовое с капустой на пару; филе из баранины с редисом; вырезка из утки, тушенная с трепангами в соусе; жареные грибы; филе из мяса, тушенное с ростками бамбука; бефстроганов из баранины; пирожки из тонко раскатанного теста; жареное мясо с китайской капустой; соленые соевые бобы; ломтики копченостей; жареные овощи в кисло-сладком соусе; ломтики капусты, жаренные в соусе с перцем; сушения ароматические; мясной бульон".

Блюда, принесенные с такими церемониями, стояли на столах только для вида, другого назначения они не имели. После слов "Подать яства" они молниеносно появлялись на столе лишь потому, что были заранее, за полдня или за день, приготовлены в императорской кухне и грелись в ожидании подачи. Известно, что еще со времен императора Гуансюя император утолял голод вовсе не этими давно перепрелыми блюдами. Императрица и наложницы имели свою собственную кухню с первоклассными поварами, готовившими превосходные блюда; каждый раз таких блюд подавалось около двадцати. Они-то и ставились передо мной, а то, что готовилось в императорской кухне, находилось далеко в стороне.

Выражая свою нежную заботу и любовь ко мне, императорские наложницы не только присылали двадцать превосходных блюд, но обязали дежурного евнуха после каждого "приема яств" докладывать о том, как я ел. Это также являлось чистой формальностью. Что бы я ни ел, дежурный евнух, придя к наложницам, падал на колени и всегда говорил одно и то же:

— Раб докладывает хозяину: его величество владыка десяти тысяч лет откушал чашку желтого риса (или белого риса), одну пампушку (или печеную лепешку) и чашку каши. Вкушал с аппетитом!

На Новый год или в день рождения императорских наложниц (это называлось "тысяча осеней") в знак своего уважения к старшим моя кухня тоже приготавливала блюда, которые посылались наложницам. Эти кушанья были дорогими и красивыми, но невкусными и малопитательными.

Сколько же нужно было потратить в месяц денег, чтобы так питаться? Я отыскал книгу "ежедневных расходов императорской кухни на мясо и птицу за период с первого по тридцатое число девятого месяца второго года правления Сюаньтуна".

Судя по ней, на нашу семью из шести человек в месяц на питание уходило 3960 цзиней [32] мяса и 388 кур и уток. Из этого количества 810 цзиней мяса и 240 кур и уток предназначались для меня — пятилетнего ребенка. Нашу семью ежедневно обслуживало большое количество людей: члены Государственного совета, стража, наставники, члены Академии наук, художники, каллиграфы, почтенные евнухи, а также приходившие для ежедневных жертвоприношений шаманы и другие, которым также полагалась своя доля. Кроме того, каждый день подавались экстренные блюда, стоившие намного дороже обычных. В течение месяца, о котором идет речь, сверх нормы было израсходовано 31 844 цзиня мяса, 814 цзиней свиного жира, 4786 кур и уток, не считая рыбы, крабов и яиц. На все это дополнительно было истрачено 11 641,7 ляна серебра. Совершенно очевидно, что, кроме определенной части, которая просто расхищалась, почти все средства тратились впустую — с единственной целью лишь выразить уважение императору. В эти расходы не включались затраты на многочисленные печенья, фрукты, сладости и напитки, покупавшиеся в течение всего года. Если еды готовилось очень много и ее не ели, то и одежду, которая шилась в больших количествах, также не носили. Для императрицы и наложниц на одежду выделялись определенные ассигнования, а у императора никаких ограничений на это не было. Шили одежду круглый год, а что шили, я и сам не знал. Во всяком случае, я всегда надевал что-нибудь новое. У меня под руками имеется счет, на котором написано: "Стоимость материала на верхнюю одежду, сшитую в период с 6-го числа десятого месяца по 5-е число одиннадцатого месяца". Год на счете не указан. Согласно записям, в этот месяц мне сшили одиннадцать халатов на меху, шесть парадных халатов, две меховые жилетки и тридцать пар теплых курток и брюк.

Переодевания тоже совершались по определенному распорядку. Одних только обычных халатов я менял двадцать восемь в год. Начинал я с халата, подбитого черным и белым мехом, который полагалось надевать в девятнадцатый день первого месяца, и кончал собольей курткой, которую надевал в первый день одиннадцатого месяца. Нечего и говорить, что во времена больших празднеств и торжественных церемоний одежда и украшения были еще более изысканными.

Для пышных ритуалов и церемоний требовались специальные учреждения и персонал. Всеми внутренними делами императорской семьи занимался Департамент двора, в ведении которого находились семь ведомств: ведомство дворцового казначейства, ведомство дворцовой стражи и императорской охоты, ведомство церемониальных дел, финансовое ведомство, ведомство императорских стад, судебно-исправительное ведомство, ведомство строительных дел — и сорок восемь отделов. Каждое ведомство имело свои кладовые и мастерские. Например, ведомство дворцового казначейства заведовало шестью дворцовыми кладовыми: кладовой серебра, кладовой мехов, кладовой фарфора, кладовыми шелковых тканей, одежды и чая. Как записано в "Полном обзоре служебных рангов", осенью первого года правления Сюаньтуна в Департаменте двора насчитывалось 1023 человека (не считая стражи, евнухов и сула [33]). В первый год республики их количество сократилось до шестисот с лишним, а когда я покинул дворец, их оставалось человек триста. Нетрудно представить себе такую громоздкую систему с огромным количеством людей, однако мало кому было известно о крайне незначительных порой обязанностях некоторых из них. Приведу такой пример. Среди сорока восьми отделов был один — под названием "отдел желаний", который существовал специально для того, чтобы прислуживать императрице и императорским наложницам, когда они желали рисовать или заниматься каллиграфией. Если императрице хотелось что-нибудь нарисовать, люди из этого отдела сначала вырисовывали контур картины, а императрице оставалось лишь раскрасить ее и надписать. Когда императрица занималась каллиграфией, образцы крупных иероглифов обычно обводили знатоки из палаты Маоциньдянь. Это делали и члены Академии наук. Именно так возникли в последние годы Цинов надписи, которые считались выполненными кистью императрицы.

Кроме всех этих церемоний, определенную воспитательную роль играла архитектура окружающих строений и дворцовое убранство. Не стоит говорить о том, что желтую глазурованную черепицу мог использовать только император. Высота строений тоже была такой, которую имел только император. С детства я уверовал в то, что "вся Поднебесная — земля императора", что даже кусочек неба над головой не принадлежит никому другому. Говорят, что в прошлом император Цяньлун запретил терять что-либо во дворце, вплоть до простой травинки. Он взял несколько травинок и положил их во дворце на стол, приказав ежедневно проверять, все ли они на месте. Это называлось "трава с вершок служит эталоном". В течение десяти с лишним лет, что я прожил во дворце, эти сухие травинки количеством тридцать шесть и длиною в вершок так и лежали в вазочке из художественной эмали в палате Янсиньдянь. Тогда они вызывали безграничное почтение и уважение к знаменитому предку и лютую ненависть к Синьхайской революции 1911 года. Однако я не предполагал, что пока сухие травинки, сохранившиеся со времен Цяньлуна, оставались в полной неприкосновенности, большие пространства земли, исчисляющиеся тысячами ли [34], раздариваются его потомками другим государствам.

Расходы императорской семьи уже невозможно было точно подсчитать. Согласно материалам Департамента двора, в "Таблице расходов за седьмой год правления Сюаньтуна в сравнении с последующими тремя годами" записано: "Расходы в четвертый год республики превысили 2790 тысяч лянов серебра". Позднее, в восьмой, девятый, десятый годы, эта сумма ежегодно сокращалась. Минимальные расходы все-таки составляли 1890 тысяч лянов серебра. Короче говоря, при попустительстве республиканских властей кучка людей во главе со мной придерживалась, как и раньше, пышных ритуалов и жила с прежними запросами, безжалостно и бесцельно тратя то, что народ добывал потом и кровью.

Некоторые правила во дворце существовали в то время не только для видимости, они были оправданы реальной действительностью. Например, серебряная пластинка в блюдах, система пробования пищи или всяческие меры предосторожности при выходе из дворца — все это имело своей целью предотвратить покушения. Говорят, что у императора не было туалета именно потому, что на одного из них там было совершено покушение. В общем, все эти ритуалы и правила убедили меня в одном: я человек исключительный, господствующий над всеми и владеющий всем.

Матери и сын

Когда меня ввели во дворец в качество приемного сына императоров Тунчжи и Гуансюя, все их жены стали моими матерями. Я был преемником императора Тунчжи и лишь поклонялся храму предков императора Гуансюя. Это означало, что законная династия представлена императором Тунчжи; однако вдова Гуансюя, императрица Лун Юй, не считалась с этим. Пользуясь своей властью императрицы, она объявила "холодную войну" осмелившимся спорить с ней наложницам третьего ранга Юй, Сюнь и Цзинь и вообще перестала считать их моими матерями. Когда все мы встречались за обедом, Лун Юй и я сидели, а они должны были стоять. Лишь в день ее смерти наложницы императоров Тунчжи и Гуансюя потребовали у князей восстановления справедливости и все были возведены в императорские наложницы первого ранга. С того дня каждую из них я стал называть "августейшей матерью".

У меня было много матерей, но материнской ласки я так никогда и не знал. Теперь я вижу, что вся забота наложниц проявлялась в том, чтобы присылать мне блюда да выслушивать доклады евнухов о том, что я "вкушал с аппетитом".

На самом же деле я не мог "вкушать с аппетитом". С детства у меня был больной желудок. Возможно, что причина заболевания как раз и связана с "материнской любовью". Однажды, когда мне было шесть лет, я объелся каштанами. Свыше месяца императрица Лун Юй разрешала мне питаться только рисовым отваром. И хотя я каждый день плакал и кричал, что голоден, это никого не трогало. Как-то во время прогулки по парку Чжуннаньхай императрица велела принести сухие пампушки, чтобы я покормил рыбок. Не удержавшись, я запихал одну из них прямо в рот. Этот случай не только не образумил Лун Юй, а, напротив, заставил ее прибегнуть к еще более строгим запретам. И чем строже были запреты, тем сильнее возникало у меня желание стащить что-нибудь поесть. Однажды в подарок императрице из резиденции князей были присланы различные продукты в коробках. Я бросился к одной из них и открыл крышку — она была полна окороками в сое. Я схватил один и вцепился в него зубами. Следивший за мной евнух, побледнев от ужаса, стал его отнимать. Я отбивался, как мог, но силы были неравны, и в конце концов ароматный кусок окорока уплыл у меня из-под носа.

Даже когда я вернулся к обычной пище, не обходилось без постоянных неприятностей. Как-то за один присест я съел шесть новогодних лепешек, и об этом узнал дежурный евнух. Испугавшись, что я объелся, он применил фантастическое средство профилактики. Два евнуха взяли меня под мышки и, словно сваю, стали вколачивать в пол. Позднее они с довольным видом говорили, что я не заболел только благодаря их методу лечения.

Все это может показаться дикостью, но бывали случаи и похуже. До восьми-девяти лет каждый раз, когда я был возбужден и начинал проявлять свой дурной характер и капризничать, главные евнухи Чжан Цзяньхэ или Юань Цзиньшоу ставили диагноз и прописывали мне следующее лечение: "Владыка десяти тысяч лет сильно взволнован, пусть попоет немного, чтобы охладить свой пыл!" С этими словами меня вталкивали в маленькую комнату и закрывали дверь на засов. Чаще всего это была комната во дворце Юйцингун, в которой обычно держали горшки. Как я ни кричал, ни бил ногами в дверь, умолял, плакал, запертый один в комнате, никто не отзывался, пока я вдоволь не наревусь. И лишь когда, по их словам, я "напоюсь" и "охлажу пыл", меня выпускали. Такие странные методы "лечения" не являлись каким-либо самоуправством евнухов или изобретением императрицы Лун Юй, а были своего рода традицией императорской семьи.

С моими младшими братьями и сестрами в княжеской резиденции обращались точно так же.

Императрица Лун Юй умерла, когда мне было восемь лет, и сказанное выше — единственное воспоминание о ее "материнской любви".

Дольше всего я находился с четырьмя наложницами второго ранга. Обычно мы виделись очень редко. А посидеть вместе, как это бывает в семьях, поговорить тепло и по-родственному — такого вообще никогда не случалось. Каждое утро в знак почтения я должен был отвешивать поклоны наложницам. Евнух подстилал желтый атлас, я становился на колени, затем подымался и отходил в сторону, ожидая, покуда наложница не скажет несколько фраз, полагавшихся по этикету. В это время евнухи обычно причесывали наложниц, а те задавали вопросы: "Император хорошо спал?", "Похолодало, императору нужно одеваться потеплее", "Что император сейчас изучает?". Эти ничего не значащие вопросы повторялись тысячи раз. Иногда наложницы дарили мне различные глиняные фигурки. В заключение не обходилось без фразы: "Император, пойдите теперь поиграйте!" Встреча на этом заканчивалась, и больше в тот день мы не виделись.

Императрица и наложницы, мои родители и бабушка называли меня "императором". Остальные обращались ко мне "ваше величество". И хотя у меня тоже было имя, ни одна мать не называла его. Кто-то рассказывал, что, покинув родной дом и уехав на учебу за границу, он каждый раз во время болезни вспоминал свою мать, которая ласкала его, когда он в детстве болел. В зрелом возрасте болезни у меня были частым явлением, но теплых воспоминаний о материнской ласке они не вызывали.

В детстве с наступлением холодов я часто простужался и болел гриппом. В таких случаях поочередно появлялись императорские наложницы и каждая из них произносила одно и то же: "Императору лучше? Пропотели?" Минуты через две-три они уходили. Больше запомнилась мне толпа следовавших за ними евнухов, которая заполняла мою маленькую спальню. За несколько минут каждый такой приход и уход изменяли дух всей комнаты. Не успевала уйти одна наложница, приходила другая, и снова комната заполнялась до отказа. В течение дня обычно бывало четыре таких посещения, и четыре раза изменялась атмосфера в моей спальне. К счастью, мое здоровье на второй день заметно улучшалось, и ветер и волны в спальне утихали.

Лекарства для меня всегда приготавливались в аптеке дворца Юнхэгун. В этом дворце жила императорская наложница первого ранга Дуань Кан. Ее аптека имела лучшее оборудование, чем аптеки других наложниц. Дуань Кан была преемницей императрицы Лун Юй. Она больше других смотрела за мной и с достоинством заняла положение своей предшественницы. Такое несоблюдение традиций цинского двора произошло не без вмешательства Юань Шикая. После смерти Лун Юй Юань Шикай предложил Департаменту двора повысить в ранге четырех наложниц императоров Тунчжи и Гуансюя, присвоив им почетные титулы, и признать наложницу Цзинь старшей. Почему Юань Шикай вмешался не в свое дело, я не знаю. Некоторые говорили, что в данном случае действовал брат наложницы Цзинь. Так ли это, неизвестно. Знаю только, что мой отец, Цзай Фэн, и другие князья — все согласились с этим вмешательством: императорским наложницам Юй и Сюнь были пожалованы почетные титулы Цзин И и Чжуан Хэ, а две другие наложницы были возведены в императорские наложницы первого ранга, и им пожаловали почетные титулы Жун Хуэй и Дуань Кан.

Дуань Кан стала моей первой матерью. С этого времени она начала относиться ко мне все строже и строже, пока однажды не разразился грандиозный скандал.

Так я рос до 13 — 14 лет. Как и все дети, я очень любил новые игрушки. Некоторые евнухи, стараясь угодить мне, время от времени покупали для меня что-нибудь интересное. Однажды один из них подарил мне парадную форму, которую носили республиканские генералы. На шапке красовался султанчик, похожий на метелочку из белых петушиных перьев. К форме прилагались сабля и кожаный пояс. Я надел все на себя и был в восторге. Прослышав об этом, Дуань Кан пришла в ярость. Она ужаснулась, когда узнала, что я носил еще и заморские чулки, купленные евнухами. Немедленно вызвав к себе во дворец Юнхэгун евнухов Ли Чананя и Ли Яньняня, подаривших мне форму и чулки, она велела наказать их палками, а затем понизила в должности, послав их на грязную работу по уборке помещений. После этого она послала за мной и прочитала мне нотацию: "Великий цинский император надевает республиканскую одежду и заморские чулки. На что это похоже!" Мне оставалось лишь спрятать свою любимую форму и саблю, облачиться в дворцовые одеяния и сменить заморские чулки на матерчатые, с вышитыми на них драконами. Если бы наставления Дуань Кан этим и ограничились, вряд ли бы позднее я проявил к ней непочтение. Наставления такого рода только еще больше заставляли меня почувствовать свою исключительность, и это как раз соответствовало всему тому, чему меня учили во дворце Юйцингун. Я верил, что наказание евнухов и нотации преследовали именно эту воспитательную цель. Дуань Кан стремилась во всем подражать Цы Си. И это несмотря на то, что ее родная сестра, наложница Чжэнь, погибла от руки этой деспотичной императрицы. Она научилась не только избивать евнухов, но и подсылать их следить за императором. Расправившись с Ли Чананем и Ли Яньнянем, Дуань Кан прислала ко мне своего близкого евнуха, чтобы тот ухаживал за мной. Евнух должен был докладывать ей ежедневно о каждом моем шаге, то есть все было точь-в-точь как с императором Гуансюем. Это больно ударило по моему самолюбию. Мой наставник Чэнь Баошэнь тоже был сильно этим возмущен. Он объяснил мне разницу между первой и второй женами императора, что еще больше усилило мой гнев.

Вскоре из императорской больницы был уволен врач по имени Фань Имэй. Этот факт послужил поводом к взрыву. Доктор Фань был одним из тех, кто лечил Дуань Кан. Случившееся в общем меня никак не касалось, но до моего слуха снова дошли слова возмущения поведением Дуань Кан. Чэнь Баошэнь заметил: "Всего лишь наложница, а ее самоуправство начинает переходить границы". Главный евнух Чжан Сяньхэ — тот самый, что донес о покупке формы и заморских чулок, — также выражал свое недовольство: "Разве не становится владыка десяти тысяч лет вторым Гуансюем? Ведь все, что касается императорской больницы, тоже должно решаться владыкой десяти тысяч лет! Даже ваш раб не может этого перенести". Я вспыхнул, все во мне закипело от злобы, и, разъяренный, я бросился во дворец Юнхэгун. Увидев Дуань Кан, я закричал:

— Почему ты уволила Фань Имэя? Не слишком ли много ты берешь на себя? Император я или нет? Кто здесь распоряжается? Твое самоуправство переходит всякие границы!..

И, не дожидаясь, что ответит побелевшая от злости Дуань Кан, выбежал из зала. Когда я возвратился во дворец Юйцингун, наставники стали наперебой хвалить меня.

Разгневанная Дуань Кан не послала за мной, а велела позвать отца и князей. Она рыдала, кричала, просила у них совета, однако никто не осмеливался что-нибудь советовать. Узнав об этом, я позвал их к себе и сказал:

— Кто она такая? Всего лишь наложница. Никогда еще в истории нашей династии император не называл наложницу матерью! Должна быть разница между первой и второй женами императора или нет? Если нет, почему мой брат Пу Цзе не называет вторую жену отца матерью? Почему же я должен так называть и слушаться ее?

Князья выслушали мою тираду, но ничего не сказали.

Наложница Цзин И была с Дуань Кан не в ладах. Как-то она предупредила меня: "Говорят, госпожу и бабушку хотят пригласить во дворец. Император, будьте осторожны!" [35]

Действительно, мои бабушка и мать были вызваны во дворец. Если Дуань Кан ничего не могла сделать с князьями, то на мать и особенно бабушку ее крик возымел действие. В конце концов они, став на колени, умоляли Дуань Кан смилостивить свой гнев, обещая уговорить меня извиниться. Прибыв во дворец Юнхэгун, я увидел бабушку и мать. Из главного зала еще доносился крик императрицы, и я хотел было снова ринуться туда, но слезы и мольбы бабушки и матери сдержали меня. Я пообещал им извиниться.

Подойдя к Дуань Кан и даже не взглянув на нее, я поклонился, невнятно пробормотал что-то вроде: "Августейшая матушка, я виноват", — и удалился.

Дуань Кан успокоилась и перестала рыдать. Через два дня я узнал о том, что мать наложила на себя руки.

Рассказывали, что с детства на мою мать никто никогда не кричал. Она была очень самолюбива, и этот удар был для нее слишком жестоким. Вернувшись из дворца, она приняла опиум. После этого Дуань Кан резко изменила ко мне отношение. Она не только перестала поучать меня, а, наоборот, стала необычайно сговорчивой. Жизнь вошла в прежнюю колею, между мной и наложницами восстановились нормальные отношения, но все было достигнуто ценой гибели моей матери.

Учение во дворце Юйцингун

Когда мне исполнилось шесть лет, императрица Лун Юй выбрала для меня учителей-наставников, а астрологи — благоприятный и счастливый день для начала занятий. Утром 18-го числа седьмого месяца третьего года правления императора Сюаньтуна я начал учиться.

Мой класс сначала находился в парке Чжуннаньхай, а затем был переведен в Запретный город, во дворец Юйцингун — место, где в детстве занимался император Гуансюй, а еще раньше спал сын императора Цяньлуна (позднее император Цзяцин). Дворец Юйцингун с маленьким двориком не отличался большими размерами. Тесно зажатый двумя рядами низеньких служебных помещений, он был внутри разделен на множество маленьких пустовавших комнат, и только в западной его стороне находились две сравнительно большие комнаты, предназначенные для занятий.

Они были обставлены проще, чем другие комнаты дворца: под южным окном стоял длинный стол, на котором лежали коробки из-под шляп, стояли вазы для цветов и т. п.; около западной стены размещался кан. На нем я и начал свои занятия, а партой мне служил низенький столик. В глаза бросались громадные часы, висевшие на северной стене. Диаметр их циферблата достигал двух метров, а стрелки были длиннее руки.

И хотя часы дворца Юйцингун были устрашающе огромны, у человека, который жил в нем, не было представления о времени. Достаточно посмотреть книги, которые я читал, чтобы в этом убедиться. Главными моими учебниками были "Тринадцать классиков". Дополнительным материалом служили своды семейных укладов и описание подвигов предков, а также история основания Цинской династии и т. п. С четырнадцати лет я стал изучать английский язык. Кроме "Учебника английского языка", я прочел всего лишь две книги — "Алису в Стране чудес" и перевод "Четверокнижия" на английский язык. Были также занятия по маньчжурскому языку, однако не успел я выучить буквы, как занятия прекратились в связи со смертью моего учителя И Кэтана. Короче говоря, я не изучал ни арифметики, ни тем более физики и химии. Про свою родину я читал только в книге о "реставрации Тунчжи и Гуансюя", а о загранице знал лишь по удивительному путешествию, которое совершил вместе с Алисой. О Вашингтоне, Наполеоне, изобретении паровой машины Уаттом, Ньютоне вообще ничего не слышал. Познания мои в области космоса ограничивались тем, что "первозданный хаос сотворил две формы, две формы сотворили четыре символа, четыре символа сотворили восемь триграмм". Не будь у наставника желания просто поболтать со мной в свободное время, не начни я читать беллетристику, я бы и не знал, в какой части Китая расположен Пекин и что рис, оказывается, растет на полях. Когда разговор касался истории, никто из наставников не желал развенчивать легенду о фее с горы Чанбайшань. А когда речь заходила об экономике, никто даже не упоминал, сколько стоит цзинь риса. Поэтому я долго верил, что мои предки родились оттого, что фея съела красный плод и что перед каждым человеком во время еды стоит стол, полный яств.

Я прочел немало древних книг и должен был бы иметь определенные знания, однако в действительности их не было. Сначала я учился без всякого старания и, постоянно ссылаясь на нездоровье, не ходил на занятия. Когда же мне просто очень не хотелось заниматься, я просил евнухов передать наставникам, что они могут денек отдохнуть. К десяти годам я проявлял значительно больше интереса к огромному кипарису, который рос за дворцом Юйцингун, чем к книгам, изучавшимся во дворце. Летом по кипарису не переставая сновали муравьи. Они вызывали у меня большое любопытство, и я часто сидел около дерева на корточках, наблюдая за их жизнью, кормил их крошками, помогал перетаскивать корм, зачастую забыв о собственной еде. Затем я вдруг заинтересовался сверчками и дождевыми червями и велел принести множество древних фарфоровых чашек и чанов, чтобы держать их там. Интерес к чтению книг у меня ослаб, и когда я доходил до скучных, сухих и неинтересных мест, я только и мечтал о том, чтобы выбежать во двор и навестить моих "друзей".

В десять с лишним лет я стал постепенно понимать необходимость учения. Меня интересовало, как стать "хорошим императором", почему император есть император и какие существуют непреложные истины, объясняющие это положение. Меня больше интересовало содержание книг, а не их литературная форма. Содержание, как правило, говорило о правах императора и очень мало о его обязанностях. Правда, один мудрец однажды сказал: "Народ всего важнее, божества земли и злаков следуют далее, а монарх им уступает"; "Если монарх рассматривает своих подданных как траву, то народ будет видеть в монархе своего врага" и т. п. Однако куда больше предостережений высказывалось в адрес чиновников и простых людей. Например, "правитель должен быть правителем, подчиненный — подчиненным, отец — отцом, сын — сыном". В первом моем учебнике, "Сяо цзине", устанавливался моральный закон, гласивший: "Начинай со служения родителям, а кончай служением монарху". Все эти ласкавшие слух изречения я слышал из уст наставников еще до того, как стал их изучать. Они рассказывали мне значительно больше, чем было в книгах, и не случайно именно эти рассказы оставили в моей душе более глубокий след, чем собственно древняя литература.

Многие, кто учился в старых школах, заучивали книги наизусть. Говорят, что это действительно принесло им немалую пользу. Я не мог этого ощутить, ибо наставники никогда не заставляли меня учить наизусть, а ограничивались лишь тем, что прочитывали текст несколько раз в классе.

Вероятно, они тоже понимали, что тексты следует запоминать; поэтому было решено, чтобы я, отправляясь к императрице на поклон, прочитывал ей вслух заданный текст; кроме того, каждое утро, когда я вставал с постели, главный евнух, стоя около спальни, несколько раз громко читал урок, пройденный накануне. Никого не касалось, сколько я мог запомнить и хотел ли я вообще что-нибудь запоминать.

Наставники никогда не проверяли моих уроков и никогда не давали мне тем для сочинения. Я помню, что написал как-то несколько парных надписей, одно-два стихотворения в жанре люйши. Но мои наставники никак не прокомментировали их и тем более не внесли никаких исправлений. На самом деле в детстве я очень любил сочинять. Однако поскольку во дворце не придавали большого значения этой забаве, мне оставалось писать лишь для собственного удовольствия. К тринадцати-четырнадцати годам я прочел немало книг. Например, я прочел почти все, что относилось к неофициальным историям и запискам Минской и Цинской династий; исторические романы, изданные в конце эпохи Цин и в первые годы республики; приключенческие романы об отважных рыцарях и детективные истории, а также издававшиеся издательством "Шанъу иньшугуань" сборники новелл и т. п. Став постарше, я прочел некоторые английские рассказы. В подражание этим китайским и иностранным древним и современным произведениям я сам сочинил немало "удивительных историй", снабдив их собственными иллюстрациями; сам сочинял и сам читал. Я даже посылал рукописи под вымышленным именем в редакции газет, и почти все они не были приняты. Помню, однажды под именем Чжэн Цзюнлина я послал в местную газету переписанное мною стихотворение одного из минских поэтов. Редактор "попался на удочку" и опубликовал его. "Попался на удочку" и мой учитель английского языка Р. Джонстон, который позднее перевел его на английский язык и включил в свою книгу "Сумерки Запретного города" как свидетельство поэтического дара его ученика.

Хуже всего у меня обстояло дело с маньчжурским языком. Я учил его несколько лет, но знал всего лишь одно слово — "или", означавшее "вставай". Это был необходимый ответ на вежливую фразу, которую произносили, стоя на коленях, маньчжурские сановники всякий раз, когда выражали свое почтение.

Когда мне было девять лет, наставники придумали еще один метод, способствовавший, по их мнению, моим занятиям. Мне подыскали соучеников. Каждый из них ежемесячно получал вознаграждение в 80 лянов серебра и право въезда в Запретный город верхом. Несмотря на то что уже существовала республика, в среде родственников императорской семьи такое право по-прежнему считалось большой честью. Подобной чести были удостоены трое: мой брат Пу Цзе, Юй Чун (сын моего двоюродного брата Пу Луня, мой соученик по китайскому языку) и Пу Цзя (сын моего Дяди Цзай Тао, с четырнадцати лет мой соученик по английскому языку). Соученики удостаивались еще одной "чести" — получали в классе наказание вместо императора. Благо, существовало Древнее изречение: "Когда ошибается князь, наказывают птицу". Поэтому, если я плохо занимался, учителя наказывали моих соучеников. Мой младший брат Пу Цзе практически был избавлен от этого, в основном доставалось Юй Чуну. Во дворце Юйцингун лучше всех успевал по китайскому языку Пу Цзе: дома с ним занимался еще один учитель. Хуже всех получалось у Юй Чуна. И не потому, что у него не было дополнительного учителя. Просто когда он читал хорошо — его ругали, читал плохо — тоже ругали, и у него пропал всякий интерес к занятиям. Его крайне низкие успехи являлись, можно сказать, следствием занимаемой им "должности".

До появления соучеников я был ужасным озорником. Во время занятий мог неожиданно снять ботинки и чулки и бросить их на стол. А учитель обязан был снова надеть их на меня. Однажды мне показались забавными густые брови учителя Сюй Фана. Я захотел их потрогать и велел ему подойти. Повинуясь, он подошел ко мне и наклонил голову, а я внезапно выдернул у него один волосок. Когда он впоследствии умер, евнухи говорили, что причиной тому был "волос долголетия", который выдернул "владыка десяти тысяч лет". В другой раз я так извел учителя Лу Жуньсяна, что последний даже забыл разницу между правителем и слугой. Помню, в тот раз я никак не хотел заниматься, меня все тянуло во дворик навестить моих муравьев. Учитель Лу сначала пытался уговорить меня, цитируя классические изречения вроде: "Настоящим цзюньцзы [36] можно стать только тогда, когда обладаешь и внутренней сущностью, и изысканными манерами". Я ничего не понимал, вертелся и глазел по сторонам. Видя, что я еще не успокоился, он продолжал: "Если цзюньцзы несерьезен, у него нет авторитета и знания его будут непрочны". Но мне наскучили его наставления, и я встал, собираясь уйти. У Лу Жуньсяна лопнуло терпение, и он заорал на меня: "Не смей двигаться!" Я испугался и на короткое время притих. Однако вскоре мне снова вспомнились муравьи, и я опять заерзал на месте. Только с появлением соучеников я стал вести себя лучше и мог усидеть в классе. Соверши я какой-нибудь проступок, учителя находили способ усовестить меня. Помню, однажды я с разбегу влетел в класс, а учитель Чэнь сказал скромно сидевшему Юй Чуну: "Какой же ты все-таки шалопай!"

Я занимался ежедневно с восьми до одиннадцати утра. Позднее, с часу до трех, были добавлены уроки английского языка. Каждый день утром, около восьми часов, я прибывал во дворец Юйцингун в желтом паланкине с золотым верхом. После моего приказа: "Позвать!" — евнухи, следуя повелению, созывали учителей и соучеников, ожидавших в боковом помещении. В зал они входили в определенном порядке: впереди шел евнух с книгами, за ним — учитель, который вел первый урок, после него — соученики. Учитель, войдя в дверь, останавливался и некоторое время стоял по стойке "смирно", выполняя церемонию приветствия. По ритуалу я не обязан был отвечать на его приветствие, так как "хотя и учитель, но подданный; хотя и ученик, но повелитель". После этого Пу Цзе и Юй Чун становились на колени и приветствовали меня. Затем все садились. С северной стороны стола, лицом к югу, сидел я один; учитель сидел слева от меня. Лицом на запад, около него, мои соученики. Евнухи клали их шапки на специальные подставки и гуськом уходили. Так начинался наш урок.

Наставник Лу Жуньсян, в прошлом член императорской канцелярии, умер, не проучив меня и года. Учитель маньчжурского языка И Кэтан был маньчжуром белого знамени, выходцем из семьи цзиньши — переводчика с маньчжурского языка. Чэнь Баошэнь, пришедший вместе с учителями Лу и И, был родом из провинции Фуцзянь. Во времена Цы Си он служил заместителем члена императорской канцелярии и заместителем главы приказа церемоний. После смерти Лу ко мне приставили трех преподавателей китайского языка: Сюй Фана, бывшего в прошлом заместителем президента императорской Академии наук, члена Академии наук Чжу Ифаня и Лян Динфэня, прославившегося посадкой сосен на могиле Гуансюя. Наибольшее влияние оказали на меня Чэнь Баошэнь и Реджинальд Джонстон, преподававший мне впоследствии английский язык. Чэнь Баошэнь в своей провинции имел репутацию талантливого человека. Во времена правления императора Тунчжи он уже имел ученое звание цзиньши, а в двадцать лет был зачислен в Академию наук. Поступив на службу в императорскую канцелярию, он прославился тем, что осмеливался возражать императрице Цы Си. Однако позднее он не научился менять политический курс в зависимости от направления ветра. В семнадцатом году правления Гуансюя (1891 год) под предлогом недостаточной компетентности в делах Чэнь Баошэня понизили в должности на пять ступеней. Он вернулся домой, прожил в отставке целых двадцать лет и лишь в канун Синьхайской революции был восстановлен в прежних правах и назначен губернатором провинции Шаньси. Но не успел он приступить к новой должности, как был приглашен во дворец и стал моим учителем. С тех пор мы не расставались, пока я не уехал на Северо-Восток. Среди близких мне приверженцев монархии он был наиболее стойким и в то же время предельно осторожным. В те времена я считал его самым верным и преданным мне и монархии человеком и признавал его своим единственным авторитетом до тех пор, пока не почувствовал, что его осторожность мне мешает. Не было ни одного дела, большого или малого, по которому я не советовался бы с ним.

— Хотя князь и молод, он достойный Сын Неба! — эту фразу, улыбаясь, часто произносил наставник Чэнь, когда хотел похвалить меня. Глаза его за стеклами очков превращались в узкие щелки, а рука медленно гладила седую редкую бороду.

Больше всего мне нравилось слушать, как он рассказывает. Став постарше, я почти каждый день по утрам узнавал от него новости о республике. Потом мы непременно (уже в ином духе, с другим настроением) вспоминали "реставрацию Тунчжи и Гуансюя" и "золотой век императоров Канси и Цяньлуна". Разумеется, наставник Чэнь особенно любил вспоминать, как в свое время он осмеливался возражать самой Цы Си. Каждый раз, когда речь заходила о старых чиновниках, служивших теперь республике, он сердился. По его словам, революция, народное государство, республика были главной причиной всех невзгод. Всех, кто имел хоть какое-либо отношение к ним, он относил к бандитам. "Те, кто презирает мудрость, не имеют закона, тот, кто не признает почтительность, не имеет родителей. Вот отчего происходят крупные беспорядки" — таковым являлось его общее заключение по поводу всего, что было ему не по душе. Чэнь Баошэнь рассказал мне историю о побежденном князе государства Юэ, который спал на хворосте и ел желчь, чтобы постоянно напоминать себе о перенесенных его страной унижениях и оскорблениях; он объяснял мне, в чем смысл ухода от государственных дел и выжидания удобного случая. Касаясь сложившейся ситуации, он часто произносил одну и ту же фразу: "Республике всего несколько лет, а Небо и люди давно уже недовольны ею. Щедрость и великодушие династии за двести с лишним лет заставляют людей думать о Цинах. И в конце концов Небо и люди вернутся к Цинам".

Наставник Чжу Ифань во время занятий не очень любил говорить о вещах посторонних, зато наставник Лян Динфэнь не прочь был поболтать. В отличие от Чэнь Баошэня он предпочитал рассказывать о себе. Я видел фотографию Лян Динфэня: в одежде, которую принято носить на аудиенциях, он стоит около саженца сосны у могилы императора.

Почему он изменил своей клятве охранять могилу императора Гуансюя до конца своей жизни и, не дождавшись, когда сосна вырастет, прибежал обратно в город, я не знаю.

В те времена было много непонятного. Обычно философы не говорят о чудодейственных силах, однако наставник Чэнь больше всего верил в гадание и даже как-то гадал мне, спрашивая у Всевышнего о предстоящих заслугах и моем будущем. Верил гаданиям и наставник Лян, а наставник Чжу даже рекомендовал мне книгу на эту тему.

Раньше я всегда считал, что мои наставники — сухие книжники, особенно Чэнь Баошэнь. На самом же деле многие их поступки, по правде говоря, мало походили на те, которые совершают книжники. Последние, например, часто не понимают выгод торговли, чего нельзя было сказать о моих наставниках: они прекрасно все понимали и неплохо выуживали себе почетные титулы. У меня сохранилось несколько наградных листов с записями о подарках. Таких записей в то время было немало, причем количество подарков значительно превышало записи в наградных листах. Я тогда не понимал ценности каллиграфических надписей и картин. Предметы, предназначенные для наград, предлагали сами специалисты в этой области. Я уж не говорю о тех случаях, когда какая-либо вещь просто бралась на время и не возвращалась.

Все эти наставники после своей смерти получили высокие посмертные титулы, вызвав большую зависть других сторонников монархии. Все, что они хотели получить от меня, они получили, и все, что хотели дать мне, дали. Что же касается моих успехов, то хотя во дворце и не было экзаменов, но в тот год, когда мне было двенадцать лет, произошло "суждение о моей лояльности", которое очень обрадовало моих наставников.

В тот год умер князь И Куан. Его домочадцы подали прошение с просьбой о присвоении ему посмертного титула. Департамент двора прислал мне свои предложения. Обычно в таких случаях мне следовало советоваться с наставниками, но в те дни я был простужен, отсутствовал на уроках, и потому мне самому пришлось принять решение. Просмотрев присланный список, я недовольно отбросил его в сторону, взял лист бумаги и, написав ряд оскорбительных слов, например "бред", "урод" и т. п., отправил обратно в Департамент двора. Через некоторое время пришел отец и, заикаясь, сказал:

— Император до…должен помнить, что князь относится к им…императорской фамилии. Мо…может, напишете другие…

— Как же так? — сказал я твердо и решительно. — И Куан получал от Юань Шикая деньги, уговаривал императрицу отказаться от правления. Двести с лишним лет правления Цинской династии оборвались от руки И Куана. Как же можно давать ему хорошие посмертные титулы?

— Хорошо. Хо…хорошо. — Отец закивал, вынул заранее написанный листок бумаги и подал его мне: — Тогда, может, согласитесь с этим — иероглиф "сянь" с ключом "собака"…

— Не годится! — Я понял, что он хочет меня провести вокруг пальца. Да и наставников не было рядом. Это мне показалось обидным, я от волнения и злости заорал со слезами на глазах: — Даже иероглиф "собака" не подойдет! Никакого титула не дам!..

На следующий день в классе я рассказал обо всем Чэнь Баошэню. От радости его глаза превратились в щелки, и он не переставая нахваливал:

— Император правильно поступил! Князь хотя и мал еще, но достоин быть Сыном Неба!

Члены Академии наук в конце концов предложили иероглиф "ми". Я предполагал, что это "плохой" иероглиф, и согласился. Позднее из книги Су Сюня "Изучение посмертных титулов" я понял, что меня обманули, но было уже поздно. Однако спор с отцом, о котором мои наставники повсюду рассказывали, вызвал волну одобрения среди приверженцев монархии.

Евнухи

Описывая мое детство, нельзя не упомянуть евнухов. Они присутствовали, когда я ел, одевался и спал, сопровождали меня в играх и на занятиях, рассказывали мне истории, получали от меня награды и наказания. Если другим запрещалось находиться при мне, то евнухам это вменялось в обязанность. Они были моими главными компаньонами в детстве, моими рабами и моими первыми учителями.

Я не могу точно сказать, когда началось использование евнухов в качестве слуг, но зато знаю день, когда оно прекратилось. Случилось это после Второй мировой войны, в тот день, когда я в третий раз полетел с императорского трона. В то время евнухов насчитывалось, вероятно, меньше, чем когда-либо, — всего около десяти. Больше всего евнухов, как говорят, было в эпоху Мин (1368 — 1644 годы) — 10 тысяч человек. Хотя в эпоху Цин количество евнухов во дворце и было ограничено, все же при императрице Цы Си число их превышало 3 тысячи человек. После Синьхайской революции многие евнухи оставили дворец. В "Льготных условиях" отречения членов Цинской династии был пункт, запрещавший принимать на службу новых евнухов, однако Департамент двора негласно нарушал этот запрет. По списку — я узнал о нем совсем недавно, — датированному первым и вторым месяцами четырнадцатого года правления Сюаньтуна (1922 год), во дворце насчитывалось еще 1137 евнухов. Два года спустя, после моего приказа о роспуске евнухов, их осталось около 200 человек, в основном обслуживавших императорских наложниц и мою жену (кроме евнухов, они имели около сотни дворцовых служанок). С тех пор в число слуг входили небольшое количество стражи и называвшиеся "сопровождающими" слуги-мужчины.

В прошлом в Запретном городе ежедневно к определенному часу все — от князей и сановников до слуг — должны были покинуть дворец. Кроме стоявших возле дворца Цяньцингун стражников и мужчин из императорской семьи, во дворце не оставалось ни одного настоящего мужчины. Обязанности евнухов были чрезвычайно широки. Помимо присутствия при моем пробуждении и еде, постоянного сопровождения, несения зонтов и печей, в их обязанность входили распространение высочайших указов, проводы чиновников на аудиенцию и прием прошений, ознакомление с документами и бумагами различных отделов Департамента двора, получение денег и зерна от казначеев вне дворца, противопожарная охрана; евнухам вменялось в обязанность следить за хранением книг в библиотеках, антикварных изделий, надписей, картин, одежды, оружия (ружей и луков), древних бронзовых сосудов, домашней утвари, желтых лент для отличившихся чинов, следить за сохранением свежих и сухих фруктов; евнухи должны были провожать всех императорских докторов по различным палатам дворца и обеспечивать материалами строителей. В их обязанности входило сжигание ароматных свечей перед заповедями и указами императоров-предков; проверка прихода и ухода чиновников всех отделов; ведение списков присутствия членов Академии наук и дежурств охраны; хранение императорских драгоценностей; регистрация деяний монарха; наказание плетью провинившихся дворцовых служанок и евнухов; уход за животными; уборка дворцовых палат, садов, парков; проверка хода часов с боем; стрижка волос императора; приготовление лекарств; исполнение музыкальных драм; чтение молитв и сжигание свечей в городском храме, как это делают даосские монахи; в качестве ламы чтение молитвы во дворце Юнхэгун вместо императора и т. п.

Евнухи во дворце делились на две категории. Принадлежавшие к первой категории окружали императрицу, императора, мать императора и наложниц; принадлежавшие ко второй категории — всех остальных. Обе категории евнухов имели строгую субординацию, которую в общих чертах можно было представить следующим образом: главный управляющий придворными евнухами, начальники отделений и собственно евнухи. Около матери императора и императрицы находились главный управляющий и начальники отделений. Наложницам прислуживали только начальники отделений. Наивысший титул, которого обычно мог достичь евнух, был титул третьего ранга, однако начиная с Ли Ляньина были случаи награждения евнухов более высоким титулом второго ранга. Прислуживавший мне главный управляющий придворными евнухами Чжан Цзяньхэ тоже получил этот "почетный" титул. Титулы третьего ранга имели начальники отделений, в ведении которых находились евнухи сорока восьми отделов. Далее следовали девять служб, имевшие управляющих от третьего до пятого рангов. Еще ниже находились начальники отделов рангом от четвертого до девятого или вообще без рангов. Ниже их стояли обычные евнухи. К низшей категории обычно относились евнухи-дворники. На эту тяжелую работу посылались те, кто совершил проступок. Максимальное жалованье евнухов было установлено в размере 8 лянов серебра, 8 цзиней риса и 1300 монет наличными в месяц, а минимальное составляло 2 ляна серебра, полтора цзиня риса и 600 монет. Для большинства евнухов, особенно для тех, кто был рангом повыше, такое жалованье было номинальным, ибо в действительности все они имели разного рода законные и незаконные "побочные доходы", которые неизвестно во сколько раз превышали их жалованье. Например, всем было известно, что Чжан Ланьдэ, по прозвищу Сяо Дэчжан, главный управляющий придворными евнухами императрицы Лун Юй, "по богатству соперничал с князьями и мог равняться с Сыном Неба". Служивший мне второй главный управляющий придворными евнухами Юань Цзиньшоу с наступлением зимы каждый день менял шубы. Он никогда не надевал дважды одну и ту же соболью куртку. Одной только шубы из морской выдры, которую он однажды надел на Новый год, было достаточно для того, чтобы мелкому чиновнику прокормиться всю жизнь. Почти все управляющие придворными евнухами и некоторые начальники отделений имели в распоряжении собственную кухню и младших евнухов, обслуживавших их. Некоторые из них имели даже свой "штат" горничных и служанок. Жизнь же евнухов низших рангов была горька. Они всегда недоедали, терпели побои и наказания, а в старости им не на кого и не на что было опереться. Жить им приходилось лишь на крайне ограниченные "подачки", и если их выгоняли за какой-нибудь проступок, то их ждало нищенство и голодная смерть.

Больше всех со мной общались евнухи из дворцовой палаты Янсиньдянь, а среди них те, кто присутствовал при моем одевании и еде. Они жили в двух проулках по обеим сторонам палаты и имели своих начальников отделений. В ведении начальника отделения были и те евнухи, которые убирали дворцовые палаты и залы.

Вдовствующая императрица Лун Юй еще при жизни определила одного из главных управляющих придворными евнухами Чжан Дэаня моим "опекуном", в обязанности которого входили присмотр за мной, обучение дворцовому этикету и т. п. Однако доверия и добрых чувств к нему я испытывал гораздо меньше, чем к Чжан Цзяньхэ. Этот старый горбатый евнух, которому перевалило уже за пятьдесят, был моим первым учителем. Прежде чем я стал учиться во дворце Юйцингун, Чжан Цзяньхэ по велению императрицы сначала учил меня узнавать иероглифы на карточках, а затем проштудировал со мной книги "Саньцзыцзин" и "Байцзясин". Когда же я стал заниматься во дворце Юйцингун, он каждое утро стоял около моих покоев и читал мне заданный урок, помогая запомнить его. Как главный управляющий придворными евнухами императора, он всячески стремился проявить преданность и верноподданнические чувства своему повелителю. Еще до начала моих занятий во дворце Юйцингун благодаря ему я стал понимать, что Юань Шикай достоин ненависти, Сунь Ятсен опасен, что республика — это результат "уступки" Цинской империи и что почти все крупные чиновники в республике ранее служили императору. Об изменении обстановки в стране я часто мог судить по переменам в его настроении. Я мог по тону его голоса, когда он ежедневно читал мне уроки, определить, обеспокоен ли он моею судьбой или радуется за меня.

Чжан Цзяньхэ был одним из первых, кто участвовал в моих забавах. Как и все дети, я любил слушать занимательные истории, среди которых обязательно были рассказы о привидениях во дворце и легенды о "духах, помогающих святым Сыновьям Неба". Их обычно рассказывали Чжан Цзяньхэ и другие евнухи. По их словам, все предметы во дворце, будь то бронзовый журавль, золотой чан, изображение зверей, деревья, колодцы, камни и т. д., когда-то были духами и проявляли свои волшебные силы. А об изображениях бодхисатвы Гуань Инь, которой поклонялись во дворце, бога войны и других глиняных и деревянных божеств нечего и говорить. Благодаря этим историям, которые мне никогда не надоедало слушать, я с детства уверовал в то, что все привидения и духи стремятся угодить императору и что есть даже такие, которым это не удается, поэтому император является самой уважаемой и достопочтенной персоной.

В детстве я чистосердечно верил всем этим историям и их толкованиям, которые давали евнухи. Однажды, когда мне нездоровилось, Чжан Цзяньхэ принес пилюлю лилово-красного цвета и велел мне ее принять, сказав: "Ваш слуга только что проснулся. Он видел во сне седобородого старика, который держал в руках лекарство. Старец сказал, что это пилюля бессмертия и он специально принес ее в знак почтения "владыке десяти тысяч лет"". Эти слова меня так обрадовали, что я даже забыл о своем недуге. Вспомнив историю о двадцати четырех почтительных сыновьях, я отнес пилюлю бессмертия в покои императорских наложниц и просил их также попробовать ее. Мои четыре матери, наверное, заранее узнали обо всем от Чжан Цзяньхэ; они были очень рады и похвалили меня за почтительность. Через некоторое время я отправился в императорскую аптеку и случайно увидел там точно такие же пилюли. Я был несколько разочарован, но тем не менее историю о седобородом старце никак не хотел признать сочиненной людьми.

Рассказы о духах и привидениях рождали во мне не только большое самомнение, но и страх. Как говорили евнухи, в Запретном городе не было угла, где бы ни витали привидения и духи. Например, в аллее за дворцом Юнхэгун привидения хватали людей за горло, в колодце за воротами Цзинхэмэнь жили женщины-дьяволы; к счастью, эти ворота были закрыты на огромный железный засов, иначе они каждый день выходили бы наружу… Чем больше слушал я такие истории, тем больше боялся и тем больше мне вновь и вновь хотелось их слушать. В двенадцать лет я увлекся книгами о "сверхъестественных силах", которые мне покупали евнухи. Если добавить к этому, что во дворце в течение всего года совершались обряды жертвоприношений, поклонялись Будде, устраивались танцы шаманов и т. п., то неудивительно, что я всегда боялся привидений и духов, темноты, грома и молний, боялся оставаться в комнате один.

Каждый день, едва сумерки окутывали Запретный город и за воротами скрывался последний посетитель, тишину нарушали Доносившиеся от дворца Цяньцингун леденящие душу выкрики: "Опустить засовы! Запереть замки! Осторожней с фонарями!" И вместе с последней фразой во всех уголках Запретного города слышались монотонные голоса дежурных евнухов, передававших команду. Эта церемония была введена еще императором Канси для того, чтобы поддерживать бдительность евнухов. Она наполняла Запретный город какой-то таинственностью. Я боялся выйти из комнаты, и мне казалось, что все духи и привидения из рассказов моих наставников собрались за моим окном.

Евнухи осаждали меня этими рассказами о духах и привидениях вовсе не из желания заискивать передо мной или запугать меня. Они сами были очень суеверны и усердно поклонялись дворцовым "божествам": змеям, лисам, хорькам и ежам. А во дворце поклонялись многому. Кроме Будды, даосских и конфуцианских божеств, существовали еще дворцовые божества Ван Ее и Ван Мама, а также духи, находившиеся за пределами шаманского пантеона: кони, шелковичные черви, солнце, луна и звезды, Млечный Путь. Чему только не поклонялись! И лишь духу, который считался покровителем евнухов, императорская семья не делала подношений. Евнухи не ели говядину. По словам одного из них, есть говядину значило нарушить одно из пяти табу, а за это дворцовый дух накажет провинившегося, заставив его тереть губы о кору дерева до тех пор, пока не польется кровь. Если евнух хотел войти в пустой дворцовый зал, он непременно громко кричал: "Открываем зал!" — и только тогда открывал ворота. Все это делалось для того, чтобы случайно не встретиться с духом и не быть наказанным. Каждое первое и пятнадцатое число месяца, на Новый год и на праздники евнухи совершали подношения духам дворцовых палат. Обычно это были куриные яйца, сухие соевые лепешки, водка и сдоба. Под Новый год подносились целые туши свиней и баранов и множество фруктов. И хотя у низших евнухов были весьма малые доходы и затраты на подношение всегда ложились на них тяжелым бременем, они совершали обряды с большой охотой и желанием, так как надеялись, что духи дворцовых палат смогут защитить их от постоянных побоев и невзгод.

У евнухов было множество способов подрабатывать. В пьесах и романах рассказывается, как императору Гуансюю приходилось платить деньги главному управляющему придворными евнухами Ли Ляньину, ибо тот чинил императору препятствия и отказывался докладывать о его приходе императрице Цы Си. В действительности такого быть не могло. Но о том, что евнухи вымогали деньги у сановников, мне приходилось слышать часто. Рассказывали, например, такое: когда Тунчжи женился, Департамент двора дарил евнухам различных отделов деньги и один отдел случайно упустил. В день свадьбы евнухи из этого отдела пришли к своему начальнику в Департамент двора и сказали, что в одном из окон дворца треснуло стекло. Согласно правилам, служащие Департамента двора не имели права подниматься на ступеньки дворца без специального на то разрешения. Поэтому начальник, стоя внизу, лишь издали поглядел на окно и действительно увидел на стекле трещину. Душа его ушла в пятки: это плохая примета вдень свадьбы. Если узнает Цы Си, будет скандал. Евнухи же вызвались сами, без стекольщика вставить новое. В Департаменте двора поняли, что это вымогательство, но не оставалось ничего другого, как заплатить деньги. На самом деле стекло вообще не было треснуто, а то, что казалось издали трещинкой, было всего лишь приклеенным волоском.

Как рассказывал мне впоследствии кто-то из служащих в Департаменте, мой главный управляющий придворными евнухами Юань Цзиньшоу (только что сменивший Чжан Цзяньхэ) выманил изрядную сумму у Департамента двора, когда я женился. Так как я заранее определил, что затраты на свадьбу не должны превышать трехсот шестидесяти тысяч юаней, у Департамента двора после всех приготовлений оставалась еще небольшая сумма, которую хотели распределить между евнухами. Однако главный управляющий придворными евнухами воспротивился этому. В конце концов сделали так, как требовал Юань Цзиньшоу. Человек, рассказывавший мне это, был в то время еще молод, многого не понимал и потому не знал, сколько денег тогда загреб Юань Цзиньшоу.

Однако я сознавал, что и Чжан Цзяньхэ, и Юань Цзиньшоу в этом намного уступают Сяо Дэчжану. Когда я находился в Тяньцзине, там же жил Сяо Дэчжан. На английской концессии У него был превосходный особняк, несколько наложниц и куча слуг. Замашки его не уступали замашкам вождей милитаристов. Как-то одна из его жен-наложниц, не выдержав жестокого обращения, сбежала от него в английскую полицию, надеясь найти там защиту. Деньги Сяо Дэчжана всегда оказывали настолько магическое действие, что в полиции не только не защитили женщину, а, наоборот, вернули ее в этот ад. В конце концов Сяо Дэчжан забил ее до смерти. После этого никто больше не осмеливался его тронуть.

Моя кормилица

В дневнике, который вел для меня Лян Динфэнь, есть несколько строк, датированных 16-м числом первого месяца пятого года правления Сюаньтуна (21 февраля 1913 года):

"Его величество часто бьет евнухов. Недавно за мелкие проступки было избито семнадцать человек. Чэнь Баошэнь и другие уговаривали его, однако он не послушал".

Эта фраза говорит лишь о том, что в семь лет избиение евнухов стало для меня обычным делом. У меня сформировался властный характер, и исправить его было уже трудно.

Если я бывал не в духе или чем-либо недоволен, евнухам всегда крепко доставалось. Когда же появлялось хорошее настроение и возникало желание позабавиться, им также было несдобровать. В детстве у меня было немало странных причуд. Я любил играть с верблюдами, кормить муравьев, разводить дождевых червей, наблюдать за тем, как собака лает на корову, но еще большей забавой было сыграть с кем-нибудь злую шутку. Немало евнухов пострадало от такой забавы еще задолго до того, как я научился избивать людей. Однажды, лет восьми-девяти, мне в голову вдруг пришла бредовая идея проверить, действительно ли евнухи во всем повинуются "светлому Сыну Неба". Я выбрал одного из них и, указав на комок грязи на земле, сказал: "Ну-ка, съешь это!" И он в самом деле лег на землю и съел грязь.

Как-то я забавлялся пожарной помпой. В самый разгар игры мимо проходил старый евнух. Я решил созорничать и направил струю воды прямо на него. Евнух присел на корточки, не смея двинуться с места. От ледяной воды он потерял сознание, и лишь с большим трудом его удалось вернуть к жизни. Жестокость и издевательство над людьми воспитывались во мне в условиях постоянного восхваления и повиновения. Мои наставники увещевали меня, говорили мне о "гуманности и снисходительности", однако признавали мою власть. Именно они и привили мне это чувство власти. Сколько бы они ни рассказывали мне истории о древних героях и мудрых рыцарях, я все же был императором и "отличался от простолюдинов". Поэтому их советы и наставления не имели особого эффекта.

Единственным человеком во дворце, кто мог удержать меня от этих жестоких забав, была моя кормилица Ван Чжэ. Это была та самая няня, которую я звал к себе, впервые оказавшись перед императрицей Цы Си. Она была неграмотна, не умела говорить о "гуманности и снисходительности", не знала историй о древних героях и мудрецах. Но когда она увещевала меня, было стыдно ослушаться ее слов.

Однажды один евнух показал мне целое кукольное представление. Оно мне очень понравилось, и я решил наградить евнуха куском бисквита. Но вдруг мне снова захотелось созорничать. Я разорвал мешочек с дробью, которым обычно пользовался как гантелями, вынул несколько дробинок и запихал в бисквит. Моя кормилица, увидев мои проделки, спросила:

— Император, как же можно есть бисквит, если туда положена дробь?

— Я хочу посмотреть, какой у него будет вид, когда он начнет есть, — ответил я.

— Он же сломает себе зубы. А если он сломает себе зубы, он ничего не сможет есть. Человек ведь не может не есть!

Мне показались справедливыми ее слова, но не хотелось упустить случай посмеяться.

— Я хочу посмотреть, как он сломает себе зубы, только один раз!

— Тогда замени их горохом. Это тоже очень смешно, — сказала кормилица.

Только благодаря ей евнух, показывавший кукол, избежал беды.

В другой раз я играл с духовым ружьем, стреляя свинцовыми пульками по окнам евнухов. Не знаю, кто позвал на помощь "спасательную армию": пришла кормилица.

— Император, ведь в комнате люди! Вы раните кого-нибудь, если будете стрелять в комнату.

Лишь тогда до меня дошло, что в комнате люди и они могут пострадать.

Только кормилица говорила мне, что я такой же человек, как и все: не только у меня есть зубы — у других тоже есть зубы, не только мои зубы не могут грызть дробь — другие тоже этого не могут, не только я хочу есть — другие также будут голодны, если не поедят, другие люди также чувствуют, и им тоже будет больно, если пульки пробьют их кожу. Не то чтобы я не мог понять эти прописные истины, просто в той среде, в которой я рос, мне все это не приходило в голову, так как я вообще никогда о других не думал и тем более не рассматривал себя в какой-либо связи с ними. Люди в моем представлении были всего лишь "рабами" и "простолюдинами". В течение моего пребывания во дворце лишь при жизни кормилицы и под влиянием ее бесхитростных речей я иногда задумывался над тем, что и другие — такие же люди, как я.

Я вырос под крылышком у кормилицы. Она кормила меня молоком вплоть до девятилетнего возраста. За все эти годы я не отходил от нее, как ребенок от матери. Когда мне исполнилось девять, императорские наложницы втайне от меня выгнали ее. Я ни за что не хотел этих четырех "матерей", которые были во дворце, и все время звал свою няню. Но как я ни плакал, наложницы так мне ее и не вернули. И, глядя на все это сейчас, я вижу, что после ухода кормилицы возле меня не стало ни одного "человечного человека". Если до девяти лет я еще мог понять что-то в "человечности" благодаря кормилице, то теперь эта "человечность" постепенно исчезла.

После моей женитьбы я нашел ее и иногда приглашал пожить некоторое время во дворце. В последний период Маньчжоу-Го она приехала в Чанчунь и жила у меня до тех пор, пока я не покинул Северо-Восток. Она никогда не использовала свое особое положение и не просила ничего. Характер у нее был мягкий, она никогда ни с кем не ссорилась. На открытом лице всегда была улыбка. Говорила она мало и очень тихо. Если с ней не заговаривали первыми, она только тихо улыбалась. В детстве мне казалась странной такая улыбка. Ее глаза как будто всматривались во что-то далеко-далеко. Я часто подозревал, не увидела ли она что-нибудь интересное на небе за окном, на надписях и картинах, на стенах. Она никогда не рассказывала о своем происхождении и семье. Лишь после своей амнистии я навестил ее приемного сына и узнал, сколько горя и унижений натерпелась от Цинской династии эта женщина, вскормившая грудью меня — "великого цинского императора".

Она родилась в семье бедного крестьянина Цзяо в уезде Жэньцю округа Хэцзянь провинции Чжили в 1887 году. В семье их было четверо: отец, мать, брат, старше ее на шесть лет, и она. Пятидесятилетний отец арендовал крохотный участок земли, расположенный в низине, который высыхал, когда не было дождей, и затоплялся, когда они шли. Если прибавить к этому арендную плату и налоги, то становится ясным, что даже в урожайные годы еды не хватало. Когда ей исполнилось три года, в северной части провинции произошло наводнение. Семье пришлось оставить деревню и начать скитания. В пути отец несколько раз думал о том, чтобы бросить ее, но каждый раз клал обратно в дырявую корзину на коромысле, на другом конце которого висела корзинка с рваной одеждой — все имущество семьи. У них не было ни зернышка риса. Позднее, рассказывая своему приемному сыну об этих страшных минутах жизни, она ни одним словом не попрекнула отца, а лишь несколько раз повторила, что отец настолько исхудал от голода, что не мог уже нести коромысло. В пути они не могли выпросить какую-либо еду: ведь встречались им такие же обездоленные, как они сами. С большими трудностями семья наконец добралась до Пекина. Они рассчитывали найти пристанище у родственника, который служил в Пекине евнухом. Однако тот отказался их видеть, и им пришлось, как и десяткам тысяч других, бродить по пекинским улицам и нищенствовать, спать на улицах под открытым небом, стонать от холода и голода. А в это время кипела работа по строительству летнего дворца для императрицы Цы Си. В этот год умер мой дед, и Цы Си приказала сановникам организовать похороны. Отец мой унаследовал титул князя. В княжеской резиденции на организацию похорон тратили деньги, словно воду лили; отец мой наслаждался новым титулом, а беженцы, превращавшие для них свой пот и кровь в серебро, были на краю гибели и продавали своих детей. Семья Цзяо хотела продать дочь, но не могла найти покупателя. В это время столичная префектура Шуньтяньфу, боясь народных волнений, организовала благотворительную столовую, и они смогли на некоторое время туда приткнуться. Девятилетнего мальчика взял к себе в ученики парикмахер. С большими трудностями пережили зиму. Пришла весна. Благотворительная столовая должна была вскоре закрыться, и все они подались обратно в деревню, где семья Цзяо провела несколько полуголодных лет. В 1900 году на районы Хэцзянь и Баодин обрушилось новое бедствие — пришла союзная армия восьми государств. Девочке в это время уже было тринадцать лет. Гонимая невзгодами, она вновь оказалась в Пекине и нашла пристанище у старшего брата, который стал парикмахером. У него не было средств содержать сестру, и в шестнадцать лет ее полупродали-полувыдали замуж за некоего Вана — посыльного какой-то канцелярии. Муж ее болел туберкулезом и вел беспутный образ жизни. В течение трех лет она была рабыней, на которой просто срывали свою злость. Вскоре после рождения дочери муж умер. Она с дочерью и родителями мужа снова оказалась на краю гибели. В это время я только что родился, и мне искали кормилицу. И она была выбрана благодаря своей приятной наружности, здоровью и обилию молока. Чтобы прокормить свою дочь и родственников, она согласилась на самые унизительные условия: ей запрещалось уходить домой, запрещалось видеться со своим ребенком, разрешалось ежедневно съесть лишь одну чашку несоленого жирного мяса и т. п.

На третий год пребывания кормилицы во дворце дочь ее умерла от истощения. Чтобы не волновать Ван Чжэ и тем самым не повлиять на качество молока, от нее это скрыли.

На девятый год одна из служанок поссорилась с евнухом и наложницы решили выгнать их обоих, а заодно и мою кормилицу. Эта ласковая и терпеливая женщина лишь спустя девять долгих лет узнала, что ее родной дочери давно уже нет в живых.

Глава третья. Жизнь в запретном городе и за его пределами

Юань Шикай

По утрам в Запретном городе происходило странное явление: находясь в глубине дворца, человек мог слышать отдаленный шум города. До слуха доносились крики торговцев, стук деревянных колес тяжелых повозок; иногда можно было услышать голоса поющих солдат. Евнухи называли это явление "городом звуков". Покинув Запретный город, я потом часто вспоминал "город звуков", вызывавший у меня столько странных ассоциаций. Наиболее глубокое впечатление произвели на меня выступления военного оркестра, звуки которого не раз доносились из парка Чжуннаньхай — резиденции президента республики.

— Юань Шикай обедает, — сказал мне однажды главный управляющий придворными евнухами Чжан Цзяньхэ. — Во время обеда у Юань Шикая играет оркестр. Удар гонга — и пища на столе. Пожалуй, повеселей, чем у императора!

Чжан Цзяньхэ сжимал губы, лицо его выражало негодование. Мне тогда было лет девять, но я уже мог уловить в его голосе печальные ноты. Когда играла военная музыка, у меня перед глазами возникали картины, которые трудно было пережить: перед Юань Шикаем поставлены множества блюд, еще больше, чем перед императрицей. Толпа людей ухаживает за ним, играет музыка, его обмахивают опахалом…

Однако моим умом постепенно завладел другой "город звуков". О нем я услышал от моих наставников, когда стал заниматься во дворце Юйцингун. То были слухи о реставрации монархии.

Реставрация монархии на языке Запретного города означала "возврат к наследию предков", или, как считали старые сановники, "славный поворот к старым порядкам, возвращение правления Цинам". Движение за реставрацию началось отнюдь не с известных всем "событий годов динцзи" [37] и не закончилось раскрытием "заговора цзяцзы" [38] в тринадцатом году республики. Можно смело сказать, что с момента моего официального отречения в 1912 году и до образования Маньчжурской империи в 1934 году [39] не было ни одного дня, когда бы во дворце не думали об этом. Сначала я выполнял волю взрослых, а позднее и сам стал действовать, полагаясь на собственную инициативу и классовый инстинкт. В детстве непосредственные указания давали мне мои наставники, за спиной которых стояли сановники Департамента двора и приглашенный ими с согласия президента республики "батюшка" (так называли они моего отца). Горячие устремления этих людей, их помыслы вовсе не были слабее, чем у кого-либо за пределами Запретного города. Однако позднее я стал постепенно понимать, что реальные силы, опираясь на которые можно было мечтать о реставрации, стоят не за ними. Да и они сами понимали это. Смешно сказать, но действительно надежды Запретного города возлагались именно на того человека, который правил страной на месте Цинов, то есть на президента Юань Шикая.

До сих пор я отчетливо помню, как за короткий срок разочарования в Запретном городе сменились надеждами, страх — радостью, атмосфера изменилась настолько резко, что даже я, восьмилетний мальчик, был крайне удивлен этим.

Я помню, что при жизни императрицы во дворце очень редко можно было увидеть смеющееся лицо. Евнухи тяжело вздыхали, словно ждали, что вот-вот на них обрушится беда. Тогда я еще не переехал во дворцовую палату Янсиньдянь и жил в палате Чанчуньдянь, принадлежавшей императрице. Приходя к ней выразить свое почтение, я часто заставал ее в слезах. Однажды, прогуливаясь по дворцу, я увидел группу евнухов, выносивших из палаты Тиюаньдянь огромные часы с боем, большие вазы и другую утварь. Чжан Цзяньхэ, нахмурив брови, грустно причитал:

— Это императрица приказала перевезти в Ихэюань. Привезут туда, а поди знай, что там дальше будет!

К этому времени побеги евнухов стали обычным явлением. Евнухи распускали слухи, что, попав единожды в Ихэюань, никто живым оттуда уже не выйдет. Чжан Цзяньхэ бубнил об этом целыми днями, но потом непременно успокаивал меня и говорил: "Куда отправится владыка десяти тысяч лет, туда последует и его раб охранять императора. Не то что эти трусливые черти!" Я даже помню, что в те дни по утрам, когда он у моей "драконовой постели" читал вслух уроки, его голос был полон бессильного гнева.

В преддверии второго года республики появились признаки намечавшихся изменений. В канун Нового года во дворец Юйцингун пришел наставник Чэнь. Вместо того чтобы, как обычно, взять кисть для красной туши и начать делать отметки в тексте, он улыбнулся, поглядел на меня и сказал:

— Завтра по европейскому календарю Новый год. Правительство республики пришлет людей поздравить императора. Людей пришлет их президент.

Я не помню, было ли это первым его советом в управлении государством, но такое сияющее лицо у него я, пожалуй, видел впервые. От наставника Чэня я узнал, что на этот раз я должен принимать посланцев республики так же, как министров иностранных государств. На встрече самому мне говорить не придется, обо всем позаботится сановник Шао Ин. Я должен только сидеть за драконовым столом и наблюдать за церемонией.

В первый день Нового года меня нарядили в халат с золотыми драконами, надели шапку, украшенную жемчужиной, повесили на шею жемчужные регалии, и я уселся на троне во дворцовой палате Цяньциндянь. С двух сторон от меня стояли генерал-адъютанты, свита и флигель-адъютанты императорских телохранителей с обнаженными мечами. Посланный президентом чиновник Министерства церемоний Чжу Цицянь, войдя в палату, поклонился мне издали, затем сделал несколько шагов вперед и поклонился снова. Приблизившись к трону, он низко поклонился в третий раз и передал поздравления от правительства республики. После этого к трону подошел Шао Ин и стал передо мной на колени. Из деревянной шкатулки, накрытой желтым платком, я достал заранее написанный текст ответа и вручил ему. Шао Ин поднялся, прочел текст и вернул мне. Чжу Цицянь сделал поклон и удалился. На этом церемония закончилась.

Утром следующего дня появились признаки некоторых изменений. Прежде всего я почувствовал это по звонкому голосу Чжан Цзяньхэ у полога моей кровати. Во дворце Юйцингун наставник Чэнь, поглаживая свою седую бороду и покачивая головой, сказал, улыбаясь:

— "Льготные условия" находятся теперь в государственном архиве и признаны всеми государствами. Даже президент не может не считаться с ними!

Вскоре после Нового года, в день моего рождения, президент Юань Шикай снова прислал чиновника с поздравлениями и добрыми пожеланиями. Проявления Юань Шикаем такого настойчивого внимания оживили притихших было в первый год республики князей и сановников. Они вновь надели свои халаты с изображениями драконов, шапки с красным верхом и павлиньими перьями. Некоторые даже опять начали держать верховых и свиту. Перед воротами Шэньумэнь и в самом Запретном городе сразу стало очень оживленно. В первый год республики большинство людей приходили в Запретный город в обычной одежде и уже там переодевались в дворцовую одежду. Со второго года республики на улицах замелькали дворцовые одеяния.

Празднование дня рождения императрицы Лун Юй и траурная церемония в связи с внезапной ее кончиной окончательно возродили во дворце дух прежнего великолепия. День рождения Лун Юй праздновали 15 марта, а спустя семь дней ее не стало. В день ее рождения Юань Шикай прислал начальника секретариата Лян Шии со своими поздравлениями. На поздравительном адресе было написано: "Ее величеству императрице великой Цинской династии Лун Юй от президента великой Китайской республики". После ухода Лян Шии прибыли премьер-министр Чжао Бин-чунь и все члены кабинета. Еще больше удивили и тронули людей действия Юань Шикая после смерти Лун Юй. Сам он надел на рукав черную повязку и приказал приспустить флаги. Гражданские и военные чиновники должны были 27 дней носить траур. Юань Шикай велел всем женам членов кабинета проводить императрицу в последний путь. Вслед за этим в палате Тай-хэдянь был устроен так называемый государственный траурный митинг, который вел председатель сената У Цзинцзянь. В военных кругах также был проведен траурный митинг. Его вел другой близкий друг Юань Шикая — генерал-лейтенант Дуань Цижуй. В Запретном городе слышались причитания и вой евнухов, повсюду пестрели халаты сановников прежней династии и парадные европейские костюмы. Члены императорской семьи и знать, которые должны были носить траур сто дней, сияли от удовольствия. Больше всего их радовало, что Сюй Шичан тоже примчался из Циндао, чтобы принять почетную награду цинского двора — разрешение носить шапку с двухочковыми павлиньими перьями. После объявления об отречении Цинской династии этот старший императорский наставник при Цинах, придерживая косу, сбежал в захваченный немцами Циндао и поселился там в качестве беженца. Зачем он снова появился в Пекине, я скажу позже.

Не успели похоронить императрицу, как на Юге началось движение против Юань Шикая — так называемая "вторая революция". Через несколько дней она завершилась победой Юань Шикая. Потом, окружив полицией Государственный совет, он принудил его избрать себя официальным президентом. Тогда-то он и направил мне доклад следующего содержания:

"Его величеству императору великой Цинской династии.

Президент Китайской республики имеет честь сообщить Его Величеству, что в соответствии с высочайшим указом вдовствующей императрицы великой Цинской династии Лун Юй от 25-го дня двенадцатого месяца третьего года правления Сюаньтуна в стране была учреждена республика и создана конституция. Юань Шикаю было приказано сформировать временное правительство республики и объединить "пять национальностей и земли страны" в единую Китайскую республику. Я был выдвинут народом на пост временного президента Китайской республики. После двух долгих лет тяжелых испытаний ныне в стране воцарилось спокойствие, беспорядки прекращены, и 6-го дня десятого месяца второго года Китайской республики я был официально избран президентом. Государственная власть стала единой и признана всеми странами, 10-го дня десятого месяца я приступил к исполнению своих обязанностей. Все народы страны стремятся к прогрессу и мечтают о мире… Приношу благодарность вдовствующей императрице великой Цинской династии Лун Юй и великому цинскому императору за благосклонное внимание… Правительство будет руководить народом, установит порядок и станет строго соблюдать "Льготные условия", с тем чтобы укрепить республику, сплотить национальности страны и утешить душу покойной императрицы Лун Юй.

Почтительно докладываю и имею честь пожелать великого счастья!

19-го дня десятого месяца

второго года Китайской республики

Юань Шикай".

Зимой того же года происходило захоронение останков Гуансюя и Лун Юй. В Лянгэчжуане, в Зале духов, был разыгран целый спектакль, главную роль в котором исполнял Лян Динфэнь — большой любитель демонстрировать свои чувства. Тогда он еще не являлся моим наставником. Его партнером в разыгрываемом спектакле был Лао Найсюань, называвший себя одиноким чиновником. В третий год правления Сюаньтуна он занимал должность заместителя министра народного просвещения и главного инспектора учебных заведений столицы, а после Синьхайской революции обосновался в Циндао и ведал делами в Ассоциации почитания Конфуция, специально организованной немцами для укрытия людей такого типа. В роли шута в этом спектакле выступал бывший цинский военный губернатор провинции Шаньдун, член Государственного совета в правительстве Юань Шикая Сунь Баоци. Тогда он только что занял пост министра иностранных дел (отец Сунь Баоци — Сунь Ицзин — считался одним из видных сановников времен правления Тунчжи и Гуансюя). В тот день, перед церемонией захоронения, Чжао Бинцзюнь, пришедший с группой членов кабинета, переоделся в дворцовую траурную одежду и совершил церемонию трех коленопреклонений и девяти земных поклонов. Мой наставник Лян Динфэнь был крайне взволнован в тот день. Случайно среди членов кабинета, явившихся в обычной одежде, он заметил Сунь Баоци; Лян Динфэнь подбежал к нему и, тыча кулаком в нос, стал спрашивать:

— Ты кто такой? Ты кто по национальности?

Сунь Баоци оторопел от такого вопроса своего старого друга. Да и другие, что стояли рядом, ничего не могли понять. Пальцы Лян Динфэня дрожали, но голос становился звонче:

— Ты забыл, что ты сын Сунь Ицзина! Ты был цинским чиновником, а теперь явился сюда в такой одежде и хочешь почтить усопших императора и императрицу. Есть ли у тебя стыд? Ты — что ты за тварь?!

— Правильно сказано! Что ты за тварь? — сказал подошедший Лао Найсюань.

Тут же их окружила толпа людей. Побледневший Сунь Баоци, опустив голову, бормотал:

— Верно, правильно! Я тварь! Я тварь!

Впоследствии, рассказывая об этой сценке из жизни, наставник Лян всегда изображал ее в лицах. Эта история и последовавшая за ней "охрана могилы и сосен", можно считать, были самыми радостными днями его жизни. Он часто рассказывал мне об этом, и с каждым разом все подробней и увлекательней.

Третий год республики некоторые называли годом "реставрации" монархии. Событий, разжигавших страсти, становилось все больше и больше: Юань Шикай совершил обряд жертвоприношения Конфуцию, стал использовать феодальные чиновничьи титулы, образовал Институт цинской истории, использовал на службе прежних цинских чиновников. Особенно поразило всех назначение бывшего цинского губернатора трех северо-восточных провинций Чжао Эрсуня главой Института цинской истории. Наставник Чэнь и другие считали его ренегатом, однако сам он говорил о себе так: "Я — цинский чиновник, я составляю цинскую историю, я ем цинский рис, я работаю для Цинов". Лао Найсюань — тот самый, что в паре с Лян Динфэнем "выступал" в Лянгэчжуане, — написал в Циндао статью, в которой открыто агитировал за необходимость "возвращения правления Цинам". Помимо статьи, он написал письмо Сюй Шичану, который был старшим наставником при цинском дворе и государственным секретарем в республиканском правительстве, с просьбой поговорить об этом же с самим Юань Шикаем. Сюй Шичан показал статью Лао Найсюаня Юань Шикаю, и тот попросил передать Лао Найсюаню письмо с просьбой приехать в Пекин в качестве консультанта. Одновременно бывший преподаватель учебного заведения в Пекине Лю Тиншэнь написал статью аналогичного содержания. Сун Юйжэнь — служащий государственного аппарата — выступил с докладом, где высказался за "возвращение власти Цинам". Подобные новости моментально становились всеобщим достоянием. Говорят, что в год "реставрации" даже некий бандит, по кличке Тринадцатый Брат, из провинции Сычуань тоже надел одежду цинского двора, ездил в паланкине, покрытом зеленым сукном, и рассчитывал на свою долю после "реставрации".

Теперь в Запретном городе никто больше не заговаривал о переезде. Осторожный Ши Сюй, чтобы чувствовать себя поуверенней, как-то специально навестил Юань Шикая, своего побратима. Новости, с которыми он вернулся, еще больше всех взбудоражили, ибо Юань Шикай сказал следующее: "Братец, а ты разве еще не понял? Ведь все условия были для того, чтобы справиться с южанами. Храм предков находится в самом городе, как же может император куда-нибудь переезжать? Кроме всего, кто может жить во дворце, как не император?" Об этом много времени спустя мне рассказал один человек, служивший в Департаменте двора. В то время Ши Сюй и мой отец вообще не говорили со мной о таких делах, а в случаях необходимости все передавалось мне обычно через наставника Чэня. Он придерживался следующего взгляда: "Судя по всему, их президент вроде бы благоволит Цинам. "Льготные условия" лежат в государственном архиве и…"

Мысли наставника всегда казались недосказанными. Вспоминая об этом сейчас, я думаю, что в этом проявлялся его осторожный характер. Оптимизм, царивший в Запретном городе, в сравнении с тем, что было вне его, в самом деле отличался некоторой настороженностью. Различные действия Юань Шикая — от открытого поминания "души Лун Юй на небе" до конфиденциальных заверений в том, что "его величество" не может покинуть дворец и храм предков, — несомненно, дали немало пищи для догадок обитателям Запретного города. Однако этими заверениями все и ограничивалось. Поэтому в Запретном городе не было серьезных оснований бурно выражать восторг. Изменение политического климата в Пекине к концу года — года "реставрации" — показало, что подобная "осторожность" была не напрасной.

Началось все с того, что один чиновник-инспектор подал мысль расследовать распускаемые слухи о реставрации. Юань Щикай предложил Департаменту двора "разобраться и принять меры". Вслед за этим выступивший с призывом возврата к Цинам Сун Юйжэнь в сопровождении эскорта солдат был возвращен к себе на родину. Многие забеспокоились: исчезли и статьи с советами, прекратились речи. Собравшийся было приехать на службу в Пекин Лао Найсюань тоже побоялся оставить Циндао. Многое оставалось неясным, так как Юань Шикай на документе о расследовании слухов о реставрации написал загадочную резолюцию: "Запретить распускать сплетни о реставрации, но не очень строго". Например, когда Сун Юйжэнь был отослан в свой родной город, Юань Шикай подарил ему 3 тысячи мексиканских долларов, а все канцелярии на пути следования устраивали в его честь торжественные банкеты, то есть никто так и не понял, наказали его или наградили. На четвертый год республики американский советник в правительстве Юань Шикая Фрэнк Гудноу опубликовал статью, в которой писал, что республиканский строй не подходит к китайским условиям [40]. Вскоре возникло общество "Чоуаньхуэй", предлагавшее выдвинуть Юань Шикая на пост императора китайской империи. Только тогда тучи рассеялись и все поняли, что за реставрацию хотел провести Юань Шикай. А когда стало ясным, куда дует ветер, атмосфера в Запретном городе тоже изменилась.

Тогда-то я и слышал военную музыку из парка Чжуннаньхай — резиденции Юань Шикая. В те времена в трех больших палатах его дворца производились ремонтные работы. Со ступенек Дворцовой палаты Янсиньдянь можно было отчетливо видеть, как на лесах работали маляры. Как объяснил Чжан Цзяньхэ, это шли приготовления к восшествию Юань Шикая на престол. Несколько позже Пу Лунь от имени императорского дома и личного состава восьми маньчжурских знамен обратился к Юань Шикаю с петицией — просьбой принять трон. Юань Шикай пожаловал ему титул двойного великого князя и направил во дворец к императорским наложницам за скипетром и императорской печатью. Все эти известия угнетали, огорчали и вместе с тем пугали меня. И хотя мой наставник Чэнь не хотел что-либо мне разъяснять, я все же понимал старое выражение: "Небо не может иметь два солнца, а государство — двух монархов". Разве мог Юань Шикай, став монархом, допустить, чтобы существовал и я — еще один император?

В те дни малейшее движение в трех больших дворцовых палатах около ворот Цяньцинмэнь отмечалось всеми живущими во дворце. Кто бы ни шел по дворцу, обязательно поглядывал в сторону палат — не закончились ли малярные работы, касавшиеся теперь судьбы каждого из них. Императорские наложницы ежедневно жгли ароматные свечи и поклонялись Будде, прося у духа — хранителя государства "помощи и защиты императора". Скипетр поспешно унес Пу Лунь, а императорская печать осталась, так как была на китайском и маньчжурском языках и поэтому не удовлетворяла Юань Шикая.

Заметные изменения произошли и во дворце Юйцингун, где я занимался. Мои наставники стали необычайно вежливы с Юй Чуном. Он был первым человеком у императорских наложниц, и ему часто дарили всякие безделушки вроде табакерок и перстней. Стоило мне упомянуть имя Юань Шикая, как наставники тут же делали знаки, чтобы я замолчал, дабы Юй Чун ненароком не услышал и не передал услышанное своему отцу Пу Луню.

Однажды Юй Чун был приглашен к императорским наложницам. Чэнь Баошэнь, подождав, когда тот скроется из виду, достал из-за пазухи листочек бумаги и сказал:

— Ваш слуга вчера погадал. Посмотрите, ваше величество!

Я взял листочек и прочел: "Мой враг болен, он не сможет подступиться ко мне. Благоприятствие!"

Наставник Чэнь разъяснил мне, что у моего врага Юань Шикая будущее неблагоприятное. Он не может мне повредить, и это хорошее предзнаменование. Чэнь Баошэнь после этого еще погадал: жег черепашьи панцири, справлялся по травам — всюду предзнаменования были хорошими. Он убеждал меня хранить спокойствие. Этот старик ради меня перепробовал все способы гадания, существовавшие еще в первобытном обществе. Заключения его были весьма оптимистичны.

Для того чтобы "враг не мог подступиться ко мне" и чтобы сохранить "Льготные условия", мои наставники, отец и придворные помимо гаданий действовали еще и по-иному. И хотя мне об этом не рассказывалось, кое-что я все-таки знал. Они вступили с Юань Шикаем в негласный сговор, по которому цинский двор должен был выразить поддержку императору Юаню, а император Юань Шикай в свою очередь — признать "Льготные условия". Департамент двора и Юань Шикай обменялись по этому поводу документами. На тексте "Льготных условий" Юань Шикай собственной рукой написал:

"Политическая власть династии не могла быть сохранена. Остался лишь почетный титул императора, о чем до сих пор не забыто. Все разделы "Льготных условий" не подлежат изменениям ни при каких обстоятельствах и будут включены в конституцию. Зима четвертого года республики

Юань Шикай".

Оба эти документа можно встретить в "Приказах президента" от 16 декабря 1915 года. За несколько дней до их объявления в дневнике моего отца появилась следующая запись:

"10-го дня десятого месяца (16 ноября) прибыл во дворец. Вместе с князьями и старшими наставниками обсуждался вопрос о породнении императорской семьи с семьей президента Юань Шикая. Пришли к согласию, велено было подготовиться. Обсуждался секретный документ, пришли к единому мнению. Все хорошо".

Этим "секретным документом" и явились те несколько строчек, которые Юань Шикай написал собственной рукой на "Льготных условиях". А "вопрос о породнении" заключался в том, что Юань Шикай через командующего сухопутными войсками Цзян Гаоцзуна предложил моему отцу и Ши Сюю взять его дочь мне в жены. Императорские наложницы в душе были не согласны, но повиновались. Кончилось же все тем, что "Льготные условия" не были внесены в конституцию, да и я не женился на дочери Юань Шикая, ибо он процарствовал всего лишь восемьдесят три дня и умер при сплошном гуле оппозиции.

Реставрация монархии в 1917 году

Известие о смерти Юань Шикая принесло огромную радость обитателям Запретного города. Распространяя новость, сновали туда-сюда евнухи, императорские наложницы отправились жечь ароматные свечи перед изображением бога охраны императора. Во дворце Юйцингун в тот день не было занятий, и никто об этом даже не вспомнил…

Вместе с новостью в Запретном городе вновь ожил "город звуков".

— Юань Шикай потерпел поражение, потому что хотел узурпировать трон.

— Дело тут не в троне, просто народ желает прежнего правителя.

— Юань Шикай — не Наполеон III. У него не было таких предков, к которым он мог бы обратиться за помощью.

— Было бы гораздо лучше вернуться к прежнему монарху, чем иметь императором человека по фамилии Юань.

Эти голоса были созвучны тому древнему изречению, которое часто вспоминали наставники: "Люди искренне мечтают о старых порядках из-за глубокой гуманности и большой полезности прежних династий".

К тому времени я мыслил и чувствовал уже совсем не так, как раньше. Если в начале года я обнаружил "успехи" только в вопросе о награждении И Куана титулом, то теперь я стал интересоваться газетами.

Спустя несколько дней после смерти Юань Шикая в газетах появились заметки о "неудаче возрождения партии императорского клана" и об "угрозе со стороны монгольских и маньчжурских бандитов". Из этих сообщений я понял, что открыто выступавшие в то время против республики князья Шань Ци, Пу Вэй, Шэн Юн, Те Лян действуют как раз ради меня. Позднее Те Лян укрылся на территории иностранной концессии в Тяньцзине, а остальные жили в арендованных японцами Люйшуне и Даляне и, действуя через самих же японцев (чаще всего людей без определенных занятий и бродяг), устанавливали связи с японскими милитаристскими и финансовыми кругами для организации вооруженных действий в целях реставрации монархии. Среди четверых самым активным был Шань Ци — великий князь Су. Привлеченный им в качестве советника японец Кавасима Росоку, еще в бытность Шань Ци начальником политической канцелярии, всегда был при нем, выступая посредником. Японский финансист Охира Кихатиро снабдил Шань Ци миллионом иен для активных действий, а Аомори, Дои и другие военные набрали и обучали несколько тысяч маньчжурских и монгольских бандитов и организовывали из них отряды. Со смертью Юань Шикая начались беспорядки. Один из отрядов под командованием монгольского аристократа Бабучжаба приблизился к Чжанцзякоу (Калган) и серьезно угрожал городу до тех пор, пока во время волнения солдат Бабучжаб не был убит одним из подчиненных. В эти бурные дни происходило нечто очень странное: с одной стороны, в некоторых местах на Северо-Востоке возникали жаркие схватки между "войсками, преданными императору", и республиканской армией, а с другой — в Пекине республиканское правительство и малый двор Цинов обменивались поздравлениями, сохраняя привычные отношения. Возбуждение, охватившее Запретный город в день смерти Юань Шикая, постепенно усиливалось, но причиной этого были не вооруженные выступления Шань Ци и Бабучжаба, и тем более не их поражения.

После смерти Юань Шикая его преемником на посту президента стал Ли Юаньхун, а на посту премьера — Дуань Цижуй. С поздравлениями от Запретного города был послан Пу Лунь: именно он в прошлом просил Юань Шикая взойти на престол. Ли Юаньхун в ответ послал представителя с благодарностью за поздравления. Причем вытребованный Юань Шикаем императорский скипетр был вновь возвращен в Запретный город, а некоторые князья и сановники получили еще награды от республиканского правительства. Те князья и сановники, которые при Юань Шикае скрывались, теперь вновь нацепили свои регалии и стали появляться на политической арене.

В Новый год и в мой день рождения президент всегда присылал с поздравлениями чиновника Министерства церемоний. Мой отец в знак благодарности посылал подарки президенту Ли Юаньхуну и премьеру Дуань Цижую. Тем временем в Департаменте двора развивали бурную деятельность, присваивая посмертные титулы, жалуя право на въезд в Запретный город верхом и на ручных носилках, разрешая носить на шапке павлиньи перья, награждая званием "причисленного служителя Южного кабинета" [41], различными рангами стражников у ворот Цяньцинмэнь; во дворец приводили лучших девушек, из которых императорские наложницы выбирали себе служанок; набирали, между прочим, и новых евнухов, что запрещалось "Льготными условиями". Конечно, существовали также и всякого рода контакты и связи, о которых я ничего не знал, — от частных ужинов до многолюдных банкетов, на которых присутствовали чины республиканского парламента.

Одним словом, Запретный город вновь зажил прежней жизнью. В 1917 году (шестой год республики) ко мне на аудиенцию явился Чжан Сюнь, и его визит можно считать началом движения за реставрацию.

До этого сам я мало принимал людей во время аудиенций. К тому же в основном это были маньчжуры. Моими непосредственными занятиями, кроме учения во дворце Юйцингун и чтения газет в дворцовой палате Янсиньдянь, по-прежнему были игры, которым я уделял много времени. Я радовался, увидев, что у ворот Шэньумэнь стало появляться больше дворцовых одеяний и парадных головных уборов; особенно был доволен, услыхав о выступлении "лоялистов", и был крайне удручен их поражением. Однако, в общем-то, я так же легко забывал обо всем этом. Меня, конечно, волновало, что великий князь Су бежал в Люйшунь и о нем ничего не известно, но стоило мне увидеть, как смешно чихает верблюд, и великий князь Су со всеми его бедами тут же вылетал из головы. Стоило ли мне так беспокоиться, если рядом всегда были отец и наставники. Когда последние сообщали мне о чем-нибудь, это значило, что все уже обсуждено и согласовано. Двадцать седьмого дня девятого месяца по лунному календарю (16 июня 1917 года) во дворец Юйцингун пришли вновь назначенный "старшим опекуном" Чэнь Баошэнь и прибывший незадолго до этого в Запретный город Лян Динфэнь. Не успев сесть, наставник Чэнь раскрыл рот:

— Сегодня ваше величество не будет заниматься. К вашему величеству на аудиенцию прибудет высокий чиновник.

— Кто он?

— Генерал-губернатор провинций Цзянси, Цзянсу и Аньхой и губернатор провинции Цзянсу Чжан Сюнь.

— Чжан Сюнь? Тот самый Чжан Сюнь, который не срезал косу?

— Именно он, именно он, — закивал в знак согласия Лян Динфэнь. — У вашего величества великолепная память.

На самом деле память у меня была самой обычной. Просто-напросто об истории с Чжан Сюнем некоторое время назад мне рассказывали сами наставники. В год образования республики он и личный состав его армии сохранили косы. Во второй год республики Юань Шикай подавил "вторую революцию" именно с помощью его длиннокосых солдат, которые заставили сдаться Нанкин. Во время грабежей и поджогов в Нанкине солдаты с косами по ошибке ранили сотрудника японского консульства, что вызвало протест со стороны японцев. Чжан Сюнь лично поспешил принести извинения консулу, обещав возместить все убытки. После смерти императрицы Лун Юй он прислал телеграмму с соболезнованием по случаю "национального траура", повторяя, что "все чиновники республики являются подданными великой династии Цин". В дни траура по Юань Шикаю в газетах была опубликована еще одна телеграмма Чжан Сюня, в которой выражалось отношение Совета губернаторов Сюйчжоу к политической власти в стране после смерти Юань Шикая. В самом начале ее провозглашалось уважение каждого пункта "Условий благосклонного отношения к цинскому двору". Короче говоря, я верил, что Чжан Сюнь — верный и преданный чиновник, и хотел посмотреть, как он выглядит.

По обычаям цинского двора на аудиенцию императора с высокопоставленным лицом лишние люди не допускались. Поэтому каждый раз, когда предстояло принять человека, редко приходившего на аудиенцию, наставники давали мне бесконечные советы, как мне держаться и что говорить. В этот раз учитель Чэнь особенно серьезно подчеркнул, что следует похвалить Чжан Сюня за верность. Он просил меня запомнить, что Чжан Сюнь теперь главный инспектор бассейна реки Янцзы и располагает шестьюдесятью батальонами солдат в районе Сюйчжоу и Яньчжоу Поэтому мне следовало спросить его о военной ситуации в этом районе, дав тем самым понять, что император интересуется им. В заключение наставник Чэнь несколько раз повторил:

— Несомненно, Чжан Сюнь будет хвалить ваше величество. Император должен запомнить, что ответить нужно обязательно скромно, проявив тем свою мудрую добродетель.

— Чем больше скромности, тем больше мудрости, — поспешил добавить учитель Лян. — Лу Жунтин после своего визита до сих пор пишет письма и не забывает превозносить вашу высочайшую добродетель.

Лу Жунтин был военным губернатором провинций Гуандун и Гуанси и первым в истории республиканским лидером, получившим право въезда верхом во дворец. За два месяца до этого он приехал в Пекин встретиться с Дуань Цижуем и совершенно неожиданно для меня вдруг прибыл во дворец, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение, а также пожертвовать 10 тысяч юаней на посадку деревьев на могилах императоров. Настроение и поведение моих учителей, их постоянные наставления очень напоминали мне организацию встречи с Лу Жунтином, явившуюся чрезвычайным событием в Запретном городе. Департамент двора и наставники подготовили тогда необычные подарки: так называемые иероглифы счастья и долголетия, написанные рукой императора, парные надписи, бесценного золотого Будду долголетия, яшмовый скипетр с трехслойными инкрустациями, две яшмовые вещицы и четыре штуки ткани. Потом Лу Жунтин прислал письмо, в котором просил Ши Сюя "отбить земные поклоны в знак благодарности за небесную милость". С тех пор о "Лу на Юге и Чжане на Севере" не переставая говорили все — от наставников до евнухов. Чжан Цзяньхэ сказал мне как-то: "С появлением двух верноподданных, Лу на Юге и Чжана на Севере, у великой Цинской династии появилась надежда".

Вскоре после моего прибытия в дворцовый зал Янсиньдянь появился и Чжан Сюнь. Я сидел на троне, а он стоял передо мной на коленях и отбивал земные поклоны.

Указав на стоящий сбоку стул, я велел ему сесть (в это время во дворце уже не действовало правило, по которому чиновники должны были говорить стоя на коленях). В знак благодарности Чжан Сюнь отбил еще один поклон, а затем сел на стул. Помня о советах наставников, я расспросил его о военных делах в Сюйчжоу и Яньчжоу, но не вслушивался, что он отвечал. Меня несколько разочаровала внешность этого "верного слуги". На нем были надеты куртка и халат из тонкого шелка, лицо его было румяным и красным, и вообще он казался весьма полным. Я обратил внимание на его косу. Он действительно носил ее.

Затем Чжан Сюнь стал, как и предсказывал наставник Чэнь, восхвалять меня.

— Ваше величество поистине мудр! — сказал он.

— Мне еще до этого далеко, — ответил я. — Я молод и знаю еще очень мало.

— Император Шэнцзу (Канси) вступил на престол, когда ему было только шесть лет.

Аудиенция длилась не дольше обычной. Пробыв пять-шесть минут, Чжан Сюнь удалился. Я не был им особенно восхищен, так как мне показалось, что говорил он грубовато и, вероятно, не мог бы сравниться с Цзэн Гофанем. Однако, придя на следующий день, Чэнь Баошэнь и Лян Динфэнь, сияя улыбками, сказали, что Чжан Сюнь похвалил меня за ум и скромность, и я был польщен. Я даже не задумался над тем, почему Чжан Сюнь прибыл на аудиенцию и почему встрече с ним наставники радовались больше, чем встрече с Лу Жунтином, а Департамент двора одарил его более богатыми подарками, чем Лу Жунтина, и с какой целью императорские наложницы организовывали банкет. Мне и в голову не пришло подумать обо всем этом.

Спустя полмесяца во дворце Юйцингун появились вместе три моих наставника: Чэнь Баошэнь, Лян Динфэнь и Чжу Ифань. Вид их был очень серьезен. Как всегда, первым заговорил наставник Чэнь:

— Чжан Сюнь пришел с утра…

— Он вновь пришел засвидетельствовать свое почтение?..

— Нет. Все приготовления закончены, все улажено. Он пришел, чтобы возвратить вашему величеству власть и реставрировать великую Цинскую династию!

Увидев, что я оторопел, Чэнь Баошэнь поспешил сказать:

— Ваше величество должны дать согласие Чжан Сюню. Это нужно народу. Небо последовало желанию народа…

Эти внезапные добрые вести ошеломили меня, и я уставился на него, надеясь, что он еще что-нибудь скажет. Ведь я совершенно не знал, как мне следует вести себя, когда мне предложат вновь стать настоящим императором.

— Много говорить с Чжан Сюнем не стоит. Дайте согласие, и все, — сказал наставник Чэнь. — Однако не соглашайтесь сразу. Сначала откажитесь, а потом скажите: раз так, то я постараюсь это сделать.

Я вернулся в палату Янсиньдянь и снова принял Чжан Сюня. На этот раз все, что говорил Чжан Сюнь, почти совпадало с тем, что было написано на прошении о реставрации монархии:

— Императрица Лун Юн, будучи не в состоянии ради благополучия одной семьи нанести ущерб народу, отдала приказ установить республику. Кто же мог знать, что получится так плохо для народа… Республика не подходит для нашей страны. Лишь реставрация вашего величества сможет спасти народ…

Когда он кончил, я сказал, что еще слишком молод, у меня нет ни таланта, ни добродетели и потому я не могу принять такую ответственность. Он похвалил меня и вновь повторил историю о том, как император Канси в шестилетнем возрасте стал императором. Его бормотание я внезапно прервал вопросом:

— А как же быть с президентом? Дать ему льготы или как?

— Ли Юаньхун уже просил об отставке. Достаточно удовлетворить его просьбу.

Хотя всего я еще не понимал, но про себя решил, что мои наставники уже все обсудили. Пора было заканчивать аудиенцию, и я сказал:

— Раз дело обстоит так, то постараюсь выполнить то, о чем вы говорите.

И вот я снова стал императором "великой Цинской империи".

После ухода Чжан Сюня ко мне стали приходить одна за другой группы людей. Отбивая земные поклоны, одни выражали мне свое почтение, другие — благодарность за милости, а некоторые — и то и другое одновременно. Затем чиновники из административного отдела принесли кучу уже написанных указов. В первый же день было издано девять указов.

Как вспоминают старые пекинцы, утром того дня полиция приказала вывесить флаги с драконами. Жители могли выполнить это распоряжение, лишь сделав флаги из бумаги; затем на улицах появилась цинская одежда, которую уже несколько лет никто не видел. Редакции газет выпустили экстренные номера с сообщением о реставрации, которые продавались дороже обычных, ежедневных.

В пошивочных мастерских срочно стали шить и продавать флаги с драконами, в магазинах антикварной одежды цинская одежда стала самым ходовым товаром, который расхватывали сторонники монархии, только что назначенные на чиновничьи должности. Бойкая торговля шла также в магазинах театральной бутафории. Сюда обращались с просьбой сделать из конского волоса косы. Я еще помню, как в те дни по всему Запретному городу мелькали куртки, халаты, украшения на шапках и у всех на затылке висели косы. Позднее, когда в Пекин с боями вошла армия защиты республики, можно было подобрать брошенные повсюду настоящие косы. Говорят, что их срезали и бросали спасавшиеся бегством солдаты Чжан Сюня.

Если бы люди, посещавшие Запретный город, были хотя бы чуть-чуть дальновидней и, как продавцы газет, могли предвидеть судьбу и кос, и указа, они не стали бы так радоваться в первый же день.

Крайне недовольны были князья, чьи политические надежды не оправдались. На второй день после объявления реставрации Чжан Сюнь издал указ, запрещавший маньчжурским князьям и знати вмешиваться в государственные дела, что также усилило их недовольство. Князья во главе с моим отцом выражали желание поспорить с Чжан Сюнем и просили меня быть в этом деле их судьей. Услыхав об этом, Чэнь Баошэнь поспешил с советом:

— Отречение династии в 1912 году произошло именно из-за вмешательства в государственные дела этой группы князей и знати. Теперь они опять чего-то хотят. Истинные глупцы! Ваше величество ни в коем случае не должно соглашаться с ними.

Разумеется, я последовал его совету. Однако князья не перестали думать о своем и целыми днями искали лучший план действий. Он еще не был составлен, когда войска уже вошли в город. И это помогло князьям снять с себя всякую ответственность за реставрацию.

Наставник Чэнь был уравновешенным и разумным человеком. И такого мнения о нем я придерживался до одного события. Как-то Лао Найсюань тайно привез из Циндао письмо. Имени автора письма я уже не помню, знаю только, что это был немец, который от имени германского императора выразил желание поддержать реставрацию цинской монархии. Лао Найсюань решил воспользоваться этим случаем, рассчитывая на то, что сближение германского и цинского дворов несколько укрепит шаткое положение последнего. Наставник Чэнь воспротивился этому намерению, говоря, что Лао Найсюань действует опрометчиво, как человек, у которого значительно больше неудач, чем удач. Кто мог знать, что этот уравновешенный человек так изменится со дня реставрации.

Уже на следующий день после возвращения на трон я был атакован поздравлениями со стороны многочисленных групп чиновников и сановников. Во дворце Юйцингун я услышал те же слова поздравления от наставника Чэня.

Однако больше всего меня удивили не его восторг и не его оппозиция к князьям, выступавшим за "вмешательство князей и знати в государственные дела" (хотя непосредственным вдохновителем всего этого был мой отец), а бурное поведение при решении вопроса о Ли Юаньхуне. Сначала повидать Ли Юаньхуна отправился Лян Динфэнь, по собственной инициативе решивший уговорить его отречься от власти, но получил отказ. Вернувшись, он поспешил рассказать обо всем Чэнь Баошэню и Чжу Ифаню, после чего все трое пришли во дворец Юйцингун. Чэнь Баошэнь был бледен, с лица его исчезла прежняя улыбка; не сдержав гнева, он сказал:

— Ли Юаньхун посмел отказаться и не выполнить приказ! Пусть ваше величество немедленно велит ему покончить с собой!

Я ужаснулся, подумав, что это уж слишком.

— Я только что вновь вступил на престол и сразу велю Ли Юаньхуну умереть. Куда же это годится? Ведь республика была снисходительна ко мне.

Впервые Чэнь Баошэнь натолкнулся на мое открытое несогласие, однако из-за охватившей его злости забыл обо всем. Он сказал гневно:

— Ли Юаньхун не только не отрекается, а еще и не желает покидать президентскую резиденцию. Этот разбойник — бунтовщик и предатель. Как вы, ваше величество, можете сравнивать его с собой?

Однако видя, что я тверд и решителен, он не смел настаивать й согласился с тем, что Лян Динфэнь еще раз пойдет в резиденцию президента и найдет способ уговорить своего родственника отойти от дел. Не успел Лян Динфэнь уйти, как Ли Юаньхун с президентской печатью сбежал в японскую миссию.

Когда армия защиты республики подошла к Пекину, а надежд на реставрацию монархии почти не осталось, Чэнь Баошэнь, Ван Шичжэнь и Чжан Сюнь воспользовались последним шансом, решив учредить указ о назначении Чжан Цзолиня генерал-губернатором трех восточных провинций, и приказали ему немедленно войти в Пекин. В то время Чжан Цзолинь губернаторствовал в Фэнтяне и был весьма не удовлетворен постом, на который его назначил Чжан Сюнь. Наставник Чэнь возлагал теперь большие надежды на Чжан Цзолиня. Указ был написан, но нужна была "императорская печать". Оказалось, что ключи от коробочки с печатью находятся у отца. Чтобы не тратить драгоценное время на посылку за ключами, Чэнь тут же принял решение сбить замок и достать печать (этот указ до Чжан Цзолиня не дошел, так как везший его Чжан Хайпэн был схвачен армией защиты республики, успев только выехать за город). То, что наставник Чэнь вдруг стал действовать так решительно и смело, произвело на меня глубокое впечатление. В первые дни реставрации каждое утро я находился во дворце Юйцингун. Мои занятия прекратились, однако наставников нужно было видеть, так как в каждом деле требовались их советы. Во второй половине дня я просматривал императорские указы, которые ожидали своего издания, читал официальные бумаги кабинета и принимал свидетельства почтения. Иногда, как и раньше, наблюдал за переселением муравьев или глядел на верблюдов, которых по моему приказу выводили евнухи императорской конюшни. Такая жизнь продолжалась не более четырех-пяти дней, пока однажды во дворце не упала бомба, сброшенная с самолета армии защиты республики. Картина сразу резко изменилась. Челобитчики перестали приходить, указы исчезли, большинства советчиков и след простыл — убежали в панике кто куда. Остались лишь Ван Шичжэнь и Чэнь Баошэнь. В тот день, когда прилетел самолет, я сидел в классе и разговаривал с наставниками. Услышав приближение самолета и взрыв бомбы, я затрясся от страха. На наставниках тоже лица не было. В страшной панике евнухи заставляли меня скорее возвратиться в дворцовую палату Янсиньдянь, как будто только место, предназначенное для сна, является наиболее безопасным. Императорские наложницы от страха растерялись еще больше: одни забились в угол спальни, другие залезли под стол. Повсюду стоял страшный гвалт и царил ужасный беспорядок. В истории Китая это была первая воздушная тревога, а в истории гражданских войн — первое действие военно-воздушных сил Китая. Каждый спрятался у себя в спальне, были опущены бамбуковые пологи в коридорах: по военным познаниям евнухов, это считалось наиболее разумным средством защиты от бомб. К счастью, в тот раз аэроплан армии защиты республики действовал не по-настоящему, а лишь решил попугать, сбросив три маленькие бомбы размером в один чи. Одна из них разорвалась за воротами Лунцзун, ранив одного из носильщиков; другая упала в пруд в императорском саду и разворотила угол водоема. Третья попала в свисающий черепичный карниз ворот Лунфу на Сичанцзе, но не взорвалась, насмерть перепугав собравшихся там евнухов, которые играли в какую-то азартную игру.

На другой день после отправления указа Чжан Цзолиню в Запретном городе были слышны приближающиеся винтовочные и орудийные выстрелы. Ван Шичжэнь и Чэнь Баошэнь не приходили, вся связь с внешним миром оказалась прерванной. Потом выстрелы стали постепенно затихать. Один из евнухов принес ложную весть: "Докладываю, что войска Чжан Сюня добились победы, Дуань Цижуй потерпел полное поражение!" Когда это известие достигло и императорских наложниц, выстрелы совсем стихли. Теперь все успокоились, на лицах появились улыбки, евнухи стали рассказывать всякие небылицы, вроде того, что на скульптуре лошади, на которой изображен бог войны, выступил пот, а это значит, что божество защитило нас и поэтому Чжан Сюнь нанес поражение Дуань Цижую. Услыхав об этом, я поспешил в молельню, потрогал деревянное изваяние, но оно было совершенно сухим. Другой евнух сказал, что сегодня утром он слышал за дворцом Янсиньдянь звон доспехов и оружия. Несомненно, это бог войны отправился за Мечом черного дракона и изогнутого месяца. Тогда наложницы и я пошли в палату Циньаньдянь отбивать поклоны. Эту ночь все проспали спокойно. На следующий день рано утром из Департамента двора пришло известие: Чжан Сюнь сбежал в голландскую миссию!..

Тут же появились мой отец и наставник Чэнь. Лица их были расстроены. Я прочел составленный ими манифест об отречении. На душе стало горько и страшно, и я невольно разревелся. Привожу текст этого отречения:

"В двадцатый день пятого месяца девятого года правления Сюаньтуна Государственная канцелярия принимает этот императорский указ.

Мы следовали петиции Чжан Сюня и других, которые, ссылаясь на то, что страна находится в состоянии полного беспорядка и народ мечтает о прежнем правлении, советовали нам вернуться к прежнему правительству. Так как мы еще молоды и живем в глубине Запретного города, мы ничего не знали о благосостоянии народа и делах нации. Вспоминая с благоговением милосердие и заветы августейшей императрицы Сяо Динцзин (Лун Юй), которая отреклась от власти, заботясь о народе, мы не имели ни малейшего намерения управлять миром как своей вотчиной. Нас попросили спасти нацию и народ, и мы вынудили себя согласиться на предъявленные к нам требования и приняли власть. Вчера Чжан Сюнь доложил о вооруженных восстаниях в каждой провинции, которые могут привести к милитаристской войне. Наш народ страдал много лет, государство пребывает в отчаянном положении, словно после пожарища и наводнения. Как бы мы могли тогда вынести войну и лишения? Думы об этом не давали нам покоя. И тогда мы приняли решение отказаться от политической власти, которая была в наших руках, чтобы не омрачить душу августейшей императрицы Сяо Динцзин и ее великой добродетели. Пусть Ван Шичжэнь и Сюй Шичан немедленно сообщат Дуань Цижую, что передача власти может быть организована, и настоящим беспорядкам придет конец, что успокоит сердца людей и поможет избежать бедствий войны. Велением императора!"

Главари бэйянской клики

Манифест об отречении так и не увидел света. Был опубликован приказ президента, содержавший лишь следующие выдержки из заявления Департамента двора:

"Министерство внутренних дел заявляет, что оно получило от Департамента цинского двора следующее сообщение: "Департамент двора сего числа получил высочайший эдикт: "Двадцать пятого дня двенадцатого месяца третьего года правления Сюаньтуна августейшая вдовствующая императрица Лун Юй издала декрет, в котором она и император, учитывая стремление народа к республике, передали власть всей стране. Вдовствующая императрица распорядилась установить республику и сохранить цинскому двору навечно "Льготные условия". В течение прошедших шести лет к цинскому двору относились благожелательно, у него никогда не было желания использовать политическую власть для своих выгод. Какие причины могли вызвать отказ от этих слов?

Вопреки ожиданиям, Чжан Сюнь ввел своих солдат, чтобы 1 июня захватить дворец. Он стал мошеннически издавать указы и декреты, изменил государственный строй, проявляя тем самым неуважение к решению вдовствующей императрицы. Я, еще ребенок, живя в глубине Запретного города, сделать ничего не мог. Департамент двора получил инструкции обратиться к правительству республики с просьбой сделать это сообщение достоянием всех как внутри страны, так и за ее пределами".

Министерство внутренних дел считает необходимым сообщить об этом полученном им документе.

Поскольку известно, что Чжан Сюнь — предатель и узурпатор — явился главным виновником всех беспорядков, приказываю немедленно объявить о содержании данного документа и довести до сведения народа.

17 июля шестого года правления

Китайской республики

Премьер-министр

Дуань Цижуй"-

Подобное превращение манифеста об отречении, в котором речь щда о моем решении взять власть в свои руки, в заявление Департамента двора, где говорилось, что Чжан Сюнь укрепился во дворце и "ребенок" ничего не мог поделать, явилось результатом сговора трех главарей бэйянской клики и Запретного города. Придумал этот хитроумный план мой старший наставник Сюй Шичан, а осуществили президент Фэн Гочжан и премьер Дуань Цижуй.

Деятельность Запретного города в период реставрации была словно забыта, а новые действия, предпринятые сразу после поражения, уже мало кого интересовали.

Запретный город смог завуалировать свою роль в реставрации и избежать внимания общественности. Мишенью для нападок и разоблачений стали те, кто, потерпев поражение, оказались за его пределами. Из газет и разговоров моих наставников я очень быстро выудил необходимые сведения, и мне стала ясна истинная картина реставрации.

Идея реставрации монархии вынашивалась давно, еще со времени падения императорского режима. В тот период бэйянская клика Юань Шикая была окружена недругами. Сюй Шичан, уйдя с поста государственного секретаря в знак протеста против "превышения власти" Юань Шикаем, назвавшим себя императором, послал секретные телеграммы Чжан Сюню и Ни Цычуну. В них речь шла о том, что "республиканская партия выдохлась, поэтому политическую власть лучше возвратить цинскому двору. Юань Шикай по-прежнему занимает пост премьера, и вся военная власть находится в его руках". Чжан Сюнь и Ни Цычун одобрили предложение Сюй Шичана, так как давно уже придерживались того же мнения. Однако в дальнейшем, не получив поддержки иностранных держав, они не решились начать какие-либо Действия. После смерти Юань Шикая по инициативе этих людей сначала в Сюйчжоу, а затем в Нанкине были проведены совещания главарей бэйянской клики. А когда тело Юань Шикая было перенесено в Чжандэ, на церемонии похоронных жертвоприношений, где присутствовали все главари и генералы клики, под руководством Сюй Шичана единодушно было принято решение о реставрации.

После этого движение за реставрацию началось в двух местах — в Сюйчжоу, где действовал Чжан Сюнь, и в Тяньцзине, где действовал Сюй Шичан. Вернувшись из Чжандэ в Сюйчжоу, Чжан Сюнь собрал всех военачальников и провел конференцию (известную как вторая сюйчжоуская конференция), на которой было реще. но заручиться сначала поддержкой иностранцев, и в первую очередь японцев. Чжан Сюнь связался через Чжу Цзябао из Тяньцзиня (губернатора провинции Чжили) с генерал-майором, командующим японским гарнизоном, расквартированным в Тяньцзине. С согласия и одобрения японцев через того же японского генерала была установлена связь с действовавшими в Маньчжурии и Монголии Шань Ци, главарем монгольских разбойников Бабучжабом, Чжан Сюнем и Ни Цычунем из Сюйбэна, Лэй Чжэньчунем и Чжу Цзябао из Тяньцзиня и другими. Согласно выработанному плану действий, с приходом армии Бабучжаба к Чжанцзякоу (Калгану) Лэй Чжэньчунь "организует" оборону города, а Чжан Сюнь и Ни Цычунь под предлогом защиты Пекина двинут войска на север и, таким образом, одним духом выполнят "великую миссию" реставрации. Этот план впоследствии потерпел неудачу, так как армия Бабучжаба была задержана фэнтяньскими войсками, а сам Бабучжаб убит одним из своих подчиненных. После возвращения в Тяньцзинь Сюй Шичан послал Лу Цзуньюя в Японию с целью выяснить настроение политических кругов. Японский кабинет и военное министерство не были едины. Кабинет не выражал особой радости по поводу действий командующего тяньцзинским гарнизоном. В районах Тяньцзиня и Шанхая неудача Лу Цзуньюя вызвала нападки со стороны приверженцев монархии, обвинявших Сюй Шичана в неумении использовать людей. Лу Цзуньюй не только не достиг никаких успехов во внешней политике, но и во внутренней политике успел проявить себя не с лучшей стороны. Перед отъездом в Японию он посетил Чжан Сюня в Сюйчжоу и показал ему условия взаимного соглашения Сюй Шичана с Японией, рассчитывая прежде всего на одобрение. Чжан Сюнь согласился со всеми пунктами, кроме одного, в котором Сюй Шичан просил японцев в силу сложившихся обстоятельств поддержать его кандидатуру на пост князя-регента. Это задело Чжан Сюня за живое. Обращаясь к Лу, он сказал: "Оказывается, реставрация совершается только для того, чтобы помочь осуществить надежды некоего Сюя? А разве я, Чжан, не достоин стать князем-регентом?" С тех пор Чжан Сюнь и Сюй Шичан стали относиться друг к другу с недоверием.

Вскоре союзные государства начали предлагать кабинету Дуань Цижуя принять участие в длившейся уже три года мировой войне. Сюй Шичан решил сделать ход конем и в обмен за участие в войне получить поддержку союзных государств, что сильно укрепило бы позицию бэйянской клики. И он стал подбивать на это Дуань Цижуя.

Последний всячески стремился с помощью оружия объединить государство, а участие в войне давало ему возможность получить кредит у Японии и тем самым покрыть все затраты на гражданскую войну. Поэтому он вынес этот вопрос на обсуждение в Государственный совет. Однако большинство членов совета выступило против участия в войне. Президент Ли Юаньхун, рассчитывая захватить фактическую власть, согласился с мнением Государственного совета. Обстановка так называемых дебатов совета постепенно накалилась до крайности. Премьер Дуань Цижуй был смещен со своего поста и бежал в Тяньцзинь, где начал тайно подстрекать военачальников бэйянской клики выступить с требованиями своей независимости от центрального правительства Ли Юаньхуна, роспуска Государственного совета и посылки войск для устрашения Пекина. Чжан Сюнь, улучив удобный момент, на четвертой сюйчжоуской конференции снова получил единодушную поддержку генерал-губернаторов провинций и представителей бэйянской клики Фэн Гочжана и Дуань Цижуя. Он считал, что в самом деле стал главой союза военачальников и вождем реставрации, обманул Ли Юаньхуна так, что тот назначил его посредником и пригласил в Пекин уладить разногласия. В конце июня Чжан Сюнь повел войска на север. В Тяньцзине, действуя вместе с бэйянской кликой, он вынудил Ли Юаньхуна согласиться на условия роспуска Государственного совета. Затем он вошел в Пекин, где 1 июля и был разыгран спектакль с реставрацией.

Многие газеты объясняли поражение Чжан Сюня стремлением монополизировать власть и двумя крупными ошибками, которые привели его к изоляции. Первая ошибка заключалась в том, что Сюй Шичану был пожалован лишь ничего не значащий титул помощника президента императорской Академии наук. Это и предопределило поражение. Другая ошибка сводилась к тому, что Чжан Сюнь пренебрег алчным и злонамеренным Дуань Цижуем. Еще раньше, на конференции в Сюйчжоу, представители Фэн Гочжана и Дуань Цижуя согласились с планом реставрации Дуань Цижуй не выразил неодобрения и позднее, когда Чжан Сюнь встретился с ним в Тяньцзине по пути в Пекин. Поэтому в душе Чжан Сюнь считал, что Сюй Шичан, Фэн Гочжан и Дуань Цижуй достаточно надежны. Неясна была лишь позиция Ван Шичжэня. В конце концов в Пекине он прибрал к рукам и Ван Шичжэня. Казалось, никаких препятствий больше нет. Но, вопреки ожиданиям, не успел Чжан Сюнь предпринять шаги к реставрации, как в Тяньцзине Дуань Цижуй дал клятву перед войсками покарать предателей. Военачальники разных районов пошли на попятную и из сторонников реставрации мгновенно превратились в "защитников республики". В результате эта реставрация помогла осуществить надежды Дуань Цижуя и Фэн Гочжана: один снова стал премьером, другой — президентом, а Чжан Сюнь — главным злодеем и преступником.

Чжан Сюнь был вне себя от гнева. Он предупредил Дуань Цижуя и этих военачальников, заявив: "Вам не стоит преследовать меня и все сваливать на меня одного. В нужный момент я предам гласности письма, телеграммы и стенограммы совещаний, имеющие к этому отношение" [42]. Ход Чжан Сюня был весьма эффективен. Фэн Гочжан и Дуань Цижуй, зная цену его угрозам, не посмели преследовать его. В день опубликования приказа правительства Фэн Гочжана и Дуань Цижуя об оправдании цинского двора одновременно был издан циркуляр об аресте Кан Ювэя, Вань Шэньши и еще трех участников реставрации. Однако схваченные отрядами Фэн Юсяна главные вдохновители реставрации Чжан Чженьфан, Лэй Чженьчунь и другие были затребованы Дуань Цижуем и немедленно выпущены на свободу. Через полгода президент приказал прекратить преследование всех преступников монархического режима. Хотя это не относилось к Чжан Сюню, он уже вышел из голландской миссии и совершенно свободно жил во вновь купленном роскошном особняке. На следующий год, спустя две недели после вступления Сюй Шичана на пост президента, был издан приказ о прекращении преследования Чжан Сюня. Позднее, когда его назначили военным губернатором провинции Гирин (Цзилинь), он счел эту должность слишком незначительной и отказался ее занять.

Все эти новости вызывали у меня большой интерес. Крупные деятели республики, особенно лидеры правящей тогда бэйянской клики, все в прошлом были горячими сторонниками реставрации. Теперь же они постоянно нападали на Чжан Сюня, однако среди них не было ни одного, кто бы не защищал меня.

Дуань Цижуй прислал телеграмму, в которой говорилось: "Предатель Чжан Сюнь собрал вокруг себя преступников и около тридцати с лишним армейских офицеров… Цинский император еще мал, что он мог предпринять против такого насилия?!" Фэн Гочжан в телеграмме также писал, что Чжан Сюнь "играл малолетним императором, создавая угрозу цинскому двору", и далее: "Фэн Гочжан в эпоху Цинской династии вовсе не был сторонником революции, однако революция 1911 года сильно повлияла на события, и была создана республика". Почему они так стремились отвести удар от Запретного города? Почему без умолку твердили о своих верноподданнических чувствах? Вывод напрашивался один: все эти люди вовсе не были против реставрации. Вопрос сводился всего лишь к тому, кто будет лидером.

С точки зрения Запретного города и пестрая кошка, и белая кошка — все хороши, лишь бы умели ловить мышей. Неважно — Чжан Сюнь или Дуань Цижуй; если может осуществить реставрацию, значит, нужный человек.

Поэтому все взоры монархистов обратились теперь к двум новым властителям — Фэн Гочжану и Дуань Цижую. Ху Сыюань, один из членов кабинета Чжан Сюня, в свое время был в лагере Фэн Гочжана и оказал на него определенное влияние в период реставрации 1917 года, возобновив с ним прежние отношения. Позднее у Дуань Цижуя были установлены связи с Ши Сюем. Однако в год назначений Фэн Гочжана и Дуань Цижуя ничего не произошло. С приходом к власти между ними возникли трения, Длившиеся целый год, из-за чего бэйянская клика начала раскалываться на чжилийскую группу (Фэн Гочжан) и аньхойскую группу (Дуань Цижуй). Постепенно Фэн Гочжан сошел со сцены, так и не добившись ничего от Ху Сыюаня. Хотя Дуань Цижуй при встрече с начальником Департамента двора Ши Сюем и дал понять, что реставрация еще вполне возможна, однако Ши Сюй не смог разгадать до конца мыслей нового премьера, который пришел к власти, преследуя сторонников реставрации.

Положение изменилось, когда вместо Фэн Гочжана президентом стал Сюй Шичан. Сразу же после поражения реставрации газета "Шанхай синьвэнь бао" опубликовала критическую статью, отрывок из которой произвел сильное впечатление на обитателей Запретного города:

"Будь реставрация организована Сюй Шичаном, она, конечно, не закончилась бы так бесславно. И если бы не действия Чжан Сюня, лидеры бэйянской клики вскоре признали бы себя подданными императора…"

Не только я — человек, насладившийся несколькими днями императорской власти, — был тронут этими словами. Сторонники монархии в Запретном городе и за его пределами в целом придерживались того же мнения. Во всяком случае, так было в первый период президентства Сюй Шичана.

Один шестидесятилетний маньчжур, житель Пекина, сказал мне: "Когда на седьмом году республики Сюй Шичан стал президентом, на улицах Пекина снова появились маньчжурского типа повозки и маньчжурские прически. В домах знати шумно отмечались дни рождения, шли театральные представления, проводились пирушки. Повсюду стали появляться любительские театральные кружки и клубы". Другой почтенный старец, китаец, рассказывал: "Со времени образования республики на улицах Пекина трижды появлялись люди в цинских придворных одеждах. Первый раз это было после смерти императрицы Лун Юй, во второй раз — в дни реставрации и в последний раз — с начала президентства Сюй Шичана и до "великой свадьбы". Можно считать, что в третий раз события достигли кульминации…"

Сюй Шичан, большой друг Юань Шикая, стал после его возвышения военным наставником, с которым Юань Шикай согласовывал почти все важнейшие действия. Говорят, что перед тем как заставить императрицу Лун Юй "отказаться от власти", Юань Шикай и Сюй Шичан пригласили Фэн Гочжана, Дуань Цижуя и других и провели совещание. Было решено в отношении республиканской армии действовать хитростью, а не силой: сначала согласиться на ее условия, создать республику, дождаться, когда республиканская армия распадется, и тогда вновь захватить трон, от которого император "добровольно отказался". Позднее Юань Щикай объявил себя императором, что вызвало большое недовольство Сюй Шичана. Один мой родственник слышал, как племянник Сюй Шичана рассказывал о встрече Сюй Шичана с Юань Шикаем в семье Сюй в тот самый день, когда монархия Юаня была упразднена. Когда Юань Шикай вошел в гостиную, племянник Сюй Шичана находился в курительной комнате рядом с гостиной и не осмелился выйти. До него доносились лишь отрывки разговора. Сюй Шичан уговаривал Юань Шикая "придерживаться прежней договоренности". Что в конце концов ответил на это Юань Шикай, он не расслышал. Дальнейшие события показали, что Юань Шикай поступил не так, как предлагал Сюй Шичан, или, возможно, хотел поступить так, но смерть помешала ему. Сам же Сюй Шичан никогда не оставлял мечты о возможности реставрации — это было общеизвестно.

В сентябре седьмого года республики Сюй Шичан вступил на пост президента. Он объявил, что не может находиться в дворцовом парке Чжуннаньхай, резиденции своих предшественников, и до завершения строительства официальной резиденции президента будет работать у себя дома. Немедленно после своего назначения он амнистировал Чжан Сюня, стал совершать жертвоприношения Небу и проповедовать изучение конфуцианских классиков и почитание Конфуция. По его указаниям некоторые князья маньчжурского императорского двора (Юй Лан) стали членами Государственного совета, некоторые (Цзай Тао) были назначены генералами. В официальной и неофициальной обстановке он называл Цинов "нынешней династией", а меня — "высочайшим".

В то время Департамент двора в Запретном городе и Сюй Шичан втайне от всех действовали заодно. Когда Фэн Гочжан был президентом, начальник Департамента двора Ши Сюй позволил Сюй Шичану присвоить билеты государственного займа номинальной стоимостью 3 миллиона 600 тысяч юаней. (Во времена своего президентства Юань Шикай вручил их Департаменту двора после того, как выудил у императрицы Лун Юй все ее личные сбережения; по подсчетам Департамента двора, реальная сумма превышала номинальную.) Эта сумма сыграла определенную роль в том, что Сюй Шичан стал президентом. Когда он утвердился на этом посту, три бывших начальника Департамента двора — Ши Сюй, Шао Ин и Ци Лин как хозяева и двое бывших сановников — Цзэн Чун и Цзи Лу в качестве компаньонов пригласили Сюй Шичана на банкет. После изрядного количества выпитого вина Ши Сюй спросил: "Старший брат, какие у вас устремления при "нынешнем восхождении в горы"?" Сюй Шичан с пафосом ответил: "Юань Шикай прежде всего не должен был упустить момент в год гуйчоу (имеется в виду подавление Юань Шикаем на втором году республики "второй революции"), а затем ему не следовало затевать дело с установлением правления Хунсянь". Подняв бокал, он скромно добавил: "Цель моего нынешнего президентства заключается только в том, чтобы действовать в качестве регента от имени юного монарха".

Люди, окружавшие меня, не хотели рассказывать мне обо всем этом. Я лишь замечал, что как только речь заходила о Сюй Шичане, на лицах говорящих всегда появлялась надежда. Я помню, что с момента прихода к власти Сюй Шичана в Запретном городе вновь воцарилось оживление. Посыпались всякие посмертные титулы и разрешения въезжать во дворец верхом. Ко двору со всех сторон хлынули как истинные приверженцы монархии, так и люди, только называвшие себя таковыми. Что же касается хода переговоров с Сюй Шичаном, то мои наставники никогда об этом не говорили. Помню только, что однажды Чэнь Баошэнь с презрением сказал: "Сюй Шичан по-прежнему хочет стать князем-регентом. Это уж слишком! Достаточно с него титула гуна". В другой раз он сказал: "В прошлом он предлагал в императрицы дочь ханьского сановника. Что он при этом имел в виду? Что собой представляет Сюй Шичан, можно судить по тому, что он служит республике, начав карьеру старшим наставником при цинском дворе!"

Теперь в Запретном городе уже стали говорить о Сюй Шичане без прежней горячей доброжелательности. Спустя год после прихода к власти его собственное положение было далеко не блестящим. С расколом бэйянской клики на две группировки Сюй Шичан уже не мог диктовать свои условия как бэйянский лидер. И неудивительно, что у него начались трения с Дуань Цижуем. На следующий год произошло "всколыхнувшее весь Китай студенческое Движение 4 мая" [43], и Сюй Шичану пришлось приложить все силы, чтобы удержаться у власти. Как ни велико было желание Сюй Шичана осуществить реставрацию, как ни надеялись при дворе на его верность цинскому двору, он был теперь бессилен.

И хотя разговоры о Сюй Шичане прекратились, малый двор в Запретном городе все же не терял надежды…

Неугасающая надежда

В то время я часто слышал от наставников и евнухов, что люди в деревнях обычно спрашивали: "Что с императором Сюаньтуном? Кто сейчас сидит на троне? Если на троне настоящий дракон, наступят ли в Поднебесной мир и спокойствие?" Мой английский наставник, ссылаясь на какую-то статью из журнала, говорил, что даже самые ярые противники монархии разочаровались в республике. Казалось, что и они изменили свои взгляды. На самом же деле люди твердили о "прежней Цин" лишь потому, что люто ненавидели милитаристов, принесших им одни беды и несчастья. Мои же наставники считали все эти проявления недовольства достаточным доказательством того, что в стране мечтают о старых порядках. Это недовольство пытались использовать и в отношении моей особы.

Однако и в последний период "эры" Сюй Шичана можно было частенько увидеть людей, "заболевших" монархией. Некий торговец Ван Цзючэн, разбогатев на доставках военной амуниции чжилийской группировке, загорелся желанием получить титул, разрешающий носить желтую куртку. Это стоило ему немало времени и денег. Евнухи за глаза дразнили его "мотом". В канун Нового года он каким-то образом умудрялся пристроиться к сановникам, подносил мне подарки и отбивал поклоны. Евнухи особенно любили его, так как в каждый свой приход этот торговец приносил с собой много денег, и тут уж перепадало всем: и тому, кто показывал ему дорогу или докладывал о нем, и тому, кто приподнимал полог на дверях, наливал чай или просто от нечего делать подходил к нему поговорить. А уж о деньгах, истраченных именно там, где надо, нечего было и говорить. В конце концов этот Ван Цзючэн действительно достиг своей цели и получил почетное звание, разрешавшее носить желтую куртку.

В те дни многие ежедневно прибегали в Запретный город или присылали прошения все с той же целью получить желтую куртку, чтобы при составлении в будущем родословной семьи написать чиновничий титул Цинской династии, а после смерти иметь посмертный титул. Некий Лян Цзюйчуань, по прозвищу Сумасшедший Лян, даже бросился в пруд, променяв таким образом свою жизнь и намокшее от воды прошение на посмертный титул "честный и прямой". Позднее просителей стало слишком много, и, чтобы не подорвать престиж малого двора, было решено ограничить число награждаемых. Еще строже были ограничения для желавших получить разрешение въезжать во дворец верхом, на носилках и на распределение написанных мной новогодних парных надписей и свитков. Не только князья и сановники, но и республиканские генералы в те времена считали за высокую честь получить одно из почетных званий, тем более что добиться их стало действительно трудно. Сравнительно низкие чины или те, кто не имел "особых перспектив" в ближайшем будущем или таких денег, как Ван Цзючэн, хотя и не могли войти в Запретный город, например купцы и шэньши [44], но тоже не оставляли своих намерений. Они просили людей, служивших в прошлом во дворце, сделать надгробную надпись или надпись на табличках духов на могилах умерших предков или быть почетным гостем на свадьбе дочери или сына. В то время некоторые так называемые новые литераторы, такие как Ху Ши, Цзян Канху и другие, нередко поступали так же. О докторе наук Ху Ши, проповедовавшем распространение байхуа [45], я узнал в пятнадцать лет из разговоров с Джонстоном. У меня появилось желание посмотреть на этого человека. Как-то из простого любопытства я позвонил ему по телефону и пригласил к себе. Вопреки моему ожиданию он пришел. Об этой встрече я расскажу немного позже. Здесь же я хочу только подчеркнуть, что, как явствует из письма Ху Ши к Джонстону, после этой короткой и незначительной встречи у этого "иностранного" доктора, оказывается, были те же мысли, что и у приверженцев монархии. Вот отрывок из этого письма:

"Не могу не признаться, что был глубоко тронут встречей. Я видел последнего императора своей страны, последнего представителя великих монархов".

Куда более важной для Запретного города была моральная поддержка иностранцев. О ней в свое время немало рассказывал мне Джонстон. По его словам, очень многие иностранцы считали, что реставрация монархии — мечта рядовых китайцев. Джонстон тогда приносил мне иностранные газеты и рассказывал, о чем они пишут. Таким же образом я узнал и о передовой, озаглавленной "Происходит ли еще одна реставрация?", опубликованной 19 сентября 1919 года в тяньцзиньской газете на английском языке "Норз чайна дейли ньюс".

"История республики была печальной, а сегодня мы видим, что Север и Юг снова обнажили свои мечи. Напрашивается единственный вывод: республиканская система в Китае после проверки обнаружила ряд недостатков. Купцам и шэньши — основной опоре страны — надоели эти междоусобные войны, и мы твердо верим, что они всем сердцем поддержали бы любую форму правительства, которое гарантирует мир восемнадцати провинциям.

Не следует забывать, что существует сильная фаланга монархически настроенных людей, которые никогда не примирялись с республиканской формой правления, но по вполне понятным причинам в течение последних лет хранили молчание. Совершенно очевидно, что их симпатии на стороне нынешнего милитаристского движения, и то, что некоторые из них, наиболее известные, активно посещают различные места, где обычно собираются официальные лица, не лишено смысла.

Рассуждения тех, кто втайне согласен и надеется на успешную реставрацию бывшего императора, сводятся к тому, что республиканцы уничтожают страну, а это означает необходимость возродить прежнее процветание и мирные условия, какие бы крутые меры ни пришлось для этого применить.

Возвращение к монархии, конечно, ни в коей мере не встретит одобрения во всех кругах. Наоборот, оно вызовет значительное противодействие многих иностранных миссий. Однако даже подобная оппозиция обречена на поражение в случае успешного переворота, а известно, что успех порождает успех".

Хотя в иностранных газетах и появлялось довольно много вдохновляющих слов, благополучие и будущее малого двора все же непосредственно решали солдаты с винтовками. Я помню, что во второй половине 1919 года малый двор в Запретном городе установил довольно тесные отношения с военными чинами вне бэйянской клики, и прежде всего с генерал-инспектором Чжан Цзолинем, главарем фэнтяньской клики в Маньчжурии.

Началось с того, что Запретный город в лице моего отца получил из Фэнтяня деньги за продажу императорских земельных угодий. Отец послал благодарственное письмо, а в Департаменте двора выбрали антикварные вещицы — картину и две фарфоровые вазы с надписями императора Цяньлуна — и от имени моего отца преподнесли Чжан Цзолиню. Подарки отвез непосредственно в Фэнтянь посыльный Тан Миншэн. Чжан Цзолинь в свою очередь отблагодарил отца, направив в Пекин вместе с Тан Миншэном своего названого брата — заместителя главнокомандующего Чжан Цзинхуэя (впоследствии премьер-министра Маньчжоу-Го). С тех пор связи между резиденцией князя Чуня, представляющей малый двор, и фэнтяньскими войсками стали более тесными. В реставрации, осуществляемой Чжан Сюнем, лично участвовали три фэнтяньских генерала: Чжан Хайпэн, Фэнь Дэлинь, Тан Юйлинь. Теперь же Чжан Цзинхуэю и Чжан Цзунчану было пожаловано разрешение ездить по территории дворца верхом. Чжан Цзунчан в то время был командиром дивизии. Когда в Пекине отмечалось восьмидесятилетие его отца, мой отец лично поздравил его. В девятый год республики, в разгар войны между чжилийской и аньхойской группировками, чжилийская группировка объединилась с фэнтяньской и нанесла поражение аньхойской группировке. Глава чжилийской группировки Цао Кунь (Фэн Гочжан к тому времени уже умер) и глава фэнтяньской группировки Чжан Цзолинь, войдя в Пекин, были тепло встречены представителем малого двора Шао Ином. В резиденции великого князя Чуня шли спешные приготовления. Услыхав о том, что Чжан Цзолинь хочет нанести дворцу визит вежливости, сановники специально отправились в резиденцию великого князя Чуня посоветоваться о подарках. Вместе с традиционными подарками предполагалось поднести ему еще древний меч. Я помню, что тогда Чжан Цзолинь во дворец не явился, а вернулся в Фэнтянь. Спустя два месяца самый молодой князь из окружения великого князя Чуня получил пост советника Чжан Цзолиня и сразу же выехал в Фэнтянь. После поражения аньхойской клики, когда чжилийская и фэнтяньская группировки стали действовать совместно, пекинский Фэнтяньский клуб превратился в место встреч фэнтяньских лидеров. Здесь же появлялись и некоторые маньчжурские князья. Даже главнозаведующий резиденцией великого князя Чуня Чжан Вэньчжи стал там постоянным гостем и побратался с Чжан Цзинхуэем.

Эти два года несколько напоминали обстановку перед реставрацией, предпринятой Чжан Сюнем. Сплетни о реставрации ходили по всему городу. Ниже приведено сообщение из Фэнтяня, опубликованное в английской газете "Пекин лидер" 27 декабря 1919 года (то есть спустя два месяца после того, как от великого князя Чуня в Фэнтянь был послан человек с подарками, а Чжан Цзинхуэй приехал в Пекин):

"В течение последних нескольких дней среди всех слоев населения, особенно среди милитаристов под командованием генерала Чжан Цзолиня, распространился слух о предстоящем восстановлении маньчжурской монархии в Пекине вместо существующего республиканского правительства. Как утверждают, на этот раз восстановление монархии предпримет генерал Чжан Цзолинь при содействии определенных монархических и милитаристских лидеров Северо-Западного Китая. Бывший генерал Чжан Сюнь… будет играть при этом очень важную роль… так как налицо существование в стране внешней опасности и неустойчивой политической ситуации, даже президент Сюй Шичан и бывший президент Фэн Гочжан склонны принять восстановление монархии. Что же касается Цао Куня, Ли Чуня и других менее значительных лидеров милитаристов, то говорят, что эти люди будут удовлетворены, если им не только присвоят титулы князей разных степеней, но и разрешат также сохранить свои прежние должности в различных провинциях".

Я узнал обо всем этом несколько позже от Джонстона. Помню, что тогда же он рассказал довольно много других историй о действиях Чжан Цзолиня в поддержку реставрации. Вероятно, подобные известия распространялись вплоть до одиннадцатого года республики (1922 года), когда Чжан Цзолинь после поражения возвратился на северо-восток. На меня эти сообщения производили особенно глубокое впечатление. Они приносили мне радость: я понимал, почему руководители фэнтяньской группировки были так преданы Запретному городу, почему в день рождения императорской наложницы Дуань Кан Чжан Цзинхуэй отбивал земные поклоны среди маньчжурских князей и министров, почему люди говорили, что в Фэнтяньском клубе особенно оживленно и отчего некоторые князья так беспредельно радуются. Однако наша радость длилась недолго — пришли удручающие известия: неожиданно было объявлено о разрыве между фэнтяньской и чжилийской группировками, начались военные действия, в результате которых фэнтяньская группировка потерпела поражение и отступила за Шаньхайгуань.

Тревожные вести поступали одна за другой: Сюй Шичан внезапно ушел в отставку; войска чжилийской группировки захватили Пекин; Ли Юаньхун, изгнанный с поста президента в период реставрации, вторично стал президентом. В Запретном городе вновь заволновались, а маньчжурские князья и сановники стали просить Джонстона укрыть меня в английской миссии. Джонстон, посоветовавшись с английским посланником сэром Бэлби Алстоном, объявил, что английская миссия выделит ряд помещений, так что в случае необходимости я смогу жить там в качестве частного гостя Джонстона. Одновременно с португальской и голландской миссиями была достигнута договоренность о том, что там укроются остальные члены императорского дома. Я же считал, что надежнее всего уехать за границу, и убеждал Джонстона немедленно отправить меня за океан. Эта просьба была настолько неожиданной, что мой английский наставник растерялся. Не успев как следует подумать, он ответил: "Это было бы несколько несвоевременно. Ваше величество должно спокойно рассудить: президент Сюй Шичан только что бежал из Пекина, и если вслед за этим исчезнет из Запретного города ваше величество, то это вызовет онределенные толки о тайном сговоре между Сюй Шичаном и дворцом. С другой стороны, обстоятельства сейчас таковы, что Англия вряд ли сможет принять ваше величество…"

В то время я не мог осознать связь между происходящими событиями, ибо просто не знал, что между Чжан Сюнем и Сюй Шичаном, а также между ними и малым двором тайно вершатся какие-то дела. И конечно, я не мог и подумать, что разрыв между чжилийской и фэнтяньской группировками, а также победы и поражения в этой войне связаны с Посольским кварталом. Поэтому, услышав, что мое предложение неосуществимо, я принял это как должное. Позднее, когда положение стабилизировалось, никто уже не говорил о поездке за океан и о том, чтобы скрываться.

Это происходило весной и летом одиннадцатого года республики. На следующий год (1923) глава чжилийской группировки Цао Кунь купил голоса членов парламента (по пяти тысяч юаней за каждый голос) и был избран президентом. Не успел малый двор натерпеться страха от главы чжилийской группировки, как тут же стал проявлять интерес к другому многообещающему руководителю этой же группировки — У Пэйфу. Чжэн Сяосюй (позднее он стал моим советником), излагая мне свои планы, подчеркнул, что У Пэйфу — военный, на которого можно надеяться. Он намерен защитить великую династию Цин, и можно будет уговорить его поддержать нас. В этот год У Пэйфу отмечал в Лояне свое пятидесятилетие. С моего согласия Чжэн Сяосюй отвез туда вместе с поздравлениями дорогие подарки. Однако поведение У Пэйфу было неопределенным. Затем к нему с уговорами отправился Кан Ювэй и тоже не получил ясного положительного ответа. В действительности успех У Пэйфу был кратковременным. Спустя год после его пятидесятилетия возникла война между чжилийской и фэнтяньской группировками. Фэн Юйсян, бывший под началом У Пэйфу, перешел на сторону противника и объявил перемирие, а У Пэйфу потерпел полное поражение. Я тоже не удержался на своем месте в Запретном городе и был изгнан республиканскими войсками того же Фэн Юйсяна.

В эти несколько сумбурных лет до моей женитьбы настроение князей и придворных малого двора менялось по-разному. Наибольшим пессимистом был начальник Департамента двора Ши Сюй. С начала реставрации 1917 года он постепенно утратил веру в ее успех, повторяя, что если она и удастся, то мне ничего хорошего не принесет, так как молодые князья, не знающие, что такое добро и зло, способны на еще большие беспорядки, чем Синьхайская революция. Он говорил: "Даже если князья и не натворят бед, сам император не гарантирован от опасности, и неизвестно, какой исход он сам себе готовит". Его идея заключалась в том, чтобы породнить меня с монгольским князем, — в нужный момент я мог бы найти убежище в семье тестя. Ши Сюй умер примерно за год до моей женитьбы. Последние месяцы до своей смерти он из-за болезни уже не занимался делами, их вел Шао Ин. Далеко не столь дальновидный и мудрый, как его предшественник, Шао Ин был крайне осторожен и труслив. Его страшила малейшая инициатива, и у него не было иных мыслей, кроме как о защите и отступлении. Он говорил, что хочет защитить меня, императора, хотя думал он прежде всего о защите "Льготных условий", которые гарантировали ему все: и богатую жизнь, и высокий пост. Защиту он видел прежде всего в Джонстоне. Свой пустой дом он готов был бесплатно предложить любому иностранцу и прилагал для этого немало усилий — вплоть до того, что отказывал китайцам, которые могли заплатить большую арендную плату. Сам Джонстон не пожелал воспользоваться этой "любезностью", но помог ему найти иностранца в качестве соседа. На крыше дома вывесили иностранный флаг, и Шао Ин был бесконечно благодарен за все Джонстону.

Чэнь Баошэнь не являлся таким пессимистом, как Ши Сюй, не думал, как Шао Ин, только о сохранении "Льготных условий", но и не проявлял должного интереса к военным, как это делали молодые князья. Он вовсе не был против того, чтобы держать связь с военными, даже лично выезжал на коне к Фэн Юйсяну; он был также одним из инициаторов подготовки подарков военным. Однако наставник Чэнь никогда не возлагал надежд на военных и мечтал лишь о том времени, когда республике придет конец и "все вернется на свои прежние места".

Чэнь Баошэнь занимал всю мою душу. Но с появлением Джонстона мое отношение к нему несколько изменилось.

Р.Джонстон

Впервые я увидел иностранцев, когда императрица Лун Юй в последний раз принимала жен иностранных посланников. Меня поразил внешний облик этих иностранок, их одежда и особенно их глаза и волосы разных цветов и оттенков. Они казались мне уродливыми и страшными. Тогда я еще не видел иностранцев-мужчин. Первое представление о них сложилось у меня по иллюстрированным журналам: у всех над верхней губой были видны усики, на брюках — безукоризненно прямая складка, в руках — трость. Евнухи говорили, что усы у иностранцев настолько жесткие, что на концах их можно повесить фонарь, а их ноги настолько прямые, что в год восстания ихэтуаней один из сановников даже предложил императрице Цы Си новый способ ведения войны с ними: достаточно лишь свалить иностранцев бамбуковыми шестами, и они уже больше не смогут подняться. Трость в руке иностранца называли "палкой цивилизации", которая служила для того, чтобы бить людей. Мой наставник Чэнь Баошэнь бывал в Юго-Восточной Азии и повидал иностранцев. Его рассказы о поездках постепенно вытеснили из памяти легенды евнухов. Поэтому когда я узнал, что моим наставником будет иностранец, меня, четырнадцатилетнего мальчика, охватило любопытство и беспокойство.

Мистер Реджинальд Флеминг Джонстон был представлен мне 4 марта 1919 года во дворце Юйцингун моим отцом и китайскими наставниками. По этикету приема иностранных официальных лиц я сидел на троне; он поклонился мне. Я встал, поздоровался с ним за руку, после чего он снова поклонился и отступил назад. Когда он подошел опять, я ему поклонился — это предусматривала церемония поклонения ученика учителю. Затем в присутствии наставника Чжу Ифаня начался урок.

Наставник Джонстон не казался таким уж страшным. Его китайская речь была гладкой, и я понимал ее лучше, чем фуцзяньское произношение наставника Чэня и цзянсийский говор наставника Чжу. Джонстону тогда было лет сорок с небольшим, он казался старше моего отца, однако движения его были ловкими и быстрыми. Он держался настолько прямо, что я думал, не носит ли он под одеждой железный каркас, который поддерживает его. И хотя у Джонстона не было усов и трости, а ноги его могли свободно сгибаться, я всегда чувствовал некоторую скованность в его присутствии. Мне было особенно не по себе, когда я смотрел в его голубые глаза и на светлые, с проседью волосы.

После его появления прошел приблизительно месяц с лишним, когда однажды на занятиях, посмотрев на стоящего у стены евнуха, Джонстон с покрасневшим от злости лицом сказал мне по-китайски с сильным английским акцентом:

— Такое отношение ко мне Департамента двора непочтительно. Почему другие наставники ведут занятия без евнухов, а на моих занятиях они присутствуют? Мне это не нравится, и я скажу об этом президенту Сюю, ибо он меня сюда пригласил.

Джонстону незачем было идти к президенту. Цинский двор не смел его ничем обидеть, так как, приглашая стать моим наставником, двор прежде всего руководствовался соображением получить для меня надежного "телохранителя". Поэтому Джонстону достаточно было покраснеть, чтобы отец и сановники немедленно уступили. Мне казалось, что этот иностранец очень сердитый, и поначалу я прилежно занимался с ним английским языком, не смея поступать так же, как с китайскими наставниками, — начинал болтать, когда мне надоедало заниматься, а то и вовсе отпускал их.

Так продолжалось месяца два-три, а потом я стал замечать, что у Джонстона есть что-то общее с китайскими наставниками. На китайских наставников он походил не только тем, что почтительно называл меня "ваше величество". Когда мне надоедало заниматься, он, так же как и китайские наставники, отложив книгу в сторону, начинал о чем-либо рассказывать. По его предложению на уроках английского языка ко мне был приставлен соученик. И в этом Джонстон ничем не отличался от китайских наставников.

Это был типичный англичанин — магистр литературы Оксфордского университета. Во дворец он попал по рекомендации давнего сторонника иностранцев Ли Цзинмая (сына Ли Хунчжана). Официальное приглашение последовало после обращения Сюй Шичана в английскую миссию. Ранее Джонстон служил секретарем у английского генерал-губернатора в Гонконге, а до приглашения во дворец был административным главой английской концессии Вэйхайвэй. Как он сам говорил, за двадцать лет своего пребывания в Азии он объездил все провинции Китая, известные горы и реки, осмотрел все исторические памятники и достопримечательности. Он хорошо знал историю Китая, нравы и обычаи населения различных районов страны, изучал философию Конфуция, Мо-цзы, буддизм и даосизм и особенно любил древнюю китайскую поэзию. Я не знаю, сколько китайских классиков он прочел, но сам видел, что он читал танские стихи, покачивая головой, повышая и понижая голос и останавливаясь на цезурах, совсем как китайские наставники.

Как и мои китайские наставники, он считал за честь быть награжденным мною. Когда я ему пожаловал шарик первого класса, он специально сшил себе полный комплект придворной одежды цинского двора. В этой одежде он позировал перед фотокамерой, стоя у входа в свою загородную дачу в горах Сишань возле сделанной моей рукой надписи: "Кабинет, где наслаждаюсь безмолвными горами", а потом раздаривал эти фотографии родственникам и друзьям. Департамент двора снимал для этого холостяка в районе ворот Дианьмэнь дом в китайском стиле с четырьмя соединяющимися двориками, который Джонстон обставил строго, как жилище сановника Цинской династии. При входе, в нише ворот, можно было увидеть четыре надписи черными иероглифами по красному фону — так называемые надписи на воротах. По одну сторону было написано: "Компаньон дворца Юйцингун" и "Удостоен разрешения ездить на носилках с двумя носильщиками". На другой стороне надписи гласили: "Награжден шариком первого класса" и "Разрешено носить соболью куртку". Всякий раз, получая большую награду, он обязательно писал мне благодарственное письмо.

Джонстон придумал себе литературный псевдоним — Чжи Дао, использовав фразу из "Лунь Юй": "Ученик оттачивает свою волю в Дао". Вернувшись в Англию, в своем доме он в специальной комнате выставил подаренные мной вещи, свою дворцовую одежду, шапки и прочее. А на купленном для себя маленьком острове вывесил государственный флаг Маньчжоу-Го, стремясь выразить тем самым свою преданность китайскому императору. Однако сблизило нас, учителя и ученика, прежде всего его терпение. Этому вспыльчивому шотландцу, конечно, нелегко было с таким учеником, как я. Однажды Джонстон принес мне иностранный иллюстрированный журнал, содержащий фотографии, посвященные Первой мировой войне, в основном фотографии самолетов, танков и орудий союзных государств. Меня захватили эти новые "игрушки". Он увидел мою заинтересованность и, показывая фотографии, разъяснял мне, каково назначение танков, чьи самолеты лучше, как храбры солдаты союзных армий. Сначала я слушал с большим удовольствием, но, как всегда, через некоторое время мне это надоело. Я взял коробку для нюхательного табака, высыпал табак на стол и пальцем начал рисовать на нем цветочки. Ни слова не говоря, Джонстон убрал журналы и стал ждать, когда я закончу. Так он прождал до конца урока. В другой раз он принес мне заграничные конфеты. Красивая и легкая железная коробочка, серебряная бумажная обертка, фруктовый аромат конфет привели меня в восторг. Джонстон стал объяснять, как химическим способом получают этот аромат, рассказывал о том, как машины делают ровные квадратики конфет. Я ничего не понимал и не хотел понимать. Съев две конфеты, я вспомнил о муравьях и побежал во двор. Мне захотелось, чтобы и они отведали вкус химии и машин. Почтенный шотландец убрал конфеты и коробку и остался ждать меня.

Со временем поняв, как трудно Джонстону заниматься со мной, я стал проявлять интерес к учебе: мне не хотелось его огорчать. Джонстон обучал меня не только английскому языку, вернее, английский язык был не главным. Мой английский наставник больше внимания обращал на то, чтобы воспитать меня похожим на английского джентльмена. В тот год, когда мне было пятнадцать лет, я решил одеваться точно так, как он, и попросил евнуха купить мне в городе европейскую одежду. Я надел странный костюм, который был мне необычайно велик, а галстук, как веревку, повязал поверх воротника. Когда в таком виде я появился во дворце Юйцингун, Джонстон велел мне немедленно вернуться и переодеться. На следующий день он привел с собой портного, который снял с меня мерку и сшил английский костюм. Позднее Джонстон говорил мне:

— Чем надевать костюм не по фигуре, уж лучше носить традиционный халат. А в одежде, купленной в магазине, ходят не джентльмены, а… — но кто именно, он не досказал.

— Если ваше величество когда-либо появится в Лондоне, — говорил он мне, — вас будут постоянно приглашать на чай. Это довольно важные светские встречи, и проводятся они в большинстве случаев в среду. Там можно встретить членов палаты лордов, ученых, знаменитостей, а также различных людей, которых вашему величеству необходимо видеть. Одежда не должна быть слишком строгой, чрезвычайно важны манеры. Нельзя пить кофе как кипяток и есть печенье как простой хлеб; нельзя звенеть вилками и ложками — все это считается неприличным. В Англии кофе и печенье — нечто освежающее, а не только еда…

Но я не мог запомнить все наставления Джонстона. Часто, кушая печенье, я начисто забывал его предостережения, однако самолеты и пушки в иллюстрированных журналах, заграничные конфеты и западная цивилизация, отложившая отпечаток на церемонию чайных приемов, все же оставили в моей душе глубокий след. Именно с рассматривания иллюстрированных журналов, рассказывавших о Первой мировой войне, возникла у меня страсть к чтению иностранных журналов. Прежде всего меня поражали помещенные в них объявления. По журнальным образцам Департамент двора купил для меня иностранную мебель. Во дворце Янсиньдянь был сделан деревянный пол, а столик из красного сандалового дерева с медными украшениями на кане я велел сменить на столик, покрытый масляной краской, с белыми фарфоровыми ручками. Комната после этого приобрела весьма странный вид. Подражая Джонстону, я накупил себе всякой мелочи: карманные часы, цепочку для часов, перстни, английские булавки, запонки, галстуки и т. п. Я попросил его придумать для меня, моих братьев и сестер, императрицы и наложницы иностранные имена. Меня звали Генри, а Вань Жун — Элизабет. Целыми днями, подражая Джонстону, я вел разговоры с моими со-учениками на смешанном китайско-английском языке.

— Вильям (имя Пу Цзе), отточи мне скорее pencil (карандаш)!.. Хорошо, положи на table (стол)!

— Артур (имя Пу Цзя), today (сегодня) после обеда пусть Лили (имя младшей сестры) и другие приходят hear (слушать) иностранную военную музыку!

Мне доставляло удовольствие говорить так. А слушавший это наставник Чэнь Баошэнь хмурил брови и закрывал глаза, словно у него болели зубы.

Короче говоря, все в Джонстоне казалось мне лучше, чем у других. Даже запах нафталина от его одежды казался мне душистым. Джонстон заставил меня поверить в то, что самые умные и самые цивилизованные люди живут на Западе и самый образованный среди них — он. Боюсь, он и сам не ожидал, что сможет оказать на меня такое огромное влияние. Его шерстяная одежда поколебала в моих глазах достоинства любого китайского шелка и сатина, а при виде автоматической ручки в его кармане я стыдился того, что китайцы пишут кистью на бумаге ручной выделки. С тех пор как он однажды привел во дворец английский военный оркестр и устроил концерт, китайские струнные инструменты перестали ласкать мой слух, и даже древняя церемониальная музыка почти утратила для меня свою величественность. Косу я остриг только потому, что Джонстон смеялся над косами китайцев, называя их свиными хвостиками.

Со второго года республики Министерство внутренних дел несколько раз в письменном виде обращалось в Департамент двора с просьбой содействовать тому, чтобы маньчжуры остригли косы. Выражалась надежда, что их состригут и в Запретном городе. Тон писем был чрезвычайно мягким, и вообще ни я, ни сановники в них не упоминались. А Департамент двора находил немало доводов, чтобы не согласиться с предложением республиканцев. Утверждали, например, что косы служат хорошим отличительным признаком тех, кому разрешается входить и выходить из дворца. Шли годы, а внутри Запретного города по-прежнему все носили косу. Теперь же стоило Джонстону произнести несколько иронических фраз, и я первый срезал косу. За каких-то несколько дней их исчезли сразу тысячи, и только три моих китайских наставника и несколько сановников двора сохранили их.

Мое добровольное расставание с косой императорские наложницы принимались оплакивать несколько раз, а наставники много дней ходили с хмурыми лицами. Потом Пу Цзе и Юй Чун, сославшись на "высочайшее повеление", тоже остригли косы. В тот день наставник Чэнь в бешенстве тряс своими стрижеными усиками и наконец с холодной усмешкой сказал Юй Чуну:

— Ты можешь за неплохие деньги продать свою косу какой-нибудь иностранке!

Больше всего не любили Джонстона в Департаменте двора. В то время затраты во дворце по-прежнему были высокими, а средства, определенные "Льготными условиями", с каждым годом уменьшались. Чтобы покрыть свои расходы, Департамент двора ежегодно продавал и закладывал антикварные картины, каллиграфические надписи, золотые, серебряные и фарфоровые сосуды. Благодаря Джонстону я начал постепенно понимать, что не все здесь ладно. Однажды в Департаменте двора хотели продать золотую пагоду размером в человеческий рост. Я вспомнил слова Джонстона, что золотые и серебряные вещи можно продать по более высоким ценам, если их продавать как произведения искусства. Продавать же их на вес невыгодно, так как терпишь громадный убыток. По словам Джонстона, поступать так могут только глупцы. Я позвал к себе чиновников из Департамента двора и спросил, как будет продаваться эта золотая пагода. Услышав, что она будет продаваться на вес, я вспылил:

— Только дураки могут так поступать! Разве среди вас нет ни одного умного?

В Департаменте двора решили, что это козни Джонстона, и придумали следующее: отнесли золотую пагоду к Джонстону домой, сказав, что император просил его продать ее. Джонстон тотчас разгадал их трюк.

— Если вы не унесете, я немедленно доложу его величеству! — гневно заявил он.

Золотую пагоду пришлось послушно унести. Джонстону трудно было чем-нибудь досадить, так как он был и "телохранителем" Цинского двора, и пользовался моим полным доверием.

В последний год занятий во дворце Юйцингун Джонстон безраздельно владел моей душой. Наши разговоры на различные внеклассные темы все больше занимали время основного урока, а широта и круг тем постепенно увеличивались. Он мне рассказывал о жизни английского королевского двора, о политическом устройстве различных государств, о силе держав после Первой мировой войны, о природе и обычаях в странах мира, о "великой Британской империи, в которой никогда не заходит солнце", о гражданской войне в Китае, о движении за литературу на языке байхуа и его связях с западной цивилизацией. Говорил он и о возможности реставрации Цинской династии, и о ненадежности милитаристов…

Однажды Джонстон сказал:

— В каждой газете можно вычитать, что китайский народ мечтает о великой Цинской династии, что все устали от республики. Я думаю, пока нет необходимости беспокоиться по поводу поведения этих милитаристов. Вашему величеству также нет необходимости тратить столько времени, чтобы в газетах выискивать сведения об их позиции. Сейчас не стоит выяснять, чего они в конце концов хотят добиться, поддерживая реставрацию или спасая республику. Короче говоря, слова наставника Чэня совершенно справедливы: самое важное для вашего величества — это повышать свою мудрую добродетель. Однако это не может происходить только в Запретном городе. В Европе, особенно на земле его величества английского короля, в Оксфордском университете, где учился принц Уэльский, ваше величество сможет получить множество различных знаний и расширить свой кругозор…

Еще до того, как у меня появилась мысль поехать учиться в Англию, Джонстон уже немало расширил мой "кругозор". Благодаря его рекомендациям в Запретном городе побывали начальник главного штаба английских военно-морских сил и английский генерал-губернатор города Гонконга. Каждый из них с необычайной вежливостью выражал мне свое почтение, называя меня "ваше величество".

Мое преклонение перед европейским образом жизни и подражание во всем Джонстону не вызывали особого восторга у него самого. Например, в отношении одежды у него были весьма строгие взгляды. В день своей свадьбы я появился на банкете перед приглашенными иностранными гостями, провозгласил тост и удалился в палату Янсиньдянь. Сняв с себя халат с драконами, я надел поверх брюк обычный длинный халат, а на голову нацепил островерхий охотничий картуз. В это время пришел Джонстон со своими друзьями. Я стоял около веранды. Одна иностранка, заметив меня, тут же спросила у него:

— Кто этот молодой человек?

Когда Джонстон увидел меня в таком одеянии, лицо его побагровело, и я даже испугался. На лицах иностранцев я прочел разочарование, и это привело меня в недоумение. После того как они ушли, Джонстон зло сказал:

— Что за вид, ваше величество? Китайский император с охотничьим картузом на голове!..

Женитьба

Когда князья и сановники, выполняя волю императорских наложниц, напомнили мне, что я уже достиг возраста "великой свадьбы", если я к этому и проявил какой-то интерес, то только потому, что женитьба — символ того, что человек стал взрослым. После нее уже никто не мог обращаться со мной как с ребенком.

Больше всего эти вопросы беспокоили моих старых тетушек. В начале десятого года республики, то есть когда мне только-только исполнилось пятнадцать лет, императорские наложницы несколько раз приглашали на консультации моего отца, а затем созвали десять князей для обсуждения вопроса о женитьбе. После этого до свадьбы прошло почти два года. Сначала смерть наложницы Чжуан Хэ, а затем моей матери задержали приготовления. Кроме того, политическая обстановка в стране была крайне неясной; к тому же существовали серьезные разногласия в выборе невесты. В связи с этим моя женитьба несколько раз откладывалась.

Наложница Жун Хуэй не имела каких-либо конкретных предложений, а у двух других в отношении выбора будущей императрицы возникли распри: каждая хотела видеть императрицей свою избранницу. Это было связано не только с пристрастным отношением старших женщин к своим любимицам, но и особенно с тем положением, которое они сами готовились занять. Цзин И была наложницей императора Тунчжи. Она не забывала завещания Цы Си, в котором я был назначен наследником императоров Тунчжи и Гуансюя. Вдовствующая императрица Лун Юй при жизни не обращала на это никакого внимания и не только не проявляла к Цзин И какого-либо почтения в связи с этой фразой в завещании, но даже держала ее в страхе перед собой. После смерти Лун Юй я называл всех императорских наложниц матушками. И когда Юань Шикай вновь решил вмешаться во внутренние дела Запретного города, дав указания императорской наложнице Дуань Кан управлять всеми делами во дворце, Цзин И по-прежнему оставалась в тени. Ее желаниям в прошлом никак не суждено было сбыться, поэтому она на сей раз ни за что не хотела уступать наложнице Дуань Кан. Обе наложницы выдвигали свои кандидатуры и не уступали друг другу.

Самым любопытным было то, что и оба мои дядюшки, как и раньше, когда один из них подчеркивал важность военно-морского флота, а другой — сухопутных войск, на этот раз также не уступали друг другу: каждый поддерживал одну из наложниц. "Военно-морской" ратовал за дочь Дуань Гуна, а "сухопутный" — за дочь Жун Юаня. Чтобы сватовство оказалось удачным, эти два бывших цинских военачальника целыми днями вздымали пыль на дороге Пекин — Тяньцзинь или то и дело сновали между дворцом Юнхэгун и палатой Танцзиндянь.

Кого выбрать себе в жены, в конце концов, разумеется, решал император, который затем объявлял свое высочайшее повеление. При императорах Тунчжи и Гуансюе девушек-кандидаток выстраивали в ряд, и жених тут же выбирал себе невесту. Избранницу на месте отмечали, вручая ей яшмовый скипетр либо привязывая к пуговице кисет. В мое же время князья после проведенного совещания посчитали, что выстраивать напоказ любимых дочерей почтенных особ не совсем удобно, и решили выбирать невесту по фотографиям. На фотографии приглянувшейся мне девушки я должен был сделать пометку карандашом.

В дворцовую палату Янсиньдянь были доставлены четыре фотографии. Мне показалось, что все четыре девушки были одинаковы: их фигуры походили на ведра, склеенные из бумаги. Лица на фотографиях были очень мелкими, и трудно было различить, красивы они или уродливы. Можно было сравнивать лишь цвет и узоры на халатах — у кого более необычный. В то время мне не приходило в голову, что наступает одно из важнейших событий в моей жизни. У меня не было какого-либо идеала, поэтому, недолго думая, я взял и поставил карандашом кружочек на одной из фотографий, которая почему-то вдруг мне пришлась более по душе.

Это была дочь Дуань Гуна, маньчжура по национальности. Ее звали Вэнь Сю (второе имя Хуэйсинь), и она была на три года моложе меня — ей было всего двенадцать лет. Это была избранница Цзин И. Когда мой выбор стал известен наложницам, Дуань Кан была очень недовольна. Не обращая внимания на протесты Цзин И, она настаивала на том, чтобы князья уговорили меня заново сделать выбор, причем той невесты, которая нравилась ей. Она считала семью Вэнь Сю бедной, а девушку некрасивой, тогда как ее протеже была из богатой семьи и хороша собой. Это была дочь Жун Юаня, маньчжура из корпуса белого знамени. Звали ее Вань Жун (второе имя Мухун). Она была на год старше меня — ей было шестнадцать лет. Слушая уговоры князей, я подумал, почему же они не сказали мне об этом раньше, тем более что мне ничего не стоило поставить карандашом кружочек. И вот теперь я поставил его на фотографии Вань Жун.

Однако недовольными на этот раз оказались наложницы Цзин И и Жун Хуэй. Не знаю, о чем спорили наложницы и князья, но Жун Хуэй предложила следующее:

— Поскольку его величество сделал отметку на фотографии Вэнь Сю, она теперь уже не может выйти замуж за простого смертного, поэтому ее можно взять в качестве наложницы.

Я подумал, что и в одной-то жене не вижу особой необходимости, а тут вдруг сразу две! Мне не очень хотелось соглашаться с таким предложением, однако возразить против доводов князей я не мог. Согласно традициям предков, император должен иметь и императрицу, и наложницу. Я подумал, что раз это дозволено только императору, то я, конечно, должен быть к этому готов, и согласился.

На процесс избрания императрицы и наложницы, описанный здесь очень упрощенно, на самом деле ушло больше года. Внезапно разразилась война между чжилийской и фэнтяньской группировками милитаристов, и свадьба была отложена до 1 декабря одиннадцатого года республики (1922 года). К этому времени Сюй Шичан сошел со сцены. Но грандиозные приготовления к свадьбе приостановить уже было нельзя. Князья доверяли Ли Юаньхуну, вторично ставшему президентом, меньше, чем Сюй Шичану, и всячески боялись, как бы он не расстроил свадьбу. Однако все обошлось как нельзя лучше — правительство Ли Юаньхуна дало согласие. Будь на прежнем месте Сюй Шичан, было бы то же самое. Министерство финансов республики прислало Департаменту двора письмо с извинениями, где, ссылаясь на финансовые трудности, сообщало, что не может полностью выплатить сумму, полагающуюся по "Льготным условиям". Однако специально для свадебной церемонии из суммы таможенных налогов было выделено сто тысяч юаней, из которых двадцать тысяч считались свадебным подарком республики. Одновременно правительственные войска республики, жандармские и полицейские управления решили прислать своих офицеров и солдат для обеспечения охраны церемонии.

Свадебная церемония длилась целых пять дней. После свадьбы в течение трех дней непрерывно шли театральные представления. Перед свадебной церемонией необходимо было сделать ряд дел, в частности пожаловать четырем императорским наложницам титулы (только с этого дня их стали называть императорскими наложницами первого ранга). После этого следовало награждение почетными титулами князей и сановников.

Наибольшую реакцию в обществе вызвал тот факт, что после неудачной попытки реставрации в 1917 году малый двор снова открыто щеголял за пределами Запретного города. В то время как большое число солдат и полицейских республики стояли на посту и обеспечивали охрану, церемониальные отряды цинского двора, бряцая оружием, расхаживали по улицам Пекина. В день официальной свадебной церемонии позади двух военных оркестров республики ехали на конях в дворцовом одеянии великий князь Цин и великий князь Чжэн, держа в руках знаки полномочий. За ними следовали военные оркестры, войсковая и полицейская кавалерия, конные отряды службы внутренней безопасности. Далее шествовали знаменосцы с семьюдесятью двумя знаменами и зонтами с изображениями драконов и фениксов, затем несли четыре желтые беседки (в которых были драгоценности новой императрицы и ее свадебный наряд) и тридцать пар дворцовых фонарей. Вся эта торжественная процессия не спеша двигалась к резиденции императрицы. У ярко освещенных и украшенных ворот резиденции ждал огромный отряд военных и полиции, который охранял отца Бань Жун и ее братьев, встречавших принесенный императорский указ стоя на коленях.

Богатые подарки высокопоставленных особ республики не остались без внимания общественности. Президент, написав на красной карточке тушью: "Великому императору Сюаньтуну в дар от президента Китайской республики Ли Юаньхуна", преподнес восемь подарков: четыре сосуда с художественной эмалью, две штуки шелка и сатина, один занавес и свитки с парными надписями пожелания долголетия и счастливой судьбы. Его предшественник Сюй Шичан прислал в подарок двадцать тысяч юаней и множество дорогих вещей, включая двадцать восемь предметов из фарфора и роскошный китайский ковер с изображениями драконов и фениксов. Чжан Цзолинь, У Пэйфу, Чжан Сюнь, Цао Кунь и другие милитаристы и политические деятели также преподнесли деньги и подарки.

На церемонии бракосочетания представитель республики Инь Чан, главный адъютант резиденции президента, официально принес мне поздравления, как иностранному монарху. Поклонившись, он вдруг воскликнул: "Это было от имени республики, а теперь ваш раб лично приветствует ваше величество!" — и, пав на колени, стал отбивать земные поклоны.

В те годы многие газеты выступали с серьезной критикой происходящего. Однако она не могла помешать необычайной радости князей и сановников и сдержать сторонников монархии, которые со всех концов страны стаями слетались в Пекин, привозя с собой свои и чужие деньги, антикварные изделия и прочие подарки. Однако главным были не эти подарки, а реакция общества. Даже для устроителей свадьбы она явилась несколько неожиданной, и они увидели в этом для себя весьма обнадеживающие перспективы.

Самым радостным событием, вдохновлявшим князей, сановников, старых и молодых приверженцев монархии, а также императорских наложниц, явился приход гостей из Посольского квартала. Впервые после Синьхайской революции в Запретном городе появились иностранные официальные лица, хотя они и прибыли в частном порядке.

В знак нашего внимания и благодарности иностранным гостям по предложению Джонстона во дворце Цяньцингун для них был специально организован банкет. Мне был подготовлен текст благодарственной речи на английском языке, и я по бумажке зачитал его гостям.

С первого же дня всех этих приготовлений я все время думал об одном: "У меня теперь есть императрица и наложница, есть семья. А что же изменилось?" И всякий раз отвечал себе: "Я повзрослел. И если бы не революция, уже наступило бы время моего собственного правления".

О жене, о семье я даже и не думал. Лишь когда императрица, закрытая большим куском красного сатина с вышитыми на нем драконами и фениксами, попадала в поле моего зрения, у меня появлялось любопытство и хотелось узнать, как она выглядит.

По традиции наша первая брачная ночь должна была проходить во дворце Куньнингун, в свадебной комнате размером не более десяти квадратных метров; в ней находился только кан, занимавший четверть комнаты. Кроме пола, все было красного цвета. Испив брачный бокал и съев так называемые "пампушки, приносящие детей и внуков", я вошел в эту темную красную комнату, и мне стало как-то не по себе. Императрица сидела на кане, опустив голову. Я огляделся и почувствовал, что перед глазами все красно: красный полог, красные подушки, красная одежда, красная юбка, красные цветы, красное лицо… все словно масса расплавленного красного воска. Я не знал, сесть мне или стоять. "Все-таки в палате Янсиньдянь лучше", — подумал я, открыл дверь и вышел.

Вернувшись в палату Янсиньдянь, я увидел вывешенный на стене список фамилий чиновников всех районов страны годов правления Сюаньтуна и снова подумал: "У меня теперь есть императрица и наложница. У меня есть семья. А что же изменилось?"

Какое настроение было у одиноко брошенной Вань Жун? О чем думает Вэнь Сю, которой нет еще и четырнадцати лет? Такие вопросы мне и в голову не приходили. Меня сверлила лишь одна мысль: "Если бы не революция, я начал бы править сам… Я должен возродить наследие предков"..

Внутренние столкновения

С тех пор как во дворце появился Джонстон, я становился все более трудным — так считали князья и сановники, которым приходилось вести со мной дела. Ко времени женитьбы мои мысли и поступки все более удивляли их, а поэтому беспокоили и пугали. Сегодня я приказывал Департаменту двора купить мне бриллиант стоимостью в 30 тысяч юаней, а назавтра устраивал разнос тому же Департаменту двора за неумение вести дела, казнокрадство и расточительство. Утром я мог просить сановников проверить все антикварные предметы, надписи, картины и в тот же день доложить о результатах проверки, а после обеда, потребовав машину, отправлялся на загородную прогулку в Сяншань. Мне страшно надоели все эти придворные церемонии, надоели настолько, что я даже стал с неудовольствием ездить в желтом паланкине с золотым верхом. Я мог наказать евнухов за любую мелочь, малейшее непочтение ко мне, когда вздумается, отправлял их в административное бюро, приказывая избить палками, выгнать. Князей больше всего беспокоило непостоянство моих решений: то я твердо намеревался произвести реформу во дворце и упорядочить финансы, то объявлял, что покидаю Запретный город и отправляюсь учиться за границу. Целые дни они проводили в страхе и неведении.

О моей поездке за границу некоторые князья начали думать еще раньше меня, пригласив иностранного учителя. После свадьбы я получил немало памяток и советов от сторонников монархии, в которых также высказывалась мысль о поездке за океан. Однако когда я сам заговаривал об этом, почти все были против. Среди доводов противников поездки чаще всего можно было услышать такой:

— Отъезд вашего величества из Запретного города будет равносилен отказу от "Льготных условий" республики. А стоит ли отказываться от них, если сама республика признает эти "Льготные условия"?

Будь то сторонники или противники моей поездки за океан, будь то совершенно утратившие надежду на возрождение наследия предков или по-прежнему ждущие этого — всем им не хотелось расставаться с "Льготными условиями". И хотя упоминавшаяся в них четырехмиллионная субсидия в год оказалась пустыми словами, сохранялась еще статья о незыблемости императорских титулов. Мое пребывание во дворце и сохранение малого двора, несомненно, имели важное значение для тех, кто еще верил в возрождение наследия предков, а для потерявших эту веру сохраняли чашку риса и хоть какое-то положение. Кроме почетных посмертных титулов, при жизни они могли освящать таблицы предков, писать эпитафии, и уже этого было достаточно.

Я же думал совсем иначе. С самого начала я не верил в вечное существование этих "Льготных условий". Я лучше, чем кто-либо другой, мог почувствовать всю шаткость своего положения. После того как началась новая гражданская война, когда Чжан Цзолинь потерпел поражение и отступил за Шаньхайгуань, Сюй Шичан сошел со сцены, а Ли Юаньхун вновь стал президентом, я почувствовал, что опасность резко усилилась. Меня беспокоило только одно — останусь ли я в живых при новой власти; судьба "Льготных условий" меня мало волновала. Но тут появилось сообщение о том, что некоторые члены Государственного совета предлагают аннулировать "Льготные условия". Даже если бы сложившееся положение и оставалось неизменным, кто осмелился бы предугадать в той политической чехарде и взаимной борьбе, какой милитарист окажется завтра на сцене, какой политический деятель будет формировать правительство. Теперь я уже понимал — особенно благодаря наставлениям Джонстона, — что все изменения политической власти страны обусловлены закулисными действиями великих держав. И естественно возникал вопрос: почему бы прямо не обратиться к иностранцам, вместо того чтобы ожидать соблюдения "Льготных условий" новыми властями республики? Будет ли время подумать, когда появится явно враждебная мне сила? Споря с князьями и сановниками, я обычно говорил:

— Мне не нужны никакие "Льготные условия". Я хочу, чтобы люди во всех странах знали, что у меня нет желания получать какие-либо привилегии от республики. Во всяком случае, это лучше, чем если сама республика аннулирует эти привилегии.

— Но ведь "Льготные условия" существуют и признаны всеми странами. Если республика откажется от них, европейские государства выступят в нашу защиту,

— Раз иностранцы помогут нам, так почему же вы не даете мне уехать за океан? Разве тогда они не будут помогать еще больше?

Хотя доводы мои были весьма убедительны, со мной по-прежнему не соглашались. Мои неоднократные разговоры с отцом, наставниками и князьями привели лишь к одному: они стали торопиться с подготовкой свадьбы.

Я спешил за океан еще по одной причине, о которой я вообще никому не говорил и особенно боялся сказать отцу: все окружающее, да и он сам становились мне все более и более неприятными.

Я это почувствовал еще до того, как у меня возникло желание уехать за океан. С появлением Джонстона, который начал знакомить меня с западной цивилизацией, а также просто в силу юношеской любознательности меня с каждым днем все меньше удовлетворяло мое окружение, хотя я сознавал, что сам неразрывно связан с ним. Я был совершенно согласен с моим английским наставником, что главное зло заключается в консерватизме князей и сановников.

С их точки зрения, все новое было страшным. Обнаружив у меня в пятнадцать лет признаки близорукости, Джонстон предложил пригласить иностранного окулиста проверить зрение и в случае необходимости подобрать мне очки. Кто бы мог подумать, что это предложение вызовет столь бурную реакцию. Запретный город прямо-таки закипел, словно вода, вылитая на раскаленную сковороду. Разве можно позволить иностранцу осматривать глаза его императорского величества?! Его величество еще совсем юн. И чтобы он, как старик, надевал эти "стекляшки"?! Все, включая императорских наложниц, были против. Джонстону позднее пришлось потратить немало сил, да и я настаивал. Лишь тогда вопрос с очками был решен.

Князья и сановники всегда возражали против любого моего желания приобрести какую-то вещь, хотя сами давно уже ее имели. Это меня особенно злило. Так, например, было с установкой телефона.

Как-то, когда мне было лет пятнадцать, Джонстон рассказал о назначении телефона. Я заинтересовался и, услышав затем от Пу Цзе, что телефон появился в северной резиденции Бэйфу (в то время там жил мой отец), приказал Департаменту двора установить один аппарат во дворце Янсиньдянь. Начальник Департамента двора Шао Ин изменился в лице, выслушав мой приказ, однако в моем присутствии он никогда не возражал. Сказав лишь: "Слушаюсь", Шао Ин ушел. Однако на следующий день все наставники в один голос стали меня уговаривать:

— Такого никогда не было в законах предков. Если поставить телефон, любой человек сможет разговаривать с вашим величеством. Предки никогда так не поступали… Всеми этими заморскими штучками они никогда не пользовались…

У меня же были свои доводы:

— А часы с боем, пианино, электрический свет тоже ведь заморские штучки, которых нет в законах предков, а вот мои предки ими пользовались.

— Если посторонние захотят звонить по телефону когда вздумается, это будет оскорблением вашей божественной личности! Ведь это умалит императорское достоинство.

Возможно, что даже мои наставники не понимали тогда, с какой целью в Департаменте двора так настойчиво просили их уговорить меня. Департамент двора больше всего страшило не оскорбление "божественной личности", а возможность установить по телефону многочисленные связи с внешним миром. Что там происходит, я узнавал от любившего поговорить Джонстона и особенно из двадцати с лишним газет, которые я получал. В пекинских газетах почти каждый месяц появлялись заявления Департамента цинского двора с опровержением различных сплетен. То опровергались связи цинского двора с властями какой-нибудь провинции или важной персоной, то отрицалось, что цинский двор недавно снова заложил или продал какие-либо старинные вещи. Из десяти опровергаемых слухов девять имели место в действительности, и по крайней мере о половине из них они не хотели, чтобы я знал. С появлением Джонстона и газет они и так сбились с ног. Телефон же мог стать третьим мостом между мною и внешним миром, поэтому против него столь бурно и возражали. Видя, что им меня не уговорить, наставники обратились к моему отцу.

Мой отец к этому времени уже окончательно стал сторонником поддержания существовавшего положения. Жить бы мне тихо и спокойно в Запретном городе, а ему ежегодно получать свои обычные 42 480 лянов серебра, и он был бы доволен. Поэтому он так легко поддался нажиму Департамента двора. Однако отец вовсе не обладал тем искусством убеждения, на которое так надеялись в Департаменте. Повторяя слова наставников, он не мог какими-либо новыми доводами убедить меня, и я одной фразой поставил его в тупик:

— Ведь в резиденции вашего высочества давно уже установлен телефон!

— Это… это… но… Но это не одно и то же, что у вашего величества. Лучше об этом поговорить дня… дня через два.

Я вспомнил, что косу он перестал носить раньше меня, телефон установил раньше, не разрешил мне купить автомобиль, а сам купил, и в душе был очень доволен.

— Как это, император не одно и то же? Что, у меня даже и такой свободы нет?! Не согласен! Установить, и все! — Я обернулся к евнуху: — Передать Департаменту двора — чтоб сегодня же был телефон!

— Хорошо, хорошо, — закивал отец, — хорошо, хорошо, установить…

Вместе с телефоном прислали телефонную книгу. Листая ее, я решил поразвлечься. Наткнувшись на фамилию известного певца Пекинской оперы Ян Сяолоу, я снял трубку и назвал номер. Когда мне ответили, я, подражая интонациям актеров Пекинской оперы, продекламировал:

— На сцену вышел Ян Сяолоу?

В трубке я услышал смех и вопрос:

— А кто вы? Ха-ха!..

Не дождавшись конца фразы, я повесил трубку. Тут же я сыграл такую же шутку с известным клоуном Сюй Гоуцза. Потом позвонил в ресторан "Дунсинлоу" и велел привезти роскошный ужин по ложному адресу. Позабавившись так некоторое время, я вдруг вспомнил о докторе Ху Ши, о котором только что упоминал Джонстон. Мне захотелось послушать, каким голосом разговаривает этот автор "Пикника на берегу реки", и я назвал его номер. Так получилось, что подошел к телефону он сам. Я спросил:

— Вы доктор Ху Ши? Прекрасно. Угадайте, кто я?

— Кто вы? Что-то я не могу узнать…

— Ха-ха! Можете не отгадывать. Я скажу. Я — Сюаньтун!

— Сюаньтун?.. Это ваше величество?

— Верно. Я император. Теперь я услышал ваш голос, но я еще не знаю, как вы выглядите. Будет свободное время — заходите во дворец, чтобы я имел возможность посмотреть на вас.

Эта случайная шутка действительно привела его во дворец. Джонстон рассказывал мне, что Ху Ши специально навестил его, чтобы убедиться в подлинности телефонного звонка, ибо он не смел и надеяться, что "его величество" позвонит ему по телефону. Он тут же узнал у Джонстона процедуру посещения дворца, понял, что я не заставлю его отбивать земные поклоны и что характер у меня неплохой.

Наша встреча, происшедшая по воле прихоти, длилась всего около двадцати минут. Я спросил его о назначении байхуа и о том, где он бывал за границей и т. д. Когда Ху Ши ушел, я просто перестал думать о нем. Меня мало беспокоило, как восприняли эту личную встречу с "новым человеком" князья и особенно наставники, которые теперь стали чувствовать себя со мной все более неспокойно, а мне они становились еще более неприятными. К этому времени я уже несколько раз бывал за пределами Запретного города. Началось с того, что я выразил желание лично совершить обряд жертвоприношений на могиле моей матери. Преодолев неимоверное сопротивление, я добился этой частички свободы, но она лишь разожгла аппетит. Мне стали противны эти трусливые, придурковатые чиновники, и летом 1922 года моя решимость уехать за границу возросла. Мои разногласия с князьями достигли продела, когда я официально высказал идею поехать на учебу в Англию. Это было не то, что установка телефона. Князья не уступали ни на йоту. В конце концов даже больше всех сочувствующий мне дядюшка Цзай Тао разрешил мне только приготовить дом в Тяньцзине на территории английской концессии, где я мог бы, укрыться в случае крайней необходимости. Не имея возможности выходить открыто из Запретного города, я стал просить помощи у Джонстона. Как я уже писал выше, последний был против моей поездки за границу, считая, что время для нее недостаточно подходящее. Поэтому, набравшись терпения, я стал выжидать удобного момента и одновременно готовился к побегу. У меня появился верный друг, искренне желавший помочь мне, — мой младший брат Пу Цзе.

В то время я и Пу Цзе действительно были настоящими, близкими друг другу братьями. Наши настроения и помыслы были еще более схожи, чем наша внешность. Пу Цзе тоже всей душой стремился вырваться из своего семейного круга и найти свой путь. Все мечты и надежды он связывал с заграницей. Его и мое окружение мало чем отличались одно от другого.

Пу Цзе был моложе меня на год, но о жизни знал больше меня. Главное — он мог свободно бывать в городе, для чего ему достаточно было дома сослаться на визит во дворец. Прежде всего нам необходимо было запастись деньгами. Мы решили самые дорогие надписи, картины и антикварные изделия, якобы подаренные мною Пу Цзе, вынести за пределы дворца и собрать в моем доме на английской концессии в Тяньцзине. В течение полугода, уходя после занятий домой, Пу Цзе ежедневно уносил с собой большой сверток с надписями, картинами, старинными предметами, причем лучшими из лучших. В то время Департамент двора и наставники вели учет каллиграфических произведений и картин, и я по составленным ими спискам выбирал самые ценные. Редкие книги, изданные в Сунскую и Минскую эпохи и находившиеся в зале Сичжаожэнь дворца Цяньцингун, также были похищены нами и перевезены в Тяньцзинь. Общее количество вывезенного составляло свыше 1000 настольных свитков с иероглифами и картинами, свыше 200 различных стенных свитков и отдельных листов из альбома, свыше 200 редких ксилографов Сунской эпохи. Когда в тринадцатый год республики я покинул дворец, Комитет по восстановлению цинского двора при проверке дворцового хозяйства обнаружил список подарков для Пу Цзе. Список был перепечатан и опубликован. И выяснилось, что среди подарков было много редчайших книг, дорогих шелков и драгоценностей, которые в большинстве своем оказались вывезенными за границу. Из вещей, перевезенных в Тяньцзинь, несколько десятков были позднее проданы. После образования марионеточного государства Маньчжоу-Го советник Квантунской армии японец Ёсиока перевез все эти ценности на Северо-Восток. Что с ними было после капитуляции Японии, я не знаю.

Следующий этап нашего плана предполагал тайный побег из Запретного города. Достаточно мне было выйти за пределы дворца и прибыть на территорию Посольского квартала, как ни князья, ни республиканские власти уже ничего не смогли бы поделать. Джонстон посоветовал нам установить сначала связь с дуайеном дипломатического корпуса голландским посланником Удендайком, с тем чтобы тот мог заранее подготовиться принять нас. Этот совет я получил от Джонстона в марте 1923 года — двенадцатого года республики. А еще за девять месяцев до этого он был противником моей поездки за океан. Я не знал ни того, почему он изменил свое мнение, ни того, о чем он договаривался с дипломатами из Посольского квартала. Благодаря его советам я обрел большую уверенность, и это меня вполне удовлетворяло. После того как Джонстон по моей просьбе познакомил дипломатов с моим намерением, я сам поговорил с Удендайком по телефону, а затем послал Пу Цзе посетить голландскую миссию, Удендайк в разговоре по телефону обещал мне помочь и лично договорился обо всем с Пу Цзе. Он не мог послать автомобиль непосредственно во дворец, машина должна была ждать у ворот Шэньумэнь. Самым трудным для меня было проскользнуть через ворота, все же остальное не представляло проблемы. Удендайк брал на себя ответственность за все — от пищи и крова в первый день до того момента, когда моя нога ступит на английскую землю и я войду в ворота английской школы. Мы наметили конкретный день и час моего выезда из дворца.

К 25 февраля оставался нерешенным лишь один вопрос: как выйти из ворот Шэньумэнь? В Запретном городе меня повсюду сопровождали мои личные евнухи, у входов во дворцы дежурили другие евнухи, вокруг дворцовых залов на часах стояла стража, а за воротами Шэньумэнь нес охрану дворца патруль республиканской армии. Я считал, что все проблемы можно было решить, поладив с личными евнухами и евнухами, дежурившими у входа во дворец. Однако планы мои были весьма несовершенны, а способ завоевать доверие евнухов сводился всего лишь к затрате некоторой суммы денег. Получив их, евнухи несказанно обрадовались и благодарили меня за милость, и я не мог и предположить, что за час до условленного времени один из них доложит обо всем Департаменту двора. Мы еще не успели выйти из палаты Янсиньдянь, как узнали, что отец отдал строжайшее распоряжение никого не впускать и не выпускать из ворот дворца. Так и остались мы с Пу Цзе, одураченные, в дворцовой палате Янсиньдянь.

Через некоторое время пришел мой отец, возбужденный и рассерженный.

— Я… Я… слышал, что ваше… ваше величество со… собирается уехать…

У него был такой панический вид, словно он во всем виноват.

Я не удержался и рассмеялся.

— Ничего подобного, — ответил я.

— Это нехорошо. Как же так…

— Не было ничего такого!

Мой отец с подозрением посмотрел на Пу Цзе, тот со страху опустил голову.

— Я не собираюсь уезжать! — твердил я.

Пробормотав еще несколько фраз, отец ушел, уведя с собой моего сообщника. Я позвал одного из близких мне евнухов и стал допытываться, кто проболтался. Мне страшно хотелось избить этого болтуна до полусмерти, однако я ничего не смог узнать.

С тех пор я стал ненавидеть высокие стены Запретного города.

— Тюрьма! Тюрьма! Тюрьма! — часто повторял я, стоя на горе Дуйсюшань и глядя на дворцовую стену. — Что республика со мной не в ладах, это еще понятно. Но совершенно непонятно, почему князья, сановники и Департамент двора тоже не могут поладить со мной. Я хотел убежать, чтобы возродить наследие моих предков. А ради чего вы держите меня здесь?..

На следующий день, увидев Джонстона, я излил ему свое недовольство. Он постарался успокоить меня, посоветовав временно обо всем этом не думать, смотреть на вещи более реально и сначала провести реорганизацию Запретного города.

— Вновь прибывший Чжэн Сяосюй — человек очень энергичный, — сказал он. — Чжэн — человек многообещающий по своим намерениям; неплохо бы послушать, что он думает по поводу реформы.

У меня вновь затеплилась надежда. Раз нельзя возродить наследие предков за пределами Запретного города, придется начать с наведения порядка внутри дворца. Я был весьма доволен предложением Джонстона. Тогда я не мог и подумать, что позднее, упоминая в своей книге об этом побеге, Джонстон писал, что не имел к нему никакого отношения и даже был его противником.

Роспуск евнухов

Внешне в Запретном городе царило полное спокойствие. Но внутри его творилось что-то невообразимое. С детских лет я постоянно слышал, что во дворце происходят кражи, пожары и даже убийства, не говоря уж об азартных играх и курении опиума. Воровство достигло такой степени, что, например, не успела еще закончиться церемония моей свадьбы, как все жемчужины и яшмовые украшения короны императрицы были подменены фальшивыми.

От наставников я узнал, что сокровища цинского двора пользовались мировой известностью. Одни только антикварные изделия, каллиграфические надписи и картины изумляли своим количеством и стоимостью. Драгоценности, которые сотни лет собирались императорами и князьями двух династий — Мин и Цин, большей частью хранились во дворце, кроме тех, что дважды, в 1860 и 1900 годах, были вывезены иностранными солдатами. Большинство этих вещей не было описано и никем не проверялось; поэтому, сколько их утрачено, никто не знал. Этим воспользовались различные проходимцы. Фактически происходил самый настоящий грабеж. Грабили все без исключения. Каждый, кто имел возможность стащить, тащил без зазрения совести. Крали по-разному. Одни взламывали замки и крали потихоньку, другие пользовались легальными методами и крали средь бела дня. Евнухи больше использовали первый способ, в то время как служащие Департамента двора и сановники прибегали к последнему. Они закладывали вещи, продавали их открыто, брали "для оценки" или выпрашивали себе в качестве подарка. Способ же, которым действовали я и Пу Цзе, когда один дарил, а другой принимал подарки, был наиболее совершенным. Конечно, тогда у меня таких мыслей не было. Я был лишь обеспокоен тем, что меня обкрадывают другие.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, однажды из простого любопытства я попросил евнуха открыть хранилище возле дворца Цзяньфугун. Ворота хранилища были опечатаны и по крайней мере несколько десятков лет не открывались. Я увидел, что помещение до потолка сплошь заставлено большими ящиками, на которых были наклеены ярлыки, датированные годами правления Цзяцина. Что находилось внутри, сказать никто не мог. Я велел евнухам открыть один из них. В ящике оказались свитки надписей и картин и необычайно изящные антикварные изделия из нефрита. Позднее выяснилось, что это были драгоценности, которые больше всего любил сам император Цяньлун. После его смерти император Цзяцин приказал опечатать все эти драгоценности и заполнил ими множество хранилищ, расположенных вдоль дворца Цзяньфугун. В одних хранилищах находилась исключительно ритуальная утварь, в других — только фарфор, в третьих — знаменитые картины. В хранилище за палатой Янсиньдянь я обнаружил множество очень интересных коробочек со ста драгоценностями. Говорят, что они тоже принадлежали императору Цяньлуну. Эти коробочки из сандалового дерева напоминали обычный ящик стола. В открытом виде они походили на маленькую лестницу, каждая ступень которой состояла из нескольких десятков ячеек. В каждой ячейке находилась какая-нибудь драгоценность. Например, маленькая вазочка из сунского фаянса; Четверокнижие размером в полтора вершка, написанное рукой известного каллиграфа-переписчика; великолепно выгравированный шар из слоновой кости; грецкий орех с вырезанным на нем текстом древней сказки; несколько арбузных семечек со стихами и рисунками на них; древняя египетская монета и т. д. Другая коробочка хранила в себе картины, золото, яшмовые, бронзовые и фарфоровые изделия, а также изделия из слоновой кости и т. д. Одних только малых коробочек насчитывалось несколько сот видов, а больших — не одна тысяча. Еще имелся специально сделанный из сандалового дерева маленький столик для кана со множеством секретных ящичков, в каждом из которых лежала драгоценность. Его я не видел, однако все обнаруженные мною коробочки (около 40 — 50 штук) перенес в палату Янсиньдянь. Какими же богатствами я в конечном счете располагал? Я взял то, что увидел, а сколько еще не видел? Как поступить с теми драгоценностями, которые заполнили целые хранилища, целые дворы? Сколько их украдено? Что сделать, чтобы приостановить грабежи?

Джонстон как-то сказал мне, что на улице Дианьмэнь, где он живет, открылось много новых антикварных магазинов. Часть их принадлежит евнухам, часть — чиновникам Департамента двора или их родственникам. Позднее другие наставники также высказались за необходимость принять меры ограждения и пресечения воровства. В конце концов я решил устроить инвентаризацию, что привело к еще большим беспокойствам.

Прежде всего кражи участились. Кто-то сорвал замок с дверей хранилища возле дворца Юйцингун, кто-то открыл заднее окно дворца Цяньцингун. Словом, чем дальше, тем хуже. Исчез только что купленный мною большой бриллиант. Императорские наложницы приказали допросить евнухов, ответственных за эти хранилища, а если понадобится, подвергнуть пытке. Однако ни пытки, ни обещания щедрых наград не возымели действия. Более того, едва началась инвентаризация хранилища дворца Цзяньфугун, как в ночь на 27 июня внезапный пожар уничтожил все дотла.

Говорят, что первыми пожар обнаружили пожарные команды итальянской миссии. Когда пожарные подъехали к воротам Запретного города и стали звонить, стража у ворот еще ничего не знала. Пожар тушили всю ночь. Тем не менее большой участок около дворца Цзяньфугун, включавший множество дворцовых помещений, превратился в груды пепла. Именно в этих помещениях хранилось больше всего драгоценностей. Сколько вещей погибло во время этого пожара, остается загадкой и по сей день. В наспех составленном списке, который потом опубликовал Департамент двора, было сказано, что сгорело и испорчено 2665 золотых Будд, 1157 свитков надписей и картин, 435 антикварных изделий, несколько десятков тысяч древних книг. Кто знает, чем руководствовался Департамент двора, составляя подобный список.

Во время тушения пожара по всему дворцу сновали китайцы, иностранцы, служащие Запретного города и просто городские жители. С какой целью, кроме тушения огня, нужно было спешить, догадаться нетрудно. Тем не менее Запретный город всем выразил благодарность. Помимо чая и сладостей, которыми угостили тушивших пожар, Департамент двора выдал полицейским и пожарным отрядам 60 тысяч юаней "наградных".

Чтобы иметь представление о размерах причиненного пожаром убытка, стоит рассказать о том, что было сделано с кучей мусора, оставшегося после пожара и его "тушения". В то время я подыскивал место для строительства теннисного корта. В теннис меня научил играть Джонстон, утверждавший, что вся английская знать играет в эту игру. Пожар как раз и сделал такую площадку. Я приказал Департаменту двора быстро расчистить ее. В кучах золы нельзя было найти оставшейся картины, древнего фарфора, однако расплавленного золота, серебра, меди, олова осталось немало. Департамент двора пригласил представителей всех ювелирных магазинов Пекина, и один из этих магазинов за 500 тысяч юаней купил право на вывоз этой золы, из которой впоследствии было получено свыше 17 тысяч лянов золота. Остатки золы Департамент двора велел собрать в льняные мешки и раздать своим служащим. Позднее один чиновник рассказывал мне, что его дядя преподнес ламаистскому монастырю Юнхэгун и храму Болиньсы по два золотых алтаря, имевших в диаметре и в высоте около одного чи, они были сделаны из металла, сохранившегося в этих мешках с золой.

Истинную причину пожара, как и реальный ущерб от него, выяснить не удалось. Я подозревал, что был совершен поджог. Через несколько дней в одном из помещений Восточного двора, около палаты Янсиньдянь, загорелось окно. К счастью, пожар был обнаружен сразу и смоченный керосином комок ваты не успел разгореться. Мои подозрения усилились. Я решил, что существуют люди, которые не только устраивают пожары, чтобы скрыть свои преступления, но и замышляют убить меня.

Кражи и поджоги были реальностью, и мои наставники не скрывали их от меня. Что же касается предполагаемого моего убийства, то, возможно, это явилось просто результатом большого нервного перенапряжения. Стала проявляться моя чрезмерная подозрительность. По законам цинского двора ежедневно император, как бы он ни спешил, должен был прочесть страницу из "Наставлений предков" (они весь год лежали в спальне императора). Тогда я особенно восхищался "Предписаниями, эдиктами и декретами императора Юнчжэна". Императоры Юнчжэн и Канси советовали своим потомкам никому не доверять, особенно евнухам.

Я решил действовать согласно советам Юнчжэна и путем расследования выяснить дело, применяя два способа: один — опрашивать молодых евнухов, находившихся возле меня, второй — самому подслушивать разговоры евнухов. Однажды под окном дома, где жили евнухи, я услышал, как они сплетничали обо мне, сетуя, что характер мой день ото дня портится. Подслушанный разговор вызвал у меня еще большую подозрительность. В тот вечер, когда в дворцовом кабинете Тяньичжай возник пожар, я снова отправился подслушивать под окно и неожиданно услышал, что теперь евнухи утверждали, будто поджог устроил я сам. Мне стало ясно, что на них уже положиться нельзя и что если я первый не приму мер, позднее не оберешься хлопот.

Во дворце только что было совершено новое злодеяние. Один из евнухов по доносу был наказан главноуправляющим за какой-то проступок. Однажды утром, воспользовавшись тем, что доносчик еще спал, евнух проник к нему в комнату, насыпал в глаза негашеную известь, а затем исполосовал лицо ножом. Покушавшийся был вскоре пойман, а пострадавший доставлен в больницу. Я вспомнил, что многие евнухи страдали от моих побоев; не нападут ли они на меня? Постоянно думая об этом, я боялся даже заснуть. Начиная с комнаты рядом с моей спальней вплоть до выхода из дворца — всюду дежурили евнухи, постелив для сна на пол циновки. Если кто-нибудь из них таил на меня злобу и хотел свести со мной счеты, то сделать это было проще простого. Для охраны я решил выбрать самого надежного человека. После долгих раздумий мой выбор остановился на Вань Жун. Я велел ей всю ночь охранять меня и будить, как только послышатся какие-либо шорохи. На всякий случай я приготовил палку, положив ее рядом с кроватью. Несколько ночей подряд Вань Жун не спала, и я понял, что метод этот не из лучших. Чтобы покончить с возникшей проблемой, я в конце концов решил распустить всех евнухов за ненадобностью.

Я знал, что это вызовет бурю. Однако предварительно нужно было обработать отца. Составив план действий, я отправился к нему. Оказавшись внезапно в положении, когда нельзя было посоветоваться ни с Департаментом двора, ни с наставниками, он затруднялся что-либо сказать и стал заикаться еще больше, чем обычно. Чтобы отговорить меня, отец с большим трудом привел некоторые маловразумительные доводы вроде того, что мои предки всегда имели евнухов, что, прослужив столько лет, евнухи не могут совершить предательства и т. п. В конце он сказал:

— Об этом нужно не… не спеша подумать. Пусть ваше величество сейчас возвращается во дворец, а дня через два…

— Если вы не согласитесь, я больше не вернусь во дворец! — твердил я одну и ту же фразу, не слушая его.

Увидев, что я настроен решительно, он в растерянности не знал, как ему быть. Почесывая то затылок, то подбородок, он ходил кругами по комнате, пока не задел рукавом бутылку лимонада, стоявшую на столе. Она упала на пол и разбилась вдребезги. Глядя на его беспомощный вид, я не мог удержаться от улыбки. Раскрыв какую-то книгу на столе, я "углубился" в чтение, давая понять, что твердо решил не покидать это место.

Отец сдался. Было решено, что кроме тех евнухов, которые не могут оставить императорских наложниц, все остальные будут распущены.

Реорганизация Департамента двора

Мои действия по роспуску евнухов были с воодушевлением встречены и одобрены общественностью. В соответствии с указаниями Джонстона для подтверждения своей решимости улучшить правление свой следующий удар я направил по Департаменту двора. Мой друг, бывший чиновник этого Департамента, рассказывал, как маньчжуры, испытывавшие отвращение к знаниям и учению, смотрели на продажность и коррупцию как на занятие, которому можно было предаваться чуть ли не с позволения императора.

Этот почтенный господин в юности подвергался оскорблениям и издевательствам только за то, что хотел учиться и углублять свои знания. Его до глубины души возмущали те люди в Департаменте двора, которые не желали учиться. Мое же недовольство Департаментом, захваченным почти сплошь семьями и родственниками трех наиболее привилегированных маньчжурских знамен, было вызвано не столько невежеством его служащих, сколько их пресыщенностью и злоупотреблениями.

Приведу лишь два примера. Первый пример — баснословные расходы. Даже если бы все четыре миллиона юаней выплачивались по "Льготным условиям" полностью, Департамент двора все равно не смог бы ими покрыть все свои расходы. В тринадцатый год республики, когда меня уже не было во дворце, Комитет по восстановлению цинского двора на страницах пекинской газеты "Цзин бао" предал гласности тот факт, что полученная Департаментом двора сумма за заклад золотых, серебряных и антикварных вещей превысила пять миллионов юаней; причем в тот же год вся она была израсходована без остатка. По словам моего друга, ежегодные расходы Департамента двора составляли около трех миллионов шестисот тысяч юаней, что примерно совпадает с данными, опубликованными в газете.

Второй пример связан с закладом вещей. Тут руку приложил мой тесть — Жун Юань. Свои подписи под соглашением от 31 мая тринадцатого года республики поставили члены Департамента двора Шао Ин, Ци Лин, Жун Юань и директор Пекинского банка соляной промышленности Юэ Цяньчжай. В течение одного года были заложены золотые часы, золотые папки, драгоценности и прочие золотые вещи на сумму восемьсот тысяч юаней при одном проценте месячных. В соглашении устанавливалось, что залогом за четыреста тысяч юаней служили шестнадцать золотых часов (общий вес — 111,439 ляна); залогом же за другие четыреста тысяч были десять золотых украшений императриц, тринадцать золотых папок, а также драгоценные ларцы, золотые пагоды, тарелки, чайники и т. п. (общим весом 10,969 ляна) и тридцать шесть предметов из низкопробного золота (общим весом 883 ляна). Кроме этого, сюда еще входило 1952 жемчужины с инкрустациями, 184 драгоценных камня и 45 чаш из агата и т. п. Фактически для залога за вторые четыреста тысяч юаней достаточно было драгоценных украшений и золотых папок. Все же остальное фактически было отдано бесплатно. Подобные заклады и "реализации" происходили несколько раз в год, особенно в канун Нового года и больших праздников, когда требовались большие расходы. В газетах в этих случаях каждый раз появлялись сообщения и обязательные опровержения или разъяснения на этот счет, сделанные Департаментом двора. Так было и в только что описанном случае заклада вещей. Департамент двора и лично Жун Юань заявили, что продаются только ненужные вещи и среди них, конечно, нет фамильных драгоценностей Цы Си. До того как я покинул дворец, у меня не было подробных доказательств продажности и злоупотреблений Департамента двора, но цифры говорили мне об одном: ежегодные расходы последнего уже превысили максимальные затраты, существовавшие при императрице Цы Си. Департамент двора в соответствии с моим указом об упорядочении финансовой системы дворца представил документ под названием "Сравнение расходов в седьмой год правления Сюаньтуна с последними тремя годами". По представленным материалам, исключая жалованье князьям и сановникам, которое в счет не шло, расходы Департамента двора в четвертый год республики составили два миллиона шестьсот сорок тысяч лянов, а в восьмой, девятый и десятый годы соответственно два миллиона триста восемьдесят тысяч, один миллион восемьсот девяносто тысяч и один миллион семьсот десять тысяч лянов. При императрице Цы Си первоначально расходы Департамента двора не превышали трехсот тысяч лянов в год и лишь ко времени празднования ее семидесятилетия увеличились до семисот тысяч лянов. Не умей я считать, и то такая сумма вызвала бы удивление. Мое внимание привлекали и газеты, в которых приводились случаи морального падения семей маньчжурской знати и сановников, живших в бедности и лишениях. Многих из них потом находили мертвыми у городских ворот, а княжны и знатные дамы становились проститутками. Между тем служащие Департамента двора открывали антикварные магазины, меняльные лавки, ломбарды, мебельные фабрики и другие крупные торговые предприятия. И мои наставники, в свое время помогавшие Департаменту двора бороться против того, чтобы я покупал автомобиль и устанавливал телефон, теперь воспринимали все его деяния без добрых чувств. Незадолго до своей смерти наставник И Кэтань обвинил Чэнь Баошэня в том, что последний скрывал от меня злоупотребления Департамента двора; он заявил, что Чэнь Баошэнь "виновен в обмане монарха" и не достоин быть старшим наставником. О Джонстоне нечего было и говорить. В его представлении Департамент двора был подлинным кровопийцей. Его отношение к Департаменту двора способствовало моей решимости реорганизовать его.

— Все, начиная со служащих Департамента двора и кончая управляющими в резиденциях князей, богатейшие люди, — сказал он однажды. — Сам хозяин не знает, сколько у него богатств, и спрашивает об этом у своего управляющего. Иногда хозяину приходится даже просить у него деньги, иначе сам он будет сидеть без гроша. Утраченных вещей не вернуть, но если не поставить таких управляющих на место, боюсь, что не сохранить и того небольшого количества драгоценностей, которые уцелели.

В другой раз он сказал:

— У Департамента двора есть девиз: любыми средствами поддерживать существующее положение. Будь то незначительное изменение или грандиозные планы реорганизации, все они натолкнутся на этот девиз — и тогда стоп!

Наставники давно заправили мою "машину" горючим, а мотор уже был "запущен". И если раньше можно было говорить о том, что кто-то другой управлял вместо меня, то теперь я сам сидел на месте водителя и ехал навстречу моей мечте. Я только что успешно миновал "перекресток" роспуска евнухов, и теперь, кто бы ни велел мне остановиться, сделать это было невозможно.

Я принял твердое решение. И я нашел силы.

Первое, что я сделал после свадьбы, — это воспользовался своей властью и выбрал из приверженцев монархии, принимавших участие в свадебной церемонии, самых преданных и талантливых, с моей точки зрения, людей в качестве своих ближайших доверенных помощников. Избранные же в свою очередь рекомендовали мне своих лучших друзей. Таким образом, в Запретном городе количество кос увеличилось на 12 — 13 штук. Этими преданными людьми были Чжэн Сяосюй, Ло Чжэньюй, Цзин Фанчан, Вэнь Су, Кэ Шаоминь, Ян Чжунси, Чжу Жучжэнь, Ван Говэй, Шан Иин и другие. Я пожаловал им почетные титулы членов Южного кабинета (учебная комната императора) и членов палаты Маоциньдянь (палата, ведавшая канцелярскими принадлежностями императора). Кроме этого, я назначил министрами двора двух маньчжуров — бывшего наставника Чжан Сюэляна, выходца из красного знамени с каймою, вице-губернатора Монголии Цзинь Ляна и моего тестя Жун Юаня.

Эти люди давали мне советы в устной и письменной форме. К сожалению, их записи почти не сохранились. Приведу лишь отрывок из оказавшейся у меня под рукой докладной записки Цзинь Ляна, датированной январем шестнадцатого года правления Сюаньтуна (1924 год):

"…По мнению Вашего подданного, самым важным сейчас является тайная подготовка к реставрации. Для выполнения этой великой миссии преобразования мира существует множество задач, требующих решения. Главная задача — укрепить сплоченность, защищая императорский двор. Вторая, не менее важная, задача — привести в порядок дворцовое имущество, с тем чтобы надежно хранить наши финансы. Важно иметь все то, чем мы будем поддерживать и защищать себя. Только тогда можно намечать реставрацию…"

Цзинь Лян далее предлагал конкретные способы реализации поставленных задач. Я был полностью согласен с ним в том, что реорганизацию необходимо начинать с Департамента двора.

Кроме самых рьяных сторонников тайной реставрации, даже пессимистически настроенные приверженцы монархии в большинстве своем не возражали против "защиты двора, упорядочения финансов и ликвидации злоупотреблений". Среди них находилась лишь небольшая группка людей, которые при упоминании о реорганизации Департамента двора только покачивали головой. К ним относился и мой наставник Чэнь. Эти люди считали, что злоупотребления — болезнь застарелая, возникшая не в один день. Условия для ее появления создавались день за днем начиная еще со времен императора Цяньлуна. Ведь оказались же безуспешными попытки произвести реорганизацию во времена правления Цзяцина и Даогуана. А разве сейчас это сделать легче? Наставник Чэнь считал, что Департамент двора лучше не трогать, реорганизация только ухудшит положение. Чтобы не будоражить малый двор, надо отложить решение этого вопроса до более подходящего момента. Люди, подобные наставнику Чэню, старались держать нейтралитет — они и не одобряли реорганизацию, и не защищали Департамент двора.

Как-то незадолго до моей женитьбы я устроил неразумную затею с упорядочением финансов, решив по предложению Джонстона учредить орган, который специально занялся бы этими вопросами. Я пригласил лучшего друга Джонстона — Ли Цзинмая, с тем чтобы он возглавил этот специальный орган. Ли не согласился и порекомендовал вместо себя своего родственника по фамилии Лю. Департамент двора, прямо не выражая своего несогласия, вновь прибег к помощи отца. Я не принял во внимание его уговоры и твердо настаивал на назначении родственника Ли Цзинмая на этот пост. Вскоре Лю занял свое место. Однако прослужив всего лишь три месяца, он попросил отпуск и вернулся в Шанхай.

Неудачу я объяснил выбором неподходящего человека и тем, что не умел еще править лично. К тому времени политическая обстановка в стране резко обострилась, и мне чуть было не пришлось бежать в английскую миссию. Было не до реорганизации. Однако изменилось и мое положение. Во-первых, я стал взрослым человеком и никто уже не мог помешать мне осуществить задуманное. Во-вторых, возле меня находилась группа верных мне людей и силы наши увеличились. Я с большим удовлетворением выбрал из этой группы Чжэн Сяосюя, которому и поручил ответственную задачу реорганизации.

Чжэн Сяосюй был земляком Чэнь Баошэня. При Цинах он служил консулом в Японии, в городе Кобэ, был пограничным комиссаром в провинции Гуанси. Его рекомендовали мне Чэнь Баошэнь и Джонстон. Особенно нахваливал его Джонстон, подчеркивая, что Чжэн Сяосюй — самый уважаемый им человек за двадцать лет его пребывания в Китае и что второго такого таланта не сыскать. Чжэн Сяосюй был человеком энергичным и обладал незаурядными организаторскими способностями. Чэнь Баошэнь говорил, что в прошлом он неоднократно отказывался от предложения президента республики стать республиканским чиновником и получать от республики жалованье. Его хвалили и в газетах. Поговаривали, что Чжэн Сяосюй более десяти лет писал прекрасные стихи. Я еще раньше видел его каллиграфические надписи. Говорили, что он зарабатывал на жизнь продажей этих образцов каллиграфии. И этого человека, отказавшегося от славы и денег и пришедшего служить во дворец, я считал на редкость верным и преданным.

Впервые я встретился с Чжэн Сяосюем летом двенадцатого года республики. Он говорил со мной обстоятельно и долго.

В минуты воодушевления его брови подергивались и он захлебывался от восторга; в печальных местах голос его затихал и на глаза навертывались слезы. Все это произвело на меня огромное впечатление. Я тотчас же решил оставить Чжэн Сяосюя во дворце и выразил надежду, что он хорошо проявит себя на новом поприще. Что я тогда ему сказал, точно не помню, помню лишь, что он был очень растроган моими словами и тут же очень быстро сочинил "Стихи о милости императора".

С тех пор как Чжэн Сяосюй стал членом палаты Маоциньдянь, он не раз говорил мне, что для достижения великих целей сначала необходимо реорганизовать Департамент двора, предложив еще более конкретный план реорганизации, чем Цзинь Лян. Согласно этому плану, в Департаменте двора следовало оставить только четыре отдела и значительно уменьшить число чиновников. Предлагалось снизить и многочисленные расходы, что не только приостановило бы утечку денег, но и послужило источником для накоплений. Другими словами, при осуществлении этого плана идея реставрации прежде всего обретала финансовую основу. Поэтому, нарушая все нормы, я назначил этого ханьского сановника начальником дворцового управления, главенствующим среди прочих придворных, и главным хранителем печати. Получив такое необычное повышение, Чжэн Сяосюй снова в знак благодарности сочинил стихи.

Однако думать, что невежественный Департамент двора мог потерпеть поражение от Чжэн Сяосюя, — значит слишком преуменьшать способности управляющих канцелярией и императорским двором, насчитывавшим более чем двухсотлетнюю историю. И хотя Чжэн Сяосюй видел все в радужном свете и ощущал мою поддержку и доверие, его судьба оказалась такой же, как и у родственника Ли Цзинмая, — он тоже продержался всего лишь три месяца.

Кто же из этих простых и необразованных служащих Департамента двора выжил Чжэн Сяосюя, я так до конца и не выяснил. Может быть, это дело рук Шао Ина? Но он был известный трус. Ци Лин? Этот вообще мало разговаривал, да и в делах Департамента двора был полным профаном. Что же касается Бао Си, то он прибыл во дворец совсем недавно и вряд ли имел такие необыкновенные способности. Трудно предположить, что это было сделано по инициативе низших чиновников Департамента, ибо вряд ли они осмелились вступить в единоборство с Чжэн Сяосюем. Первое, с чем последний столкнулся после своего вступления на пост, было скопище неразобранных дел, относившихся еще к периоду Синьхайской революции. Чжэн Сяосюй снял с должности предыдущего начальника отдела и поставил на этот важный пост Дун Цзисюня, которому лично доверял. Однако после этого Департамент двора словно разбил паралич. Нужны были деньги — их не было, действительно не было, и это ясно подтверждали записи в книге счетов. Требовались вещи — их вечно нельзя было найти…

Стараясь привлечь людей на свою сторону, Чжэн Сяосюй держался скромно и всегда прислушивался к мнению своих подчиненных. Он решил каждую неделю встречаться с ними для обмена мнениями, попросив их заранее подготовить свои предложения по предстоящей реорганизации. Один из подчиненных заметил, что во дворце в качестве жертвоприношений используется большое количество фруктов и сладостей, на что уходит много денег. На самом деле вещи эти символические и значимость их не уменьшится, если заменить их глиняными или деревянными изображениями. Чжэн Сяосюй одобрил эту идею, велев немедленно приступить к ее осуществлению и повысив чиновника, предложившего это, на одну ступень по должности. Однако все те евнухи (а их во дворце оставалось еще около сотни), которые превращали жертвоприношения в легальный источник своих доходов, возненавидели Чжэн Сяосюя. Буквально через несколько дней после его назначения он стал самым непопулярным человеком в Запретном городе.

Отступать Чжэн Сяосюй не хотел, и вскоре он получил письмо, содержащее угрозу. В письме говорилось: "Ты лишаешь людей средств к существованию, береги свою голову". Джонстон, которого я направил для проведения реорганизации в Ихэюань, тоже получил анонимное письмо. "Если ты осмелишься поехать, — было написано в нем, — то в пути тебя убьют".

Позднее Джонстон самодовольно рассказывал: "Я не сел в автомобиль, а нарочно поехал верхом, чтобы посмотреть, посмеют ли они напасть на меня. В итоге я живехонький добрался до места. Я давно всех их вижу насквозь!" Он имел в виду членов Департамента двора. Джонстон и Чжэн Сяосюй отнеслись к этим угрозам с полным безразличием.

Последнее действие разыгравшихся событий произошло с моим участием.

Не успел я назначить Чжэн Сяосюя на должность, как получил весьма неприятное известие: в парламенте республики вновь образовалась группировка, предложившая аннулировать "Льготные условия" и передать Запретный город республике. Такое предложение уже выдвигалось два года назад. Тогда основным аргументом группы членов парламента послужила попытка к реставрации монархии на шестом году республики. Теперь же тайные планы реставрации парламентарии видели в награждении цин-ским двором республиканских чиновников различными посмертными титулами. Старое предложение было выдвинуто вновь, причем говорилось, что я не только дал посмертное имя виновнику реставрации преступнику Чжан Сюню, но и незаконно пожаловал Чжэн Сяосюю — ханьцу по происхождению — право въезда в Запретный город верхом и должность начальника дворцового управления.

Опубликованное в газетах сообщение об этом послужило сигналом для ряда атак на Департамент двора. Так, например, продажа антикварных изделий японским торговцам, заклад императорских драгоценностей четырем крупным банкам, осуществленных Жун Юанем, другие факты, в прошлом никого не удивлявшие, теперь вызывали разные толки и пересуды.

Приближенные мною чиновники, в особенности Ло Чжэньюй, также подверглись ожесточенным нападкам. По прибытии во дворец у этих людей первоначально не было иных дел, как писать докладные записки и секретные донесения. Помимо этого, они производили инвентаризацию и по моему приказанию на зарегистрированных ими картинах и каллиграфических полотнах ставили штамп: "Драгоценность императора Сюаньгуна". Я и не предполагал, что инвентаризация вызовет такую бурю негодования. Положение только ухудшилось — ценных вещей становилось все меньше и меньше, а богатства сановников тем временем увеличивались. Древняя посуда Ло Чжэньюя, бронза Мао Гундина, собрание картин Дун Цзисюя были проданы за большую сумму. Эта весть получила многочисленные отклики. Но самым неприятным оказалось то, что Министерство внутренних дел республики внезапно издало законопроект об охране древних книг, антикварных изделий и реликвий, который был направлен против вывоза и продажи дворцовых драгоценностей.

Вскоре первое мероприятие Чжэн Сяосюя — отправка в Шанхай энциклопедии "Сы ку цюань шу" для ее издания в издательстве "Шанъу иньшугуань" — встретило противодействие со стороны властей. Книги были конфискованы.

Навестивший меня отец долго юлил, но потом, заикаясь, сказал, что методы Чжэн Сяосюя оставляют желать лучшего. Если он вызовет недовольство республиканских властей, положение еще больше осложнится.

Бывшие сановники Департамента двора — Шао Ин, Ци Лин, Бао Си — по-прежнему были учтивы и не говорили ничего плохого о Чжэн Сяосюе, Цзинь Ляне и Жун Юане. Последний, нарвавшись на неприятность в связи с продажей драгоценностей, вообще перестал показываться. После того как мой отец отругал Цзинь Ляна за докладную записку, в которой тот советовал мне дать великому князю Чуню отставку, Цзинь Лян тоже куда-то исчез.

Однажды передо мной с трусливым видом появился Шао Ин, бывший начальник Департамента двора. Он сказал, что командир республиканских войск Ван Хуайцин, будучи весьма недоволен действиями Чжэн Сяосюя, заявил, что если так будет продолжаться и дальше, он уже не сможет чем-либо помочь мне. Это известие привело меня в ужас. К счастью, Чжэн Сяосюй подал прошение об освобождении от обязанностей. Кончилось тем, что он снова стал лишь членом палаты Маоциньдянь, а Шао Ин вновь стал ведать Департаментом двора.

Последние дни в Запретном городе

Неудача с реорганизацией Департамента двора не заставила меня остановить машину. Она не остановилась, а сделала лишь поворот. С тех пор как я сел в эту машину, все время кто-нибудь да подливал горючее, накачивал шины, указывал направление и расставлял дорожные знаки.

Примером тому могли служить секретные донесения приверженцев монархии по поводу возрождения "великих планов". Верные мне люди были повсюду. Например, Кан Ювэй и его ученики — отец и сын Сюй Цзинь и Сюй Лян — под вывеской Конституционно-монархической партии китайской империи развернули свою деятельность по всей стране и за ее пределами. Известия об их действиях изредка достигали дворца через Джонстона. Сюй Цзинь в своем докладе императору хвастливо заявлял, что эту партию за рубежом поддерживают сто тысяч ее членов и пять газет. За два года до того, как я покинул дворец, Сюй Лян отправился в провинцию Гуанси к милитаристу Линь Цзюньтину для подготовки реставрации. В письме к Джонстону он писал, что лидеры трех группировок милитаристов в провинции Гуанси — Лу Жунтин, Линь Цзюньтин и Шэнь Хунин — "выдвинули девиз, общий с девизом нашей партии, и в случае необходимости можно рассчитывать на их поддержку…" [46] После китайского Нового года весной тринадцатого года республики (1924 год) Кан Ювэй писал Джонстону, что в провинциях Шэньси, Хубэй, Хунань, Цзянсу, Аньхой, Цзянси, Гуйчжоу и Юньнань либо уже достигнута договоренность, либо достаточно в нужный момент подать только сигнал. Больше всего надежд Кан Ювэй возлагал на У Пэйфу, говоря, что Ло (имелся в виду город Лоян, где находился У Пэйфу) предан Мэн Дэ (имелся в виду Цао Кунь). Как выяснилось позже, в письме Кан Ювэя было немало фантазии и даже просто саморекламы. Однако в то время я и Джонстон не только не относились к его словам с недоверием, но были чрезвычайно рады и воодушевлены этими сообщениями. Мы даже посылали подарки ко дню его рождения. Так я стал понимать, как использовать свои богатства для достижения мечты.

Аналогичным примером могут служить и благотворительные пожертвования. Я забыл, кто из наставников посоветовал это делать, но отчетливо помню повод, толкнувший меня на это, ибо уже тогда я знал цену общественному мнению. В те дни в пекинских газетах почти ежедневно под рубрикой "Общественная жизнь" встречались информации о пожертвованиях императора Сюаньтуна. Помощь моя была двоякого рода: в связи с опубликованными в газетах сообщениями о бедняках в редакцию посылалась сумма денег с просьбой передать их по назначению либо мои люди непосредственно посещали семьи нуждающихся. Любой шаг в этом направлении через день-два всегда находил свое отражение в газетах примерно в следующей форме: "Наша газета такого-то числа сообщила, что такой-то просит о помощи. В связи с этим цинский император направил своего человека, который вручил просителям столько-то юаней". Прославляя меня, газета одновременно создавала себе рекламу. Не было почти ни одной газеты, которая, стремясь привлечь мое внимание, не печатала бы сообщения о бедняках. Я же был удовлетворен тем, что различные газеты наперебой расхваливают меня.

Для меня это было значительно ценнее, чем пожертвования по восемь — десять юаней.

Наибольшую сумму я пожертвовал в связи с землетрясением в Японии в сентябре двенадцатого года республики (1923 год) — катастрофой, потрясшей весь мир. Я хотел, чтобы повсюду узнали о благородстве императора Сюаньтуна, и решил пожертвовать в помощь пострадавшим большую сумму денег. Мой наставник Чэнь смотрел еще дальше. Похвалив за "широту милости императора, гуманность и благородство небесного сердца", он сказал мне: "Отклики на этот поступок наверняка еще последуют". Позднее из-за затруднений с наличными деньгами были посланы антикварные изделия, картины и драгоценности на сумму 300 тысяч американских долларов. Японский посланник Ёсидзава явился с делегацией от японского парламента, чтобы выразить мне свою благодарность. Атмосфера возбуждения, царившая во дворце, напоминала посещение иностранными посланниками моей свадебной церемонии.

Мое поведение в то время стало еще более неуравновешенным, и я натворил немало глупостей. С одной стороны, например, я осуждал Департамент двора за слишком большие расходы, с другой — сам транжирил деньги, не зная границ. Однажды в одном из западных иллюстрированных журналов я увидел фотографию европейской овчарки и велел Департаменту двора выписать мне такую же из-за границы. Там же была заказана даже пища для собаки. Когда она болела, я приглашал ветеринара, и денег на это шло гораздо больше, чем на лечение больного человека. В Пекинской полицейской школе служил ветеринар по фамилии Цян. Он всячески пытался понравиться мне, давая советы, как следует выращивать собак; он сразу получил в награду браслет из зеленой яшмы, золотое кольцо, табакерку — всего десять драгоценных предметов. Иногда, когда я вычитывал из газет что-нибудь любопытное, например, что четырехлетний мальчик может читать Мэн-цзы или что кто-то обнаружил диковинного паука, я тотчас же приглашал этих людей во дворец и, конечно, награждал их деньгами. Однажды мне очень понравились маленькие красивые камушки, и кто-то немедленно купил и прислал мне точно такие же. Я щедро отблагодарил этого человека.

Я велел Департаменту двора уменьшить количество служащих. Число работников различных отделов было сокращено с семисот до трехсот человек. Из двухсот поваров императорской кухни осталось лишь тридцать семь. В то же время я приказал организовать специальную кухню для приготовления европейской пищи. Расходы обеих кухонь составляли свыше 1 300 юаней в месяц. Мои ежегодные расходы, по явно заниженным данным Департамента двора, за год до моей женитьбы (десятый год республики) составляли 870 597 лянов серебра. В эту сумму входили и затраты на "милостивые награды". Деньги на пищу и одежду, а также расходы различных отделов Департамента двора сюда не включались.

Такая жизнь продолжалась до 5 ноября тринадцатого года республики (1924 год), когда национальная армия Фэн Юйсяна изгнала меня из Запретного города.

В сентябре того года битвой при Чаояне началась вторая война между чжилийской и фэнтяньской группировками. Вначале чжилийская армия У Пэйфу одерживала верх. В октябре, когда отряды У Пэйфу начали генеральное наступление на Шаньхайгуань против фэнтяньской армии Чжан Цзолиня, Фэн Юйсян, находившийся в подчинении У Пэйфу, внезапно предал его и вернулся со своими войсками в Пекин, послав телеграмму о прекращении военных действий. При совместных действиях Фэн Юйсяна и Чжан Цзолиня войска У Пэйфу на Шаньхайгуаньском фронте были разбиты, а сам он бежал в Лоян. Позднее У Пэйфу не смог удержаться в Хэнани, отступил с остатками войск к Юэчжоу и вернулся лишь два года спустя, объединившись с Сунь Чуаньфаном. До того как пришли известия о поражении войск У Пэйфу под Шаньхайгуанем, захватившая Пекин национальная армия Фэн Юйсяна посадила Цао Куня (президента республики, купившего на выборах голоса) под домашний арест, а вслед за этим распустила продажный парламент; кабинет Янь Хуэйцина подал в отставку. Хуан Фу при поддержке национальной армии образовал временный кабинет [47].

Когда весть о перевороте достигла дворца, я сразу же почувствовал всю опасность ситуации. Дворцовая охрана была обезоружена национальной армией Фэн Юйсяна и выведена из Пекина. Солдаты национальной армии заняли их казармы и посты около ворот Шэньумэнь. Из императорского сада я наблюдал в бинокль за горой Цзиншань рядом с дворцом и видел, что она кишела солдатами, одетыми в форму, отличную от одежды дворцовой охраны. Департамент двора послал людей с подношением чая и кушаний, и их приняли. В поведении солдат не находили ничего необычного, однако никто в Запретном городе не был спокоен. Мы все еще помнили, как Фэн Юйсян присоединился к армии защиты республики, когда Чжан Сюнь пытался реставрировать монархию. Если бы не Дуань Цижуй, который срочно вывел его отряды из Пекина, Фэн Юйсян наверняка ворвался бы в Запретный город. После прихода Дуань Цижуя к власти Фэн Юйсян и некоторые другие генералы посылали телеграммы с требованием изгнать малый двор из Запретного города. Памятуя о прошлых событиях, мы восприняли переворот и перемещение дворцовой охраны как дурное предзнаменование. Затем мы узнали, что из тюрем выпущены политические заключенные. Стали поговаривать об активизации какой-то партии экстремистов. Наука, которую мне преподали Чэнь Баошэнь и Джонстон относительно экстремистов и террористов, возымела действие — ведь они жаждали убийства каждого представителя знати. Я просил Джонстона пойти в Посольский квартал, узнать последние новости, а также похлопотать о месте, где бы я мог найти себе убежище.

Князья были в ужасе. Некоторые из них уже забронировали комнаты в гостинице, находившейся в Посольском квартале, однако услышав, что я хочу покинуть дворец, все как один заявили, что в настоящее время в этом нет необходимости. Довод был все тот же: раз все иностранные государства признают "Льготные условия", ничего страшного произойти не может.

Однако то, что должно было случиться, в конце концов случилось.

Около девяти часов утра 5 ноября мы сидели с Вань Жун во дворце Чусюгун, ели фрукты и о чем-то болтали. Вдруг в комнату, запыхавшись, ворвались старшие сановники Департамента двора. Шао Ин держал в руке какую-то бумагу.

— Ваше величество, ваше величество… — сказал он, задыхаясь, — Фэн Юйсян прислал войска! Еще пришел Ли Шицэн — преемник Ли Хунцзао, говорит, что республика намерена аннулировать "Льготные условия". Они хотят получить вашу подпись на этом…

Я вскочил. Надкусанное яблоко полетело на пол. Выхватив бумагу из его рук, я прочел:

"По указу президента Лу Чжунлинь и Чжан Би посланы для согласования с цинским двором вопросы о пересмотре "Льготных условий".

5 ноября, тринадцатый год Китайской республики

Исполняющий обязанности премьер-министра

ХуанФу.

Пересмотр "Льготныхусловий для цинского двора".

Поскольку император великой Цинской династии желает глубоко проникнуться духом республики пяти национальностей и не намерен поддерживать какую-либо систему, не совместимую с республикой, "Льготные условия для цинского двора" пересмотрены следующим образом:

1. Императорский титул императора великих Цинов Сюаньтуна отныне упраздняется навечно. Отныне император пользуется теми же законными правами, что и все граждане Китайской республики.

2. С момента пересмотра "Льготных условий" правительство республики будет ежегодно выплачивать на нужды цинского дома 500 тысяч юаней и специально выделит 2 миллиона юаней на организацию Пекинской фабрики для бедных, куда будут приниматься преимущественно маньчжуры.

3. Согласно третьему пункту "Льготных условий", цинский двор сегодня покинет дворец. Он свободен выбрать себе место резиденции, и правительство республики будет продолжать нести ответственность за ее охрану.

4. Жертвоприношения в храмах предков и гробницах цинского дома будут сохранены навечно, и республика выделит стражу для их охраны.

5. Цинский дом сохранит свое частное имущество, которое станет пользоваться специальной охраной правительства республики. Вся общественная собственность будет принадлежать республике".

Откровенно говоря, эти новые, пересмотренные "Льготные условия" были не так уж страшны. Однако Шао Ин сказал фразу, заставившую меня вздрогнуть:

— Они приказали нам выселиться из дворца в течение трех часов.

— Это невозможно! А как же быть с моим имуществом? Как быть с императорскими наложницами? — От волнения я метался по комнате. — Позвоните Джонстону!

— Телефонные провода перерезаны! — ответил Жун Юань.

— Пошлите за его высочеством! Я давно говорил, что что-нибудь случится! А вы ни за что меня не выпускали! Позовите его высочество!

— Мы не можем выйти, — сказал Бао Си. — Ворота охраняются, и никого не выпускают.

Императорская наложница Дуань Кан умерла всего лишь несколько дней назад, и во дворце остались только две императорские наложницы — Цзин И и Жун Хуэй. Эти две старушки никак не соглашались уходить. Воспользовавшись этим как предлогом, Шао Ин отправился на переговоры с Лу Чжунлинем и получил отсрочку до трех часов дня. После полудня удалось добиться разрешения войти отцу во дворец. Вместе с ним впустили и моих наставников Чжу Ифаня и Чэнь Баошэня. Не пропустили только Джонстона, и он оставался ждать снаружи.

— Ваше высочество, как же быть?! — воскликнул я, когда отец входил в ворота дворца.

Услышав мой голос, он остановился точно завороженный. Губы его долго шевелились, и наконец он с трудом выдавил из себя:

— Я… я подчиняюсь указу.

Взволнованный и разозленный, я повернулся и вошел в комнату. Позднее, как мне рассказывали евнухи, услышав о том, что я подписал пересмотренные "Льготные условия", отец тут же стянул с себя шапку с павлиньим пером и бросил ее на землю, бормоча: "Конец! Конец! Теперь это уже ни к чему!"

Вскоре вслед за мной пришел Шао Ин. Лицо его было еще ужасней, чем раньше. Его буквально трясло, когда он сказал:

— Лу Чжунлинь торопит, говорит, что дает еще двадцать минут. Иначе с горы Цзиншань начнется артиллерийский обстрел.

На самом деле Лу Чжунлинь пришел в сопровождении всего лишь двадцати человек, вооруженных пистолетами, но его устрашающая фраза возымела действие. Мой тесть Жун Юань со страху убежал в императорский сад; он бегал по всему саду, пока не нашел место, где можно было укрыться от снарядов, и больше не хотел оттуда вылезать. Увидев, что князья и сановники перепуганы настолько, что потеряли человеческий облик, я решил согласиться с требованиями Лу Чжунлиня и отправиться сначала в резиденцию отца.

Когда мы подъехали к главному входу Северной резиденции и я вышел из автомобиля, ко мне подошел Лу Чжунлинь. Это была моя первая с ним встреча. Он пожал мне руку и спросил:

— Господин Пу И, вы намерены оставаться императором или хотите стать обыкновенным гражданином?

— Отныне я хочу стать обыкновенным гражданином.

— Хорошо! — засмеялся Лу Чжунлинь. — Тогда я буду охранять вас.

Он добавил, что, поскольку существует Китайская республика, бессмысленно сохранять титул императора и мне, как гражданину, следует хорошенько служить стране.

— Вы теперь гражданин, — значит, у вас будет право избирать и быть избранным, — добавил Чжан Би. — Вы даже сможете в будущем стать президентом!

При слове "президент" мне стало не по себе. Я прекрасно понимал, что должен отойти от общественной жизни и ждать удобного случая. Поэтому я сказал:

— Я давно уже думал отказаться от "Льготных условий", и их аннулирование совпадает с моим желанием. Я полностью одобряю ваши слова. Будучи императором, я был лишен свободы, теперь я ее получил.

Когда я закончил, солдаты национальной армии, стоявшие вокруг, зааплодировали.

Моя последняя фраза в какой-то степени соответствовала истине. Мне действительно были противны ограничения и преграды, которыми окружали меня князья к сановники. Я хотел свободы, хотел свободно, по своему разумению, осуществить свою мечту — вновь сесть на потерянный трон.

В Северной резиденции

Я поспешил в Северную резиденцию, у ворот которой стояли часовые национальной армии. В кабинете отца я подумал, что нахожусь скорее в пасти тигра, чем в резиденции князя. Прежде всего я должен был выяснить, насколько опасно мое положение. До выезда из Запретного города я попросил людей отправить письма ближайшим доверенным помощникам за пределами дворца с просьбой немедленно что-нибудь предпринять, чтобы вызволить меня из рук национальной армии. Однако от них никаких сообщений не поступало, да и вообще нельзя было ничего узнать о том, что происходит в мире. Мне очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться, услышать несколько утешительных слов. Поведение же отца в создавшейся ситуации только разочаровало меня. Он был напуган еще больше, чем я. С того момента, как я вошел в Северную резиденцию, он не мог даже постоять спокойно, не то чтобы сидеть. Он или ходил взад и вперед, что-то бурча себе под нос, или беспокойно выбегал из комнаты, вбегал обратно, усугубляя и без того напряженную обстановку. Наконец, не в силах больше сдерживаться, я стал просить его:

— Ваше высочество, сядьте, нужно посоветоваться! Надо что-то придумать!

— Что-нибудь придумать? Хорошо, хорошо! — Он сел, не прошло и двух минут, как снова вскочил. — И Цзай Сюнь не показывается! — Сказав невпопад еще несколько фраз, он заходил взад и вперед по комнате.

— Надо выяснить обстановку!

— Вы… выяснить обстановку? Да, да!

Он вышел, через мгновение вернулся.

— Не… Не разрешают выходить! У ворот солдаты!

— Позвоните тогда по телефону!

— Позвонить по телефону. Хорошо, хорошо. — Сделав несколько шагов, отец вернулся и спросил: — А кому звонить?

Видя, что помощник из него плохой, я велел евнухам пригласить старших сановников двора. В то время Жун Юань лечился в иностранном госпитале (он вышел из госпиталя лишь два месяца спустя), Ци Лин был занят перевозкой моих вещей, улаживая вопрос о дворцовых евнухах и служанках, Бао Си заботился о двух императорских наложницах, которые остались во дворце. Лишь Шао Ин находился около меня, но его состояние было ненамного лучше, чем у отца, который так никуда и не смог позвонить. К счастью, вскоре один за другим стали появляться остальные князья, сановники, наставники. И если бы не они, не знаю, к чему бы привела паника, охватившая великокняжескую резиденцию. Самые приятные новости к вечеру принес Джонстон. Благодаря его быстрым и энергичным действиям дуайен дипломатического корпуса голландский посланник Удендайк, английский посланник Маклей и японский посланник Ёсидзава уже выразили протест Ван Чжэнтину — новому министру иностранных дел временного кабинета. Ван Чжэнтин гарантировал им безопасность моей жизни и имущества. Это известие несколько успокоило людей, собравшихся в Северной резиденции, однако для моего отца такое успокоение вроде было недостаточным. Джонстон впоследствии так описывал события того вечера в своей книге:

"Он встретил меня в большой приемной, где было полно маньчжурской знати и чиновников Департамента двора… Прежде всего я должен был доложить о результатах посещения Министерства иностранных дел тремя посланниками. Они уже знали от Цзай Тао, что утром мы вели переговоры в голландской миссии, и, естественно, спешили узнать, как проходила встреча с доктором Ваном. Все внимательно слушали меня, кроме великого князя Чуня, который, пока я говорил, бесцельно слонялся по комнате. Несколько раз он внезапно ускорял шаги, подбегал ко мне и бормотал что-то невнятное, заикаясь больше обычного. Смысл его слов каждый раз сводился к следующему: "Попросите императора не бояться!" — замечание совершенно излишнее, ибо сам он был перепуган значительно больше императора. Наконец мне это надоело, и я сказал ему: "Его величество стоит рядом со мной, почему вы сами ему это не скажете?" Но он был слишком взволнован, чтобы заметить мою резкость, и продолжал бесцельно кружить по комнате…"

В тот вечер я был особенно недоволен еще одним поступком отца.

Вскоре после Джонстона пришел Чжэн Сяосюй с двумя японцами. С тех пор как я пожертвовал деньги в помощь пострадавшим от землетрясения в Токио, между японской миссией и моими "преданными" чиновниками установилась связь. После прихода на службу во дворец Ло Чжэньюй и Чжэн Сяосюй установили контакт с японскими казармами. На этот раз Чжэн Сяосюй вместе с полковником Такэмото из Посольского квартала выработали план моего побега из Северной резиденции. По этому плану подчиненный Такэмото капитан Накахира Цунэмура, переодевшись в гражданскую одежду, должен был прийти ко мне вместе с доктором и под предлогом отправки в госпиталь перевезти меня в японские казармы. Однако когда Чжэн Сяосюй вместе с капитаном и доктором приехали в Северную резиденцию и рассказали о своем плане, они встретили единодушное возражение князей и чиновников. Последние считали, что таким способом очень трудно проскользнуть мимо стоящих у ворот солдат, а на улице легко наскочить на патруль национальной армии. Если побег обнаружится, всем станет только хуже. Больше всех возражал мой отец, приводя такие доводы: "Даже если вы и убежите в Посольский квартал, придет Фэн Юйсян и спросит. Что я ему отвечу?" В итоге Чжэн Сяосюя и японцев проводили до ворот.

На следующий день ограничения усилились: из ворот Северной резиденции никого не выпускали, разрешалось только входить. Затем последовало некоторое послабление — разрешили входить и выходить только наставникам Чэнь Баошэню и Чжу Ифаню, а также сановникам. Иностранцев вообще не впускали. В связи с этим в Северной резиденции вновь началась паника: если уж национальная армия не считается с иностранцами, значит, никаких гарантий больше чет. Позднее оба моих наставника, поразмыслив, решили, что до сих пор не было властей, которые не боялись бы иностранцев, и раз Ван Чжэнтин дал гарантию посланникам трех государств, вряд ли он станет отказываться от своих слов. Их слова всем показались разумными, но я все же испытывал беспокойство. Все верно, однако кто мог знать, что думают по этому поводу солдаты у ворот. В те годы в ходу была такая поговорка: "Когда встречаются обладатель ученой степени и солдат, правым всегда оказывается последний". Какие бы гарантии ни давали Хуан Фу и Ван Чжэнтин, моя жизнь зависела прежде всего от солдат, с оружием в руках стоявших у ворот. И если бы они вдруг решили что-либо предпринять, боюсь, что тогда не помогли бы никакие гарантии. Чем больше я об этом думал, тем больше жалел, что не постарался выйти вместе с Чжэн Сяосюем и приведенными им японцами. И отца я винил за то, что он, заботясь только о себе, не беспокоился о моей безопасности.

Как раз в это время из Тяньцзиня вернулся Ло Чжэньюй. Когда армия Фэн Юйсяна устанавливала свою охрану вокруг императорского дворца, он в международном вагоне поезда Пекин — Тяньцзинь [48] отправился за помощью к японцам. Прибыв в штаб японского гарнизона города Тяньцзиня, от офицера штаба Канэко Ло Чжэньюй узнал, что Лу Чжунлинь уже вошел в Запретный город. Тот же офицер передал, что начальник японского штаба просит его пойти к Дуань Цижую, который к тому времени получил от Чжэн Сяосюя телеграмму о помощи. Телеграмма была прислана из Пекина от имени полковника Такэмото. Дуань Цижуй тоже ответил телеграммой, в которой выражал протест против давления на дворец со стороны Фэн Юйсяна. Прочитав телеграмму, Ло Чжэньюй понял, что Дуань Цижуй намеревается вновь вернуться к общественной жизни, и решил, что ситуация не столь уж серьезна. Однако он по-прежнему настойчиво просил японское командование в Тяньцзине открыто выразить мне свою поддержку, и его заверили, что в Пекине меня будет охранять полковник Такэмото. Вернувшись в Пекин, Ло Чжэньюй отправился к полковнику Такэмото, с которым договорился, что вблизи Северной резиденции начнет патрулировать японская кавалерия и что если национальная армия предпримет какие-либо действия против Северной резиденции, японский гарнизон немедленно прибегнет к решительным мерам. По словам Чэнь Баошэня, японцы даже намеревались прислать в Северную резиденцию военных почтовых голубей на случай внезапной тревоги (позднее, опасаясь, что об этом узнает национальная армия, от этой идеи отказались); я же проникся еще большей благодарностью к японцам. Ло Чжэньюй занял в моей душе такое же место, что и Чжэн Сяосюй, а отец совсем отошел на задний план.

Когда я прочел телеграмму Дуань Цижуя, в которой он протестовал против давления Фэн Юйсяна на дворец, и услышал новость о намерении фэнтяньской армии дать бой армии Фэн Юйсяна, у меня появились новые надежды. К тому же Чэнь Баошэнь принес мне присланную через японский гарнизон секретную телеграмму от Дуань Цижуя, в которой говорилось: "Я буду всеми силами поддерживать императорский двор и защищать его имущество". Вслед за этим контроль за воротами Северной резиденции стал слабее. Входить разрешалось еще большему числу князей, сановников и служащих. Даже Ху Ши, который не имел ни дворцового головного убора, ни высоких титулов, не был остановлен. И только Джонстона по-прежнему не впускали.

Вскоре отношения между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном вновь изменились, и это вызвало самый большой интерес Северной резиденции. Пришли известия о том, что Фэн Юйсян задержан в Тяньцзине войсками Чжан Цзолиня. Поступившие за этим новости еще больше всколыхнули обитателей Северной резиденции: на приглашение временного кабинета Хуан Фу, которого поддерживала национальная армия, пожаловать на банкет посланники иностранных миссий ответили отказом. В Северной резиденции уже оптимистически подсчитывали дни временного правительства, с которым я не мог сосуществовать. На пост главы временного правительства уже прочили Дуань Цижуя, к которому благоволили в Посольском квартале (по крайней мере японцы). Действительно, известия следующих дней подтвердили сообщения Ло Чжэньюя: Фэн Юйсян не мог не согласиться с решением Чжан Цзолиня и разрешил Дуань Цижую вернуться к общественной жизни. Через несколько дней Чжан Цзолинь и Дуань Цижуй прибыли в Пекин.

Как только стало известно об их сотрудничестве, обстановка в Северной резиденции изменилась. Князья прежде всего написали секретное письмо Чжан Цзолиню с просьбой о защите. Не успели Чжан Цзолинь и Дуань Цижуй прибыть в Пекин, как их приветствовали Чжэн Сяосюй и представитель маньчжурских князей. Затем они стали действовать порознь. Чжэн Сяосюй отправился к Дуань Цижую, а главноуправляющий Северной резиденцией Чжан Вэньчжи — к своему названому брату Чжан Цзолиню. Больше всего обрадовало нас то, что Чжан Цзолинь просил Чжан Вэньчжи специально пригласить к нему Джонстона. Джонстон посещал Чжан Цзолиня дважды. Цель этих визитов сводилась только к тому, чтобы выяснить через этого иностранца настроения Посольского квартала. В Северной же резиденции надеялись через Джонстона узнать отношение Чжан Цзолиня ко мне. С Джонстоном я послал подписанную моей рукой фотографию и большой бриллиантовый перстень. Чжан Цзолинь принял фотографию, отказался от кольца и выразил мне свои симпатии. Одновременно Дуань Цижуй дал понять Чжэн Сяосюю, что он может рассчитывать на восстановление "Льготных условий". Полагаясь на симпатии Посольского квартала и поддержку этих двоих людей, в Северной резиденции осмелились на контратаку, несмотря на то что национальная армия Фэн Юйсяна все еще оставалась в Пекине.

28 ноября солдаты у ворот были сняты, и Фэн Юйсян телеграммой заявил о своей отставке. Северная резиденция от имени Департамента двора обратилась со следующим официальным письмом к Министерству внутренних дел республики:

"…Согласно основным положениям уголовного кодекса, все кто прибегает к силе, вынуждая других совершить проступки, могут быть обвинены в применении насилия; согласно гражданскому кодексу, все, что получено путем вымогательства, не имеет действительной силы. Мы хотим этим письмом довести до вашего сведения, что цинский двор не может признать действительными пять пересмотренных статей, предложенных временным правительством…"

Вместе с этим были направлены официальные письма посланникам иностранных держав с апелляцией о поддержке. Северная резиденция отказалась также признать образованный еще при временном правительстве Комитет по реорганизации цинского двора, хотя представитель цинского двора уже несколько раз принимал участие в его заседаниях.

В тот же день меня посетил корреспондент издававшейся японцами газеты "Шуньтянь шибао". Я дал ему интервью, которое явилось полной противоположностью тому, что я говорил в день выезда из дворца: "Разумеется, я без особой радости подписал документ, который меня вынудили подписать солдаты национальной армии, лицемерно выступающие от имени народа".

Газета "Шуньтянь шибао" была ежедневной коммерческой газетой, контролируемой японской дипломатической миссией. И, говоря о горячих симпатиях, которые в те дни проявляли ко мне японцы, нельзя не упомянуть и о ней. Газета не действовала, как полковник Такэмото, втайне от всех. Пользуясь особыми полномочиями, она выступала открыто, распуская самые невероятные слухи. Например, на следующий день после моего приезда в Северную резиденцию в ней один за другим были опубликованы целые обзоры о безграничном "сочувствии императорскому двору" и столь же безграничной "ненависти к временному правительству и национальной армии". Используя в изобилии такие слова, как "притеснение двора", "бедственное положение", а также такие сравнения, как "гора Тайшань придавила яйцо", "вдовы и сирота", "бандиты-похитители", газета сочиняла и усиленно раздувала истории о "массовых самоубийствах маньчжуров, волнениях среди монголов и тибетцев" и т. д. Печатались даже такие небылицы, будто "такая-то наложница пожертвовала жизнью в знак преданности династии Цин", "наложница Шу отрезала себе палец и кровью написала, что хочет собственным телом охранять ворота дворца", и "наложница Шу распустила волосы, сплела их с колесами, чтобы остановить колесницу". Другие иностранные газеты тоже публиковали подобные материалы, однако угнаться за "Шуньтянь шибао" им было явно не под силу.

Решение, принятое на распутье

У людей, находившихся в Северной резиденции, была общая радость, но отсутствовала единая точка зрения. Позднее Цзинь Лян писал в своем "Дневнике переворота":

"Войдя в столицу, Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь отнеслись к нам очень дружественно, однако их дружба была лишь на словах. Все были введены в заблуждение, поверив, что возвращение во дворец неизбежно, и когда этого не произошло, начались разные толки. Одни говорили, что мне не следовало разрешать менять ни одного слова в "Льготных условиях"; другие считали, что император должен вернуться во дворец с восстановленным титулом; третьи — что ему нужно изменить свой титул на "уединившийся император"; четвертые предлагали сократить ежегодные ассигнования, сохранив, однако, иностранные гарантии; пятые — переехать в загородный летний дворец Ихэюань; шестые — купить дом в восточной части города. Но поскольку реальная власть находилась в руках других людей, все эти планы оставались лишь пустой мечтой".

Вихрь событий 5 ноября 1924 года выхватил меня из Запретного города и бросил на распутье. Передо мной было три пути: первый диктовался новыми "Льготными условиями" и заключался в утрате императорского титула и прежних почестей. Я мог стать обыкновенным человеком, обладающим огромными богатствами и земельными владениями. Второй путь требовал заручиться поддержкой сочувствующих, аннулировать новые "Льготные условия" национальной армии и возвратиться к старым временам Юань Шикая, то есть вернуть себе титул и дворец. Третий путь был самым долгим и извилистым. Он вел за океан, а затем возвращался к Запретному городу, который тогда должен был стать таким Запретным городом, каким он был до Синьхайской революции. В те времена это называлось "планировать реставрацию в расчете на внешние силы".

Я находился на распутье, окруженный разными людьми и слушая их бесконечные споры. О первом пути не могло быть и речи, а в выборе двух других возникли разногласия. Даже у единомышленников имелись свои конкретные предложения и подробные планы действий. Каждый высказывал мне собственные идеи, предлагая себя в провожатые.

Когда я только что появился в Северной резиденции, центральным вопросом был вопрос о безопасности моего местопребывания. Спорили без конца о том, оставаться ли мне в Северной резиденции или искать способ выскользнуть и укрыться в Посольском квартале. Ранее я уже упоминал, что за это высказывался Чжэн Сяосюй, находившийся в изоляции, и Джонстон, не выражавший своего мнения открыто. Противоположной точки зрения придерживались князья и императорские наставники во главе с моим отцом. Спор закончился поражением Чжэн Сяосюя. После того как были отменены ограничения на право входа в резиденцию, вновь возник вопрос о возможном выезде за границу и о восстановлении "Льготных условий". За "медленный выезд были Цзинь Лян и Ло Чжэньюй (Джонстон по-прежнему не высказывал своего мнения), против выступали мои наставники во главе с отцом. Их стрелы, направленные в передовой авангард — в Цзинь Ляна, достигли цели. Но это была лишь кажущаяся победа. Наконец Чжэн Сяосюй, Ло Чжэньюй и Джонстон объединились и заставили Чэнь Баошэня пойти на уступки. Когда же снова встал вопрос, опасно ли мое местонахождение и необходимо ли сначала укрыться в Посольском квартале, князья и сановники вынуждены были отступить.

Последние, возглавляемые моим отцом, всем сердцем мечтали о восстановлении прежнего порядка и боролись за возвращение императорского титула и дворца, которых лишила меня национальная армия. Они затаили к ней ненависть и надеялись на мое терпение, считая, что дома я еще смогу стать императором; во всяком случае, для них мой императорский титул продолжал существовать. Стоило господству национальной армии пошатнуться (Чжан Цзолинь и Фэн Юйсян не поладили между собой, иностранные посланники отказались от приглашения на банкет), как сановники и князья вновь обрели надежду. С одной стороны, они уговаривали меня спокойно ждать благоприятных сведений, а с другой — вели беспощадную атаку на всех, кто предлагал уехать за границу или оставить Северную резиденцию. В первом столкновении они добились победы, сделав так, что я не смог отправиться в Посольский квартал; во второй раз они заставили в панике отступить Цзинь Ляна. Последний явился ко мне, как только были ослаблены ограничения на вход в резиденцию. Он предложил объявить всем, что я от всего отказываюсь и требую предоставления полной свободы, о которой давно мечтаю. Цзинь Лян хотел, чтобы я отказался от своего императорского титула и от "Льготных условий" и использовал свои деньги на организацию библиотек и школ, дабы завоевать сердца людей и опровергнуть общественное мнение. Одновременно мне следовало возложить внутренние дела на верных и преданных людей и выехать за границу учиться. У меня большое будущее, повторял Цзинь Лян, мне нужно трудиться, ожидая свою судьбу, уготованную Небом, ибо настанет день, когда я смогу вернуться на родину. Чем быть пока ненастоящим императором, считал он, лучше все оставить и не терять надежду стать подлинным императором в будущем. Эти его высказывания меня тронули; отец же, узнав о них, назвал Цзинь Ляна сумасшедшим и велел ему больше не появляться.

На самом деле Цзинь Лян вовсе не был таким уж убежденным сторонником выезда за границу. Тогда я еще не мог понять его предложения. С приходом к власти Дуань Цижуя, когда шум и крики по поводу возврата к прежнему достигли накала, Цзинь Лян просил передать мне послание, где уже не упоминал о ненужности всего и отказе от "Льготных условий" и императорского титула. Он лишь советовал мне не пренебрегать возможностью вернуть императорский титул, если только таковая существует. Одновременно он писал Чжан Цзолиню: ""Льготные условия" затрагивают честь государства, по своей значимости они приравнены к государственному договору, поэтому их нельзя так легко изменять". Другим он объяснял, что и раньше вовсе не предлагал отказываться от императорского титула; просто за титул мне не следовало бороться самому, и только. Его разъяснения не нашли у моего отца ни понимания, ни извинения. Я же отнесся к ним равнодушно.

Прогнав Цзинь Ляна, отец начал всячески ограждать меня от постороннего влияния. Всякий раз, когда ему казалось, что ко мне пришел ненадежный человек, он либо просто преграждал ему путь, либо при нашем разговоре стоял рядом и прислушивался. Поэтому другой сторонник моего отъезда — Ло Чжэньюй — просто не имел возможности поговорить со мной. Лишь против Джонстона отец не осмеливался использовать власть "его высочества". Однако ему помогли солдаты у ворот, не впустившие Джонстона в резиденцию. Отец и на этот раз одержал победу над сторонниками поездки за океан.

Две последовательно одержанные победы радовали группировку моего отца недолго. Сначала такая блокада вызвала у меня протест. И хотя я еще неясно представлял себе свое будущее за пределами Северной резиденции, я твердо знал, что должен во что бы то ни стало оставить это место. Я не мог выбраться из большого Запретного города, а теперь влез в маленький, где к тому же было и небезопасно.

Позже я выразил отцу свое недовольство по поводу предпринятой им блокады: меня возмущало его постоянное присутствие при моих встречах с людьми, вызывали протест препятствия, которые он чинил тем, кого я хотел видеть. Отец уступил, и ситуация вновь изменилась — появились новые провожатые с самыми блестящими идеями. В это же время образовалась новая группа сторонников моего отъезда. Пришел и мой старый друг доктор Ху Ши.

Незадолго до этого я прочел в газете открытое письмо Ху Ши, адресованное Ван Чжэнтину, где он обрушил свой гнев на национальную армию и выражал сожаление по поводу вооруженного метода изменения "Льготных условий". И хотя Чэнь Баошэнь по-прежнему презирал Ху Ши, Чжэн Сяосюй уже с ним подружился. Некоторые приверженцы монархии тоже считали, что, в конце концов, он лучше, чем партия Гоминьдан и национальная армия. Ху Ши без всяких преград пришел ко мне в Северную резиденцию. Я встретил его и после приветствия с одобрением и похвалой отозвался о его статье в газете. Он снова накинулся на национальную армию, говоря:

— В Европе и Америке называют подобное поведение восточным варварством!

Ху Ши пришел в этот раз не только просто навестить меня, он решил проявить обо мне заботу и поинтересовался моими дальнейшими планами. Я выложил все: что князья и сановники действуют с целью восстановить прежнее положение, что меня это нисколько не интересует и я хочу лишь быть независимым и получить нужные знания.

— У вашего величества есть большая устремленность! — похвалил он. — В прошлый раз, возвратившись из дворца, я так и сказал своим друзьям, что ваше величество имеет высокие устремления.

— Я думаю выехать за границу учиться, но это очень трудно сделать.

— И трудно, и не очень трудно. Если в Англию, то господин Джонстон смог бы что-нибудь для вас сделать. Если же в Америку, тоже не так трудно найти помощника.

— Князья и сановники не пускают меня, особенно мой отец.

— В прошлый раз во дворце ваше величество тоже так говорили. Я думаю, что все же надо действовать решительно.

— Власти республики могут меня не выпустить.

— Все можно сделать. Важно, чтобы ваше величество сами решились!

Чисто интуитивно я не доверял Ху Ши, но его слова в какой-то степени меня воодушевили. Из разговора с ним я понял, что мое намерение выехать за границу обязательно встретит у многих сочувствие. Поэтому князья и чиновники, выступавшие против моего отъезда, стали вызывать у меня отвращение.

Я понимал, что все ратовавшие за восстановление прежнего режима поступали так с единственной целью сохранить свои собственные титулы и должности. Одежду и пищу им и их родным давал не император, а "Льготные условия". Сохранятся "Льготные условия" — и Шао Ин не потеряет свою должность главного хранителя ключей и печати Департамента двора, Жун Юань сможет продолжать закладывать и распродавать дворцовое имущество, а резиденция великого князя Чуня — ежегодно получать по счету 42 480 лянов серебра на расходы. Будет республиканское правительство затягивать выплату денег или нет, Департамент двора так или иначе получит свое сполна! Кроме этих людей, различные приспешники непрерывно подавали рапорты, докладные записки: у каждого из них были свои мелкие расчеты. Прихлебатель моего шестого дядюшки Цзай Сюня, по имени У Сибао, предложил великий план реорганизации. Не успел он его выдвинуть, как стал с обидой говорить, что давно предлагал пригласить юристов различных стран и подготовить закон против действий республики, нарушающих принятые соглашения и договоры. Он утверждал, что такая неразбериха и бессилие в протестах проистекают только потому, что в свое время к его предложениям никто не прислушался. Тот же У Сибао предложил пять грандиозных планов, связанных с применением закона и участием юристов. Причина подобного рвения заключалась в том, что сам он являлся юристом. Был еще маньчжур по имени До Цзи, являвшийся номинально помощником начальника отдела Департамента двора. Он был твердо убежден в том, что ни в коем случае нельзя отказываться от императорского титула. Более того, когда у меня появится сын, его следует величать Сюаньтун II. До Цзи предлагал заменить всех окружающих меня людей маньчжурами. Вероятно, он рассчитывал, что его сын станет До Цзи II и унаследует титул помощника начальника отдела.

После встречи с Ху Ши ко мне пришел Джонстон и передал от Чжан Цзолиня добрые пожелания. Мне показалось, что Ху Ши был прав: вопрос о выезде за границу вряд ли бы встретил возражение со стороны властей. Вместе с Джонстоном мы обсуждали вопрос о подготовке к отъезду, а Чжан Цзолинь предложил мне переехать на Северо-Восток. Это предложение мне понравилось. Поселиться на Северо-Востоке, а там в любое время можно будет уехать за границу. Не успел я принять решение, как возникли новые затруднения.

После того как у ворот резиденции были сняты часовые национальной армии, атмосфера политической жизни изменилась настолько, что я уже осмеливался в интервью с корреспондентами осуждать действия национальной армии. И вдруг однажды передо мной появился Чжэн Сяосюй. Он спросил меня, читал ли я газету.

— Читал, ничего особенного там нет!

— Ваше величество, почитайте газету "Шуньтянь шибао".

Он вынул газету и указал на заголовок статьи "Песня о самоуправлении народа в устах участников движения красных".

В этой статье говорилось, что приходом войск Фэн Юйсяна в Пекин воспользовались красные и в городе появились десятки тысяч листовок с призывами: "Долой правительство! Требуем настоящее самоуправление. Долой законы! Даешь свободу!" Раньше от Чжэн Сяосюя, Чэнь Баошэня и Джонстона я часто слышал, а также читал в газете "Шуньтянь шибао" о том, что, мол, коммунисты и есть экстремисты, красные и радикализм — это потоп, обобществление имущества и жен, что войска Фэн Юйсяна связаны с красными радикалами, и другие небылицы. По словам Чжэн Сяосюя, теперь должно было начаться светопреставление и нет никакого сомнения в том, что красные убьют меня.

Пока я после слов Чжэн Сяосюя пребывал в полной растерянности, появился озабоченный чем-то Ло Чжэньюй. Я всегда серьезно относился к известиям, которые Ло Чжэньюй узнавал у японцев. На этот же раз он сообщил, что, по полученному японцами донесению, Фэн Юйсян и радикалы что-то готовят против меня.

— Сейчас войска Фэн Юйсяна заняли загородный летний дворец Ихэюань, — сказал он. — События, возможно, произойдут в ближайшие дни. Вашему величеству лучше как можно раньше покинуть резиденцию и укрыться в Посольском квартале.

Пришел Джонстон. Из иностранных газет он узнал о намерении Фэн Юйсяна в третий раз двинуться на Пекин.

Теперь я уже не мог скрыть своей тревоги; заволновался и Чэнь Баошэнь. Он согласился с тем, что, пока нет войск Фэн Юйсяна, следует воспользоваться моментом и укрыться в Посольском квартале, в немецком госпитале, где меня знал один немецкий доктор. Я, Чэнь Баошэнь и Джонстон наметили план, как обмануть бдительность не только властей республики, но и моего отца, и затем стали действовать. Сначала я и Джонстон отправились навестить двух императорских наложниц — Цзин И и Жуй Хуэй, также покинувших дворец и живших в переулке Цилиньбэй. После этого мы возвратились в Северную резиденцию и тем самым завоевали их доверие. Первый шаг был сделан. На следующий день мы предприняли второй шаг. Желая якобы посмотреть в переулке Бяобэйхутун сдающийся внаем дом, мы намеревались, сделав круг, попасть оттуда в Посольский квартал, и прежде всего в немецкий госпиталь, а затем уж в иностранную миссию. Достаточно было попасть в Посольский квартал, как все остальное, связанное с переездом Вань Жун, не вызывало затруднений. Однако произошло непредвиденное. Только мы сели в машину, как отец прислал своего главноуправляющего Чжан Вэньчжи, который непременно хотел нас сопровождать. Я и Джонстон ехали в первой машине, а Чжан Вэньчжи ехал следом.

— Положение несколько затрудняется, — сказал Джонстон по-английски.

— Не обращайте на него внимания! — Я был очень зол. Мы выехали из Северной резиденции с намерением никогда больше сюда не возвращаться.

Джонстон все думал о том, как бы отделаться от этого Чжан Вэньчжи. В пути он предложил следующее: мы должны были остановиться у магазина "Уливэнь" якобы для того, чтобы сделать покупки, а Чжан Вэньчжи отослать обратно.

Иностранный магазин Уливэнь находился в самом начале Посольского квартала, в его западной части. В нем продавались часы и фотокамеры. Подъехав к нему, мы с Джонстоном вошли в магазин. Я долго рассматривал выставленные товары и наконец выбрал себе французские золотые карманные часы, еще потянул время, но Чжан Вэньчжи терпеливо ждал на улице и не собирался уезжать. Джонстону пришлось прибегнуть к хитрости — сказать Чжан Вэньчжи, что я плохо себя чувствую и хочу съездить в немецкий госпиталь к доктору. Чжан Вэньчжи с недоверием последовал за нами. Приехав в госпиталь, мы объяснили доктору Дипнеру цель нашего визита, и мне предоставили отдельную палату для отдыха. Чжан Вэньчжи, сообразив, что дело неладно, поспешно исчез. Зная, что он наверняка отправится обратно, в Северную резиденцию, и доложит обо всем моему отцу, Джонстон решил немедленно связаться с английской миссией. Время шло, а Джонстон не возвращался. Я был сильно встревожен и боялся, что Чжан Вэньчжи может привезти отца. В это время приехал Чэнь Баошэнь, а за ним и Чжэн Сяосюй.

В дневнике Чжэн Сяосюя так описаны последующие события:

"Я посоветовал его величеству поехать в японскую миссию, и он приказал мне переговорить об этом с японцами. Я посетил полковника Такэмото и сказал ему о прибытии императора. Он поставил об этом в известность господина Ёсидзаву. Такэмото просил меня немедленно пригласить императора в миссию. В тот день дул сильный ветер, воздух был наполнен желтой пылью, и в двух шагах уже ничего не было видно. Вернувшись в госпиталь, я посоветовал его величеству пересесть в мою коляску, боясь, что его шофер может не подчиниться приказу. Меня обеспокоила толпа людей, стоявшая у главного входа в госпиталь; поэтому доктор Дипнер и сестра вывели нас черным ходом, и там нас ждала коляска. Император сел в нее вместе со мной и слугой. Расстояние между немецким госпиталем и японской миссией равно примерно одному ли, и ехать туда можно было двумя путями. Первый путь пролегал через Посольский квартал с востока на запад, затем следовало свернуть на север; второй путь вдоль улицы Чанъаньцзе с последующим поворотом на юг. Второй путь был несколько короче, и мы избрали его. Его величество встревоженно воскликнул: "Почему мы едем здесь? На улице полицейские". Коляска ехала быстро, и я сказал: "Мы будем на месте в одно мгновение. Никто не знает, что в коляске император. Пожалуйста, не волнуйтесь, ваше величество".

Когда мы повернули на юг и поехали вдоль берега ручья, я смог доложить, что мы снова находимся в Посольском квартале. Мы приехали в японскую миссию. Императора встретил Такэмото и проводил в казармы, где к нам присоединился Чэнь Баошэнь".

В своем дневнике Чжэн Сяосюй лишь однажды вскользь упоминает о Джонстоне. Это объясняется тем, что в немецком госпитале он не видел Джонстона. А Джонстон в это время, гневный и рассерженный, уже отправился в японскую миссию. Я был крайне удивлен, встретив там Джонстона, который так и не вернулся в госпиталь. Он мне объяснил: "Я был в английской миссии. Однако Маклей сказал, что там очень мало места и принимать императора неудобно… Раз ваше величество получили прием у господина японского посланника, очень хорошо. Одним словом, сейчас уже все уладилось". В этой спешке я не стал расспрашивать о подробностях, я находился в безопасности, и у меня не было желания узнавать, что произошло. Позднее я понял, чем был вызван его гнев. Джонстона рассердили вовсе не слова Маклея и тем более не то, что японская миссия хотела оказать мне эффективную защиту. (Может быть, в английской миссии и была такая точка зрения — во всяком случае, он писал о ней позднее в своей книге "Сумерки Запретного города".) Гнев Джонстона был вызван тем, что он оказался в этой борьбе побежденным.

Чжэн Сяосюй был необычайно доволен своей ролью в моем побеге и даже разразился по этому поводу стихами.

Доволен он был еще и потому, что в этой борьбе победил своего соперника Ло Чжэньюя, который не только не сумел что-либо извлечь из моего побега, но даже позволил Чжэн Сяосюю установить весьма ценные связи с полковником Такэмото. Тайные распри между Чжэн Сяосюем и Ло Чжэньюем первоначально прикрывались их борьбой против князей. А с этого момента они начали открыто враждовать друг с другом.

Что касается Джонстона, то в изданной в 1932 году книге он, соглашаясь с записями в дневнике Чжэн Сяосюя, отмечал: "Однако есть одно исключение, а именно: Чжэн Сяосюй ошибочно считал, что Такэмото, прежде чем согласиться предоставить свое собственное жилье для приема императора, уже обсуждал этот вопрос с японским посланником. В японской миссии отношения между гражданскими и военными чиновниками были вовсе не такими близкими и дружескими, как в других миссиях. Весьма сомнительно, чтобы Такэмото выслушал указания японского посланника. Скорее он считал, что совсем не обязательно господину посланнику знать содержание его беседы с Чжэн Сяосюем. И действительно, Такэмото спешил сам принять императора и меньше всего хотел, чтобы посланник отнял у него такого почетного гостя…" Позднее меня все-таки "отобрали" от Такэмото. Начавшаяся борьба развернулась не только между маньчжурскими князьями, с одной стороны, и Чжэн Сяосюем и Ло Чжэньюем — с другой, а также не только между двумя последними. Оказывается, она шла и среди японцев. Истинный победитель в этой борьбе выступил на страницах газеты "Шуньтянь шибао" со следующим сообщением:

"Беседа японского посланника относительно предоставления убежища бывшему императору.

Посланник Японии Ёсидзава, выступив вчера перед корреспондентами газет, рассказал о том, как бывший император Пу И переехал в японскую миссию. Вот что он сообщил:

"В прошлую субботу, после трех часов дня, неожиданно пришел человек (посланник предпочитает не объявлять его имени), который хотел встретиться со мной. Он сказал, что бывший император в настоящий момент находится в немецком госпитале, однако долго там ему находиться нельзя. Учитывая различные обстоятельства, ему лучше было бы переехать в японскую миссию. Именно поэтому бывший император направил этого человека для переговоров. В целом я не имел каких-либо возражений, однако все это случилось столь неожиданно, что я обещал подумать и дать ответ. Через двадцать минут после ухода этого человека мне сообщили, что бывший император уже прибыл в японские казармы и просит встретиться со мной. Я велел приготовить помещение и лично отправился в казармы. В пять часов, после того как бывший император был приглашен в миссию, я послал секретаря миссии Икэбэ в Министерство иностранных дел к заместителю министра, чтобы сообщить о случившемся и просить передать об этом временному правительству Дуань Цижуя во избежание неверных толкований…""

Из Посольского квартала на концессию

В те времена двери Посольского квартала и иностранных концессий были всегда широко раскрыты для гостей. Оказалось, что в японской миссии я не единственный гость. Там же жил некий Ван Юйчжи — верный сатрап Цао Куня в деле покупки голосов при выборах президентов. Сам Цао Кунь не успел сбежать в Посольский квартал, был схвачен и заключен под домашний арест. А Ван Юйчжи, у которого ноги оказались побыстрее, стал здешним гостем. Я вспоминаю, что за семь лет до того, как я вторично стал императором, там же проживал изгнанный Чжан Сюнем Ли Юаньхун. После моего второго отречения сам Чжан Сюнь, которого прогнал Дуань Цижуй, оказался гостем уже голландской миссии. Всякий раз, когда миссии готовились к встрече новых гостей, в гостиницах и в больницах Посольского квартала начинались горячие деньки, ибо туда сразу же устремлялось множество людей, среди которых было немало слабонервных, по своему положению не имевших возможности попасть в миссии. В гостиницах платили даже за место под лестницей. В период Синьхайской революции, реставрации 1917 года и моего изгнания из Запретного города в Посольский квартал потоком хлынула маньчжурская знать.

В японской миссии я встретил чрезвычайно теплое и дружеское к себе отношение, которого мне не приходилось встречать прежде. Выше я не упомянул о том, что со мной, когда я выехал на автомобиле из Северной резиденции, были еще двое полицейских. Согласно церемонии сопровождения важной персоны, на всем пути до немецкого госпиталя они стояли на подножках по обеим сторонам моего автомобиля. Узнав, что я уехал навсегда, они стали просить убежища, так как не смели вернуться обратно без меня. Им разрешили находиться при японской миссии в качестве моих телохранителей. В Северной резиденции оставались еще Вань Жун и Вэнь Сю, и сначала их не хотели отпускать. Миссия специально послала своего секретаря для переговоров, но тот ничего не добился. Пришлось японскому посланнику Ёсидзаве лично обратиться к временному правительству Дуань Цижуя, и лишь после этого Вань Жуй и Вэнь Сю вместе со своими евнухами и служанками выехали из резиденции.

Увидев, что моему столь многочисленному окружению не разместиться в трех комнатах, сотрудники миссии выделили специальное здание, в котором поселились члены Южного кабинета, сановники двора, а также несколько десятков телохранителей, евнухов, дворцовых слуг, служанок, поваров и т. п. Вновь стали функционировать и канцелярия по принятию докладов на высочайшее имя, и прочие служебные отделы императора великой династии Цин.

Весьма большое значение имело то, что посланник Ёсидзава добился для меня снисхождения со стороны временного правительства, которое не только выразило посланнику свое понимание сложившихся обстоятельств, но и направило в японские казармы к полковнику Такэмото генерал-лейтенанта Цю Тунфэна для подтверждения того, что правительство уважает и приветствует свободную волю императора и в пределах возможного будет охранять его жизнь и имущество, а также безопасность его подданных.

Ко мне в миссию приходили князья во главе с моим отцом и уговаривали меня вернуться. По их словам, в Северной резиденции теперь было безопасно: раз у власти Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь, национальная армия не решится предпринять какие-либо действия. Однако я верил тому, что говорили Ло Чжэньюй и другие: Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь подтверждают гарантию моей безопасности только потому, что я уже в миссии. Будь я еще в Северной резиденции, а национальная армия в Пекине, любая гарантия ничего бы не стоила. Я отказал князьям, однако они сами в это же время подыскивали себе жилье в Посольском квартале. Позднее одни оказались в немецких казармах, другие поселились в гостинице. Отец, убеждая меня вернуться, тем временем снял складское помещение при одном из соборов, где спрятал свои драгоценности и имущество. А вскоре мои братья и сестры тоже перебрались из Северной резиденции в этот собор.

Участие и забота ко мне со стороны японской миссии воодушевили даже малоизвестных сторонников монархии. Правительство Дуань Цижуя отовсюду получало телеграммы с просьбой восстановить "Льготные условия" в первоначальном виде. Бывшие сановники присылали деньги на мои нужды, некоторые приезжали издалека, чтобы поклониться мне и изложить свои грандиозные планы. Монгольские князья в телеграммах спрашивали временное правительство, каково положение с их собственными "условиями". Правительство поспешило дать ответ, что они по-прежнему сохраняют силу. Подняли головы князья и сановники, отказавшиеся принимать участие в заседаниях Комитета по восстановлению цинского двора. Комитет намеревался произвести учет и разделение имущества дворца. Он состоял из представителей республики: Ли Шицзэна (председатель комитета), И Пэйцзи (представитель от Ван Цзинвэя), Юй Тункуя, Шэнь Цзяньши, Фань Юаньляня, Лу Чжунлиня, Чжан Би — и представителей цинского двора: Шло Ина, Цзай Жуня, Ци Лина, Бао Си и других. Ло Чжэньюя пригласили присутствовать на заседаниях. Шао Ин и другие не только не приняли участия в работе, но и неоднократно заявляли властям о непризнании этой организации. Когда Бао Си позднее вывез из дворца в японскую миссию десять с лишним ящиков добра, Ло Чжэньюй вспылил: "Ведь это все равно что принимать пожертвования из рук разбойников. Если брать, то брать все, а если нет — то ничего!" В действительности у него были свои расчеты: он хотел, чтобы вещи из дворца оказались в таком месте, где он мог бы ими распоряжаться. Тогда я не знал всей подоплеки этого дела и считал, что его упрек справедлив. Что из всего этого получилось дальше, я так и не знаю.

Число появлявшихся в японской миссии старых и молодых приверженцев Цинской династии, которые были почтительны и настойчивы, подавали докладные записки, предлагали секретные донесения с "великими планами расцвета" и разговаривали весьма решительно с правительством, увеличивалось с каждым днем. На китайский Новый год моя маленькая гостиная внезапно оказалась заполненной людьми с косами. Европейское кресло заменяло мне трон. Я сидел лицом к югу, как подобает императору, и принимал поздравления.

Многие приверженцы монархии относились к хозяину миссии с чувством глубокого уважения. В его доброжелательном отношении ко мне они видели надежду или, по крайней мере, получали какое-то моральное удовлетворение. Ван Говэй писал в своем послании: "Японский посланник… не только учитывает прошлую славу Вашего величества, он видит в Вас будущего правителя Китая. Как же могут подданные не радоваться?"

Вскоре после китайского Нового года наступил день моего рождения — мне исполнилось двадцать лет. Я не хотел отмечать эту дату у чужих людей, но хозяин миссии неожиданно для меня настоял на пышном торжестве и предоставил для приема гостей парадный зал, который в день торжества был украшен и устлан великолепными коврами. На кресло, служившее троном, постелили желтую ситцевую подстилку; ширму за креслом оклеили желтой бумагой; слуги надели цинские шапки с красными кистями. Число бывших сановников, приехавших отовсюду — из Тяньцзиня, Шанхая, Гуандуна, Фуцзяни и других мест, перевалило за сотню. Присутствовали также гости из различных миссий. Вместе с князьями и сановниками собралось 500 — 600 человек. Пришлось, как и раньше, писать распорядок празднества и приема поздравлений.

В тот день я надел синий шелковый халат с узорами и куртку из черного сатина. Князья и сановники были одеты так же. В остальном сама церемония мало чем отличалась от дворцовой. Блестящий желтый цвет, косы, троекратное коленопреклонение с девятью земными поклонами причиняли мне большие страдания и вызывали щемящую сердце тоску. После окончания церемонии под впечатлением происходившего я обратился к присутствующим с речью. Она была опубликована — правда, с искажениями — в одной из шанхайских газет. Привожу отрывок из нее, который в целом точен:

"Так как мне всего лишь двадцать лет, было бы неверным отмечать мое долголетие, и я, будучи гостем под чужой крышей, при нынешних трудностях не намеревался отмечать эту дату. Но поскольку вы прибыли сюда, проделав большой путь, я хотел воспользоваться случаем повидать вас и поговорить с вами. Мне хорошо известно, что в современном мире императоры не могут больше существовать, и я решил не рисковать и не быть исключением. Моя жизнь в самом дворце мало отличалась от жизни заключенного, и я постоянно ощущал, что мне недостает свободы. Я долго надеялся, что поеду учиться за границу, усердно изучал для этого английский язык, но на моем пути оказалось слишком много препятствий.

Сохранение или упразднение "Льготных условий" не имело для меня большого значения. Я мог отказаться от них добровольно, но не потерпел бы насилия. "Льготные условия", являясь двухсторонним соглашением, не могут быть изменены указом одной из сторон, так как приравнены к международному договору. Посылка Фэн Юйсяном солдат во дворец — акт насилия, недостойный человека, в то время как все можно было легко уладить путем переговоров. Я всегда искренне мечтал не пользоваться пустым титулом, но то, что это было сделано с помощью вооруженных сил, огорчает меня больше всего. Подобные варварские действия причиняют большой ущерб авторитету республики и ее репутации.

Не буду говорить о причинах, побудивших меня покинуть дворец: они, по-видимому, уже известны вам. Я был совершенно бессилен, и то, как действовал против меня Фэн Юйсян, не делает ему чести. Трудно передать чувство унижения, с которым я покидал дворец. Даже если Фэн Юйсян и имел основания изгнать меня из дворца, почему он конфисковал одежду, старинные вазы, каллиграфические надписи и книги, оставленные моими предками? Почему он не разрешил нам взять с собой чашки для риса, чайные чашки и кухонные принадлежности, так необходимые в повседневной жизни? Делалось ли это для сохранения антикварных вещей? Много ли они стоили? Не думаю, чтобы он поступил так грубо даже при дележе добычи между бандитами.

Когда Фэн Юйсян говорил, что реставрация 1917 года лишила законной силы "Льготные условия", ему следовало бы помнить, что мне тогда было всего лишь двенадцать лет и сам я не мог организовать реставрацию. Если даже оставить это в стороне, разве так называемая ежегодная субсидия когда-либо выплачивалась вовремя с тех пор, как были подписаны "Льготные условия"? Когда выплачивались дотации князьям и знати, о которых записано в различных соглашениях? Разве маньчжурам выплачивались средства на существование, предусмотренные "Льготными условиями"? Ответственность за нарушения "Условий" лежит прежде всего на республике: игнорирование этого и ссылка на реставрацию 1917 года лишены всяких оснований.

Не хочу жаловаться, но не могу упустить случая, чтобы не излить печаль, охватившую мою душу. Поэтому, если правительство республики услышит о ней, оно поймет, что все должно быть улажено справедливо, и я бы согласился с подобным урегулированием без колебаний.

Я хочу также сделать одно важное заявление. Я никогда не соглашусь ни на какие предложения прибегнуть ради собственных интересов к помощи иностранной интервенции. Я никогда бы не использовал иностранную силу для вмешательства во внутреннюю политику Китая".

Примерно в те же дни, когда я отмечал день своего рождения, во многих газетах появились полные негодования и возмущения материалы, направленные против меня и моих людей. Это, несомненно, было вызвано тем, что я переметнулся к японцам, а малый двор, стремясь при существовавшей власти к праздности, действовал заносчиво, опираясь на поддержку иностранцев. В это время Комитет по реорганизации цинского двора, проводя инвентаризацию дворцового имущества, обнаружил ряд материалов, вроде резолюции на "Льготных условиях", написанной рукой Юань Шикая, документов о закладе, продаже и вывозе за границу антикварных изделий и т. п. Материалы были опубликованы и получили большой резонанс в обществе. Наибольшее возмущение вызвала связь малого двора с японцами и начатое сторонниками монархии движение за восстановление "Льготных условий" (ко дню моего рождения в газетах уже было опубликовано тринадцать петиций за подписями более трехсот человек из пятнадцати провинций). В противовес этому в Пекине появилась и развернула активную деятельность организация под названием Лига борьбы против благосклонного отношения к цинскому дому. Среди многочисленных газетных материалов, отражавших общественное мнение, были и фельетоны, и прямые гневные обвинения; встречались добрые советы, попадались и предупреждения японской миссии и республиканским властям. Прими я тогда какой-либо из этих советов, моя жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Я отыскал несколько статей, которые, насколько помнится, разоблачали тайные замыслы японцев. Сообщения были опубликованы в газете "Цзин бао". Одна из статей, разоблачавшая тайные замыслы японцев, потрясла меня, настолько все написанное в ней соответствовало тому, что произошло в дальнейшем.

"Самая мрачная цель заговора заключается в том, чтобы держать его до тех пор, пока в одной из провинций не произойдет какой-нибудь инцидент, и определенная держава не пошлет его туда и не восстановит при вооруженной поддержке титул его далеких предков. Провинция будет отделена от республики и защищена этой державой. Затем с ней станут поступать так, как поступают с уже аннексированной страной…

Побег Пу И — результат преднамеренного запугивания и постепенного вовлечения его в сети далекоидущих планов. Заинтересованные лица согласны ради его обеспечения идти на любые расходы. Страна купила дружбу всех его последователей: сами того не подозревая, они попали под ее контроль и в будущем будут служить для нее орудием".

Эти справедливые слова тогда казались мне клеветой, предательством. Я считал, что таким путем меня хотят вернуть и подвергнуть гонениям; поэтому подобные статьи в газетах вызывали во мне только ненависть.

Несколько раз глубокой ночью я ради любопытства в сопровождении одного-двух слуг выезжал покататься на велосипеде (позже ворота миссии стали запирать). Однажды я доехал до речушки Тунцзыхэ, что возле стен Запретного города, и, глядя на очертания угловых башен и зубцов стены, вспомнил об оставленных мной совсем недавно палате Янсиньдянь и дворце Цяньцингун, о желтом троне, и внезапно нахлынувшие чувства вызвали в моей душе жажду мести. Со слезами на глазах я поклялся себе, что вернусь сюда в будущем, но уже монархом, как это сделали представители первого поколения цинских императоров.

В течение трех месяцев я ежедневно встречал подчеркнутое внимание со стороны японских хозяев, видел верность и преданность бывших сановников и сталкивался с оппозицией общества. Все это только усиливало мою ненависть и жажду мести. Ясно сознавая, что ради своего будущего необходимо что-то предпринимать, я решил уехать в Японию.

Посланник официально никак не выразил своего мнения, но секретарь Икэбэ открыто выражал свой восторг.

Хотелось бы сказать несколько слов о Чжэн Сяосюе и Ло Чжэньюе — этих двух почитаемых сановниках. Во время моего проживания в японской миссии их борьба вступила в новую фазу и закончилась поражением Чжэн Сяосюя.

Чжэн Сяосюй в прошлом бил себя кулаком в грудь и говорил, что, поскольку у него хорошие отношения с Дуань Цижуем, "Льготные условия" будут обязательно восстановлены. Доверенные люди Дуань Цижуя — Цзэн Юйцзянь, Лян Хунчжи — были его земляками, а с Ван Итаном и другими у него существовали дружеские отношения. Поддержка их не позволяла сомневаться в успехе. Однако обещания Дуань Цижуя оказались пустым звуком, что повергло Чжэн Сяосюя в ужас. До моего слуха стали доходить недоброжелательные реплики в его адрес. Старый сановник Шэн Юнь, приехав из Тяньцзиня, прежде всего выразил свое недовольство Чжэн Сяосюем. Он обвинял его в обмане государства, безрассудных поступках, злонамерениях, самовольстве. Тогда я не знал, какое отношение ко всем этим толкам имеет Ло Чжэньюй, потерпевший поражение в предыдущем раунде. Я стал охладевать к Чжэн Сяосюю, а авторитет Ло Чжэньюя в моих глазах вырос.

В моем присутствии Ло Чжэньюй нападал на Чжэн Сяосюя не очень резко. Он предпочитал рассказывать о самом себе, и такой метод был эффективней, чем изобличения других. Благодаря его откровениям у меня сложилось мнение, что Ло Чжэньюю принадлежат немалые заслуги в этих бурных событиях, а Чжэн Сяосюй просто маленький человек, хвастун и авантюрист. По словам самого Ло Чжэньюя, телеграмма, присланная из Тяньцзиня, в которой Дуань Цижуй выражал протест Фэн Юйсяну против моего изгнания из дворца, также была одним из результатов его действий. Вернувшись в Пекин, он нашел своего хорошего друга Такэмото, и лишь тогда последовало приглашение меня в японский гарнизон. Позднее снятие часовых у ворот Северной резиденции, по его словам, произошло после его разговоров с членами временного правительства. Даже идея выходить из дворца просто так, чтобы люди к этому привыкли, была подсказана Чэнь Баошэню тоже им.

Позднее Ло Чжэньюй, описывая в своем дневнике мой приезд в японскую миссию, ни словом не упомянул о Чжэн Сяосюе. Лишь в описании последовавших за этим событий у него есть фраза: "Чжэн Сяосюй говорил, что может заставить Дуань Цижуя восстановить "Льготные условия", однако не сумел сдержать своего слова и, не простившись, уехал на Юг". В действительности, в то время как я всем сердцем стремился за границу и Джонстон уже приглашал меня в Лондон, Чжэн Сяосюй не поддержал меня. Ло Чжэньюй же, предлагавший уехать в Японию, еще больше возвысился в моих глазах. Поэтому я перестал проявлять какой-либо интерес к Чжэн Сяосюю. Тот в конце концов попросил однажды у меня отпуск, сославшись на свои частные дела, которые должен был уладить в Шанхае. Тогда, не понимая его намерений, я не стал удерживать Чжэн Сяосюя. И он сразу же уехал.

Спустя несколько дней после дня моего рождения Ло Чжэньюй сказал мне, что он уже договорился обо всем с Икэбэ. Выезд за границу должен подготавливаться в Тяньцзине, так как здесь оставаться было крайне неудобно. В Тяньцзине хорошо бы найти помещение на территории японской концессии; ранее купленный дом находился на английской концессии, и его местоположение было не совсем подходящим. Слова Ло Чжэньюя показались мне убедительными, к тому же очень хотелось посмотреть Тяньцзинь, этот большой город, и я сразу согласился. Вскоре после того, как Чжу Жучжэнь в Тяньцзине нашел для меня дом на японской концессии, Ло Чжэньюй сообщил, что все готово и можно выезжать. Момент был выбран удачно, так как национальная армия как раз меняла свои гарнизоны и вдоль железной дороги оставалось лишь небольшое количество солдат фэнтяньской группировки. Я поговорил с Ёсидзавой, и он дал согласие на мой переезд в Тяньцзинь. Не возражал и Дуань Цижуй, когда ему сообщили о моем намерении, и предложил послать своих солдат для охраны. Посланник отказался от его добрых услуг. Было решено, что в Пекин прибудут начальник полиции при японском генеральном консульстве в Тяньцзине и переодетые полицейские; они и будут меня охранять. Следом за мной приедут Вань Жун и другие.

В семь часов вечера 28 февраля четырнадцатого года республики (1925 год) я распрощался с японским посланником и его супругой. Мы вместе сфотографировались, я выразил ему свою благодарность, а он пожелал мне счастливого пути. Затем в сопровождении секретаря Икэбэ и переодетых японских полицейских мы вышли через черный ход японской миссии и пешком дошли до пекинского железнодорожного вокзала. В поезде я встретил Ло Чжэньюя с сыном. В пути на каждой остановке в поезд садилось несколько японских жандармов и агентов секретной службы, одетых в черные костюмы. Когда поезд прибыл в Тяньцзинь, почти половина пассажиров состояла из подобных лиц. Меня встречали аккредитованный в Тяньцзине генеральный консул Ёсида Сигэру и несколько десятков офицеров и солдат японского гарнизона.

Через три дня в газете "Шуньтянь шибао" появилось заявление японской миссии, в котором говорилось, что мое намерение выехать из Пекина давно было известно временному правительству и последнее никогда этому не препятствовало и что мой внезапный отъезд вызван неустойчивой обстановкой в Пекине.

Глава четвертая. В Тяньцзине

Ло Чжэньюй

Только в Тяньцзине я обнаружил, что далеко не все уже приготовлено, как уверял Ло Чжэньюй. Поэтому мне пришлось на один день остановиться в гостинице "Ямато". На следующий день прибыли Вань Жун, Вэнь Сю и все те, кто находился со мной в японской миссии, и мы перебрались в наскоро приготовленный для нас Чжанюань.

Чжанюань (или "сад Чжана") представлял собой огромный сад площадью около двадцати му [49], посреди которого стояло большое здание. Здесь обычно развлекался Чжан Бяо — бывший цинский наместник и командующий войсками в городе Учане.

Во время Учанского восстания Чжан Бяо, захватив свои драгоценности и имущество, вместе с семьей бежал в Тяньцзинь, где подыскал себе особняк на территории японской концессии. В нем я и устроился. Этот в прошлом знаменитый цинский полководец решительно не хотел брать с меня денег за квартиру; каждый день рано утром он приходил с метлой и подметал двор, выражая этим свою преданность мне. Впоследствии кто-то отговорил его это делать. В его доме я прожил пять лет. Когда Чжан Бяо умер, его сын стал требовать с меня арендную плату. Поскольку к тому же квартира эта мне не очень подходила, я переехал в Цзинюань (Тихий сад) к Лу Цзуюю.

Первоначальная цель моего переезда в Тяньцзинь состояла в том, чтобы уехать за границу, но получилось так, что я прожил здесь целых семь лет. Все это время я метался между представителями самых различных группировок. Помощь и поддержка, которую я получил от маньчжурских князей, значительно уменьшилась. Отец вначале редко приезжал в Тяньцзинь, и хотя позднее он стал наведываться чаще (он жил на английской концессии, в доме, который был сначала куплен для меня), роли это уже не играло. К тому времени меня покинул и мой наставник Джонстон: он получил новую должность и уехал в Вэйхайвэй.

В 1926 году, после того как Вэйхайвэй отошел к китайскому правительству, он как-то приезжал в Тяньцзинь. Джонстон пытался добиться для меня помощи от У Пэйфу и других, но безуспешно. Затем он уехал в Англию, где получил титул сэра и стал профессором китайской филологии Лондонского университета и советником Министерства иностранных дел Англии. В течение этих семи лет вокруг меня боролись всевозможные фракции. Их можно было разделить на следующие: некоторую часть старых сановников во главе с Чэнь Баошэнем, которая сначала надеялась на восстановление "Льготных условий", а потом согласилась на сохранение существовавшего положения, можно было назвать группой "назад во дворец"; во главе группы, которая возлагала надежды на мой выезд за границу и иностранную помощь (главным образом Японии) и состояла из сторонников восстановления монархии всех возрастов, а также отдельных князей, вроде Пу Вэя, находился Ло Чжэньюй. Ее можно было назвать группой "контактов с Японией" или "выезда за границу". Группу, считавшую, что лучший метод — это контакты с милитаристами и их подкуп, можно было назвать группой "использования военных". Состав ее был весьма неоднороден. В нее входили и бывшие цинские ветераны, и республиканские политики. Ведущей фигурой в этой группе был я сам. Вернувшийся потом снова ко мне Чжэн Сяосюй первоначально не примыкал ни к одной из групп. Получилось так, что со всеми группами он вроде бы в какое-то время соглашался, в какое-то время выступал против них, а его собственная, никем ранее не выдвигавшаяся политика "открытых дверей" (связь с любым государством, которое хотело бы помочь реставрации) и так называемое использование иностранцев вызвали возражение других группировок. Когда же он стал твердо проводить линию опоры на Японию, его соперники потерпели поражение. Он не только победил, но и присвоил себе результат многолетней борьбы руководителя группы "контактов с Японией" Ло Чжэньюя. Однако об этом несколько позже, сейчас же речь пойдет о самом Ло Чжэньюе. Когда Ло Чжэньюй пришел во дворец, ему было чуть больше пятидесяти лет; он был среднего роста, носил очки в золотой оправе (которые снимал в моем присутствии), козлиную бородку и седую косу. Когда я жил во дворце, он всегда носил цинскую дворцовую одежду. После того как я покинул дворец, он стал носить длиннополую верхнюю куртку с широкими и короткими рукавами, из-под которых виднелись узкие манжеты. Говорил он медленно, с шаосинским акцентом, ходил не спеша. К концу правления династии Цин Ло Чжэньюй занимал должность помощника секретаря в Министерстве народного просвещения, и у меня не могло быть с ним никаких дел. После моей свадьбы по рекомендации Шэн Юня, зная о способностях Ло Чжэньюя в области археологии, я принял предложение Чэнь Баошэня и сделал его членом Южного кабинета, пригласив принять участие в установлении подлинности древней ритуальной утвари из бронзы, имевшейся во дворце. Среди известных ученых, пришедших почти одновременно, находился его родственник Ван Говэй и известный специалист по юаньской истории Кэ Шаоминь. Чэнь Баошэнь считал, что присутствие в Южном кабинете таких людей только украсит цинский двор. Конечно, деятельность Ло Чжэньюя в деле реставрации монархии привлекала мое внимание больше, чем его талант ученого.

Во время Синьхайской революции Ло Чжэньюй уехал в Японию и прожил там десять лет, занимаясь археологией и научной деятельностью. Когда Шэн Юнь и Шань Ци действовали в Японии в интересах реставрации, они встретились и установили друг с другом связь. Позднее Шэн Юнь отошел от дел, прожил некоторое время в Циндао, а затем приехал в Тяньцзинь, где поселился на территории японской концессии. Шань Ци избрал своим местожительством Люйшунь и Далянь, находясь на содержании японцев. Но Ло Чжэньюй оказался активнее их всех. В 1919 году, по возвращении на родину, он, живя сначала в Тяньцзине, установил связи с японцами. Потом переехал в Далянь, где в порту открыл антикварную лавку, перепродавая контрабандой антикварные вещи. Одновременно он продолжал поддерживать контакты с японцами и в широких масштабах вел поиски сочувствующих реставрации.

Ло Чжэньюй уже имел многолетний опыт в накоплении богатств путем продажи антикварных изделий, старинных картин, каллиграфических надписей, драгоценных камней и черепашьих панцирей.

Он родился в уезде Шаосин провинции Чжэцзян в семье книготорговца старого типа. В молодые годы в провинции Цзянси служил учителем в семье одного знатного сановника, который был книголюбом и имел большую библиотеку.

Когда хозяин внезапно умер, Ло Чжэньюй решил воспользоваться невежеством хозяйки и, притворившись, что опечален смертью сановника, отказался от вознаграждения за целый год, чтобы таким путем выразить свое соболезнование. Он только попросил разрешения оставить себе на память о покойном несколько старых книг, картин и каллиграфических надписей. Хозяйка, тронутая его благородством, предложила самому выбрать в библиотеке покойного мужа любые книги и картины. Таким образом, этот потомственный книжник смог отобрать "на память" несколько корзин книг, среди которых находилось свыше сотни текстов Танской династии и более пятисот картин и свитков с каллиграфическими надписями династий Тан, Сун, Юань и Мин. Нагрузившись "подарками", он вернулся домой. Вскоре его маленькая книжная лавка превратилась в солидный антикварный магазин. Торговля расширялась, росла его известность как крупного специалиста по антикварным предметам. Постепенно именно это и помогло ему установить связь с японцами. В те годы, когда Ло Чжэньюй жил в Японии, благодаря книготорговцам он завязал дружбу со многими известными японцами; многие из них, считая Ло Чжэньюя авторитетом в области древних китайских памятников культуры, часто просили его определить достоверность и оценить картины и каллиграфические надписи. Ло Чжэньюй наделал себе множество печатей с надписями: "Определено Ло Чжэньюем", "Оценено Ло Чжэньюем". За один отпечаток такой печати японские антиквары платили ему три японские иены. В конце концов Ло Чжэньюй дошел до того, что стал вырезать поддельные печати знаменитых людей древности и ставить их на безымянные картины; рядом с такими печатями он ставил свою печать и продавал картины по высокой цене. Когда его просили оценить редкие бронзовые сосуды, он часто, ссылаясь на занятость, задерживал их у себя, стремясь снять с них как можно больше отпечатков, а затем продать их. Говорят, что все проданные им книги Сунской эпохи оказались искусной подделкой. Некоторые считали, что хотя человек он и не совсем порядочный, но все же талантливый и эрудированный. По-моему, в этом можно было усомниться. Однажды, уже во время Маньчжоу-Го, он принес мне показать несколько вещей из ханьского нефрита. Я не был большим специалистом по нефриту, однако имел кое-какие коллекции. Так называемый ханьский нефрит — всего лишь название и вовсе не должен обязательно относиться к эпохе Хань. Разглядев то, что принес Ло Чжэньюй, я невольно разочаровался в его "таланте и эрудиции", ибо все это оказалось чистой подделкой.

Ло Чжэньюй не часто ходил во дворец. Вместо него "на службу" являлся его родственник Ван Говэй, который всегда ему рассказывал, что произошло во дворце в его отсутствие. Ван Говэй во всем слушался Ло Чжэньюя — главным образом потому, что всегда чувствовал себя чем-то ему обязанным.

Ло Чжэньюй знал это и помыкал им как хотел. Лишь позднее я узнал, что известность Ло Чжэньюя во многом была связана с его особыми родственными отношениями с Ван Говэем. Когда Ван Говэй начал учиться, он был очень бедным человеком, и Ло Чжэньюй оказывал ему большую помощь, полностью оплачивая его расходы во время учебы в Японии. В знак глубокой признательности свои первые несколько произведений Ван Говэй издал под именем Ло Чжэньюя. Изданный впоследствии в Японии нашумевший трактат о древних гадательных надписях эпохи Инь фактически явился плагиатом большой исследовательской работы Ван Говэя. Семьи Ло и Ван позднее породнились. Казалось, положение изменится, но не тут-то было. Ло Чжэньюй по-прежнему оставался строг и требователен, поэтому Ван Говэй во всем слушался его. Когда я приехал в Тяньцзинь, уже после того как Ван Говэй стал профессором китайского языка в университете Цинхуа, не знаю из-за чего, но вдруг Ло Чжэньюй стал требовать у Ван Говэя уплаты долгов, неоднократно угрожая ему. Доведенный до отчаяния Ван Говэй, который и так жил в нищете, не вынес унижений и 2 июня 1927 года покончил с собой, утопившись в озере Куньминху в парке летнего дворца Ихэюань.

После смерти Ван Говэя в общественных кругах прошли слухи, что он погиб за династию Цин, сохранив ей верность до самой смерти.

В действительности все это сочинил Ло Чжэньюй, а я невольно стал его соучастником. Дело было так. Ло Чжэньюй тайно прислал мне в Тяньцзинь "предсмертное послание" Ван Говэя. Преданность и верность Ван Говэя глубоко взволновали меня. Я посоветовался с наставниками и издал указ, в котором жаловал Ван Говэю посмертный титул "верный", послав вместе с Пу Синем, который должен был принять участие в обряде похоронных жертвоприношений, подарки и две тысячи юаней. Ло Чжэньюй устроил поминки по Ван Говэю, пригласив на них многих китайских и японских ученых. Ло Чжэньюй говорил, что никогда не было такого честного и преданного человека, как Ван Говэй. Во время обряда жертвоприношений он уверял, что скоро встретится с Ван Говэем у "девяти источников". Однако, как оказалось, предсмертное послание было фальшивым, и его автором явился сам Ло Чжэньюй.

В то время меня окружали несколько больших любителей интриг, пытавшихся всеми правдами и неправдами разузнать о действиях своих соперников. Подкуп слуг противников был одним из методов их действий, и некоторые слуги в связи с этим стали наживать капитал. Именно таким способом Чжэн Сяосюй узнал о подделке Ло Чжэньюем "предсмертного послания" Ван Говэя, и весть об этом быстро распространилась среди ветеранов-монархистов. Тогда я всего этого не знал. Дело замяли, и лишь после смерти Ло Чжэньюя мне рассказали, что же произошло в действительности. Недавно я снова просматривал это "предсмертное послание". Иероглифы в нем, написанные рукой мастера-каллиграфа, не были похожи на почерк Ван Говэя. Тогда мне не пришло в голову, что вряд ли человек, замышляющий самоубийство, будет просить другого писать за него предсмертное послание.

Речь Ло Чжэньюя о Ван Говэе по меньшей мере ввела меня в заблуждение. В ней он говорил, что не знаком с содержанием предсмертного послания, выражая тем самым мне свою верность и преданность. Далее он подчеркнул, что трижды хотел умереть, но не умер. Дважды — когда я покинул дворец и когда переехал в японскую миссию — он хотел покончить с собой. В третий раз это было совсем недавно, он решил завершить все неоконченные дела и умереть. Но неожиданно "покойный опередил меня…". Ло Чжэньюй в своей речи также всячески пытался показать, что Ван Говэй только ему был обязан своими моральными качествами и творческими успехами. Именно такое впечатление оставила у меня тогда эта речь.

Хотя я долго не мог понять истинного характера Ло Чжэньюя, его желаниям, связанным со мною, никогда не суждено было сбыться.

Под конец он проиграл Чжэн Сяосюю, но и до этого времени также не мог оказывать сопротивления борьбе Чэнь Баошэня и Ху Сыюаня. В этих вопросах я сам не имел твердого мнения и действовал нерешительно.

Спор между Ло Чжэньюем и Чжэн Сяосюем касался главным образом моего выезда за границу. После того как я переехал из японской миссии в Пекине в Тяньцзинь, на меня обрушилась новая волна общественной критики. В Тяньцзине возникла Анти-цинская лига, выступавшая против меня. Ло Чжэньюй и его сторонники воспользовались этим, чтобы еще раз убедить меня в том, что единственный выход в создавшейся обстановке — мой выезд за границу. Влияние этих людей в то время было очень велико. Некий Чэнь Ботао из провинции Гуандун прислал мне письмо-меморандум, в котором говорил, что "невыезд за границу не обеспечивает безопасности и тем более не способствует реставрации".

По его мнению, после путешествия по Европе и Америке мне можно будет остановиться в Японии и там выждать, пока изменится ситуация. А Чэнь Баошэнь и его сторонники считали выезд за границу делом опрометчивым. Во-первых, говорили они, вряд ли Фэн Юйсян долго продержится у власти и потому опасность не так уж велика. Во-вторых, где гарантия, что в Японии меня встретят достойно?

Если же я не смогу жить ни в Японии, ни в самом Китае, тем более нет оснований думать, что Дуань Цижуй, Чжан Цзолинь и им подобные дадут мне возможность вернуться в Запретный город и восстановить прежние порядки. Меня не привлекали предложения Чэнь Баошэня, однако его предостережения заставили усомниться в доводах Ло Чжэньюя.

В 1926 году политическое положение в стране изменилось так, как того желала группа Чэнь Баошэня. Чжан Цзолинь неожиданно объединился с У Пэйфу и выступил против своего бывшего союзника Фэн Юйсяна. Армия Фэн Юйсяна была остановлена фэнтяньскими войсками Чжан Цзолиня, и Фэн Юйсяну пришлось вывести свои войска из Тяньцзиня. В Пекине его войска оказались в окружении. Когда Фэн Юйсян обнаружил, что между Дуань Цижуем и Чжан Цзолинем существует сговор, Дуань Цижуй бежал. Сам Фэн Юйсян не мог удержаться в Пекине и со своими войсками отступил на юг. В столицу вошла фэнтяньская армия под командованием Чжан Цзунчана. В июле оба маршала — Чжан Цзолинь и У Пэйфу — встретились в Пекине, вызвав тем самым беспредельную радость у так называемой группы "назад во дворец".

Чэнь Баошэнь лично отправился в Пекин установить связь со своим старым другом, ныне вновь назначенным премьером Ду Сигуем. Кан Ювэй в это время слал телеграммы У Пэйфу, Чжан Цзолиню, Чжан Цзунчану и другим, призывая восстановить "Льготные условия". Кан Ювэй написал большое письмо У Пэйфу, в котором перечислял "заслуги" Цинской династии. Используя в качестве аргумента тот факт, что Китай стал республикой с добровольного согласия Цинской династии, а не благодаря собственным усилиям, он просил У Пэйфу, пользуясь моментом, реставрировать монархию, подчеркивая, что со стороны Чжан Цзолиня и других препятствий быть не может, что в дипломатических кругах тоже имеются единомышленники. Даже среди "гоминьдановцев нет таких, которые не хотели бы реставрации, — писал Кан Ювэй. — Среди образованных людей страны нет таких, кто бы не сомневался в республике и не приветствовал реставрацию". Поэтому "ныне все ждут Вашего мудрого решения"!

Однако это уже были последние дни бэйянских милитаристов. Хотя неожиданно северные милитаристы вновь стали сотрудничать друг с другом, а кандидатура Чжан Цзолиня даже была предложена на пост главнокомандующего армией установления мира в стране, уже в 1924 году впервые было осуществлено сотрудничество коммунистов с Гоминьданом, а в 1925 году начался Северный поход национально-революционной армии.

К 1926 году передовые позиции северных милитаристов были смяты. Войска Сунь Чуаньфана, У Пэйфу, Чжан Цзолиня без конца терпели крупные поражения. В это время им было не до "Льготных условий". Усилия Чэнь Баошэня и Кан Ювэя оказались напрасными. Сам Кан Ювэй, так и не осуществив своей мечты, спустя год умер в Циндао.

Надежды группы "назад во дворец" были уничтожены. Чэнь Баошэнь пал духом, а Ло Чжэньюй оживился вновь. В марте 1926 года, в то время когда приближение армии Северного похода стало меня сильно тревожить, Пу Вэй прислал из Люйшуня человека с докладом для меня и письмом для Ло Чжэньюя. Он сообщал, что с японцами достигнута полная договоренность, и выражал надежду, что я приеду в Люйшунь. "Необходимо сначала покинуть опасное место, а потом уж составлять далекоидущие планы… Перед выездом за границу следует сначала обосноваться", — писал Пу Вэй. Я был наслышан о Ло Чжэньюе, и это меня несколько тревожило. Пу Вэй же произвел очень хорошее впечатление. Когда я только приехал в Тяньцзинь, он специально прибыл из Люйшуня повидать меня. Этот великий князь Гун, которого я видел впервые, при встрече произнес фразу, тронувшую меня. Он сказал: "Пока есть я — Пу Вэй, династия Цин не погибнет". Письмо Пу Вэя, естественно, взволновало меня. Так как все эти советы были переданы мне через Ло Чжэньюя, я стал менее подозрителен к нему, чем раньше. Армия Северного похода в то время заняла Учан. Позиции Северной армии на всех фронтах пошатнулись. Ло Чжэньюй уверял меня, что революционная армия подобна бурному паводку и лютым зверям. Она предает все огню и мечу. Попасть в ее руки — значит наверняка погибнуть. Услышав это, я собрался уехать с ним в Далянь, но мне отсоветовал Чэнь Баошэнь, и я решил повременить. Чэнь Баошэнь узнал в японской миссии, что дела не так уж плохи, как это казалось. Вскоре гоминьдановцы начали проводить чистку партии. Чан Кайши совершал бесчисленные массовые убийства коммунистов. В это время одна новость поступала за другой: английские корабли обстреляли Нанкин; в провинции Шаньдун происходило передвижение японских войск, чтобы задержать продвижение на север Южной армии. Эти новости убеждали меня в том, что группа Чэнь Баошэня более уравновешенна и что события не столь серьезны, как утверждал Ло Чжэньюй. Поскольку Чан Кайши так же боялся иностранцев, как Юань Шикай, Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь, то, пока я жил на территории иностранной концессии, я находился в безопасности, как и прежде.

И сторонники возвращения во дворец, и сторонники выезда за границу в конечном счете мечтали об одном — о реставрации. После того как надежды вернуться во дворец потерпели крах Чэнь Баошэнь и его сторонники взялись за старую песенку — спокойно выжидать и наблюдать за переменами. В вопросе о союзе с Японией они фактически не были против группировки Ло Чжэньюя. Сам Чэнь Баошэнь допускал, что если все же мне придется выехать за границу, то основная проблема будет связана с выбором сопровождающего. Сейчас я могу вспомнить лишь нескольких цинских ветеранов, которые были принципиально против моего выезда за границу, однако их было очень мало. Один из них говорил, что Япония заинтересована лишь в собственной выгоде и не сможет оказать помощь реставрации. Такие люди, как этот, верили, что реставрация может быть достигнута только благодаря цинским ветеранам, поэтому они хотели исключить из своих рядов Ло Чжэньюя.

Поскольку борьба шла не за убеждения и не за методы, а за господствующее положение отдельных лиц, то, кроме открытых дискуссий, велась и закулисная война. К каким уловкам ни прибегал Ло Чжэньюй, все же он потерпел поражение.

Однажды Ло Чжэньюй вошел в мою маленькую приемную, держа в руках небольшой сверток.

— Ваш покорный слуга заслуживает десяти тысяч смертей за то, что осмелился побеспокоить вас. Однако если бы я стал скрывать проступки человека ради личной дружбы, я был бы неверным и несправедливым.

— О чем ты говоришь? — Я посмотрел на него с недоумением и стал наблюдать, как он медленно, не спеша начал развязывать свой узелок. В нем находились два свитка. Ло Чжэньюй стал их постепенно раскручивать, и я сразу узнал в них парные надписи, написанные мною специально для Чэнь Баошэня.

— Ваш покорный слуга нашел эти произведения императорской кисти на рынке. Благодаря счастливой случайности я смог получить их обратно.

Я тогда не знал, что Ло Чжэньюй и его друзья занимаются подкупом слуг своих противников, и искренне поверил, что Чэнь Баошэнь настолько неучтив к "милостивому дару" императора, что разрешил продать его на базарном лотке. Разгневанный, я не знал, что сказать Ло Чжэньюю, и только приказал ему удалиться.

Сам Чэнь Баошэнь в это время находился в Пекине. Когда об этом поступке прослышал его друг Ху Сыюань, он стал уверять меня, что Чэнь Баошэнь невиновен. Не верил он и тому, что его слуги посмели украсть свитки для того, чтобы продать их на рынке. Украсть и продать частным образом они могли. Но кому? Каким образом эти свитки попали в руки Ло Чжэньюя? На это Ху Сыюань ответить не мог. Когда же я стал настаивать, он рассказал историю об одном сановнике, служившем при моих предках, который не хотел открыто сказать императору об угрожавшей тому опасности:

— В годы правления императора Цзяцина (1796 — 1820) жил при дворе ученый по имени Сун Юнь. Император знал, что это очень преданный ему человек. На двадцать четвертом году своего правления (1810) император Цзяцин задумал объехать свои владения. Сун Юнь, узнав об этом, забеспокоился. Во-первых, он знал, что император не совсем здоров и утомительная поездка будет ему не под силу. Во-вторых, вокруг было неспокойно, и Сун Юнь боялся, что поездка императора навлечет несчастье. Однако он не мог открыто высказать императору свои опасения. Тогда Сун Юнь составил доклад, в котором дал императору понять, что поездку лучше отложить.

Император, прочитав доклад, страшно разгневался и сказал: "С давних пор небо поощряет тех, кто правит Поднебесной, соблюдая сыновнюю почтительность. Может ли быть моя поездка неблагоприятной, если я еду поклониться могилам своих предков?"

И он направил Сун Юня в армию в качестве одного из нижних чинов.

Во время поездки император Цзяцин (посмертное храмовое имя Жэньцзун) был убит в своем загородном дворце в провинции Жэхэ. На престол вступил его сын Даогуан (храмовое имя Сюаньцзун). Вернувшись в столицу, у ворот Сичжимэнь Даогуан Увидел Сун Юня, подметавшего вместе с группой солдат улицу. Он вспомнил, как Сун Юнь убеждал его отца не предпринимать поездку, и догадался, что означали его намеки. Он понял, какого преданного сановника имеет династия в лице Сун Юня, и немедленно вернул ему прежнюю должность… — Ху Сыюань замолчал.

— Что же дальше? — нетерпеливо спросил я. — Какое это все имеет отношение к Чэнь Баошэню?

— Я говорю, что Чэнь Баошэнь, как и Сун Юнь, боится прямо сказать то, что думает…

— Кто же в таком случае я — Жэньцзун или Сюаньцзун?

— Нет, нет… — От страха Ху Сыюань не мог вымолвить ни слова.

Я нетерпеливо продолжал:

— Вы человек прямой, нечего ходить вокруг да около, говорите прямо!

— Я хочу сказать, что Чэнь Баошэнь вам искренне предан, но он избегает давать советы вышестоящим. Вы, мудрый император, можете его понять.

Хотя я по-прежнему не понимал подтекста рассказанной истории, добрые слова, сказанные в адрес Чэнь Баошэня, стерли неприятный осадок от истории со свитками.

После ряда неудач Ло Чжэньюй совсем потерял мое доверие и в конце концов в 1928 году переехал в Люйшунь, где занялся другими делами.

Теперь, оставив в стороне распри между цинскими ветеранами, рассмотрим другую причину, из-за которой я остался в Тяньцзине и не уехал за границу. Эта причина была связана с моими надеждами на милитаристов.

Моя связь с главарями фэнтяньской группировки

"5 августа. Встал в семь часов. Пришел Сяо Бинянь проверить пульс. В восемь часов Чжэн Сяосюй пояснил мне трактат "Тунцзянь". В девять часов прогуливался по саду, принял Кан Ювэя. После десяти часов он ушел. Пришли Чжан Сянь и Чжан Цинчан. Я оставил их позавтракать и подарил каждому по каллиграфической надписи в виде иероглифов "богатство" и "долголетие". Сфотографировались вместе в саду. Чжан Сянь — командир частей Ли Цзинлиня, а Чжан Цинчан — из частей Сунь Чуаньфана. В двенадцать часов они распрощались и ушли. Дал короткую аудиенцию Цзи Сюню. Когда я ел фрукты и пил чай, пришла англичанка — преподавательница английского языка. Побеседовал с ней. Затем пришла художница, которую пригласила императрица. Я вернулся в спальню, чтобы отдохнуть. После этого катался в саду на велосипеде. Под вечер на автомобиле съездил в недавно купленный новый дом. В восемь часов ужинал, отдыхал, затем принял доктора Цзе Баочуаня. В одиннадцать лег спать.

6 августа. Встал в восемь часов. В десять принял Юань Личжуня. В одиннадцать часов завтракал и принял Цзе Баочуаня. В двенадцать принял Кан Ювэя. В час он ушел. Затем пришел наставник Чэнь Баошэнъ. В три часа отдыхал. Пришли на прием командир корпуса шаньдунской армии Би Шудэн и старший брат его жены — командир бригады Чан Чжиин. Они вскоре ушли. Прибыл У Чжанцай. Я спросил его, когда он едет на юг, и передал привет У Пэйфу. В шесть часов пришел Би Ханьчжан, вскоре ушел. Во время прогулки по саду встретил Жун Юаня, немного поговорил с ним. Затем пошел в помещение отдыхать".

По этому единственному сохранившемуся листку моего дневника за 1927 год можно судить, как обычно проходил мой день и с кем я тогда встречался. С 1926 по 1928 год Би Шудэн, Чжан Цзунчан и другие были постоянными гостями в моей резиденции. Кроме них, мне приходилось принимать Чжан Сюэляна, Чу Юйлу, Сюй Юаньцзаня, Ли Цзинлиня и других лидеров фэнтяньской группировки милитаристов. Первый, кто встретился со мной, был Ли Цзинлинь. Когда я приехал в Тяньцзинь, город только что заняли солдаты фэнтяньской армии, разбившей У Пэйфу. Генерал-губернатор провинции Чжили — ставленник фэнтяньской группировки. Ли Цзинлинь немедленно посетил меня как представитель местной власти и предложил свою защиту. Однако действие их военных приказов и правительственных декретов не распространялось на иностранные концессии.

В течение семилетнего пребывания в Тяньцзине я пробовал привлечь на свою сторону всех тех милитаристов, которых мне хотелось использовать. Каждый из них в той или иной степени давал мне повод надеяться. У Пэйфу называл себя моим подданным, Чжан Цзолинь бил мне челом, а Дуань Цижуй по собственной инициативе просил у меня аудиенцию. Больше всего надежд я возлагал на лидеров фэнтяньской группировки. Чтобы привлечь их на свою сторону, мне пришлось потратить немало сил и времени.

Однажды — это было в июне того года, когда я прибыл в Тяньцзинь, — Жун Юань радостно сообщил мне, что Чжан Цзолинь прислал мне через свое доверенное лицо, Ян Цзепу, 100 тысяч юаней и передал, что хотел бы встретиться со мной у себя. Узнав об этом, Чэнь Баошэнь немедленно заявил, что император ни в коем случае не должен посещать республиканского генерала, тем более что место встречи находилось за пределами концессии. Мне тоже казалось, что это будет унизительным и опасным, и я отказался. К моему удивлению, на следующую ночь Жун Юань привел Ян Цзепу, который сказал, что Чжан Цзолинь ждет меня у себя, и заверил, что на китайской территории мне гарантирована полная безопасность. Поскольку самому Чжан Цзолиню прибыть на территорию концессии неудобно, он просит меня пожаловать к нему. Жун Юань не раз говорил мне о преданности Чжан Цзолиня, к тому же я сам вспомнил, что совсем недавно он проявлял обо мне заботу. Еще раньше, во дворце, я слышал, что после Чжан Сюня Чжан Цзолинь больше всех других питал добрые чувства к Цинской династии. Поэтому, никому ничего не сказав, я сел в автомобиль и уехал.

Был ранний летний вечер. Я впервые выехал за пределы территории японской концессии. Подъехав к саду семейства Цао, где в то время жил Чжан Цзолинь, я увидел странный почетный караул у ворот: солдаты в серой форме держали в руках древние мечи, копья и современные винтовки. Мой автомобиль проехал между двумя рядами этого почетного караула и въехал в сад.

Когда я вышел из машины, меня провели в залитый огнями большой зал. Там меня встретил невысокого роста человек с усами, в штатской одежде. Я сразу узнал в нем Чжан Цзолиня. Это была моя первая встреча с видным республиканским деятелем. Я медлил, не зная, как себя держать, так как Жун Юань заранее не подсказал мне, что делать в таких случаях. Неожиданно Чжан Цзолинь быстро подошел ко мне, упал на колени и отбил поклон, сказав:

— Здравствуйте, ваше величество.

— Здравствуйте, генерал! — Я с трудом поднял его, и мы вместе направились к гостиной. У меня приподнялось настроение, и в какой-то степени я был благодарен ему за его поступок. Чувство неловкости исчезло. Теперь больше всего я радовался тому, что этот важный для меня человек не забыл прошлое.

Гостиная была обставлена очень богато, однако мебель в ней стояла самая разностильная: столы и стулья из красного дерева, европейские диваны, стеклянная декоративная ширма и т. п. Мы сели за круглый стол друг против друга. Чжан Цзолинь курил одну сигарету за другой и без конца говорил. Начал он с резкого осуждения Фэн Юйсяна за преследование двора, объясняя это желанием последнего захватить дворцовые драгоценности. Сам же он с огромным вниманием следит за сохранностью памятников древней культуры и драгоценностей, и поэтому не только сохранил в прекрасном состоянии императорский дворец в Фэнтяне, но хочет также для большей гарантии вывезти из Пекина уникальную рукописную энциклопедию "Сы ку цюань шу". Затем он сказал с укоризной, что мне не следовало после прихода его войск в Пекин искать убежище в японской миссии, ибо у него было достаточно сил, чтобы защитить меня. Он расспрашивал меня о моей жизни в последнее время и просил сообщать ему, если мне что-нибудь будет нужно.

Я сказал, что хорошо знаю, как он беспокоится за меня, но, поскольку войска Фэн Юйсяна тогда еще находились в Пекине, я был просто вынужден бежать в японскую миссию.

— Мне хорошо известно, — сказал я затем, — как охраняются могилы предков императора и дворец в Фэнтяне, и добрые чувства генерала Чжана мне понятны.

— Может быть, вашему величеству будет угодно поехать в Фэнтянь и жить там во дворце? Со мной вы будете вне опасности, — предложил Чжан Цзолинь.

— Благодарю вас, генерал Чжан…

Однако генерал Чжан Цзолинь не стал продолжать разговор на эту тему и заговорил о моей повседневной жизни:

— Если вам что-либо понадобится, напишите мне.

Чего мне не хватало? Только трона. Но в тот вечер по вполне понятным причинам я не мог об этом сказать.

Мы разговаривали с глазу на глаз, и свидетелями нашего разговора была лишь комната, полная мух. Я сразу же про себя отметил, что мухи, да еще ночью, были бы совершенно невероятным явлением на территории концессии.

Через некоторое время вошел офицер и доложил, что начальник штаба Ян Юйтин просит принять его.

— Не к спеху, пусть подождет! — ответил Чжан Цзолинь.

Я торопливо встал:

— У генерала дела, позвольте откланяться.

— He к спеху, не к спеху, — повторил Чжан Цзолинь.

В этот момент за ширмой промелькнуло женское лицо (как я узнал позже, это была пятая наложница Чжан Цзолиня). Мне стало ясно, что он действительно занят, и я снова стал прощаться. На этот раз он меня не удерживал.

Всегда, когда я выезжал из своей резиденции, за мной следовал японский полицейский в штатском. Не явилась исключением и эта поездка. Не знаю, заметил ли Чжан Цзолинь японца в европейском костюме, стоявшего около автомобиля, но, провожая меня, он громко сказал:

— Если японские черти будут вас обижать, скажите мне. Я их проучу!

Автомобиль снова проехал мимо удивившего меня почетного караула, выехал из сада семьи Цао и возвратился на территорию концессии. На следующий день меня посетил японский генеральный консул и сделал мне предупреждение:

— Если ваше величество еще раз самовольно выедет на китайскую территорию, японское правительство не сможет больше гарантировать вашу безопасность!