/ Language: / Genre:sf

Здесь могут водиться тигры

Рэй Брэдбери

Похоже, почти все герои помещенных здесь рассказов Брэдбери сдают экзамены: одни - чтобы стать космонавтом, другие - чтобы понравиться девушке, третьи - чтобы выжить на чужой планете, где могут водиться не только тигры, но и кое-кто пострашнее. Но все они, в сущности, сдают один и тот же экзамен - на звание человека.

Рэй Брэдбери – Здесь могут водиться тигры

(сборник рассказов)

Р – значит ракета

R Is for Rocket (переводчик: Э. Кабалевская)

1946

Эта ограда, к которой мы приникали лицом, и чувствовали, как ветер становится жарким, и еще сильней прижимались к ней, забывая, кто мы и откуда мы, мечтая только о том, кем мы могли бы быть и куда попасть...

Но ведь мы были мальчишки - и нам нравилось быть мальчишками; и мы жили в небольшом флоридском городе - и город нам нравился; и мы ходили в школу - и школа нам безусловно нравилась; и мы лазали по деревьям и играли в футбол, и наши мамы и папы нам тоже нравились...

И все-таки иногда - каждую неделю, каждый день, каждый час в ту минуту или секунду, когда мы думали о пламени, и звездах, и об ограде, за которой они нас ожидали - иногда ракеты нравились нам больше.

Ограда. Ракеты.

Каждую субботу утром...

Ребята собирались возле моего дома.

Солнце едва взошло, а они уже стоят, голосят, пока соседи не выставят из форточек пистолеты-парализаторы - дескать, сейчас же замолчите, не то заморозим на часок, тогда на себя пеняйте!

- А, влезь на ракету, сунь голову в дюзу! - кричали ребята в ответ. Кричали, надежно укрывшись за нашей изгородью: ведь старик Уикард из соседнего дома стреляет без промаха.

В это прохладное, мглистое субботнее утро я лежал в постели, думая о том, как накануне провалил контрольную по семантике, когда снизу донеслись голоса ватаги. Еще и семи не было, и ветер нес с Атлантики густой туман, и расставленные на всех углах вибраторы службы погоды только что начали жужжать, разгоняя своими лучами эту кашу: слышно было, как они нежно и приятно подвывают.

Я дотащился до окна и выглянул наружу.

- Ладно, пираты космоса! Глуши моторы!

- Эгей! - крикнул Ральф Прайори. - Мы только что узнали: расписание запусков изменили! Лунная, с новым мотором "Икс-Л-З", стартует через час!

- Будда, Мухаммед, Аллах и прочие реальные и полумифические деятели! - молвил я и отскочил от окна с такой прытью, что ребята от толчка повалились на траву.

Я мигом натянул джемпер, живо надел башмаки, сунул в задний карман питательные капсулы - сегодня нам будет не до еды, глотай пилюли, как в животе заворчит - и на вакуумном лифте ухнул со второго этажа вниз, на первый.

На газоне ребята, вся пятерка, кусали губы и подпрыгивали от нетерпения, строили сердитые рожи.

- Кто последним добежит до монорельсовой, - крикнул я, проносясь мимо них со скоростью 5 тысяч миль в час, - тот будет жукоглазым марсианином!

Сидя в кабине монорельсовой, со свистом уносившей нас на Космодром за двадцать миль от города - каких-нибудь несколько минут езды - я чувствовал, как у меня словно жуки копошатся под ложечкой. Пятнадцатилетнему мальчишке подавай одни только большие запуски. Чуть не каждую неделю по расписанию приходили и уходили малые межконтинентальные грузовые ракеты, но этот запуск... Совсем другое дело - сила, мощь... Луна и дальше...

- Голова кружится, - сказал Прайори и стукнул меня по руке.

Я дал ему сдачи.

- У меня тоже. Ну, скажи, есть в неделе день лучше субботы?

Мы обменялись широкими понимающими улыбками. Мысленно мы проходили все ступени предстартовой готовности. Другие пираты были правильные парни. Сид Россен, Мак Леслин, Ирл Марни - они тоже, как все ребята, прыгали, бегали и тоже любили ракеты, но почему-то мне думалось, что вряд ли они будут делать то, что в один прекрасный день сделаем мы с Ральфом. Мы с Ральфом мечтали о звездах, они для нас были желаннее, чем горсть бело-голубых брильянтов чистейшей воды.

Мы горланили вместе с горланами, смеялись вместе со смехачами, а в душе у нас обоих было тихо; и вот уже бочковатая кабина, шурша, остановилась, мы выскочили и, крича и смеясь, побежали, но побежали спокойно и даже как-то замедленно: Ральф впереди меня, и все показывали рукой в одну сторону, на заветную ограду, и разбирали места вдоль проволоки, поторапливая отставших, но не оглядываясь на них; и наконец все в сборе, и могучая ракета вышла из-под пластикового купола, похожего на огромный межзвездный цирковой шатер, и пошла по блестящим рельсам к точке пуска, провожаемая огромным портальным краном, смахивающим на доисторического крылатого ящера, который вскормил это огненное чудовище, холил и лелеял его, и теперь вот-вот состоится его рождение в раскаленном внезапным сполохом небе.

Я перестал дышать. Даже вдоха не сделал, пока ракета не вышла на бетонный пятачок в сопровождении тягачей-жуков и больших кургузых фургонов с людьми, а кругом, возясь с механизмами, механики-богомолы в асбестовых костюмах что-то стрекотали, гудели, каркали друг другу в незримые для нас и неслышные нам радиофоны, да мы-то в уме, в сердце, в душе все слышали.

- Господи, - вымолвил я наконец.

- Всемогущий, всемилостивый, - подхватил Ральф Прайори, стоя рядом со мной.

Остальные ребята тоже сказали что-то в этом роде.

Да и как тут не восхищаться! Все, о чем людям мечталось веками, разобрали, просеяли и выковали одну - самую заветную, самую чудесную и самую крылатую мечту. Что ни обвод - отвердевшее пламя, безупречная форма... Застывший огонь, готовый к таянию лед ждали там, посреди бетонной прерии; еще немного, и с ревом проснется, и рванется вверх, и боднет эта бездумная, великолепная, могучая голова Млечный Путь, так что звезды посыплются вниз метеорным огнепадом. А попадется на пути Угольный Мешок - ей-Богу, как даст под вздох, сразу в сторону отскочит!

Она и меня поразила прямо под вздох, так стукнула, что я ощутил острый приступ ревности, и зависти, и тоски, как от чего-то незавершенного. И когда наконец через поле пошел окруженный тишиной самоходный вагончик с космонавтами, я был вместе с ними, облаченными в диковинные белые доспехи, в шаровидные гермошлемы и в этакую величественную небрежность - ни дать ни взять магнитофутбольная команда представляется публике перед тренировочной встречей на каком-нибудь местном магнитополе. Но они-то вылетали на Луну - теперь туда каждый месяц уходила ракета - и у ограды давно уже не собирались толпы зевак, одни мы, мальчишки, болели за благополучный старт и вылет.

- Черт возьми, - произнес я. - Чего бы я ни отдал, только бы полететь с ними. Представляешь себе...

- Я так отдал бы свой годовой проездной билет, - сказал Мак.

- Да... Ничего бы не пожалел.

Нужно ли говорить, какое это было великое событие для нас, ребятишек, словно взвешенных посередине между своей утренней игрой и ожидающим нас вскоре таким мощным и внушительным пополуденным фейерверком.

И вот все приготовления завершены. Заправка ракеты горючим кончилась, и люди побежали от нее в разные стороны, будто муравьи, улепетывающие от металлического идола. И Мечта ожила, и взревела, и метнулась в небо. И вот уже скрылась вместе с утробным воем, и остался от нее только жаркий звон в воздухе, который через землю передался нашим ногам, и вверх по ногам дошел до самого сердца. А там, где она стояла, теперь была черная оплавленная яма да клуб ракетного дыма, будто прибитое к земле кучевое облако.

- Ушла! - крикнул Прайори.

И мы все снова часто задышали, пригвожденные к месту, словно нас оглушили из какого-нибудь чудовищного парапистолета.

- Хочу поскорее вырасти, - ляпнул я. - Хочу поскорее вырасти, чтобы полететь на такой ракете.

Я прикусил губу. Куда мне, зеленому юнцу; к тому же на космические работы по заявлению не принимают. Жди, пока тебя не отберут. Отберут.

Наконец кто-то, кажется Сидни, сказал:

- Ладно, теперь айда на телешоу.

Все согласились - все, кроме Прайори и меня. Мы сказали "нет", и ребята ушли, заливаясь хохотом и разговаривая, только мы с Прайори остались смотреть на то место, где недавно стоял космический корабль.

Он отбил нам вкус ко всему остальному, этот старт.

Из-за него я в понедельник провалил семантику.

И мне было совершенно наплевать.

В такие минуты я говорил спасибо тому, кто придумал концентраты. Когда у вас вместо желудка ком нервов, меньше всего тянет сесть за стол и расправиться с обедом из трех блюд. Без аппетита несколько таблеток концентрата отлично заменяли и первое, и второе, и третье.

Все дни напролет и до поздней ночи меня неотступно, упорно преследовала одна и та же мысль. Дошло до того, что я каждую ночь должен был прибегать к снотворному массажу в сочетании с тихими мелодиями Чайковского, чтобы хоть ненадолго сомкнуть веки.

- Помилуйте, молодой человек, - сказал в тот понедельник мой учитель, - если это будет продолжаться, придется на следующем заседании психологического комитета снизить вам общую оценку.

- Простите, - ответил я.

Он пристально посмотрел на меня:

- У вас какой-то затор в голове? Очевидно, что-то совсем простое, и притом осознанное.

Я поежился.

- Верно, сэр, осознанное, но никак не простое. А очень даже сложное. Но, в общем-то, можно сказать одним словом - ракеты...

Он улыбнулся:

- Р - значит ракета, так что ли?

- Вот именно, сэр, что-то вроде этого.

- Но мы не можем допустить, молодой человек, чтобы это отражалось на вашей успеваемости.

- По-вашему, сэр, меня надо подвергнуть гипнотическому внушению?

- Нет-нет. - Учитель перебрал листки, вверху которых большими буквами была написана моя фамилия.

У меня все сжалось под ложечкой. Он опять посмотрел на меня:

- Вы ведь у нас, Кристофер, первый номер в классе, фаворит, так сказать.

Он закрыл глаза, раздумывая.

- Тут надо основательно поразмыслить, - закончил он. Похлопал меня по плечу и добавил: - Ладно, продолжайте заниматься. И не надо горевать.

Он отошел от меня.

Я попробовал сосредоточиться на занятиях, но не мог. До конца уроков учитель все посматривал на меня, листал мой табель и задумчиво покусывал губы. Часов около двух он набрал какой-то номер на своем аудиофоне и минут пять с кем-то разговаривал.

Я не мог расслышать, что он говорил.

Но когда он положил трубку на место, то очень-очень странно поглядел на меня.

Зависть, и восторг, и сожаление - все смешалось вместе в этом взгляде. Немножко грусти и много радости. Да, выразительные были глаза.

Я сидел и не знал, смеяться мне или плакать.

В тот день мы с Ральфом Прайори улизнули пораньше из школы домой. Я рассказал Ральфу, что приключилось, и он насупился: такая у него привычка.

Я встревожился. И мы принялись вместе подстегивать эту тревогу.

- Ты что, Крис, думаешь, тебя куда-нибудь отправят?

Кабина монорельсовой зашипела. Это была наша остановка. Мы вышли. И медленно зашагали к дому.

- Не знаю, - ответил я.

- Это было бы свинство, - сказал Ральф.

- Может быть, мне нужно пойти к психиатру, чтобы он прочистил мне мозги, Ральф? Так ведь тоже нельзя - чтобы учеба кувырком летела.

У моего дома мы остановились и долго глядели на небо. Тут Ральф сказал одну странную вещь:

- Днем нету звезд, а мы их все равно видим, правда ведь, Крис?

- Правда, - сказал я. - Видим.

- Мы будем держаться заодно, идет, Крис? Не могут они, черт бы их взял, убирать тебя сейчас из школы. Мы друзья. Это было бы несправедливо.

Я ничего не ответил, потому что горло мое плотно закупорил ком.

- Что у тебя с глазами? - спросил Прайори.

- А, ничего, слишком долго на солнце глядел. Пошли в дом, Ральф.

Мы ухали под струями воды в душевой, но как-то без особого воодушевления, даже когда пустили ледяную воду.

Пока мы стояли в сушилке, обдуваемые горячим воздухом, я усиленно размышлял. Литература, рассуждал я, полным-полна людей, которые сражаются с суровыми, непримиримыми противниками. Мозг, мышцы - все обращают на борьбу против всяких препон, пока не победят или сами не проиграют. Но ведь у меня-то никаких признаков внешнего конфликта. То, что меня грызет острыми зубами, грызет изнутри, и, кроме меня, только врач-психолог разглядит все мои царапины. Конечно, мне от этого ничуть не легче.

- Ральф, - сказал я, когда мы начали одеваться, - я влип в войну.

- Ты один? - спросил он.

- Я не могу тебя впутывать, - объяснил я. - Потому что это совсем личное дело. Сколько раз мама говорила: "Крис, не ешь так много, у тебя глаза больше желудка"?

- Миллион раз.

- Два миллиона. А теперь перефразируем это, Ральф. Скажем иначе: "Не фантазируй так много, Крис, твое воображение чересчур велико для твоего тела". Так вот, война идет между воображением и телом, которое не может за ним поспевать.

Прайори сдержанно кивнул:

- Я тебя понял, Кристофер. Понял то, что ты говоришь про личную войну. В этом смысле во мне тоже идет война.

- Знаю, - сказал я. - У других ребят, так мне кажется, это пройдет. Но у нас с тобой, Ральф, по-моему, это никогда не пройдет. По-моему, мы будем ждать все время.

Мы устроились под солнцем на крыше дома, разложили тетрадки и принялись за домашние задания. У Прайори ничего не выходило. У меня тоже. Прайори сказал вслух то, чего я не мог собраться с духом выговорить.

- Крис, Комитет космонавтики отбирает людей. Желающие не подают заявлений. Они ждут.

- Знаю.

- Ждут с того дня, когда у них впервые замрет сердце при виде Лунной ракеты, ждут годами, из месяца в месяц все надеются, что в одно прекрасное утро спустится с неба голубой вертолет, сядет на газоне у них в саду, из кабины вылезет аккуратный, подтянутый пилот, стремительно поднимется на крыльцо и нажмет кнопку звонка. Этого вертолета ждут, пока не исполнится двадцать один год. А в двадцать первый день рождения выпивают бокал-другой вина и с громким смехом небрежно бросают: дескать, ну и черт с ним, не очень-то и нужно.

Мы посидели молча, взвешивая всю тяжесть его слов. Сидели и молчали. Но вот он снова заговорил:

- Я не хочу так разочаровываться, Крис, Мне пятнадцать лет, как и тебе. Но если мне исполнится двадцать один, а в дверь нашего интерната, где я живу, так и не позвонит космонавт, я...

- Знаю, - сказал я, - знаю. Я разговаривал с такими, которые прождали впустую. Если так случится с нами, Ральф, тогда... тогда мы выпьем вместе, а потом пойдем и наймемся в грузчики на транспортную ракету Европейской линии.

Ральф сжался и побледнел.

- В грузчики...

Кто-то быстро и мягко прошел по крыльцу, и мы увидели мою маму. Я улыбнулся:

- Здорово, леди!

- Здравствуй. Здравствуй, Ральф.

- Здравствуйте, Джен.

Глядя на нее, никто не дал бы ей больше двадцати пяти - двадцати шести лет, хотя она произвела на свет и вырастила меня и уже далеко не первый год служила в Государственном статистическом управлении. Тонкая, изящная, улыбчивая: я представлял себе, как сильно должен был любить ее отец, когда он был жив. Да, у меня хоть мама есть. Бедняга Ральф воспитывался в интернате...

Джен подошла к нам и положила ладонь на лоб Ральфа.

- Что-то ты плохо выглядишь, - сказала она. - Что-нибудь неладно?

Ральф изобразил улыбку:

- Нет-нет, все в порядке.

Джен не нуждалась в подсказке.

- Оставайся ночевать у нас, Прайори, - предложила она. - Нам тебя недостает. Верно ведь, Крис?

- Что за вопрос!

- Мне бы надо вернуться в интернат, - возразил Ральф, правда, не очень убежденно. - Но раз вы просите, да вот и Крису надо помочь с семантикой, так я уж ему помогу.

- Очень великодушно, - сказал я.

- Но сперва у меня есть кое-какие дела. Я быстро туда-обратно на монорельсовой, через час вернусь.

Когда Ральф ушел, мама многозначительно посмотрела на меня, потом ласковым движением пальцев пригладила мне волосы.

- Что-то назревает, Крис.

Мое сердце притихло, ему захотелось помолчать немного. Оно ждало. Я открыл рот, но Джен продолжала:

- Да, где-то что-то назревает. Мне сегодня два раза звонили на работу. Сперва звонил твой учитель. Потом... нет, не могу сказать. Не хочу ничего говорить, пока это не произойдет...

Мое сердце заговорило опять, медленно и жарко.

- В таком случае не говори, Джен. Эти звонки...

Она молча посмотрела на меня. Сжала мою руку мягкими теплыми ладонями.

- Ты еще такой юный, Крис. Совсем-совсем юный.

Я сидел молча.

Ее глаза посветлели.

- Ты никогда не видел своего отца, Крис. Ужасно жалко. Ты ведь знаешь, кем он был?

- Конечно, знаю, - сказал я. - Он работал в химической лаборатории и почти не выходил из подземелья.

- Да, он работал глубоко под землей, Крис, - подтвердила мама. И почему-то добавила: - И никогда не видел звезд.

Мое сердце вскрикнуло в груди. Вскрикнуло громко, пронзительно.

- Мама... мама...

Впервые за много лет я вслух назвал ее мамой.

Когда я проснулся на другое утро, комната была залита солнцем, но кушетка, на которой обычно спал Прайори, гостя у нас, была пуста. Я прислушался. Никто не плескался в душевой, и сушилка не гудела. Ральфа не было в доме.

На двери я нашел приколотую записку.

Увидимся днем в школе. Твоя мать попросила меня кое-что сделать для нее. Ей звонили сегодня утром, и она сказала, что ей нужна моя помощь. Привет.

Прайори.

Прайори выполняет поручения Джен. Странно. Джен звонили рано утром. Я вернулся к кушетке и сел.

Я все еще сидел, когда снаружи донеслись крики:

- Эгей, Крис! Заспался!

Я выглянул из окна. Несколько ребят из нашей ватаги стояли на газоне.

- Сейчас спущусь!

- Нет, Крис.

Голос мамы. Тихий и с каким-то необычным оттенком. Я повернулся. Она стояла в дверях позади меня, лицо бледное, осунувшееся, словно ее что-то мучило.

- Нет, Крис, - мягко повторила она. - Скажи им, пусть идут без тебя, ты не пойдешь в школу... сегодня.

Ребята внизу, наверно, продолжали шуметь, но я их не слышал. В эту минуту для меня существовали только я и мама, такая тонкая, бледная, напряженная... Далеко-далеко зажужжали, зарокотали вибраторы метеослужбы.

Я медленно обернулся и посмотрел вниз на ребят. Они глядели вверх все трое - губы раздвинуты в небрежной полуулыбке, шершавые пальцы держат тетради по семантике.

- Эгей! - крикнул один из них. Это был Сидни.

- Извини, Сидни. Извините, ребята. Топайте без меня. Я сегодня не смогу пойти в школу. Попозже увидимся, идет?

- Ладно, Крис!

- Что, заболел?

- Нет. Просто... Словом, шагайте без меня. Потом встретимся.

Я стоял будто оглушенный. Наконец отвернулся от обращенных вверх вопрошающих лиц и глянул на дверь. Мамы не было. Она уже спустилась на первый этаж. Я услышал, как ребята, заметно притихнув, направились к монорельсовой.

Я не стал пользоваться вакуум-лифтом, а медленно пошел вниз по лестнице.

- Джен, - сказал я, - где Ральф?

Джен сделала вид, будто поглощена расчесыванием своих длинных русых волос виброгребенкой.

- Я его услала. Мне нужно было, чтобы он ушел.

- Почему я не пошел в школу, Джен?

- Пожалуйста, Крис, не спрашивай.

Прежде чем я успел сказать что-нибудь еще, я услышал в воздухе какой-то звук. Он пронизал достаточно плотные стены нашего дома и вошел в мою плоть, стремительный и тонкий, как стрела из искрящейся музыки.

Я глотнул. Все мои страхи, колебания, сомнения мгновенно исчезли.

Как только я услышал этот звук, я подумал о Ральфе Прайори. Эх, Ральф, если бы ты мог сейчас быть здесь. Я не верил сам себе. Слушал этот звук, слушал не только ушами, а всем телом, всей душой, и не верил. Ближе, ближе... Ох, как я боялся, что он начнет удаляться. Но он не удалился. Понизив тон, он стал снижаться возле дома, разбрасывая свет и тени огромными вращающимися лепестками, и я знал, что это вертолет небесного цвета. Гудение прекратилось, и в наступившей тишине мама подалась вперед, выпустила из рук виброгребенку и глубоко вздохнула.

В наступившей тишине я услышал шаги на крыльце. Шаги, которых я так долго ждал.

Шаги, которых боялся никогда не услышать.

Кто-то нажал звонок.

Я знал кто.

И упорно думал об одном: "Ральф, ну почему тебе непременно надо было уйти теперь, когда это происходит? Почему, черт возьми?"

Глядя на пилота, можно было подумать, что он родился в своей форме. Она сидела на нем как влитая, как вторая кожа - серебристая кожа: тут голубая полоска, там голубой кружок. Строгая и безупречная, как и надлежит быть форме, и в то же время - олицетворение космической мощи.

Его звали Трент. Он говорил уверенно, с непринужденной гладкостью, без обиняков.

Я стоял молча, а мама сидела в углу с видом растерянной девочки. Я стоял и слушал.

Из всего, что было сказано, мне запомнились лишь какие-то обрывки.

- ...отличные отметки, высокий коэффициент умственного развития. Восприятие А-1, любознательность ААА. Необходимая увлеченность, чтобы настойчиво и терпеливо заниматься восемь долгих лет...

- Да, сэр.

- ...разговаривали с вашими преподавателями семантики и психологии...

- Да, сэр.

- ...и не забудьте, мистер Кристофер...

Мистер Кристофер!

- ...и не забудьте, мистер Кристофер, никто не должен знать про то, что вы отобраны Комитетом космонавтики.

- Никто?

- Ваша мать и преподаватели, конечно, знают об этом. Но, кроме них, никто не должен знать. Вы меня хорошо поняли?

- Да, сэр.

Трент сдержанно улыбнулся, упершись в бока своими ручищами.

- Вам хочется спросить - почему, так? Почему нельзя поделиться со своими друзьями? Я объясню. Это своего рода психологическая защита. Каждый год мы из миллиардного населения Земли отбираем около десятка тысяч молодых людей. Из них три тысячи через восемь лет выходят из училища космонавтами, с той или другой специальностью. Остальным приходится возвращаться домой. Они отсеялись, но окружающим-то незачем об этом знать. Обычно отсев происходит уже в первом полугодии. Не очень приятно вернуться домой, встретить друзей и доложить им, что самая замечательная работа в мире оказалась вам не по зубам. Вот мы и делаем все так, чтобы возвращение проходило безболезненно. Есть и еще одна причина. Тоже психологическая. Мальчишкам так важно быть заправилами, в чем-то превосходить своих товарищей. Строго-настрого запрещая вам рассказывать друзьям, что вы отобраны, мы лишаем вас половины удовольствия. И таким способом проверяем, что для вас главное: мелкое честолюбие или сам космос. Если вы думаете только о том, чтобы выделиться - скатертью дорога. Если космос ваше призвание, если он для вас все - добро пожаловать.

Он кивнул маме:

- Благодарю вас, миссис Кристофер.

- Сэр, - сказал я. - Один вопрос. У меня есть друг. Ральф Прайори. Он живет в интернате...

Трент кивнул:

- Я, естественно, не могу вам сказать его данные, но он у нас на учете. Это ваш лучший друг? И вы, конечно, хотите, чтобы он был с вами. Я проверю его дело. Воспитывается в интернате, говорите? Это не очень хорошо. Но... мы посмотрим.

- Если можно, прошу вас. Спасибо.

- Явитесь ко мне на Космодром в субботу, в пять часов, мистер Кристофер. До тех пор - никому ни слова.

Он козырнул. И ушел. И взмыл в небо на своем вертолете, и в ту же секунду мама очутилась возле меня.

- О, Крис, Крис... - твердила она, и мы прильнули друг к другу, и шептали что-то, и говорили что-то, и мама говорила, как это важно для нас, особенно для меня, как замечательно, и какая это честь, вроде как в старину, когда человек постился, и давал обет молчания, и ни с кем не разговаривал, только молился и старался стать достойным, и уходил в какой-нибудь монастырь, где-нибудь в глуши, а потом возвращался к людям, и служил образцом, и учил людей добру. Так и теперь, говорила она, заключала она, утверждала она, это тоже своего рода высокий орден, и я стану как бы его частицей, больше не буду принадлежать ей, а буду принадлежать Вселенной, стану всем тем, чем отец мечтал стать, да не смог, не дожил...

- Конечно, конечно, - пробормотал я. - Я постараюсь, честное слово, постараюсь... - Я запнулся. - Джен, а как же... как мы скажем Ральфу? Как нам быть с ним?

- Ты уезжаешь, и все, Крис. Так ему и скажи. Коротко и ясно. Больше ничего ему не говори. Он поймет.

- Но, Джен, ты...

Она ласково улыбнулась:

- Да, Крис, мне будет одиноко. Но ведь у меня остается моя работа и остается Ральф.

- Ты хочешь сказать...

- Я заберу его из интерната. Он будет жить здесь, когда ты уедешь. Ведь именно это ты желал от меня услышать, Крис, верно?

Я кивнул, внутри у меня все будто онемело.

- Да, я как раз это хотел услышать.

- Он будет хорошим сыном, Крис. Почти таким же хорошим, какты.

- Отличным!

Мы сказали Ральфу Прайори. Сказали, что я, очевидно, уеду учиться в Европу на год, и мама хочет, чтобы он поселился у нас, был ей сыном, пока я не вернусь домой. Мы выпалили все это так, будто слова обжигали нам язык. Когда же мы кончили, Ральф сперва пожал мне руку, потом поцеловал маму в щеку и сказал:

- Я буду рад. Я буду очень рад.

Странно, Ральф даже не стал допытываться, почему я все-таки уезжаю, куда именно и когда думаю вернуться. Сказал только:

- А здорово мы вместе играли, верно? - и примолк, словно боялся продолжать разговор.

Это было в пятницу вечером, Прайори, Джен и я ходили на концерт в Зеленый театр в центре нашего общественного комплекса, потом, смеясь, возвратились домой и стали готовиться ко сну.

У меня ничего не было уложено. Прайори вскользь отметил это, но спрашивать почему не стал. А дело в том, что на ближайшие восемь лет другие брали на себя заботу о моей личной экипировке. Укладываться незачем.

Позвонил учитель семантики, коротко и ласково пожелал мне, улыбаясь, всего доброго.

Наконец мы легли, но я целый час не мог уснуть, все думал о том, что это моя последняя ночь вместе с Джен и Ральфом. Последняя ночь.

И я всего лишь пятнадцатилетний мальчишка...

Я уже начал засыпать, когда Прайори в темноте мягко повернулся на своей кушетке лицом в мою сторону и торжественно прошептал:

- Крис?

Пауза.

- Крис, ты еще не спишь? - Глухо, будто далекое эхо.

- Не сплю, - ответил я.

- Думаешь?

Пауза.

- Да.

- Ты... ты теперь перестал ждать, да, Крис?

Я понимал, что он подразумевает. И не мог ответить.

- Крис, ты еще не спишь?

- Я жутко устал, Ральф, - сказал я.

Он отвернулся, лег на спину и сказал:

- Я так и думал. Ты уже не ждешь. Ах, черт, как это здорово, Крис. Здорово.

Он протянул руку и легонько стукнул меня по бицепсу.

Потом мы оба уснули.

Наступило субботнее утро. За окном в семичасовом тумане раскатились голоса ребят. Я услышал, как стукнула форточка старика Уикарда, и жужжание его парапистолета стало подкрадываться к мальчишкам.

- Сейчас же замолчите! - крикнул он, но совсем беззлобно. Это была обычная субботняя игра. Было слышно, как ребята смеются в ответ.

Проснулся Прайори и спросил:

- Сказать им, Крис, что ты сегодня не пойдешь с ними?

- Ни в коем случае. - Джен прошла от двери к открытому окну, и светлый ореол ее волос потеснил туман. - Здорово, ватага! Ральф и Крис сейчас выйдут. Задержать пуск!

- Джен! - воскликнул я.

Она подошла к нам с Ральфом.

- Проведете вашу субботу, как обычно, вместе с ребятами!

- Я думал побыть с тобой, Джен.

- Разве день отдыха для этого существует?

Она живо накормила нас завтраком, поцеловала в щеку и выставила за дверь, в объятия ватаги.

- Давай не пойдем сегодня к Космодрому, ребята.

- Ты что, Крис... Почему?

Их лица отразили целую гамму чувств. Впервые в истории я отказывался идти к Космодрому.

- Ты нарочно, Крис.

- Конечно, дурака валяет.

- Вот и нет, - сказал Прайори. - Он это серьезно. Мне тоже туда не хочется. Каждую субботу ходим. Надоело. Лучше на следующей неделе сходим.

- Да ну...

Они были недовольны, но без нас идти не захотели. Сказали, что без нас неинтересно.

- Ну и ладно... Пойдем на следующей неделе.

- Конечно. А сейчас что будем делать, Крис?

Я сказал им.

В этот день мы играли в "бей банку" и другие, давно оставленные нами игры, потом пошли в небольшой поход вдоль ржавых путей старой, заброшенной железной дороги, побродили по лесу, сфотографировали каких-то птиц, поплавали нагишом, и я все время думал об одном: сегодня последний день.

Все, что мы когда-либо прежде затевали по субботам, все это мы вспомнили. Всякие там штуки и проказы. И, кроме Ральфа, никто не подозревал о моем отъезде, и с каждой минутой все ближе подступали заветные "пять часов".

В четыре я сказал ребятам "до свидания".

- Уже уходишь, Крис? Ну а вечером что?

- Заходите в восемь, - сказал я. - Пойдем посмотрим новую картину с Салли Гибберт!

- Так точно.

- Ключ на старт!

И мы с Ральфом отправились домой.

Мамы дома не было, но на моей кровати лежал ролик аудиофильма, на котором она оставила частицу себя - свою улыбку, свой голос, свои слова. Я вставил ролик в проектор и навел на стену. Мягкие русые волосы, мамино белое лицо, ее негромкий голос:

- Не люблю я прощаться, Крис. Пойду в лабораторию, поработаю там. Счастливо тебе. Крепко-крепко обнимаю. Когда я тебя снова увижу... ты будешь уже мужчиной.

И все.

Прайори ждал за дверью, а я в четвертый раз прокрутил ролик.

- Не люблю я прощаться, Крис. Пойду... поработаю... счастливо. Крепко... обнимаю...

Я тоже еще накануне вечером записал ролик. Теперь я засунул его в проектор и оставил - два-три прощальных слова.

Прайори проводил меня до полдороги. Нельзя же, чтобы он ехал со мной до Космопорта. У станции монорельсовой я крепко пожал ему руку и сказал:

- Отлично мы сегодня день провели.

- Ага. Теперь, что же, до следующей субботы?

- Хотел бы я ответить "да".

- Все равно ответь "да". Следующая суббота - лес, ватага, ракеты, старина Уикард с его верным парапистолетом.

Мы дружно рассмеялись.

- Договорились. В следующую субботу, рано утром. А ты береги... береги нашу маму, ладно, Прайори, обещаешь?

- Что за глупый вопрос, балда ты, - сказал он.

- Точно, балда.

Он глотнул.

- Крис.

- Да?

- Я буду ждать. Так же, как ты ждал, а теперь тебе больше не нужно ждать. Буду ждать.

- Думаю, тебе не придется ждать долго, Ральф. Я надеюсь, что недолго.

Я легонько стукнул его разок по руке. Он ответил тем же.

Закрылась дверь монорельсовой. Кабина ринулась вперед, и Прайори остался позади.

Я вышел на остановке "Космопорт". До здания управления было каких-нибудь пятьсот метров. Я шел этот отрезок десять лет.

"Когда я тебя снова увижу, ты будешь уже мужчиной..."

"Никому ни слова..."

"Я буду ждать, Крис..."

Все это - пробкой в сердце, и никак не хочет уходить, и плавает перед глазами...

Я подумал о своей мечте. Лунная ракета. Теперь она уже не будет частицей моей души, моей мечты. Теперь я стану ее частицей.

Я все шел, и шел, и шел, чувствуя себя совсем ничтожным.

В ту самую минуту, когда я подошел к управлению, стартовала вечерняя Лондонская ракета. Она всколыхнула землю, и всколыхнула и наполнила сладким трепетом мое сердце.

И я сразу начал страшно быстро расти.

Я провожал глазами ракету до тех пор, пока рядом со мной не щелкнули чьи-то приветствующие каблуки.

Я окаменел.

- К. М. Кристофер?

- Так точно, сэр. Явился по вызову, сэр.

- Сюда, Кристофер, В эти ворота.

В эти ворота и внутрь ограды...

Ограды, к которой неделю назад мы приникали лицом, и чувствовали, как ветер становится жарким, и еще сильней прижимались к ней, забывая, кто мы, откуда мы, мечтая только о том, кем мы могли бы быть и куда попасть...

Ограды, у которой неделю назад стояли мальчишки - которым нравилось быть мальчишками, нравилось жить в небольшом флоридском городе, и школа безусловно нравилась, и нравилось играть в футбол, и папы и мамы им тоже нравились...

Мальчишки, которые каждую неделю, каждый день, каждый час хоть минуту непременно думали о пламени, и звездах, и ограде, за которой все это их ожидало...

Мальчишки, которым ракеты нравились больше.

Мама, Ральф, мы увидимся. Я вернусь.

Мама!

Ральф!

И я прошел через ворота и вошел внутрь ограды.

Лед и пламя

Frost and Fire (переводчик: Лев Жданов)

1946

Часть 1

Ночью родился Сим. Он лежал, хныкал, на холодных камнях пещеры. Кровь толчками пробегала по его телу тысячу раз в минуту. Он рос на глазах.

Мать лихорадочно совала ему в рот еду. Кошмар, именуемый жизнью, начался. Как только он родился, глаза его наполнились тревогой, которую сменил безотчетный, но оттого не менее сильный, непреходящий страх. Он подавился едой и расплакался. Озираясь кругом, он ничего не видел.

Все тонуло в густой мгле. Постепенно она растаяла. Проступили очертания пещеры. Возник человек с видом безумным, диким, ужасным. Человек с умирающим лицом. Старый, высушенный ветрами, обожженный зноем, будто кирпич. Съежившись в дальнем углу, сверкая белками скошенных глаз, он слушал, как далекий ветер завывает над скованной стужей ночной планетой.

Не сводя глаз с мужчины, поминутно вздрагивая, мать кормила сына плодами, скальной травой, собранными у провалов сосульками. Он ел и рос все больше и больше.

Мужчина в углу пещеры был его отец! На его лице жили еще только глаза. В иссохших руках он держал грубое каменное рубило, его нижняя челюсть тупо, бессильно отвисла.

Позади отца Сим увидел стариков, которые сидели в уходящем в глубь горы туннеле. У него на глазах они начали умирать.

Пещера наполнилась предсмертными криками. Старики таяли, словно восковые фигуры, провалившиеся щеки обтягивали острые скулы, обнажались зубы. Только что лица их были живыми, подвижными, гладкими, как бывает в зрелом возрасте. И вот теперь плоть высыхает, истлевает.

Сим заметался на руках у матери. Она крепко стиснула его.

- Ну, ну, - успокаивала она его тихо, озабоченно поглядывая на отца - не потревожил ли его шум.

Быстро прошлепали по камню босые ноги, отец Сима бегом пересек пещеру. Мать Сима закричала. Сим почувствовал, как его вырвали у нее из рук. Он упал на камни и покатился с визгом, напрягая свои новенькие, влажные легкие!

Над ним вдруг появилось иссеченное морщинами лицо отца и занесенный для удара нож. Совсем как в одном из тех кошмаров, которые преследовали его еще во чреве матери. В течение нескольких ослепительных, невыносимых секунд в мозгу Сима мелькали вопросы. Нож висел в воздухе, готовый его вот-вот погубить. А в новенькой головенке Сима девятым валом всколыхнулась мысль о жизни в этой пещере, об умирающих людях, об увядании и безумии. Как мог он это осмыслить? Новорожденный младенец! Может ли новорожденный вообще думать, видеть, понимать, осмысливать? Нет. Тут что-то не так! Это невозможно. Но вот же это происходит с ним. Прошел всего какой-нибудь час, как он начал жить. А в следующий миг, возможно, умрет!

Мать бросилась на спину отца и оттолкнула в сторону руку с оружием.

- Дай мне убить его! - крикнул отец, дыша прерывисто, хрипло. - Зачем ему жить?

- Нет, нет! - твердила мать, и тщедушное старое тело ее повисло на широченной спине отца, а руки силились отнять у него нож. - Пусть живет! Может быть, его жизнь сложится по-другому! Может быть, он проживет дольше нашего и останется молодым!

Отец упал на спину подле каменной люльки. Лежа рядом с ним. Сим увидел в люльке чью-то фигурку. Маленькая девочка тихо ела, поднося еду ко рту тонкими ручками. Его сестра.

Мать вырвала нож из крепко стиснутых пальцев мужа и встала, рыдая и приглаживая свои всклокоченные седые волосы. Губы ее подергивались.

- Убью! - сказала она, злобно глядя вниз на мужа. - Не трогай моих детей.

Старик вяло, уныло сплюнул и безучастно посмотрел на девочку в каменной люльке.

- Одна восьмая _е_ё_ жизни уже прошла, - проговорил он, тяжело дыша. - А она об этом даже не знает. К чему все это?

На глазах у Сима его мать начала преображаться, становясь похожей на смятый ветром клуб дыма. Худое, костлявое лицо растворилось в лабиринте морщин. Подкошенная мукой, она села подле него, трясясь и прижимая нож к своим высохшим грудям. Как и старики в туннеле, она тоже старилась, смерть наступала на нее.

Сим тихо плакал. Куда ни погляди, его со всех сторон окружал ужас. Мысли Сима ощутили встречный ток еще чьего-то сознания. Он инстинктивно посмотрел на каменную люльку и наткнулся на взгляд своей сестры Дак. Два разума соприкоснулись, будто шарящие пальцы. Сим позволил себе расслабиться. Ум его начинал постигать.

Отец вздохнул, закрыл веками свои зеленые глаза.

- Корми ребенка, - в изнеможении сказал он. - Торопись. Скоро рассвет, а сегодня последний день нашей жизни, женщина. Корми его. Пусть растет.

Сим притих, и сквозь завесу страха в его сознание начали просачиваться картины.

Эта планета, на которой он родился, была первой от солнца. Ночи на ней обжигали морозом, дни были словно языки пламени. Буйный, неистовый мир. Люди жили в недрах горы, спасаясь от невообразимой стужи ночей и огнедышащих дней. Только на рассвете и на закате воздух ласкал легкие дыханием цветов, и в эту пору пещерный народ выносил своих детей на волю, в голую каменную долину. На рассвете лед таял, обращаясь в ручьи и речушки, на закате пламя остывало и гасло. И пока держалась умеренная, терпимая температура, люди торопились жить, бегали, играли, любили, вырвавшись из пещерного плена. Вся жизнь на планете вдруг расцветала. Стремительно тянулись вверх растения, в небе брошенными камнями проносились птицы. Мелкие четвероногие лихорадочно сновали между скал; все стремилось приурочить свой жизненный срок к этой быстротечной поре.

Невыносимая планета! Сим понял это в первые же часы после своего рождения, когда в нем заговорила наследственная память. Вся его жизнь пройдет в пещерах, и только два часа в день он будет видеть волю. В этих наполненных воздухом каменных руслах он будет говорить, говорить с людьми своего племени, без перерыва для сна будет думать, думать, будет грезить, лежа на спине, но не спать.

И ВСЯ ЕГО ЖИЗНЬ ПРОДЛИТСЯ РОВНО ВОСЕМЬ ДНЕЙ.

Какая жестокая мысль! Восемь дней. Восемь коротких дней. Невероятно, невозможно, но это так. Еще во чреве матери далекий голос наследственной памяти говорил Симу, что он стремительно формируется, развивается и скоро появится на свет.

Рождение мгновенно, как взмах ножа. Детство пролетает стремительно. Юношество - будто зарница. Возмужание - сон, зрелость - миф, старость - суровая быстротечная реальность, смерть - скорая неотвратимость.

Пройдет восемь дней, и он будет вот такой же полуслепой, дряхлый, умирающий, как его отец, который сейчас так подавленно глядит на свою жену и детей.

Этот день - одна восьмая часть всей его жизни! Надо с толком использовать каждую секунду. Надо усвоить знания, заложенные в мозгу родителей.

ПОТОМУ ЧТО ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ОНИ БУДУТ МЕРТВЫ.

Какая страшная несправедливость! Неужели жизнь так скоротечна? Или не грезилась ему в предродовом бытии долгая жизнь, не представлялись вместо раскаленных камней волны зеленой листвы и мягкий климат? Но раз ему все это виделось, значит, в основе грез должна быть истина? Как же ему искать и обрести долгую жизнь? Где? Как выполнить такую огромную и тяжелую задачу в восемь коротких, быстротекущих дней?

И как его племя очутилось в таких условиях?

Вдруг, словно нажали какую-то кнопку, в мозгу его возникла картина. Металлические семена, принесенные через космос ветром с далекой зеленой планеты, борясь с длинными языками пламени, падают на поверхность этого безотрадного мира... Из разбитых корпусов выбираются мужчины и женщины...

Когда?.. Давно. Десять тысяч дней назад. Оставшиеся в живых укрылись от солнца в недрах гор. Пламя, лед и бурные потоки стерли следы крушения огромных металлических семян. А люди оказались словно на наковальне под могучим молотом, который принялся их преображать. Солнечная радиация пропитала их плоть. Пульс участился - двести, пятьсот, тысяча ударов в минуту! Кожа стала плотнее, изменилась кровь. Старость надвигалась молниеносно. Дети рождались в пещерах. Круговорот жизни непрерывно ускорялся. И люди, застрявшие после аварии на чужой планете, прожили, подобно всем здешним животным, только одну неделю, причем дети их были обречены на такую же участь.

"Так вот в чем заключается жизнь", - подумал Сим. Не сказал про себя, ведь он не знал еще слов, мыслил образами, воспоминаниями из далекого прошлого, так уж было устроено его сознание, наделенное своего рода телепатией, проникающей сквозь плоть, и камень, и металл. На какой-то ступени нового развития у его племени возник дар телепатии и образовалась наследственная память - единственное благо, единственная надежда в этом царстве ужаса. "Итак, - думал Сим, - я - пятитысячный в долгом ряду никчемных сыновей. Что я могу сделать, чтобы меня через восемь дней не настигла смерть? Есть ли какой-нибудь выход?"

Глаза его расширились: в сознании возникла новая картина.

За этой долиной с ее нагромождением скал на небольшой горе лежит целое, невредимое металлическое семя - корабль, не тронутый ни ржавчиной, ни обвалами. Заброшенный корабль, единственный из всей флотилии, который не разбился, не сломался, он до сих пор пригоден для полета. Но до него так далеко... И никого внутри, кто бы мог помочь. Пусть так, корабль на далекой горе будет его предназначением. Ведь только этот корабль может его спасти.

Новая картина...

Глубоко в недрах горы в полном уединении работает горстка ученых. К ним он должен пойти, когда вырастет и наберется ума. Их мысли тоже поглощены мечтой о спасении - мечтой о долгой жизни, о зеленых долинах без зноя и стужи. Они тоже, томясь надеждой, глядят на далекий корабль на горе, на удивительный металл, которому не страшны ни коррозия, ни время.

Скалы глухо застонали.

Отец Сима поднял иссеченное морщинами безжизненное лицо.

- Рассветает, - сказал он.

Часть 2

Утро расслабило могучие мускулы гранитной толщи. Наступил час обвалов.

Гулкое эхо туннелей подхватило звук бегущих босых ног. Взрослые, дети с нетерпеливыми, жаждущими глазами торопились наружу, где занимался день. Сим услышал вдали глухой рокот, потом крик, сменившийся тишиной. В долину низвергались обвалы. Камни срывались с места, и если путь вниз по склону начинала одна огромная глыба, то по дну долины рассыпались тысячи осколков и раскаленных трением картечин.

Каждое утро каменный ливень уносил по меньшей мере одну жертву.

Скальное племя бросало вызов обвалам. Поединок со стихиями вносил еще больше остроты в их и без того опасную, бурную и скоротечную жизнь.

Сим почувствовал, как руки отца резко поднимают его и несут к выходу из туннеля - туда, откуда просачивался свет. Глаза отца пылали безумием. Сим не мог пошевельнуться. Он догадывался, что сейчас произойдет. Неся на руках маленькую Дак, за отцом спешила мать.

- Постой! Осторожно! - крикнула она мужу.

Высоко на горе что-то колыхнулось, стронулось.

- Пошли! - прорычал отец и выскочил наружу.

Сверху на них обрушился камнепад!

С нарастающей быстротой сменялись в голове Сима восприятия - рушащиеся громады, пыль, сотрясение... Пронзительно вскрикнула мать. Их качало, трясло.

Еще один шаг - и они под открытым небом. За спиной у них продолжало грохотать. У входа в пещеру, где схоронились мать и Дак, выросла груда обломков.

Рев лавины перешел в шуршание струйки песка. Отец Сима разразился хохотом.

- Проскочили! Клянусь небом! Проскочили живьем!

Он презрительно глянул на скалы и плюнул.

- Тьфу!

Мать выбралась через обломки наружу вместе с Дак и принялась бранить отца.

- Болван! Ты мог убить Сима!

- Еще не поздно, - огрызнулся он.

Сим не слушал их перепалки. Он смотрел будто завороженный на обломки, завалившие вход в соседнюю пещеру. Там из-под груды камня, впитываясь в землю, бежала струйка крови. И все, больше ничего не видно... Кто-то проиграл поединок.

Дак побежала вперед на податливых, хлипких ножках - голенькая и целеустремленная.

Воздух в долине был словно профильтрованное сквозь горы вино. Небо - вызывающе голубого цвета; в полдень оно накалится добела, ночью вспухнет багрово-черным синяком с оспинами болезненно мерцающих звезд.

Мир Сима напоминал залив с приливами и отливами. Температурная волна то нахлынет в буйном всплеске, то схлынет. Сейчас в заливе было тихо, прохладно, и все живое стремилось к поверхности.

Звонкий смех! Звучит где-то вдалеке... Но как же так? Неужели кому-то из его племени может быть до смеха? Надо будет потом попытаться выяснить, в чем дело.

Внезапно в долине забурлили краски. Пробужденные неистовой утренней зарей, в самых неожиданных местах выглядывали растения. Прямо на глазах распускались цветы. Вот по голой скале ползут бледно-зеленые нити. А через несколько секунд между листиками уже ворочаются зрелые плоды. Передав Сима матери, отец принялся собирать недолговечный урожай. Алые, синие, желтые плоды попадали в висящий у него на поясе меховой мешок. Мать жевала молодую сочную зелень, пихала ее в рот Симу.

Его восприятия были отточены до предела. Он жадно впитывал знания. Любовь, брак, нравы, гнев, жалость, ярость, эгоизм, оттенки и тонкости, реальность и рефлексия - он на ходу осмысливал эти понятия. Одно подводило к другому. Вид колышущихся зеленых растений так подействовал на Сима, что разум его пришел в смятение и стал кружиться, подобно гироскопу, ища равновесия в мире, где недостаток времени принуждал, не дожидаясь объяснений, самому исследовать и толковать. Пища, расходясь по организму, помогла ему разобраться в собственном строении и в таких вещах, как энергия и движение. Словно птенец, вылупляющийся из яйца. Сим представлял собой почти законченную систему, полностью развитую и вооруженную необходимым знанием. Он был обязан этим наследственности и готовым образам, телепатически передаваемым каждому разуму, всякому дыханию. Удивительное, окрыляющее свойство!

Вместе - мать, отец и двое детей - они шли, обоняя запахи, глядя, как птицы проносятся над долиной, и вдруг отец сказал:

- Помнишь?

Как это - "помнишь?" Разве вообще можно забыть что-то за те семь дней, что они прожили!

Муж и жена обменялись взглядом.

- Неужели это было всего три дня назад? - Она вздрогнула и закрыла глаза, сосредотачиваясь. - Даже не верится. Ах, как это несправедливо...

Она всхлипнула, потом провела по лицу рукой и прикусила запекшуюся губу. Ветер теребил ее седые волосы.

- Теперь моя очередь плакать. Час назад плакал ты!

- Час... Половина жизни.

- Пошли. - Она потянула мужа за руку. - Пойдем, осмотрим все, ведь больше не придется.

- Через несколько минут взойдет солнце, - ответил старик. - Пора возвращаться.

- Еще только минуточку, - умоляла женщина.

- Солнце застигнет нас.

- Ну и пусть застигнет меня!

- Что ты такое говоришь!

- Ничего я не говорю, ровным счетом ничего, - рыдала женщина.

Вот-вот должно было появиться солнце. Зелень в долине начала жухнуть. Родился обжигающий ветер. Вдалеке, где на скальные бастионы уже обрушились солнечные стрелы, искажая черты могучих каменных личин, срывались лавины - будто спадали мантии.

- Дак! - позвал отец.

Девочка откликнулась и побежала по горячим плитам долины, и волосы ее развевались, как черный флаг. С полными пригоршнями зеленых плодов она присоединилась к своим.

Солнце оторочило пламенем край неба, воздух всколыхнулся и наполнился свистом.

Люди пещерного племени обратились в бегство, на ходу крича и подбирая споткнувшихся ребятишек, унося в свои глубокие норы охапки зелени и плодов. В несколько мгновений долина опустела, если не считать забытого кем-то малыша. Он бежал по гладким плитам, но у него было совсем мало силенок, бежать оставалось еще столько же, а вниз по скалам уже катился могучий жаркий вал.

Цветы сгорали, обращаясь в пепел; травы втягивались в трещины, словно обжегшиеся змеи. Ветер, подобный дыханию домны, подхватывал цветочные семена, и они сыпались в трещины и расселины, чтобы на закате опять прорасти, и дать цветы и семена, и снова пожухнуть.

Отец Сима смотрел, как по дну долины вдалеке бежит одинокий ребенок. Сам он, его жена, Дак и Сим были надежно укрыты в устье пещеры.

- Не добежит, - сказал отец. - Не смотри туда, мать. Такие вещи лучше не видеть.

И они отвернулись. Все, кроме Сима. Он заметил вдали какой-то металлический блеск. Сердце отчаянно забилось в груди, в глазах все расплылось. Далеко-далеко, на самой вершине небольшой горы источало слепящие блики металлическое семя. Словно исполнилась одна из грез той поры, когда Сим еще лежал во чреве матери! Там, на горе, целое, невредимое, металлическое зернышко из космоса! Его будущее! Его надежда на спасение! Вот куда он отправится через два-три дня, когда - трудно себе представить - будет взрослым мужчиной!

Будто поток расплавленной лавы, солнце хлынуло в долину.

Бегущий ребенок вскрикнул, солнце настигло его, и крик оборвался.

С трудом волоча ноги, как-то вдруг постарев, мать Сима пошла по туннелю. Остановилась... Протянула руку вверх и обломила две сосульки, последние из намерзших за ночь. Одну подала мужу, другую оставила себе.

- Выпьем последний раз. За тебя, за детей.

- За тебя. - Он кивком указал на нее. - За детей.

Они подняли сосульки. Тепло растопило лед, и капли освежили их пересохшие рты.

Часть 3

Целый день раскаленное солнце извергалось в долину. Сим этого не видел, но о мощи дневного пламени он хорошо мог судить по ярким картинам в сознании родителей. Вязкий свет просачивался в пещеры, выжигая все на своем пути, но глубоко не проникал. От него было светло и расходилось приятное тепло.

Сим пытался отогнать от родителей наступающую старость, но, сколько ни напрягал разум, призывая себе на помощь образы, на глазах у него они превращались в мумии. Старость съедала отца, будто кислота. "Скоро со мной будет то же самое", - в ужасе думал Сим.

Сам он рос стремительно, буквально чувствуя, как в организме происходит обмен веществ. Каждую минуту его кормили, он без конца что-то жевал, что-то глотал. Образы, процессы начали связываться в его уме с определяющими их словами. Одним из таких слов было "любовь". Для Сима в нем крылось не отвлеченное понятие, а некий процесс, легкое дыхание, запах утренней свежести, трепет сердца, мягкий изгиб руки, на которой он лежал, наклоненное над ним лицо матери. Сначала он видел то или иное действие, потом в сознании матери искал и находил нужное слово. Гортань готовилась к речи. Жизнь стремительно, неумолимо увлекала его навстречу вечному забвению.

Сим чувствовал, как растут его ногти, как развиваются клетки, отрастают волосы, увеличиваются в размерах кости и сухожилия, разрастается мягкое, бледное восковое вещество мозга. При рождении чистый и гладкий, будто кружок льда, уже секундой позже мозг его, словно от удара камня, покрылся сеткой миллионов борозд и извилин, обозначающих мысли и открытия.

Сестренка Дак то прибегала, то убегала вместе с другими тепличными детьми и безостановочно что-то уписывала. Мать ничего не ела, у нее не было аппетита, а глаза будто заткало паутиной.

- Закат, - произнес, наконец, отец.

День кончился. Смеркалось, послышалось завывание ветра.

Мать встала.

- Хочу еще раз увидеть внешний мир... Только раз...

Трясясь, она устремила вперед невидящий взгляд.

Глаза отца были закрыты, он лежал подле стены.

- Не могу встать, - еле слышно прошептал он. - Не могу.

- Дак! - прохрипела мать, и дочь подбежала к ней. - Держи.

Она передала дочери Сима.

- Береги Сима, Дак, корми его, заботься о нем.

Последнее ласковое прикосновение материнской руки...

Дак молча прижала Сима к себе, ее большие влажные глаза зелено поблескивали.

- Ступай, - сказала мать. - Вынеси его на волю в час заката. Веселитесь. Собирайте пищу, ешьте. Играйте.

Не оглядываясь назад, Дак пошла к выходу. Сим изогнулся у нее на руках, глядя через плечо сестры потрясенными, неверящими глазами. У него вырвался крик, и губы каким-то образом сложились, дав выход первому в его жизни слову:

- Почему?..

Он увидел, как оторопела мать.

- Ребенок заговорил!

- Ага, - отозвался отец. - Ты расслышала, что он сказал?

- Расслышала, - тихо сказала мать.

Шатаясь, она медленно добрела до отца и легла рядом с ним. Последний раз Сим видел, как его родители передвигаются.

Часть 4

Ночь наступила и минула, и начался второй день.

Всех умерших за ночь отнесли на вершину невысокого холма. Траурное шествие было долгим: много тел.

Дак шла вместе со всеми, ведя за руку ковыляющего кое-как Сима. Он научился ходить за час до рассвета.

С холма Сим снова увидел вдали металлическое зернышко. Но больше никто туда не смотрел и никто о нем не говорил. Почему? Может быть, есть на то причина? Может быть, это мираж? Почему они не бегут туда? Не молятся на это зернышко? Почему не попробуют добраться до него и улететь в космос?

Отзвучали траурные речи. Тела положили в ряд на открытом месте, где солнце через несколько минут их кремирует.

Затем все повернули обратно и ринулись вниз по склону, спеша использовать немногие минутки свободы - побегать, поиграть, посмеяться на воздухе, пахнущем свежестью.

Дак и Сим, щебеча, будто птицы, добывали себе пищу среди скал и делились друг с другом тем, что успели узнать. Ему шел второй день, ей - третий. Обоих подхлестывал бурный темп их скоротечной жизни.

Сейчас она повернулась к ним еще одной гранью.

Из-за скал наверху, держа в сжатых кулаках острые камни и каменные ножи, выскочило полсотни молодых мужчин. С криками они помчались к невысокой черной гряде скальных зубцов вдалеке.

"Война!" - отдалось в мозгу Сима. Новая мысль оглушила его, потрясла. Эти люди побежали сражаться и убивать других людей, что живут там, среди черных скал.

Но почему? Зачем сражаться и убивать - разве жизнь и без того не чересчур коротка?

От далекого гула схватки ему стало не по себе.

- Почему, Дак, почему?

Дак не знала. Может быть, они поймут завтра. Сейчас надо есть - есть для поддержания сил и жизни. Дак напоминала ящеричку, вечно что-то нащупывающую языком, вечно голодную.

Кругом повсюду сновали бледные ребятишки. Один мальчуган юркнул, словно жучок, вверх по склону, сшиб Сима с ног и прямо перед носом у него схватил соблазнительную красную ягоду, которую тот нашел под выступом.

Прежде чем Сим успел встать, мальчуган уже управился с добычей. Сим набросился на него, они вместе упали и покатились вниз причудливым комком, пока Дак, визжа, не разняла их.

У Сима сочилась кровь из ссадин. Какая-то часть его сознания, глядя как бы со стороны, говорила: "Это не годится. Дети не должны так поступать. Это плохо!"

Дак шлепками прогнала маленького разбойника.

- Уходи отсюда! - крикнула она. - Как тебя звать, безобразник?

- Кайон! - смеясь, ответил мальчуган. - Кайон, Кайон, Кайон!

Сим смотрел на него со всей свирепостью, какую могло выразить его маленькое юное лицо. Он задыхался: перед ним был враг. Как будто Сим давно дожидался, чтобы враждебное начало воплотилось не только в окружающей среде, но и в каком-то человеке. Его сознание уже постигло обвалы, зной, холод, скоротечность жизни, но это все было связано со средой, с окружающим миром - неистовые, бессознательные проявления неодушевленной природы, порожденные гравитацией и излучением. А тут в лице этого наглого Кайона он познал врага мыслящего!

Отбежав в сторонку, Кайон остановился и ехидно прокричал:

- Завтра я буду такой большой, что смогу тебя убить!

С этими словами он исчез за камнем.

Мимо Сима, хихикая, пробегали дети. Кто из них станет его другом, кто - врагом? И как вообще за столь чудовищно, короткий жизненный срок могут возникнуть друзья и враги? Разве успеешь приобрести тех или других?

Дак, читая мысли брата, повела его дальше. Продолжая поиски пищи, она лихорадочно шептала ему на ухо:

- Украли у тебя еду - вот и враг. Подарили длинный стебель - вот и друг. Еще враждуют из-за мыслей и мнений. В пять секунд ты нажил себе смертельного врага. Жизнь так коротка, что с этим надо поторапливаться.

И она рассмеялась со странной для столь юного существа иронией, отражающей преждевременную зрелость мысли.

- Тебе надо будет биться, чтобы защитить себя. Тебя будут пытаться убить. Есть поверие, глухое поверие, будто часть жизненной энергии убитого переходит к убийце и за счет этого можно прожить лишний день. Понял? И пока кто-то в это верит, ты в опасности.

Но Сим не слушал ее. От стайки хрупких девчушек, которые завтра станут выше и стройнее, послезавтра оформятся, а еще через день найдут себе мужа, отделилась резвушка с волосами цвета фиолетово-голубого пламени.

Пробегая мимо, она задела Сима, их тела соприкоснулись. Сверкнули глаза, светлые, как серебряные монеты. И он уже знал, что обрел друга, любовь, жену, которая через неделю будет лежать с ним рядом на погребальном костре, когда солнце примется слущивать их плоть с костей.

Всего один взгляд, но он на миг заставил их окаменеть.

- Как тебя звать? - крикнул Сим вдогонку.

- Лайт! - смеясь, ответила она.

- А меня - Сим, - сказал он сконфуженно, растерянно.

- Сим! - повторила она, устремляясь дальше. - Я запомню!

Дак толкнула его в бок.

- Держи, ешь, - сказала она задумавшемуся брату. - Ешь, не то не вырастешь и не сможешь ее догнать.

Откуда ни возьмись, появился бегущий Кайон.

- Лайт! - передразнил он, ехидно приплясывая. - Лайт! Я тоже запомню Лайт!

Высокая, стройная, как хворостинка, Дак печально покачала черным облачком волос.

- Я наперед могу тебе сказать, что тебя ждет, братик. Тебе скоро понадобится оружие, чтобы сражаться за эту Лайт. Но нам пора, солнце вот-вот выйдет!

И они побежали обратно к пещере.

Часть 5

Четверть жизни позади! Минуло детство. Он стал юношей! Вечером буйные ливни хлестали долину. Сим видел, как новорожденные потоки бороздили долину, отрезая гору с металлическим зернышком. Он старался все запоминать. Каждую ночь - новая река, свежее русло.

- А что за долиной? - спросил Сим.

- Туда никто не доходил, - объяснила Дак. - Все, кто пытались добраться до равнины, либо замерзали насмерть, либо сгорали. Полчаса бега - вот предел изведанного края. Полчаса туда, полчаса обратно.

- Значит, еще никто не добирался до металлического зернышка?

Дак фыркнула.

- Ученые - они пробовали. Дурачье. Им недостает ума бросить эту затею. Ведь пустое дело. Чересчур далеко.

Ученые. Это слово всколыхнуло душу Сима. Он почти успел забыть видение, которое представлялось ему перед самым рождением и сразу после него.

- А где они, эти Ученые? - нетерпеливо переспросил он.

Дак отвела взгляд.

- Хоть бы я и знала, все равно не скажу. Они убьют тебя своими опытами. Я не хочу, чтобы ты ушел к ним! Живи сколько положено, не обрывай свою жизнь на половине в погоне за этой дурацкой штукой там, на горе.

- Узнаю у кого-нибудь другого!

- Никто тебе не скажет. Все ненавидят Ученых. Самому придется отыскивать. И допустим, что ты их найдешь... Что дальше? Ты нас спасешь? Давай, спасай нас, мальчуган. - Она злилась, половина ее жизни уже прошла.

- Нельзя же только сидеть, да разговаривать, да есть, - возразил он. - И больше ничего!..

Он вскочил на ноги.

- Иди, иди, ищи их! - едко отрезала она. - Они помогут тебе забыть. Да, да. - Она выплевывала слова. - Забыть, что еще несколько дней - и твоей жизни конец!

Занявшись поиском. Сим бегом преодолевал туннель за туннелем. Иногда ему казалось, что он уже на верном пути. Но стоило спросить окружающих, в какой стороне лежит пещера Ученых, как его захлестывала волна чужой ярости, волна смятения и негодования. Ведь это Ученые виноваты что их занесло в такой ужасный мир! Сим ежился под градом бранных слов.

В одной из пещер он тихо подсел к другим детям, чтобы послушать речи взрослых мужей. Наступил Час Учения, Час Собеседования. Как ни томила его задержка, как ни терзало нетерпение при мысли о том, что поток жизни быстро иссякает и смерть надвигается, подобно черному метеору, Сим понимал, что разум его нуждается в знании. Эту ночь он проведет в школе. Но ему не сиделось. Осталось жить всего пять дней.

Кайон сидел напротив Сима, и тонкогубое лицо его выражало вызов.

Между ними появилась Лайт. За прошедшие несколько часов она еще подросла, ее движения стали мягче, поступь тверже, волосы блестели ярче. Улыбаясь, она села рядом с Симом, а Кайона словно и не заметила. Кайон насупился и перестал есть.

Пещеру наполняла громкая речь. Стремительная, как стук сердца, - тысяча, две тысячи слов в минуту. Голова Сима усваивала науку. С открытыми глазами он словно погрузился в полусон, чуткую дремоту, чем-то напоминающую внутриутробное состояние. Слова, что отдавались где-то вдалеке, сплетались в голове в гобелен знаний.

Ему представились луга, зеленые, без единого камня, сплошная трава, - широкие луга, волнами уходящие навстречу рассвету, и ни леденящего холода, ни жаркого духа обожженных солнцем камней. Он шел через эти зеленые луга. Над ним, высоко-высоко в небе, которое дышало ровным мягким теплом, пролетали металлические зернышки. И все кругом протекало так медленно, медленно, медленно...

Птицы мирно сидели на могучих деревьях, которым нужно было для роста сто, двести, пять тысяч дней. Все оставалось на своих местах, и птицы не спешили укрыться, завидев солнечный свет, и деревья не съеживались в испуге, когда их касался солнечный луч.

Люди в этом сне ходили не торопясь, бегали редко, и сердца их бились размеренно, а не в безумном, скачущем ритме. Трава оставалась травой, ее не пожирало пламя. И люди говорили не о завтрашнем дне и смерти, а о завтрашнем дне и жизни. Причем все казалось таким знакомым, что, когда кто-то взял Сима за руку, он и это принял за продолжение сна.

Рука Лайт лежала в его руке.

- Грезишь? - спросила она.

- Да.

- Это для равновесия. Жизнь устроена несправедливо, вот разум и находит утешение в картинах, которые хранит наша память.

Он несколько раз ударил кулаком по каменному полу.

- Это ничего не исправляет! К черту! Не хочу, чтобы мне напоминали о том хорошем, что я утратил! Лучше бы нам ничего не знать! Почему мы не можем жить и умереть так, чтобы никто не знал, что наша жизнь идет не так, как надо?

Из искаженного гримасой полуоткрытого рта вырывалось хриплое дыхание.

- Все на свете имеет свой смысл, - сказала Лайт. - Вот и это придает смысл нашей жизни, заставляет нас что-то делать, что-то задумывать, искать какой-то выход.

Его глаза стали похожи на огненные изумруды.

- Я поднимался по склону зеленого холма, шел медленно-медленно, - сказал он.

- Того самого холма, на который я поднималась час назад? - спросила Лайт.

- Может быть. Что-то очень похожее. Только сон лучше яви. - Он прищурил глаза. - Я смотрел на людей, они не были заняты едой.

- А разговором?

- И разговором тоже. А мы все время едим и все время говорим. Иногда эти люди в моем сне лежали с закрытыми глазами и совсем не шевелились.

Лайт глядела на него, и тут произошла страшная вещь. Ему вдруг представилось, что ее лицо темнеет и покрывается старческими морщинами. Волосы над ушами - будто снег на ветру, глаза - бесцветные монеты в паутине ресниц. Губы обтянули беззубые десны, нежные пальцы обратились в опаленные прутики, подвешенные к омертвелому запястью. На глазах у него увядала, погибала ее прелесть. В ужасе Сим схватил Лайт за руку... и подавил рвущийся наружу крик: ему почудилось, что и его рука жухнет.

- Сим, ты что?

От вкуса этих слов у него стало сухо в рту.

- Еще пять дней...

- Ученые...

Сим вздрогнул. Кто это сказал? В тусклом свете высокий мужчина продолжал говорить:

- Ученые забросили нас на эту планету и погубили с тех пор напрасно тысячи жизней, бездну времени. Все их затеи впустую, никому не нужны. Не трогайте их, пусть живут, но и не жертвуйте им ни одной частицы вашего времени. Помните, вы живете только однажды.

Да где же они находятся, эти ненавидимые Ученые? Теперь, после Уроков, после Часа Собеседования, Сим был полон решимости их отыскать. Теперь он вооружен знанием и может начинать свою битву за свободу, за корабль!

- Сим, ты куда?

Но Сима уже не было. Эхо топота бегущих ног затерялось в переходе, выложенном гладкими плитами.

Казалось, половина ночи потрачена напрасно. Он потерял счет тупикам. Много раз на него нападали молодые безумцы, которые рассчитывали присвоить его жизненную энергию. Вдогонку ему летели их бредовые выкрики. Кожу исчертили глубокие царапины, оставленные алчными ногтями.

И все-таки Сим нашел то, что искал.

Горстка мужчин ютилась в базальтовом мешке в недрах горы. На столе перед ними лежали неведомые предметы, вид которых, однако, родил отзвук в душе Сима.

Ученые работали по группам - старики решали важные задачи, образовали звенья единого процесса. Каждые восемь дней состав группы, работающей над той или иной проблемой, полностью обновлялся. Общая отдача была до нелепости мала. Ученые старились и умирали, едва достигнув творческой зрелости. Созидательная пора каждого составляла от силы двенадцать часов. Три четверти жизни уходило на учение, а за короткой порой творческой отдачи тут же следовали дряхлость, безумие, смерть.

Все обернулись, когда вошел Сим.

- Неужели пополнение? - сказал самый старый.

- Не думаю, - заметил другой, помоложе. - Гоните его прочь. Это, должно быть, один из тех, что подстрекают людей воевать.

- Нет-нет, - возразил старик. Шаркая по камню босыми ступнями, он подошел к Симу. - Входи, мальчик, входи.

Глаза у него были приветливые, уравновешенные, не такие, как у порывистых жителей верхних пещер. Серые спокойные глаза.

- Что тебе нужно?

Сим смешался и опустил голову, не выдержав спокойного ласкового взгляда.

- Жить, - прошептал он.

Старик негромко рассмеялся. Потом тронул Сима за плечо.

- Ты из какой-нибудь новой породы? Или, может быть, ты больной? - допытывался он почти всерьез. - Почему ты не играешь? Почему не готовишь себя к поре любви, к женитьбе, к отцовству? Разве ты не знаешь, что завтра вечером будешь - почти взрослым? Не понимаешь, что жизнь пройдет мимо тебя, если ты не будешь осмотрительным?

Старик смолк.

С каждым вопросом глаза Сима переходили с предмета на предмет. Сейчас он смотрел на приборы на столе.

- Мне не надо было сюда приходить? - спросил он.

- Конечно, надо было, - прогремел старик. - Но это чудо, что ты пришел. Вот уже тысяча дней, как мы не получали пополнения извне! Приходится самим выращивать ученых, в собственной закрытой системе. Сосчитай-ка нас! Шесть! Шестеро мужчин! И трое детей. Могучая сила, верно? - Старик плюнул на каменный пол. - Мы зовем добровольцев, а нам отвечают: "Обратитесь к кому-нибудь другому!" Или: "Нам некогда!" А знаешь, почему они так говорят?

- Нет. - Сим пожал плечами.

- Потому что каждый думает о себе. Конечно, им хочется жить дольше, но они знают, что, как бы ни старались, вряд ли _и_м_ лично прибавится хоть один день. Возможно, потомки будут жить дольше. Но ради потомков они не согласны жертвовать своей любовью, своей короткой юностью, даже хотя бы одним часом заката или восхода!

Сим прислонился к столу.

- Я понимаю, - серьезно сказал он.

- Понимаешь? - Старик рассеянно посмотрел на Сима. Потом вздохнул и ласково потрепал его по руке. - Ну конечно, понимаешь. Можно ли требовать от кого-нибудь, чтобы понимал больше. Ты молодец.

Остальные окружили кольцом Сима и старика.

- Мое имя Дайнк. Завтра ночью мое место займет Корт. Я к тому времени умру. На следующую ночь кто-то другой сменит Корта, а потом придет твоя очередь, если ты будешь трудиться и верить. Но прежде я хочу дать тебе подумать. Возвращайся к своим товарищам по играм, если хочешь. Ты кого-нибудь полюбил? Возвращайся к ней. Жизнь коротка. С какой стати тебе печалиться о тех, кто еще не родился! У тебя есть право на юность. Ступай, если хочешь. Ведь если ты останешься, все твое время уйдет только на то, чтобы трудиться, стариться и умереть за работой. Правда, ты будешь делать доброе дело. Ну?

Сим оглянулся на туннель. Где-то там завывал ветер, и пахло варевом, и шлепали босые ноги, и звучал, радуя сердце, молодой смех. Он сердито дернул головой, на глазах его блеснула влага.

- Я остаюсь, - сказал он.

Часть 6

Третья ночь и третий день остались позади. Наступила четвертая ночь. Сим втянулся в жизнь ученых. Ему рассказали про металлическое зернышко на вершине далекой горы. Рассказали про много зернышек - так называемые "корабли", и как они потерпели крушение, про то, как уцелевшие, которые укрылись среди скал, начали быстро стариться и в отчаянной борьбе за жизнь забыли все науки. В такой вулканической цивилизации знание механики не могло сохраниться. Всякий жил только настоящей минутой.

О вчерашнем дне никто не думал, завтрашний день зловеще глядел в глаза. Но та самая радиация, которая ускорила старение, породила и своего рода телепатическое общение, помогающее новорожденным воспринимать и осмысливать. А получившая силу инстинкта наследственная память сохранила картины других времен.

- Почему мы не пробуем добраться до корабля на горе? - спросил Сим.

- Слишком далеко. Понадобится защита от солнца, - объяснил Дайнк.

- Вы пробовали придумать защиту?

- Мази и втирания, одеяния из камня и птичьих перьев, а также в последнее время - из жестких металлов. Но ничто не помогает. Еще десять тысяч поколений, и нам, возможно, удастся изготовить охлаждаемый водой панцирь, который защитит нас на пути к кораблю. Но мы работаем очень медленно и все на ощупь. Сегодня утром я, зрелый муж, взял в руки инструмент. Завтра, умирая, отложу его. Что может сделать человек за один день? Будь у нас десять тысяч человек, задачу удалось бы решить...

- Я пойду к кораблям, - сказал Сим.

- И погибнешь, - произнес старик в тишине, воцарившейся после слов Сима. Все смотрели на мальчика. - Ты очень эгоистичный юноша.

- Эгоистичный? - возмутился Сим.

Старик повел рукой в воздухе.

- Но такой эгоизм мне по душе. Ты хочешь жить дольше и готов все для этого сделать. Хочешь добраться до корабля. Но я говорю тебе, что ничего не выйдет. И все же, если ты будешь настаивать, я не смогу тебе помешать. По крайней мере ты не уподобишься тем из нас, которые уходят на войну, чтобы выиграть несколько лишних дней жизни.

- На войну? - переспросил Сим. - О какой войне тут может быть речь?

По его телу пробежала дрожь. Непонятно...

- Об этом завтра, - сказал Дайнк. - А сейчас слушай.

Еще одна ночь прошла.

Часть 7

Настало утро. По одному из ходов, крича и плача, прибежала Лайт и упала прямо в объятия Сима. Она опять изменилась. Стала еще старше и еще прекраснее. Дрожа, она прижималась к нему.

- Сим, они идут за тобой!

В туннеле нарастал, приближаясь, звук шагающих босых ног. Показался Кайон. Он тоже вытянулся в длину, и в каждой его руке было по острому камню.

- А, вот ты где, Сим!

- Уходи! - яростно крикнула Лайт, замахиваясь на него.

- Без Сима не уйдем, - твердо ответил Кайон. И, улыбаясь, повернулся к Симу. - Если, конечно, он готов сражаться вместе с нами.

Дайнк, волоча ноги, вышел вперед, его глаза часто мигали, худые руки трепетали по-птичьи в воздухе.

- Ступайте! - гневно произнес он тонким голосом. - Этот юноша теперь Ученый. Он работает с нами.

Кайон перестал улыбаться.

- Его ждет работа получше этой. Мы идем воевать с обитателями дальних скал. - Глаза Кайона беспокойно блестели. - Ты ведь пойдешь с нами, Сим?

- Нет, нет! - Лайт повисла на руке Сима.

Сим погладил ее плечо, потом обернулся к Кайону.

- Почему вы решили напасть на тех людей?

- Три лишних дня ждут того, кто пойдет с нами.

- Три лишних дня? Три дня жизни?

Кайон уверенно кивнул.

- Если мы победим, будем жить вместо восьми одиннадцать дней. Там, где они живут, в скалах есть особая горная порода, она защищает от радиации! Подумай, Сим, три долгих славных дня жизни. Идешь с нами?

- Идите без него, - вмешался Дайнк. - Сим - мой ученик!

Кайон фыркнул.

- Шел бы ты умирать, старик. Сегодня на закате от тебя останутся одни обугленные кости. Кто ты такой, чтобы командовать нами? Мы молоды, мы хотим жить дольше.

Одиннадцать дней. Невероятно. Одиннадцать дней. Теперь Сим понимал, что порождает войны. Кто не пойдет воевать за то, чтобы почти наполовину продлить свою жизнь? Столько лишних дней жизни! Да. В самом деле, почему нет?

- Три лишних дня, - произнес скрипучий голос Дайнка. - Если вы до этого доживете. Если вас не убьют в бою. Если. Если! Вы еще никогда не побеждали. Всегда проигрывали!

- Но на этот раз, - твердо заявил Кайон, - мы победим!

Сим недоумевал.

- Но мы ведь все одной крови. Почему нельзя вместе жить там, где скалы защищают лучше?

Кайон рассмеялся, сжимая в руке острый камень.

- Те, кто там живет, считают себя лучше нас. Так всегда думает тот, кто сильнее. К тому же и пещеры там меньше, в них помещается только триста человек.

Три лишних дня.

- Я пойду с вами, - сказал Сим Кайону.

- Отлично! - Что-то Кайон уж очень обрадовался.

Дайнк порывисто вздохнул.

Сим повернулся к Дайнку и Лайт.

- Если я сумею победить в бою, то окажусь ближе к кораблю. И у меня в запасе будет три лишних дня, чтобы попытаться дойти до него. Кажется, у меня просто нет выбора.

Дайнк печально кивнул.

- Да, это так. Я верю тебе. Ступай же.

- Прощайте, - сказал Сим.

Лицо старика отразило удивление, потом он рассмеялся, словно в ответ на беззлобную шутку.

- Верно, ведь я тебя больше не увижу... Ну что ж, прощай.

И они пожали друг другу руку.

Все вместе: Кайон, Сим, Лайт и другие - дети, быстро вырастающие в бойцов, - покинули пещеру Ученых. Огонек в глазах Кайона не сулил ничего доброго.

Лайт пошла с Симом. Она собрала для него камни и понесла их. Уходить домой отказалась, сколько он ее ни убеждал. Они шагали через долину: близился восход.

- Прошу тебя, Лайт, ступай домой!

- Чтобы ждать возвращения Кайона? - сказала она. - Он решил, что я стану его женой, когда ты умрешь.

Она сердито тряхнула своими неправдоподобно голубыми кудрями.

- Нет, я пойду с тобой. Если ты погибнешь в бою, я тоже погибну.

Лицо Сима посуровело. Он сильно вырос. За ночь мир словно съежился. Стайки детей, которые с ликующими криками собирали плоды, вызвали у него удивление, даже недоумение: неужели он сам всего три дня назад был таким? Странно. В голове Сима отложился гораздо более долгий срок, как будто он на самом деле прожил тысячу дней. Пласт событий и размышлений в его сознании был таким мощным, таким многоцветным и многообразным, что просто не верилось - да разве могло столько всего произойти за считанные дни?

Бойцы бежали по двое, по трое. Сим посмотрел вперед, на торчащие вдали невысокие черные зубцы. "Сегодня мой четвертый день, - сказал он себе. - А я еще ни на шаг не приблизился к кораблю, ни к чему не приблизился, даже к той, - он слышал рядом легкую поступь Лайт, - которая несет мое оружие и собирает для меня спелые ягоды".

Половина жизни прошла. Или одна треть... Если он выиграет эту битву. Если.

Сим бежал легко, упруго, непринужденно. "Сегодня я как-то особенно остро ощущаю свое бытие. Я бегу и ем, ем и расту, расту и с замиранием сердца обращаю взгляды на Лайт. И она тоже с нежностью глядит на меня... День нашей юности... Неужели мы тратим его впустую? Расходуем на вздор, на химеру?"

Издалека донесся смех. В детстве смех настораживал Сима. Теперь он его понимал. Этот смех родился в душе человека, который взбирался на высокие скалы, собирал там зеленые листья, пил хмельное вино с утренних сосулек, ел горные плоды и впервые вкушал сладость юных губ.

Вот уже близко скалы противника.

А у Сима перед глазами - стройная осанка Лайт. Он словно впервые открыл для себя ее шею, коснувшись которой можно сосчитать биение сердца, и пальцы, которые трепетно льнут к твоим пальцам, и...

Лайт резко повернулась.

- Гляди вперед! - крикнула она. - Следи за тем, что предстоит... Гляди только вперед.

У него было такое чувство, словно они пробегают мимо большого куска своей жизни, вся юность остается позади, и даже некогда оглянуться.

- Глаза устали смотреть на камни, - сказал он на бегу.

- Найди себе новые камни!

- Я вижу камни... - Голос его стал ласковым, как ее ладонь. Ландшафт уплывал назад. Сим будто летал в объятиях нежного дремотного ветерка. - Вижу камни, ущелье, прохладную тень и каменные ягоды густо, как роса. Тронешь камень, и ягоды сыплются вниз беззвучной красной лавиной, и травы такие шелковистые.

- Не вижу! - Она побежала быстрее, глядя в другую сторону.

Он видел пушок на ее шее - будто тонкий серебристый мох на холодной стороне булыжников, что колышется от легчайшего дыхания. Потом представил самого себя, с напряженно сжатыми кулаками, мчащегося вперед, навстречу смерти. На его руках вздулись упругие жилы.

Лайт протянула ему какую-то пищу.

- Я не хочу есть, - сказал он.

- Ешь, ешь как следует, - строго велела она. - Чтобы были силы для битвы.

- Господи! - с болью воскликнул он. - Кому нужны эти битвы!

Навстречу им вниз по склону запрыгали камни. Один из бойцов упал с расколотым черепом. Война началась.

Лайт передала Симу оружие. Дальше они бежали без слов до самого боевого рубежа.

Сверху, из-за бастионов противника, на них обрушился искусственный обвал.

Теперь одна мысль владела Симом. Убивать, лишать жизни других, чтобы жить самому, закрепиться здесь, продлить свою жизнь и попробовать достичь корабля. Он приседал, уклонялся, хватал камни и метал их вверх. В левой руке у него был плоский каменный шит, которым он отбивал летящие сверху обломки. Кругом раздавались хлопки. Лайт бежала рядом, ободряя его. Один за другим впереди упали двое, оба убиты наповал - грудь распорота до кости, кровь бьет фонтаном...

И ведь все понапрасну. Сим мгновенно осознал бессмысленность затеянной ими схватки. Штурмом эту скалу не взять. Глыбы катились сверху сплошной лавиной. Десять бойцов пали с черными осколками в мозгу, еще у пятерых плетью повисли переломанные руки. Кто-то вскрикнул - белый коленный сустав торчал из кожи, распоротой метко брошенными кусками гранита. Атакующие спотыкались о тела убитых.

На скулах Сима заиграли желваки, он уже клял себя за то, что пришел сюда. И все-таки, прыгая то в одну, то в другую сторону, нырками уклоняясь от камней, он упорно смотрел вверх, на черные скалы. Жить там и сделать заветную попытку - это желание было сильнее всего. Он должен добиться своего! Но мужество было готово покинуть его.

Лайт пронзительно вскрикнула. Сим обернулся, обомлев от испуга, и увидел, что рука ее перебита, из рваной раны поперек запястья хлестала кровь. Она зажала руку под мышкой, чтобы умерить боль. Ярость всколыхнулась в его душе, он неистово рванулся вперед, бросая камни с убийственной точностью. Вот от меткого броска вражеский боец упал как подкошенный и покатился вниз по уступам. Наверно, Сим что-то кричал, потому что легкие его толчками извергали воздух и в горле саднило, а земля стремительно убегала назад.

Камень ударил его по голове и опрокинул на землю. На зубах захрустел песок. Мир рассыпался на багровые завитушки. Сим не мог встать. Он лежал и думал, что вот и пришел его последний день, последний час.

Кругом продолжала кипеть схватка, и в полузабытье он ощутил, как над ним наклонилась Лайт. Руки ее охладили его лоб, она хотела оттащить Сима в безопасное место, но он лежал, хватая ртом воздух и твердил, чтобы она бросила его.

- Стой! - крикнул чей-то голос.

Казалось, война на миг приостановилась.

- Назад! - быстро скомандовал тот же голос.

Лежа на боку. Сим увидел, как его товарищи повернули и побежали назад, домой.

- Солнце восходит, наше время кончилось!

Он проводил взглядом мускулистые спины, мелькающие в беге ноги. Мертвых оставили лежать на поле боя. Раненые взывали о помощи. Но разве сейчас до раненых! Только бы стремглав одолеть бесславный путь домой и с опаленными легкими нырнуть в пещеры, прежде чем беспощадное солнце настигнет их и убьет.

Солнце!

Кто-то бежал в сторону Сима. Это был Кайон! Шепча ободряющие слова, Лайт помогла Симу встать.

- Идти сможешь? - спросила она.

- Кажется, смогу, - простонал он.

- Тогда пошли, - продолжала она. - Сперва потише, потом быстрей и быстрей. Мы дойдем, я знаю, что дойдем.

Сим выпрямился, шатаясь. Подбежал Кайон - лицо искажено свирепыми складками, сверкающие глаза еще не остыли после битвы. Оттолкнув Лайт, он схватил острый камень и резким ударом распорол Симу ногу. Ударил молча, без единого звука.

Потом отступил назад, по-прежнему не говоря ни слова, только осклабился, будто ночной хищник. Грудь его тяжело вздымалась, глаза переходили с окровавленной ноги на Лайт и обратно. Наконец он отдышался.

- Он не дойдет. - Кайон кивком указал на Сима. - Придется нам оставить его здесь. Пошли, Лайт.

Лайт кошкой набросилась на Кайона, норовя добраться до его глаз. Тонкий визг вырвался сквозь ее оскаленные зубы, пальцы молниеносно прочертили глубокие кровавые борозды на бицепсах, затем на шее Кайона. С бранью Кайон отпрянул от Лайт. Она бросила в него камнем. Он увернулся и, рыча, отбежал еще на несколько ярдов.

- Дура! - презрительно крикнул он. - Идем со мной. Сим умрет через несколько минут. Пошли!

Лайт повернулась к нему спиной.

- Если ты меня понесешь.

Кайон изменился в лице. Блеск в его глазах пропал.

- Времени мало. Мы оба погибнем, если я тебя понесу.

Лайт смотрела на него как на пустое место.

- Неси же, я так хочу.

Не говоря ни слова, Кайон испуганно глянул на полосу алеющей зари и побежал. Его шаги умчались вдали и затихли.

- Хоть бы упал и шею себе сломал, - прошептала Лайт, яростно глядя на пересекающий ущелье силуэт. Она повернулась к Симу. - Можешь идти?

От раны боль растекалась по всей ноге. Сим иронически кивнул.

- Если идти, часа за два до пещеры доберемся. Но у меня есть идея, Лайт. Понеси меня на руках.

Он улыбнулся собственной мрачной шутке.

Она взяла его за руку.

- И все-таки мы пойдем. Ну-ка...

- Нет, сказал он. - Мы останемся здесь.

- Но почему?

- Мы пришли сюда, чтобы отвоевать себе новую обитель. Если пойдем обратно - умрем. Лучше уж я умру здесь. Сколько времени нам осталось?

Вместе они посмотрели туда, где всходило солнце.

- Несколько минут, - тусклым бесцветным голосом сказала она, прижимаясь к нему.

Солнечный свет хлынул из-за горизонта, и на черных скалах появились багровые и коричневые подпалины.

Глупец он! Надо было остаться и работать вместе с Дайнком, размышлять и мечтать.

Жилы на шее Сима вздулись, он вызывающе закричал, обращаясь к жителям черных пещер:

- Эй, вышлите кого-нибудь сюда на поединок!

Молчание. Голос отразился от скал. Стало жарко.

- Ни к чему это, - сказала Лайт. - Они не отзовутся.

- Слушайте! - снова закричал Сим. Раненая нога ныла от пульсирующей боли, он перенес вес на здоровую и взмахнул кулаком. - Вышлите сюда воина, да не труса! Я не убегу домой! Я пришел сразиться в честном поединке! Вышлите бойца, который готов воевать за право на свою пещеру! Я убью его!

По-прежнему молчание. Над ними прокатилась волна зноя.

- Эй, - с издевкой кричал Сим, широко раскрыв рот, закинув голову назад, оперев руки на голые бедра, - неужели не найдется среди вас человека, который отважится сразиться с калекой?

Молчание.

- Нет?

Молчание.

- Значит, я в вас ошибся. Просчитался. Ладно, останусь здесь, пока солнце не снимет черную стружку с моих костей, и буду вас поносить так, как вы этого заслуживаете.

Ему ответили.

- Я не люблю, когда меня поносят, - крикнул мужской голос.

Сим наклонился вперед, забыв об искалеченной ноге.

В устье пещеры на третьем ярусе показался плечистый силач.

- Спускайся, - твердил Сим. - Спускайся, толстяк, прикончи меня.

Секунду противник разглядывал Сима из-под насупленных бровей, затем медленно побрел вниз по тропе. В руках у него не было никакого оружия. В ту же секунду из всех пещер высунулись головы зрителей предстоящей драмы.

Чужак подошел к Симу.

- Сражаться будем по правилам, если ты их знаешь.

- Узнаю по ходу дела, - ответил Сим.

Его ответ понравился противнику, он посмотрел на Сима внимательно, но без неприязни.

- Вот что, - великодушно предложил он, - если ты погибнешь, я приму твою спутницу под свой кров, и пусть живет без забот, потому что она жена доброго воина.

Сим быстро кивнул.

- Я готов, - сказал он.

- А правила простые. Руками друг друга не касаемся, наше оружие - камни. Камни и солнце убьют кого-то из нас. Теперь приступим...

Часть 8

Показался краешек солнца.

- Меня зовут Нхой. - Противник Сима небрежно поднял горсть камней и взвесил их на ладони.

Сим сделал так же. Он хотел есть. Уже много минут он ничего не ел. Голод был бичом жителей этой планеты, пустые желудки непрерывно требовали еще и еще пищи. Кровь вяло струилась по жилам, с жарким звоном стучала в висках, грудная клетка вздымалась, и опадала, и снова порывисто вздымалась.

- Давай! - закричали триста зрителей со скал. - Давай! - требовали мужчины, женщины и дети, облепившие уступы. - Ну! Начинайте!

Словно по сигналу взошло солнце. Оно ударило бойцов будто плоским раскаленным камнем. Они даже качнулись, на обнаженных бедрах и спинах тотчас выступили капли пота, лица и ребра заблестели, как стеклянные.

Силач переступил с ноги на ногу и поглядел на солнце, как бы не торопясь начинать поединок. Вдруг беззвучно, без малейшего предупреждения, молниеносным движением указательного и большого пальцев он выстрелил камень. Снаряд поразил Сима в щеку, он невольно попятился, и дикая боль ракетой метнулась вверх по раненой ноге и взорвалась в желудке. Он ощутил вкус просочившейся в рот крови.

Нхой хладнокровно продолжал обстрел. Еще три неуловимых движения его ловких рук, и три маленьких, безобидных по видимости камешка, словно свистящие птицы, рассекли воздух. Каждый их них нашел и поразил свою цель - нервные узлы! Один ударил в живот, и все съеденное Симом за предшествующие часы чуть не выскочило наружу. Второй поразил лоб, третий - шею. Сим рухнул на раскаленный песок. Колени его резко стукнули о твердый грунт. Лицо стало мертвенно бледным, плотно зажмуренные глаза проталкивали слезы между горячими подрагивающими веками. Но в падении Сим успел с отчаянной силой метнуть свою горсть камней!

Они промурлыкали в воздухе. Один из них, только один, попал в Нхоя. Прямо в левый глаз. Нхой застонал и закрыл руками изувеченное глазное яблоко.

У Сима вырвался горький всхлипывающий смешок. Хоть тут ему повезло. Глаза противника - мера его успеха. Это даст ему... время. "Господи, - подумал он, борясь со спазмой в желудке, жадно хватая ртом воздух, - живем в мире времени. Мне бы еще хоть немного, хоть крошечку!"

Окривевший Нхой, шатаясь от боли, обрушил град камней на корчащееся тело Сима, но меткость ему изменила, и камни либо пролетали мимо, либо попадали в противника уже на излете, потеряв грозную силу.

Сим заставил себя привстать. Краешком глаза он видел, как Лайт напряженно глядит на него, тихо выговаривая ободряющие и обнадеживающие слова. Он купался в собственном поту, будто его окатило ливнем.

Солнце целиком вышло из-за горизонта. Его можно было обонять. Камни отливали зеркальным блеском, песок зашевелился, забурлил. Во всех концах долины возникали миражи. Вместо одного бойца перед Симом, готовясь метнуть очередной снаряд, стояли во весь рост десяток Нхоев. Десяток озаренных грозным золотистым сиянием волонтеров вибрировали в лад, как бронзовые гонги!

Сим лихорадочно дышал. Ноздри его расширялись и слипались, рот жадно глотал огонь вместо кислорода. Легкие горели, будто факелы из нежной ткани, пламя пожирало тело. Исторгнутый порами пот тотчас испарялся. Он чувствовал, как тело сжимается, ссыхается, и мысленно увидел себя таким, каким был его отец - старым, чахлым, одряхлевшим! Песок... куда он делся? Есть ли силы двигаться? Да. Земля дыбилась под Симом, но он все-таки поднялся на ноги.

Перестрелки больше не будет.

Он понял это, с трудом разобрав слова, которые доносились сверху, со скал. Опаленные солнцем зрители кричали, осыпая его насмешками и подбадривая своего воина.

- Стой твердо, Нхой, береги свои силы теперь! Стой прямо, потей!

И Нхой стоял, покачиваясь медленно, словно маятник, подталкиваемый раскаленным добела дыханием небес.

- Не двигайся, Нхой, береги сердце, береги силы!

- Испытание, испытание! - повторяли люди вверху. - Испытание солнцем.

Самая тяжелая часть поединка... Напрягаясь, Сим глядел на расплывающиеся очертания скал, и ему чудились его родители: отец с убитым лицом и воспаленными зелеными глазами, мать - седые волосы, будто стелющийся дым.

За его спиной тонко всхлипнула Лайт. Послышался удар мягкого тела о песок... Она упала. И нельзя обернуться. На это потребуется усилие, которое может повергнуть его в пучину боли и тьмы.

У Сима подкосились ноги. "Если я упаду, - подумал он, - останусь здесь лежать и превращусь в пепел. Так, а где Нхой?" Нхой стоял в нескольких шагах от него, понурый, весь в поту, вид такой, будто на хребет его обрушился молот.

"Упади, Нхой! Упади! - твердил Сим про себя. - Упади, упади! Упади, чтобы я мог занять твою обитель!"

Но Нхой не падал. Один за другим из его слабеющей руки на накаленный песок сыпались камни, зубы Нхоя обнажились, слюна выкипела на губах, глаза остекленели. А он все не падал. Велика была в нем воля к жизни. Он держался, словно подвешенный на канате.

Сим упал на одно колено.

Торжествующее "Аааа!" отдалось в скалах наверху. Они там знали: это смерть. Сим вскинул голову с какой-то деревянной, растерянной улыбкой, словно его поймали на нелепом, дурацком поступке.

"Нет, - убеждал он себя, как во сне, - нет..."

И снова встал.

Дикая боль превратила его в сплошной гудящий колокол. Все вокруг звенело, шипело, клокотало. Высоко в горах скатилась лавина - беззвучно, будто спустился занавес, закрывающий сцену. Тишина, полная тишина, если не считать этого назойливого гудения. Перед взором Сима стояло уже полсотни Нхоев в кольчугах из пота: глаза искажены мукой, скулы выпирают, губы растянуты, будто лопнувшая кожура перезрелого плода. Но незримый канат все еще держал его.

- Ну вот. - Сим с трудом ворочал запекшимся языком между жарко поблескивающими зубами. - Сейчас я упаду, и буду лежать, и видеть сны.

Он произнес это медленно, стараясь продлить удовольствие. Заранее представил себе, как это будет. Как именно он все это проведет. Уж он постарается в точности выполнить программу. Сим поднял голову - проверил, наблюдают ли за ним зрители.

Они исчезли!

Солнце прогнало их. Всех, кроме одного-двух, самых упорных. Сим пьяно рассмеялся и стал смотреть, как на его онемевших руках выступают капли пота, срываются, летят вниз и, не долетев до песка, испаряются.

Нхой упал.

Незримый канат лопнул. Нхой рухнул плашмя на живот, изо рта у него выскочил сгусток крови. Закатившиеся глаза безумно сверкали глухими белками.

Упал Нхой. И вместе с ним упали все пятьдесят его призрачных двойников.

Над долиной гудели и пели ветры, и глазам Сима представилось голубое озеро с голубой рекой, и белые домики вдоль реки, и люди - кто входил или выходил из дома, кто гулял среди высоких зеленых деревьев. Деревья на берегу реки-миража были в семь раз больше человеческого роста.

"Вот теперь, - сказал себе, наконец, Сим, - теперь я могу падать. Прямо... в это... озеро".

Он упал ничком.

Но что это такое? Чьи-то руки поспешно подхватили его, подняли и стремительно понесли, держа высоко в ненасытном воздухе, будто пылающий на ветру факел.

"Это и есть смерть?" - удивился Сим и канул в кромешный мрак.

Его привели в себя струи холодной воды, которой ему плескали в лицо. Он нерешительно открыл глаза. Лайт, положив его голову себе на колени, бережно кормила его. Сим было голоден и измучен, но все мгновенно заслонил страх. Превозмогая слабость, он приподнялся: над ним были своды какой-то незнакомой пещеры.

- Сколько времени прошло? - строго спросил он.

- День еще не кончился. Лежи спокойно, - сказала она.

- День не кончился?

Она радостно кивнула.

- Ты не потерял ни одного дня жизни. Это пещера Нхоя. Нас защищают черные скалы. Мы проживем три лишних дня. Доволен? Ложись.

- Нхой умер? - Он откинулся на спину, напряженно дыша, сердце отчаянно колотилось в ребра. Но вот постепенно Сим отдышался. - Я победил, победил, - прошептал он.

- Нхой умер. И мы чуть не погибли. Нас подобрали в последнюю минуту.

Он принялся жадно есть.

- Нельзя терять ни минуты. Мы должны набраться сил. Моя нога...

Он поглядел на ногу, ощупал ее. Она была обмотана длинными желтыми стеблями, боль совсем исчезла. Вот и теперь, можно сказать на глазах, лихорадочный ток крови вовсю работал, продолжая свое исцеляющее действие под повязкой. "До заката нога должна быть здорова, - сказал он себе. - Должна".

Сим встал и, прихрамывая, начал ходить взад-вперед, будто пойманный зверь. Он ощутил взгляд Лайт, но не мог заставить себя ответить на него. В конце-концов все-таки обернулся.

Однако она заговорила первая.

- Ты хочешь идти дальше к кораблю? - мягко спросила Лайт. - Сегодня вечером? Как только зайдет солнце?

Он набрал в легкие воздух, потом выдохнул.

- Да.

- А до завтра подождать нельзя?

- Нет.

- Тогда я иду с тобой.

- Нет!

- Если начну отставать, не жди меня. Здесь мне все равно не жизнь.

Долго и пристально они смотрели друг на друга. Он безнадежно пожал плечами.

- Ладно. Я знаю, тебя не отговорить. Пойдем вместе.

Часть 9

Они ожидали в устье своей новой обители. Наступил закат. Камни настолько остыли, что по ним можно было ходить. Вот-вот придет пора выскакивать наружу и бежать к далекому, отливающему металлическим блеском зернышку на горе.

Скоро пойдут дожди. Сим представлял себе картины, которые не раз наблюдал: как ливень собирается в ручьи, а ручьи образуют реки, каждую ночь пробивающие новые русла. Сегодня река течет на север, завтра - на северо-восток, на третью ночь - строго на запад. Могучие потоки без конца бороздили долину шрамами. Старые русла заполнялись обвалами. Следующий день рождал новые. Реки, их направление - вот о чем он много часов думал снова и снова. Ведь очень может быть, что... Ладно, время покажет.

Сим заметил, что здесь и пульс реже и все жизненные процессы замедлились. Это особая горная порода защищала их от солнечной радиации. Конечно, ток жизни и тут оставался стремительным, но не настолько.

- Пора, Сим! - крикнула Лайт.

Они побежали. Бежали в промежутке между двумя смертями - испепеляющей и леденящей. Бежали вместе от скал к манящему кораблю.

Никогда в жизни они так не бегали. Настойчиво, упорно их бегущие ноги стучали по широким каменным плитам вниз по склонам, вверх по склонам и дальше - вперед, вперед... Воздух царапал их легкие, как наждаком. Черные скалы безвозвратно ушли назад.

Они не ели на бегу. Оба еще в пещере наелись вдоволь, чтобы сберечь время. Теперь только бежать: выбросить вверх ногу, мах назад согнутой в локте рукой, мышцы предельно напряжены, рот жадно пьет воздух, который из жгучего стал освежающим.

- Они глядят на нас.

Сквозь стук сердца слух его уловил прерывающийся голос Лайт.

Кто глядит?.. А, конечно, скальное племя. Когда в последний раз происходила подобная гонка? Тысячу, десять тысяч дней назад? Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то, решив попытать счастья, мчался во весь опор, провожаемый взглядами целого народа, сквозь овраги и через студеную равнину? Может быть, влюбленные на минуту забыли о смехе и пристально смотрят на две крохотные точки, на мужчину и женщину, что бегут навстречу своей судьбе? Может быть, дети, уписывая спелые плоды, оторвались от игр, чтобы посмотреть на эту гонку со временем? Может быть, Дайнк еще жив и, щуря тускнеющие глаза под насупленными бровями, скрипучим, дрожащим голосом кричит что-то ободряющее и машет скрюченной рукой? Может быть, их осыпают насмешками? Называют глупцами, болванами? И звучит ли в язвительном хоре хоть один голос, желающий им удачи, надеющийся, что они достигнут корабля?

Сим глянул на небо, уже тронутое приближающейся ночью. Из ничего возникли облака, и пелена дождя пересекла ущелье в двухстах ярдах перед ними. Молнии били в вершины вдали, в смятенном воздухе распространился резкий запах озона.

- Полпути, - выдохнул Сим и увидел, как Лайт, повернув лицо, с тоской глядит на все, что они оставляли позади. - Теперь решай, если возвращаться, еще есть время. Через минуту...

В горах прорычал гром. Где-то вверху родился маленький обвал, который уже могучей лавиной рухнул в глубокую расщелину. Капли дождя покрыли пупырышками гладкую белую кожу Лайт. В одну минуту волосы ее стали влажными и блестящими.

- Поздно, - перекричала она хлесткий стук собственных босых ног. - Теперь осталось только бежать вперед!

Да, в самом деле поздно. Сим прикинул расстояние и убедился, что возврата нет.

Ноге больно... Он побежал медленнее. Вдруг подул ветер. Холодный, пронизывающий. Но так Лак он дул сзади, то больше помогал, чем мешал бежать. "Добрый знак?" - спросил себя Сим. Нет.

Потому что с каждой минутой становилось все яснее, как плохо он угадал расстояние. Время тает, а до корабля еще так далеко. Он ничего не сказал, но бессильная злоба на немощность собственных мышц, вылилась жгучими слезами.

Сим знал, что Лайт думает так же, как он. Но она летела вперед белой птицей, словно и не касаясь земли. Он слышал ее дыхание - воздух входил в ее горло, будто острый кинжал в ножны.

Мрак захватил полнеба. Первые звезды проглянули между длинными прядями черных туч. Молния прочертила дорожку на гребне прямо перед ними. Гроза обрушилась на них стеной ливня и электрических разрядов.

Они скользили и спотыкались на мшистых камнях. Лайт упала, у нее вырвался гневный возглас, она поспешила подняться на ноги. Тело ее было в ссадинах и потеках грязи. Ливень хлестал ее.

Рыдание неба обрушилось на Сима. Струи дождя залили глаза, ручейки побежали вниз по спине, и он тоже готов был рыдать.

Лайт упала и осталась лежать. Она с трудом дышала, ее била дрожь.

Он поднял ее, поставил на ноги.

- Беги, Лайт, прошу тебя, беги!

- Оставь меня, Сим. Ступай, живей! - Она чуть не захлебнулась дождем. Всюду была вода. - Не трудись впустую. Беги без меня.

Он стоял, скованный холодом и бессилием, мысли его иссякали, огонек надежды готов был угаснуть. Кругом только мрак, холодные плети падающей воды и отчаяние...

- Тогда пойдем, - сказал он. - Будем идти и отдыхать.

Они пошли медленно, не торопясь, будто дети на прогулке. Овраг перед ними до краев заполнился потоком, и вода с торопливым бурлящим звуком устремилась к горизонту.

Сим что-то крикнул. Увлекая за собой Лайт, он опять побежал.

- Новое русло! - Он показал рукой. - Каждый день дождь прокладывает новое русло. За мной, Лайт!

Он наклонился над водой и нырнул, не выпуская руки Лайт.

Поток нес их, как щепки. Они силились держать головы над водой, чтобы не захлебнуться. Берега быстро убегали назад. С бешеной силой стискивая пальцы Лайт, Сим чувствовал, как стремнина бросает и кружит его, видел, как сверкают молнии в высоте, и в душе его родилась новая исступленная надежда. Бежать дальше нельзя - что ж, тогда вода поработает на них!

Бурная хватка новой недолговечной реки колотила Сима и Лайт о камня, распарывала плечи, сдирала кожу с ног.

- Сюда! - Голос Сима перекрыл раскат грома.

Лихорадочно загребая рукой, он поплыл к противоположной стороне оврага. Гора, на которой лежит корабль, прямо перед ними. Нельзя допустить, чтобы их пронесло мимо. Они упорно сражались с неистовой влагой, я их прибило к нужному берегу. Сим подпрыгнул, поймал руками нависший камень, ногами стиснул Лайт и медленно подтянулся вверх.

Гроза прекратилась так же быстро, как началась. Молнии потухли. Дождь перестал. Тучи растаяли и растворились в небе. Ветер еще пошептал и смолк.

- Корабль! - Лайт лежала на земле. - Корабль, Сим. Это та самая гора.

А к ним уже подкрадывалась стужа. Смертная стужа.

Борясь с изнеможением, они побрели вверх по склону. Холод лизал их тело, ядом проникал в артерии, сковывая конечности.

Впереди в ореоле блеска лежал свежеомытый корабль. Это было как сон. Сим не мог поверить, что до него так близко... Двести ярдов. Сто семьдесят ярдов.

Землю стал обволакивать лед. Они скользили и без конца падали. Река позади них превратилась в твердую бело-голубую холодную змею. Твердыми дробинками откуда-то прилетело несколько замешкавшихся капель Дойдя.

Сим всем телом привалился к обшивке корабля. Он чувствовал, трогал его! Слух уловил судорожное всхлипывание Лайт. Металл, корабль - вот он, вот он! Сколько еще человек касались его за много долгих дней? Он и Лайт дошли до цели!

Вдруг, словно в них просочился ночной воздух, по его жилам разлился холод.

А где же вход?

Ты бежишь, ты плывешь, ты чуть не тонешь. Клянешь все на свете, обливаешься потом, напрягаешь последние силы, и вот, наконец, добрался до горы, поднялся на нее, стучишь кулаками по металлу, кричишь от радости и... И не можешь найти входа.

Так, надо взять себя в руки. "Медленно, однако не слишком медленно, - сказал он себе, - обойди кругом весь корабль". Его испытующие пальцы скользили по металлу, настолько холодному, что влажная кожа грозила примерзнуть к обшивке. Теперь вдоль противоположной стены... Лайт шла рядом с ним. Студеные длани мороза сжимались все крепче.

Вход.

Металл. Холодный, неподатливый. Узкая щель по краю люка. Отбросив осторожность. Сим принялся колотить по нему. Холод пронизывал до костей. Пальцы онемели, глазные яблоки начали коченеть. Он колотил то здесь, то там и кричал металлической дверце:

- Откройся! Отмойся!

На минуту Сим потерял равновесие. Что-то подалось под его рукой... Щелчок!

Шумно вздохнул воздушный шлюз. Шурша металлом по резиновой прокладке, дверца мягко отворилась и ушла во мрак.

Сим увидел, как Лайт метнулась вперед, рывком поднесла руки к горлу и нырнула в тесную, полную света кабину. Не помня себя, он шагнул следом за ней.

Люк воздушного шлюза закрылся, отрезая путь назад.

Он задыхался. Сердце билось все медленнее, будто хотело остановиться.

Они были заточены внутри корабля. Судорожно ловя ртом воздух, Сим упал на колени.

Тот самый корабль, к которому он пришел за спасением, теперь тормозил биение его сердца, омрачал сознание, чем-то отравлял его. С каким-то смутным, угасающим чувством томительного страха Сим понял, что умирает.

Чернота...

Словно в тумане Сим ощущал, как идет время, как сознание силится принудить сердце биться быстрей, быстрей... И заставить глаза видеть ясно. Но сок жизни медленно протекал по усмиренным сосудам, и он слышал тягучий ритм пульса - тук... пауза, тук... пауза, тук...

Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, даже пальцем. Требовалось неимоверное усилие, чтобы поднять каменный груз век. И совсем невозможно повернуть голову, взглянуть на лежащую рядом Лайт.

Словно вдалеке слышалось ее неровное дыхание. Так раненая птица шуршит сухими, смятыми перьями. Хотя Лайт была совсем близко и он угадывал ее тепло, казалось, их разделяет непомерная даль.

"Я остываю! - думал он. - Уж не смерть ли это? Вялое течение крови, тихое биение сердца, холод во всем теле, тягучий ход мысли..."

Глядя на потолок корабля, он пытался разгадать это сложное сплетение трубок и приспособлений. Постепенно в мозгу рождалось представление о том, как устроен корабль, как он действует. В каком-то медленном прозрении он постигал смысл предметов, на которые переходил его взгляд. Не сразу. Не сразу.

Вот этот прибор с белой поблескивающей шкалой.

Его назначение?

Сим решал задачу с натугой, словно человек под водой.

Люди пользовались этим прибором. Касались его. Чинили. Устанавливали. Вообразили, а уже потом сделали его, установили, наладили, трогали, пользовались им. В приборе было как бы заложено определенное воспоминание, самый облик его, будто образ из сновидения, говорил Симу, как изготовляли эту шкалу и для чего она служит. Рассматривая любой предмет, он прямо из него извлекал нужное знание. Словно некая частица его ума обволакивала предмет, анатомировала и проникала в его суть.

Этот прибор предназначен измерять время!

Миллионы часов времени!

Но как же так?.. Глаза Сима расширились, озарились жарким блеском. Разве есть люди, которым нужен такой прибор?

Кровь стучала в висках, в глазах помутилось. Он зажмурился.

Ему стало страшно. День был на исходе. "Как же так, - думал он, - жизнь уходит, а я лежу. Лежу и не могу двинуться. Молодость скоро кончится. Сколько времени еще пройдет, прежде чем я смогу двигаться?"

Через окошко иллюминатора он видел, как проходит ночь, наступает новый день и опять воцаряется ночь. В небе зябко мерцали звезды.

"Еще четыре-пять дней, и я стану совсем дряхлым и немощным, - думал Сим. - Корабль не дает мне пошевельнуться. Лучше бы я оставался в родной пещере и там сполна насладился назначенной мне короткой жизнью. Чего я достиг тем, что пробился сюда? Сколько рассветов и закатов проходит понапрасну. Лайт рядом со мной, а я даже не могу ее коснуться".

Бред. Сознание куда-то вознеслось. Мысли метались в металлических отсеках корабля. Он чувствовал острый запах металла. Чувствовал, как ночью обшивка напрягается, днем опять расслабляется.

Рассвет. Уже новый рассвет!

"Сегодня я достиг бы полной возмужалости". Он стиснул зубы. "Я должен встать. Должен двигаться. Извлечь ту радость, какую может дать мне эта пора моей жизни".

Но он лежал неподвижно. Чувствовал, как сердце медленно перекачивает кровь из камеры в камеру и дальше через все его недвижимое тело, как она очищается в мерно вздымающихся и опускающихся легких.

Корабль нагрелся. Щелкнуло незримое устройство, и воздух автоматически охладился. Управляемый сквозняк охладил кабину.

Снова ночь. И еще один день.

Четыре дня жизни прошло, а он все лежит.

Сим не пытался бороться. Ни к чему. Его жизнь истекла.

Его больше не тянуло повернуть голову. Он не хотел увидеть Лайт - такое же изуродованное лицо, какое было у его матери: веки словно серые хлопья пепла, глаза как шершавый зернистый металл, щеки будто потрескавшиеся камни. Не хотел увидеть шею, похожую на жухлые плети желтой травы, руки, подобные дыму над угасающим костром, иссохшие груди, жесткие, растрепанные волосы цвета вчерашней сорной травы.

А сам-то он? Как он выглядит? Отвислая челюсть, ввалившиеся глаза, иссеченный старостью лоб?..

Он почувствовал, что к нему возвращаются силы. Сердце билось невообразимо медленно. Сто ударов в минуту. Не может быть. А это спокойствие, хладнокровие, умиротворенность...

Голова сама наклонилась вбок. Сим вытаращил глаза. Глядя на Лайт, он удивленно вскрикнул.

Она была молода и прекрасна.

Лайт смотрела на него, у нее не было сил говорить. Глаза ее были словно кружочки серебра, лебединая шея - будто рука ребенка. Волосы Лайт были точно нежное голубое пламя, питаемое ее хрупкой плотью.

Прошло четыре дня, а она все еще молода... Нет, моложе, чем была, когда они проникли в корабль. Она совсем юная!

Он не верил глазам.

Наконец она заговорила:

- Сколько еще это продлится?

- Не знаю, - осторожно ответил он.

- Мы еще молоды.

- Корабль. Мы ограждены его обшивкой. Металл не пропускает солнце и лучи, которые нас старят.

Она отвела глаза, размышляя.

- Значит, если мы будем здесь...

- То останемся молодыми.

- Еще шесть дней? Четырнадцать? Двадцать?

- Может быть, даже больше.

Она примолкла. Потом после долгого перерыва сказала:

- Сим?

- Да.

- Давай останемся здесь. Не будем возвращаться. Если мы теперь вернемся, ты ведь знаешь, что с нами случится?

- Я не уверен.

- Мы опять начнем стариться, разве нет?

Он отвернулся. Посмотрел на часы с ползущей стрелкой.

- Да. Мы состаримся.

- А вдруг мы состаримся... сразу. Может быть, когда выйдем из корабля, переход окажется слишком резким?

- Может быть.

Снова молчание. Сим сделал несколько движений, разминая руки и ноги. Ему страшно хотелось есть.

- Остальные ждут, - сказал он.

Ответные слова Лайт заставили его ахнуть.

- Остальные умерли, - сказала она. - Или умрут через несколько часов. Все, кого мы знали, уже старики.

Сим попытался представить себе их стариками. Его сестренка Дак - дряхлая, сгорбленная временем... Он тряхнул головой, прогоняя видение.

- Допустим, они умерли, - сказал он. - Но ведь родились другие.

- Люди, которых мы даже не знаем.

- И все-таки люди нашего племени, - ответил он. - Люди, которые будут жить только восемь дней или одиннадцать дней, если мы им не поможем.

- Но мы молоды, Сим! И можем оставаться молодыми!

Лучше не слушать ее. Слишком заманчиво то, о чем она говорит. Остаться здесь. Жить.

- Мы и так прожили больше других, - сказал он. - Мне нужны работники. Люди, которые могли бы наладить корабль. Сейчас мы с тобой оба встанем, найдем какую-нибудь пищу, поедим и проверим, в каком он состоянии. Один я боюсь его налаживать. Уж очень он большой. Нужна помощь.

- Но тогда надо бежать весь этот путь обратно!

- Знаю. - Он медленно приподнялся на локтях. - Но я это сделаю.

- А как ты приведешь сюда людей?

- Мы воспользуемся рекой.

- Если русло осталось прежним. Оно могло сместиться.

- Дождемся, пока не появится подходящее для нас. Я должен вернуться, Лайт. Сын Дайнка ждет меня, моя сестра, твой брат - они состарились, готовятся умереть и ждут вестей от нас...

После долгой паузы он услышал, как Лайт устало подвигается к нему. Она положила голову ему на грудь и с закрытыми глазами погладила его руку.

- Прости. Извини меня. Ты должен вернуться. Я глупая эгоистка.

Он неловко коснулся ее щеки.

- Ты человек. Я понимаю тебя. Не нужно извиняться.

Они нашли пищу. Потом прошли по кораблю. Он был пуст. Только в пилотской кабине лежали останки человека, который, вероятно, был командиром корабля. Остальные, видимо, выбросились в космос в спасательных капсулах. Командир, сидя один у пульта управления, посадил корабль на горе, неподалеку от других упавших и разбившихся кораблей. То, что корабль оказался на возвышенном месте, сохранило его от бурных потоков. Командир умер вскоре после посадки - наверно, сердце не выдержало. И остался корабль лежать здесь, почти в пределах досягаемости для спасшихся, целый и невредимый, но потерявший способность двигаться - на сколько тысяч дней? Если бы командир не погиб, жизнь предков Сима и Лайта могла бы сложиться совсем иначе. Размышляя об этом. Сим уловил далекий зловещий отголосок войны. Чем кончилась эта война миров? Какая планета победила? Или обе проиграли и некому было разыскивать уцелевших? На чьей стороне была правда? Кем был их враг? Принадлежал ли народ Сима к правым или неправым? Выть может, это так и останется неизвестным.

Скорей, скорей, изучить корабль. Он совсем не знал его устройства, но все постигал, идя по переходам и поглаживая механизмы. Да, нужен только экипаж. Один человек не справится с этой махиной. Он коснулся какой-то штуковины. И отдернул руку, словно обжегся.

- Лайт!

- Что это!

Он снова коснулся машины, погладил ее дрожащими руками, и на глазах у него выступили слезы, рот сперва открылся, потом опять закрылся... С глубокой нежностью Сим оглядел машину, наконец повернулся к Лайт.

- С этой штукой... - тихо, будто не веря себе, молвил он, - с этой штукой я... я могу...

- Что, Сим?

Он вложил руку в какую-то чашу с рычагом внутри. Через иллюминатор впереди были видны далекие скалы.

- Кажется, мы боялись, что придется очень долго ждать, пока к горе опять подойдет река? - спросил он с торжеством в голосе.

- Да, Сим, но...

- Река будет. И я вернусь, вернусь сегодня же вечером! И приведу с собой людей. Пятьсот человек! Потому что с этой машиной я могу пробить русло до самых скал, и по этому руслу хлынет поток, который надежно и быстро доставит сюда меня и других! - Он потер бочковидное тело машины. - Как только я ее коснулся, меня сразу осенило, что это за штука и как она действует! Гляди!

Он нажал рычаг.

С жутким воем от корабля протянулся вперед луч раскаленного пламени.

Старательно, методично. Сим принялся высекать лучом русло для утреннего ливневом потока. Луч жадно вгрызался в камень.

Сим решил один бежать к скалам. Лайт останется в корабле на случай какой-нибудь неудачи. На первый взгляд путь до скал казался непреодолимым. Не будет стремительной реки, которая быстро понесет его к цели, позволяя выиграть время. Придется всю дорогу бежать, но ведь солнце перехватит его, застигнет прежде, чем он достигнет укрытия.

- Остается одно: отправиться до восхода.

- Но ты сразу замерзнешь, Сим.

- Гляди.

Он изменил наводку машины, которая только что закончила прокладывать борозду в каменном ложе долины. Чуть приподнял гладкое дуло, нажал рычаг и закрепил его. Язык пламени протянулся в сторону скал. Сим подкрутил, верньер дальности и сфокусировал пламя так, что оно обрывалось в трех милях от машины. Готово. Он повернулся к Лайт.

- Я не понимаю, - сказала она.

Сим открыл люк воздушного шлюза.

- Мороз лютый, и до рассвета еще полчаса. Но я побегу вдоль пламени, достаточно близко. Жарко не будет, но для поддержания жизни тепла хватит.

- Мне это не кажется надежным, - возразила Лайт.

- А что надежно в этом мире? - Он подался вперед. - Зато у меня будет лишних полчаса в запасе. И я успею добраться до скал.

- А если машина откажет, пока ты будешь бежать рядом с лучом?

- Об этом лучше не думать, - сказал Сим.

Миг, и он уже снаружи - и попятился назад, как если бы его ударили в живот. Казалось, сердце сейчас взорвется. Среда родной планеты снова взвинтила его жизненный ритм. Сим почувствовал, как учащается пульс и кровь клокочет в сосудах.

Ночь была холодна, как смерть. Гудящий тепловой луч, проверенный, обогревающий, протянулся от корабля через долину. Сим бежал вдоль него совсем близко. Один неверный шаг, и...

- Я вернусь, - крикнул он Лайт.

Бок о бок с лучом света он исчез вдали.

Рано утром пещерный люд увидел длинный перст оранжевого накала и парящее вдоль него таинственное беловатое видение. Толпа бормотала, ужасалась, благоговейно ахала.

Когда же Сим, наконец, достиг скал своего детства, он увидел скопище совершенно чужих людей. Ни одного знакомого лица. Тут же он сообразил, как нелепо было ожидать другого. Один старик подозрительно рассматривал его.

- Кто ты? - крикнул он. - Ты пришел с чужих скал? Как твое имя?

- Я Сим, сын Сима!

- Сим! - пронзительно вскрикнула старая женщина, которая стояла на утесе вверху. Она заковыляла вниз по каменной дорожке. - Сим, Сим, неужели это ты?

Он смотрел на нее в полном замешательстве.

- Но я вас не знаю, - пробормотал он.

- Сим, ты меня не узнаешь? О Сим, это же я, Дак!

- Дак!

У него все сжалось в груди. Женщина упала в его объятия. Эта трясущаяся, полуслепая старуха - его сестра.

Вверху показалось еще одно лицо. Лицо старика, свирепое, угрюмое. Злобно рыча, он глядел на Сима.

- Гоните его отсюда! - закричал старик. - Он из вражеского стана. Он жил в чужих скалах! Он до сих пор молодой! Кто уходил туда, тому не место среди нас! Предатель!

Вниз по склону запрыгал тяжелый камень.

Сим отпрянул в сторону, увлекая сестру с собой.

Толпа взревела. Потрясая кулаками, все кинулись к Симу.

- Смерть ему, смерть! - бесновался незнакомый Симу старик.

- Стойте! - Сим выбросил вперед обе руки. - Я пришел с корабля!

- С корабля?

Толпа замедлила шаг. Прижавшись к Симу, Дак смотрела на его молодое лицо и поражалась, какое оно гладкое.

- Убейте его, убейте, убейте! - прокаркал старик и взялся за новый камень.

- Я продлю вашу жизнь на десять, двадцать, тридцать дней!

Они остановились. Раскрытые рты, неверящие глаза...

- Тридцать дней? - эхом отдавалось в толпе. - Как?

- Идемте со мной к кораблю. Внутри него человек может жить почти вечно!

Старик поднял над головой камень, но, сраженный апоплексическим ударом, хрипя скатился по склону вниз, к самым ногам Сима.

Сим нагнулся, пристально разглядывая морщинистое лицо, холодные мертвые глаза, вяло оскаленный рот, иссохшее недвижимое тело.

- Кайон!

- Да, - произнес за его спиной странный, скрипучий голос Дак. - Твой враг. Кайон.

В ту ночь двести человек вышли в путь к кораблю. Вода устремилась по новому руслу. Сто человек утонули, затерялись в студеной ночи. Остальные вместе с Симом дошли до корабля.

Лайт ждала их и распахнула металлический люк.

Шли недели. Поколение за поколением сменялись в скалах, пока ученые и механики трудились над кораблем, постигая разные механизмы и их действие.

И вот, наконец, двадцать пять человек встали по местам внутри корабля. Теперь - в далекий путь!

Сим взялся за рычаги управления.

Подошла Лайт, сонно протирая глаза, села на пол подле него и положила голову ему на колено.

- Мне снился сон, - заговорила она, глядя куда-то вдаль. - Мне снилось, будто я жила в пещере, в горах, на студеной и жаркой планете, где люди старились и умирали за восемь дней.

- Нелепый сон, - сказал Сим. - Люди не могли бы жить в таком кошмаре. Забудь про это. Сон твой кончился.

Он мягко нажал рычаги. Корабль поднялся и ушел в космос.

Сим был прав.

Кошмар, наконец, кончился.

Превращение

Chrysalis (1) (переводчик: Нора Галь)

1946

"Ну и запах тут," - подумал Рокуэл. От Макгайра несет пивом, от Хартли - усталой, давно не мытой плотью, но хуже всего острый, будто от насекомого, запах, исходящий от Смита, чье обнаженное тело, обтянутое зеленой кожей, застыло на столе. И ко всему еще тянет бензином и смазкой от непонятного механизма, поблескивающего в углу тесной комнатушки.

Этот Смит - уже труп. Рокуэл с досадой поднялся, спрятал стетоскоп.

- Мне надо вернуться в госпиталь. Война, работы по горло. Сам понимаешь, Хартли. Смит мертв уже восемь часов. Если хочешь еще что-то выяснить, вызови прозектора, пускай вскроют...

Он не договорил - Хартли поднял руку. Костлявой трясущейся рукой показал на тело Смита - на тело, сплошь покрытое жесткой зеленой скорлупой.

- Возьми стетоскоп, Рокуэл, и послушай еще раз. Еще только раз. Пожалуйста.

Рокуэл хотел было отказаться, но раздумал, снова сел и достал стетоскоп. Собратьям-врачам надо уступать. Прижимаешь стетоскоп к зеленому окоченелому телу, притворяешься, будто слушаешь...

Тесная полутемная комнатушка вокруг него взорвалась. Взорвалась единственным зеленым холодным содроганием. Словно по барабанным перепонкам ударили кулаки. Его ударило. И пальцы сами собой отдернулись от распростертого тела.

Он услышал дрожь жизни.

В глубине этого темного тела один только раз ударило сердце. Будто отдалось далекое эхо в морской пучине.

Смит мертв, не дышит, закостенел. Но внутри этой мумии сердце живет. Живет, встрепенулось, будто еще не рожденный младенец.

Пальцы Рокуэла, искусные пальцы хирурга, старательно ощупывают мумию. Он наклонил голову. В неярком свете волосы кажутся совсем темными, кое-где поблескивает седина. Славное лицо, открытое, спокойное. Ему около тридцати пяти. Он слушает опять и опять, на гладко выбритых щеках проступает холодный пот. Невозможно поверить такой работе сердца.

Один удар за тридцать пять секунд.

А дыхание Смита - как этому поверить? - один вздох за четыре минуты. Движение грудной клетки неуловимо. Ну а температура?

Шестьдесят. (По Фаренгейту, т. е. около 16С. - Ред.)

Хартли засмеялся. Не очень-то приятный смех. Больше похожий на заблудшее эхо. Сказал устало:

- Он жив. Да, жив. Несколько раз он меня едва не одурачил. Я вводил ему адреналин, пытался ускорить пульс, но это не помогало. Уже три месяца он в таком состоянии. Больше я не в силах это скрывать. Потому я тебе и позвонил, Рокуэл. Он... это что-то противоестественное.

Да, это просто невозможно, - и как раз поэтому Рокуэла охватило непонятное волнение. Он попытался поднять веки Смита. Безуспешно. Их затянуло кожей. И губы срослись. И ноздри. Воздуху нет доступа...

- И все-таки он дышит...

Рокуэл и сам не узнал своего голоса. Выронил стетоскоп, поднял и тут заметил, как дрожат руки.

Хартли встал над столом - высокий, тощий, измученный.

- Смит совсем не хотел, чтобы я тебя вызвал. А я не послушался. Смит предупредил, чтобы я тебя не вызывал. Всего час назад.

Темные глаза Рокуэла вспыхнули, округлились от изумления.

- Как он мог предупредить? Он же недвижим.

Исхудалое лицо Хартли - заострившиеся черты, упрямый подбородок, сощуренные в щелку глаза - болезненно передернулось.

- Смит... думает. Я знаю его мысли. Он боится, как бы ты его не разоблачил. Он меня ненавидит. За что? Я хочу его убить, вот за что. Смотри. - Он неуклюже полез в карман своего мятого, покрытого пятнами пиджака, вытащил блеснувший вороненой сталью револьвер.

- На, Мэрфи. Возьми. Возьми, пока я не продырявил этот гнусный полутруп!

Макгайр попятился, на круглом красном лице - испуг.

- Терпеть не могу оружие. Возьми ты, Рокуэл.

Рокуэл приказал резко, голосом беспощадным, как скальпель:

- Убери револьвер, Хартли. Ты три месяца проторчал возле этого больного, вот и дошел до психического срыва. Выспись, это помогает. - Он провел языком по пересохшим губам. - Что за болезнь подхватил Смит?

Хартли пошатнулся. Пошевелил непослушными губами. Засыпает стоя, понял Рокуэл. Не сразу Хартли удалось выговорить:

- Он не болен. Не знаю, что это такое. Только я на него зол, как мальчишка злится, когда в семье родился еще ребенок. Он не такой... неправильный. Помоги мне. Ты мне поможешь, а?

- Да, конечно, - Рокуэл улыбнулся. - У меня в пустыне санаторий, самое подходящее место, там его можно основательно исследовать. Ведь Смит... это же самый невероятный случай за всю историю медицины. С человеческим организмом такого просто не бывает!

Он не договорил. Хартли прицелился из револьвера ему в живот.

- Стоп. Стоп. Ты... ты не просто упрячешь Смита подальше, это не годится! Я думал, ты мне поможешь. Он зловредный. Его надо убить. Он опасен! Я знаю, он опасен!

Рокуэл прищурился. У Хартли явно неладно с психикой. Сам не знает что говорит. Рокуэл расправил плечи, теперь он холоден и спокоен.

- Попробуй выстрелить в Смита, и я отдам тебя под суд за убийство. Ты надорвался умственно и физически. Убери револьвер.

Они в упор смотрели друг на друга.

Рокуэл неторопливо подошел, взял у Хартли оружие, дружески похлопал по плечу и передал револьвер Мэрфи - тот посмотрел так, будто ждал, что револьвер сейчас его укусит.

- Позвони в госпиталь, Мэрфи. Я там не буду неделю. Может быть, дольше. Предупреди, что я занят исследованиями в санатории.

Толстая красная физиономия Мэрфи сердито скривилась.

- А что мне делать с пистолетом?

Хартли стиснул зубы, процедил:

- Возьми его себе. Погоди, еще сам захочешь пустить его в ход.

Рокуэлу хотелось кричать, возвестить всему свету, что у него в руках - невероятная, невиданная в истории человеческая жизнь. Яркое солнце освещало палату санатория; Смит, безмолвный, лежал на столе, красивое лицо его застыло бесстрастной зеленой маской.

Рокуэл неслышными шагами вошел в палату. Прижал стетоскоп к зеленой груди. Получалось то ли царапанье, то ли негромкий скрежет, будто металл касается панциря огромного жука.

Поодаль стоял Макгайр, недоверчиво оглядывал недвижное тело, благоухал недавно выпитым в изобилии пивом.

Рокуэл сосредоточенно вслушивался.

- Наверно, в машине скорой помощи его сильно растрясло. Не следовало рисковать...

Рокуэл вскрикнул.

Макгайр, волоча ноги, подошел к нему.

- Что случилось?

- Случилось? - Рокуэл в отчаянии огляделся. Сжал кулак. - Смит умирает!

- С чего ты взял? Хартли говорил, Смит просто прикидывается мертвым. Он и сейчас тебя дурачит...

- Нет! - Рокуэл выбивался из сил над бессловесным телом, пытался впрыснуть лекарство. Любое. И ругался на чем свет стоит. После всей этой мороки потерять Смита невозможно. Нет, только не теперь.

А там, внутри, под зеленым панцирем, тело Смита содрогалось, билось, корчилось, охваченное непостижимым бешенством, и казалось, в глубине глухо рычит пробудившийся вулкан.

Рокуэл пытался сохранить самообладание. Смит - случай особый. Обычные приемы скорой помощи не действуют. Как же тут быть? Как?

Он смотрит остановившимся взглядом. Окостенелое тело блестит в ярких солнечных лучах. Жаркое солнце. Сверкает, горит на стетоскопе. Солнце. Рокуэл смотрит, а за окном наплывают облака, солнце скрылось. В комнате стало темнее. И тело Смита затихает. Вулкан внутри успокоился.

- Макгайр! Опусти шторы! Скорей, пока не выглянуло солнце!

Макгайр повиновался.

Сердце Смита замедляет ход, удары его опять ленивы и редки.

- Солнечный свет Смиту вреден. Чему-то он мешает. Не знаю, отчего и почему, но это ему опасно... - Рокуэл вздыхает с облегчением. - Господи, только бы не потерять его. Только бы не потерять. Он какой-то не такой, он создает свои правила, что-то он делает такое, чего еще не делал никто. Знаешь что, Мэрфи?

- Ну?

- Смит вовсе не в агонии. И не умирает. И вовсе ему не лучше умереть, что бы там ни говорил Хартли. Вчера вечером, когда я его укладывал на носилки, чтобы везти в санаторий, я вдруг понял - Смиту я по душе.

- Бр-р! Сперва Хартли. Теперь ты. Смит тебе сам это сказал, что ли?

- Нет, не говорил. Но под этой своей скорлупой он не без сознания. Он все сознает. Да, вот в чем суть. Он все сознает.

- Просто-напросто он в столбняке. Он умрет. Больше месяца он живет без пищи. Это Хартли сказал. Хартли сперва хоть что-то вводил ему внутривенно, а потом кожа так затвердела, что уже не пропускала иглу.

Дверь одноместной палаты медленно, со скрипом отворилась. Рокуэл вздрогнул. На пороге, выпрямившись во весь свой немалый рост, стоял Хартли; после нескольких часов сна колючее лицо его стало спокойнее, но серые глаза смотрели все так же зло и враждебно.

- Выйдите отсюда, и я в два счета покончу со Смитом, - негромко сказал он. - Ну?

- Ни с места, - сердито приказал Рокуэл, подходя к нему. - Каждый раз, как явишься, вынужден буду тебя обыскивать. Прямо говорю, я тебе не доверяю. - Оружия у Хартли не оказалось. - Почему ты меня не предупредил насчет солнечного света?

- Как? - тихо, не сразу прозвучало в ответ. - А... да. Я забыл. На первых порах я пробовал передвигать Смита. Он оказался на солнце и стал умирать всерьез. Понятно, больше я не трогал его с места. Похоже, он смутно понимал, что ему предстоит. Может, даже сам это задумал, не знаю. Пока он не закостенел окончательно и еще мог говорить и есть, аппетит у него был волчий, и он предупредил, чтобы я три месяца его не трогал с места. Сказал, что хочет оставаться в тени. Что солнце все испортит. Я думал, он меня разыгрывает. Но он не шутил. Ел жадно, как зверь, как голодный дикий зверь, потом впал в оцепенение - и вот, полюбуйтесь... - Хартли невнятно выругался. - Я-то надеялся, ты оставишь его подольше на солнце и нечаянно угробишь.

Макгайр всколыхнулся всей своей тушей - двести пятьдесят фунтов.

- Слушайте... А вдруг мы заразимся этой смитовой болезнью?

Хартли смотрел на неподвижное тело, зрачки его сузились.

- Смит не болен. Неужели не понимаешь, тут же прямые признаки вырождения. Это как рак. Им не заражаешься, это в роду и передается по наследству. Сперва у меня не было к Смиту ни страха, ни ненависти, это пришло только неделю назад - тогда я убедился, что он дышит, и существует, и процветает, хотя ноздри и рот замкнуты наглухо. Так не бывает. Так не должно быть.

- А вдруг и ты, и я, и Рокуэл тоже станем зеленые, и эта чума охватит всю страну, тогда как? - дрожащим голосом выговорил Макгайр.

- Тогда, если я ошибаюсь, - может быть, и ошибаюсь, - я умру, - сказал Рокуэл. - Только меня это ни капельки не волнует.

Он повернулся к Смиту и продолжал делать свое дело.

Колокол звонит. Колокол. Два, два колокола. Десять колоколов, сто. Десять тысяч, миллион оглушительных, гремящих, лязгающих металлом колоколов. Все разом ворвались в тишину, воют, ревут, отдаются мучительным эхом, раздирают уши!

Звенят, поют голоса, громкие и тихие, высокие и низкие, глухие и пронзительные. Бьют по скорлупе громадные хлопушки, в воздухе несмолкаемый грохот и треск!

Под трезвон колоколов Смит не сразу понимает, где же он. Он знает, ему ничего не увидеть, веки замкнуты, знает - ничего ему не сказать, губы срослись. И уши тоже запечатаны, а колокола все равно оглушают.

Видеть он не может. Но нет, все-таки может, и кажется - перед ним тесная багровая пещера, словно глаза обращены внутрь мозга. Он пробует шевельнуть языком, пытается крикнуть и вдруг понимает: язык пропал - там, где всегда был язык, пустота, щемящая пустота будто жаждет вновь его обрести, но сейчас - не может.

Нет языка. Странно. Почему? Смит пытается остановить колокола. И они останавливаются, блаженная тишина окутывает его прохладным покрывалом. Что-то происходит. Происходит. Смит пробует шевельнуть пальцем, но палец не повинуется. И ступня тоже, нога, пальцы ног, голова - ничто не слушается. Ничем не шевельнешь. Ноги, руки, все тело - недвижимы, застыли, скованы, будто в бетонном гробу.

И еще через минуту страшное открытие: он больше не дышит. По крайней мере, легкими.

- Потому что у меня больше нет легких! - вопит он. Вопит где-то внутри, и этот мысленный вопль захлестнуло, опутало, скомкало и дремотно повлекло куда-то в глубину темной багровой волной. Багровая дремотная волна обволокла беззвучный вопль, скрутила и унесла прочь, и Смиту стало спокойнее.

"Я не боюсь, - подумал он. - Я понимаю непонятное. Понимаю, что вовсе не боюсь, а почему - не знаю.

Ни языка, ни ноздрей, ни легких.

Но потом они появятся. Да, появятся. Что-то... что-то происходит."

В поры замкнутого в скорлупе тела проникает воздух, будто каждую его частицу покалывают струйки живительного дождя. Дышишь мириадами крохотных жабр, вдыхаешь кислород и азот, водород и углекислоту, и все идет впрок. Удивительно. А сердце как - бьется еще или нет?

Да, бьется. Медленно, медленно, медленно. Смутный багровый ропот возникает вокруг, поток, река... медленная, еще медленней, еще. Так славно. Так отдохновенно.

Дни сливаются в недели, и быстрей складываются в цельную картину разрозненные куски головоломки. Помогает Макгайр. В прошлом хирург, он уже многие годы у Рокуэла секретарем. Не бог весть какая подмога, но славный товарищ.

Рокуэл заметил, что хоть Макгайр ворчливо подшучивает над Смитом, но неспокоен, даже очень. Силится сохранить спокойствие. А потом однажды притих, призадумался - и сказал неторопливо:

- Вот что, я только сейчас сообразил: Смит живой! Должен бы помереть. А он живой. Вот так штука!

Рокуэл расхохотался.

- А какого черта, по-твоему, я тут орудую? На той неделе доставлю сюда рентгеновский аппарат, посмотрю, что творится внутри Смитовой скорлупы.

Он ткнул иглой шприца в эту жесткую скорлупу. Игла сломалась. Рокуэл сменил иглу, потом еще одну и наконец проткнул скорлупу, взял кровь и принялся изучать образцы под микроскопом. Спустя несколько часов он преспокойно сунул результаты проб Макгайру, под самый его красный нос, заговорил быстро:

- Просто не верится. Его кровь смертельна для микробов. Я капнул взвесь стрептококков, и за восемь секунд они все погибли! Можно ввести Смиту какую угодно инфекцию - он любую бациллу уничтожит, он ими лакомится!

За считанные часы сделаны были еще и другие открытия. Рокуэл лишился сна, ночью ворочался в постели с боку на бок, продумывал, передумывал, опять и опять взвешивал потрясающие догадки. К примеру. С тех пор, как Смит заболел, и до последнего времени Хартли каждый день вводил ему внутривенно какое-то количество кубиков питательной сыворотки. Ни грамма этой пищи не использовано. Вся она сохраняется про запас - и не в жировых отложениях, а в совершенно неестественном виде: это какой-то очень насыщенный раствор, неведомая жидкость, содержащаяся у Смита в крови. Одной ее унции довольно, чтобы питать человека целых три дня. Эта удивительная жидкость движется в кровеносных сосудах, а едва организм ощутит в ней потребность, он тотчас ее усваивает. Гораздо удобнее, чем запасы жира. Несравнимо удобнее!

Рокуэл ликовал - вот это открытие! В теле Смита накопилось этого икс-раствора столько, что хватит на многие месяцы. Он не нуждается в пище извне.

Услыхав это, Макгайр печально оглядел свое солидное брюшко.

- Вот бы и мне так...

Но это еще не все. Смит почти не нуждается в воздухе. А нужное ему ничтожное количество впитывает, видимо, прямо сквозь кожу. И усваивает до последней молекулы. Никаких отходов.

- И ко всему, - докончил Рокуэл, - в последнем счете Смиту, пожалуй, вовсе не надо будет, чтоб у него билось сердце, он и так обойдется!

- Тогда он умрет.

- Для нас с тобой - да. Для самого себя - может быть. А может, и нет. Ты только вдумайся, Макгайр. Что такое сейчас Смит? Замкнутая кровеносная система, которая сама собою очищается, месяцами не требует питания извне, почти не знает перебоев и совсем ничего не теряет, ибо с пользой усваивает каждую молекулу; система саморазвивающаяся и прочно защищенная, убийственная для любых микробов. И при всем при этом Хартли еще говорит о вырождении!

Хартли принял открытие с досадой. И твердил свое: Смит перестает быть человеком. Он выродок - и опасен.

Макгайр еще подлил масла в огонь:

- Почем знать, может, возбудителя этой болезни и в микроскоп не увидишь, а он, расправляясь со своей жертвой, заодно уничтожает все другие микробы. Ведь прививают же иногда малярию, чтобы излечить сифилис; отчего бы новой неведомой бацилле не пожрать все остальные?

- Довод веский, - сказал Рокуэл. - Но мы-то не заболели?

- Может быть, эта бактерия уже в нас, только ей нужен какой-то инкубационный период.

- Типичное рассуждение старомодного эскулапа. Что бы с человеком ни случилось, раз он не вмещается в привычные рамки, значит, болен, - возразил Рокуэл. - Кстати, это твоя мысль, Хартли, а не моя. Врачи не успокоятся, пока не поставят в каждом случае диагноз и не наклеят ярлычок. Так вот, по-моему, Смит здоров, до того здоров, что ты его боишься.

- Ты спятил, - сказал Макгайр.

- Возможно. Только Смиту, я думаю, вовсе не требуется вмешательство медицины. Он сам себя спасает. По-вашему, это вырождение. А по-моему, рост.

- Да ты посмотри на его кожу, - почти простонал Макгайр.

- Овца в волчьей шкуре. Снаружи - жесткий, ломкий покров. Внутри - упорядоченная перестройка, преобразование. Почему? Я начинаю догадываться. Эти внутренние перемены в Смите так бурны, что им нужна защита, броня. А ты мне вот что скажи, Хартли, только честно: боялся ты в детстве насекомых -- пауков и всякой такой твари?

- Да.

- То-то и оно. У тебя фобия. Врожденный страх и отвращение, и все это обратилось на Смита. Поэтому тебе и противна эта перемена в нем.

В последующие недели Рокуэл подробно разузнал о прошлом Смита. Побывал в лаборатории электроники, где тот работал, пока не заболел. Дотошно исследовал комнату, где Смит под присмотром Хартли провел первые недели своей "болезни". Тщательно изучил стоящий в углу аппарат. Что-то связанное с радиацией.

Уезжая из санатория, Рокуэл надежно запер Смита в палате и к двери приставил стражем Макгайра на случай, если у Хартли появятся какие-нибудь завиральные мысли.

Смиту тридцать два года, и жизнь у него была самая простая. Пять лет проработал в лаборатории электроники. Никогда серьезно не болел.

Шли дни. Рокуэл пристрастился к долгим одиноким прогулкам вдоль соседнего пересохшего ручья. Так он выкраивал время подумать, обосновать невероятную теорию, что складывалась у него все отчетливей.

А однажды остановился у куста жасмина, цветущего ночами подле санатория, поднялся на цыпочки и, улыбаясь, снял с высокой ветки что-то темное, поблескивающее. Осмотрел и сунул в карман. И прошел в дом.

Он позвал с веранды Макгайра. Тот пришел. За ним, бормоча вперемешку жалобы и угрозы, плелся Хартли. Все трое сели в приемной.

И Рокуэл заговорил.

- Смит не болен. В его организме не выжить ни одной бацилле. И никакие дьяволы, бесы и злые духи в него не вселились. Упоминаю об этом в доказательство, что перебрал все мыслимые и немыслимые возможности. И любой диагноз любых обычных болезней отбрасываю. Предлагаю гораздо более важную и наиболее приемлемую возможность - замедленную наследственную мутацию.

- Мутацию? - не своим голосом переспросил Макгайр.

Рокуэл поднял и показал нечто темное, поблескивающее на свету.

- Вот что я нашел в саду, на кусте. Отлично подтверждает мою теорию. Я изучил состояние Смита, осмотрел его лабораторию, исследовал несколько вот этих штучек, - он повертел в пальцах темный маленький предмет. - И я уверен. Это метаморфоза. Перерождение, видоизменение, мутация - не до, а после появления на свет. Вот. Держи. Это и есть Смит.

И он кинул темную вещичку Хартли. Хартли поймал ее на лету.

- Это же куколка, - сказал Хартли. - Бывшая гусеница.

Рокуэл кивнул:

- Вот именно.

- Так что же, ты воображаешь, будто Смит тоже... куколка?!

- Убежден, - сказал Рокуэл.

Вечером, в темноте, Рокуэл склонился над телом Смита. Макгайр и Хартли сидели в другом конце палаты, молчали, прислушивались. Рокуэл осторожно ощупывал тело.

- Предположим, жить - значит не только родиться, протянуть семьдесят лет и умереть. Предположим, что в своем бытии человек должен шагнуть на новую, высшую степень, - и Смит первый из всех нас совершает этот шаг.

Мы смотрим на гусеницу и, как нам кажется, видим некую постоянную величину. Однако она превращается в бабочку. Почему? Никакие теории не дают исчерпывающего объяснения. Она развивается - вот что важно. Самое существенное: нечто будто бы неизменное превращается в нечто другое, промежуточное, совершенно неузнаваемое - в куколку, а из нее выходит бабочкой. С виду куколка мертва. Это маскировка, способ сбить со следа. Поймите, Смит сбил нас со следа. С виду он мертв. А внутри все соки клокочут, перестраиваются, бурно стремятся к одной цели. Личинка оборачивается москитом, гусеница бабочкой... а чем станет Смит?

- Смит - куколка? - Макгайр невесело засмеялся.

- Да.

- С людьми так не бывает.

- Перестань, Макгайр. Ты, видно, не понимаешь, эволюция совершает великий шаг. Осмотри тело и дай какое-то другое объяснение. Проверь кожу, глаза, дыхание, кровообращение. Неделями он запасал пищу, чтобы погрузиться в спячку в этой своей скорлупе. Почему он так жадно и много ел, зачем копил в организме некий икс-раствор, если не для этого перевоплощения? А всему причиной - излучение. Жесткое излучение в Смитовой лаборатории. Намеренно он облучался или случайно, не знаю. Но затронута какая-то ключевая часть генной структуры, часть, предназначенная для эволюции человеческого организма, которой, может быть, предстояло включиться только через тысячи лет.

- Так что же, по-твоему, когда-нибудь все люди?..

- Личинка стрекозы не остается навсегда в болоте, кладка жука - в почве, а гусеница - на капустном листе. Они видоизменяются и вылетают на простор. Смит - это ответ на извечный вопрос: что будет дальше с людьми, к чему мы идем? Перед нами неодолимой стеной встает Вселенная, в этой Вселенной мы обречены существовать, и человек, такой, каков он сейчас, не готов вступить в эту Вселенную. Малейшее усилие утомляет его, чрезмерный труд убивает его сердце, недуги разрушают тело. Возможно, Смит сумеет ответить философам на вопрос, в чем смысл жизни. Возможно, он придаст ей новый смысл.

Ведь все мы, в сущности, просто жалкие насекомые и суетимся на ничтожно маленькой планете. Не для того существует человек, чтобы вечно прозябать на ней, оставаться хилым, жалким и слабым, но будущее для него пока еще тайна, слишком мало он знает.

Но измените человека! Сделайте его совершенным. Сделайте... сверхчеловека, что ли. Избавьте его от умственного убожества, дайте ему полностью овладеть своим телом, нервами, психикой; дайте ясный, проницательный ум, неутомимое кровообращение, тело, способное месяцами обходиться без пищи извне, освоиться где угодно, в любом климате, и побороть любую болезнь. Освободите человека от оков плоти, от бедствий плоти, и вот он уже не злосчастное ничтожество, которое страшится мечтать, ибо знает, что хрупкое тело помешает ему осуществить мечты, - и тогда он готов к борьбе, к единственной подлинно стоящей войне. Заново рожденный человек готов противостоять всей, черт ее подери, Вселенной!

Рокуэл задохнулся, охрип, сердце его неистово колотилось; он склонился над Смитом, бережно, благоговейно приложил ладони к холодному недвижному панцирю и закрыл глаза. Сила, властная тяга, твердая вера в Смита переполняли его. Он прав. Прав. Он это знает. Он открыл глаза, посмотрел на Хартли и Макгайра: всего лишь тени в полутьме палаты, при завешенном окне.

Короткое молчание, потом Хартли погасил свою сигарету.

- Не верю я в эту теорию.

А Макгайр сказал:

- Почем ты знаешь, может быть, все нутро Смита обратилось в кашу? Делал ты рентгеновский снимок?

- Нет, это рискованно - вдруг помешает его превращению, как мешал солнечный свет.

- Так значит, он становится сверхчеловеком? И как же это будет выглядеть?

- Поживем - увидим.

- По-твоему, он слышит, что мы про него сейчас говорим?

- Слышит ли, нет ли, ясно одно: мы узнали секрет, который нам знать не следовало. Смит вовсе не желал посвящать в это меня и Макгайра. Ему пришлось как-то к нам приспособиться. Но сверхчеловек не может хотеть, чтобы все вокруг о нем узнали. Люди слишком ревнивы и завистливы, полны ненависти. Смит знает, если тайна выйдет наружу, это для него опасно. Может быть, отсюда и твоя ненависть к нему, Хартли.

Все замолчали, прислушиваются. Тишина. Только шумит кровь в висках Рокуэла. И вот он, Смит - уже не Смит, но некое вместилище с пометкой "Смит", а что в нем - неизвестно.

- Если ты не ошибаешься, нам, безусловно, надо его уничтожить, - заговорил Хартли. - Подумай, какую он получит власть над миром. И если мозг у него изменился в ту сторону, как я думаю... тогда, как только он выйдет из скорлупы, он постарается нас убить, потому что мы одни про него знаем. Он нас возненавидит за то, что мы проведали его секрет.

- Я не боюсь, - беспечно сказал Рокуэл.

Хартли промолчал. Шумное, хриплое дыхание его наполняло комнату. Рокуэл обошел вокруг стола, махнул рукой:

- Пойдемте-ка все спать, пора, как по-вашему?

Машину Хартли скрыла завеса мелкого моросящего дождя. Рокуэл запер входную дверь, распорядился, чтобы Макгайр в эту ночь спал на раскладушке внизу, перед палатой Смита, а сам поднялся к себе и лег.

Раздеваясь, он снова мысленно перебирал невероятные события последних недель. Сверхчеловек. А почему бы и нет? Волевой, сильный...

Он улегся в постель.

Когда же? Когда Смит "вылупится" из своей скорлупы? Когда?

Дождь тихонько шуршал по крыше санатория.

Макгайр дремал на раскладушке под ропот дождя и грохот грома, слышалось его шумное, тяжелое дыхание. Где-то скрипнула дверь, но он дышал все так же ровно. По прихожей пронесся порыв ветра. Макгайр всхрапнул, повернулся на другой бок. Тихо затворилась дверь, сквозняк прекратился.

Смягченные толстым ковром тихие шаги. Медленные шаги, опасливые, крадущиеся, настороженные. Шаги. Макгайр мигнул, открыл глаза.

В полутьме кто-то над ним наклонился.

Выше, на площадке лестницы, горит одинокая лампочка, желтоватая полоска света протянулась рядом с койкой Макгайра.

В нос бьет резкий запах раздавленного насекомого. Шевельнулась чья-то рука. Кто-то силится заговорить.

У Макгайра вырвался дикий вопль.

Рука, что протянулась в полосу света, зеленая.

Зеленая!

- Смит!

Тяжело топая, Макгайр с криком бежит по коридору.

- Он ходит! Не может ходить, а ходит!

Всей тяжестью он налетает на дверь, и дверь распахивается. Дождь и ветер со свистом набрасываются на него, он выбегает в бурю, бессвязно, бессмысленно бормочет.

А тот, в прихожей, недвижим. Наверху распахнулась дверь, по лестнице сбегает Рокуэл. Зеленая рука отдернулась из полосы света, спряталась за спиной.

- Кто здесь? - остановясь на полпути, спрашивает Рокуэл.

Тот выходит на свет.

Рокуэл смотрит в упор, брови сдвинулись.

- Хартли! Что ты тут делаешь, почему вернулся?

- Кое-что случилось, - говорит Хартли. - А ты поди-ка приведи Макгайра. Он выбежал под дождь и лопочет, как полоумный.

Рокуэл не стал говорить, что думает. Быстро, испытующе оглядел Хартли и побежал дальше - по коридору, за дверь, под дождь.

- Макгайр! Макгайр, дурья голова, вернись!

Бежит под дождем, струи так и хлещут. На Макгайра наткнулся чуть не в сотне шагов от дома, тот бормочет:

- Смит... Смит там ходит...

- Чепуха. Просто это вернулся Хартли.

- Рука зеленая, я видел. Она двигалась.

- Тебе приснилось.

- Нет. Нет! - В дряблом, мокром от дождя лице Макгайра ни кровинки. - Я видел, рука зеленая, верно тебе говорю. А зачем Хартли вернулся? Ведь он...

При звуке этого имени Рокуэла как ударило, он разом понял. Пронзило страхом, мысли закружило вихрем - опасность! - резнул отчаянный зов: на помощь!

- Хартли!

Рокуэл оттолкнул Макгайра, рванулся, закричал и со всех ног помчался к санаторию. В дом, по коридору...

Дверь в палату Смита взломана.

Посреди комнаты с револьвером в руке - Хартли. Услыхал бегущего Рокуэла, обернулся. И вмиг оба действуют. Хартли стреляет, Рокуэл щелкает выключателем.

Тьма. И вспышка пламени, точно на моментальной фотографии высвечено сбоку застывшее тело Смита. Рокуэл метнулся в сторону вспышки. И уже в прыжке, потрясенный, понял, почему вернулся Хартли. В секунду, пока не погас свет, он увидел руку Хартли.

Пальцы, покрытые зеленой чешуей.

Потом схватка врукопашную. Хартли падает, и тут снова вспыхнул свет, на пороге мокрый насквозь Макгайр, выговаривает трясущимися губами:

- Смит... он убит?

Смит не пострадал. Пуля прошла выше.

- Болван, какой болван! - кричит Рокуэл, стоя над обмякшим на полу Хартли. - Великое, небывалое событие, а он хочет все погубить!

Хартли пришел в себя, говорит медленно:

- Надо было мне догадаться. Смит тебя предупредил.

- Ерунда, он... - Рокуэл запнулся, изумленный. Да, верно. То внезапное предчувствие, смятение в мыслях. Да. Он с яростью смотрит на Хартли. - Ступай наверх. Просидишь до утра под замком. Макгайр, иди и ты. Не спускай с него глаз.

Макгайр говорит хрипло:

- Погляди на его руку. Ты только погляди. У Хартли рука зеленая. Там в прихожей был не Смит - Хартли!

Хартли уставился на свои пальцы.

- Мило выглядит, а? - говорит он с горечью. - Когда Смит заболел, я тоже долго был под этим излучением. Теперь я стану таким... такой же тварью... как Смит. Это со мной уже несколько дней. Я скрывал. Старался молчать. Сегодня почувствовал - больше не могу, вот и пришел его убить, отплатить, он же меня погубил...

Сухой резкий звук, что-то сухо треснуло. Все трое замерли.

Три крохотных чешуйки взлетели над Смитовой скорлупой, покружили в воздухе и мягко опустились на пол.

Рокуэл вмиг очутился у стола, вгляделся.

- Оболочка начинает лопаться. Трещина тонкая, едва заметная - треугольником, от ключиц до пупка. Скоро он выйдет наружу!

Дряблые щеки Макгайра затряслись:

- И что тогда?

- Будет у нас сверхчеловек, - резко, зло отозвался Хартли. - Спрашивается: на что похож сверхчеловек? Ответ: никому не известно.

С треском отлетели еще несколько чешуек. Макгайра передернуло.

- Ты попробуешь с ним заговорить?

- Разумеется.

- С каких это пор... бабочки... разговаривают?

- Поди к черту, Макгайр!

Рокуэл засадил их обоих для верности наверху под замок, а сам заперся в комнате Смита и лег на раскладушку, готовый бодрствовать всю долгую дождливую ночь - следить, вслушиваться, думать.

Следить, как отлетают чешуйки ломкой оболочки, потому что из куколки безмолвно стремится выйти наружу Неведомое.

Ждать осталось каких-нибудь несколько часов. Дождь стучится в дом, струи сбегают по стеклу. Каков-то он теперь будет с виду, Смит? Возможно, изменится строение уха, потому что станет тоньше слух; возможно, появятся дополнительные глаза; изменятся форма черепа, черты лица, весь костяк, размещение внутренних органов, кожные ткани; возможно несчетное множество перемен.

Рокуэла одолевает усталость, но уснуть страшно. Веки тяжелеют, тяжелеют. А вдруг он ошибся? Вдруг его домыслы нелепы? Вдруг Смит внутри этой скорлупы - вроде медузы? Вдруг он - безумный, помешанный... или совсем переродился и станет опасен для всего человечества? Нет. Нет. Рокуэл помотал затуманенной головой. Смит - совершенство. Совершенство. В нем нет места ни единой злой мысли. Совершенство.

В санатории глубокая тишина. Только и слышно, как потрескивают чешуйки хрупкой оболочки, падая на пол...

Рокуэл уснул. Погрузился во тьму, и комната исчезла, нахлынули сны. Снилось, что Смит поднялся, идет, движения угловатые, деревянные, а Хартли, пронзительно крича, опять и опять заносит сверкающий топор, с маху рубит зеленый панцирь и превращает живое существо в отвратительное месиво. Снился Макгайр - бегает под кровавым дождем, бессмысленно лопочет. Снилось...

Жаркое солнце. Жаркое солнце заливает палату. Уже утро. Рокуэл протирает глаза, смутно встревоженный тем, что кто-то поднял шторы. Кто-то поднял... Рокуэл вскочил как ужаленный. Солнце! Шторы не могли, не должны были подняться. Сколько недель они не поднимались! Он закричал.

Дверь настежь. В санатории тишина. Не смея повернуть голову, Рокуэл косится на стол. Туда, где должен бы лежать Смит.

Но его там нет.

На столе только и есть, что солнечный свет. Да еще какие-то опустелые остатки. Все, что осталось от куколки. Все, что осталось.

Хрупкие скорлупки - расщепленный надвое профиль, округлый осколок бедра, полоска, в которой угадывается плечо, обломок грудной клетки - разбитые останки Смита!

А Смит исчез. Подавленный, еле держась на ногах, Рокуэл подошел к столу. Точно маленький, стал копаться в тонких шуршащих обрывках кожи. Потом круто повернулся и, шатаясь как пьяный, вышел из палаты, тяжело затопал вверх по лестнице, закричал:

- Хартли! Что ты с ним сделал? Хартли! Ты что же, убил его, избавился от трупа, только куски скорлупы оставил и думаешь сбить меня со следа?

Дверь комнаты, где провели ночь Макгайр и Хартли, оказалась запертой. Трясущимися руками Рокуэл повернул ключ в замке. И увидел их обоих в комнате.

- Вы тут, - сказал растерянно. - Значит, вы туда не спускались. Или, может, отперли дверь, пошли вниз, вломились в палату, убили Смита и... нет, нет.

- А что случилось?

- Смит исчез! Макгайр, скажи, выходил Хартли отсюда?

- За всю ночь ни разу не выходил.

- Тогда... есть только одно объяснение... Смит выбрался ночью из своей скорлупы и сбежал! Я его не увижу, мне так и не удастся на него посмотреть, черт подери совсем! Какой же я болван, что заснул!

- Ну, теперь все ясно! - заявил Хартли. - Смит опасен, иначе он бы остался и дал нам на себя посмотреть. Одному Богу известно, во что он превратился.

- Значит, надо искать. Он не мог уйти далеко. Надо все обыскать! Быстрее, Хартли! Макгайр!

Макгайр тяжело опустился на стул.

- Я не двинусь с места. Он и сам отыщется. С меня хватит.

Рокуэл не стал слушать дальше. Он уже спускался по лестнице, Хартли за ним по пятам. Через несколько минут за ними, пыхтя и отдуваясь, двинулся Макгайр.

Рокуэл бежал по коридору, приостанавливаясь у широких окон, выходящих на пустыню и на горы, озаренные утренним солнцем. Выглядывал в каждое окно и спрашивал себя: да есть ли хоть капля надежды найти Смита? Первый сверхчеловек. Быть может, первый из очень и очень многих. Рокуэла прошиб пот. Смит не должен был исчезнуть, не показавшись сперва хотя бы ему, Рокуэлу. Не мог он вот так исчезнуть. Или все же мог?

Медленно отворилась дверь кухни.

Порог переступила нога, за ней другая. У стены поднялась рука. Губы выпустили струйку сигаретного дыма.

- Я кому-то понадобился?

Ошеломленный Рокуэл обернулся. Увидел, как изменился в лице Хартли, услышал, как задохнулся от изумления Макгайр. И у всех троих вырвалось разом, будто под суфлера:

- Смит!

Смит выдохнул струйку дыма. Лицо ярко-розовое, словно его нажгло солнцем, голубые глаза блестят. Ноги босы, на голое тело накинут старый халат Рокуэла.

- Может, вы мне скажете, куда это я попал? И что со мной было в последние три месяца - или уже четыре? Тут что, больница?

Разочарование обрушилось на Рокуэла тяжким ударом. Он трудно глотнул.

- Привет. Я... То есть... Вы что же... вы ничего не помните?

Смит выставил растопыренные пальцы:

- Помню, что позеленел, если вы это имеете в виду. А потом - ничего.

И он взъерошил розовой рукой каштановые волосы - быстрое, сильное движение того, кто вернулся к жизни и радуется, что вновь живет и дышит.

Рокуэл откачнулся, бессильно прислонился к стене. Потрясенный, спрятал лицо в ладонях, тряхнул головой, потом, не веря своим глазам, спросил:

- Когда вы вышли из куколки?

- Когда я вышел... откуда?

Рокуэл повел его по коридору в соседнюю комнату, показал на стол.

- Не пойму, о чем вы, - просто, искренне сказал Смит. - Я очнулся в этой комнате полчаса назад, стою и смотрю - я совсем голый.

- И это все? - обрадованно спросил Макгайр. У него явно полегчало на душе.

Рокуэл объяснил, откуда взялись остатки скорлупы на столе. Смит нахмурился.

- Что за нелепость. А вы, собственно, кто такие?

Рокуэл представил их друг другу.

Смит мрачно поглядел на Хартли.

- Сперва, когда я заболел, явились вы, верно? На завод электронного оборудования. Но это же все глупо. Что за болезнь у меня была?

Каждая мышца в лице Хартли напряглась до отказа.

- Никакая не болезнь. Вы-то разве ничего не знаете?

- Я очутился с незнакомыми людьми в незнакомом санатории. Очнулся голый в комнате, где какой-то человек спал на раскладушке. Очень хотел есть. Пошел бродить по санаторию. Дошел до кухни, отыскал еду, поел, услышал какие-то взволнованные голоса, а теперь мне заявляют, будто я вылупился из куколки. Как прикажете все это понимать? Кстати, спасибо за халат, за еду и сигареты, я их взял взаймы. Сперва я просто не хотел вас будить, мистер Рокуэл. Я ведь не знал, кто вы такой, но видно было, что вы смертельно устали.

- Ну, это пустяки. - Рокуэл отказывался верить горькой очевидности. Все рушится. С каждым словом Смита недавние надежды рассыпаются, точно разбитая скорлупа куколки. - А как вы себя чувствуете?

- Отлично. Полон сил. Просто замечательно, если учесть, как долго я пробыл без сознания.

- Да, прямо замечательно, - сказал Хартли.

- Представляете, каково мне стало, когда я увидел календарь. Стольких месяцев - бац - как не бывало! Я все гадал, что же со мной делалось столько времени.

- Мы тоже гадали.

Макгайр засмеялся:

- Да не приставай к нему, Хартли. Просто потому, что ты его ненавидел...

Смит недоуменно поднял брови:

- Ненавидели? Меня? За что?

- Вот. Вот за что! - Хартли растопырил пальцы. - Ваше проклятое облучение. Ночь за ночью я сидел около вас в вашей лаборатории. Что мне теперь с этим делать?

- Тише, Хартли, - вмешался Рокуэл. - Сядь. Успокойся.

- Ничего я не сяду и не успокоюсь! Неужели он вас обоих одурачил? Это же подделка под человека! Этот розовый молодчик затеял такой страшный обман, какого еще свет не видал! Если у вас осталось хоть на грош соображения, убейте этого Смита, пока он не улизнул!

Рокуэл попросил извинить вспышку Хартли. Смит покачал головой:

- Нет, пускай говорит дальше. Что все это значит?

- Ты и сам знаешь! - в ярости заорал Хартли. - Ты лежал тут месяц за месяцем, подслушивал, строил планы. Меня не проведешь. Рокуэла ты одурачил, теперь он разочарован. Он ждал, что ты станешь сверхчеловеком. Может, ты и есть сверхчеловек. Так ли, эдак ли, но ты уже никакой не Смит. Ничего подобного. Это просто еще одна твоя уловка. Запутываешь нас, чтоб мы не узнали о тебе правды, чтоб никто ничего не узнал. Ты запросто можешь нас убить, а стоишь тут и уверяешь, будто ты человек как человек. Так тебе удобнее. Несколько минут назад ты мог удрать, но тогда у нас остались бы подозрения. Вот ты и дождался нас, и уверяешь, будто ты просто человек.

- Он и есть просто человек, - жалобно вставил Макгайр.

- Неправда. Он думает не по-людски. Чересчур умен.

- Так испытай его, проверь, какие у него ассоциации, - предложил Макгайр.

- Он и для этого чересчур умен.

- Тогда все очень просто. Возьмем у него кровь на анализ, прослушаем сердце, впрыснем сыворотки.

На лице Смита отразилось сомнение.

- Я чувствую себя подопытным кроликом. Разве что вам уж очень хочется. Все это глупо.

Хартли возмутился. Посмотрел на Рокуэла, сказал:

- Давай шприцы.

Рокуэл достал шприцы. "Может быть, Смит все-таки сверхчеловек, - думал он. - Его кровь - сверхкровь. Смертельна для микробов. А сердцебиение? А дыхание? Может быть, Смит - сверхчеловек, но сам этого не знает. Да. Да, может быть..."

Он взял у Смита кровь, положил стекло под микроскоп. И сник, ссутулился. Самая обыкновенная кровь. Вводишь в нее микробы - и они погибают в обычный срок. Она уже не сверхсмертельна для бактерий. И неведомый икс-раствор исчез. Рокуэл горестно вздохнул. Температура у Смита нормальная. Пульс тоже. Нервные рефлексы, чувствительность - ни в чем никаких отклонений.

- Что ж, все в порядке, - негромко сказал Рокуэл.

Хартли повалился в кресло, глаза широко раскрыты, костлявыми руками стиснул виски.

- Простите, - выдохнул он. - Что-то у меня... ум за разум... верно, воображение разыгралось. Так тянулись эти месяцы. Ночь за ночью. Стал как одержимый, страх одолел. Вот и свалял дурака. Простите. Простите. - И уставился на свои зеленые пальцы. - А что ж будет со мной?

- У меня все прошло, - сказал Смит. - Думаю, и у вас пройдет. Я вам сочувствую. Но это было не так уж скверно... В сущности, я ничего не помню.

Хартли явно отпустило.

- Но... да, наверно, вы правы. Мало радости, что придется вот так закостенеть, но тут уж ничего не поделаешь. Потом все пройдет.

Рокуэлу было тошно. Слишком жестоко он обманулся. Так не щадить себя, так ждать и жаждать нового, неведомого, сгорать от любопытства - и все зря. Стало быть, вот он каков, человек, что вылупился из куколки? Тот же, что был прежде. И все надежды, все домыслы напрасны.

Он жадно глотнул воздух, попытался остановить тайный неистовый бег мысли. Смятение. Сидит перед ним розовощекий, звонкоголосый человек, спокойно покуривает... просто-напросто человек, который страдал какой-то накожной болезнью - временно отвердела кожа да еще под действием облучения разладилась на время внутренняя секреция, - но сейчас он опять человек как человек, и не более того. А буйное воображение Рокуэла, неистовая фантазия разыгрались - и все проявления странной болезни сложились в некий желанный вымысел, в несуществующее совершенство. И вот Рокуэл глубоко потрясен, взбудоражен и разочарован.

Да, то, что Смит жил без пищи, его необыкновенно защищенная кровь, крайне низкая температура тела и другие преимущества - все это лишь проявления странной болезни. Была болезнь, и только. Была - и прошла, миновала, кончилась и ничего после себя не оставила, кроме хрупких осколков скорлупы на залитом солнечными лучами столе. Теперь можно будет понаблюдать за Хартли, если и его болезнь станет развиваться, и потом доложить о новом недуге врачебному миру.

Но Рокуэла не волновала болезнь. Его волновало совершенство. А совершенство лопнуло, растрескалось, рассыпалось и сгинуло. Сгинула его мечта. Сгинул выдуманный сверхчеловек. И теперь ему плевать, пускай хоть весь свет обрастет жесткой скорлупой, позеленеет, рассыплется, сойдет с ума.

Смит обошел их всех, каждому пожал руку.

- Мне нужно вернуться в Лос-Анджелес. Меня ждет на заводе важная работа. Пора приступить к своим обязанностям. Жаль, что не могу остаться у вас подольше. Сами понимаете.

- Вам надо бы остаться и отдохнуть хотя бы несколько дней, - сказал Рокуэл, горько ему было видеть, как исчезает последняя тень его мечты.

- Нет, спасибо. Впрочем, этак через неделю я к вам загляну, доктор, обследуете меня еще раз, хотите? Готов даже с годик заглядывать, примерно раз в месяц, чтоб вы могли меня проверить, ладно?

- Да. Да, Смит. Пожалуйста, приезжайте. Я хотел бы еще потолковать с вами об этой вашей болезни. Вам повезло, что остались живы.

- Я вас подвезу до Лос-Анджелеса, - весело предложил Макгайр.

- Не беспокойтесь. Я дойду до Туджунги, а там возьму такси. Хочется пройтись. Давненько я не гулял, погляжу, что это за ощущение.

Рокуэл ссудил ему пару старых башмаков и поношенный костюм.

- Спасибо, доктор. Постараюсь как можно скорей вернуть вам все, что задолжал.

- Ни гроша вы мне не должны. Было очень интересно.

- Что ж, до свиданья, доктор. Мистер Макгайр. Хартли.

- До свиданья, Смит.

- До свиданья.

Смит пошел по дорожке к старому руслу, дно ручья уже совсем пересохло и растрескалось под лучами предвечернего солнца. Смит шагал непринужденно, весело, посвистывал. "Вот мне сейчас не свищется", - устало подумал Рокуэл.

Один раз Смит обернулся, помахал им рукой, потом поднялся на холм и стал спускаться с другой его стороны к далекому городу.

Рокуэл провожал его глазами - так смотрит малый ребенок, когда его любимое творение - замок из песка - подмывают и уносят волны моря.

- Не верится, - твердил он снова и снова. - Просто не верится. Все кончается так быстро, так неожиданно. Я как-то отупел, и внутри пусто.

- А по-моему, все прекрасно! - Макгайр радостно ухмылялся.

Хартли стоял на солнце. Мягко опущены его зеленые руки, и впервые за все эти месяцы, вдруг понял Рокуэл, совсем спокойно бледное лицо.

- У меня все пройдет, - тихо сказал Хартли. - Все пройдет, я поправлюсь. Ох, слава богу. Слава богу. Я не сделаюсь чудовищем. Я останусь самим собой. - Он обернулся к Рокуэлу. - Только запомни, запомни, не дай, чтоб меня по ошибке похоронили, ведь меня примут за мертвеца. Смотри, не забудь.

Смит пошел тропинкой, пересекающей сухое русло, и поднялся на холм. Близился вечер, солнце уже опускалось за дальние синеющие холмы. Проглянули первые звезды. В нагретом недвижном воздухе пахло водой, пылью, цветущими вдали апельсиновыми деревьями.

Встрепенулся ветерок. Смит глубоко дышал. И шел все дальше.

А когда отошел настолько, что его уже не могли видеть из санатория, остановился и замер на месте. Посмотрел на небо.

Бросил недокуренную сигарету, тщательно затоптал. Потом выпрямился во весь рост - стройный, ладный, - отбросил со лба каштановые пряди, закрыл глаза, глотнул, свободно свесил руки вдоль тела.

Без малейшего усилия, - только чуть вздохнул теплый воздух вокруг, - Смит поднялся над землей.

Быстро, беззвучно взмыл он ввысь и вскоре затерялся среди звезд, устремляясь в космические дали...

Огненный столп

Pillar of Fire (переводчик И. Невструев)

1948

1

Он вышел из земли полный ненависти.

Ненависть была ему отцом и матерью.

Как хорошо снова ходить! Как хорошо подняться из земли, расправить затекшие руки и попробовать глубоко вдохнуть.

Он попробовал и вскрикнул.

Он не дышал. Ходил по земле, из земли вышел, но был мертв и дышать не мог. Он мог набрать воздуха в рот и через силу пропихнуть его в горло судорогой долго дремавших мышц - яростно, неистово! Но и с этой частицей воздуха мог он кричать и вопить! Он хотел заплакать, но слезы не желали течь. Он знал о себе лишь то, что стоит выпрямившись, что мертв и не должен ходить! Он не дышал и все-таки стоял прямо.

Со всех сторон его окружали запахи, но напрасно он старался уловить запах осени, что дочиста выжгла землю. Повсюду вокруг были руины лет; огромные леса цвели огнем, и он валил все новые деревья на уже лежащие голые стволы. Густой дым пожара голубел и рассеивался.

Он стоял на кладбище, ненавидя. Ходил по земле, но не чувствовал ни вкуса ее, ни запаха. Слышал ли он? Да. Ветер свистел в отверстых ушах. Но все же он был мертв и знал, что не должен ожидать слишком многого ни от себя, ни от ненавистного живого мира.

Он коснулся массивной плиты на своей пустой могиле. Это была старая добрая работа. Теперь он снова знал, как его зовут.

УИЛЬЯМ ЛЭНТРИ

Так было написано на надгробии.

Дрожащими пальцами он пробежал по нижней строке.

1898 - 1933

Возрождение?..

В каком году? Он поднял голову и всмотрелся в небо, в осенние звезды, медленно плывущие сквозь ветреную темноту, и прочел по ним столетие и год. Орион на месте, Возничий на месте. А где Телец? Вот!

Губы его цифра за цифрой назвали год.

- Две тысячи триста сорок девятый.

Странное число. Похоже на школьный пример. Говорили, что человек не может зримо представить числа, превышающего сотню. Все они кажутся ему такой дьявольской абстракцией, что счет не имеет смысла. И он - человек, который лежал в своем ненавистном гробу и ненавидел все и вся за то, что был похоронен, ненавидел людей, живущих над ним, живущих без конца, ненавидел их все эти долгие века, а теперь, рожденный из ненависти, стоял над своей раскопанной могилой. Быть может, в воздухе и носился запах сырой земли, но Лэнтри его не чувствовал.

- Я анахронизм, - сказал он, обращаясь к тополям, качающимся на ветру, и усмехнулся.

Он осмотрел пустое и холодное кладбище. Все надгробья вырвали и, словно плоские кирпичи, уложили одно на другое в дальнем углу, у ограды из кованого железа. Работа эта шла две бесконечные недели. В своем гробу он слышал звуки безжалостной и яростной работы - люди ковыряли землю холодными лопатами, выворачивали гробы и увозили высохшие тела в крематорий. Извиваясь от страха, он ждал, когда они придут за ним.

Сегодня они добрались до его гроба, но к этому времени уже стемнело. От крышки гроба их отделяли всего несколько сантиметров земли, но тут зазвенел звонок. Время кончать и идти домой на ужин. Рабочие ушли, сказав, что завтра закончат работу.

На пустом кладбище воцарилась тишина.

С тихим шелестом покатились комья земли, медленно и осторожно поднялась крышка гроба.

И теперь Уильям Лэнтри стоял, дрожа, на последнем кладбище Земли.

- Помнишь? - спросил он сам себя, глядя на сырую землю. - Помнишь истории о последнем человеке на Земле? О людях, одиноко блуждающих среди руин? Это ты, Уильям Лэнтри, воскрешаешь в памяти эти истории. Понимаешь? Ты последний мертвый человек на всем божьем свете!

Мертвых больше нет. Нигде, ни в одной стране нет ни одного мертвеца. Невозможно, скажете вы? Еще как возможно в этом глупом, стерильном, лишенном воображения, антисептическом мире суперчистоты и строгих научных методов! Мой Бог, люди, конечно, умирают. Но мертвые? Трупы? Их нет.

Что происходит с умершими?

Кладбище лежало на холме. Уильям Лэнтри в темноте душной ночи добрался до ограды и взглянул на лежащий внизу Нью-Салем. Весь город был залит светом. Ракетные корабли пролетали над ним и неслись по небу к самым отдаленным местам Земли.

Новый вид насилия этого мира будущего добрался до его могилы и пропитал Уильяма Лэнтри. Он заливал его годами, и теперь он знал о нем все - сознанием мертвого человека, который ненавидит.

В первую очередь следовало узнать, что эти глупцы делают с умершими.

Он поднял взгляд. В центре города стоял массивный каменный палец, целящий в звезды. Он был высотой в сто метров и шириной в пятнадцать. Перед ним были широкие ворота с пандусом.

"Скажем, умирает в городе человек, - подумал Уильям Лэнтри. - Через минуту он будет мертв. Что тогда происходит? Едва замрет его пульс, немедленно пишется свидетельство о смерти, родственники грузят его в автомобиль-жук и поспешно везут в..."

Крематорий!

Вот что такое этот столп огня, этот палец, касающийся звезд. Крематорий. Функциональное и страшное название. Но такова правда в этом мире будущего.

Мистера Мертвеца швыряют в печь, как полено.

Фьють!

Уильям Лэнтри смотрел на конец гигантского пистолета, нацеленного в звезды. Оттуда шла тонкая струйка дыма.

Именно туда свозили умерших.

- Будь осторожен, Уильям Лэнтри, - буркнул он себе под нос. - Ты последний. Уникальный экземпляр, последний мертвый человек. Все кладбища на Земле вылетели на ветер, это последнее кладбище, а ты - последний мертвец минувших веков. Эти люди не верят, что среди них есть мертвые, тем более, такие мертвые, которые ходят. Все, что нельзя использовать, превращается в дым, словно спичка!

Он снова посмотрел на город.

"Хорошо, - подумал он спокойно. - Я ненавижу вас, и вы ненавидите меня, точнее, ненавидели бы, если бы знали о моем существовании. Но вы не верите в вампиров и духов. Вы кричите, что это бессмысленные слова, вы смеетесь над ними. Ладно, смейтесь. Откровенно говоря, я тоже в вас не верю! Меня тошнит от вас! От вас и этих ваших крематориев".

Он задрожал. Да, совсем немногого не хватило. День за днем они вытаскивали мертвецов из земли и жгли их. По всему миру был провозглашен декрет. Он слышал разговор двух работников.

- По-моему, это добрая мысль, - разобраться со всеми этими кладбищами, - говорил один из людей.

- Ну, ясно, - подхватил второй. - Отвратительный обычай. Подумать только, быть закопанным! Как это противно! И эти черви!

- Просто стыдно. Вроде бы казалось романтичным оставить одно кладбище нетронутым на века. Со всеми остальными уже давно покончили. В каком году это было, Билл?

- Кажется, в две тысячи двести шестидесятом. Да, в двести шестидесятом, почти сто лет назад. Члены какого-то комитета в Салеме почувствовали себя важными персонами и смазали: "Слушайте, оставим одно кладбище, чтобы оно напоминало нам об обычаях варваров". А правительство почесало в голове, подумало и сказало: "Хорошо. Пусть это будет Салем. Но со всеми другими кладбищами надо покончить, понимаете, со всеми!"

- И с ними покончили, - сказал Джим.

- Ясно, с ними разделались огнем, экскаваторами и реактивными пылесосами. Если кто-то был похоронен на пастбище, и об этом знали, то разделывались и с ним. Очистили все, буквально все! Знаешь, по-моему это немного жестоко.

- Я, конечно, не консерватор, но вспомни, сколько туристов приезжало сюда каждый год, чтобы только посмотреть, как выглядит настоящее кладбище.

- Верно. За последние три года их был почти миллион. Город неплохо заработал на этом. Но указ есть указ. Правительство требует "покончить с грязью", вот мы и трудимся... Ну, начнем. Подай лопату, Джим.

Уильям Лэнтри стоял на пригорке под порывами осеннего ветра. Как хорошо снова ходить, чувствовать ветер и слышать шелест листьев. Как хорошо видеть холодные звезды, которые ветер едва не задувает.

Хорошо даже чувствовать страх.

А страх становился все сильнее и сильнее, Лэнтри никак не мог отогнать его. Сам факт, что он ходил, делал его врагом всего сущего. И на всем белом свете у него не было друга, другого мертвеца, у которого можно было бы попросить помощи. Весь этот кукольный, живой мир был против одного Уильяма Лэнтри. Весь этот свет, который не верил в вампиров, сжигал тела и уничтожал кладбища, был против человека в черном костюме, стоящего на темном осеннем холме. Он вытянул свои бледные холодные руки к огням города. "Вы повырывали надгробья, как зубы, - подумал он. - За это я найду способ разрушить ваши крематории. Я вновь сотворю мертвых людей и так обрету друзей. Я не могу быть один, как перст. Нужно поскорее начать производство друзей. Сегодня же ночью".

- Война объявлена, - сказал он и рассмеялся. - Это довольно необычно, что один человек объявляет войну всему миру.

Мир на это ничем не отозвался. Какая-то ракета чиркнула по небу, волоча за собой хвост огня; она была похожа на летающий крематорий.

Лэнтри услышал шаги и поспешил на край кладбища. Неужели это возвращаются землекопы, чтобы закончить работу! Нет. Просто прохожий. Какой-то мужчина.

Когда он подошел к воротам кладбища, Лэнтри быстро вышел ему навстречу.

- Добрый вечер! - сказал мужчина, улыбаясь.

Лэнтри ударил его в лицо, и мужчина упал. Лэнтри спокойно наклонился и ребром ладони нанес ему смертельный удар по шее.

Затащив тело в тень, он раздел убитого мертвого и поменялся с ним одеждой. Старомодный костюм не подходил человеку, который собрался выйти в мир будущего. В плаще мужчины он нашел перочинный нож. Не слишком велик был этот нож, но достаточно и такого, если уметь им пользоваться. А он умел.

Затем он швырнул тело в одну из раскрытых и опустошенных могил и присыпал его землей. Мало вероятно, чтобы его нашли. Не будут же они раскапывать одну могилу дважды.

Он поправил на себе новый удобный металлический костюм. Прекрасно, просто прекрасно.

Уильям Лэнтри направился к городу, чтобы дать бой всей Земле.

2

Ворота крематория были открыты. Они вообще никогда не закрывались. К нему вела широкая, слабо освещенная аллея с посадочной площадкой для геликоптеров. Город засыпал после очередного рабочего дня, гасли огни, и вскоре единственным освещенным местом остался крематорий. О, боже! Что за практичное и неромантическое название!

Уильям Лэнтри вошел под широкую светлую арку. Это были настоящие врата, правда, без створок, которые нужно открывать и закрывать. Люди могли свободно входить и выходить, а внутри зимой и летом было тепло от огня, улетающего в трубу, через которую роторы, винты и насосы отправляли частицы серого пепла в пятнадцатикилометровую прогулку по небу.

Это было тепло пекарни. Зал был выложен резиной, чтобы никто не шумел, даже если бы захотел. Откуда-то из укрытия доносилась музыка. Однако, это была не музыка смерти, а музыка жизни, солнца, живущего в крематории, или, во всяком случае, его ближайшего родственника, она примиряла людей с огнем, бушующим за толстой кирпичной стеной.

Уильям Лэнтри сошел с подиума и оглянулся, услышав за спиной шум. Какой-то автомобиль-жук остановился перед входом. Зазвенел колокольчик, и, словно по чьему-то сигналу, музыка взлетела на экстатически высокие ноты.

Из жука, открывающегося сзади, вышли люди, неся покрытый символом солнца золотой ящик двух метров длины. Из другого жука вышли родственники человека, что лежал в ящике, и двинулись к алтарю, на котором была надпись: ИЗ СОЛНЦА ТЫ ВЫШЕЛ И В СОЛНЦЕ ВЕРНЕШЬСЯ. Ящик поставили на алтарь - музыка звучала в высоких регистрах, начальник крематория сказал несколько слов, а потом служители взяли золотой ящик, подошли к прозрачной стене, открыли такой же прозрачный люк и сунули туда гроб. Через минуту раскрылись внутренние двери, и ящик скользнул в них.

Служители ушли, родственники молча повернулись и вышли вон, музыка продолжала играть.

Уильям Лэнтри подошел к люку и глянул на огромное сверкающее сердце крематория: оно горело равномерно, тихонько подпевая себе. Огня было так много, что он походил на золотую реку, текущую с земли на небо. Все, что бросали в эту реку, возносилось вверх и исчезало.

Лэнтри снова почувствовал ненависть к этому чудовищу, к очищающему огню.

Рядом с ним остановился какой-то человек.

- Чем могу быть полезен, сэр?

- Что? - Лэнтри резко повернулся. - Что вы сказали?

- Я могу вам чем-нибудь помочь?

- Я... то есть... - Лэнтри бросил взгляд на подиум и под арку. Руки у него тряслись. - Я никогда здесь не был.

- Никогда? - удивился человек.

Лэнтри понял, что ошибся, но было уже поздно.

- Ну, не совсем так, - сказал он. - Просто ребенком человек не обращает на такие вещи внимания. Сегодня вечером я вдруг понял, что, собственно говоря, не знаю крематория.

- Хотите взглянуть свежим взглядом, да? - Служитель усмехнулся. - Я с удовольствием провожу вас.

- О, нет, не беспокойтесь. Это... это чудесное место.

- Да, действительно, - с гордостью ответил служитель. - По-моему, это одно из прекраснейших мест на свете.

Лэнтри решил, что должен объясниться.

- Немногие из моих родственников умерли с того времени, когда я был ребенком. Собственно, ни одного. Поэтому я и не был здесь так долго.

- Ага! - лицо человека, казалось, слегка потемнело.

"А в чем дело теперь? - подумал Лэнтри. - В чем моя ошибка? Что я сделал? Если я не буду осторожен, то быстро попаду в эту огненную яму. Что творится с лицом этого типа? Он слишком интересуется мною".

- Вы, случайно, не из тех, что недавно вернулись с Марса? - спросил служащий.

- Нет. А почему вы спрашиваете?

- Глупости, - служащий собрался уходить. - Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь прямо ко мне.

- Только одно, - сказал Лэнтри.

- Что же это?

- А вот что! - И Лэнтри нанес ему сокрушительный удар по шее.

Профессиональным взглядом он посмотрел на оператора огненной ловушки, потом, поддерживая безвольное тело, нажал кнопку, отворяющую теплые внешние дверцы, положил тело в шлюз - музыка заиграла громче, и увидел, как открываются внутренние дверцы. Тело упало в огненную реку, и музыка притихла.

- Чистая работа, Лэнтри, чистая работа.

Минутой позже в зал вошел другой служитель - Лэнтри стоял, и лицо его отражало приятное возбуждение. Служащий огляделся, будто кого-то искал, и двинулся к Лэнтри.

- Чем могу быть полезен, сэр? - спросил и этот.

- Я просто стою и смотрю.

- Уже поздно, - сказал служитель.

- Я не могу уснуть.

Снова ошибка: в этом мире никто не страдал бессонницей. А если вдруг она приходила, включали гипнотизер, и через шестьдесят секунд человек уже храпел. Он был буквально набит неподходящими ответами. Сначала он ошибся, сказав, что никогда не был в крематории. А ведь знал, что всех детей, начиная с четырехлетнего возраста, ежегодно привозят сюда на экскурсию, чтобы привить им идею чистого погребения в огне. Смерть - это яркий огонь, тепло и солнце, а вовсе не вечный мрак. Это важный элемент их воспитания. А он, бледный глупец, немедленно выказал свое невежество.

И еще одно - эта его бледность. Он посмотрел на свои руки и с ужасом понял, что бледных людей в этом мире больше нет. Его бледность подозрительна, и поэтому первый же человек спросил, не из тех ли он, что вернулись с Марса. А этот второй чист, сияет, пышет здоровьем и энергией. Лэнтри спрятал бледные руки в карманы, решив не обращать внимания на озабоченный взгляд служителя.

- Вернее сказать, - поправился Лэнтри, - я не хотел спать. Мне хотелось подумать.

- Недавно прошла церемония? - спросил служитель, оглядываясь по сторонам.

- Не знаю, я только что вошел.

- Мне показалось, что шлюз открылся и закрылся.

- Не знаю, - сказал Лэнтри.

Служитель нажал какую-то кнопку.

- Андерсон?

- Слушаю.

- Поищи Сауда. Хорошо?

- Я позвоню в коридор, - и после паузы: - Я не могу его найти.

- Спасибо, - служащий был заинтересован. Он вдруг принюхался.

- Вы... вы ничем не пахнете?

- Нет. А что?

- Я чувствую что-то странное.

Лэнтри стиснул в кармане нож и ждал.

- Помню, когда я был ребенком, - сказал мужчина, - мы нашли в поле мертвую корову. Она лежала там дня два под жарким солнцем. Это тот самый запах. Интересно, откуда он здесь?

- Я знаю откуда, - спокойно сказал Лэнтри и вытянул руку. - Отсюда.

- Что-о?!

- Это я так пахну.

- Вы?

- Я мертв уже несколько сотен лет.

- Странные у вас шуточки, - сказал мужчина.

- Очень странные, - Лэнтри вынул нож. - Вы знаете, что это?

- Перочинный нож.

- А вы еще пробуете ножи на людях!

- Что вы хотите сказать?

- Ну, убиваете вы их ножами, револьверами или ядом?

- Нет, у вас в самом деле странные шуточки, - мужчина растерянно улыбнулся.

- Я хочу вас убить, - сказал Лэнтри.

- Никто никого не убивает.

- Это сейчас, а раньше убивали.

- Знаю.

- Значит, это будет первое убийство за триста лет. Я только что убил вашего коллегу и сунул в печь.

Слова эти настолько потрясли служителя отсутствием логики, что он позволил Лэнтри спокойно подойти к нему и приставить нож к его груди.

- Я убью вас.

- Это идиотизм, - сказал одеревеневший мужчина. - Этого давно не делают.

- Смотрите, как это просто.

Нож вонзился в грудную клетку, мужчина некоторое время смотрел вытаращенными глазами, потом упал. Лэнтри подхватил падающее тело.

3

Труба в Салеме взорвалась в шесть часов утра. Огромный костер разлетелся на десять тысяч кусочков, и они засыпали землю, небо и дома, полные спящих людей. Везде воцарились огонь и грохот, и огонь был сильнее, чем тот, что осень зажгла на холмах.

В момент взрыва Лэнтри был в пяти милях от крематория. Он видел исполинскую кремацию города. Он покивал головой, захохотал и радостно захлопал в ладоши.

Все шло довольно легко. Идешь и убиваешь людей, которые не верят в убийство, которые слышали о нем, как о туманном, давно исчезнувшем варварском обычае. Входишь в центр управления крематорием и спрашиваешь, как его обслуживать, а оператор все тебе объясняет, ибо в этом мире все говорят правду, никто не лжет, потому что нет причин для лжи: попросту не существует опасностей, которых можно избежать, обманывая другого. На свете есть только один преступник, но никто не знает, что ОН существует.

Невероятная удача. Оператор показал ему, как действует крематорий, какие регуляторы и какие рычаги управляют огнем. Лэнтри с удовольствием побеседовал с ним. Спокойный свободный мир, в котором люди верят друг другу. Минутой позже Лэнтри вонзил нож в тело оператора, установил регуляторы давления на максимум с получасовым замедлением и, посвистывая, покинул крематорий.

Теперь все небо закрывала огромная черная дымная туча.

- Это только начало, - сказал Лэнтри, глядя в небо. - Я уничтожу их всех, прежде чем кто-либо начнет подозревать, что появился человек, лишенный морали. Они не приняли во внимание такого отщепенца. Я вне пределов их понимания. Я непонятен, невозможен, следовательно, не существую. Боже мой, я могу убить сотни тысяч, прежде чем они поймут, что в мире вновь появился убийца. Каждый раз я могу делать это так, что все будет выглядеть несчастным случаем. Такая великолепная идея, что просто не верится!

Огонь жег город, а Лэнтри до утра сидел под деревом. Потом он нашел среди холмов какую-то пещеру и улегся спать.

На закате его разбудил сон об огне. Ему снилось, что его втолкнули в крематорий, и пламя разорвало его на куски, и он сгорел без остатка. Он сел на земле и улыбнулся сам себе. В голову ему пришла одна мысль.

Он спустился в город, нашел телефонную будку и набрал номер станции.

- Пожалуйста, соедините с полицией.

- Как? - спросила телефонистка.

- С Силами Порядка, - уточнил он.

- Я соединю вас с Секцией Дел Мира, - ответила она наконец.

Он почувствовал легкую пульсацию страха, словно тикал маленький будильник. Допустим, что телефонистка сочла слово "полиция" анахронизмом, записала номер будки, из которой звонили, и вышлет кого-нибудь проверить. Нет, она не могла этого сделать. Почему она должна кого-то подозреваться Эта цивилизация не знает параноиков.

- Хорошо, соедините с Секцией Дел Мира, - сказал он.

Сигнал. Потом мужской голос:

- Секция Дел Мира, у телефона Стефанс.

- Пожалуйста, свяжите меня с Отделом Убийств, - сказал Лэнтри, улыбаясь.

- С чем?

- Кто расследует убийства?

- Простите, о чем вы говорите?

- Ошибка. - Лэнтри повесил трубку, посмеиваясь в кулак. - Смотрите-ка, у них нет Отдела Убийств. Раз нет убийств, значит, не нужны и следователи. Прекрасно, великолепно!

Телефон зазвонил. Лэнтри поколебался и снял трубку.

- Скажите, - произнес голос, - кто вы такой?

- Человек, который звонил отсюда, только что вышел, - сказал Лэнтри и повесил трубку.

Он сбежал. Они узнали его по голосу и, наверное, вышлют кого-нибудь для проверки. Люди ведь не лгут, а он именно солгал. Они знают его голос. Он солгал, а значит, ему нужен психиатр. Они придут, чтобы забрать его и проверить, почему и зачем он солгал. Значит, нужно бежать.

Ему нужно быть внимательнее. Он ничего не знает об этом мире, об этом странном, ученом, правдивом, высоко моральном мире. Ты бледен - и тебя уже подозревают. Не спишь - ты подозрителен вдвойне. Не моешься и воняешь, как... дохлая корова? - ты трижды подозрителен. Буквально все выдает тебя.

Нужно идти в библиотеку, но это тоже опасно. Как теперь выглядят библиотеки? Может, люди держат книги дома и больше публичные библиотеки не нужны?

И все же он решил рискнуть. Его архаическая речь тоже может вызвать подозрения, но теперь самое важное - узнать как можно больше об этом мире, в который он вернулся. Он остановил какого-то человека.

- Как пройти в библиотеку?

Человек не удивился.

- Вторая улица на восток и первый переулок на север.

- Спасибо.

Через несколько минут он уже входил в библиотеку.

- Чем могу служить, сэр?

Он взглянул на библиотекаршу. "Чем могу служить", "Чем могу служить?" Какие услужливые люди!

- Я хотел бы Эдгара Аллана По.

Он внимательно подбирал слова, он не сказал "почитать", боясь, что книг уже нет, что книгопечатание - вещь давно позабытая... Быть может, все книги имеют теперь форму трехмерных фильмов с полным текстом. Но какой, черт побери, можно сделать фильм из Сократа, Шопенгауэра, Ницше или Фрейда?

- Повторите фамилию еще раз.

- Эдгар Аллан По.

- Такого автора нет в каталоге.

- Очень вас прошу, проверьте еще раз.

Она проверила.

- Ах, да. Здесь на карточке стоит красный кружок. Это один из авторов, чьи книги сожгли на Великом Костре в две тысячи двести шестьдесят пятом году.

- Как я мог не знать!

- Ерунда, - сказала она. - Вы много о нем слышали?

- У него были довольно интересные, хотя и варварские взгляды на смерть, - сказал Лэнтри.

- Ужасно, - сказала она, морща нос. - Чудовищно.

- Да. Чудовищно. Точнее, отвратительно. Хорошо, что его сожгли. А может, у вас есть что-нибудь Лавкрафта?

- Это о сексе?

Лэнтри рассмеялся.

- Нет, что вы.

Она снова просмотрела карточки каталога.

- Его тоже сожгли. Вместе с По.

- Полагаю, то же случилось и с Машеном, Дерлетом и Бирсом?

- Да. - Она закрыла шкафчик с каталогом, - всех сожгли. И слава Богу.

Она посмотрела на него с интересом.

- Держу пари, что вы недавно вернулись с Марса.

- Почему вы так думаете?

- Вчера здесь был один человек, он тоже вернулся с Марса. Он, как и вы, интересовался литературой о сверхъестественных явлениях. Оказывается, на Марсе есть "могилы".

- А что такое "могилы"? - Лэнтри учился держать язык за зубами.

- Знаете, это что-то такое, в чем когда-то хоронили людей.

- Что за варварский обычай. Ужасно!

- Правда? Так вот, эти самые марсианские могилы заинтересовали этого молодого ученого. Он пришел и спросил, нет ли у нас тех авторов, которых вы назвали. Конечно, от их книг не осталось и следа.

Она посмотрела на его бледное лицо.

- Вы ведь с Марса, правда?

- Да, - сказал он, - я вернулся несколько дней назад.

- Того молодого человека звали Бюрк.

- Так это был Бюрк! Я хорошо его знаю!

- Простите, что не смогла вам помочь. Вам бы стоило принять немного витаминов и позагорать под кварцевой лампой. Вы ужасно выглядите, мистер...

- Лэнтри. Я так и сделаю. Большое спасибо. Спокойной ночи, - сказал он и вышел.

Ох, как старательно балансировал он в этом мире! Словно таинственный, бесшумно вертящийся гироскоп. В восемь вечера он с интересом заметил, что на улицах не так уж много света. На каждом углу стояли фонари, но сами дома были освещены слабо. Может, эти странные люди не боялись темноты? Вздор! Все боятся мрака. Даже он боялся, когда был ребенком. Это так же нормально, как еда и сон.

Какой-то маленький мальчик бежал по улице, а за ним - шестеро других. Они выли, верещали и кувыркались в листьях на темной и холодной октябрьской траве. Лэнтри следил за ними несколько минут, потом обратился к одному из мальчиков, который тяжело дышал, как будто надувал дырявую бумажную сумку.

- Эй! - сказал Лэнтри. - Устанешь.

- Конечно, - ответил мальчик.

- Ты можешь сказать мне, почему на улицах так мало фонарей?

- А почему вы спрашиваете?

- Я учитель и хочу проверить, знаешь ли ты, - сказал Лэнтри.

- Ну, хорошо, - ответил мальчик. - Их мало, потому что они не нужны.

- Но ведь ночью становится темно.

- Ну и что?

- Не боишься? - спросил Лэнтри.

- Чего?

- Темноты.

- Ха! Ха! Ха! А почему я должен ее бояться?

- Видишь ли, - сказал Лэнтри, - спускается мрак, становится темно. Фонари придумали затем, чтобы рассеивать этот мрак и отгонять страх.

- Это смешно. Фонари ставят для того, чтобы видеть, куда идешь. Вот и все.

- Ты не понимаешь, о чем я говорю, - сказал Лэнтри. - Может, ты хочешь сказать, что мог бы всю ночь просидеть на пустой площади и ничего бы не боялся?

- Чего?

- Чего, чего! Темноты!

- Ха! Ха! Ха!

- Пошел бы на гору и сидел бы там всю ночь в темноте?

- Конечно.

- И мог бы остаться один в пустом доме?

- Ясно.

- И не боялся бы?

- Да нет же.

- Ты маленький лгунишка!

- Прошу не называть меня этим гадким словом! - крикнул мальчик.

Это было действительно обидное слово. Пожалуй, самое. Но это маленькое чудовище разозлило Лэнтри.

- Слушай, - сказал он, - посмотри мне в глаза...

Мальчик посмотрел.

Лэнтри оскалил зубы, вытянул руки, скрючил пальцы и скривился в чудовищной гримасе.

- Ха! Ха! Ха! Какой вы смешной!

- Что ты сказал?

- Что вы смешной. Сделайте еще раз так же, сэр. Эй! Ребята, идите сюда! Этот мистер делает такие смешные вещи! Сделайте еще раз то же самое, а? Ну, пожалуйста!

- Обойдетесь. Спокойной ночи! - И Лэнтри удалился.

- Спокойной ночи! - закричал мальчик. - И помните о темноте!

Все это от глупости, вульгарной бессмысленной глупости, за которую не приходится расплачиваться. Никогда в жизни он не видел ничего подобного! Воспитывать детей безо всякого воображения! Как можно радоваться детству, если ничего не выдумывать?

Он перестал бежать, замедлил шаги и в первый раз начал сам себя анализировать. Он потер лицо ладонью, заметил, что стоит на улице между перекрестками, почувствовал страх и направился на угол, где горел фонарь.

- Так лучше, - сказал он, вытягивая руки, словно хотел согреть их у огня.

Он прислушивался, но услышал лишь короткие трели сверчков. Потом донеслось слабое шипение огня: небо прочертила ракета. Такой звук мог бы издавать фонарь, освещающий все вокруг.

Он прислушался к голосам своего тела и впервые осознал, что в этом есть что-то странное. Оттуда не доносилось ни звука. Он не слышал шелеста воздуха в ноздрях и в груди. Его легкие не втягивали воздух и не выдыхали двуокись углерода - они бездействовали. Теплый воздух не касался волосков в ноздрях. Странно. Забавно. Звуки, которых вообще не слышно при жизни - дыхание, питающее тело - и все же, как сильно их не хватает, когда оно мертво.

Звуки эти он слышал только в долгие ночи, когда он засыпал на дежурстве, а потом просыпался, прислушивался и сначала слышал тихий вдох носом, а потом глухой и глубокий красный шум крови в висках и ушах, в горле и ноющих болящих суставах, теплых бедрах и в груди. Все эти ритмы исчезли. Нет пульса ни в горле, ни на запястьях, грудь не вздымается. Нет шума крови, бегущей вверх и вниз, вокруг и вглубь. Теперь все было так, словно он снял трубку отключенного телефона.

И все же он живет, точнее, двигается. Как же так вышло?

Из-за одной единственной вещи.

Ненависти.

Она - его кровь, она кружит вверх и вниз, вокруг и вглубь, вверх и вниз, вокруг и вглубь. Она - его сердце, которое, хоть и не бьется, но все же теплое. Он весь... что? Злость. Зависть. Они сказали, что он больше не имеет права лежать в своем гробу, на кладбище. А он очень хотел. Ему никогда не хотелось снова встать и идти. Все эти века ему хватало того, что он лежал в глубокой могиле и сознавал, хотя и не чувствовал физически тиканья миллионов жуков-будильников вокруг, кружения земляных червей, похожих на клубящиеся мысли.

Но вот пришли они и сказали: "Вылезай и поди в печь!" А это самое худшее, что можно сказать человеку. Ему нельзя приказывать. Если сказать ему, что он мертв, ему захочется жить. Если сказать, что вампиров не существует, он захочет стать вампиром просто так, из принципа, назло. Если ему сказать, что мертвый человек не может ходить, он наверняка опробует свои ноги. Если кто-нибудь скажет, что никто больше не убивает, он убьет. И именно он стал воплощением невозможного. Это они вызвали его к жизни своими делами и невежеством. О, как же они ошиблись! Это нужно им доказать, значит, быть по сему! Они говорят, что солнце и ночь одинаково хороши, что во мраке нет ничего плохого...

- Темнота - это страх! - вполголоса крикнул он маленьким домикам. - Вы должны бояться! Слушайте! Было так всегда! Слушай, ты, уничтоживший Эдгара Аллана По и чудесного Лавкрафта, и ты, что сжег карнавальные маски, и ты, что уничтожил человеческие головы из высушенных тыкв! Я превращу ночь в то, чем она когда-то была, против чего человек защищался, строя свои освещенные города и плодя бесчисленных детей!

И как бы в ответ ему низко пролетела ракета, волоча за собой султан огня. Лэнтри сжался и заскулил.

4

До городка Сайнс-Порт было всего девять миль, и он явился туда перед рассветом. Но и это было подозрительно. В четыре утра какой-то серебряный жук остановился около него на дороге.

- Хэлло! - крикнул мужчина из машины.

- Хэлло, - устало ответил Лэнтри.

- Куда это вы идете пешком? - спросил мужчина.

- В Сайнс-Порт.

- А почему не едете?

- Я люблю ходить.

- Никто не любит ходить. А может, вы больны?

- Спасибо, но я действительно люблю ходить пешком.

Мужчина заколебался, потом закрыл дверцу жука.

- До свидания!

Когда жук исчез за холмом, Лэнтри спрятался в ближнем лесу. Что это за мир, полный услужливых недотеп! Боже мой, когда ты идешь пешком, они подозревают, что ты болен. А это значит только одно: больше ему нельзя ходить пешком - он должен ездить. Нужно было принять предложение этого типа.

Остаток ночи он шел поодаль от дороги, чтобы успеть укрыться в зарослях, когда будет проезжать какой-нибудь жук. Перед самым рассветом он заполз в пустую трубу сухого канала и закрыл глаза.

Сон был таким ярким, будто все происходило наяву.

Он увидел кладбище, где веками лежал и дозревал. Ранним утром послышались шаги землекопов - они возвращались, чтобы закончить работу.

- Ты не подашь мне лопату, Джим?

- Пожалуйста.

- Минутку, минутку!

- Что такое?

- Взгляни-ка! Ведь мы вчера не закончили, правда?

- Ну да.

- Был еще один гроб, так?

- Да.

- Он и теперь здесь, но пустой.

- Ты перепутал могилы.

- Какая фамилия на камне?

- Лэнтри. Уильям Лэнтри.

- Это он, тот самый! Пропал...

- Каким чудом?

- Откуда мне знать? Вчера тело было на месте.

- Откуда тебе знать? Мы же не заглядывали в гроб.

- Люди не хоронили пустых гробов. Он был, а теперь его нет.

- Может, все-таки, гроб был пуст?

- Ерунда. Чувствуешь этот смрад? Наверняка там было тело.

Минута молчания.

- Надеюсь, его никто не забрал?

- Зачем?

- Как сувенир, может быть.

- Не дури. Люди больше не крадут. Никто не крадет.

- В таком случае есть только одно объяснение.

- Ну?

- Он встал и пошел.

Пауза. В этом ярком сне Лэнтри ожидал услышать в ответ смех. Однако вместо смеха до него донесся голос могильщика, который сказал, чуть подумав:

- Да. Так, наверное, и было. Встал и пошел.

- Интересно, - сказал второй.

- Пожалуй.

Лэнтри проснулся. Все это было сном, но до чего же реалистичным. Как странно разговаривали эти люди, как ненатурально. Они говорили, как и должны говорить люди будущего. Люди будущего. Лэнтри криво улыбнулся. Для них это анахронизм. Это БЫЛО будущее. Это происходит сейчас. Не в двадцатом веке, не через триста лет, а сейчас. О, как спокойно эти люди из сна сказали: "Встал и пошел", "Интересно", "Пожалуй..." Даже голоса у них не задрожали. Они не оглянулись тревожно назад, лопаты не дрогнули в их руках. Разумеется; примитивная логика предложила только одно объяснение - никто не украл труп, это наверняка, "никто не крадет". Труп просто-напросто встал и пошел. Труп мог уйти только сам. Из нескольких случайных слов могильщиков Лэнтри понял ход их мысли. Вот человек, который сотни лет находился в состоянии потайной жизни, но на самом деле не был мертв. Шум и суматоха вывели его из этого состояния.

Каждый, наверное, слышал о маленьких зеленых жабах, которые в иле или во льду веками спят летаргическим сном. И о том, что ученые находят их, разогревают в руках, словно мраморные шарики, и жабы скачут и мигают.

Не было ничего странного, что могильщики подумали то же самое и о Лэнтри.

Но что будет, если, к примеру, завтра они увяжут между собой все факты? Если сопоставят исчезновение тела со взрывом крематориями Что будет, если этот Бюрк, который вернулся с Марса, попросит какие-нибудь книги, а библиотекарша скажет: "недавно здесь был ваш друг Лэнтри". И тогда он спросит: "Что за Лэнтри? Не знаю никого с такой фамилией". И она ответит: "Ах, значит, он солгал". А нынешние люди не лгут. И тогда все станет на место - точка за точкой, кусок за куском. Какой-то человек, бледный, хотя таких не бывает, солгал, а ведь люди не лгут; и какой-то человек шел по обочине сельской дороги, а люди больше не ходят пешком; и с кладбища исчезло тело; и взорвался крематорий; и, и, и...

Они начнут его искать и в конце концов найдут. Его легко найти, ибо он ходит пешком, лжет и бледен. Они найдут его, схватят и швырнут в ближайший крематорий, и это будет мистер Уильям Лэнтри, и это точно, как дважды два четыре.

Можно было сделать только одно. Он вскочил на ноги, широко открыл рот и вытаращил глаза, он дрожал всем телом. Он должен убивать, убивать без конца. Из врагов он должен сделать друзей, таких же, как он сам, пусть они ходят, хотя и не должны, пусть они будут бледны в этом царстве румяных лиц. Он должен убивать, убивать и еще раз убивать. Он должен производить трупы, мертвецов, покойников. Он должен уничтожать крематорий за крематорием. Взрыв за взрывом. Смерть за смертью.

И когда все крематории превратятся в развалины и все морги наполнятся телами людей, разорванных взрывами, он начнет делать из них своих друзей, начнет втягивать мертвых в свое дело.

Прежде чем его выследят, схватят и прикончат, они погибнут сами. Пока он в безопасности и может убивать, а они не могут отвечать ему тем же самым. Он вылез из канала, вышел на дорогу, вытащил перочинный нож и остановил попутную машину..

Совсем как на празднике Четвертого июля! Самый большой из всех фейерверков! Крематорий в Сайнс-Порт лопнул и разлетелся на куски. После тысячи маленьких взрывов раздался большой. Обломки крематория упали на город, разбивая дома и поджигая деревья. Взрыв сначала разбудил людей, а потом погрузил их в вечный сон.

Сидя в чужом жуке, Уильям Лэнтри лениво включил радио. Взрыв крематория убил около четырехсот человек. Многие погибли под обломками домов, других прикончили летавшие в воздухе куски металла. Пришлось устраивать временный морг...

Лэнтри записал его адрес в блокнот.

"Можно действовать дальше, - подумал он. - От города к городу, страна за страной - уничтожать крематории, валить огненные колонны, пока не распадется вся эта великолепная стерильная система". Он отлично все рассчитал - каждый взрыв дает, в среднем, пятьсот мертвецов. Таким образом, в короткое время можно дойти до ста тысяч.

Он взялся за рычаг автомобиля, улыбнулся и двинулся по темным улицам города.

Власти реквизировали старый склад. От полуночи до четырех утра по блестящим от дождя улицам подъезжали серые жуки и оставляли трупы. Их укладывали на холодный бетонный пол и укрывали простынями. Длилось это до половины пятого, свезли около двухсот тел - белых и холодных.

Около пяти приехала первая группа родственников, чтобы опознать своих сыновей и отцов, матерей и дядей. Люди быстро входили в склад, узнавали родственников и торопливо выходили вон. К шести, когда небо на востоке посветлело, все уже ушли.

Уильям Лэнтри пересек широкую мокрую улицу и вошел в склад.

В руках у него был кусочек голубого мела.

Он миновал коронера, который стоял в дверях и разговаривал с двумя своими помощниками.

- ...Завтра завезем тела в крематорий в Меллин-Таун...

Голоса утихли.

Лэнтри все время двигался, и шаги его отражались от холодного бетона тихим эком. Он испытывал беспредельное облегчение, расхаживая среди тел, укрытых саванами. Он был среди своих. И даже больше - он сам их сотворил! Это он сделал их мертвыми! Он создал себе армию друзей и теперь принимал смотр.

Лэнтри повернулся и поискал глазами коронера. Его нигде не было видно. В складе было тихо, спокойно, полутемно. Коронер со своими помощниками в эту минуту переходил через улицу, чтобы поговорить с человеком, что сидел в блестящем жуке.

Уильям Лэнтри рисовал голубым мелком звезду за звездой, возле каждого из лежащих тел. Он двигался быстро и бесшумно. В несколько минут, все время оглядываясь, не идет ли коронер, он пометил сто тел. Выпрямившись, он сунул мел в карман.

Теперь настало время всем добрым людям прийти друг другу на помощь, теперь настало время всем добрым людям прийти друг другу на помощь, теперь настало время всем добрым людям прийти друг к другу на помощь...

Когда он век за веком лежал в земле, в него, как в глубоко закопанную губку, просочились мысли и умения минувших поколений, минувших времен. А теперь, словно нарочно, какая-то черная пишущая машинка непрерывно выстукивала в его посмертной памяти ровные строки: "Теперь настало время всем добрым людям прийти друг другу на помощь..."

Уильям Лэнтри.

Другими словами...

Вставайте, дорогие, и идите...

"Ловкий рыжий лис выскочил..." Перефразируй это. Ловкие, восставшие из мертвых тела, выскочили из заваленного крематория...

"Лазарь, тебе говорю, восстань!"

Он знал заветные слова. Нужно было только произнести их так, как это делали века назад. Достаточно сделать пассы, произнести магические слова, и трупы задергаются, встанут и пойдут!

А когда они встанут, он вывезет их в город. Они будут там убивать других, и эти другие в свое время тоже встанут и пойдут. Прежде чем кончится день, у него будет тысяча добрых друзей. А что случится с этими наивными людьми, которые живут в этот час, в этот день, в этом году? Они совершенно не готовы к такому. Они потерпят поражение, ибо не ждут войны. Они не верят, что так может быть, что все кончится прежде, чем они убедятся, что может случиться нечто нелогичное.

Он поднял руки и зашептал волшебные слова. Начал певучим шепотом, потом заговорил в полный голос. Он повторял их снова и снова, раз за разом. Глаза у него были закрыты, он говорил все быстрее и быстрее. Магические слова сами текли с губ. Он наклонился и с улыбкой рисовал знаки голубым мелом. Через минуту трупы встанут и пойдут!

Он воздевал руки вверх, наклонял голову и говорил, говорил, говорил без конца. Напрягшись, вытаращив глаза, он громко произносил над убитыми слова заклинаний.

- А теперь, - крикнул он вдруг, - встаньте! Все!

Никакой реакции.

- Встать! - закричал он.

Простыни. Бело-голубые простыни неподвижно лежали на неподвижных телах.

- Слушайте меня и действуйте! - крикнул он.

Вдалеке проехал какой-то жук.

Лэнтри кричал и молил без конца. Он наклонялся над телами и уговаривал каждое в отдельности. Напрасный труд. Словно безумный, бегал между ровными белыми рядами, размахивал руками и наклонялся то тут, то там, чтобы нарисовать голубой знак.

Лэнтри был очень бледен. Он облизал пересохшие губы.

- Ну, встаньте, - сказал он. - Вы всегда вставали, когда делали вот такой знак и говорили вот такие слова! Всегда вставали! Почему же теперь не хотите? Ну, вставайте, пока они не вернулись!

Склад укрыла тень. Из морга не доносилось ни звука, если не считать криков одинокого мужчины.

Лэнтри остановился.

Сквозь широко открытые двери он увидел последние холодные звезды.

Был год 2349.

Руки его бессильно упали вниз, он замер.

Когда-то у людей мурашки по спине бегали, если ветер завывал за окнами - и они вешали кресты и борец, они верили в упырей, вампиров и оборотней. И пока они верили, до тех пор существовали упыри, вампиры и оборотни. Вера рождала их и одевала в плоть...

Но...

Он посмотрел на тела, накрытые белыми простынями.

Эти люди тоже не верили.

Они не верили никогда. И никогда бы не поверили. Они никогда не представляли, что мертвый человек может ходить. В их мире умершие уходили вместе с дымом из труб крематориев; Они никогда не слышали о суевериях, никогда не тряслись от страха и не дрожали в темноте. Мертвые, которые могут ходить - это нелогично. Приятель, это две тысячи триста сорок девятый год!

И значит, эти люди не могут встать и пойти. Они мертвы, лежат неподвижно на полу, и ничто не поднимет их и не заставит двигаться, никакой мел, никакие заклинания, никакой амулет. Они мертвы и твердо знают, что они мертвы!

Он остался один.

На свете есть живые люди, которые ходят и ездят в жуках, спокойно пьют в маленьких придорожных барах, целуют женщин и разговаривают целыми днями.

Но он-то не живой.

Его тепло происходило от трения тела об одежду.

Здесь, в этом складе, лежат на полу двести холодных мертвецов. Первые мертвые за сотни лет, которым позволено быть трупами целый час, а может, и еще дальше. Первые, которые не были немедленно отвезены в крематорий и сожжены, как фосфор.

Он должен был наслаждаться счастьем с ними и среди них.

Но вышло иначе. Они не знали, что можно ходить, когда сердце остановится и перестанет биться, они не верили в это. Они мертвее всех мертвых.

Теперь он действительно остался один, более одинокий, чем самый одинокий человек во все времена. Он почувствовал, как холод одиночества заполняет его грудь. Душит его.

Уильям Лэнтри вдруг резко повернулся: кто-то вошел в склад, какой-то высокий седоволосый мужчина в легком коричневом плаще, без шляпы. Трудно сказать, как долго он был поблизости.

Не было смысла стоять среди мертвецов. Лэнтри повернулся и медленно пошел к выходу. По дороге он бросил мимолетный взгляд на мужчину, тот же с интересом посмотрел на него. Слышал ли он его заклятия, мольбы и крики? Лэнтри замедлил шаги. Видел ли этот человек, как он рисовал знаки голубым мелом? Но, с другой стороны, мог ли он принять их за символы какого-то старинного суеверия? Вероятно, нет.

Подойдя к дверям, Лэнтри остановился. На мгновение ему захотелось лечь и снова быть холодным, настоящим трупом, чтобы его занесли в какой-нибудь крематорий, и там проводили из этого мира среди пепла и бушующего огня. Если он действительно один, если нет шансов собрать армию для своего дела, то есть ли смысл продолжать его? Убивать? Да, он может убить еще несколько тысяч, но это ничего не даст.

Он посмотрел на холодное небо.

Темный небосклон пересекла ракета, за ней тащился огненный шлейф.

Среди миллионов звезд краснел Марс.

Марс. Библиотека. Библиотекарша. Разговор. Вернувшиеся космонавты. Могилы.

Лэнтри едва не крикнул и еле задержал руку, которая так хотела дотянуться до неба и коснуться Марса. Роскошная красная звезда на небе. Добрая звезда, которая неожиданно дала ему новую надежду. Если бы у него было живое сердце, оно билось бы сейчас как безумное, его тело обливалось бы потом, у него был бы неровный пульс и слезы на глазах!

Он дойдет туда, откуда срываются ракеты и летят в космос. Он полетит на Марс и найдет там марсианские могилы. Он мог бы поклясться своей ненавистью, что там есть мертвые, которые встанут и пойдут с ним! У них там древняя культура, которая весьма отличается от земной и ближе всего к египетской, если библиотекарша сказала правду. А в египетской культуре, словно в тигле, сплавились древние верования и ночные страхи. Итак, Марс. Великолепный Марс!

Но ему нельзя обращать на себя внимание, он должен действовать осторожно. Да, он хотел бежать, спасаться, но это был бы самый худший ход. Седой мужчина у входа время от времени поглядывал на Лэнтри. Слишком много людей здесь крутится. Если бы дошло до чего-нибудь серьезного, они имели бы над ним численное превосходство. До сих пор Лэнтри имел дело только с одиночками.

Лэнтри заставил себя оставаться на лестнице перед складом. Седой мужчина тоже стоял на лестнице и смотрел на небо. Казалось, он хотел завязать разговор. Порывшись в карманах, он достал пачку сигарет.

5

Они стояли перед моргом - высокий румяный седой мужчина и Лэнтри с руками в карманах. Ночь была холодна, и белый круг месяца серебрил здесь дом, там дорогу, а чуть дальше - участок реки.

- Сигарету? - спросил мужчина.

- Спасибо.

Они закурили. Мужчина смотрел на губы Лэнтри.

- Холодная ночь, - сказал он.

- Холодная.

Они переминались с ноги на ногу.

- Страшное несчастье.

- Да, ужасное.

- Сколько убитых.

- Да...

Лэнтри чувствовал себя так, будто оказался на чаше весов. Седой мужчина, казалось, не смотрел на него, он, скорее, вслушивался в него, старался ощутить его, оценить... Лэнтри чувствовал себя не в своей тарелке, он хотел уйти, скрыться от этого человека и его взвешивающего внимания.

- Меня зовут Макклайр, - сказал мужчина.

- У вас были там друзья? - спросил Лэнтри.

- Нет. Так, случайный знакомый. Чудовищное несчастье.

- Чудовищное.

Они изучали друг друга. Какой-то жук прошуршал по улице на своих семнадцати колесах. Месяц освещал городок, лежащий среди тихих холмов.

- Простите, - сказал Макклайр.

- Слушаю вас.

- Вы не могли бы ответить на один вопрос?

- С удовольствием, - сказал Лэнтри, открывая в кармане нож.

- Вас зовут Лэнтри?

- Да.

- Уильям Лэнтри?

- Да.

- Значит, вы тот человек, который позавчера вышел с кладбища в Салеме?

- Да.

- Слава богу! Как я рад, что встретил вас! Мы ищем вас уже двадцать четыре часа!

Мужчина схватил его руку, сжал и похлопал его по спине.

- Как это?

- Приятель, зачем вы сбежали? Вы понимаете, что это за событием Мы хотим с вами поговорить!

Макклайр радостно улыбался. Последовало еще одно рукопожатие, еще один хлопок по спине.

- Я так и знал, что это вы!

"Этот человек спятил, - подумал Лэнтри, - совершенно сошел с ума. Я им здесь уничтожаю крематории, убиваю людей, а он пожимает мне руку. Сумасшедший, психопат!"

- Вы не согласитесь пойти со мною в Центр? - сказал мужчина, беря его под руку.

- В какой Центр? - Лэнтри шагнул назад.

- В Центр Науки, конечно. Настоящие случаи скрытой жизни встречаются не каждый день. Одно дело - у низших животных, но чтобы у людей... Так вы идете?

- А в чем дело? - спросил Лэнтри со злостью. - Зачем вообще этот разговор.

- Друг мой, о чем вы говорите? - мужчина был ошеломлен.

- Неважно. Это что, единственная причина, по которой вы хотели меня видеть?

- А какая причина еще может быть, мистер Лэнтри? Если бы вы знали как я рад, что вижу вас! - Мужчина чуть не пустился в пляс. - Я подозревал, что это вы, когда увидел вас впервые. Это ваша бледность, и так далее. И то, как вы курили сигарету, - что-то в этом было странное - и множество других вещей, я все это почувствовал подсознательно. Но это вы, правда? Это вы?

- Я. Уильям Лэнтри, - сухо сказал он.

- Ну идемте, идемте же, мой дорогой!

Жук мчался по улицам города, Макклайр говорил без остановки.

Лэнтри сидел и слушал, как этот глупец Макклайр открывает перед ним свои карты. Этот глупый ученый или кто он там такой, не подозревал, что сидит рядом с убийцей. Совсем наоборот! Они считают его только редким случаем скрытой жизни! Они далеки от того, чтобы считать его опасным!

- Конечно! - воскликнул Макклайр, оскалив в улыбке зубы. - Вы не знали, куда пойти, к кому обратиться. Все казалось вам неправдоподобным.

- Да.

- Я чувствовал, что вы придете в морг этой ночью, - с удовлетворением сказал Макклайр.

- Оо!? - Лэнтри замер.

- Да. Я не могу этого объяснить. Но у вас, как бы это сказать, у стародавних американцев, имели место забавные взгляды на смерть. А вы так долго были среди мертвых, что я чувствовал, что эта трагедия, морг и все прочее приведет вас сюда. Это не очень-то логично, скорее, глупо. Это просто предчувствие. Я ненавижу предчувствия, но на этот раз прислушался к нему. Меня что-то подтолкнуло, как бы это назвали вы, правда?

- Можно сказать и так.

- С вами такое бывало?

- Бывало.

- Вы не голодны?

- Нет, я уже ел.

- Как вы передвигались?

- Ездил автостопом.

- Чем?

- Меня подвозили разные люди.

- Неслыханно!

- Я предполагал, что так это должно выглядеть. - Он посмотрел на дома, мимо которых они ехали. - Сейчас эра космических путешествий, правда?

- Да, мы летаем на Марс уже лет сорок.

- Поразительно. А эти большие трубы, эти башни в центре каждого города?

- Вы разве не знаете? Это крематории. Да, конечно, в ваше время не было ничего подобного. Почему-то нам с ними не везет. Взрыв в Салеме, а теперь здесь. И все это за последние сорок восемь часов. Мне показалось, вы хотели что-то сказать.

- Я подумал, - сказал Лэнтри, - как мне повезло, что я тогда вышел из гроба. Меня могли бы бросить в один из этих ваших крематориев и сжечь.

- В самом деле.

Лэнтри развлекался, разглядывая указатели на приборной доске. Нет, он не полетит на Марс. Его планы изменились. Если этот глупец не может опознать преступника, хотя и сам лезет ему в руки, то пусть он и остается глупцом. Если они не связали эти два взрыва с человеком из могилы, тем лучше. Все в порядке. Пусть не ведают и дальше. Если они не представляют, что кто-либо может быть подлым, отвратительным убийцей, пусть небеса сжалятся над ними. Он с удовольствием потер руки. О нет, пока что экскурсия на Марс не для тебя, Лэнтри. Сначала посмотрим, что можно сделать изнутри. У тебя много времени. Крематории могут с недельку подождать. Здесь нужно действовать тонко. Каждый взрыв после тех двух может вызвать лавину догадок.

Макклайр все тараторил.

- Конечно, мы не станем исследовать вас немедленно. Вероятно, вы захотите отдохнуть. Я заберу вас к себе.

- Спасибо. Я чувствую себя неважно, чтобы сразу пойти на обследование. У нас с вами много времени, так что можно начать и через неделю.

Они остановились перед каким-то домом и вышли.

- Вы, конечно, хотите спать?

- Я спал веками. Сон мне не нужен. Я ничуть не устал.

- Хорошо.

Макклайр открыл дверь и направился к бару.

- Выпьем, это пойдет нам на пользу.

- Наливайте себе, - сказал Лэнтри, - я выпью потом. Я хочу просто посидеть.

- Пожалуйста, пожалуйста, садитесь.

Макклайр налил себе. Он оглядел комнату, посмотрел на Лэнтри, склонил голову на одно плечо. Потом пожал плечами и, покачивая стакан, закрутил его содержимое. Медленно подойдя к столу, он сел, прихлебывая маленькими глотками. Казалось, он к чему-то прислушивается.

- Сигареты на столе, - сказал он.

- Спасибо. - Лэнтри взял одну и закурил, какое-то время ничего не говоря.

"Я воспринимаю это слишком легко, - подумал он. - Пожалуй, я должен убить его и бежать. Он единственный человек, который нашел меня. Может, все это ловушка. Может, мы просто ждем полицию или что там у них вместо полиции". Он посмотрел на Макклайра. Нет, они ждут не полицию. Они ждут чего-то другого.

Макклайр ничего не говорил. Он смотрел на лицо Лэнтри, на его руки. Довольно долго он с безмятежным спокойствием разглядывая его грудную клетку и медленно тянул напиток. Посмотрев под ноги Лэнтри, он наконец сказал:

- Откуда у вас эта одежда?

- Я спросил, и мне ее дали. Это было очень благородно с их стороны.

- Такие уж мы есть. Достаточно только попросить.

Макклайр снова замолчал. Где-то вдалеке тикали часы.

- Расскажите мне о себе, мистер Лэнтри.

- Это, пожалуй, не интересно.

- А вы скромны.

- Не очень. Вы знаете прошлое. Я ничего не знаю о прошлом, а точнее, о дне сегодняшнем и позавчерашнем. Немногое можно узнать, лежа в гробу.

Макклайр ничего не ответил. Он вдруг наклонился вперед, а потом снова уселся в кресле и покивал головой.

"Они не станут меня подозревать, - подумал Лэнтри. - Они не суеверны, они просто НЕ СМОГУТ поверить, что мертвый человек может ходить. Я буду снова и снова оттягивать медицинское обследование. Они вежливы и не станут меня заставлять. Тогда я все устрою так, чтобы попасть на Марс. А потом найду эти могилы и сделаю свое дело. Боже, как это просто. До чего же наивны эти люди".

Макклайр сидел по другую сторону комнаты. Лицо его медленно теряло свой цвет, как капельница, из которой потихоньку вытекало лекарство. Ничего не говоря, он наклонился вперед и угостил Лэнтри еще одной сигаретой.

- Спасибо, - сказал Лэнтри.

Макклайр сел поудобнее и положил ногу на ногу. Он не смотрел на Лэнтри прямо, скорее, как-то странно поглядывал. Лэнтри снова почувствовал, будто его взвешивают. Макклайр выглядел, как тощая собака-проводник, которая прислушивается к чему-то неслышному для других. Есть звуки, которые слышат только собаки. Макклайр, казалось, прислушивался именно к такому звуку, прислушивался сразу всем: глазами, полуоткрытыми сухими губами, трепещущими ноздрями.

Лэнтри часто затягивался сигаретой и выпускал дым, затягивался и выпускал. Казалось, Макклайр сделает сейчас стойку, как легавая.

В комнате было так тихо, что Лэнтри почти слышал, как дым от сигареты поднимался к потолку. Макклайр был всем разом: термометром, аптекарскими весами, чуткой легавой, лакмусовой бумажкой. Довольно долго Макклайр сидел неподвижно, потом, не говоря ни слова, кивнул на графин с шерри, но Лэнтри так же безмолвно отказался. Оба сидели, то взглядывая друг на друга, то отводя глаза в стороны.

Макклайр медленно каменел. Лэнтри заметил, как бледнеют его худые щеки, как пальцы стискивают стакан с шерри, как наконец в глазах появляется и уже не исчезает догадка.

Лэнтри не шевелился. Не мог. Все это так захватывало, что он хотел только смотреть и слушать.

- Я подумал: он сознательно не дышит носом, - начал Макклайр свой монолог. - Я разглядывал ваши ноздри, мистер Лэнтри. Волоски в них ни разу не дрогнули за последний час. И это далеко не все. Это был просто факт, который я отметил. Но это еще не конец. "Он специально дышит ртом", - сказал я себе. И тогда я дал ему сигарету, а вы втягивали дым и выпускали его, втягивали и выпускали. Вы ни разу не выпустили дым через нос. Я подумал: "Все в порядке, просто он не затягивается. Что в этом странного или подозрительного?" Все ртом, только ртом. И тогда я посмотрел на вашу грудную клетку. Она ни разу не поднялась и не опустилась, она оставалась неподвижной. "Он внушил себе, - подумал я. - Все это он себе внушил. Грудная клетка у него не движется, но он дышит, когда думает, что никто на него не смотрит". Именно так я и подумал.

В тишине комнаты слова плыли непрерывным потоком, как это бывает во сне.

- Тогда я предложил вам выпить, но вы отказались, и я подумал: "Он не пьет. Что в этом страшного? - Я все время непрерывно наблюдал за вами. - Лэнтри изображает помешанного и задерживает дыхание". Но теперь, да, теперь я все хорошо понимаю. Теперь я знаю, как все это выглядит в действительности. И знаете, почему? Я не слышу дыхания. Я жду и ничего не слышу. Нет ни биения сердца, ни звука работающих легких. Мертвая тишина царит в комнате. Вздор, могут сказать мне, но я знаю. Так бывает в крематории. Ибо существует принципиальная разница: когда вы входите в комнату, где на кровати лежит какой-то человек, вы сразу же определите, взглянет ли он на вас, скажет что-нибудь или уже никогда не отзовешься. Можете смеяться, но это сразу можно сказать. Как со свистком, который слышит только собака. Как с часами, которые тикают так долго, что все перестают их замечать. Есть что-то особенное в атмосфере комнаты, где находится живой человек, и чего нет там, где лежит мертвый.

Макклайр прикрыл глаза и поставил стакан. Подождав немного, он затянулся сигаретой и положил ее в пепельницу.

- Я один в этой комнате, - сказал он.

Лэнтри сидел молча.

- Вы мертвы, - сказал Макклайр, - но это не мой разум дошел до этого. Это не вопрос дедукции. Это дело подсознания. Сначала я думал так: "Этот человек уверяет, что он мертв, что он восстал из мертвых и считает себя вампиром. Разве здесь нет логики? Разве не так думал бы о себе человек, воспитанный в полной предрассудков, слаборазвитой культуре, который столько веков пролежал в могиле? Да, это логично. Этот человек загипнотизировал себя и так отрегулировал функции своего организма, что они не лишают его иллюзии, не нарушают его паранойю. Он управляет своим дыханием, убеждает себя, что если не слышит его, значит, он мертв. Он не ест и не пьет. Делает это, вероятно, во время сна, с участием только части сознания, а потом прячет доказательства этих человеческих действий от своего обманутого разума".

Но я ошибся. Вы не безумец. Вы не обманываете ни себя, ни меня. Во всем этом нет логики, и это, я должен признать, ужасно. Чувствуете ли вы удовольствие при мысли, что ужасаете меня? Я не могу вас классифицировать. Вы очень странный человек, мистер Лэнтри. Я рад, что познакомился с вами. Отчет будет действительно интересен.

- Ну и что с того, что я мертв? - спросил Лэнтри. - Разве это преступление?

- Однако вы должны признать, что это очень необычно.

- Но я спрашиваю - разве это преступление?

- У нас нет ни преступности, ни судов. Конечно, мы хотим вас исследовать, чтобы установить, как получилось, что вы существуете. Это как с тем химическим соединением, которое до определенного момента инертно, но вдруг оказывается живой клеткой. Кто может сказать, где, что и с чем произошло? Вы как раз представляете нечто подобное. Этого хватит, чтобы сойти с ума.

- Вы отпустите меня после ваших исследований?

- Вас не будут задерживать. Если не хотите, мы не будем вас исследовать. Но я все же надеюсь, что вы нам поможете.

- Возможно.

- Но скажите, - произнес Макклайр, - что вы делали в морге?

- Ничего.

- Когда я входил, то слышал, как вы что-то говорили.

- Я зашел туда просто из любопытства.

- Вы лжете. Это очень плохо, мистер Лэнтри. А правда такова, что вы мертвы и, как единственный представитель этого вида, чувствуете себя одиноким. Поэтому вы и убивали - чтобы иметь товарищей.

- Как вы догадались!

Майкл рассмеялся.

- Логика, мой дорогой друг. Когда минуту назад я понял, что вы мертвы по-настоящему, что вы настоящий, как вы это называете, вампир - идиотское слово! - я немедленно связал вас со взрывом в крематории. До этого - не было повода. Но едва я нашел недостающее звено, мне уже легко было догадаться о вашем одиночестве, ненависти, ревности, всей этой низкопробной мотивации ходячего трупа. И тогда я мгновенно увидел взрывающиеся крематории и подумал, что среди тел в морге вы искали помощи, друзей, людей, подобных себе, чтобы работать с ними...

- Будь ты проклят! - Лэнтри вскочил с кресла. Он был на полпути к Макклайру, когда тот отскочил и, избегая удара, свалил графин. С отчаянием Лэнтри осознал, что упустил единственный шанс убить Макклайра. Он должен был сделать это раньше. Если в этом обществе люди никогда не убивают друг друга, то никто никого не боится, и к любому можно подойти и убить его.

- Иди сюда! - Лэнтри вынул нож.

Макклайр встал за кресло. Мысль о бегстве по-прежнему была чужда ему. Она только начинала появляться у него, и у Лэнтри еще был шанс.

- Ого! - сказал Макклайр, заслоняясь креслом от напирающего мертвеца. - Вы хотите меня убить. Это странно, но это так. Я не могу этого понять. Вы хотите искалечить меня этим ножом или что-нибудь в этом роде, а мне нужно помешать вам сделать такую странную вещь.

- Я убью тебя! - вырвалось у Лэнтри, но он тут же прикусил язык. Это было самое худшее, что он мог сказать.

Наваливаясь грудью на кресло, Лэнтри пытался схватить Макклайра.

Макклайр рассуждал очень логично:

- Моя смерть ничего вам не даст, вы же знаете это.

Они продолжали борьбу.

- Вы помните, что произошло в морге?

- Какая разница?! - рявкнул Лэнтри.

- Вы ведь не воскресили погибших, правда?

- Ну и наплевать! - крикнул Лэнтри.

- Послушайте, - рассудительно сказал Макклайр, - уже никогда больше не будет таких, как вы, никогда, никогда.

- Тогда я уничтожу вас, всех до единого! - закричал Лэнтри.

- И что тогда? Вы все равно будете одиноки.

- Я полечу на Марс. Там есть могилы. Я найду таких, как я!

- Нет, - сказал Макклайр, - вчера и там вышло постановление. Из всех могил извлекают трупы. Они будут сожжены на будущей неделе.

Они упали на пол, и Лэнтри схватил Макклайра за горло.

- Видите, - сказал Макклайр, - вы умрете.

- Как это?! - крикнул Лэнтри.

- Когда вы убьете всех нас и останетесь один, вы умрете! Умрет ненависть, которая вами движет! Это зависть заставляет вас двигаться, зависть и ничего больше! Вы умрете, вы же не бессмертны. Вы даже не живы, вы всего лишь ходячая ненависть.

- Ну и наплевать! - заорал Лэнтри и начал душить его, бить кулаками по голове. Макклайр смотрел на него тускнеющими глазами.

Открылись двери, в комнату вошли двое мужчин.

- Что здесь происходит? - спросил один из них. - Какая-то новая игра?

Лэнтри вскочил и бросился наутек.

- Да, новая игра, - сказал Макклайр, с трудом поднимаясь. - Схватите его и вы выиграете!

Мужчины схватили Лэнтри.

- Мы выиграли! - сказали они.

- Пустите! - Лэнтри, стараясь вырваться, начал бить их по лицам. Брызнула кровь.

- Держите его крепче! - крикнул Макклайр.

Они придержали его.

- Какая грубая игра, - сказал один из мужчин. - А что дальше?

Макклайр спокойно и логично говорил о жизни и движении, о смерти и неподвижности, о солнце и о большом солнечном крематории, и об опустошенном кладбище, о ненависти, о том, как ненависть жила и сделала так, что один из мертвецов ожил и начал ходить, и как нелогично было это все, все, все. Если кто-то мертв, мертв, мертв, это конец, конец, конец. Тихо шурша, машине ехала дорогой, стелющейся под колеса. На ветровом стекле мягко растекались капли дождя. Мужчины на заднем сиденье тихо разговаривали. Куда они ехали, ехали, ехали? Конечно, в крематорий. В воздухе лениво расплывался табачный дым, образуя серые волнующиеся спирали и петли. Если кто-то умер, то он должен с этим смириться.

Лэнтри не двигался. Он был похож на марионетку, у которой перерезали шнурки. В сердце и в глазах, напоминающих два уголька, у него осталась еще капля ненависти - слабая, едва видная, еле тлеющая.

"Я - По, - подумал он. - Я все, что осталось от Эдгара Аллана По, и все, что осталось от Амброза Бирса, и все, что осталось от Говарда Лавкрафта. Я старый ночной нетопырь, с острыми зубами и черными крыльями. Я Осирис, Ваал и Сет. Я книга смерти и стоящий в языках пламени дом Эшеров. Я Красная Смерть и человек, замурованный в катакомбах с бутылкой амонтильядо... Я танцующий скелет, гроб, саван, молния, отражающаяся в окне старого дома. Я сухое осеннее дерево и раскаты дальнего грома. Я пожелтевшая книга, чьи страницы переворачивает костлявая рука, и фисгармония, в полночь играющая на чердаке. Я маска, маска смерти, выглядывающая из-за дуба в последний день октября. Я варящееся в котле отравленное яблоко и черная свеча, горящая перед перевернутым крестом. Я крышка гроба, простыня с глазами, шаги на темной лестнице. Я легенда о Спящей Долине, Обезьянья Лапка и Рикша-Призрак. Я Кот и Канарейка, Горилла и Нетопырь, я Дух отца Гамлета на стенах Эльсинора.

И это все - я. И все это будет сейчас сожжено. Когда я жил, все они тоже были еще живы. Когда я двигался, ненавидел, существовал - они существовали. Только я их помню. Я все, что осталось от них, но исчезнет сегодня. Сегодня мы сгорим все вместе: и По, и Бирс, и отец Гамлета. Нас уложат в огромный штабель и подожгут, как фейерверк в день Гая Фокса - с веселой пиротехникой, факелами, криками и прочим.

А какой мы поднимем крик! Мир будет свободен от нас, но уходя, мы еще скажем: на что похож мир, лишенный страха? Где таинственные фантазии загадочных времен? Куда исчезли угроза, страх, неуверенность? Все это пропало и никогда не вернется, сглаженное, разбитое и сожженное людьми из ракет и крематориев, уничтоженное и замазанное, замененное дверями, которые открываются и закрываются, огнями, которые зажигаются и гаснут, не вызывая страха. Если бы они хоть помнили, как жили когда-то, чем был для них праздник Всех Святых, кем был По и как мы гордились нашими темными фантазиями. Ну, дорогие друзья, тогда еще один глоток амонтильядо перед сожжением! Это все существует, но в последнем мозгу на земле. Сегодня умрет целый мир. Еще один глоток, умоляю!"

- Приехали, - сказал Макклайр.

Крематорий был ярко освещен. Играла тихая музыка. Макклайр вышел из жука, подошел к двери и открыл ее. Лэнтри просто лежал. Беспощадно логичные слова выпили из него жизнь. Сейчас он был только восковой куклой с тусклой искрой в глазах. Ах, этот мир будущего, ах, эти люди и способ их мышления - как логично они доказали, что он не должен жить. Они не хотели в него поверить, и это неверие заморозило его. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, мог только бормотать что-то бессмысленное.

Макклайр и его помощники помогли ему выйти из машины, уложили его в золотой ящик и на столе с колесиками, ввезли в лучащийся теплом крематорий.

- Я Эдгар Аллан По, Амброз Бирс, праздник Всех Святых, гроб, саван, Обезьянья Лапка, упырь, вампир...

- Да, да, - тихо сказал над ним Макклайр. - Я знаю.

Стол двигался вперед. Стены вокруг раскачивались. Музыка играла: "Ты мертв. Ты мертв по всем законам логики".

- Никогда уже я не буду Эшером, Мальстремом, не буду Рукописью, найденной в Бутылке, Колодцем и Маятником, Сердцем-Обличителем, Вороном, никогда, никогда.

- Никогда, - сказал Макклайр. - Я знаю.

- Я в подземельях! - крикнул Лэнтри.

- Да, в подземельях, - сказал один из мужчин.

- Меня прикуют цепью к стене, а здесь нет бутылки амонтильядо, - слабым голосом сказал Лэнтри; он лежал с закрытыми глазами.

- Я знаю, - ответили ему.

Что-то сдвинулось. Открылись огнеупорные двери.

- А теперь кто-то закрывает камеру. Меня замуровывают!

- Да.

Шорох. Золотой саркофаг скользнул в огненный шлюз.

- Меня замуровывают!!! Ну и штука! Мы гибнем! - дикий крик и взрыв смеха.

Открылись внутренние двери, и золотой саркофаг рухнул в огонь.

- Ради всего святого, Монтрезор! Ради всего святого!

...И времени побег

Time in Thy Flight (переводчик Д. Смушкович)

1953

Ветер проносил годы мимо их разгоряченных лиц.

Машина времени остановилась.

- Год тысяча девятьсот двадцать восьмой, - объявила Дженет, и мальчишки отвели глаза.

Мистер Филдс прокашлялся.

- Не забудьте - вы прибыли для изучения обычаев древних. Будьте внимательны, вдумчивы, наблюдательны.

- Так точно, - отозвались двое мальчиков и девочка в отглаженных защитных мундирчиках. Одинаковые стрижки, сандалии, часы, глаза, волосы, зубы и цвет кожи - как у близнецов, которыми они не были.

- Тшш! - прошептал мистер Филдс.

Они глядели на маленький иллинойский городок давней весной. Над улицами висел холодный предрассветный туман.

Последние лучи мраморно-сливочной луны осветили бегущего по улице мальчугана. Вдалеке отбили пять ударов часы. Оставляя на лужайке следы теннисных туфель, мальчуган пробежал мимо невидимой Машины времени и окликнул кого-то в темном окне.

Окно отворилось. Оттуда выпрыгнул другой мальчишка, и оба умчались в утреннюю прохладу, дожевывая бананы.

- Следуйте за ними, - прошептал мистер Филдс. - Изучайте их обычаи. Быстро!

Дженет, Уильям и Роберт поспешили, уже видимые, по холодным мостовым, через дремлющий город, через парк, а вокруг них вспыхивали огни, хлопали двери, и другие дети, поодиночке и парами, мчались сломя голову к подножию холма, к блестящим синим рельсам.

- Вот он!

Крик донесся перед самым рассветом. Вдали вспыхнул огонек, отражаясь в рельсах, и тут же вырос, грянув громом.

- Что это? - взвизгнула Дженет.

- Поезд, глупая, ты же видела фотографии! - крикнул в ответ Роберт.

Дети будущего смотрели, как спускаются огромные серые слоны, поливая мостовые дымящимися струями, вопросительными знаками поднимая хоботы в зябкое утреннее небо. С платформ грузно скатывались ало-золотые фургоны. В темноте клеток рычали и нетерпеливо прохаживались львы.

-Да... да это же... цирк! - вздрогнула Дженет.

- Ты так думаешь? А что с ними стало?

- То же, что и с Рождеством. Просто вымерли давным-давно. - Дженет огляделась. - Кошмар какой.

Мальчики ошеломленно озирались.

- Верно.

С первыми лучами зари закричали грузчики. Из окон спальных вагонов выглядывали опухшие лица. Копыта лошадей горным обвалом гремели по мостовой.

За спинами детей внезапно вырос мистер Филдс.

- Отвратительное варварство - держать зверей в клетках. Если бы я знал об этом, никогда не позволил бы вам смотреть. Гнусный обряд.

- О да. - Но во взгляде Дженет сквозило недоумение. - И все же, знаете, это как клубок червей. Я бы хотела изучить его.

- Не знаю, - отозвался Роберт: пальцы дрожат, глаза бегают. - Это безумие какое-то. Возможно, мы могли бы написать реферат на эту тему, если мистер Филдс позволит...

Мистер Филдс кивнул:

- Я рад, что вы проникаете в суть вещей, ищете мотивы, изучаете этот ужас. Ладно. Посмотрим на цирк после полудня.

- Наверное, меня стошнит, - прошептала Дженет.

Машина времени загудела.

- Так это и есть цирк, - серьезно удивилась Дженет.

Смолкли фанфары. Последним, что увидели дети, были антраша леденцово-розовых акробатов и ужимки обсыпанных мукой клоунов.

- Надо признать, психовидение куда лучше, - медленно проговорил Роберт.

- Эта звериная вонь, это возбуждение... - Дженет моргнула. - Это ведь вредно для детей, не так ли? И с детьми рядом сидели взрослые, которых называли "папы" и "мамы". Как это все странно.

Мистер Филдс пометил что-то в классном журнале.

Дженет помотала головой:

- Хочу еще раз посмотреть на это. Я где-то упустила мотив. Я хочу еще раз пробежать по городу ранним утром. Холодный воздух на щеках... мостовая под ногами... подъезжающий цирковой поезд. Что заставило детей вскочить и мчаться поезду навстречу - воздух или ранний час? Почему они так возбуждены? Я упустила ответ.

- Они все столько улыбались, - заметил Уильям.

- Маниакально-депрессивный психоз, - объяснил Роберт.

- Что такое "летние каникулы"? - Дженет глянула на мистера Филдса: - Дети говорили о них, я слышала.

- Они проводили каждое лето, бегая по округе и колотя друг друга, как идиоты, - серьезно пояснил мистер Филдс.

- Я предпочитаю наши организованные государством летние трудовые лагеря, - тихо пробормотал Роберт, глядя в пустоту.

Машина времени остановилась снова.

- Четвертое июля, - объявил мистер Филдс. - Год тысяча девятьсот двадцать восьмой. Древний праздник, когда люди отстреливали друг другу пальцы.

Путешественники стояли напротив того же дома, на той же улице, но уже теплым летним вечером. Свистели фейерверки, и ребятишки на каждом крыльце швыряли в воздух штуковины, взрывавшиеся - бум!!!

- Не бегите! - вскрикнул мистер Филдс. - Это не война! Не бойтесь!

Но лица Дженет, и Роберта, и Уильяма розовели, и голубели, и белели под светом струй ласкового огня.

- Мы в порядке, - прошептала Дженет, застыв.

- К счастью, - объявил мистер Филдс, - фейерверки были запрещены сто лет назад и подобные взрывоопасные развлечения прекратились.

Дети плясали, как эльфы, выписывая бенгальскими огнями в ночном летнем небе свои имена и судьбы.

- Я бы тоже так хотела, - прошептала Дженет.- Написать свое имя в небе. Ясно? Хотела бы.

- Что? - Мистер Филдс отвлекся и не слышал.

- Ничего, - отозвалась Дженет.

- Бумм!! - шептали Уильям и Роберт, стоя в тени ласковой летней листвы, глядя вверх, на алые, зеленые, белые огни в прекрасном ночном небе над лужайками. - Бумм!

Октябрь.

Машина времени остановилась в последний раз, в поздний час, в месяце огненных листьев. Люди вбегали в дома с тыквами и кукурузными початками. Плясали скелеты, порхали летучие мыши, в темных дверных проемах покачивались яблоки.

- Хэллоуин, - сказал мистер Филдс. - Средоточие ужаса. Это, как вы знаете, была эпоха суеверий. Потом братьев Гримм, призраков, скелеты и прочую чепуху запретили. Вы, дети, слава Богу, выросли в чистом мире, где нет духов и привидений. У нас есть пристойные праздники - день рождения Уильяма С. Чаттертона. День труда. День машин.

Глухой октябрьской ночью они шли мимо того же дома, глядя на треугольноглазые тыквы, на маски, что щерились из темных чердаков и сырых подвалов. А в доме сидели, сбившись в кружок, дети и смеялись над страшными сказками.

- Я хочу быть внутри, с ними, - промолвила наконец Дженет.

- В социологическом смысле? - спросили мальчики.

- Нет, - ответила она.

- Что? - переспросил мистер Филдс.

- Нет. Просто хочу к ним, хочу остаться здесь, хочу жить здесь, здесь и нигде больше, хочу хлопушек и фонарей и цирк-шапито, хочу Рождество и Валентинов день и Четвертое июля, хочу все, что мы видели.

- Это уже слишком... - начал было мистер Филдс.

Но Дженет уже не было.

- Роберт, Уильям, за мной!

Она побежала, и мальчишки кинулись за ней.

- Стойте! - заорал мистер Филдс. - Роберт! Уильям, не уйдешь! - Он схватил второго мальчика, но первый уже умчался. - Дженет, Роберт, вернитесь! Вас не переведут в седьмой класс! Вы провалите экзамен, Дженет, Боб - Боб!

Октябрьский ветер бушевал на улице и вместе с беглецами мчался к стонущей роще.

Уильям бился и изворачивался.

- Нет, Уильям, нет, тебя я верну домой. Мы покажем этим двоим, так покажем, что они не забудут. Им, значит, в прошлое захотелось? Ладно. Дженет, Боб! - прокричал мистер Филдс. - Оставайтесь в этом кошмаре, в этом хаосе! Через пару недель вы ко мне с плачем приползете! Но меня тут уже не будет, нет! Я оставлю вас здесь сходить с ума!

Он поволок Уильяма к Машине времени.

- Только не надо меня больше брать сюда на экскурсии, мистер Филдс, - всхлипывал мальчик. - Больше не надо, мистер Филдс, пожалуйста...

- Заткнись!

Машина времени ринулась в будущее, к подземным городам-ульям, стальным зданиям, стальным цветам, стальным лужайкам.

- Прощайте, Дженет, Боб!

Холодные вихри октября промывали город, как воды потопа. И когда стих ветер, он вынес всех ребят, приглашенных или нет, в масках или без, к гостеприимным дверям домой. Двери закрылись, и в ночи больше не слышалось шагов - только ветерок ныл в голых ветвях.

А в большом доме, при свечах, кто-то наливал холодный яблочный сидр всем, всем и каждому, кем бы они ни были.

Кричащая женщина

The Screaming Woman (переводчик С. Шпак)

1951

Меня зовут Маргарет Лири. Мне десять лет, и я учусь в последнем классе начальной школы. У меня нет братьев и сестер, но есть прекрасные папа и мама, правда, они не могут уделять мне много внимания. Как бы то ни было, никто из нас даже не предполагал, что придется столкнуться с убитой женщиной. Или почти не предполагал. Когда живешь на улице, подобной нашей, и не подумаешь, что может произойти что-нибудь ужасное, скажем, перестрелка, убийство или погребение человека заживо, чуть ли не у вас в саду. А когда такое случается, просто не веришь. Продолжаешь как ни в чем не бывало намазывать масло на хлеб или же печь пирог.

Я расскажу вам, как это произошло. Была середина июля. Мама сказала мне:

- Маргарет, сходи в магазин и купи мороженое. Сегодня суббота, папа придет обедать домой. Мы должны его угостить чем-нибудь вкусненьким.

Я побежала через пустырь позади нашего дома, где мы обычно играем с ребятами. Когда я шла обратно из магазина и думала о чем-то своем, это все вдруг и произошло.

Я услышала крик женщины, остановилась и прислушалась. Звук шел из-под земли. Женщина была погребена под камнями, стеклами и мусором. Она ужасно кричала, умоляла вытащить ее.

Я стояла, оцепенев от ужаса, а она продолжала приглушенно кричать.

Я бросилась бежать, споткнулась и упала, вновь вскочила и побежала.

Открыв дверь нашего дома, я увидела маму, спокойную, как всегда, даже не подозревавшую, что позади нашего дома, всего в каких-то сотне ярдов, погребена в земле живая женщина, которая кричит и просит о помощи.

- Мам... - произнесла я.

- Не стой там. Видишь, мороженое тает, - прервала она меня.

- Но, ма...

- Положи его в холодильник.

- Послушай, ма, там кричит какая-то женщина...

- И вымой руки,- продолжала мама.

- Она кричит и кричит.

- Давай-ка посмотрим, где соль и перец.

- Послушай меня, - сказала я громко. - Мы должны ее выкопать. Она похоронена под тоннами земли, и, если мы ее не выкопаем, она задохнется и умрет.

- Я уверена, что она может подождать, пока мы пообедаем, - ответила мама.

- Ма, ты что, не веришь мне?

- Конечно, верю, дорогая. А теперь вымой руки и отнеси эту тарелку отцу.

- Я даже не знаю, кто она и как туда попала. Но мы должны помочь ей, пока не поздно.

- О Боже! - воскликнула мама.- Посмотри на мороженое. Ты что? Просто стояла на солнце и ждала, пока оно растает?

- Ну, на пустыре...

- Иди, иди, егоза.

Я пошла в столовую.

- Па, там на пустыре кричит какая-то женщина.

- Мне еще не встречались женщины, которые не кричат.

- Я серьезно.

- Да, ты выглядишь очень серьезной,- произнес папа.

- Мы должны достать кирки и лопаты и откопать ее, как египетскую мумию.

- Я не археолог, Маргарет. И потом слишком жарко. А вот в какой-нибудь прохладный октябрьский день мы примемся с тобой за дело.

- Но так долго ждать нельзя.

Сердце колотилось в груди. Я была возбуждена, испугана, а папа как ни в чем не бывало положил себе на тарелку мясо и принялся за еду, не обращая на меня никакого внимания.

- Па?

- Мм?

- Па, ты должен после обеда пойти со мной и помочь, - умоляла я. - Па, ну па, я отдам тебе все деньги, которые у меня есть в копилке.

- Ну, - сказал папа, - это деловое предложение. Видимо, очень важное для тебя, раз ты предлагаешь свои деньги. И сколько ты будешь мне платить в час?

- У меня десять шиллингов. Я собирала их целый год, и все они твои.

- Я тронут. - Папа коснулся моей руки. - Очень тронут. Ты хочешь поиграть со мной и готова платить за это деньги. Откровенно говоря, Маргарет, ты заставила своего старого папу почувствовать себя настоящим негодяем. Я слишком мало уделяю тебе времени. Вот что скажу: после обеда я пойду с тобой и послушаю крики женщины. И сделаю это бесплатно.

- Да? Ты действительно пойдешь?

- Да, только обещай мне...

- Что?

- Если хочешь, чтобы я пошел, ты должна сперва съесть весь свой обед.

- Обещаю.

В комнату вошла мама и села за стол. Мы стали обедать.

- Не так быстро,- заметила мама.

Я стала есть медленнее, а затем вновь заторопилась.

- Ты слышала, что сказала мама? - обратился ко мне папа.

- Но кричащая женщина... Мы должны поторопиться.

- А я, - заметил папа, - собираюсь есть спокойно.Сперва я со всем необходимым вниманием съем бифштекс, затем мороженое и, если ты не возражаешь, выпью холодного пива. Это у меня займет по крайней мере час. И вот что, моя маленькая леди, если ты еще раз за столом во время обеда упомянешь об этой, как ее, кричащей... я не пойду с тобой слушать ее концерт. Ты все поняла?

- Да, папа, - произнесла я.

Обед длился целую вечность. Все действия родителей были замедленными, как в некоторых фильмах. Мама медленно вставала и так же медленно садилась. Вилки, ножи, ложки тоже двигались медленно. Даже полет мух по комнате и тот замедлился. Все было так медленно, что мне хотелось крикнуть: "Поторопитесь! Пожалуйста, побыстрее! Давайте быстро встанем и побежим!" Но нет, я должна была сидеть. И пока мы все сидели и медленно поглощали обед, пока весь мир обедал, там, на улице, кричала женщина. Она была совсем одна. Солнце пекло, а на пустыре никого.

- Ну, вот и все, - сказал наконец папа.

- Мы сейчас пойдем искать эту женщину? - спросила я.

- Сперва немного холодного пива.

- Кстати, о кричащих женщинах, - вмешалась мама. - Чарли Несбитт вчера вечером вновь подрался с женой.

- Ничего удивительного, - хмыкнул папа. - Они всегда дерутся.

- Чарли - негодяй, - заметила мама, - Впрочем, она не лучше.

- Не знаю, но, мне кажется, она вполне порядочная женщина.

- Просто ты к ней хорошо относишься. Помнишь, как чуть было не женился?

- Опять ты за старое? В конце концов я был помолвлен с ней всего шесть недель.

- Ты проявил здравый смысл, разорвав помолвку.

- Хелен помешалась на сцене. А у меня не было времени на подобные развлечения. Это и привело к разрыву. Хотя она была очень мила. Мила и добра.

- И что ей это дало? Ужасного грубияна в мужья - Чарли.

- Я согласен с тобой. У Чарли ужасный характер. Помнишь, как Хелен играла в школьной пьесе? Она была хороша как картинка и сама написала несколько песен, а одну - именно для меня.

- Ха...- засмеялась мама.

- Не смейся. Это была хорошая песня.

- Ты мне не рассказывал.

- Это касается только нас с Хелен. Как же она начиналась?

- Па...- перебила его я.

- Ты бы лучше пошел с дочкой на пустырь, - заметила мама, - а то она в обморок упадет. Можешь и потом спеть эту прекрасную песню.

- Хорошо, пошли, - сказал папа, и я потащила его на улицу.

На пустыре никого не было. Солнце пекло. Битые бутылки отливали всеми цветами радуги.

- Ну, и где твоя кричащая женщина? - смеясь, спросил папа.

- Мы забыли лопаты! - воскликнула я.

- Возьмем потом, когда услышим солистку.

Я повела его к тому месту.

- Послушай.

Мы прислушались.

- Я ничего не слышу,- наконец произнеспапа.

- Шш... подождем. - Эй, кричащая женщина, где ты? - закричала я.

Мы слышали, как движется солнце по небу. Слышали очень спокойное дуновение ветра среди листвы. Слышали, как где-то вдали шел дождь. Слышали, как прошла какая-то машина. Но: только и всего.

- Маргарет, - сказал папа. - думаю, тебе нужно лечь в постель и положить на лоб мокрую тряпку.

- Но она была здесь. Она кричала, кричала и кричала! - воскликнула я. - Посмотрри, здесь копали. Ты стоишь прямо на этом месте!

- Маргарет, вчера именно здесь мистер Келли выкопал большую яму для всякого хлама.

- А ночью кто-то воспользовался его ямой и заживо похоронил женщину, а потом забросал ее землей.

- Ну: я иду домой.

- Ты не поможешь мне копать?

- Долго не стой, жарко. - Папа ушел, а я затопала ногами, проклиная все на свете.

И вдруг грик раздался снова. Она кричала и кричала, призывая меня. Я побежала к дому и с шумом хлопнула дверью.

- Па, она снова кричит!

- Да, конечно, кричит. Пошли, - Он повел меня по лестнице в спальню. - Ну вот. - Он заставил меня лечь и положил на голову влажное полотенце. - Успокойся.

- Па, мы не можем оставить ее там, - я заплакала. - Она закопана. Подумай, как ужасно кричать, когда никто не обращает внимания.

- Я запрещаю тебе выходить из дома, - встревоженно произнес папа. - Будешь лежать здесь весь день. - Он вышел и запер комнату на ключ. Я слышала, как он говорит с мамой. Через некоторое время я успокоилась, встала и на цыпочках подошла к окну. Привязав простыню к спинке кровати, я спустилась через окно на землю, взяла в сарае пару лопат и побежала на пустырь. Было еще жарче, чем прежде. Я стала копать, а женщина все кричала и кричала... Это была тяжелая работа. Ковырять лопатой, отбрасывая камни и стекло. Я знала, что мне придется копать весь день. Что я могла сделать? Побежать и рассказать другим людям? Но они, как папа и мама, не обратили бы на это никакого внимания. И я продолжала копать одна. Минут десять спустя на пустырь прибежал мой одноклассник Диппи Смит.

- Привет, Маргарет! - воскликнул он.

- Привет, Диппи, - с трудом ответила я.

- Что ты тут делаешь?

- Копаю.

- Зачем?

- В земле захоронена женщина, она кричит, а я хочу ее выкопать.

- Я не слышу никакого крика, - сказал Диппи.

- А ты сядь, подожди немного и услышишь. А еще лучше, если ты мне поможешь.

- Я не буду копать, пока не услышу крик.

Он ждал.

- Слушай,- крикнула я.

- Слышишь? - Ей-богу! - Глаза его сияли.- Сделай еще раз.

- Сделать что? - Крикни.

- Нужно подождать, - в смущении проговорила я. - Ну, сделай, - настаивал он, тряся меня за руку. - Сделай.- Он вытащил из кармана коричневый камень.- Я отдам тебе этот кусок мрамора, если ты еще раз так сделаешь.

Из-под земли вновь раздался крик.

- Вот это да! - воскликнул Диппи. - Научи меня делать так же!

- Если ты поможешь копать, позднее я научу тебя этому.

- Прекрасно. Дай лопату.

Мы стали копать вместе. Время от времени женщина кричала.

- Можно подумать, - сказал Диппи, - что она у нас прямо под ногами. Ты удивительная девочка, Мэгти. А как ее зовут?

- Кого? - Женщину, которая кричит. Ты должна дать ей какое-нибудь имя.

- О да.- Я на мгновение задумалась. - Ее зовут Шарлотта Тутл. Это богатая старушка, 96 лет. Ее живьем закопал мужчина по имени Спайк. Он подделывал пятифунтовые банкноты.

- Вот это да! - Вместе с нею закопаны сокровища, а я... хочу вскрыть могилу и завладеть ими, - задыхаясь, произнесла я, продолжая энергично копать.

- А ты со мною поделишься? - таинственно произнес Диппи.- Давай будем считать ее, - подбросил он новую мысль, - принцессой Омманатрой, египетской королевой, тело которой покрыто бриллиантами!

"Мы спасем ее, - подумала я, - спасем, если только будем продолжать копать!"

- Слушай, у меня появилась идея! - воскликнул Диппи. Он куда-то убежал и вскоре вернулся с куском картона, на котором стал что-то писать мелом.

- Продолжай копать! Мы не должны останавливаться!

- Я делаю надпись. Видишь? КЛАДБИЩЕ СНА! Мы будем здесь в коробочках хоронить птичек и жучков. Я пойду и постараюсь найти бабочек.

- Нет, Диппи!

- Так интереснее. Возможно, найду и мертвую кошку.

- Диппи, берись за лопату! Пожалуйста!

- О, я устал, - произнес Диппи. - Думаю, надо сходить домой и отдохнуть.

- Ты не можешь этого сделать.

- Почему?

- Послушай, Диппи, я хочу кое-что тебе сказать.

- Что? - Он ударил ногой по лопате.

- Там действительно закопана живая женщина, - прошептала я ему на ухо.

- Ну, конечно. Ты это уже говорила, Мэгги.

- Но ты мне не поверил.

- Лучше объясни, как ты кричишь, не открывая рта. Тогда я буду продолжать копать.

- Не могу тебе ничего объяснить, потому что не я это делаю. Послушай, Диппи, я отойду в сторону, а ты стой здесь и слушай.

Вновь раздался крик женщины.

- Не может быть! - воскликнул Диппи. - Но там действительно женщина!

- Именно это я и пыталась тебе втолковать.

- Давай копать! - произнес Диппи.

Мы копали без перерыва 20 минут.

- Интересно, кто она?

- Не знаю.

- Может быть, это миссис Нельсон, миссис Тернер или миссис Брэдли. Интересно, она красивая? Какого цвета у нее волосы? Сколько ей лет - 30, 60 или 90?..

- Копай! - приказала я.

Насыпь становилась все выше.

- Как ты думаешь, она наградит нас за свое спасение?

- Думаю, что да.

- Наверняка даст шиллинг

- Больше Может быть, и десять.

- Как-то я прочитал книгу о магии, - начал вспоминать Диппи, продолжая копать - Один индус, совершенно голый, был похоронен заживо. Он проспал в могиле 60 дней и ничего не ел. Представляешь, 60 дней без сладостей, мороженого, пирожных, наконец, без воздуха - Вдруг лицо Диппи помрачнело. - А что, если эти звуки раздаются по радио, а мы так усердно работаем?

- Если это и радио, оно будет наше.

Вдруг на нас упала чья-то тень.

- Эй, ребята, что вы здесь делаете?

Мы обернулись Перед нами стоял мистер Келли, которому принадлежал этот пустырь.

- Здравствуйте, мистер Келли, - поздоровались мы.

- Послушайте меня внимательно, - произнес мистер Келли - Я хочу, чтобы вы взялись за свои лопаты и вновь закопали яму, которую выкопали. Я хочу, чтобы вы это сделали

Мое сердце бешено забилось.

- Но, мистер Келли, кричит женщина и:

- Меня это не интересует. Я ничего не слышу.

- Послушайте! Слышите крик?

Мистер Келли прислушался и покачал головой.

- Я ничего не слышу Давайте, давайте, засыпайте яму и по домам, а то вам придется долго меня помнить.

Мы засыпали яму землей. И пока мы работали, мистер Келли стоял рядом, скрестив руки. Все это время женщина кричала, но мистер Келли притворялся, будто ничего не слышит.

Когда мы закончили, он сказал перед уходом:

- А теперь по домам. И если я еще раз увижу вас здесь:

- Это он, - прошептала я, поворачиваясь к Диппи.

- Что? - спросил Диппи.

- Он убил миссис Келли. Задушил, засунул в ящик и закопал, но она пришла в себя. Почему, спрашивается, он не обращает никакого внимания на ее крик?

- Действительно, - согласился Диппи - Он ведь стоял здесь, все слышал и все равно лгал!

- Есть только один выход, - предложила я - Позвонить в полицию и попросить их приехать и арестовать мистера Келли. Мы побежали на угол к телефонной будке. Пять минут спустя полицейский постучал в дом мистера Келли. Мы с Диппи вели наблюдение, спрятавшись в ближайших кустах.

- Мистер Келли? - спросил полицейский

- Да, сэр. Чем могу быть полезен?

- Миссис Келли дома?

- Да, сэр.

- Можно ее видеть?

- Конечно. Эй, Анна!

В дверях показалась миссис Келли.

- Да, сэр?

- Прошу прощения, - извинился полицейский. - Нам сообщили по телефону, что вас захоронили заживо на пустыре. Правда, голос был похож на детский, но мы все-таки решили проверить. Извините, что побеспокоил вас.

- Чертовы дети! - сердито воскликнул мистер Келли - Если я когда-нибудь встречу их, то разорву на части!

- Удираем! - крикнул Диппи, и мы помчались со всех ног.

- Что будем делать дальше? - спросила я.

- Я должен идти домой,- ответил Диппи. - Ну и влипли мы! Нам еще за это попадет!

- А как быть с кричащей женщиной?

- Забудь о ней. Мы не должны даже близко подходить к этому месту. Старый Келли наверняка поджидает нас там с ремнем. Кстати, Мэгги, я только что вспомнил разве старый Келли не глуховат? Ведь он едва слышит.

- Черт возьми! Неудивительно, что он не слышал криков.

- Ну, пока, - сказал Диппи.- Мы действительно попали в историю с этим проклятым загробным голосом. До встречи.

Я осталась одна. Помощи ждать было неоткуда. Никто мне не верил. По моим следам шла полиция. Она, вероятно, уже искала меня. Оставалось последнее средство. Я заходила в каждый дом, расположенный вдоль дороги, звонила и спрашивала "Простите меня, миссис Грисвалд, у вас никто не пропал?" или "Здравствуйте, миссис Пайке, вы прекрасно сегодня выглядите. Рада видеть вас дома."

Час проходил за часом. Темнело. Я думала о том, много ли воздуха осталось в ящике с погребенной женщиной. Нужно было поторопиться, иначе она задохнется. Наконец я подошла к последнему дому - к дому мистера Чарли Несбитта, нашего соседа. Я долго стучала в дверь и уже готова была отказаться от своей идеи и пойти домой, как вдруг дверь открылась. Вместо миссис Несбитт, или Хелен, как называл ее мой отец, показался сам Чарли, мистер Несбитт

- О! - воскликнул он - Это ты, Маргарет?

- Да,- ответила я. - Добрый вечер.

- Чем могу быть полезен?

- Я бы хотела поговорить с вашей женой, миссис Несбитт.

- О!.

- Можно?

- Она пошла по магазинам.

- Я подожду, - сказала я и прошмыгнула в дом

- Ну, ладно, - согласился он.

- Сегодня ужасно жарко, - произнесла я, пытаясь сохранить спокойствие, хотя меня преследовала мысль о несчастной женщине, о том, как она задыхается в яме, а крик ее становится все слабее и слабее

- Послушай - Чарли подошел ко мне.- Я думаю, тебе не стоит ждать

- Почему, мистер Несбитт?

- Видишь ли, сегодня моей жены не будет.

- Да?

- Она действительно пошла за покупками, но затем собиралась навестить свою мать. Вот так-то. А мать живет в Бристоле. Так что жена вернется через 2-3 дня, а возможно, и через неделю.

- Жаль.

- Почему?

- Мне необходимо было кое-что ей рассказать.

- Что именно?

-Я хотела сказать ей, что на пустыре захоронена женщина, которая все время кричит.

Мистер Несбитт уронил сигарету.

- У вас сигарета упала, мистер Несбитт.

- Да? Точно, - пробормотал он. - Я расскажу Хелен твою историю, как только она вернется домой. Она ей понравится.

- Спасибо, но это живая женщина.

- Откуда ты знаешь?

- Я слышала ее.

- Да? Ты в этом уверена? А может быть, это корень мандрагоры?

- А что такое мандрагора?

- Ты должна знать. Мандрагора - своеобразное растение, издающее крики.- Он старался казаться спокойным. - Маргарет, а ты... э... рассказывала кому-нибудь об этом?

- Да. Многим людям.

Мистер Несбитт обжег палец спичкой.

- И они что-нибудь предприняли?

- Нет. Они не верят мне.

- Конечно, нет, - улыбнулся он. - Это вполне естественно. Ты ведь только ребенок. Разве они обязаны тебя слушать?

- Я пойду и выкопаю ее.

- Постой.

- Я должна идти.

- Побудь со мной немного, - настаивал он.

- Благодарю, но я не могу. Он схватил меня за руку.

- Ты умеешь играть в карты? В рамми?

- Да.

Мистер Несбитт взял со стола колоду карт.

- Давай сыграем?

- Я должна идти копать.

- У тебя еще много времени. Может быть, моя жена скоро вернется. А ты ее немного подождешь.

- Вы думаете, она вернется?

- Конечно. Э... а тот голос... очень сильный?

- Он с каждым разом становится слабее.

Мистер Несбитт вздохнул и улыбнулся. - Детские игры! Давай сыграем в рамми. Это значительно интереснее, чем кричащая женщина.

- Я должна идти. Уже поздно.

- Посиди немного. Тебе все равно нечего делать. Я понимала, к чему он стремится. Он пытался задержать меня в доме до тех пор, пока крики женщины окончательно не затихнут, и я уже не смогу ей ничем помочь.

- Моя жена вернется через 10 минут, - сказал он. - Всего 10 минут. Подожди. Сиди, где сидишь. Мы играли в карты. Часы тикали. Солнце уже исчезло за горизонтом. Стало очень темно.

- Я должна идти, - наконец произнесла я.

- До свидания, Маргарет. До встречи.

Он отпускал меня, потому что был уверен, что жена его уже задохнулась. Дверь за мной захлопнулась. Я побежала на пустырь и спряталась в кустах. Что я могла сделать? Рассказать отцу с матерью? Но они не верили мне. Вызвать полицию? Но Чарли Несбитт скажет, что его жена уехала. Я побежала на то место, откуда раздавались крики. Но криков уже не было. Все кончилось. "Слишком поздно", - подумала я, легла и приложила ухо к земле. И вдруг я услышала звуки - такие слабые, что их едва было слышно. Женщина больше не кричала. Она пела. Что-то вроде: "Я любила тебя честно, я любила тебя всей душой". Это была печальная песня. Долгие часы под землей, должно быть, свели ее с ума. Она больше не кричала, не звала на помощь, она просто пела. Я прислушалась к песне. Затем быстро вскочила на ноги, пересекла пустырь, взбежала по ступенькам нашего дома и открыла входную дверь.

- Отец!

- Наконец-то! - закричал он.

- Отец, - повторила я.

- Ну, тебе попадет!

- Она больше не кричит.

- Хватит о ней говорить!

- Она поет.

- Что ты выдумываешь!

- Па, она там и скоро умрет, а ты не слушаешь. Она поет: "Я любила тебя честно, я любила тебя всей душой".

Отец побледнел, подошел ко мне и взял за руку.

- Что ты сказала?

- "Я любила тебя честно, я любила тебя всей душой", - вновь пропела я.

- Где ты слышала эту песню? - закричал он.

- На пустыре, только что.

- Но это же песня Хелен, та самая песня, которую она написала для меня много лет назад. Ты не могла знать ее! Никто ее не знал, кроме меня и Хелен. И я никогда никому не пел эту песню.

- Да, ты прав.

- О Боже! - закричал отец и выбежал из дома, прихватив лопату. Через несколько секунд он уже яростно копал на пустыре. Вскоре к нему присоединились многие другие и помогали ему копать. Я чувствовала себя такой счастливой, что готова была рыдать.

Я набрала по телефону номер Диппи и, когда он подошел, произнесла:

- Привет, Диппи. Все прекрасно. Все очень хорошо. Женщина больше не кричит.

- Грандиозно!

- Немедленно приходи на пустырь. Не забудь лопату!

- Давай на спор: кто быстрее! Пока! - крикнул Диппи.

- Пока, Диппи, - бросила я трубку и побежала на пустырь.

Сущность

Referent (переводчик Д. Лившиц)

1948

Роби Моррисон был раздражен. Шагая под тропическим солнцем, он слышал шум разбивающихся о берег волн. На острове Выпрямления царила унылая тишина.

Был год 1997, но для мальчика это не имело значения.

Затерявшись в глубине сада, десятилетний Роби тихонько бродил по дорожкам. То был Час Размышлений. За садовой стеной, к северу, жили дети с Высоким Коэффициентом Умственного Развития. Там были спальни, где он и другие мальчики спали в особым образом устроенных кроватях. По утрам, словно пробки из бутылок, они выскакивали оттуда, бросались в душевые, потом наспех проглатывали пищу и с помощью пневматической подземки переносились почти через весь остров к зданию Семантической школы. Потом - на Физиологию. После Физиологии - снова в подземку. А затем, через люк в высокой садовой стене, Роби выпускали в сад, где он должен был проводить этот час бесплодных размышлений, предписанных Психологами острова.

У Роби имелось свое мнение на этот счет: "Чертовски глупо".

Сегодня в нем клокотал дух противоречия. Он с завистью смотрел на волны: они были свободны, они приходили и уходили. Глаза его потемнели, щеки пылали, маленькие руки нервно подергивались.

Где-то в саду мягко зазвенел колокольчик. Еще пятнадцать минут размышлений. Уф! А потом в столовую-автомат, чтобы набить желудок, подобно тому как чучельщик набивает чучело птицы.

А после приготовленного по последнему слову науки ленча снова в туннель - на Социологию. Правда, попозже, к концу теплого скучного дня, можно будет поиграть в Главном саду. Но что это за игры! Игры, которые какой-нибудь помешанный Психолог извлек из своих ночных кошмаров. Таково твое будущее! Ты, мой мальчик, должен жить так, как это предсказывали люди прошлого, люди 1920, 1930, 1942 года! Все вокруг тебя должно быть бодрым, оживленным, гигиеничным, чересчур, чересчур бодрым! И никаких нудных старых родственников поблизости. Не то у тебя появятся разные вредные комплексы. Все под контролем, мой милый мальчик!

Казалось бы, Роби находился сегодня в самом подходящем расположении духа для того, чтобы воспринять что-нибудь необыкновенное.

Но это только казалось.

Когда минутой позже с неба упала звезда, он разозлился еще больше.

Это был сфероид. Он трещал и вертелся, пока не замер на теплой зеленой траве. Распахнулась узкая дверца.

Все происходящее напомнило мальчику его сон. Сон, который он, полный презрения и упрямства, не пожелал записать сегодня утром в своем психоаналитическом дневнике. Мысль об этом сне всплыла в его мозгу, как только узкая дверь распахнулась и из нее вышло "нечто".

"Нечто".

Юные глаза, видя предмет впервые, должны как-то освоиться с ним. Роби не знал, что такое "нечто", вышедшее из шара. Поэтому, хмурясь, Роби начал ломать голову, соображая, на что оно было больше всего похоже.

И вдруг "нечто" превратилось во "что-то".

Теплый воздух сделался холодным. Блеснул свет, очертания предмета стали изменяться, таять, и вот "что-то" приняло определенную форму.

Возле металлической звезды, растерянно озираясь, стоял высокий, худой, бледный человек.

У человека были красные, испуганные глаза. Он дрожал.

- А-а, я знаю вас, - разочарованно протянул Роби. - Вы Песочный человек [персонаж из волшебных сказок] - только и всего.

- Песочный человек?

Незнакомец весь заколыхался, словно облако горячего пара, поднимающееся от расплавленного металла. Дрожащими руками он начал испуганно ощупывать свои длинные рыжие волосы, словно ему никогда еще не приходилось видеть их или трогать. Песочный человек с ужасом смотрел на свои руки, ноги, на все свое тело, как будто оно было для него совершенно ново. Песочный человек? Какое трудное слово! И процесс речи тоже был для него новым. Он, кажется, хотел уже бежать, но что-то удерживало его.

- Да, да, - сказал Роби. - Вы снитесь мне каждую ночь. О, я знаю, о чем вы думаете. Наши учителя говорят, что симантические духи, призраки, эльфы и песочные люди - это всего лишь названия и за ними не стоит никакая реальная сущность, никакие реальные предметы-одушевленные или неодушевленные. Но все это чепуха. Мы, мальчишки, знаем на этот счет побольше учителей. То, что вы здесь, доказывает, что учителя ошибаются. Стало быть, песочные люди все же существуют?

- О нет, не давай мне названия! - неожиданно вскричал Песочный человек. Теперь он как будто понял, о чем речь. И почему-то был в невыразимом испуге. Он продолжал щипать, дергать и щупать свое длинное тело, словно оно-то и внушало ему ужас. - Не давай мне названия, не давай мне ярлыка.

- Пфф! А почему бы это?

- Я - сущность! - возопил Песочный человек. - Я не ярлык! Я именно сущность. Позволь мне уйти!

Маленькие, зеленые, как у кошки, глаза Роби заблестели. Он приложил палец к губам.

- Это мистер Грилл прислал вас сюда? Держу пари, что он! Держу пари, что это какой-то новый психологический тест!

Роби был в бешенстве. Когда же они перестанут следить за каждым его шагом? Они регламентируют его игры, еду, занятия, они отняли у него товарищей, мать, отца, а теперь придумали еще этот трюк.

- Я не от мистера Грилла, - взмолился Песочный человек. - Выслушай меня, пока никто не пришел, не увидел меня здесь и окончательно не испортил все!

Роби топнул ногой.

Задыхаясь от волнения. Песочный человек отскочил назад.

- Выслушай меня! - крикнул он. - Я не человек. Это ты человек. Здесь, на Земле, мысль отлила в форму человека вашу плоть - твою и всех вас! Вы все сделаны по одному шаблону. Но не я! Я - чистейшая сущность.

- Лжешь! - И Роби снова топнул ногой.

Видимо, совершенно отчаявшись. Песочный человек начал быстро бормотать какие-то непонятные вещи:

- Нет, мальчик, это правда! Мысль отливала твои атомы в твою теперешнюю форму целые столетия. Если бы ты смог преодолеть, разрушить это убеждение, убеждения твоих друзей, учителей и родных, тебе тоже удалось бы изменить форму, стать чистой сущностью! Такой, как Свобода, Независимость, Гуманность или как Время, Пространство и Справедливость.

- Вас подослал Грилл, он вечно мучает меня!

- Нет, нет! Атомы способны видоизменяться. Все вы на Земле затвердили некоторые ярлыки, как, например, Мужчина, Женщина, Ребенок, Голова, Руки, Пальцы, Ноги. "Нечто" превратилось в "что-то".

- Уйдите от меня! - не выдержал Роби. - У меня сегодня тест, мне надо подумать.

Он сел на камень и заткнул уши.

Песочный человек опасливо оглянулся, словно ожидая какой-то беды. Стоя возле Роби, он начал дрожать и плакать.

- Земля могла быть совсем иной! - крикнул он. - Мысль, пользуясь ярлыками, долго кружила, приводя в порядок хаотический космос. И теперь все отмахиваются даже от попытки представить себе мир в другой форме.

- Убирайтесь! - с отвращением выдохнул Роби.

- Я приземлился возле тебя, совершенно не подозревая об опасности. Мне было просто любопытно. Когда я нахожусь в своем сферическом межзвездном корабле, чужие мысли не могут изменять мою форму. Я путешествую от мира к миру уже целые века, но еще ни разу не попадался так глупо.

По его лицу текли слезы.

- А вот теперь - о Господи, что за несчастье! - ты дал мне название, ты поймал меня, запер с помощью мысли в тюрьму! С помощью этой нелепой фантазии о Песочном человеке! Чудовищно! Я не могу побороть ее, не могу стать таким, как прежде! А раз я не могу стать таким, как прежде, мне никогда уже не влезть в мой шар. Я слишком велик. Теперь я буду навеки прикован к Земле. Освободи меня!

Песочный человек стонал, плакал, кричал. Роби размышлял. Он спокойно беседовал с самим собой. Чего он хочет больше всего? Убежать с острова? Глупо. Они каждый раз ловили его. Чего же? Может, ему хочется поиграть во что-нибудь? Да, неплохо бы поиграть в обыкновенные, нормальные игры - только без психонаблюдения. Да, да, это было бы здорово! Поиграть бы в "Поддай жестянку" или в "Верти бутылку"... Или просто достать бы резиновый мяч - с ним можно играть одному, бросать его в садовую стену, а потом, когда он отскочит, самому же и ловить. Да, да. Красный мяч.

- Перестань... - крикнул вдруг Песочный человек.

Наступила тишина.

Красный резиновый мяч подпрыгивал на земле.

Вверх, вниз, вверх, вниз прыгал красный резиновый мяч.

- Ой! - Роби только сейчас заметил его. - Откуда взялся этот мяч? - Он ударил его о стену, потом поймал. - Вот здорово!

Роби не заметил отсутствия незнакомца, который что-то кричал ему всего несколько секунд назад. Песочный человек исчез.

Вдали, в горячей тишине сада, что-то загрохотало. Это цилиндр мчался по туннелю к круглому люку в стене. Слабо зашипев, дверь распахнулась. Размеренные шаги зашуршали на дорожке, и мистер Грилл появился возле пышного цветника тигровых лилий.

- Привет, Роби! Ой!.. - Мистер Грилл остановился, его круглощекое розовое лицо выразило испуг и изумление. - Что это тут у тебя, малыш? - крикнул он.

Роби швырнул заинтересовавший Грилла предмет в стену;

- Это? Резиновый мяч.

- Мяч?-Маленькие голубые глазки Грилла сощурились, сделавшись еще меньше. Потом он пришел в себя. - Ну да, конечно. На секунду мне показалось, что он... что я...

Роби еще раз бросил мяч.

Грилл откашлялся.

- Пора идти на ленч. Час размышлений кончился. Я не вполне уверен, что патер Локк одобрит твои игры. Они не предусмотрены нашими правилами.

Роби тихонько чертыхнулся.

- Ну, так и быть! Играй. Я ничего ему не скажу. - Мистер Грилл был настроен великодушно.

- А мне вовсе и не хочется играть.

Роби насупился и залез носком сандалии прямо в грязь. Эти учителя все портят. Вас даже стошнить не может без их разрешения.

Грилл сделал попытку задобрить мальчика:

- Если ты сейчас же пойдешь на ленч, я разрешу тебе потом посмотреть по телевизору на маму.

- Лимит времени - две минуты, десять секунд, ни больше ни меньше, - таков был язвительный ответ Роби.

- Вечно ты недоволен, Роби.

- Когда-нибудь я убегу - вот увидите!

- Хватит, малыш. Ты ведь знаешь, что мы опять поймаем тебя и приведем обратно.

- Кажется, я вообще не просил привозить меня сюда.

Глядя на свой новый красный мяч, Роби вдруг закусил губу. Ему показалось, что мяч... ну, что он как будто... да, что он шевельнулся. Чудно! Он взял мяч в руку. Мяч вздрогнул.

Грилл потрепал мальчика по плечу:

- Твоя мать неврастеничка. Вредная среда. Тебе лучше быть здесь, на острове. У тебя высокий коэффициент умственного развития, и ты должен гордиться тем, что живешь здесь, так же как и остальные одаренные дети. Ты неустойчив, мрачен, и мы стараемся изменить это. Со временем ты станешь полной противоположностью твоей матери.

- Я люблю мою маму.

- Ты привязан к ней, - спокойно поправил его мистер Грилл.

- Я привязан к маме, - повторил Роби, чем-то встревоженный. Красный мяч дернулся в его руках, хотя он не трогал его. Он взглянул на него с изумлением.

- Тебе же будет хуже, если ты будешь любить ее, - заметил Грилл.

- Вы чертовски глупы, - сказал Роби.

Грилл надулся.

- Не ругайся, Роби. К тому же ты не мог всерьез произнести слово "черт". Оно уже давным-давно вышло из употребления. Учебник семантики, раздел седьмой, страница четыреста восемнадцатая. Ярлыки и сущность.

- Вспомнил! - крикнул Роби, озираясь по сторонам. - Здесь только что был Песочный человек, и он сказал, что...

- Пошли! - сказал мистер Грилл. - Пора на ленч.

Тарелки с едой выскочили из автоматов на пружинных подставках. Роби молча взял овальную тарелку и шаровидный сосуд с молоком. Красный резиновый мяч пульсировал и бился, как сердце, в том месте, где он его спрятал, - под рубашкой. Прозвучал гонг. Роби торопливо проглотил еду. Начался беспорядочный бег к туннелю. Словно перышки, дети были переброшены через весь остров на Социологию, а потом, в середине дня, опять на площадку для игр. Часы уходили.

Роби ускользнул в глубину сада, чтобы побыть одному. Ненависть к этому притупляющему, раз навсегда установленному распорядку, к учителям и сверстникам-ученикам бушевала в нем каким-то очистительным потоком. Он сидел один и думал о своей матери, которая была так далеко. Он вспоминал до мельчайших подробностей ее лицо, ее запах, ее голос и то, как она обнимала и гладила, и целовала его. Он опустил голову на руки, и вскоре они стали влажными от его слез.

Он уронил свой красный резиновый мяч.

Нечаянно. Он думал только о матери.

Густые заросли всколыхнулись. Что-то двигалось в их дебрях быстро-быстро.

Какая-то женщина бежала в высокой траве.

Она убегала от Роби, но вдруг поскользнулась, громко вскрикнула и упала.

Что-то блеснуло в лучах солнца. Женщина бежала по направлению к этому серебристому блестящему предмету. Сфероид. Серебряный звездный корабль! Но откуда же появилась оно? И почему бежала к шару? Почему упала, когда он, Роби, взглянул на нее? Кажется, она была не в силах подняться. Роби вскочил со своего камня и помчался к ней. Он поравнялся с женщиной и остановился.

- Мама! - вскричал он.

Ее лицо дрогнуло, и черты его стали меняться подобно тающему снегу. Потом на нем появилось выражение жестокости, оно сделалось четким и красивым.

- Я не мать тебе, - сказала она.

Он не слышал ее слов. Он слышал лишь собственное учащенное дыхание, вырывавшееся из дрожащих губ. Он был так слаб от пережитого потрясения, что едва стоял на ногах. Он протянул к ней руки.

- Неужели ты не понимаешь? - Лицо ее было холодно. - Я не мать тебе. Не называй меня так. Зачем мне название? Пусти меня обратно к моему кораблю. Я убью тебя, если не пустишь!

Роби пошатнулся.

- Мама, разве ты не узнаешь меня? Ведь я - Роби, твой сын! - Ему хотелось только одного - поплакать возле нее, рассказать ей о долгих месяцах тюрьмы. - О, пожалуйста, вспомни меня!

Ее пальцы схватили его за горло.

Она душила его.

Он попытался вскрикнуть. Но этот крик был пойман, загнан обратно в его легкие, готовые разорваться. У него подкосились ноги.

И вдруг, вглядываясь в ее холодное, злое, жестокое лицо, Роби нашел ответ - нашел ответ, хотя ее пальцы все крепче сжимали его горло и в глазах у него было уже почти совсем темно.

В ее лице он увидел черты Песочного человека.

Песочный человек! Звезда, упавшая с летнего неба, Серебряный шар - корабль, к которому бежала эта "женщина". Исчезновение Песочного человека, появление красного мяча, исчезновение красного мяча, а сейчас появление матери. Все это имело какую-то связь.

Матрицы. Стереотипы. Навыки мышления. Шаблоны. Материя. История Человека, его тело, все, что происходит во Вселенной.

Сейчас она убьет его.

Ей нужно, чтобы он перестал думать, - тогда она будет свободна.

Мысли. Мрак. Теперь он уже почти не мог пошевелиться. Он был очень-очень слаб. Сначала ему показалось, что "она" -- его мать. Он ошибся. И сейчас "она" убьет его. А что, если он все-таки будет думать и придумает еще что-нибудь? Попытайся, Роби. Ну же, попытайся! Он весь напрягся. Во мраке и хаосе его мысли работали упорно-упорно.

С диким воплем его "мать" начала уменьшаться, сжиматься.

Он напряг последние силы.

Ее пальцы выпустили его горло. Яркое лицо сморщилось. Тело съежилось, осело.

Он был свободен. Тяжело дыша, он встал на ноги.

Вдалеке, сквозь заросли, он увидел серебристый сфероид, лежащий в лучах солнца. Пошатываясь, он направился к нему и вдруг вскрикнул, потрясенный внезапно возникшим у него в голове планом.

Он торжествующе рассмеялся. И еще раз посмотрел туда, где только что было "оно". Что осталось от женщины, которая у него на глазах изменила свою форму, словно расплавленный воск? Он превратил ее во что-то другое, новое.

Садовая стена вздрогнула - цилиндр подземки с шипением поднимался по туннелю. Это приближался мистер Грилл. Роби должен поторопиться, не то его план рухнет.

Роби подбежал к сфероиду, заглянул внутрь. Управление простое. И вполне достаточно места для его маленькой фигурки. Только бы осуществился его план. Он должен осуществиться. Он осуществится.

Весь сад задрожал от грохота приближавшегося цилиндра. Роби расхохотался. К черту мистера Грилла! К черту этот остров!

Он протиснулся в сфероид. Здесь было много такого, чему он мог научиться. Это придет не сразу. Пока он еще совсем новичок в этой науке, но и то немногое, что он уже успел узнать, спасло ему жизнь, а сейчас поможет сделать еще нечто.

Чей-то голос раздался за его спиной. Знакомый голос. До того знакомый, что Роби содрогнулся. Шаги маленьких детских ног зашуршали в кустарнике. Маленькие ноги, маленькая фигурка. Тихий умоляющий голосок.

Роби схватился за рычаги управления. Это побег! Он совершится, и никто ничего не заподозрит. Просто. Изумительно. Грилл никогда не узнает.

Дверца шара захлопнулась. Вперед!

Корабль с Роби на борту поднялся в летнее небо.

Мистер Грилл вышел из люка в садовой стене. Он оглянулся, ища Роби. Горячий свет брызнул ему в лицо, когда он торопливо зашагал но дорожке.

Вот он! Роби был здесь, перед ним. Маленький Роби Моррисон стоял, глядя в небо, сжимая кулаки и что-то крича в пустоту. Во всяком случае, Грилл видел там только пустоту.

- Хелло, Роби! - окликнул его Грилл.

При звуке его голоса мальчик судорожно дернулся. Он весь колыхался. Цвет, плотность, качество - все мгновенно менялось. Грилл прищурился, решив, что все это только померещилось ему от солнца.

- Я не Роби! - крикнул мальчик. - Роби сбежал! Он оставил меня вместо себя, чтобы одурачить вас и чтобы вы не погнались за ним! Он одурачил и меня! - крикнул ребенок с сердитым рыданием. - Нет, нет, не смотрите на меня так! Не думайте, что я Роби, от этого мне станет еще хуже. Вы ожидали, что застанете его, а нашли меня и превратили меня в Роби! Вы отлили меня в его форму, и теперь я уже никогда, никогда не смогу измениться. О Боже!

- Ну, пойдем же, Роби.

- Роби никогда не вернется. Я всегда буду им. Я был резиновым мячом, женщиной. Песочным человеком. Но, поверьте мне, я - атом, способный видоизменяться, и ничего больше. Отпустите меня!

Грилл медленно отступал. Он криво улыбался.

- Я - сущность. Я не ярлык! - крикнул мальчик.

- Да, да, конечно. Ну а теперь, Роби, подожди меня минуточку здесь, вот здесь... Я сейчас, я сейчас, я сейчас созвонюсь с психоклиникой.

Через несколько минут целый отряд санитаров бежал по саду.

- Будьте вы все прокляты! - вскричал мальчик, сопротивляясь. - Убирайтесь к дьяволу!

- Тише! - спокойно возразил Грилл, помогая остальным запихнуть ребенка в цилиндр подземки. - Сейчас ты употребил ярлык, который не имеет под собой никакой сущности!

Цилиндр умчал их в туннель.

Серебристая звезда еще мерцала в летнем небе, но вскоре исчезла.

Здесь могут водиться тигры

Here There Be Tygers (переводчик Д. Лившиц)

1951

- Надо бить планету её же оружием, - сказал Чаттертон. - Ступите на неё, распорите ей брюхо, отравите животных, запрудите реки, стерилизуйте воздух, протараньте её, поработайте как следует киркой, заберите руду пошлите ко всем чертям, как только получите всё, что хотели получить. Не то планета жестоко отомстит вам. Планетам доверять нельзя. Все они разные, но все враждебны нам и готовы причинить вред, особенно такая отдалённая, как эта, - в миллиарде километров от всего на свете. Поэтому нападайте первыми, сдирайте с неё шкуру, выгребайте минералы и удирайте живее, пока эта окаянная планета не взорвалась вам в лицо. Вот как надо обращаться с ними.

Ракета садилась на седьмую планету 84-й звёздной системы. Она пролетела много миллионов километров. Земля находилась где-то очень далеко. Люди забыли как выглядит земное солнце. Их солнечная система была уже обжита, изучена, использована, как и другие, обшаренные вдоль и поперёк, выдоенные, укрощённые, и теперь звёздные корабли крошечных человечков - жителей невероятно отдалённой планеты - исследовали новые далёкие миры. За несколько месяцев, за несколько лет они могли преодолеть любое расстояние, ибо скорость их ракет равнялась скорости самого бога, и вот сейчас, в десятитысячный раз, одна из таких ракет - участниц этой охоты за планетами - опускалась в чужой, неведомый мир.

- Нет, - ответил капитан Форестер. - Я слишком уважаю другие миры, чтобы обращаться с ними по вашему методу, Чаттертон. Благодарение богу, грабить и разрушать не моё дело. К счастью, я только астронавт. Вот вы - антрополог и минералог. Что ж, действуйте - копайте, забирайтесь в недра и скоблите. А я буду бродить и смотреть на этот новый мир, каким бы он ни был, каким бы он ни казался. Я люблю смотреть. Все астронавты любят смотреть, иначе они бы не были астронавтами. Если ты астронавт, тебе нравиться вдыхать новые запахи, видеть новые краски и новых людей. Впрочем, существуют ли ещё они - новые люди, новые океаны и острова?

- Не забудьте захватить с собой револьвер, - посоветовал Чаттертон.

- Только в кобуре, - ответил Форестер.

Оба они взглянули в иллюминатор и увидели целое море зелени, поднимавшееся навстречу кораблю.

- Интересно узнать, что эта планета думает о нас, - заметил Форестер.

- Меня-то она невзлюбит, - заявил Чаттертон. И уж я, чёрт возьми, позабочусь о том, чтобы заслужить эту нелюбовь. Плевать я хотел на всякие там тонкости. Деньги - вот ради чего я прилетел сюда. Давайте высадимся здесь, капитан. Мне кажется, здешняя почва полна железа, если я только что-нибудь в этом смыслю.

Зелень была удивительно свежая - такой они видели её разве только в детстве.

Озёра, словно голубые капли, лежали меж отлогих холмов. Не было ни шумных шоссе, ни рекламных щитов, ни городов. "Какое-то бесконечное зелёное поле для гольфа, подумал Форестер. - Гоняя мяч по этой зелёной траве, можно пройти десятки тысяч километров в любом направлении и всё-таки не кончить игры. Планета, созданная для отдыха, огромная крокетная площадка, где можно целый день лежать на спине, полузакрыв глаза, покусывать стебелёк кашки, вдыхать запах травы, улыбаться небу и наслаждаться вечным праздником, вставая лишь для того, чтобы перелистать свежий выпуск газеты или с треском прогнать через проволочные ворота деревянный шар с красной полоской".

- Если бывают планеты-женщины, то это одна из них!

- Женщина - снаружи, мужчина внутри, - возразил Чаттертон. - Там, внутри, всё твёрдое, всё мужское - железо, медь, уран, антрацит. Не поддавайтесь чарам косметики, Форестер, она одурачит вас.

Он подошёл к бункеру, где хранился Почвенный Бур. Его огромный винтовой наконечник блестел, отсвечивая голубым, готовый вонзиться в почву и высосать пробы на глубине двадцати метров, а то и глубже - забраться поближе к сердцу планеты. Чаттертон кивком головы указал на бур.

- Мы её продырявим, вашу женщину, Форестер, мы продырявим её насквозь.

- В этом я не сомневаюсь, - спокойно ответил Форестер.

- Корабль пошёл на посадку.

- Здесь слишком зелено, слишком уж мирно, - сказал Чаттертон. - Мне это не нравиться. - Он повернулся к капитану. - Мы выйдем с оружием.

- С вашего разрешения, распоряжаться здесь буду я.

- Конечно. Но моя компания вложила в эти механизмы огромный капитал - миллионы долларов, и наш долг - обезопасить эти деньги.

Воздух на новой планете - седьмой планете 84-й звёздной системы был прекрасный. Дверца распахнулась. Люди вышли друг за другом и оказались в настоящей оранжерее.

Последним вышел Чаттертон с револьвером в руке.

В тот момент, когда он ступил на зелёную лужайку, земля дрогнула. По траве пробежал трепет. Загромыхало в отдалённом лесу. Небо покрылось облаками и потемнело. Астронавты внимательно посмотрели на Чаттертона.

- Чёрт побери, да это землетрясение!

Чаттертон сильно побледнел. Все засмеялись.

- Вы не понравились планете, Чаттертон!

- Чепуха!

Наконец всё стихло.

- Но, когда выходили мы, никакого землетрясения не было, - возразил капитан Форестер. Очевидно, ваша философия пришлась планете не по душе.

- Совпадение! - усмехнулся Чаттертон. - Пошли обратно. Я хочу вытащить Бур и через полчасика взять несколько проб.

- Одну минутку! - Форестер уже не смеялся.- Прежде всего мы должны осмотреть местность, убедиться, что здесь нет враждебных нам людей или животных. А кроме того, не каждый год натыкаешься на такую планету. Уж очень она хороша! Надеюсь, вы не будете возражать, если мы прогуляемся и осмотрим её.

- Согласен. - Чаттертон присоединился к остальным. - Только давайте побыстрей окончим с этим.

Они оставили у корабля охрану и зашагали по полям и луга, взбираясь на отлогие холмы, спускаясь в неглубокие долины. Словно ватага мальчишек, которые вырвались на простор в чудеснейший день самого прекрасного лета и самого замечательного за всю историю человечества года, разгуливали они по лужайкам. Так приятно было бы поиграть здесь в крокет, и, пожалуй, если бы хорошенько прислушаться, можно было бы услышать шорох деревянного мяча, прошелестевшего в траве, звон от его удара по железным воротцам, приглушённые голоса мужчин, внезапный всплеск женского смеха, донёсшийся из какой-нибудь теннистой, увитой плющом беседки, и даже потрескивание льда в кувшине с водой.

Эй! - крикнул Дрисколл, один из самых молодых членов экипажа, с наслаждением вдыхая воздух. - Я прихватил с собой всё для бейсбола. Не сыграть ли нам попозже? Ну что за прелесть!

Мужчины тихо засмеялись. Да, что и говорить, это был самый лучший сезон для бейсбола, самый подходящий ветерок для тенниса, самая удачная погода для прогулок на велосипеде и сбора дикого винограда.

- А что, если бы нам пришлось скосить всё это? - спросил Дрисколл. Астронавты остановились.

- Так я и знал: тут что-то неладно! - воскликнул Чаттертон. - Взгляните на эту траву. Она скошена совсем недавно!

А может быть это какая-то разновидность дикондры? Она всегда короткая?

Чаттертон сплюнул прямо на зелёную траву и растёр плевок сапогом.

- Не нравиться, не нравиться мне всё это. Если с нами что-нибудь случиться, на земле никто ничего не узнает. Нелепый порядок: если ракета не возвращается, мы никогда не посылаем вторую, чтобы выяснить причину.

- Вполне естественно, - сказал Форестер. - Мы не можем вести бесплодные войны с тысячами враждебных миров. Каждая ракета - это годы, деньги, человеческие жизни. Мы не можем позволить себе рисковать двумя ракетами, если один полёт уже доказал, что планета враждебна. Мы летаем в мирные планеты. Вроде этой.

- Я часто задумываюсь о том, - заметил Дрисколл, - что случилось с исчезнувшими экспедициями, посланными в те миры, куда мы больше не пытаемся попасть.

Чаттертон пристально смотрел на дальний лес.

- Они были расстреляны, уничтожены, зажарены. Что может случиться и с нами в любую минуту. Пора возвращаться и приступать к работе, капитан.

Они стояли на вершине большого холма.

- Какое дивное ощущение! - произнёс Дрисколл, взмахнув руками. - А помните, как мы бегали, когда были мальчишками, и как нас подгонял ветер? Словно за плечами вырастали крылья. Бывало, бежишь и думаешь: вот-вот полечу. И всё-таки этого никогда не случалось.

Мужчины остановились, охваченные воспоминаниями. В воздухе пахло цветочной пыльцой и капельками недавнего дождя, быстро высыхавшими на миллионах былинок.

Дрисколл пробежал несколько шагов.

- О господи, что за ветерок! Ведь в сущности, мы никогда не летаем по-настоящему. Мы сидим в толстой металлической клетке, но ведь это же не полёт. Мы никогда не летаем, как летают птицы, сами по себе. А как чудесно было бы раскинуть руки вот так, - он распростёр руки. - И побежать... Он побежал вперёд, сам смеясь своей нелепой фантазии. - И полететь! - вскричал он.

И полетел.

Время молчо бежало на часах людей, стоявших внизу. Они смотрели вверх. И вот с неба донёсся взрыв неправдоподобно счастливого смеха.

- Велите ему вернуться, - прошептал Чаттертон. - он будет убит.

Никто не ответил Чаттертону, никто не смотрел на него; все были потрясены и только улыбались.

Наконец Дрисколл опустился на землю у их ног.

- Вы видели? Чёрт побери, ведь я летал!

Да, они видели.

- Дайте-ка мне сесть! Ах, боже мой, я не могу прийти в себя! Дрисколл, смеясь, похлопал себя по коленям. - Я воробей, я сокол, честное слово! Вот что - теперь попробуйте вы, попробуйте все!

Он замолчал, потом заговорил снова, сияя, захлёбываясь от восторга:

- Это всё ветер. Он подхватил меня и понёс!

- Давайте уйдём отсюда, - сказал Чаттертон, озираясь по сторонам и подозрительно разглядывая голубое небо. Это ловушка. Нас хотят заманить в воздух. А потом швырнуть вниз и убить. Я иду назад, к кораблю.

- Вам придётся подождать моего приказа, заметил Форестер.

Все нахмурились. Было тепло, но в то же время прохладно, дул лёгкий ветерок. В воздухе трепетал какой-то звенящий звук, словно кто-то запустил бумажного змея, - звук Весны.

- Я попросил ветер, чтобы он помог мне полететь, - сказал Дрисколл, - и он помог.

Форестер отвёл всех остальных в сторону.

- Следующим буду я. Если я погибну - все назад к кораблю!

- Прошу прощения, - вмешался Чаттертон. - Но я не могу этого допустить. Вы капитан. Мы не можем рисковать вами. - Он вытащил револьвер. - Вы обязаны признавать здесь мой авторитет и мою власть. Игра зашла слишком далеко. Приказываю вам вернуться на корабль!

- Спрячте револьвер, - хладнокровно ответил Форестер.

- Остановитесь, безумцы! Прищурившись, Чаттертон переводил взгляд с одного астронавта на другого. - Неужели вы ещё не поняли? Этот мир живой. Он разглядывает нас и пока что играет с нами, а сам выжидает благоприятной минуты.

- Это моё дело, - отрезал Форестер. - А вы - если сию же минуту не спрячете револьвер - пойдёте назад к кораблю под конвоем.

- Все вы сошли с ума! Если не хотите идти со мной, можете умирать здесь, а я иду назад, беру пробы и запускаю ракету.

- Чаттертон!

Не пытайтесь удержать меня!

Чаттертон побежал. И вдруг громко вскрикнул.

Все подняли глаза - и тоже не удержались от крика.

- Он там, - сказал Дрисколл.

Чаттертон был уже высоко в небе.

Ночь опустилась незаметно, словно закрылся чей-то большой ласковый глаз. Оцепеневший от изумления Чаттертон лежал на склоне холма. Остальные сидели вокруг, усталые, но весёлые. Он не желал смотреть на небо. Внутренне сжавшись, он хотел лишь одного - ощущать твёрдую землю, ощущать свои руки, ноги, всё своё тело.

- Это было изумительно! - сказал астронавт, которого звали Кестлер.

Все они успели полетать, словно скворцы, орлы, воробьи, и были счастливы.

- Эй, Чаттертон, придите в себя и признайтесь: вам понравилось? - Спросил Кестлер.

- Этого не может быть! - Чаттертон крепко зажмурился. - Она не могла сделать это. То есть могла, но при одном условии - если воздух здесь живой. Он словно зажал меня в кулаке и поднял вверх. А сейчас, в любую минуту, он может убить всех нас. Он живой.

- Отлично, - согласился Кестлер. - Допустим, что он живой. А у всего живого должна быть какая-то цель. Так вот, может быть, цель этой планеты как раз и состоит в том, чтобы сделать нас счастливыми!

Словно в потверждении его слов, к ним подлетел Дрисколл, держа в каждой руке по фляге.

- Я нашёл ручей с вкусной чистой водой. Попробу йте!

Форестер взял флягу и поднёс её Чаттертону, предлагая выпить глоток, но Чаттертон покачал головой и отшатнулся. Он закрыл лицо руками.

- Это кровь здешней планеты. Живая кровь. Выпейте её, и вместе с ней вы впустите в себя этот мир. Вы будете видеть его глазами, слышать его ушами. Нет, нет, благодарю.

Форестер пожал плечами и отхлебнул из фляжки.

- Вино! - воскликнул он.

- Не может быть!

- Это вино. Понюхайте его, попробуйте. Отличное белое вино.

- Французское столовое, - подтвердил Дрисколл, выпив свою порцию.

- Яд! - изрёк Чаттертон.

Фляжка пошла по кругу.

Весь этот ласковый день они бездельничали - им так не хотелось нарушать царивший вокруг покой. Словно робкие юноши, которые оказались в обществе изысканной, прекрасной и знаменитой красавицы, они боялись каким-нибудь неосторожным словом или жестом вспугнуть её и лишиться очарования и прелести её присутствия.

"Они ещё не забыли землетрясения и не хотят, чтобы оно повторилось, думал Форестер. - Так пусть же эти школьники наслаждаются Днём каникул и этой погодой, словно созданной для рыболовов. Пусть сидят под сенью деревьев или бродят по отлогим склонам холмов, но только пусть не бурят их буры, не щупают их щупы, не бомбят их бомбы".

Они набрели на небольшой ручеёк, который вливался в кипящий пруд. Рыба, блестя чешуёй, попадала в горячую воду и через минуту выплывала на поверхность пруда уже сваренная.

Чаттертон неохотно присоединился к общему ужину.

- Мы будем отравлены. В таких фокусах всегда таиться ловушка. Сегодня я буду ночевать в ракете. А вы - как хотите. Я вспомнил карту из одной книги по истории средневековья. Надпись на ней гласила: "Здесь могут водиться тигры". Так вот ночью, когда вы заснёте, здесь вдруг объявятся тигры и людоеды.

Форестер покачал головой.

- Я готов согласиться с вами - эта планета живая. Это своеобразный замкнутый мирок. Но сейчас она нуждается в нас, чтобы показать себя, чтобы кто-то мог оценить её красоту. Какой толк в театре, полном чудес, если нет зрителей?

Но Чаттертон уже не слушал его. Он нагнулся - его рвало.

- Меня отравили! Отравили!

Его держали за плечи, пока не кончилась рвота. Дали ему воды. Все остальные чувствовали себя отлично.

- Пожалуй, лучше вам больше ничего не есть, кроме наших корабельных продуктов, - посоветовал Форестер. - Так будет надёжнее.

- Надо немедленно приступить к работе. - Чаттертон покачнулся и вытер губы. - Мы уже потеряли целый день. Если понадобится, я буду работать один. Я покажу этой проклятой планете...

И, пошатываясь, он побрёл к кораблю.

- Он искушает судьбу, - прошептал Дрисколл. - Нельзя ли остановить его, капитан?

- Практически он является хозяином экспедиции. Но мы не обязаны ему помогать. В договоре есть пункт, по которому мы можем отказаться от работы в условиях, опасных для жизни. Так вот... Советую обрашаться с этой Площадкой Для Пикника как можно бережнее, и она отплатит нам тем же. Не вырезайте инициалов на деревьях. Распрямите смятую траву. Подберите кожуру от бананов.

Меж тем снизу, со стороны корабля, донёсся оглушительный грохот. Из запасного люка выкатился огромный блестящий Бур. Чаттертон шёл за ним следом и в микрофон отдавал распоряжения своему роботу:

- Сюда! Так!

- Ах, какой глупец!

- Стоп! - крикнул Чаттертон.

Бур вонзил свой длинный винтовой ствол в зелёную траву. Чаттертон помахал рукой астронавтам.

- Я ей покажу!

Небо содрогнулось.

Бур стоял в центре небольшой зелёной лужайки. Он врезался в землю и начал выбрасывать сырые комья дёрна, бесцеремонно швыряя их в ведёрко для анализов, которое раскачивалось на ветру.

И вдруг , словно чудовищный зверь, потревоженный во время еды, Бур издал жалобный металлический стон. Из почвы у его основания начала медленно проступать синеватая жидкость.

- Назад, безмозглый дурак! - крикнул Чаттертон.

Бур неуклюже задвигался, словно в каком-то доисторическом танце. Извергая огненные искры, он громко гудел, как гудит мощный паровоз, делая круговой поворот. Он тонул. Чёрная слизь превращалась под ним в тёмную лужу.

Кашляя, вздыхая и пыхтя, Бур, словно огромный подстреленный и издыхающий слон, медленно погружался в чёрную пенистую топь.

- Боже милостливый! - задыхаясь, прошептал Форестер, не в силах оторваться от этого зрелища. - Вы знаете, Дрисколл, что это такое? Это асфальт. Его дурацкая машина угодила в асфальтовый колодец.

- Эй! - вне себя от кричал Чаттертон Буру, бегая по краю маслянистого озера. - Сюда, наверх!

Но, подобно древним властителям Земли - динозаврам с их длинной трубчатой шеей, Бур, отбиваясь, дёргаясь и скрипя, всё больше уходил в чёрный пруд, откуда уже не было возврата к твёрдой и надёжной земле.

Чаттертон обернулся к стоящим вдалеке астронавтам:

- Помогите! Сделайте что-нибудь!

Но Бур уже исчез.

Вязкая жидкость пузырилась и злорадствовала, поглотив чудовище. Потом всё затихло. Только один огромный пузырь - последний - появился и лопнул. Разнёсся древний запах нефти.

Члены экипажа подошли и остановились на краю маленького тёмного озера.

Чаттертон уже не кричал.

Он долго смотрел на безмолвный асфальтовый омут, потом отвернулся и обратил невидящий взгляд на холмы, на сочные зелёные лужайки. Дальние деревья вдруг покрылись зрелыми плодами и теперь бесшумно роняли их на землю.

- Я ей покажу, - тихо сказал он.

- Успокойтесь, Чаттертон.

- Я проучу её, - повторил он.

- Присядьте, выпейте глоток вина.

- Я хорошенько проучу её, я ей покажу, что со мной так поступать нельзя.

Чаттертон зашагал к кораблю.

- Не спешите, - посоветовал Форестер.

Чаттертон побежал.

- Я знаю, что делать, знаю, как отомстить ей!

- Остановите его! - крикнул Форестер и побежал за ним, но потом вспомнил, что умеет летать. "На корабле есть атомная бомба, - подумал он. - Если он до неё доберётся..."

Остальные тоже подумали об этом и немедленно взмыли в воздух. Небольшая рощица преграждала Чаттертону путь к ракете. Выкрикивая проклятия, он бежал к роще, забыв о том, что мог бы перелететь через неё. А может быть, он боялся полететь или уже потерял этот дар? Астронавты летели к кораблю, чтобы опередить Чаттертона, и капитан вместе с ними. Подлетев к ракете, они поспешно заперли входной люк. Они ещё успели увидеть, как Чаттертон вбегал на опушку.

И стали ждать.

- Какой идиот! Он кажется совсем спятил!

Чаттертон так и не показался по эту сторону небольшого леска.

- Должно быть, он повернул назад и ждёт, когда мы ослабим надзор.

- Пойдите, приведите его! - приказал Форестер.

Двое астронавтов полетели к роще.

И вот сильный, но ласковый дождь пошёл над зелёным миром.

- Последний штрих, - сказал Дрисколл. - Нам не пришлось бы строить здесь дом. Заметьте - на нас не упала ни одна капля. Дождь идёт, но он идёт вокруг, спереди, сзади. Какая изумительная планета"

Они стояли сухие посреди голубого прохладного дождя. Солнце скрылось. Луна, огромная луна цвета льда, взошла над освежёнными холмами.

- Только одного не хватает на этой чудесной планете, - сказал кто-то.

- Да, - отозвались все задумчиво, протяжно.

- Что ж, надо пойти поискать, - предложил Дрисколл. - Ведь это логично. Ветер помогает нам летать, деревья и ручьи кормят, всё здесь живое. Может, если мы попросим пригласить к нам...

- Я долго думал над этим, и сегодня, и прежде, - перебил его Кестлер. - Все мы холостяки, все мы летаем уже много лет и устали. Как приятно было бы наконец осесть где-то. Быть может именно здесь. На земле мы работаем не покладая рук, чтобы скопить немного денег на покупку домика, чтобы заплатить налоги. В городах - вонь. А здесь - здесь даже не нужен дом при такой прекрасной погоде. Если надоест однообразие, можно попросить дождя, облаков, снега - словом, перемен. Здесь вообще не надо работать - всё делается даром.

- Это скучно. Так можно и свихнуться.

- Нет, - улыбаясь, возразил Кестлер. - Если жизнь пойдёт слишком уж гладко, надо только изредка повторять слова Чаттертона: "Здесь могут водиться тигры". Ого! Что это?

Еле слышный рёв донёсся из сумеречного леса. Уж не пряталась ли там какая-нибудь гигантская кошка?

Все вздрогнули.

- Непостоянная планета, - холодно сказал Кестлер. - Совсем как женщина, которая готова на всё, чтобы доставить удовольствие своим гостям, пока они с ней любезны. Чаттертон... Где же он?

Словно в ответ на это, чей-то крик раздался вдали. Два астронавта, улетевшие на поиски Чаттертона, делали какие-то знаки с опушки леса.

Форестер, Дрисколл и Кестлер подлетели к ним.

- Что случилось?

Люди показали куда-то в глубь леса.

- Мы решили, что вам надо взглянуть на это, капитан. - пояснил один. - Какая-то чертовщина.

Другой показал на тропинку.

- Посмотрите сюда, сэр.

Следы огромных когтей отпечатались на тропинке, свежие, отчётливые.

- И вот сюда.

Несколько капель крови.

Тяжёлый запах какого-то хищника повис в воздухе.

Где же всё-таки Чаттертон?

- Думаю, мы уже никогда не найдём его, капитан.

Слабее, слабее, всё больше отдаляясь, звучал рёв тигра, а потом и вовсе замолк в сумеречной тишине.

Астронавты лежали на упругой траве близ ракеты. Ночь была тёплая.

- Совсем как во времена моего детства, - вздохнул Дрисколл. - Однажды мы с братом дождались самой тёплой июльской ночи и отправились на лужайку перед зданием суда - считали звёзды, болтали. Это была прекрасная ночь, лучшая ночь в году, а сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что и лучшая ночь в моей жизни... Разумеется, не считая сегодняшней, - добавил он.

- Я всё думаю о Чаттертоне, - вставил Кестлер.

- Лучше не думать, - возразил Форестер. - Давайте поспим несколько часов - и в путь. Мы не можем позволить себе задержаться здесь даже на один день. И дело вовсе не в том, что случилось с Чаттертоном. Нет. Просто я боюсь, что если мы задержимся здесь, то можем слишком сильно привязаться к этой планете. И никогда уже не захотим расстоваться с ней.

Мягкий ветерок повеял вдруг над их головами.

- Я уже не хочу расставаться с ней. - Дрисколл подложил руки под голову, устраиваясь поудобнее. - И она тоже не хочет расставаться с нами... Если мы вернёмся на Землю и расскажем всем, как чудесна эта планета, - что тогда, капитан? Они ворвуться сюда и уничтожат её.

- Нет, - задумчиво проговорил Форестер. - Во-первых, эта планета не допустит массового вторжения. Не знаю, как именно она это сделает, но, уж конечно, ей удасться придумать какие-нибудь любопытные штучки. А во-вторых, я слишком сильно привязался к ней, проникся уважением. Нет, мы вернёмся на Землю и будем лгать. Мы скажем, что она враждебна людям. Ведь такой она и оказалась по отношению к среднему человеку вроде Чаттертона, который явится сюда, чтобы причинить ей вред. Так что, в конечном счёте, это и не будет ложью.

- Как странно! - заметил Кестлер. - Я совсем не боюсь. Чаттертон исчез, возможно, он убит, и убит самым ужасным образом. И всё же мы лежим здесь, никто не убегает, никто не боится. Это глупо. И тем не менее это правильно. Мы доверяем ей, а она доверяет нам.

- А вы заметили? Стоит выпить немного этой воды - вина, и больше не хочется. Это планета умеренности.

Они лежали, прислушиваясь к ночным звукам, и им казалось, что большое сердце этого зелёного мира неторопливо, но горячо бьётся внизу под ними.

"Пить хочется" - подумал Форестер.

Дождевая капля упала ему на губы.

Он тихо рассмеялся.

"Я одинок!" - подумал он.

И услышал вдали нежные, звонкие голоса.

Он стал смотреть в ту сторону. Несколько холмов, сбегающая с них прозрачная река, а на отмели, в облаке водяных брызг, группа прекрасных женщин. Их лица мерцают. Как дети, они резвятся на берегу. И вдруг Форестер узнал о них и о их жизни всё, что хотел. То были вечные странницы. Они бродяжничали, переходили с места на место, повинуясь лишь собственному капризу. Здесь не было шоссейных дорог, не было городов, здесь были только холмы, равнины, да ветры, которые переносили эти белые фигурки, словно пёрышки, куда бы те не пожелали. Стоило Форестреру мысленно задать вопрос, как кто-то невидимый тотчас шептал ему на ухо ответ. Мужчин там не был. Женщины сами продолжали свой род. Мужчины исчезли пятьдесят тысяч лет тому назад. А где эти женщины сейчас? Неподалёку от зелёного леска, рядом с винным ручьём, за шестью белыми камнями, у истока большой реки. Там, на отмелях, - женщины, которые могут стать прекрасными жёнами и вырастить чудесных детей.

Форестер открыл глаза. Остальные астронавты сидели возле него.

- Я видел сон.

Все они видели сны.

- ...Неподалёку от зелёного леска...

- ...рядом с винным ручьём...

- ...за шестью белыми камнями, - сказал Кестлер.

- ...и у истока большой реки, - закончил Дрисколл.

С минуту все молчали. И смотрели на серебристую ракету, блестевшую в свете звёзд.

- Ну, так как, капитан, мы пойдём, или полетим?

Форестер не ответил.

- Капитан, - сказал Дрисколл, - останемся здесь навсегда. Не будем возвращаться на Землю. Люди никогда не прилетят сюда выяснять, что с нами случилось. Они будут думать, что мы уничтожены. Ну, что вы скажете на это?

Лицо Форестера покрылось капельками пота. Он провёл языком по пересохшим губам. Руки вздрагивали у него на коленях. Экипаж ждал.

- Это было бы чудесно, - наконец выговорил капитан.

- Ещё бы!

- Но... - Форестер вздохнул. - Но мы обязаны выполнить задание. Люди вложили в наш корабль деньги. И ради этих людей мы обязаны вернуться.

Форестер поднялся. Астронавты продолжали сидеть, не слушая его.

- Чертовски приятная ночь! - заметил Кестлер.

Они смотрели на отлогие холмы, на деревья, на реку, бегущую к иным горизонтам.

- Пошли на корабль, - с трудом выдавил из себя Форестер.

- Капитан...

- На корабль! - повторил он.

Ракета поднялась в небо. Глядя вниз, Форестер отчётливо видел каждую долину, каждое озеро.

- Надо было остаться, - промолвил Кестлер.

- Да, я знаю.

- Ещё не поздно повернуть назад.

- Боюсь, что поздно. - Форестер отрегулировал телескоп. - Посмотрите.

Кестлер посмотрел.

Лицо планеты изменилось. Тигры, динозавры, мамонты появились внизу. Вулканы извергали лаву, циклоны и ураганы проносились над холмами, стихии бушевали.

- Да, это настоящая женщина, - сказал Форестер. - Миллионы лет она ждала гостей, готовилась, наводила красоту. Она надела для нас свой лучший наряд. Когда Чаттертон начал дурно обращаться с ней, она предостерегла его, а потом, когда он сделал попытку изуродовать её, попросту уничтожила его. Как всякой женщине, ей хотелось, чтобы её любили ради неё самой, а не ради её богатств. Она предложила нам всё, что могла, а мы - мы покинули её. Она женщина, и оскорблённая женщина. Правда, она позволила нам уйти, но мы уже никогда не сможем вернуться. Она встретит нас вот этим...

И кивком головы он показал на тигров, циклоны и кипящие воды.

- Капитан... - начал Кестлер.

- Да?

- Сейчас уже поздно рассказывать об этом, но... перед самым взлётом я дежурил у воздушного шлюза. И позволил Дрисколлу уйти с корабля. Ему хотелось уйти. Я не смог отказать ему. Я взял это на свою ответственность. И сейчас он там, на планете.

Оба посмотрели в иллюминатор.

После долгого молчания Форестер сказал:

- Я рад. Я рад, что хоть у одного из нас хватило здравого смысла остаться.

- Но ведь он, должно быть, уже мёртв!

- Нет, эта демонстрация там, внизу, устроена для нас. А может, это просто обман зрения. Среди всех этих тигров и львов, среди ураганов наш Дрисколл цел и невредим, ибо он сейчас единственный зритель. Ох, уж теперь она так избалует его, что... Да, он заживёт там недурно, а вот мы с вами будем мотаться взад вперёд по Вселенной, разыскивая планету, которая была бы такой же чудесной, но так никогда и не найдём. Нет, мы не полетим назад, спасать Дрисколла. А врочем, она всё равно не позволит нам сделать это. Полный вперёд, Кестлер, полный вперёд!

Ракета понеслась вперёд, резко увеличив скорость.

И за миг до того, как планета скрылась в сияющей дымке тумана, Форестеру вдруг показалось, что он ясно видит Дрисколла. Вот, спокойно насвистывая, юноша выходит из зелёного леска, и весь этот очаровательный мир овевает его своей прохладой. Для него одного течёт винный ручей, приготовляют рыбу горячие ключи, созревают в полночь плоды на деревьях, а леса и озёра ждут не дождуться его прихода. И он уходит в даль по бесконечным зелёным лужайкам, мимо шести белых камней, что стоят позади рощи, к отмелям широкой прозрачной реки.

Примечание

В оригинале рассказ называется "Here There Be Tygers". В современном английском языке слово "тигр" пишется как Tiger. Для этого рассказа Брэдбери выбрал старую английскую форму правописания (так же как Уильям Блейк для своего классического стихотворения "Тигр! Тигр!"(Tyger! Tyger!).

В англоязычной культуре получила хождение другая форма этой фразы: "hic sunt dracones" (Здесь могут быть драконы), дошедшей до нас на историческом артефакте "Глобус Ленокса". На самом деле средневековыми картографами использовалась фраза Hic sunt leones (Здесь львы).

Уснувший в Армагеддоне

Perchance to Dream (Asleep in Armageddon) (переводчик П. Сумилло)

1948

Никто не хочет смерти, никто не ждет ее. Просто что-то срабатывает не так, ракета поворачивается боком, астероид стремительно надвигается, закрываешь руками глаза - чернота, движение, носовые двигатели неудержимо тянут вперед, отчаянно хочется жить - и некуда податься.

Какое-то мгновение он стоял среди обломков...

Мрак. Во мраке неощутимая боль. В боли - кошмар.

Он не потерял сознания.

"Твое имя?" - спросили невидимые голоса. "Сейл, - ответил он, крутясь в водовороте тошноты, - Леонард Сейл". - "Кто ты?" - закричали голоса. "Космонавт!" - крикнул он, один в ночи. "Добро пожаловать", - сказали голоса. "Добро... добро...". И замерли.

Он поднялся, обломки рухнули к его ногам, как смятая, порванная одежда.

Взошло солнце, и наступило утро.

Сейл протиснулся сквозь узкое отверстие шлюза и вдохнул воздух. Везет. Просто везет. Воздух пригоден для дыхания. Продуктов хватит на два месяца. Прекрасно, прекрасно! И это тоже! - Он ткнул пальцем в обломки. - Чудо из чудес! Радиоаппаратура не пострадала.

Он отстучал ключом: "Врезался в астероид 787. Сейл. Пришлите помощь. Сейл. Пришлите помощь". Ответ не заставил себя ждать: "Хелло, Сейл. Говорит Адамс из Марсопорта. Посылаем спасательный корабль "Логарифм". Прибудет на астероид 787 через шесть дней. Держись".

Сейл едва не пустился в пляс.

До чего все просто. Попал в аварию. Жив. Еда есть. Радировал о помощи. Помощь придет. Ля-ля-ля! Он захлопал в ладоши.

Солнце поднялось, и стало тепло. Он не ощущал страха смерти. Шесть дней пролетят незаметно. Он будет есть, он будет спать. Он огляделся вокруг. Опасных животных не видно, кислорода достаточно. Чего еще желать? Разве что свинины с бобами. Приятный запах разлился в воздухе.

Позавтракав, он выкурил сигарету, глубоко затягиваясь и медленно выпуская дым. Радостно покачал головой. Что за жизнь. Ни царапины. Повезло. Здорово повезло.

Он клюнул носом. Спать, подумал он. Неплохая идея. Вздремнуть после еды. Времени сколько угодно. Спокойно. Шесть долгих, роскошных дней ничегонеделания и философствования. Спать.

Он растянулся на земле, положил голову на руку и закрыл глаза.

И в него вошло, им овладело безумие. "Спи, спи, о спи, - говорили голоса. - А-а, спи, спи" Он открыл глаза. Голоса исчезли. Все было в порядке. Он передернулся, покрепче закрыл глаза и устроился поудобнее. "Ээээээээ", - пели голоса далеко- далеко. "Ааааааах", - пели голоса. "Спи, спи, спи, спи, спи", - пели голоса. "Умри, умри, умри, умри, умри", - пели голоса. "Оооооооо!" - кричали голоса. "Мммммммм", - жужжала в его мозгу пчела. Он сел. Он затряс головой. Он зажал уши руками. Прищурившись, поглядел на разбитый корабль. Твердый металл. Кончиками пальцев нащупал под собой крепкий камень. Увидел на голубом небосводе настоящее солнце, которое дает тепло.

"Попробуем уснуть на спине", - подумал он и снова улегся. На запястье тикали часы. В венах пульсировала горячая кровь.

"Спи, спи, спи, спи", - пели голоса.

"Ооооооох", - пели голоса.

"Ааааааах", - пели голоса.

"Умри, умри, умри, умри, умри. Спи, спи, умри, спи, умри, спи, умри! Оохх, Аахх, Эээээээ!" Кровь стучала в ушах, словно шум нарастающего ветра.

"Мой, мой, - сказал голос. - Мой, мой, он мой"

"Нет, мой, мой, - сказал другой голос. - Нет, мой, мой, он мой!"

"Нет, наш, наш, - пропели десять голосов. - Наш, наш, он наш!"

Его пальцы скрючились, скулы свело спазмой, веки начали вздрагивать.

"Наконец-то, наконец-то, - пел высокий голос. - Теперь, теперь. Долгое-долгое ожидание. Кончилось, кончилось, - пел высокий голос. - Кончилось, наконец-то кончилось!"

Словно ты в подводном мире. Зеленые песни, зеленые видения, зеленое время. Голоса булькают и тонут в глубинах морского прилива. Где-то вдалеке хоры выводят неразборчивую песнь. Леонард Сейл начал метаться в агонии. "Мой, мой", - кричал громкий голос. "Мой, мой", - визжал другой. "Наш, наш", - визжал хор.

Грохот металла, звон мечей, стычка, битва, борьба, война. Все взрывается, его мозг разбрызгивается на тысячи капель.

"Эээээээ!"

Он вскочил на ноги с пронзительным воплем. В глазах у него все расплавилось и поплыло. Раздался голос:

"Я Тилле из Раталара. Гордый Тилле, Тилле Кровавого Могильного Холма и Барабана Смерти. Тилле из Раталара, Убийца Людей!"

Потом другой: "Я Иорр из Вендилло, Мудрый Иорр, Истребитель Неверных!"

"А мы воины, - пел хор, - мы сталь, мы воины, мы красная кровь, что течет, красная кровь, что бежит, красная кровь, что дымится на солнце".

Леонард Сейл шатался, будто под тяжким грузом. "Убирайтесь! - кричал он. - Оставьте меня, ради бога, оставьте меня!"

"Ииииии", - визжал высокий звук, словно металл по металлу.

Молчание.

Он стоял, обливаясь потом. Его била такая сильная дрожь, что он с трудом держался на ногах. Сошел с ума, подумал он. Совершенно спятил. Буйное помешательство. Сумасшествие.

Он разорвал мешок с продовольствием и достал химический пакет.

Через мгновение был готов горячий кофе. Он захлебывался им, ручейки текли по нёбу. Его бил озноб. Он хватал воздух большими глотками.

Будем рассуждать логично, сказал он себе, тяжело опустившись на землю; кофе обжег ему язык. Никаких признаков сумасшествия в его семье за последние двести лет не было. Все здоровы, вполне уравновешенны. И теперь никаких поводов для безумия. Шок? Глупости. Никакого шока. Меня спасут через шесть дней. Какой может быть шок, раз нет опасности? Обычный астероид. Место самое-самое обыкновенное. Никаких поводов для безумия нет. Я здоров.

"Ии?" - крикнул в нем тоненький металлический голосок. Эхо. Замирающее эхо.

"Да! - закричал он, стукнув кулаком о кулак. - Я здоров!"

"Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха". Где-то заухал смех. Он обернулся. "Заткнись, ты!" - взревел он. "Мы ничего не говорили", - сказали горы. "Мы ничего не говорили", - сказало небо. "Мы ничего не говорили", - сказали обломки.

"Ну, ну, хорошо, - сказал он неуверенно. - Понимаю, что не вы".

Все шло как положено.

Камешки постепенно накалялись. Небо было большое и синее. Он поглядел на свои пальцы и увидел, как солнце горит в каждом черном волоске. Он поглядел на свои башмаки, покрытые пылью, и внезапно почувствовал себя очень счастливым оттого, что принял решение. Я не буду спать, подумал он. Раз у меня кошмары, зачем спать? Вот и выход.

Он составил распорядок дня. С девяти утра (а сейчас было именно девять) до двенадцати он будет изучать и осматривать астероид, а потом желтым карандашом писать в блокноте обо всем, что увидит. После этого он откроет банку сардин и съест немного консервированного хлеба с толстым слоем масла. С половины первого до четырех прочтет девять глав из "Войны и мира". Он вытащил книгу из-под обломков и положил ее так, чтобы она была под рукой. У него есть еще книжка стихов Т. С. Элиота. Это чудесно.

Ужин - в полшестого, а потом от шести до десяти он будет слушать радиопередачи с Земли - комиков с их плоскими шутками, и безголосого певца, и выпуски последних новостей, а в полночь передача завершится гимном Объединенных Наций.

А потом?

Ему стало нехорошо.

До рассвета я буду играть в солитер, подумал он. Сяду и стану пить горячий черный кофе и играть в солитер без жульничества, до самого рассвета. "Хо-хо", - подумал он.

"Ты что-то сказал?" - спросил он себя.

"Я сказал: "Хо-хо", - ответил он. - Рано или поздно ты должен будешь уснуть".

"У меня сна - ни в одном глазу", - сказал он.

"Лжец", - парировал он, наслаждаясь разговором с самим собой.

"Я себя прекрасно чувствую", - сказал он.

"Лицемер", - возразил он себе.

"Я не боюсь ночи, сна и вообще ничего не боюсь", - сказал он.

"Очень забавно", - сказал он.

Он почувствовал себя плохо. Ему захотелось спать. И чем больше он боялся уснуть, тем больше хотел лечь, закрыть глаза и свернуться в клубочек.

"Со всеми удобствами?" - спросил его иронический собеседник.

"Вот сейчас я пойду погулять и осмотрю скалы и геологические обнажения и буду думать о том, как хорошо быть живым", - сказал он.

"О господи! - вскричал собеседник. - Тоже мне Уильям Сароян!"

Все так и будет, подумал он, может быть, один день, может быть, одну ночь, а как насчет следующей ночи и следующей? Сможешь ты бодрствовать все это время, все шесть ночей? Пока не придет спасательный корабль? Хватит у тебя пороху, хватит у тебя силы?

Ответа не было.

Чего ты боишься? Я не знаю. Этих голосов. Этих звуков. Но ведь они не могут повредить тебе, не так ли?

Могут. Когда-нибудь с ними придется столкнуться...

А нужно ли? Возьми себя в руки, старина. Стисни зубы, и вся эта чертовщина сгинет.

Он сидел на жесткой земле и чувствовал себя так, словно плакал навзрыд. Он чувствовал себя так, как если бы жизнь была кончена и он вступал в новый и неизведанный мир. Это было как в теплый, солнечный, но обманчивый день, когда чувствуешь себя хорошо, - в такой день можно или ловить рыбу, или рвать цветы, или целовать женщину, или еще что-нибудь делать. Но что ждет тебя в разгар чудесного дня?

Смерть.

Ну, вряд ли это.

Смерть, настаивал он.

Он лег и закрыл глаза. Он устал от этой путаницы. Отлично подумал он, если ты смерть, приди и забери меня. Я хочу понять, что означает эта дьявольская чепуха.

И смерть пришла.

"Эээээээ", - сказал голос.

"Да, я это понимаю, - сказал Леонард Сейл. - Ну, а что еще?"

"Ааааааах", - произнес голос.

"И это я понимаю", - раздраженно ответил Леонард Сейл. Он похолодел. Его рот искривила дикая гримаса.

"Я - Тилле из Раталара, Убийца Людей!"

"Я - Иорр из Вендилло, Истребитель Неверных!"

"Что это за планета?" - спросил Леонард Сейл, пытаясь побороть страх.

"Когда-то она была могучей", - ответил Тилле из Раталара.

"Когда-то место битв", - ответил Иорр из Вендилло.

"Теперь мертвая", - сказал Тилле.

"Теперь безмолвная", - сказал Иорр.

"Но вот пришел ты", - сказал Тилле.

"Чтобы снова дать нам жизнь", - сказал Иорр.

"Вы умерли, - сказал Леонард Сейл, весь корчащаяся плоть. - Вы ничто, вы просто ветер".

"Мы будем жить с твоей помощью".

"И сражаться благодаря тебе".

"Так вот в чем дело, - подумал Леонард Сейл. - Я должен стать полем боя, так?.. А вы - друзья?"

"Враги!" - закричал Иорр.

"Лютые враги!" - закричал Тилле.

Леонард страдальчески улыбнулся. Ему было очень плохо. "Сколько же вы ждали?" - спросил он.

"А сколько длится время?"

"Десять тысяч лет?"

"Может быть".

"Десять миллионов лет?"

"Возможно".

"Кто вы? - спросил он. - Мысли, духи, призраки?"

"Все это и даже больше".

"Разумы?"

"Вот именно".

"Как вам удалось выжить?"

"Ээээээээ", - пел хор далеко-далеко.

"Ааааааах", - пела другая армия в ожидании битвы.

"Когда-то это была плодородная страна, богатая планета. На ней жили два народа, две сильные нации, а во главе их стояли два сильных человека. Я, Иорр, и он, тот, что зовет себя Тилле. И планета пришла в упадок, и наступило небытие. Народы и армии все слабели и слабели в ходе великой войны, длившейся пять тысяч лет. Мы долго жили и долго любили, пили много, спали много и много сражались. И когда планета умерла, наши тела ссохлись, и только со временем наука помогла нам выжить".

"Выжить, - удивился Леонард Сейл. - Но от вас ничего не осталось".

"Наш разум, глупец, наш разум! Чего стоит тело без разума?"

"А разум без тела? - рассмеялся Леонард Сейл. - Я нашел вас здесь. Признайтесь, это я нашел вас!"

"Точно, - сказал резкий голос. - Одно бесполезно без другого. Но выжить - это и значит выжить, пусть даже бессознательно. С помощью науки, с помощью чуда разум наших народов выжил".

"Только разум - без чувства, без глаз, без ушей, без осязания, обоняния и прочих ощущений?"

"Да, без всего этого. Мы были просто нереальностью, паром. Долгое время. До сегодняшнего дня".

"А теперь появился я", - подумал Леонард Сейл.

"Ты пришел, - сказал голос, - чтобы дать нашему уму физическую оболочку. Дать нам наше желанное тело".

"Ведь я только один", - подумал Сейл.

"И тем не менее ты нам нужен".

"Но я - личность. Я возмущен вашим вторжением"

"Он возмущен нашим вторжением. Ты слышал его, Иорр? Он возмущен!"

"Как будто он имеет право возмущаться!"

"Осторожнее, - предупредил Сейл. - Я моргну глазом, и вы пропадете, призраки! Я пробужусь и сотру вас в порошок!"

"Но когда-нибудь тебе придется снова уснуть! - закричал Иорр. - И когда это произойдет, мы будем здесь, ждать, ждать, ждать. Тебя".

"Чего вы хотите?"

"Плотности. Массы. Снова ощущений".

"Но ведь моего тела не хватает на вас обоих".

"Мы будем сражаться друг с другом".

Раскаленный обруч сдавил его голову. Будто в мозг между двумя полушариями вгоняли гвоздь.

Теперь все стало до ужаса ясным. Страшно, блистательно ясным. Он был их вселенной. Мир его мыслей, его мозг, его череп поделен на два лагеря, один - Иорра, другой - Тилле. Они используют его!

Взвились знамена под рдеющим небом его мозга. В бронзовых щитах блеснуло солнце. Двинулись серые звери и понеслись в сверкающих волнах плюмажей, труб и мечей.

"Эээээээ!" Стремительный натиск.

"Ааааааах!" Рев.

"Наууууу!" Вихрь.

"Мммммммммммммм..."

Десять тысяч человек столкнулись на маленькой невидимой площадке. Десять тысяч человек понеслись по блестящей внутренней поверхности глазного яблока. Десять тысяч копий засвистели между костями его черепа. Выпалили десять тысяч изукрашенных орудий. Десять тысяч голосов запели в его ушах. Теперь его тело было расколото и растянуто, оно тряслось и вертелось, оно визжало и корчилось, черепные кости вот-вот разлетятся на куски. Бормотание, вопли, как будто через равнины разума и континент костного мозга, через лощины вен, по холмам артерий, через реки меланхолии идет армия за армией, одна армия, две армии, мечи сверкают на солнце, скрещиваясь друг с другом, пятьдесят тысяч умов, нуждающихся в нем, использующих его, хватают, скребут, режут. Через миг - страшное столкновение, одна армия на другую, бросок, кровь, грохот, неистовство, смерть, безумство!

Как цимбалы звенят столкнувшиеся армии!

Охваченный бредом, он вскочил на ноги и понесся в пустыню. Он бежал и бежал и не мог остановиться.

Он сел и зарыдал. Он рыдал до тех пор, пока не заболели легкие. Он рыдал безутешно и долго. Слезы сбегали по его щекам и капали на растопыренные дрожащие пальцы. "Боже, боже, помоги мне, о боже, помоги мне", - повторял он.

Все снова было в порядке.

Было четыре часа пополудни. Солнце палило скалы. Через некоторое время он приготовил и съел бисквиты с клубничным джемом. Потом, как в забытьи, стараясь не думать, вытер запачканные руки о рубашку.

По крайней мере, я знаю, с кем имею дело, подумал он. О господи, что за мир! Каким простодушным он кажется на первый взгляд, и какой он чудовищный на самом деле! Хорошо, что никто до сих пор его не посещал. А может, кто-то здесь был? Он покачал головой, полной боли. Им можно только посочувствовать, тем, кто разбился здесь раньше, если только они действительно были. Теплое солнце, крепкие скалы, и никаких признаков враждебности. Прекрасный мир.

До тех пор, пока не закроешь глаза и не забудешься. А потом ночь, и голоса, и безумие, и смерть на неслышных ногах.

"Однако я уже вполне в норме, - сказал он гордо. - Вот посмотри", - и вытянул руку. Подчиненная величайшему усилию воли, она больше не дрожала. "Я тебе покажу, кто здесь правитель, черт возьми! - пригрозил он безвинному небу. - Это я". - И постучал себя в грудь.

Подумать только, что мысль может прожить так долго! Наверно, миллион лет все эти мысли о смерти, смутах, завоеваниях таились в безвредной на первый взгляд, но ядовитой атмосфере планеты и ждали живого человека, чтобы он стал сосудом для проявления их бессмысленной злобы.

Теперь, когда он почувствовал себя лучше, все это казалось, глупостью. Все, что мне нужно, думал он, это продержаться шесть суток без сна. Тогда они не смогут так мучить меня. Когда я бодрствую, я хозяин положения. Я сильнее, чем эти сумасшедшие военачальники с их идиотскими ордами трубачей и носителей мечей и щитов.

"Но выдержу ли я? - усомнился он. - Целых шесть ночей? Не спать? Нет, я не буду спать. У меня есть кофе, и таблетки, и книги, и карты. Но я уже сейчас устал, так устал, - думал он. - Продержусь ли я?"

Ну а если нет... Тогда пистолет всегда под рукой.

Интересно, куда денутся эти дурацкие монархи, если пустить пулю на помост, где они выступают? На помост, который - весь их мир. Нет. Ты, Леонард Сейл, слишком маленький помост. А они слишком мелкие актеры. А что если пустить пулю из-за кулис, разрушив декорации занавес, зрительный зал? Уничтожить помост, всех, кто неосторожно попадется на пути!

Прежде всего снова радировать в Марсопорт. Если найдут возможность прислать спасательный корабль поскорее, может быть, удастся продержаться. Во всяком случае, надо предупредить их, что это за планета; такое невинное с виду место в действительности не что иное, как обиталище кошмаров и дикого бреда.

Минуту он стучал ключом, стиснув зубы. Радио безмолвствовало.

Оно послало призыв о помощи, приняло ответ и потом умолкло навсегда.

"Какая насмешка, - подумал он. - Остается одно - составить план".

Так он и сделал. Он достал свой желтый карандаш и набросал шестидневный план спасения.

"Этой ночью, - писал он, - прочесть еще шесть глав "Войны и мира". В четыре утра выпить горячего черного кофе. В четверть пятого вынуть колоду карт и сыграть десять партий в солитер. Это займет время до половины седьмого, затем еще кофе. В семь послушать первые утренние передачи с Земли, если приемник вообще работает. Работает ли?"

Он проверил работу приемника. Тот молчал.

"Хорошо, - написал он, - от семи до восьми петь все песни, какие знаешь, развлекать самого себя. От восьми до девяти думать об Элен Кинг. Вспомнить Элен. Нет, думать об Элен прямо сейчас".

Он подчеркнул это карандашом.

Остальные дни были расписаны по минутам. Он проверил медицинскую сумку. Там лежало несколько пакетиков с таблетками, которые помогут не спать. Каждый час по одной таблетке все эти шесть суток. Он почувствовал себя вполне уверенным. "Ваше здоровье, Иорр, Тилле!" Он проглотил одну из возбуждающих таблеток и запил ее глотком обжигающего черного кофе.

Итак, одно следовало за другим, был Толстой, был Бальзак, ромовый джин, кофе, таблетки, прогулки, снова Толстой, снова Бальзак, опять ромовый джин, снова солитер. Первый день прошел так же, как второй, а за ним третий.

На четвертый день он тихо лежал в тени скалы, считая до тысячи пятерками, потом десятками, только чтобы загрузить чем-нибудь ум и заставить его бодрствовать. Глаза его так устали, что он вынужден был часто промывать их холодной водой. Читать он не мог, голова разламывалась от боли. Он был так изнурен, что уже не мог и двигаться. Лекарства привели его в состояние оцепенения. Он напоминал бодрствующую восковую фигуру. Глаза его остекленели, язык стал похож на заржавленное острие пики, а пальцы словно обросли мехом и ощетинились иглами.

Он следил за стрелкой часов... Еще секундой меньше, думал он. Две секунды, три секунды, четыре, пять, десять, тридцать секунд. Целая минута. Теперь уже на целый час меньше осталось ждать. О корабль, поспеши же к назначенной цели!

Он тихо засмеялся.

А что случится, если он бросит все и уплывет в сон? Спать, спать, быть может, грезить. Весь мир - помост. Что, если он сдастся в неравной борьбе и падет?

"Ииииииии", - высокий, пронзительный, грозный звук разящего металла.

Он содрогнулся. Язык шевельнулся в сухом, шершавом рту.

Иорр и Тилле снова начнут свои стародавние распри.

Леонард Сейл совсем сойдет с ума.

И победитель овладеет останками этого безумца - трясущимся, хохочущим диким телом - и пошлет его скитаться по лицу планеты на десять, двадцать лет, а сам надменно расположится в нем и будет творить суд, и отправлять на казнь величественным жестом, и навещать души невидимых танцовщиц. А самого Леонарда Сейла, то, что от него останется, отведут в какую-нибудь потаенную пещеру, где он пробудет двадцать безумных лет, кишащий червями и войнами, насилуемый древними диковинными мыслями.

Когда придет спасательный корабль, он не найдет ничего. Сейла спрячет ликующая армия, сидящая в его голове. Спрячет где-нибудь в расщелине, и Сейл станет гнездом, в котором какой-нибудь Иорр будет высиживать свои гнусные планы. Эта мысль едва не убила его.

Двадцать лет безумия. Двадцать лет пыток, двадцать лет, заполненных делами, которые ты не хочешь делать. Двадцать лет бушующих войн, двадцать лет тошноты и дрожи.

Голова его упала на колени. Веки со скрежетом разомкнулись и с легким шумом закрылись. Барабанная перепонка устало хлопнула.

"Спи, спи", - запели слабые голоса.

"У меня... у меня есть к вам предложение, - подумал Леонард Сейл. - Слушайте, ты, Иорр, и ты, Тилле! Иорр, ты, и ты тоже, Тилле! Иорр, ты можешь владеть мной по понедельникам, средам и пятницам. Тилле, ты будешь сменять его по воскресеньям, вторникам и субботам. В четверг я выходной. Согласны?"

"Ээээээээ", - пели морские приливы, кипя в его мозгу.

"Оооооооох", - мягко-мягко пели отдаленные голоса.

"Что вы скажете? Поладим на этом, Иорр, Тилле?"

"Нет!" - ответил один голос.

"Нет!" - сказал другой.

"Жадюги, оба вы жадюги! - жалобно вскричал Сейл. - Чума на оба ваших дома!"

Он спал.

Он был Иорром, и драгоценные кольца сверкали на его руках. Он появился у ракеты и выставил вперед руку, направляя слепые армии. Он был Иорром, древним предводителем воинов, украшенных драгоценными камнями.

И он был Тилле, любимцем женщин, убийцей собак!

Почти бессознательно его рука потянулась к кобуре у бедра. Спящая рука вытащила пистолет Рука поднялась, пистолет прицелился. Армии Тилле и Иорра вступили в бой.

Пистолет выстрелил.

Пуля оцарапала лоб Сейла и разбудила его.

Выбравшись из осады, он не спал следующие шесть часов. Теперь он знал, что это безнадежно. Он промыл и перевязал рану. Он пожалел, что не прицелился точнее, тогда все было бы уже кончено. Он взглянул на небо. Еще два дня. Еще два. Торопись, корабль, торопись. Он отупел от бессонницы.

Бесполезно. К концу этого срока он уже вовсю бредил. Он поднял пистолет, и положил его, и поднял снова, приложил к голове, нажал было пальцем на спусковой крючок, передумал, снова посмотрел на небо.

Наступила ночь. Он попытался читать, но отбросил книгу прочь. Разорвал ее и сжег, просто чтобы чем-нибудь заняться.

Как он устал! Через час, решил он.

"Если ничего не случится, я убью себя. Теперь серьезно. На этот раз не струшу". Он приготовил пистолет и положил его на землю рядом с собой.

Теперь он был очень спокоен, хотя и ужасно измучен. С этим будет покончено.

В небе показалось пламя.

Это было так неправдоподобно, что он заплакал.

"Ракета", - сказал он, вставая. "Ракета!" - закричал он, протирая глаза, и побежал вперед.

Пламя становилось все ярче, росло, опускалось.

Он бешено размахивал руками, спеша вперед, бросив пистолет, и припасы, и все.

"Вы видите это, Иорр, Тилле! Дикари, чудовища, я вас одолел! Я победил! За мной пришли! Я победил, черт бы вас побрал".

Он злорадно усмехнулся, поглядев на скалы, небо, на собственные руки.

Ракета села. Леонард Сейл, качаясь, ждал, когда откроется дверь.

"Прощай, Иорр, прощай, Тилле!" - ухмыляясь, с горящими глазами, победно закричал он.

"Ээээээ", - затих вдалеке рев.

"Ааааааах", - угасли голоса.

Широко раскрылся шлюзовой люк ракеты. Из него выпрыгнули два человека.

- Сейл? - спросили они. - Мы - корабль АСДН номер тринадцать. Перехватили ваш SOS и решили сами вас подобрать. Корабль из Марсопорта придет только послезавтра. Мы бы хотели немного отдохнуть. Неплохо здесь переночевать, потом забрать вас, и отправиться дальше.

- Нет, - произнес Сейл, и лицо его исказилось от ужаса. - Нельзя переночевать...

Он не мог говорить. Он упал на землю.

- Быстрей, - произнес над ним голос в туманном вихре. - Дай ему немного жидкой пищи и снотворного. Ему нужна еда и отдых.

- Не надо отдыха! - завопил Сейл.

- Бредит, - тихо сказал один из них.

- Нельзя спать! - вопил Сейл.

- Тише, тише, - сказал человек нежно. Игла вонзилась в руку Сейла.

Сейл колотил руками и ногами.

- Не надо спать, поедем! - страшно кричал он. - Ну поедем!

- Бред, - сказал один. - Шок.

- Не надо снотворного! - пронзительно кричал Сейл.

Снотворное разливалось по его телу.

"Эээээээээ", - пели древние ветры.

"Ааааааааааах", - пели древние моря.

- Не надо снотворного, нельзя спать, пожалуйста, не надо, не надо, не надо! - кричал Сейл, пытаясь подняться. - Вы... не... знаете!..

- Не волнуйся, старик, ты теперь в безопасности, не о чем беспокоиться.

Леонард Сейл спал. Двое стояли над ним. По мере того как они смотрели на него, черты его лица менялись все больше и больше.

Он стонал, и плакал, и рычал во сне. Его лицо беспрестанно преображалось. Это было лицо святого, грешника, злого духа, чудовища, мрака, света, одного, множества, армии, пустоты - всего, всего!

Он корчился во сне.

- Ээээээээээ! - взорвался криком его рот. - Иииииии! - визжал он.

- Что с ним? - спросил один из спасителей.

- Не знаю. Дать еще снотворного?

- Да, еще дозу. Нервы. Ему надо много спать.

Они вонзили иглу в его руку. Сейл корчился, плевался и стонал.

И вдруг умер.

Он лежал, а двое стояли над ним.

- Какой ужас! - сказал один. - Как ты это объяснишь?

- Шок. Бедный малый. Какая жалость. - Они закрыли ему лицо. - Ты когда-нибудь видел подобное лицо?

- Абсолютно безумное.

- Одиночество. Шок.

- Да. Боже, что за выражение! Не хотел бы я когда-нибудь еще увидеть такое лицо.

- Какая беда, ждал нас, и мы прибыли, а он все равно умер.

Они огляделись вокруг.

- Что будем делать? Переночуем здесь?

- Да. И хорошо бы не в корабле.

- Сначала похороним его, конечно.

- Само собой,

- И будем спать на свежем воздухе, ладно? Хорошо снова поспать на свежем воздухе. После двух недель в этом проклятом корабле.

- Давай. Я подыщу для него место. А ты готовь ужин, идет?

- Идет.

- Хорошо поспим сегодня.

- Отлично, отлично.

Они выкопали могилу, прочитали молитву. Потом молча выпили по чашке вечернего кофе. Они вдыхали сладкий воздух планеты и смотрели на чудесное небо и яркие и прекрасные звезды.

- Какая ночь! - сказали они, укладываясь.

- Приятных сновидений, - сказал один, поворачиваясь.

И другой ответил:

- Приятных сновидений.

Они заснули.

И камни заговорили…

And the Rock Cried Out (переводчик Т. Шинкарь)

1958

Освежеванные туши внезапно возникли перед взором и пронеслись мимо в дрожащем раскаленном воздухе зеленых джунглей. Тошнотворный запах падали ворвался в открытое окно машины. Леонора Уэбб нажала кнопку, и стекло поднялось.

- Как ужасны эти мясные лавки на открытом воздухе, - сказала она.

Зловоние все еще держалось в воздухе, напоминая о войне и несчастьях.

- Ты заметил, ско