/ / Language: Русский / Genre:det_espionage,

Крах Черных Гномов

Ростислав Самбук

Роман посвящен героическим подвигам советских патриотов в тылу фашистской Германии. Идут последние месяцы войны. Советский разведчик Петро Кирилюк под именем немецкого коммерсанта Карла Кремера действует в Дрездене в штабе группенфюрера СС фон Вайганга. Группа Кирилюка передает нашему командованию важные разведывательные сведения, с помощью немецких антифашистов взрывает подземный завод синтетического бензина. Заправилы третьего рейха пытаются договориться с западными державами, чтобы избежать полного разгрома. Одновременно Вайганг хочет продать американцам секретную военно-техническую документацию. Но Кирилюк срывает замыслы Вайганга и передает его самого и документы советскому командованию.

Ростислав Феодосьевич Самбук

Крах черных гномов

***

Под утро опустился густой туман. Сразу стало сыро и холодно. Фридрих Ульман поднял воротник старенькой форменной тужурки, поежился. Дрянная погода — и так промерз до костей, а тут еще моросить начало. Сейчас бы стопку шнапса, яичницу с ветчиной и забраться под теплое одеяло. От мысли о яичнице засосало в желудке. Когда он в последний раз ел яичницу с ветчиной? Пожалуй, еще до войны. Э-э, зачем врать самому себе? В прошлом году на рождество Марта ухитрилась угостить их яичницей. Настоящей, с подрумяненной душистой свининой.

Ульман потоптался на месте, помахал электрическим фонариком. Черт побери, в таком тумане все равно ничего не видно и в десяти шагах. Достал свисток, пронзительно засвистел.

Издалека донесся протяжный гудок паровоза. Туман заглушал звуки, и Ульману показалось, что это гудит не старенький маневровый паровоз, а какой-то мальчонка забавляется игрушечной дудочкой. Такой же, какую Фридрих подарил когда-то сыну.

Вспомнив об этом, старик улыбнулся в усы. Горсту тогда не было и двух лет. Он сидел на горшке, розовощекий, толстенький, в рубашонке выше пупка, и победно дудел в только что подаренную трубу. Дудел, почти не переставая, несколько часов, пока мать не отобрала игрушку. Но это привело к еще худшему: Горст заревел громче трубы. Потом уцепился за юбку матери, закричал:

— Моя музыка!.. Отдай музыку!..

Марта для порядка шлепнула Горста по голому заду. Но малыш не выпускал юбку и громко верещал — мать наконец вынуждена была капитулировать. Горст залез под кровать и, вероятно, в знак протеста затрубил так, что Марта зажала уши и выбежала на кухню.

Медленно надвигались из тумана вагоны. Ульман вскочил в тамбур первого вагона и изо всех сил засвистел. Паровоз замедлил ход, лязгнули буфера. Сцепив вагоны, Фридрих быстро направился вдоль колеи к паровозу.

— Уже пять, Клаус, — тихо сказал седому машинисту, который высунулся в окошечко. — Он должен быть через полчаса…

Машинист кивнул и исчез в будке. Паровоз тяжело запыхтел и, набирая скорость, растворился в тумане.

Ульман немного постоял, как бы собираясь с мыслями, и направился к диспетчерской.

В небольшой комнатке перед диспетчерской, где рабочие переодевались и обедали, Фридрих задержался на несколько минут. В углу сидел человек с болезненным, морщинистым лицом. Он поднял на Ульмана невидящий взгляд и не ответил на приветствие.

— Что с тобой, Курт? — спросил Ульман, но тот отвернулся.

— Не трогай его, — посоветовал кто-то из рабочих, куривших возле дверей. — Плохая весть о сыне…

«Теперь у Курта…» — подумал Фридрих и вдруг поймал себя на мысли, что эта новость почти не взволновала его. Воспринял ее как нечто естественное, обычное — и ужаснулся.

«Кажется, его Генрих моложе Горста на год, — подумал он. — Значит, парню было уже девятнадцать… Но у Курта еще двое…»

Подсел к другу, положил на плечо тяжелую, мозолистую руку.

— Не растравляй себя, — произнес тихо, почти шепотом. — Это легче всего — растравить…

Курт бессмысленно посмотрел на Фридриха.

«Он постарел на десять лет», — подумал Ульман, заметив глубокие морщины под глазами товарища.

— Не надо убиваться, — повторил. — Тут уже ничего не поделаешь.

— Генрих был лучшим учеником в гимназии, — вслух Продолжал свои мысли Курт, — и если бы он потерял только пальцы, как твой Горст, то мог бы стать неплохим математиком…

Фридриху стало не по себе, словно он виноват перед другом. Понимал: он тут ни при чем. Что ж, ему повезло, сын возвратился, — и все же неловкость не проходила. Не мог найти слов, чтобы утешить убитого горем Курта. Похлопал его по плечу, тяжело поднялся и вышел во двор.

Ульман постоял несколько минут у ворот, дождался, когда из будки выглянул вахтер, перекинулся с ним несколькими словами. Попросил у вахтера прикурить, угостил его сигаретой и, надвинув на лоб кепку, быстро пошел вдоль высокого забора.

За углом прижался к мокрым доскам, опасливо огляделся вокруг. Постоял несколько секунд, прислушиваясь, рванул плохо прибитую доску и еле протиснулся в узкую щель.

За забором, в тупике, стояли разбитые товарные вагоны. Ульман пролез под ними, миновал будку стрелочника и осторожно, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза, пошел к маневровому паровозу, который пыхтел на запасном пути.

Увидев Фридриха, седой машинист кивнул ему и начал выпускать пар из котла. Белое облако закрыло маленькую фигурку, что прижалась к вагону.

Прошло минут пять. Ульман напряженно вглядывался во мглу, но ничто, кроме дыхания паровоза, не нарушало тишину.

— Проклятый туман, ничего не видно, — пробурчал сердито, но тут же выругал себя. Туман — это хорошо, туман скрывает и его, а он, старый дурак, недоволен.

Донеслись голоса. Ульман чертыхнулся и спрятался в тамбуре. Люди вынырнули из тумана совсем близко, прошли, размахивая фонарями и громко разговаривая, И вновь тишина. Наконец, кажется, он…

Приближался кто-то высокий и неуклюжий, насвистывая веселую песенку. У Ульмана екнуло сердце. Как только человек поравнялся с паровозом, выпрыгнул из вагона.

— Это ты, Фридрих? — спросил высокий, вздрагивая и отступая на шаг.

— Привет, Карл, — подал руку Ульман, — Ты чего испугался?

— Прыгаешь, как черт в аду. Под самым носом, — вымученно улыбнулся Рапке.

— Не думал, что ты такой нервный…

— Теперь у всех нервы знаешь какие…

Они двинулись узким коридором между вагонами. Ульман на миг оглянулся, поймал внимательный взгляд машиниста и подал ему незаметный знак рукой.

— Ты что-то сказал о нервах… — искоса глянул на Рапке. — Что ты имел в виду?

— Да ты что, вчера только родился или как?… — ответил тот вопросом.

— Голова полысеть успела, а никак в толк не возьму… — наигранно удивился Фридрих.

Рапке боязливо оглянулся, остановился и внимательно посмотрел Ульману в глаза.

— Слышал вчерашнее сообщение ставки фюрера? Русские наступают…

— Ну и что же? — спокойно ответил Ульман. — Наши сокращают линию фронта.

— Сколько же можно сокращать?

— Границы рейха несокрушимы. Вспомни последнее выступление фюрера!

— И ты веришь во все это?

Ульман, не отвечая, повернулся и пошел. Рапке поспешил за ним, шаркая подошвами по мокрым шпалам.

— Ты умный человек, Фридрих, — начал он, горячо дыша Ульману в затылок, — и не можешь не понимать, что все начинает разваливаться…

Фридрих остановился. Слева, постукивая на стыках рельсов, быстро накатывался товарняк.

— Ты имеешь в виду… — начал многозначительно.

— Когда-то ты, кажется, был социал-демократом? — быстро прошептал Рапке. — И мне говорили, что до сих пор не изменил своих взглядов…

Ульман резко остановился.

— Кто говорил?

Рапке ощупал Ульмана внимательным взглядом, на миг оглянулся. Передний вагон почти поравнялся с ними. И тут Фридрих толкнул Рапке в грудь. Пытаясь удержаться, тот схватился за плечо Ульмана, по Фридрих ударил его коленом в живот я толкнул прямо под вагон.

Рука Рапке скользнула по буферу, но вагон уже свалил его колеса накатились… Ранке еще успел закричать, но в тот же миг паровоз засвистел.

Не оглядываясь, Ульман нырнул под вагоны, что стояли на соседней колее, пробежал с десяток метров, снова пролез под вагонами, нащупал щель в заборе, осторожно выглянул. Темнота и туман хоть глаз выколи…

Ульман свернул в первый же проулок, шел быстро, заложив руки в карманы и тяжело дыша. Только теперь вспомнил — ему давно хотелось пить. Жажда мучила, и он облизывал губы. Кажется, за углом, на соседней улице, колонка Ульман ускорил шаги.

Вода текла тонкой холодной струйкой — Фридрих пил жадно, громко хлебая, и никак не мог напиться.

* * *

Кирилюк отстегнул парашютные стропы и осмотрелся вокруг. Метрах в ста — редкий лиственный лесок, совсем рядом — линия высоковольтной передачи. Поежился — если бы немного левее, опустился бы как раз на провода…

Ноги вязли в торфянике. Петро отнес парашют к небольшому холмику рядом с лесом. Там было суше и в случае чего можно скрыться в кустарнике.

Начал складывать парашют. Работал быстро и ловко, как учил инструктор. Улыбнулся про себя: еще вчера такой же работой занимался на подмосковном аэродроме… А сегодня он уже на земле враждебной Германии.

Кирилюк закопал парашют, аккуратно закрыл землю дерном и, сверившись с компасом, зашагал через лес к дрезденскому шоссе.

Небо посветлело. Лес был редкий, лишь кое-где путь преграждали заросли кустарника. Петро по возможности обходил их, чтобы не запачкаться или, не дай бог, порвать модное пальто из драпа мышиного цвета.

Шел, часто останавливаясь и осматриваясь вокруг. В случае чего лучше переждать где-нибудь в чаще — нелегко будет объяснить, почему богатый коммерсант совсем не в туристской одежде на рассвете блуждает по лесу, к тому же вдалеке от шоссейных дорог и больших населенных пунктов. Правда, до автострады, как оказалось, было не так уж и далеко. Через полчаса Петро совсем неожиданно для себя увидел в нескольких шагах километровый столб и широкую ленту асфальта — значит, летчик немного ошибся в расчетах.

Кирилюк сверился с картой: столб был прекрасным ориентиром — в полутора километрах на юго-восток автостраду пересекала железная дорога. Здесь, возле моста, будет удобно дождаться машины.

Лесной тропинкой Петро вышел на проселок, соединяющий автостраду с соседним селом. Не торопясь подошел к мосту. Под навесом автобусной остановки не было никого — Кирилюк облегченно вздохнул и поставил свой кожаный саквояж на большую скамейку для пассажиров.

Проехало несколько грузовых машин, но ни одна не остановилась. На бешеной скорости промчался закрытый «опель-адмирал».

Но вот и автобус, старая, потрепанная машина с высокими баллонами газогенератора. Он тяжело отошел от остановки, оставляя за собой шлейф черного дыма. Петро, примостившись на заднем сиденье, сразу ощутил облегчение — приятно чувствовать себя в Германии солидным коммерсантом Карлом Кремером, у которого в саквояже несколько пачек крупных банкнотов и драгоценности в секретном отделении.

Не глядя на кондуктора, Петро сунул ему деньги. Тщательно пересчитал сдачу и спрятал в кожаный кошелек.

Убрав его, Карл Кремер натянул мягкие лайковые перчатки, оперся на палку с серебряным набалдашником и задремал. По крайней мере так подумал кондуктор, который сразу проникся уважением к этому еще молодому, но такому респектабельному господину.

Автобус, чихая и дребезжа, набирал скорость. Карл Кремер сквозь полуопущенные ресницы следил за дорогой. Ни одного населенного пункта — автострада вынесена из городов и сел, — только леса с увядшими листьями да поля.

Движение постепенно усиливалось. По шоссе мчались преимущественно грузовые машины. Карл Кремер провожал их оценивающим взглядом, стараясь сразу определить и запомнить характер грузов.

Увидев тяжелый «мерседес», соображал: «Третий грузовик с минами. Да, мины, ошибки быть не может, именно в таких ящиках их и перевозят. К тому же в каждой машине — охранник. Значит, где-то поблизости изготовляют мины. Не там ли, справа от шоссе, где заводская труба? Как раз оттуда вынырнула груженая машина, точно такая, как и те, которые он видел раньше. Знак, что въезд запрещен. Значит, военный объект. Постой, какой это километр? На сто тридцать седьмом километре дрезденского шоссе на восток от автострады — завод по изготовлению мин…».

Карл Кремер знал: о сто тридцать седьмом километре он уже не забудет. Левицкий учил его запоминать десятки цифр, лишь взглянув на них.

У Карла потеплело на сердце при воспоминании о Левицком. Этот пожилой уже подполковник относился к нему, как к сыну. Правда, он требовал от Петра Кирилюка почти невозможного: в течение двух-трех месяцев усвоить то, что в нормальных условиях люди осваивали годами. Семь часов сна — все остальное время отводилось на занятия. Левицкий давал Кирилюку только два свободных вечера в месяц. Можно себе представить, как ждал их Петро — ведь в эти вечера он встречался с Катрусей.

Она работала в военном госпитале. Ни разу не опоздала на свидание, — может, знала, что у Петра рассчитана каждая минута, а может (он тешил себя этой мыслью), приходила раньше потому, что сама не могла дождаться встречи…

Они бродили по московским улицам или просиживали где-нибудь на лавочке в парке почти до одиннадцати, когда ему уже пора было возвращаться… Петро не любил ходить с Катрусей в кино или в театр — все равно почти все время смотрел только на нее. Ему больше нравилось вот так просто сидеть, смотреть и слушать, слушать Катрусю… О чем бы ни рассказывала она — о своих раненых или неприятной стычке с главным врачом, о письме брата Богдана или впечатлении от последнего фильма…

Особенно любил он минуты, когда Катруся читала письма от Богдана. Не только потому, что Богдан был его другом и каждая весточка от него волновала и радовала, — видел, как светилась от счастья Катруся, читая листки, исписанные крупным почерком.

Богдан огорчался тем, что ему не удалось после освобождения Львова пойти в армию. Его избрали секретарем горкома комсомола, и теперь он целыми днями бегает по городу — организовывает молодежь на работы по расчистке улиц, направляет на производство, чтобы скорее наладить выпуск необходимой фронту продукции, создает первичные организации. Сначала Богдану казалось, что всю эту его бурную деятельность нельзя сравнить даже с небольшим боем. Но скоро, описывая, как им удалось наладить ремонт танков, признался: и в тылу можно быть полезным.

А Львов стал действительно глубоким тылом: советские войска подходили к границам Германии, и чуть ли не каждый вечер Москва озарялась огнями, салютуя в честь все новых и новых побед.

Во время одного из таких салютов Левицкого и Кирилюка вызвал генерал Роговцев.

Он исподлобья взглянул на них, жестом приглашая садиться.

— Как дела у старшего лейтенанта?

— Подвигаются, — тихо, но четко ответил Левицкий. — Думаю, за пару месяцев, учитывая военную обстановку, будет подготовлен.

— Значит, через два месяца? — переспросил генерал. — А нельзя ли ускорить?

Подполковник развел руками:

— И так темпы невероятные…

— Жаль, жаль… — как бы в раздумье, произнес Роговцев. — И все же придется ставить точку… Вы не возражаете, старший лейтенант?

Кирилюк с шумом отодвинул стул, встал:

— Слушаюсь, товарищ генерал!

— Сидите, сидите… — поморщился тот. — И вообще лучше б вы забыли об этом. У нас строевая подготовка — не самое главное.

Левицкий осторожно улыбнулся. Он хорошо знал слабость генерала: Роговцев любил истинно подтянутых военных. В то же время генерал понимал, как иногда важно разведчику не выдать своей военной выправки.

— Карл Кремер, — прищурился Роговцев, — никогда не служил в армии. К тому же, кажется, у него что-то там с ногой, он ходит с тростью и не должен иметь военной выправки. Это может дорого ему обойтись.

— Но ведь с Карлом Кремером покончено три месяца назад, — начал Кирилюк, — и…

— В том-то и дело, что не покончено, — прервал его генерал. — Ювелир Кремер снова должен появиться на горизонте. Конечно, при других обстоятельствах и в другом месте.

Роговцев достал из стола папку с бумагами, перелистал их.

— Вы знаете, где находится сейчас группенфюрер СС фон Вайганг? Хотя откуда вам это знать? Так вот, Вайганг теперь является особоуполномоченным рейхсфюрера СС в Саксонии. По полученным из Берлина сведениям, он возглавляет отдел Главного управления имперской безопасности «037-С», который дислоцируется в Дрездене.

Генерал поднял глаза, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова.

Подполковник сидел, небрежно откинувшись на спинку стула, словно ничто на свете не интересовало его, и меньше всего какой-то группенфюрер СС. И только по тому, как он, едва приподняв брови, быстро взглянул на генерала, можно было определить: сообщение глубоко взволновало его. Кирилюк ничего не понял. Широко открытыми глазами смотрел то на генерала, то на подполковника.

— Разрешите? — решил наконец нарушить молчание. — Вы имеете в виду прежнего губернатора дистрикта,[1] моего, так сказать, опекуна и покровителя?

Роговцев кивнул.

— Я прошу вас, — сказал он, внимательно глядя на Кирилюка, — напомнить нам некоторые детали вашего знакомства с Вайгангом. Или, еще лучше, расскажите все по порядку. Что случилось после вашего побега из лагеря?

— В ночь на девятое ноября сорок первого года, — начал Кирилюк суховато-протокольным стилем: привык — приходилось рассказывать свою биографию не раз, — из лагеря, расположенного во Львове, был совершен групповой побег военнопленных. Я был ранен в ногу…

Генерал остановил его.

— Это мне известно в деталях. Итак, после побега вы с вашим другом Богданом Стефанишиным укрылись в доме, принадлежавшем его сестре Екатерине Стефанишиной. Она и познакомила с вами одного из руководителей львовского подполья, Евгения Степановича Зарембу. Так?

— Так точно. Евгений Степанович приходил к нам несколько раз — я понял, что он прощупывал меня и Богдана. Однажды он появился поздно вечером и был явно взволнован. Тогда же устроил мне целый экзамен по немецкому языку. Вероятно, мои познания в немецком устроили его, потому что на следующий день Заремба рассказал мне о Карле Кремере.

— И сразу предложил вам сыграть его роль?

— У него не было другого выхода. В условиях подполья не так то легко найти человека, свободно владеющего немецким.

— Так… так… — согласился Роговцев. — Заремба объяснил вам, что партизаны на шоссе Мостиска — Львов обстреляли легковой автомобиль. Пассажиры машины были убиты. Из захваченных документов стало ясно, что одним из них был Карл Кремер. Он вез рекомендательное письмо из Бреслау от своего дяди ювелира Ганса Кремера губернатору дистрикта группенфюреру СС фон Вайгангу. Вы помните текст письма?

Кирилюк на мгновение зажмурился. Как мог забыть? С этого письма и началась его карьера разведчика. Но почему разведчика? Только сейчас его научили кое-чему, а тогда?… Просто он выполнил свой долг, как сумел… Вероятно, профессиональный разведчик гораздо лучше использовал бы предоставившиеся возможности…

— Ганс Кремер писал, — начал он, — что его племянник Карл хочет открыть во Львове ювелирный магазин и просил своего старого друга Вайганга оказать ему в этом содействие. Он писал губернатору на «ты», что также свидетельствовало об их близких отношениях. Из письма явствовало, что Вайганг никогда раньше не встречался с Карлом Кремером. Это и натолкнуло Зарембу на мысль проникнуть в дом группенфюрера с помощью рекомендации. Но Карл Кремер должен был хотя бы приблизительно ориентироваться в делах семьи Кремеров. Заремба достал документы, и я под видом ювелира Германа Шпехта, друга Карла Кремера, выехал в Бреслау, чтобы собрать сведения о Гансе и Карле Кремерах. Без этого Вайганг мог сразу разоблачить меня.

— Когда вы приехали в Бреслау? — спросил Роговцев.

— В конце ноября.

— Точнее…

— Двадцать шестого.

— Минуту… — Генерал начал листать бумаги, лежащие в папке, а Кирилюк смотрел, как быстро бегают его пальцы, и видел и не видел Роговцева: вспомнил, как приехал в Бреслау, огромный серый немецкий город…

Он медленно шел по Фридрихштрассе. Вот и ювелирный магазин Ганса Кремера. Петро уверенно перешагнул через порог. Его встретил старый, с морщинистым лицом приказчик. Он смерил посетителя с головы до ног хитрым взглядом маленьких водянистых глаз и, не ответив прямо на вопрос можно ли увидеть хозяина, спросил:

— Господин желает что-нибудь у нас приобрести? Вызывать хозяина для этого не обязательно.

— Ну, а если я ничего покупать не собираюсь?

— Тем более незачем тревожить хозяина, — на бледных губах приказчика мелькнуло подобие улыбки. — Возможно, господин ошибся адресом?

— Не хотите ли вы сказать, что это уже не магазин господина Ганса Кремера, — надменно произнес Петро.

Его тон подействовал. Приказчик шепнул что-то стоявшей рядом с ним за прилавком девушке и шмыгнул в маленькую дверь. Минут пять никто не появлялся. Петро заметил, что портьера, прикрывавшая дверь, шевельнулась, будто кто-то подсматривал. Прошло еще несколько минут, явился приказчик и пригласил Кирилюка следовать за ним.

Они миновали узкий коридорчик, спустились по винтовой лестнице и остановились перед обитой железом дверью.

— Прошу, — сказал приказчик.

Петро открыл дверь, вошел в большую комнату с зарешеченными окнами и массивными сейфами, уставленную старинной темной мебелью. Из-за письменного стола на него смотрел седой худенький человечек е непроницаемым, бледным лицом. Не поднялся и на приветствие не ответил, всем своим видом показывая, что вести пустые разговоры у него нет ни времени, ни желания.

— У меня к вам письмо от вашего племянника Карла, — промолвил Петро, присаживаясь у стола.

К словам посетителя Ганс Кремер не проявил никакого интереса. Петро не спеша достал из бокового кармана конверт и протянул его Кремеру. Текст письма Петро знал наизусть. Над ним они с Богданом и Зарембой думали долго, отклоняя вариант за вариантом, покамест не остановились на этом — немногословном рекомендательном письме, Отпечатали его на машинке с латинским шрифтом. Подпись не отличить от подлинной — ее скопировал опытный гравер, тот, что приготовил Петру и документы, — не какую-то там обыкновенную «липу», а надежные, солидные документы, не хуже настоящих, как уверял гравер.

Ганс Кремер внимательно посмотрел на Кирилюка, сухо сказал:

— Я вас слушаю.

— Думаю, что вам интересно будет узнать о Карле от человека, который лишь вчера его видел…

— Вы так считаете?… — перебил Кремер, но все же спросил затем: — Ну и как же идут у него дела?

— Не могу вас порадовать. Карл заболел воспалением легких и остался в Кракове…

Кирилюку показалось, что кто-то вдруг стал пилить дрова. Кремер смеялся с хрипом и дребезжанием; казалось, ржавая пила врезается в старое, расщепленное дерево.

— Хха-хха-хха… Шалопай всегда влипнет в историю… Хха-хха… Так я и знал… Не одно с ним, так другое… Почему он вдруг очутился в Кракове?

Этот вопрос был предусмотрен, и Петро без запинки ответил:

— Наш общий знакомый порекомендовал Карлу провести одну выгодную сделку, воспользовавшись моей помощью как ювелира. Все прошло вполне удачно, он уже собирался ехать дальше, как вдруг заболел…

— И тут же написал мне, — продолжил фразу Кремер, — рекомендуя вас, как солидного человека и чуть ли не ближайшего своего друга.

Старик мгновенно преобразился. Сонные его глаза вдруг стали живыми и пронзительными. Петро понял, что первое его впечатление о Гансе Кремере ошибочное: перед ним не утомленный жизнью, с притуплёнными ощущениями, человек, а хитрый и энергичный делец, с которым не так-то просто.

Кремер продолжал:

— И с этим письмом вы являетесь ко мне, будучи уверены, что старого колпака удастся околпачить…

— Как можно, господин Кремер! Что вы?! — воскликнул Кирилюк. — Я полагал…

— Мне безразлично, что вы там полагали. А вот нам не мешало бы знать, что рекомендацию этого сопляка, к сожалению, моего племянника, я расцениваю как анекдот. Человеку, который пустил по ветру такое наследство, какое оставил ему отец, никто не будет доверять.

«Эге, вон в чем закавыка!» — подумал Петро. Готовясь к встрече с Гансом Кремером, он предполагал все, что угодно, только не это. Надо перестраиваться, менять линию на ходу — старику все равно не удастся от него отделаться.

— Вот так, молодой человек, — Ганс Кремер заглянул в ящик стола, куда положил рекомендательное письмо, — если не ошибаюсь, господин… Герман Шпехт. Благодарю за то, что вы передали привет и письмо от племянника, и на этом, простите…

Он приподнялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Еще минуту, господин Кремер, — жестко сказал Петро, отчетливо ощутив себя Германом Шпехтом. Уголки губ опустились, лицо приобрело упрямое выражение. — Я пришел к вам вовсе не затем, чтобы обсуждать характер вашего племянника и его поведение. Меня привело сюда дело. Мне, как ювелиру, хотелось бы…

— Ювелиру?… — сжал губы Кремер. — Шантаж я не люблю и в любой момент могу вызвать полицию. Я знаю всех солидных ювелиров Германии, но Германа Шпехта среди них что-то не припомню.

— Как видите — он существует, — весело сказал Петро, решив идти напролом. — Существует, хотите вы того или нет, и надеется всегда процветать!

— А при чем здесь я? — неприязненно спросил старик.

— О! Весьма и весьма! Я решил установить с вами деловые контакты, — ответил Петро. — Вы, господин Кремер, меня устраиваете. Точнее говоря, не столько вы, сколько репутация вашей фирмы.

Кремер сжал руками подлокотники кресла. Лицо его налилось кровью. Раскрытым ртом он хватал воздух, испепеляя взглядом посетителя. Потом овладел собой и процедил сквозь зубы:

— Или вы идиот, или начинающий жулик. Ступайте, я не стану вызывать полицию…

Петро молча вытащил из кармана маленькую коробочку и раскрыл ее под самым носом у Кремера.

Удар был рассчитан точно. Ювелир даже зажмурился как от яркого света. Схватил коробочку длинными бескровными пальцами, уткнулся в нее и чуть ли не стал обнюхивать содержимое. Не глядя, нащупал в ящике лупу и долго разглядывал поблескивавший на черном бархате прозрачный камешек.

— Уберите и никому не показывайте, — сухо сказал. — Краденое никогда меня не интересовало…

«О-о! — подумал Петро с опаской — А ты более чем стреляный воробей!»

Не спеша спрятал коробочку, пожал плечами и поднялся.

— Я надеялся, что мы найдем общий язык, господин Кремер, — произнес с достоинством Петро. — Не получилось. Ну, что же… Мое почтение! — вежливо раскланялся и направился к двери, почти не сомневаясь, что ювелир сейчас его остановит.

— Одну минуту, господин Шпехт, — услышал Петро, когда взялся за ручку двери. — А чем вы можете доказать, что бриллиант — ваша собственность?

Петро подавил невольную улыбку: ход он сделал правильный. Возмутись он, начни доказывать — проиграл бы. Бриллианта старик все равно не выпустит. Инициатива теперь перешла к Герману Шпехту.

— Этот бриллиант — пустяки, господин Кремер! — небрежно произнес Петро, возвращаясь. — Наша фирма обладает значительно большими возможностями… — Положив на стол перед ювелиром удостоверение сотрудника СД, он нарочито вздохнул: — Сожалею, что вы несколько предвзято относитесь к нашим предложениям.

Кремер мельком взглянул на удостоверение и отодвинул его.

— Следовало начать с этого. Мы не потеряли бы зря столько времени, уважаемый господин Шпехт.

Петро положил документ в портфель.

— Об этом как-то сразу не подумал. Ведь я прежде всего коммерсант.

— Ну да, ну да, — растянул длинное лицо в улыбке Кремер, но глаза оставались холодными и сверлили Шпехта. — Всегда рад иметь дело с деловыми людьми. Итак, вы хотите продать камень?

— Вы правы. — Коробочка снова перекочевала из кармана Петра на стол.

Кремер тщательно взвесил бриллиант. Капнул на него кислотой. Громко причмокнул губами и размеренно сказал:

— Его цена — сорок тысяч марок. Могу предложить наличными тридцать пять.

«Эге! Это, значит, примерно половина того, сколько он стоит», — прикинул Петро и скучным голосом сказал:

— Только что вы сами сказали, что предпочитаете иметь дело с деловыми людьми. За кого вы меня принимаете?

— А сколько бы вы хотели? — спросил старик.

— Камень стоит не менее восьмидесяти тысяч, коллега. Семьдесят пять мне заплатят в любой момент.

Ювелир вздохнул.

— Да, цену ему вы знаете, — сказал с уважением. — Но надо помнить, что сейчас война… и люди хотят покупать колбасу, а не бриллианты.

— Разница между умным человеком и ограниченным, — поднял палец Петро, — в том и состоит, что умный знает, когда покупать бриллианты, а когда колбасу. Лучше всех это должны знать мы, немцы, уже пережившие одну послевоенную инфляцию. Вы знаете лучше меня, господин Кремер, сколько выиграли те, кто вложил деньги в драгоценности?

— Сейчас не те времена, совсем не те времена! Наша доблестная армия одерживает победа за победой, и мы…

— Простите, — прервал хозяина Петро, — учитывая все, что вы изволили сказать, а также то, что это наша первая сделка, я согласен на семьдесят тысяч и лишь треть — в валюте. Предпочтительно фунты и доллары.

Кремер скрипуче засмеялся.

— Фунты и доллары!.. Ха-ха… Валюта… Где же вы ее возьмете сейчас?

— Хорошо, валютой двадцать пять процентов, — твердо сказал Петро. — Это — последнее слово!

Ювелир забегал по кабинету. Потом вдруг сел на стул напротив гостя, уставился на него неподвижным взглядом бесцветных, белесых глаз.

— Ладно… Будет по-вашему… Согласен, поскольку это наша первая операция…

— Первая или последняя, — ответил Петро, — это не имеет значения! Я не позволю никому ущемлять мои интересы. Ни возраст партнера, пи авторитет фирмы на мои решения влияния не оказывают.

— А вы, молодой человек, начинаете мне нравиться, — осклабился Кремер. — Деловая хватка у вас, настоящая.

— Немецкая, — уточнил Петро.

— Верно!.. — кивнул ювелир и продолжил торжественным тоном: — Сейчас мы вступили в очень ответственный для немецкого народа период, господин Шпехт. Победное наступление наших войск вызвало некоторое перемещение ценностей с востока на запад… Но поток этих ценностей, к сожалепию, подобен жалкому ручейку. Отчасти в этом повинна наша администрация, которая, я бы сказал, весьма примитивно регламентирует деловую инициативу. В результате значительная часть ценностей оседает на месте. — Кремер на миг остановился, затем многозначительно произнес: — Долг каждого настоящего немца-патриота — приложить все усилия, чтобы помочь нашей державе в деле максимального перемещения ценностей и тем самым укреплять мощь великой Германии!

«Вон ведь какую идейную базу подвел! — подумал Петро. — Вот что значит хищник! Великолепно знает, негодяй, откуда берется это золото!..»

— Нельзя не согласиться с вашей оценкой, — воспользовался Петро секундной паузой, — временных э-э… непорядков в операциях с драгоценностями. Многие наши чиновники, к сожалению, не понимают той простой истины, что карман немецкого коммерсанта в то же время и карман государства.

— О-о! Великолепно сказано! — Кремер одобрительно кивнул.

— Вот это я и хотел отметить, прежде чем условиться о продаже некоторых драгоценностей. Как мне представляется, мелким чиновникам незачем вникать в характер наших с вами сделок…

Ювелир совсем преобразился — теперь он походил на легавую, которая почуяла запах дичи и сделала стойку. Кремер потер руки и елейным тоном сказал:

— Золото, изъятое на востоке, там, на месте, стоит значительно дешевле. Хотелось бы рассчитывать, что вы не станете требовать за него от старого и бедного ювелира слишком много? К тому же полная тайна наших сделок…

«Ну и сквалыга!» — подумал Петро. Ему порядком надоел этот разговор. Но останавливаться на полпути нельзя — старый пройдоха еще очень нужен, да и нельзя оставлять ему ни малейших зацепок.

— Меня, в конце концов, вовсе не беспокоит, будете ли вы афишировать наши сделки или нет. Хотя, конечно, это в какой-то степени может повлиять на их дальнейшее развитие. До сих пор меня всегда уверяли: такого рода делам реклама только вредит.

— Хха-хха… — проскрипел ювелир. — Великолепно. Вас, молодой человек, понимаю. Итак, к делу. Мы достигнем полного согласия, если моя фирма от оптовой цены получит тридцать процентов скидки.

— Пятнадцать процентов принесут вам много, даже слишком много, господин Кремер. Ну, а если вспомнить ваши слова о том, что каждый немец-патриот…

— Двадцать… пять… — проскрипел ювелир.

— Двадцать — это предел возможного!

— Ладно. — Кремер поднялся, обежал вокруг стола и снова опустился в кресло. — Конечно, при том условии, что товар нас вполне удовлетворит.

— Никто не собирается навязывать вам то, что не будет устраивать фирму.

— Когда вы можете показать товар?

— Если пожелаете, то сейчас, — Петро слегка похлопал по небольшому кожаному чемоданчику.

— Что?! — вскочил ювелир. — В такое тревожное время и вы носите драгоценности прямо так, с собой?…

— Именно поэтому, — улыбнулся Петро, вынимая из чемоданчика шкатулку. К ней жадно потянулись руки старика. — Вас удивить трудно, но кое-что здесь найдется…

Кремер открыл крышку шкатулки и замер, рассматривая драгоценности. Заремба щедро снабдил ими Кирилюка: партизанам удалось перехватить немецкий конвой, который вез во Львов награбленные эсэсовцами ценности. Когда наконец Ганс Кремер смог оторваться от шкатулки, то с уважением посмотрел на гостя и сказал:

— Вы, молодой человек, воистину явились сюда, как из волшебной сказки!

— О, из детского возраста я уже вышел и сказками давно не увлекаюсь, — снова улыбнулся Петро. — Меня интересуют реальные деньги!

— Оптом? — спросил Кремер.

Петро кивнул.

Минуло не менее трех часов, пока они достигли согласия. Они оба остались довольны заключенной сделкой. Петро был рад потому, что выручил он значительно больше, чем рассчитывал Заремба; Кремера же вполне устраивало то, что он так выгодно вложил деньги: что ни говори, а золото всегда остается золотом!..

— Я надеюсь, — прищурился, как сытый кот, ювелир, — вы примите во внимание, что фирма немедленно рассчитаться не сможет. Сейчас во всем городе не найти коммерсанта, который располагал бы достаточной для оплаты всего этого суммой наличных денег. Я предлагаю треть наличными, а остальное гарантированными векселями.

— Господин Кремер, — твердо сказал Петро, — я деловой человек, и для предстоящих операций мне нужны деньги. Простите, но в тех кругах, с которыми я имею дело, ваши векселя расцениваются не больше, чем мыльный пузырь. — Старик принял обиженный вид, но Петро не обратил на это внимания и продолжал в том же тоне: — Да, мыльный пузырь… Напоминаю и об условии, что двадцать процентов — валютой.

— Боже! Этот человек пустит меня по миру, — схватился за голову ювелир. — Но слово есть слово, хотя вам и придется немного подождать. Такие деньги в ящике письменного стола не хранятся.

— Сколько времени вам потребуется для полного расчета?

— Примерно неделя. — Заметив, что клиент недовольно поморщился, закивал сочувственно головой: — Да-да!.. Я вас понимаю: столько дней в чужом городе… в номере гостиницы… без дел, без друзей… Впрочем, вот что, — он немного помолчал думая. — Не лучше ли вам на это время поселиться у меня? Во всем доме нас трое — я, моя дочь Лотта и экономка. Надеюсь, что ваше общество понравится Лотте…

Петро даже пристыл к стулу — он никак не мог рассчитывать на такое везение. Но и соглашаться сразу было рискованно.

Его молчание Кремер понял по-своему: колеблется, значит, опасается связывать руки, наверно, хочет позондировать почву у других ювелиров. Ну, нет, не такой он, Кремер, простак, чтобы упустить драгоценности! Старик нажал на кнопку звонка и, когда появился приказчик, распорядился:

— Вызовите машину и позвоните фрау Лотте, что я еду домой с гостем. За вашим багажом заедет шофер, — обратился он к Петру так, словно все это они давно решили.

Петро поднялся и вежливо склонил голову.

— Я не хотел бы обременять вас, но, — развел руками, — по-видимому, мне ничего не остается, как с благодарностью принять ваше любезное приглашение.

— Едем, — потянулся Кремер за старомодным черным котелком. — Сегодня я хочу немного развлечься в семейном кругу.

— Ну что ж, — прервал его воспоминания Роговцев, похлопав ладонью по бумагам, — тут достаточно подробно изложено, как вы познакомились с Гансом Кремером и что сумели узнать у него и его дочери. А как вам по возвращении во Львов удалось попасть на прием к Вайгангу?

— Это было не очень легко, но все же я сумел встретиться с личным секретарем губернатора.

Кирилюк рассказывал и мысленно представлял и секретаря губернатора, и самого Вайганга, как будто это было не два года назад, а лишь вчера — помнил все до деталей, даже цвет обивки стула, на котором сидел в приемной группенфюрера.

…Секретарь Вайганга, высокий, рыжий, похожий на восклицательный знак, человек с красными веками выслушал его, внимательно ощупал быстрыми глазами. С минуту подумал и, когда Петро хотел уже нарушить паузу, спросил:

— Письмо с вами?

— Да.

Секретарь протянул руку.

— Прошу…

— Оно адресовано лично господину фон Вайгангу…

Секретарь нахмурился, едва пошевелил тонкими губами:

— Мы теряем напрасно время, господин Кремер. Я передам письмо губернатору, и он сам решит, принимать вас или нет.

Через несколько минут секретарь вернулся. Уже один его вид говорил о многом — рекомендация ювелира стоит здесь немало. Секретарь приветливо улыбался и заговорил совсем другим тоном:

— Присядьте и подождите, пожалуйста, господин Кремер. Вот вам свежие газеты и журналы. Губернатор скоро вас примет…

Петро уткнулся в газету невидящим взглядом. Так никогда в жизни он не волновался. Правда, губернатор — это точно известно — никогда с племянником Ганса Кремера не встречался, что же касается подробностей жизни ювелира, ими он запасся предостаточно. А если окажется, что чего-то Карл не знает, то ведь он был не в столь уж близких отношениях с Гансом Кремером и его семьей.

Наконец секретарь исчез за массивной дверью. Появившись, почтительно раскрыл ее.

— Господин губернатор вас ждет.

Длинный, светлый кабинет. Размеры его огромные. Стол в противоположном его конце кажется маленьким; сидящий за ним человек тоже кажется небольшим. Только подойдя ближе, Петро понял, что обманулся: за большим дубовым столом сидел высокий человек, плечистый, коротко подстриженный. Протянув через стол руку, приветливо сказал:

— Рад видеть племянника моего друга и бывшего коллеги. Вы давно видели дядю?

«Проверяет, — подумал Кирилюк, — в конце письма обозначена дата».

— Скоро месяц, как мы расстались.

— Вам так долго пришлось добираться из Бреслау?

— Немного не повезло: простудился в Кракове и чуть ли не месяц провалялся с воспалением легких, — объяснил Петро.

Губернатор помолчал, отбивая карандашом по столу в такт каким-то своим мыслям.

— А как поживает уважаемый Ганс?

— Он провел за последнее время несколько удачных операций. Что же касается здоровья, то дядюшка пока что на него не жалуется — поскрипывает.

— «Поскрипывает»?! — Уголки губ губернатора растянулись. Это, по-видимому, означало улыбку.

— Скрипит в прямом и переносном смысле, — позволил себе пошутить Петро.

Шутка была встречена благосклонно.

— У нашего Ганса даже в молодые годы голос был скрипучий, — промолвил Вайганг, полуприкрыв глаза. — А он по-прежнему собирает эти, как их?… Ну?… — он нетерпеливо пощелкал пальцами, как бы ожидая подсказки.

— Вы, наверно, имеете в виду страсть дяди коллекционировать ковры?

— Ха-ха-ха… Удивительная страсть…

Так как было очевидно, что губернатор собирается прощупывать его и дальше, Кирилюк решил пойти ему навстречу.

— В той комнате, в которой вы жили, когда гостили у дяди перед войной, те же самые ковры. И в окно заглядывает та же самая старая груша… — сказал он, улыбаясь.

— Тогда со мной гостил у Ганса, кажется, и ваш отец? — будто мимоходом бросил Вайганг.

— Мой отец? Вероятно… — Петро вовремя спохватился. — Вероятно, вы встречали тогда у дяди кого-нибудь другого? Моего отца уже не было в то время в живых.

Лицо Вайганга разгладилось.

— Да, да, он ведь умер в тридцать четвертом?

— В тридцать шестом, — поправил Кирилюк.

— Как бежит время! Я уже и не помню многое… — Карандаш отбивал такт марша, и Петро чувствовал: прекрасно все помнит и лишь делает вид, что забыл. — Как было бы интересно повидаться сейчас с Гансом. Постарел, наверное?

— Месяц тому назад он выглядел вот так, — Кирилюк вынул из кармана фотографию и подал ее губернатору.

Фотография была одним из его главных козырей: на фоне кремеровского особняка он снят вместе с Гансом Кремером и Лоттой. Когда Вайганг поднял взгляд от снимка, Петро понял: каверзных вопросов больше не будет — губернатор благодушно усмехнулся.

— Как повзрослела эта девушка! Я помню ее еще совсем маленькой.

— У нее большое несчастье, — проникновенно произнес Петро. — Муж Лотты — Теодор Геллерт…

— Мне это печальное событие известно. Геллерт мог бы стать гордостью Германии. Как переносит горе ваша кузина?

— Такие раны залечивает только время…

— Лотта всегда проявляла сильный характер, — кивнул Вайганг. — Лотта — настоящая арийка!

Кирилюк заметил, что губернатор смотрит как бы сквозь него, уйдя в какие-то приятные воспоминания. Возможно, он вспоминает, как рыбачил вместе с Гансом, которого (если старый Кремер не преувеличивал) буквально боготворил.

Петро подумал, что эта лирическая минута, наверно, будет ему на пользу. Он оказался прав.

— Что бы я мог сделать для вас? — нарушил несколько затянувшуюся паузу губернатор.

— Мне хотелось бы начать здесь собственное дело, — сказал Петро деловым тоном. — Потом оно могло бы превратиться в филиал фирмы «Ганс Крамер».

— А в перспективе — «Ганс и Карл Кремеры», — покровительственно улыбнулся Вайганг.

— Именно так, господин губернатор. Скрывать не стану — такая перспектива меня вдохновляет.

— В общем мысль правильная. Кто-то должен продолжать дело Ганса, Итак, с чего вы предполагаете начать?

— Если вы одобрите, я хотел бы открыть в городе ювелирный магазин. Кое-какие товары и оборотные средства на первое время у меня есть. Дальнейшее зависит от того, как пойдут дела. — И, склонив голову, как бы заранее благодаря Вайганга, Петро добавил: — Конечно, на прямую поддержку такой высокой особы, как губернатор дистрикта, я не могу рассчитывать, но сказанное вами доброе слово будет иметь для меня огромное значение.

Вайганг благосклонно отнесся к этому и несколько напыщенно изрек:

— Немецкие власти заинтересованы в обновлении коммерческой деятельности в восточных районах. Ваша инициатива, мой молодой друг, заслуживает поощрения. Ваша деятельность будет способствовать укреплению великой Германии, и мы вас поддержим. Зайдите завтра к моему секретарю. Он получит надлежащие инструкции относительно вашего предложения.

Петро поклонился и, полагая, что аудиенция окончена, поднялся. Но Вайганг остановил его движением руки.

— Где вы остановились?

Петро оценил: ото проявление исключительного внимания со стороны всесильного губернатора.

— В гостинице пока что.

— Если вы серьезно будете обосновываться здесь, — посоветовал Вайганг, — начните с приличной квартиры. — Немного подумал и добавил: — Я хотел бы, чтобы племянник моего старого друга бывал бы у меня. Это, — величественно добавил он, — будет для вас наилучшей рекомендацией. Мой секретарь вас известит о приемных днях.

Петро снова откланялся. Пока шел к двери, почти физически ощущал взгляд губернатора, смотревшего ему вслед. И он ступал медленно, хотя его подмывало подпрыгнуть от радости. Так же медленно вышел на улицу, миновал сквер, покрытый желтой осенней листвой, и только после этого облегченно вздохнул.

Кирилюк и сейчас невольно вздохнул, окончив рассказ о своей первой встрече с Вайгангом. Поймал взгляд генерала — внимательный и сочувственный: видно, Роговцев понял, что пережил за те минуты Петро — ведь мальчишка: сейчас ему двадцать два, а было двадцать… Сын у Роговцева старше, а генерал и до сих пор считает его зеленым юнцом. Роговцев поморщился, и Кирилюк насторожился, — неужели он допустил какой-то промах? — но генерал дружески улыбнулся ему.

— Со временем вы стали своим человеком у Вайганга, не так ли? — уточнил.

— Фрау Ирма, жена губернатора, чем дальше, тем больше симпатизировала мне. Может, потому, что я снабжал ее драгоценностями?

Роговцев удовлетворенно хмыкнул и сказал:

— Сейчас Вайганг получил от Гиммлера, судя по всему, особо важное поручение. Что позволяет сделать такой вывод? По сообщению наших агентов, резиденция группенфюрера напоминает не обычный особняк высокопоставленного гитлеровского чиновника, а какое-то засекреченное учреждение. Кроме того, усиленная эсэсовская охрана, очень частые визиты офицеров СС и сотрудников СД, постоянные контакты с засекреченными научными институтами и солидными фирмами, которые производят оружие. Все это о многом говорит. К сожалению, нам никак не удается найти даже ниточки, ведущей в эту виллу. Вы уже, наверное, поняли, к чему я клоню?…

Кирилюк посмотрел прямо в глаза генералу.

— Я готов, — только и произнес.

Левицкий даже позы не изменил.

— Мне кажется. Александр Яковлевич, — начал он, — хотя мы и продумали, по нашему мнению, все, стоит еще раз проанализировать обстоятельства, при которых Кирилюк бросил свой ювелирный магазин и ушел в партизанский отряд…

— Говорите, говорите, я слушаю, — кивнул головой генерал, перелистывая бумаги в папке.

— Когда гестапо раскрыло тайник, которым пользовались подпольщики для связи с Кирилюком, они могли пронюхать и то, кем являлся на самом деле Карл Кремер…

Генерал нашел, что искал, и подал Левицкому несколько бумаг.

— Ознакомьтесь, Иван Алексеевич!

Подполковник читал, держа листки в вытянутой руке, обнаруживая свою дальнозоркость.

— О-о!.. — произнес он почти торжественно, — это в корне меняет дело.

— Ознакомьте старшего лейтенанта, — приказал Роговцев. — Эти бумаги нашли в канцелярии шефа Львовского гестапо штандартенфюрера СС Отто Менцеля. Мне их передали совсем недавно.

Левицкий пододвинул листки к Петру. Это была докладная тайного агента гестапо Модеста Сливинского, по кличке Референт, о том, как он обнаружил партизанский тайник. Здесь же были протоколы допроса арестованного Евгения Степановича Зарембы. Правда, протоколами их можно было назвать лишь условно, поскольку все вопросы оставались без ответа.

Просматривая документы, Петро представил себе грязную, забрызганную кровью комнату и бородача, которого мучают эсэсовцы. Губы Кирилюка дрогнули, пальцы сжали бумагу. Генерал понимающе переглянулся с Левицким. Петро не заметил их взглядов. Он уже овладел собой и принялся за докладную Сливинского.

Гестаповский агент подробно описывал, как он заподозрил девушку, которая часто заходила в парадное на улице Ратушной, в результате чего обнаружил там тайник. Сообщал приметы девушки, и Петро отметил про себя: агент не лишен наблюдательности — даже походка и привычка Катруси размахивать правой рукой были подмечены на редкость точно. Однако из самой докладной и по заметкам на ней Кирилюк понял: гестапо потеряло след девушки и схватило только Евгения Степановича.

— Все ясно? — спросил генерал и, не ожидая ответа, продолжал: — Подытожим. Гестапо не знало ни фамилии, ни места работы, ни адреса Катри Стефанишной. Только приметы. Итак, с этой стороны позиция Карла Кремера безупречна, но его отъезд был преждевременным.

Петро заерзал на стуле. Роговцев взглянул на него:

— Я говорю «преждевременным», оценивая ситуацию с точки зрения сегодняшнего дня, и ни в чем не укоряю вас. Тогда ваше решение было правильным. Правда, теперь оно создает дополнительные трудности: имею в виду внезапное исчезновение Карла Кремера из Львова. Здесь наше уязвимое место…

— К тому времени почти все немецкие коммерсанты уже выехали на родину, — возразил Кирилюк.

— Но перед отъездом вы могли хотя бы попрощаться с губернатором. По крайней мере с его женой. Кажется, она хорошо относилась к вам?

— Да.

— Придется разработать мотивированную версию, — вклинился в разговор подполковник.

— Рассчитываю на вас, Иван Алексеевич, но напомню, времени у нас нет. — Генерал отодвинулся от стола, достал из сейфа карту. Разложил ее на столе. — Вот здесь, недалеко от Дрездена, расположен подземный завод синтетического горючего. Один из крупнейших… Этот завод — тоже ваше задание, Кирилюк, но попутное. Там есть наши люди, однако они никак не могут пока проникнуть на завод. Если у вас появится малейшая возможность — а это вполне вероятно в среде Вайганга, — вы поможете им. Любые сведения важны: система охраны завода, подходы к нему, транспортные артерии. Только в случае передачи важнейших сведений — запасная явка. Во всех остальных — связь устанавливать с вами будем мы.

Но, как я уже сказал, — это попутное задание. Основное — Вайганг! Здесь мы вас не ограничиваем временем. Действуйте по собственному разумению. Кстати, ваш старый знакомый Рудольф Рехан, завербованный вами во Львове, продолжает выполнять обязанности адъютанта группенфюрера. Думаю, через него вы сможете получить кое-какие сведения о том, что произошло за время вашего отсутствия. Платите ему щедро, но будьте осторожны: Рехан всегда может подставить ножку.

Роговцев аккуратно сложил карту. Поднялся.

Подполковник и Петро тоже встали.

— Разрешите идти, товарищ генерал?

Роговцев перегнулся через стол и пожал руки Левицкому и Кирилюку.

— Идите. Только прошу вас, Иван Алексеевич, — произнес на прощание, — не сочтите мое пожелание о сокращении срока за приказ. Надо все хорошо продумать и проверить. Впрочем, я полагаюсь на вас. О ходе подготовки прошу докладывать каждый вечер…

…Глядя на старательно обработанные поля вдоль автострады, на побеленные и разрисованные километровые столбы, красные черепичные крыши селений, видневшиеся из-за деревьев, Петро вдруг осознал — этот разговор с генералом Роговцевым представляется ему давним-предавним, словно состоялся он не в прошлом месяце, а неизвестно когда — может и полгода назад.

Воистину непостижимы законы восприятия времени человеком. Иногда через многие годы какой-нибудь разговор или встреча продолжают стоять перед глазами, как вчерашние., а состоявшаяся час назад успела уже выветриться из памяти. Кирилюк отчетливо помнил каждую деталь беседы в кабинете генерала, мог воспроизвести даже интонации Роговцева. Но странное ощущение того, что это произошло бог знает когда, не оставляло его. Может, потому, что все время перед глазами стояло последнее свидание с Катрусей.

Левицкий отпустил его лишь на два часа, и случилось так, что Петро не смог своевременно предупредить Катрусю. Он позвонил в госпиталь, но там ответили: доктор Стефанишина сегодня не работает. Кирилюк стал поспешно набирать номер телефона общежития. Неужели не удастся повидаться? И, только услыхав голос Катруси, немного успокоился.

По-видимому, девушке передалось волнение Петра — позволила приехать к себе. Она жила в комнате с пожилой женщиной-врачом и, оберегая ее покой, никогда не приглашала Петра в общежитие. Правда, предупредила, что сейчас занимается уборкой — пусть не удивляется и извинит ее. Но он уже не слушал. Сбежал, перепрыгивая через ступеньки, вниз на улицу, где его ждала вызванная подполковником «эмка», и четверть часа спустя, также перепрыгивая через ступеньки, поднимался на четвертый этаж общежития.

На его осторожный стук никто не ответил. Петро тихонько потянул на себя дверь.

Катруся стояла на подоконнике и вешала занавески. Поднялась на цыпочки, стараясь дотянуться до высоко забитого гвоздя. Во всей ее фигуре было столько грации, что Петро застыл, боясь шевельнуться, чтобы не испугать девушку.

Косые лучи осеннего солнца заглядывали в комнату, поблескивали на стекле, и силуэт Катруси четко очерчивался в окопном проеме. Эта секунда показалась Петру долгой-долгой, словно девушка окаменела на цыпочках! худенькая, с крутым абрисом груди.

Катруся прицепила наконец занавеску. Оглянулась. Увидела Петра, бросила второй конец занавески и спрыгнула на пол.

Кирилюк продолжал стоять, опираясь о косяк двери.

— Прикрой дверь! Продует же…

Даже эти, вполне реальные, слова не вывели его из оцепенения. Машинально закрыл дверь, обнял взглядом Катрусю. Никогда еще не была она так близка и желанна.

— У тебя что-то случилось?… — начала девушка, но, заглянув Петру в глаза, все поняла. Подошла, положила обе ладони ему на грудь, прижалась к ним щекой. — Уже?

— Да, — наклонился к девушке Петро.

— Когда?

— Очевидно, завтра.

Катруся больше ни о чем не спрашивала. Знала — рано или поздно они разлучатся. Может, надолго. А может, навсегда. Она не тешила себя иллюзиями, однако этот день казался далеким и нереальным. И вот — наступил…

— Я вернусь, Катруся, — как можно бодрее произнес Петро.

— Конечно, вернешься, — оторвалась от него Катруся, стараясь выглядеть веселой. Петро понимал, чего стоит ей эта показная бодрость, и снова нежно обнял девушку.

— Ждать меня будешь?

Катруся ничего не ответила, только посмотрела с укором. Горячей ладонью гладила его щеку, потом потрогала пальцами губы, подбородок, будто не верила, что это действительно он, и эти морщинки возле губ — его, и прямые густые брови, и крутой подбородок — его… Боялась: отнимет руку — и Петра не станет. Но разве может такое быть? Как же нескладно все устроено в мире!

Петро знал: через полтора часа он должен будет уйти. Полтора часа — до смешного мало…

Почему-то Петру стало жаль себя. Впервые за все время пожалел, что приходится так быстро уезжать. Почему именно завтра, а не через педелю или месяц? Он невольно подумал об этом. Понимал: мелкая эта мыслишка, но не мог избавиться от нее. Это сердило его, нарушало душевное равновесие, не давало возможности сосредоточиться и сказать Катрусе все, что хотелось сказать.

Девушка поняла его, вернее, почувствовала что-то и сказала вдруг:

— Не волнуйся, милый, все будет хорошо…

Эти простые слова сразу развеяли все сомнения Петра. Да, он просто волнуется, он не может не волноваться — это естественно и до глупости просто. Ему больно расставаться с Катрусей, и он еще не знает, как это сделать…

…Карл Кремер потер подбородок пальцами, обтянутыми тонкой лайкой. Теперь уже все позади. Далеко-далеко. Лучше оставить мысли о Катрусе. Сейчас он не может позволить себе даже такой малости. Мысли его, как и он сам, должны быть «солидными» и «степенными».

Петро вспомнил слова Левицкого, сказанные на прощание:

— Неосторожное движение, слово, мимика — все может выдать тебя. Все будет зависеть от того, насколько ты влезешь в шкуру Кремера. Раньше рядом были друзья-подпольщики, Катря — все-таки легче. Теперь же ты будешь один — Кремер и только Кремер. Даже сны тебе должны будут сниться, — улыбнулся Левицкий, — «коммерческие». Всякие там векселя, банковские операции…

Милый Иван Алексеевич! Я все помню… Но вы так и не знаете, о чем я подумал, расставаясь с Катрусей. Она помогла мне тогда. Своей душевностью, своей верой в меня.

Теперь я спокоен и внимательно слежу за дорогой, а мыслями там — за тысячи километров отсюда. Никогда не забыть мне прощальный взгляд Катруси… Но не волнуйтесь, Иван Алексеевич, это не помешает мне; вспомните, ведь и вы любили когда-то…

И хотя я не смогу до конца выполнить ваших пожеланий, «коммерческие» сны не будут мне сниться, по я буду осторожным и смелым, расчетливым и настойчивым. Я не отступлю ни на шаг и при необходимости пойду на любой риск, иначе я не смогу возвратиться к Катрусе с фальшивинкой в душе. И сколько потребуется — я буду носить личину Кремера, считать марки, торговать бриллиантами, улыбаться фрау Ирме и поддакивать Вайгангу.

Я буду делать все…

«Все ли? — подумал Петро. — Обманывать, быть жестоким, коварным? Может, не хватит духа?…»

Карл Кремер снял шляпу, вытер вспотевший лоб платочком, улыбнулся самодовольно. Лицемерие, коварство, хитрость — без этого любой коммерсант обанкротится через месяц. И кто станет уважать Карла Кремера, если он не окажется хитрым, ловким?!

Шоссе извивалось между лугами, чувствовалась близость реки. «Скоро город», — решил Карл. Действительно, за поворотом открылась панорама Дрездена. Кремер никогда не бывал здесь, но ему показывали несколько фильмов, сам он просматривал многочисленные фотографии города, поэтому и узнал его сразу. Над домами возвышался старинный королевский замок, а дальше — неповторимые контуры дворца Цвингер…

Автобус спустился с пригорка — дворец скрылся за домами; въехали в пригород.

Заметив будку телефона-автомата, Кремер попросил кондуктора остановить машину. Сверился с записью в блокноте и, не торопясь, набрал номер. Ответили сразу.

— Позовите господина Рудольфа Рехана! — произнес тоном приказа.

* * *

Возле входа в пивную, обняв столб фонаря, стоял здоровенный эсэсовец. Он посмотрел на Ульмана пустыми, осовелыми глазами, сплюнул и вдруг предложил:

— Д-давай выпьем… Я сегодня д-добрый и угощаю…

Но сразу же забыл про Ульмана, погрозил кулаком фонарю:

— Д-долго т-ты еще будешь качаться, сволочь?…

Фридрих обошел эсэсовца и толкнул массивную дверь. В нос ударил тяжелый запах пива, крепкого табака и человеческого пота. Пышная официантка чуть не зацепила Ульмана подносом, заставленным высокими кружками, сердито взглянула на него, но, узнав, приветливо улыбнулась.

— Принеси мне пива, Лиза, — попросил Ульман и начал пробираться в уголок, к столику, занятому железнодорожниками.

— Ты слыхал, Фридрих, о несчастном случае? — встретил его вопросом рыжий, длинный как жердь помощник диспетчера Петер Фогель.

Ульман пожал плечами.

— Неужели не слыхал? — обрадовался тот. Видно, ему очень хотелось рассказать: он дернул себя за ус, отодвинул кружку и перегнулся через стол к Ульману. — В самом деле не знаешь? Утром погиб Рапке…

Ульман снял с подноса у Лизы кружку. Отпил половину и только тогда взглянул на Фогеля:

— Кто выдумал этот вздор?

— Но он же не врет, — сказал сосед Фогеля, — сегодня утром Рапке попал под поезд…

— Да ну?! — ужаснулся Ульман.

— Насмерть… — скороговоркой начал Фогель. — Я думаю, он не заметил вагонов… Утром такой туман был…

— Точно, утром в двух шагах ничего нельзя было разобрать, — подтвердил Ульман. — Когда я шел домой…

— Вот-вот… — перебил его Фогель. — Рапке, наверное, переходил колею, когда на него вагоны наехали. Бедняга и крикнуть не успел. Его зацепило буфером и бросило прямо под колеса…

— Ты рассказываешь так, будто стоял рядом. Откуда такие подробности?

— Все это теперь не имеет уже значения. — Машинист Клаус Мартке постучал кружкой по столу. — Лиза, пива!.. Рапке все равно не воскресить! — Ульману показалось, что Клаус как-то странно глянул на соседний столик, где дремал плохо одетый мужчина. — Жаль Рапке, хороший был товарищ и честный работник…

— Ты преувеличиваешь, Клаус, — начал было Ульман, но Мартке не дал ему договорить:

— Помолчи, Фридрих, дай мне закончить. Мы с Рапке долго работали вместе, и я сожалею, что он попал именно под мой поезд…

— Какое это имеет значение, Клаус! — Фогель отодвинул пустую кружку, позвал официантку. — Мы все слышали, что ты подавал сигналы. Твой эшелон растянулся метров на двести, а в этом проклятом тумане и за десять шагов ничего не было видно. Ты не виноват, даже тот, из гестапо, признал…

— При чем тут гестапо? — насторожился Ульман.

— А, да ты же ничего не знаешь! — обрадовался Фогель. Наклонился к Фридриху и зашептал: — Сперва приехал обычный следователь, составил акт, допросил свидетелей. Все как водится. А вечером прибыли двое в штатском. Снова допросы, осмотр места происшествия. Диспетчер сказал мне, что они из гестапо. Интересно, что им было нужно?

Ульман незаметно переглянулся с Мартке. Клаус высоко поднял брови, указывая на одинокую фигуру за столиком. Встал и пошел через зал в туалет. Фридрих двинулся за ним.

В туалете никого не было. Мартке начал мыть руки, став таким образом, чтобы наблюдать за дверью.

— Осторожно, Фридрих, — предупредил тихо, — тот, за столиком, по-моему, из гестапо. Присмотрись: куртка замасленная, как у нашего брата-железнодорожника, а вид сытый. Да и не встречал я его никогда раньше.

— Значит, зашевелились… — Ульман потянулся за полотенцем. Вытирал руки медленно. — Мы решили верно. Рапке стал агентом гестапо, и Штурмбергер погиб из-за него. Хорошо, что у старика Гейслера верный глаз, и он сразу разгадал, с кем встречался Рапке по вечерам. Теперь необходима особая осторожность. Штурмбергер намекнул Рапке, что на узле существует подпольная организация, и гестапо постарается распутать клубок. Предупреди товарищей: пока — никаких встреч. Возможно, гестаповцы знают больше, чем мы думаем.

— Ты не оставил следов? — Заметив удивление Ульмана, Мартке пояснил: — Ну, с этим Рапке…

— Все могут подтвердить, что я ушел домой за полчаса до того, как это случилось. Даже вахтер. А он наци…

— Собаке — собачья смерть! — Выходя, Мартке столкнулся в дверях с человеком в замасленной куртке. Агент притворялся пьяным, но глаза смотрели трезво. Ульман вешал полотенце и не видел, как гестаповец окинул его изучающим взглядом. Обернувшись, нарочно толкнул агента, вежливо извинился и направился в зал.

Пришел Курт Гейслер. тот самый рабочий, у которого был убит сын, и Фогель вцепился в него, рассказывая о смерти Рапке. Ульман незаметно перевел разговор на другоe. Этот Петер Фогель — страшный болтун, нельзя поручиться, что он не выкинет какой-нибудь глупости. Тем более гестаповец снова «клюет» за соседним столиком.

— Только что я слышал по радио, — нарочно громко начал Ульман, — что наши войска в Польше контратакуют русских. Может, это начало нашего наступления?

— Столько жертв, столько жертв… — прошептал Гейслер. Он выпил шнапса, его изнуренное лицо покраснело, глаза слезились. — Мой сын тоже убит в Польше…

— Твой Генрих — герой! — воскликнул Фогель. — Он отдал жизнь в священной борьбе, и народ никогда не забудет его подвиг!

Мартке едва заметно улыбнулся.

— Да, мы никогда не забудем! — произнес громко, но закончил совсем тихо, чуть ли не шепотом: — И не простим!..

— Генрих награжден Железным крестом второй степени, — не успокаивался Фогель. — Юноши нашего поселка завидуют ему!

— Я никогда не увижу своего сына… — закрыл лицо руками Гейслер. — Моего маленького Генриха…

— Нельзя быть эгоистом, Курт, — поучительно произнес Фогель. — Смерть одного человека ничто по сравнению с высшими интересами общества.

«А сам дрожит за свою шкуру, как последний трус, — подумал Ульман. — Стал нацистом только затем, чтобы получить тепленькое местечко помощника диспетчера».

Разглагольствования Фогеля разозлили Ульмана, и он пошел к стойке, чтобы выпить рюмку шнапса. Давненько он не пил — не потому, что не было денег или не было случая, — просто сам себе запретил пить, заметив, что после лишней рюмки проговорился как-то. Правда, компания была своя, другие высказывали более рискованные мысли, но они могли это себе позволить, а он — нет, потому что принадлежал не только себе и отвечал не только за себя. Кроме того, кто-кто, а Ульман лучше кого-либо знал, что не вовремя сказанное слово приводило иногда к таким последствиям, которые и предвидеть трудно. Гестапо — серьезный противник, и то, что старый немецкий коммунист Фридрих Ульман за столько лет не попал в ловушку, объясняется не только особенным отношением к нему коварной богини Фортуны…

Но сегодня он все-таки выпьет рюмку. Лишь одну и только для того, чтобы перестало наконец трясти. Хотя Рапке и был мерзавцем, но Фридрих никак не может забыть последнего его взгляда — большие, выпуклые глаза, полные смертельного ужаса, муки и ненависти…

Неприятно, жутко до сих пор, как вспомнишь, дрожат руки. Но у него не было иного выхода — под угрозу ставилась вся организация, и кому-то надо было рассчитаться с провокатором.

Ульман выпил шнапс и, опершись на стойку, принялся разглядывать зал.

В дальнем углу, составив два столика, пьянствовала компания эсэсовцев. Они горланили на всю пивную нацистские песни. Недалеко от эсэсовцев, возле стены, сидели двое в солдатских мундирах: один все время что-то растолковывал другому, а тот, совсем еще ребенок, покачивался и, казалось, не слушал товарища. Непрерывно хлопали входные двери. Одни пили пиво прямо возле, стойки, другие занимали столики и звали Лизу.

Агенту гестапо, очевидно, надоела болтовня Фогеля, и он тоже подошел к стойке, заказал шнапса. Нехотя курил, прислушиваясь, о чем говорят железнодорожники, которые только что вошли и рассказывали хозяину последние новости.

Гестаповец стоял рядом с Ульманом, и Фридрих имел возможность хорошо рассмотреть его. Сомнений не было — шпик. Замасленная и залатанная куртка так контрастировала со свежим, чисто выбритым лицом, что Ульман не смог сдержать улыбки.

Фридрих скрутил толстую папиросу и попросил у гестаповца прикурить. Тот подал ему коробок спичек. Так и есть. Свой бы попросту — дал прикурить от сигареты. Да и руки эти никогда не знали мозолей.

Фридрих глубоко затянулся, пустил дым под потолок. Положение действительно комичное. Он прикуривает у агента, а тот и не подозревает, что оказал услугу человеку, за поимку которого получил бы большую награду.

Только несколько рабочих на узле знают, кто такой на самом деле Фридрих Ульман. Этого до конца не знает даже его сын Горст, а Горст — член нелегального коммунистического союза молодежи Германии. Бедный парень. Фридрих видит, как тяжело приходится сыну: мало, совсем мало молодежи разделяет его взгляды, Что поделаешь, с самых пеленок в юные головы вбиваются всяческие глупости…

Незаметно для самого себя Ульман вздохнул: больше всего волновало то, что у некоторых потомственных пролетариев, его товарищей и друзей, росли дети, одурманенные нацистской пропагандой. А что можно сделать, когда приходится рассчитывать каждый шаг, а у фашистов — гитлерюгенд, в школе учителя вдалбливают юношам и девушкам, что только Гитлер возродит рейх, что они обязаны быть солдатами этого рейха, мужественными и преданными, что пожертвовать жизнью для фюрера — самое большое счастье. В школах поют «Вперед, легионеры!», в кинотеатрах идут военные боевики, молодежь марширует в колоннах, вооружена ножами и кинжалами.

Каких неимоверных усилий стоило Ульману уберечь сына от всего этого безумства! Он вынужден был посылать его в школу, ведь должен же он в конце концов где-то изучать алгебру и физику, но каждый вечер беседовал с Горстом, рассказывал про Ленина и Тельмана, про настоящих коммунистов — своих друзей.

Местные наци косо смотрели на старого Фридриха, его вызывал даже ортсгруппенляйтер[2] и допытывался, почему Горст не член гитлерюгенда. Чтобы тот ничего не заподозрил, Фридриху пришлось юлить, быть изворотливым, прикинуться даже дурачком…

Ульман и до сих пор не знает, как это все удавалось ему долгие годы. И сын вырос, несмотря ни на что, хорошим, да и он, старик, остался вне подозрений. Может, потому, что никогда не противоречил начальству, усердно выполнял все распоряжения и всегда старался казаться простым, забитым рабочим, обыкновенным сцепщиком вагонов, который не интересуется ничем, кроме своей заработной платы, пайка, огорода возле домика, а вечерами любит посидеть в компании за кружкой пива. Вот так, как сейчас.

Распахнулись двери, и в пивную, качаясь, ввалился тот самый пьяный эсэсовец, который подпирал фонарь перед входом в бар.

— Го-го-го!.. — закричали из-за сдвинутых столиков. — Герберт вернулся. Давай сюда, старина! Иди к нам!

Эсэсовец сделал несколько неуверенных шагов к товарищам, как вдруг его внимание привлекли два солдата за столиком у стены.

— Тыловая сволочь! — погрозил солдатам кулаком. Остановился, покачался несколько секунд. Ульман был уверен, что эсэсовец упадет, но он каким-то чудом сохранил равновесие. — Т-тыловая сволочь, — повторил и тут же ударил себя в грудь, выкрикивая: — А я иду на фронт!

Один из солдат скосил на эсэсовца глаза, другой продолжал сидеть, положив голову на руки и покачиваясь.

— Хайль Гитлер! — эсэсовец вскинул руку и придвинулся к самому столику. — Вы слышали, я иду на фронт! Воевать с русскими!

В баре воцарилась тишина — запахло дебошем, все притихли выжидая.

Солдат, который покачивался, поднял голову. Ульман увидел широко сидящие глаза, ровный нос и пухлые детские губы.

— Неужели? — лицо юноши скривилось в иронической улыбке. — И на какой фронт собирается доблестный ротенфюрер?

— Мы будем бить большевиков! — заревел эсэсовец. — Мы будем бить их всюду, где только встретим!

— У ротенфюрера уже есть опыт? На каком участке фронта вы воевали? Под Москвой, Сталинградом или, может, под Варшавой?

Эсэсовец засучил рукав, помахал здоровенным кулаком:

— Вот мой опыт! Клянусь честью, эта рука не знала усталости!

— А-а… — протянул солдат, — мы воевали, так сказать… Но теперь вам придется иметь дело с другим противником. Думаю, что он тоже будет вооружен…

— Мне наплевать на то, что ты думаешь! — Ротенфюрер стукнул кулаком по столу так, что подскочили кружки. — Наша часть стояла в Италии, и мы уже встречались с врагом…

— Прекрасные места! — издевательски усмехнулся юноша. — Средиземное море, пляжи, красивые девушки и для развлечения иногда небольшая перестрелка. Говорят, схватки с врагом там прописываются врачами для общего возбуждения организма!

— Щенок!.. — задохнулся эсэсовец, поднося кулак к самому носу солдата. — Посмей только раз еще гавкнуть, и ты познакомишься вот с этим!

— Я прощаю вам этот пробел в воспитании, ротенфюрер, — засмеялся юноша, — и делаю это лишь потому, что вскоре у вас будет возможность воочию убедиться в своей ошибке. Конечно, если русские в первом же бою не подстрелят вас, как куропатку.

— Что?! — захлебнулся от злости эсэсовец. — Что ты лепечешь?

— Дай ему в рыло, Герберт! — громко посоветовал кто-то из друзей ротенфюрера. — Чтобы не вел провокационных разговоров…

Эсэсовец оперся о край стола, размахнулся. Солдат встал и внезапно толкнул ротенфюрера так, что тот потерял равновесие и, хватая руками воздух, упал на пол.

За столиками эсэсовцев поднялся шум.

— Задержать его, — заорал кто-то, — он ответит перед трибуналом!

Несколько человек метнулись к солдату. Он наклонился, вытащил из-под стола костыли, оперся на них, резким движением отодвинул стул и шагнул навстречу эсэсовцам.

— Берите, что же вы остановились! — выкрикнул насмешливо. — Думаете, я испугаюсь трибунала?

Эсэсовцы отступили. Один из них подошел к юноше, хлопнул его по плечу.

— Так бы сразу и сказал… — пробормотал. — Кто знал, что ты за птица…

Сначала Ульман ничего не понял и, только взглянув на ноги солдата, сообразил, в чем дело: юноша стоял, неестественно выставив вперед ногу, и всем стало ясно, что он опирается на протез. А над карманом мундира поблескивал Железный крест первой степени.

— Я пробыл на Восточном фронте без малого три года, — выдохнул солдат, презрительно глядя на эсэсовцев, — и плевать хотел на пижонов, которые не нюхали настоящего пороха!

— Ха, оказывается, он — свой человек! — ротенфюрер все еще пытался подняться. — Ты — настоящий парень, и давай выпьем!.. Хозяин, бутылку шнапса!

Хозяин метнулся за стойку, но солдат, тяжело опираясь на костыли, направился к выходу.

— Он не пьет шнапс, — предупредительно улыбнулся его товарищ. — Видите, ему и так тяжело ходить…

— Фриц, — остановился юноша, — я запрещаю тебе извиняться за меня!

Солдат еще раз виновато улыбнулся и поплелся за другом.

— Черт с ними, — разрядил атмосферу кто-то из эсэсовцев, — без них наша компания только выиграет!

— П-правда, — еле проговорил ротенфюрер. Он наконец поднялся и стоял, опираясь на чье-то плело. — Не всегда Железный крест о чем-то говорит. Мне приходилось расстреливать сволоту, которая имела почему-то награды и повыше.

— Мы уничтожим всех, кто сомневается в нашей победе! Хайль Гитлер! — выкрикнул здоровяк с нашивками унтершарфюрера.

— Хайль! — заорали эсэсовцы.

Перепуганные посетители пивной начали расходиться. Одним из первых выскользнул Фогель. Заметив, что гестаповец пошел за помощником диспетчера, Ульман подморгнул Мартке и вышел из бара.

Мартке догнал его в темном проулке. Фридрих шел, тяжело шаркая ногами по сырому асфальту тротуара. Поднял воротник куртки, руки засунул в карманы. Казалось, пожилой, уставший рабочий, немного подвыпивший, возвращается без особого желания домой, где его ждут сварливая жена, нетопленная комната и стакан давно остывшего кофе.

Несколько минут шли плечо к плечу, не разговаривая, углубившись каждый в свои мысли. Вдруг Ульман остановился, прислушался и, схватив Мартке за руку, потянул в сторону. Они присели за кустами — остатками живой изгороди вокруг разрушенной бомбами виллы, — Ульман прижал палец к губам. Послышались быстрые шаги, мимо прошел человек в надвинутом на лоб картузе. Рабочие узнали своего соседа по пивной.

На перекрестке агент замешкался, оглянулся, но, заслышав далекие шаги, чуть ли не побежал по улице, ведущей к центру поселка.

Ульман тихонько выругался.

— Еще раз предупреждаю, — сказал, покусывая обломанную веточку, — пока они не успокоятся, никаких встреч, Единственно, что нужно сделать, — прижался к Мартке, зашептал на ухо, — завтра поймай Панкау. Его поставили на чехословацкую линию, и на той неделе он идет в рейс. Необходимо повидать пражских товарищей. Дашь ему адрес явки и пароль. Там приготовили для нас листовки. Пусть заберет и пока что подержит у себя.

— Понятно. Больше ничего?

— Все.

Ульман выглянул из-за кустов. Закурили, несколько секунд постояли молча и разошлись по домам.

* * *

Вайганг принимал заместителя шефа местного гестапо штурмбанфюрера СС Густава Эрлера. Они прохаживались по дорожкам сада, в глубине которого стояла трехэтажная вилла.

Группенфюрер любил цветы. Клумбы подходили вплотную к асфальтовой площадке перед домом, где стояли автомобили, цветники тянулись вдоль аллей, а на открытых для солнца местах, всюду, где было хотя бы несколько метров свободной земли, росли кусты роз, огромные махровые георгины, разноцветные астры.

Осень уже коснулась листьев деревьев, но хризантемы, георгины и астры еще цвели. Вайганг останавливался возле клумб, обрывал увядшие лепестки, любовался белыми хризантемами, редкостными почти черными цветами георгинов.

— Этот цветочек, — нежно погладил сказочное переплетение снежно-белых лепестков, — я вывел еще до войны. И зовется он «Балерина». Видите, действительно напоминает пачку балерины, не так ли?

Эрлер, сравнительно молодой еще человек, лет тридцати пяти, но полный и малоподвижный, еле успевал за группенфюрером. Он бы посадил на месте этих цветов картофель или репу — все-таки какая-то польза. Но поддакивал Вайгангу и громко высказывал свое восхищение.

— Я никогда в жизни не видел таких прелестных цветов, как у вас, группенфюрер. Даже на выставках.

— На выставках вы и не могли ничего увидеть, — пренебрежительно поморщился Вайганг. — Я могу пересчитать по пальцам всех настоящих цветоводов Германии.

— И ни один из них ничего не стоит по сравнению с вами, шеф. — Эрлер хорошо знал уязвимое место группенфюрера и бил в цель без промаха.

Действительно, Вайганг принял откровенное угодничество штурмбанфюрера за чистую монету — лицо его расплылось от удовольствия. В глубине души Вайганг считал свою политическую карьеру делом второстепенным, которое, к сожалению, забирает много времени и отвлекает от любимого занятия. Если бы не это, имя Вайганга наверняка стояло бы в ряду известных ботаников. И сейчас с его теоретическими работами и практическими достижениями в цветоводстве знакома вся Европа, более того, с ним считаются и к его мыслям прислушиваются даже прославленные голландские мастера. Но все это Вайганг считал лишь прелюдией к настоящей работе, он мечтал о последовательных экспериментах на научной основе, о совсем новых видах цветов, которыми он когда-нибудь удивит мир.

В нескольких метрах от аллеи, где остановился группенфюрер, тянулся к солнцу высокий красно-черный георгин. Красный цвет еле угадывался, лепестки только чуть-чуть отливали бордовым, — и это делало цветок мрачным и тяжелым, каким-то траурным. А группенфюрер любил его, пожалуй, больше всех — слышал, что такие экземпляры встречаются только в Луврском парке.

Группенфюрер стал проверять, хорошо ли разрыхлена земля вокруг цветка. Эрлер стоял рядом, стараясь скрыть одышку. Черт, группенфюрер старше его лет на двадцать пять и так легко передвигается. Взбрело же ему тащить Эрлера в сад, к этим пошлым хризантемам! В кабинете такие удобные кресла, к тому же у Вайганга так хорошо готовят кофе…

Вайганг поднял глаза на Эрлера и заметил, как тяжело он дышит. «Много ест и не двигается, — подумал. — Скоро совсем ожиреет». Впрочем, какое ему дело до жизни штурмбанфюрера. Главное, что Эрлер справляется со своими обязанностями и никогда не осмеливается действовать через голову своего начальства. А Вайганг считал, что беспрекословное подчинение начальству является лучшим качеством подчиненных, и не очень любил, когда они проявляли собственную инициативу.

— Садитесь, Эрлер, — кивнул на скамейку, стоявшую в нескольких шагах. — Вам не жарко? Можете расстегнуть воротник.

— Благодарю, все в порядке, — попробовал сберечь достоинство Эрлер, но с удовольствием опустился на низенькую садовую скамью Подумал немного и расстегнул воротник. Черт побери, осень, а такая жара…

Вайганг вскоре присоединился к нему. Коротко подстриженный, без шляпы, в простеньком домашнем костюме, он выглядел менее импозантно, чем Эрлер, — в мундире с Железным крестом, в блестящих сапогах, и лишь привычный глаз отличил бы начальника от подчиненного. Группенфюрер сидел, свободно откинувшись на спинку скамейки и вытянув ноги. Вся же дородная фигура Эрлера выражала ожидание и готовность в любую минуту вскочить и вытянуться по стойке «смирно›х.

— Я удовлетворен теми мерами, которые вы приняли для усиления охраны подземного завода, — начал группенфюрер. — Система пропусков, многоступенчатые контрольные посты исключают проникновение кого бы то ни было на территорию объекта. Единственно уязвимое место — железная дорога. Имею в виду эшелоны с углем и цистерны для вывоза готовой продукции. Зарывшись в уголь, можно попасть на склад.

— Мы предусмотрели это, группенфюрер, — возразил Эрлер. — Эшелоны на территории складов немедленно окружаются и разгружают их под наблюдением охраны. После этого уголь по системе транспортеров подается сразу под землю.

— А железнодорожная прислуга? — прищурился Вайганг. — Меня волнуют листовки, которые появляются в рабочем поселке. Значит, там действуют коммунисты. Не исключено, что они попытаются попасть на объект.

— Предусмотрено и это, мой группенфюрер. Перед подачей эшелонов на территорию объекта мы полностью заменяем прислугу паровоза — ее место занимают наши люди. Но мы учтем ваши замечания и усилим охрану завода.

— Вы на лету схватываете мои мысли, Эрлер, — с удовольствием произнес Вайганг. — А что вы можете сказать по поводу листовок? Они появляются у вас под носом, а вы спокойно наблюдаете за вражескими акциями.

Группенфюрер говорил спокойно, казалось бы, даже равнодушно, но в его словах можно было уловить скрытую угрозу. Эрлер почувствовал ее, — лицо его покрылось капельками пота.

— Наши агенты, — поспешил заверить, — делают все возможное, чтобы напасть на след коммунистической организации в поселке. Но там, если такая организация существует, опытные конспираторы. Правда, я склонен думать, что организации нет, просто два-три человека изготовляют листовки.

— Меня поражает ваша нерадивость, — поморщился Вайганг. — Следствием ее, явилось убийство агента.

«Боже, — ужаснулся Эрлер, — он и об этом знает…»

— Я не докладывал вам, — попытался выкрутиться он, — потому что уверен: это несчастный случай. Был очень густой туман и…

— Оставьте, — Вайганг досадливо отмахнулся. — Вы прозевали своего агента и прозевали тогда, когда он начал нащупывать нити, которые вели к организации. Коммунисты раскусили его и немедленно убрали.

— К сожалению, — продолжал оправдываться штурмбанфюрер, — сообщение о смерти Рапке пришло слишком поздно, и наши люди прибыли на место происшествия, когда там не осталось никаких следов.

— Это не оправдание, — сказал Вайганг, — а лишнее обвинение против вас. Я должен отметить вашу, штурмбанфюрер, недостаточную энергию и оперативность в борьбе с врагами рейха. До сих пор я закрывал на это глаза, учитывая ваши прошлые заслуги. Но в дальнейшем не потерплю, чтобы рядом с нами действовала шайка политических преступников.

— Мы принимаем меры, мой группенфюрер. — Эрлер произнес эти слова как можно бодрее. — И я уверен, что в ближайшее время положим конец деятельности коммунистических агитаторов. Мы направили в поселок лучших сотрудников. Возглавляет группу гауптшарфюрер СС Эмиль Мауке.

— Я слышал эту фамилию. Он отличился в Польше в борьбе с партизанами?

— Так точно! Мауке — перспективный работник, и мы поручаем ему наиболее запутанные дела.

Вайганг утомленно махнул рукой.

— Меня не касается, кто там у вас будет работать. За поселок вы отвечаете персонально. Даю вам месяц срока, штурмбанфюрер. Через месяц вы либо рапортуете о ликвидации подпольщиков, либо, — снова взмахнул рукой, — сами понимаете…

— Надеюсь рапортовать раньше! — Эрлер старался держаться уверенно, хотя сердце екнуло. Знал — Вайганг не бросается словами, а перспектива фронта не привлекала штурмбанфюрера.

Вайганг лениво поднялся. Эрлер до удивления легко вытянулся перед ним.

— Не смею вас больше задерживать, — подал руку Вайганг. — У вас, наверное, много дел…

— Ни минуты свободного времени, — пожаловался штурмбанфюрер. Отступил на шаг, поднял руку в нацистском приветствии. Шел по аллее, стараясь прямо держать свое полное тело. Только за поворотом позволил себе достать платок и вытереть вспотевший лоб. Вот черт, работы, действительно, много, но он договорился с друзьями пообедать в ресторане «Гамбург».

Шофер, увидев Эрлера, завел мотор. Штурмбанфюрер удобно откинулся на заднем сиденье. Что делать? Разговор с группенфюрером напугал его, но зато в «Гамбурге» готовят чудесные котлеты…

Эрлер проглотил голодную слюну.

— В город! — приказал шоферу.

* * *

Карл Кремер отпустил такси и последний квартал прошел пешком. Издалека еще увидел высокую фигуру Рехана. Руди маячил у входа в парк, нетерпеливо поглядывая на прохожих. Карл помахал ему зажатыми в руке перчатками, указал на ресторан. Руди перебежал улицу и, не здороваясь, направился к зеркальным дверям.

— Я был лучшего мнения о вашей учтивости, герр Рехан, — усмехнулся Кремер.

Руди зло блеснул глазами, огрызнулся:

— В свое время я тоже считал вас порядочным человеком.

— Однако взаимная антипатия не должна мешать делам. Это — первая заповедь деловых людей.

Рехан ничего не ответил, с силой толкнул дверь.

Они заняли столик в углу большого зала. Ресторан был пуст, и Кремер не боялся, что их разговор кто-нибудь подслушает.

Заказывая обед, искоса поглядывал на Рехана. Тот сидел насупившись. Очевидно, поза Руди понравилась Карлу, и он, удовлетворенно причмокнув губами, заказал бутылку шампанского. Когда официант отошел, наклонился к Рехану.

— Не очень-то вы обрадовались, увидев меня, — оказал спокойно. — Я предвидел это, но, к сожалению, не мог отказать себе в удовольствии пообедать в вашем обществе.

Рехан посмотрел Карлу в глаза тяжелым взглядом, процедил сквозь зубы:

— Оставьте, Кремер! Лучше скажите, что вам нужно? Но должен предупредить: я не пошевелю и пальцем, чтобы помочь вам.

— Не нужно так категорично, Руди. Мне почему-то кажется, что мы договоримся…

Карл заметил, как дрожат пальцы Рехана. Значит, боится. Кремер догадывался, что Руди испугается. Больше того, он твердо знал, что Руди смертельно ненавидит его. И все же был спокоен. Боясь и ненавидя, Рехан будет цепляться за него, ибо слишком ценит свою жизнь и благополучие, чтобы поставить их под угрозу.

«Да, генерал Роговцев прав, Рехан у нас в руках. Он сам попался в сети. Слава богу, что тогда, два года назад, все получилось именно так, хотя мне и пришлось пережить несколько минут, от которых седеют», — подумал Кирилюк.

Части Советской Армии подходили тогда к Львову. Кирилюк узнал, что в особняке губернатора состоится совещание генералитета, и решил попытать счастья — авось да удастся кое-что выведать.

…Петро поднялся по широкой лестнице большого губернаторского особняка на второй этаж, где находилась гостиная фрау Ирмы. Он уже стал «чиновником по особым поручениям» при супруге губернатора. За последнее время он выполнил несколько деликатных ее просьб и стал пользоваться безграничным доверием у губернаторской четы, завоевав положение одного из ближайших друзей их дома.

Фрау Ирма, увидев его, искренне обрадовалась.

— Милый Карл, сам бог послал вас! — воскликнула она. — Сегодня я просто не смогла бы без вас обойтись!

— Приказывайте, я в полном вашем распоряжении. — Петро почтительно склонил голову.

— К нам приедут высокие гости. Прибудет сам командующий и несколько генералов. Вы должны помочь мне встретить их как следует.

— Как всегда, рад выполнить ваше поручение. Хотя… в последнее время вера в наших генералов у меня несколько пошатнулась.

— Не говорите так, — возразила фрау Ирма, — мне рассказывали о наших укреплениях — они такие мощные, что русским одолеть их не удастся.

— Мы слышали это уже не раз, — не сдавался Петро. — Складывается впечатление, что наши генералы разучились воевать.

— Нет, нет! Вы не правы! — встревожилась губернаторша. — Я верю в гений нашего командующего! Вот увидите, он скоро восстановит положение на фронте.

— Мне понравился этот город и покидать его не хотелось бы. — Петро произнес это вполне искренно. Он на самом деле привык к Львову, полюбил его. — Смею надеяться, вы меня предупредите заранее, если?…

— От вас, милый друг, у нас секретов нет.

Петро был рад оказаться помощником фрау Ирмы — это позволяло ему присутствовать на вечере. Во время ужина у генералов, конечно, развяжутся языки.

Спускаясь по лестнице, Петро встретил адъютанта губернатора Рудольфа Рехана.

— Здравствуйте, Руди! — подмигнул ему. — У вас такой вид, словно зубы ноют.

— Стою на краю финансовой пропасти, — признался адъютант. — А тут понадобилась некая сумма…

— Финансовая пропасть — самая глубокая пропасть, — посочувствовал Петро. — В нее можно падать всю жизнь. У меня с собой двести марок. Хватит?…

— Вполне! Большое спасибо! Но я вам и так должен.

Карл Кремер от имени своей фирмы охотно ссужал адъютанта губернатора деньгами, вовсе не рассчитывая, что тот их вернет. Долговязый, рыжий и угловатый оберштурмфюрер СС был по уши влюблен в какую-то девицу, живущую в Дрездене, и тратил на нее значительные суммы. Петро знал от Руди, что они решили обвенчаться, когда Рехан приобретет приличный дом в каком-нибудь небольшом городке и получит адвокатскую практику. На пути к их счастью непоколебимо стоял старик Рехан. Он поклялся: пока жив, не давать сыну ни пфеннига, а умирать он пока не собирается.

— Вы не хотите приобрести что-либо для своей девушки? — спросил Петро, отметив про себя ту радость, с которой Рехан прячет полученные деньги.

— Если разрешите, потом, господин Кремер. Очень, очень вам благодарен, но сейчас…

— Можете не делать таинственного лица — я в курсе всего. Я имею от фрау Ирмы столько поручений в связи с этим, что помоги бог поспеть. До встречи вечером. — Петро кивнул Рехану.

Гости собрались перед ужином в кабинете, двери которого выходили в гостиную. У плотно прикрытых дверей стоял коренастый, мрачного вида лейтенант — командующий, надо полагать, проводил секретное совещание. По гостиной, позевывая, прохаживался Руди и с опаской поглядывал на лейтенанта. Петро видел, что адъютант побаивается этого угрюмого офицера.

— Этот — из личной охраны самого… — многозначительно шепнул Рехан, подойдя к Петру.

— Кого? — сделав вид, что ничего не понимает, спросил Петро.

— Самого командующего! — поднял значительно палец Руди.

— А-а… Что-то вроде этого фрау Ирма говорила… Значит, происходит нечто важное…

— Секретное совещание генералитета!.. — гордясь своей осведомленностью, ответил Рехан. — Подступиться к городу русским ни за что на удастся. Позиции укреплены так, что попытка штурма любыми силами обречена на провал… Живая сила противника будет здесь перемолота, и мы перейдем в контрнаступление. Красных отбросим до самого Днепра…

Руди явно передавал то, что слышал от кого-то из высокопоставленных гостей. Впрочем, и без него было ясно, что за дверью кабинета обсуждаются какие-то весьма важные дела. Надо, надо узнать, какие именно? Стараясь не обратить на себя внимания лейтенанта, Петро отошел в угол гостиной и сел так, чтобы видеть двери кабинета. Рехан опустился в кресло напротив.

— Вы, Руди, меня успокоили. — Петро решил вытянуть хотя бы из Рехана все, что тот знал. — Вы вполне уверены, что большевикам не удастся прорвать наш фронт?

— Конечно, нет! Ни за что! — подтвердил адъютант. — Город защищен системой таких укреплений, что атаковать их в лоб равносильно самоубийству.

Итак, фрау Ирма и Рехан информированы из одного источника. Что же конкретно известно Руди?

Петро вынул портсигар, угостил Рехана сигаретой и продолжил разговор. Но Руди ничего определенного не говорил. Петро вскоре убедился, что ничего существенного тот не знает. Ему надоели пустые разглагольствования Рехана, и он с откровенной радостью поднялся навстречу вошедшей в зал фрау Ирме.

Супруга губернатора была в темном, плотно облегавшем ее полную фигуру, шелковом платье. Опираясь на руку Петра, она прошла вдоль сервированного к ужину стола.

— Ну, вот, мой друг, кажется, все в порядке! Не хватает, к сожалению, устриц, а генерал, говорят, их любит.

— Генерал знает, что он не во Франции, мадам, — весело ответил Петро, — генерал должен нам простить…

— Надеюсь… Но мне не хочется, чтобы мой дом оказался не на высоте в глазах командующего.

— Вы могли бы принять и самого фюрера! — воскликнул Петро. — Я не знаю, кто сейчас способен в Германии приготовить ужин с таким вкусом!

— О-о, льстец! — погрозила пальцем фрау Ирма. — Мне так хотелось…

Петро так и не узнал, что хотелось супруге губернатора: двери кабинета в этот момент широко раскрылись, и фрау Ирма поплыла навстречу гостям.

Вайганг стал знакомить жену с генералами. Говоря хозяйка приличествующие случаю комплименты, гости направились к столу. В кабинете задержался небольшого роста генерал с колючими глазами. Он что-то говорил кряжистому оберсту,[3] который складывал карты и бумаги в большую кожаную папку, почтительно склоняя голову в такт словам генерала.

«Командующий», — решил Петро, безуспешно стараясь уловить, что тот говорит. Оберст тщательно застегнул папку и вышел вслед за генералом. Петро не мог отвести глаза от большой коричневой папки. Как много таилось в ней, сколько тысяч и тысяч человеческих жизней зависело от спрятанных в ней бумаг!..

Супруга губернатора нежно улыбнулась генералу.

— Мне хочется верить, что вы скучать у нас не будете, — почти пропела она.

— О гостеприимстве вашего дома я слышал немало, — наклонил седую коротко подстриженную голову командующий, — так же как и об очаровательной хозяйке этого дома…

Фрау Ирма представила ему Петра. Генерал небрежно кивнул, подал хозяйке руку и повел ее к столу. Губернатор подозвал к себе оберста.

— Командующий остается ночевать у нас. Охрану можно разместить на первом этаже.

Петро весь обратился в слух.

— Документы положим в мой личный сейф, — предложил Вайганг.

Они вдвоем вернулись в кабинет. Губернатор открыл массивную стальную дверцу сейфа, и оберст бережно положил туда папку. Петро заметил, что Вайганг, закрыв дверцу и повернув замок, быстро провел рукой под сейфом. Положив ключи в карман, губернатор вместе с оберстом присоединились к сидевшим за столом.

Место Петра оказалось между Руди и оберстом.

Рехан их познакомил. Оберет, как уже догадывался Петро, был адъютантом командующего. Он оказался на редкость неразговорчивым человеком и вытянуть из него что-либо, кроме коротких «да», «нет» или «благодарю», оказалось невозможным. Общий разговор за столом шел неинтересный. Создавалось впечатление, что генералы твердо условились военных тем не касаться. Как только оказалось удобным, Кирилюк поднялся из-за стола.

Кирилюк отошел в угол, закурил сигарету и стал незаметно поглядывать на дверь кабинета. Он не мог не думать о коричневой кожаной папке, лежащей за массивными дверцами стального сейфа. Да и как иначе: важнейшая тайна в нескольких шагах от него! Но эти шаги могут стать последними в его жизни. Взвешивал: есть ли шансы на успех? Вздохнул, притушил окурок и вышел в туалет. Надо во что бы то ни стало сфотографировать документы. Конечно, выкрасть папку проще, но тогда гитлеровцы перегруппируют свои силы и документы потеряют всякое значение. Нет, сделать все необходимо так, чтобы никто не заподозрил, что бумаг коснулась чужая рука.

Когда ужин закончился, Петро попрощался с фрау Ирмой и, спустившись в вестибюль, незаметно прошел в узкую дверь, которая вела к черному ходу. Он превосходно знал расположение комнат в особняке: как-никак стал своим человеком в доме! Поднялся по крутой винтовой лестнице на третий этаж, где размещалась прислуга, и небольшим коридорчиком пробежал в библиотеку. Притаился в темном углу за большим шкафом.

Дверь библиотеки осталась открытой, и сюда доносились голоса из гостиной. Послышался тонкий искусственный смех фрау Ирмы, потом густой бас — вероятно, оберст, — он благодарил за приятный вечер.

«Если оберст прощается, значит, гости разъезжаются», — решил Петро.

Вскоре с улицы донесся шум заводимых моторов. Еще несколько минут — и все затихло. Губернатор стал кого-то распекать, но вот вмешалась фрау Ирма, и он успокоился. Потом хлопнула дверь, — наверно, супруги отправились в спальню.

Неожиданно на лестнице началась какая-то возня, кто-то перешептывался, приглушенно смеялся…

— Зайдем сюда, — уговаривал мужчина, увлекая собеседницу в библиотеку.

— Что вы? Как не стыдно? — отвечала с игривой строгостью женщина. — Что вы от меня хотите?… — захихикала.

В ответ приглушенный голос Рехана:

— К чему вопросы, моя ласточка?! Пойдем к тебе!..

— Нельзя… — возразила, судя по голосу, молоденькая горничная губернаторши.

— Не пожалеешь, — шептал Руди.

— Погодите… — горничная подошла к окну и выглянула на улицу.

Она стояла так близко, что Петро мог дотронуться до нее рукой. Сделай она еще шаг в сторону — и натолкнулась бы на него.

— Смотрите, вокруг полно часовых… — Почему-то именно это ее успокоило, и она шепнула: — Я пойду вперед, а вы потом…

Парочка тихо удалилась, и Петро смог перевести дыхание. Каков Руди — вот тебе и герой-любовник, самозабвенно влюбленный в свою невесту!..

Медленно протянулся еще час. Все в доме замерло. Лишь громко тикали большие старинные часы в гостиной. Петро снял туфли, вытащил из заднего кармана маленький бельгийский браунинг и пробрался к лестнице.

Шел, не слыша собственных шагов. Наконец — порог гостиной. Немного постоял, настороженно прислушиваясь, потом ступил в коридор, ведущий к спальне. Петро двигался с такой осторожностью и так медленно, что прошло немало времени, пока он одолел те пять-шесть шагов, которые отделяли его от двери спальни. Теперь все зависело от того — закрыта она или нет? Если закрыта, ничего не выйдет.

Нащупал дверь. Припал к ней ухом. Кто-то похрапывает, со свистом выдыхая воздух. Не дыша нажал на массивную бронзовую ручку. Ему показалось, что дверь заскрипела на весь дом. Кончики пальцев онемели. Замер. Прошла минута, вторая… Тишина.

Снова Петро еще более нежно стал нажимать на дверь. Теперь она подалась тихо, без скрипа. В лицо пахнуло воздухом, насыщенным смесью горьковато-пряного аромата духов фрау Ирмы и винного перегара — за ужином губернатор, видимо, изрядно выпил.

Петро помнил, что ключ от сейфа Вайганг опустил в правый карман мундира. Где он может быть? Петро пригнулся и почти пополз по ковру. Плечом коснулся чего-то твердого, осторожно ощупал: ага, край кровати. Рядом — вторая, слева — стул. Пробрался между ними и наткнулся на другой стул. Провел рукой по спинке — неужели мундир? Так и есть! Притаив дыхание, опустил руку в правый карман и вынул ключ.

На мгновение припал к ковру, прислушиваясь к тяжелому дыханию губернатора и стуку собственного сердца. Потом пополз обратно и наконец достиг коридора.

Отсюда он уже двигался увереннее и быстрее. Вошел в кабинет, проверил шторы затемнения на окнах и включил настольную лампу. Помнил, что губернатор, закрыв сейф, провел рукой под дверцами. По-видимому, сейф с сигнализацией… Петро повторил движение Вайганга, и пальцы наткнулись на едва заметную кнопку. Нажал — и тут же услышал, как щелкнул выключатель. Так и есть: сигнализация! Больше не раздумывал, вставил ключ в замочную скважину.

Дверца сейфа открылась мягко и сразу. Вот она — папка! Петро схватил папку, раскрыл ее на столе: секретнейшие документы, схемы дислокации частей, пояснительные записки… Не веря самому себе, нажимал на спуск фотоаппарата и аккуратно складывал сфотографированные листы в папку. Щелк… щелк… Еще одна схема… Остались, кажется, второстепенные документы, но и они имеют огромную ценность… Щелк… щелк…

— Руки вверх! — тихо сказал кто-то за спиной. Петро даже не оглянулся, думая, что это ему могло лишь послышаться.

— Руки вверх! — повторил кто-то громче.

Петро взглянул через плечо: на пороге кабинета стоял Рехан. Руди с ужасом смотрел на Петра и пистолет в его руке ходил ходуном.

Кирилюк потянулся было к своему браунингу, но лишь криво усмехнулся и не спеша поднял руки. Оружие сейчас ему не поможет: малейший шум — и тотчас охрана появится здесь. Выскочить в окно бессмысленно — особняк окружен усиленными патрулями.

Руди все еще торчал на пороге, растерянно глядя на открытый сейф и разложенные на письменном столе бумаги.

— Так вот вы кто, Карл! — торжествующе прошипел наконец Рехан. — Вот вы, значит, кто! Не шевелиться!.. Стреляю без предупреждения!

Петро стоял с поднятыми вверх руками и проклинал себя. Влипнуть, и так глупо, когда почти все удалось! Нет, это невозможно!

— Закройте за собой дверь, Руди! — неожиданно сказал Петро, и властные, нотки, звучавшие в его голосе, никак не вязались с поднятыми руками.

Даже Рехан ощутил комизм ситуации и хрипло засмеялся:

— Заткните глотку, Кремер! Вы попались. Через несколько минут здесь появятся люди из гестапо, и я погляжу, как вы потанцуете перед ними.

— И все же сначала прикройте дверь, Руди! — повторил Петро. — Вам надо думать о себе, а не о гестапо!..

Адъютант раскрыл рот, как бы собираясь вызвать охрану. Еще миг — и осе будет кончено.

— Поймите, Рехан! — быстро произнес Петро. — Это ваш первый и последний шанс стать богатым!..

Руди замер, медленно закрывая рот.

— Прикройте наконец дверь и выслушайте! — оказал Петро. — Застрелить меня или вызвать охрану вы всегда успеете…

Рехан неуверенно передернул плечами и плотно прикрыл дверь. Петро еще не знал, чем все это кончится, но теперь располагал хотя бы несколькими секундами, возможно, даже минутами. Все зависело от того, что возьмет верх в Рехане — страх или жадность.

— Слушайте внимательно, Рудольф. — Петро смотрел ему прямо в глаза. — Разумный человек в моем положении не станет ни выдумывать что-либо, ни рассчитывать на милосердие. Предлагаю договориться по-деловому.

— Вы вражеский агент, Кремер, и моя совесть…

— Оставим пустые слова!.. — перебил Петро. — Сначала я опущу руки. Сами понимаете, стрелять в вас не стану — не в моих интересах привлекать сюда охрану. Как видите, я трезво оцениваю всю обстановку…

— О каком это шансе вы говорили?

— В том случае, если вы выдаете меня гестапо, — взвешивая каждое слово, говорил Петро, — самое большее, что вы получите, — Железный крест. И это все. Поймите: все!.. А я предлагаю вам деньги. Большие деньги!

— Не так уж плохо — Железный крест, — пробубнил Рехан. — И совесть не будет меня мучить…

— Мучить вас, Руди, она и так не будет! Не позднее как завтра вы сможете купить виллу и поселить там свою невесту!

У Рехана заблестели глаза.

— Я тоже наобещал бы под дулом пистолета золотые горы, — произнес он недоверчиво, но Петро понял, что Рехан уже заколебался.

Он поднял над головой правую руку, повернув ее так, что Руди увидел перстень с ярким камнем, и сказал:

— Цена этого перстня двадцать пять тысяч марок. Договоримся — вы его сейчас же получите.

— Мне он и так достанется, — усмехнулся Рехан. — Прежде чем явится охрана, я его сниму с вашей холодеющей руки.

— Думкопф![4] — громко сказал Петро. Разговор до сих пор шел почти шепотом. И это произнесенное нормальным тоном слово хлестнуло Рехана — он отшатнулся, словно получил пощечину. — Потеряете вчетверо больше!

— Сколько вы мне предлагаете?…

— Сто тысяч! — бросил Петро, ногою придвигая к себе стул. По-видимому, он выиграл этот поединок.

Рехан даже не заметил, что Петро опустил руки и устало плюхнулся на стул. «Сто тысяч! — шептал он. — Сто тысяч… Конечно, надо соглашаться: будут сразу решены все его запутанные дела…» Он уже принял решение и, отступая, хрипло спросил:

— Ну, а если кто-нибудь об этом узнает?…

— Ни я, ни вы рассказывать об этом никому не станем, — ответил Петро несколько покровительственно. — Спрячьте пистолет, Руди! Руки у вас дрожат — как бы не выстрелили себе на беду.

Адъютант сунул «вальтер» в кобуру и спросил:

— Какая гарантия, что я получу сто тысяч марок?

— Этот вопрос мне уже нравится! — усмехнулся Кремер. — Вот мы начинаем деловой разговор. Итак, сначала я верну ключ от сейфа на место, потом вы выводите меня из особняка, и мы направляемся ко мне домой, где окончательно рассчитаемся. Аванс, — снял перстень с пальца, — как я обещал, можете получить!..

— Не много ли вы требуете от меня, — пробурчал Рехан, пряча перстень в карман.

Петро уже было не до разговоров. Быстро и аккуратно собрав в папку карты и документы, положил ее в сейф, не забыл при этом включить снова сигнализацию.

— Теперь, Руди, — сказал так, словно никогда не сомневался, что тот выполнит все его приказания, — подежурьте в гостиной. Мне необходимо возвратить ключ хозяину, а это совсем непростая задача. Если на этом пути я споткнусь, у вас будет возможность первому поднять тревогу и отличиться. Хотя я буду молчать как рыба, но денег вам тогда не видать…

Адъютант кивнул, ушел в гостиную, где присел на стул и вытащил пистолет: если губернатор проснется и поднимет тревогу, вражеский агент будет задержан им, Рудольфом Реханом. Задержан? Нет! Он не верит, что Карл будет молчать, так пусть он навсегда умолкнет… Руди отвел предохранитель… Напряженно всматриваясь в темноту, он думал: «Все-таки ловкий человек этот Кремер! Сколько же ему за сегодняшнюю операцию отвалят? Во всяком случае не меньше, чем получит он, Рудольф Рехан». Ему стало не по себе — не продешевил ли?! Надо потребовать, решил он, сверх обусловленной суммы еще драгоценности для подарка Хильде.

Что он там возится?… Рехан осторожно подошел к двери и стал прислушиваться. Вдруг он стал волноваться за исход операции не меньше, чем сам Кремер. Эта мысль вызвала у него улыбку. А-а, плевать ему и на губернатора, и на фюрера, и на всех!.. Деньги есть деньги, а Хильда будет великолепной женой…

Из темноты вдруг вынырнул Петро. Рехан вздрогнул.

— Дьявол, — шепотом выругался он, — чуть было не выстрелил в вас!..

— Успокойтесь — все идет как надо, — сказал Петро. — Теперь мне нужно обуться, а туфли в библиотеке…

Они вместе прошли в библиотеку. Петро надел туфли и приказал:

— Спускайтесь первым и идите к черному ходу. Я — за вами. Вы подадите мне знак, когда лучше выскользнуть.

— Все это за ту же сумму?! — заворчал адъютант.

— Ладно, Руди, будет надбавка, — пообещал Петро.

Рехан вдруг протянул руку.

— Лучше отдайте мне свой пистолет, Кремер! — решительно сказал он.

Какое-то мгновение Петро колебался. Зачем вдруг он ему? Но тут же вытащил из кармана браунинг и протянул его Рехану.

— Не беспокойтесь, Руди: свои деньги вы получите сполна и без эксцессов. В вашей смерти я сегодня вовсе не заинтересован так же, впрочем, как и вы в моей.

Рехан осторожно выглянул из библиотеки. Пробираясь на ощупь, они миновали маленький коридор и спустились на первый этаж по винтовой лестнице. Адъютант открыл дверь, которая выходила в темный переулок.

— Кто идет? — окликнул его часовой. — Пароль?

— «Кройцбург», — ответил Рехан. — Вызовите мне старшего.

— Слушаюсь! — Солдат исчез за углом.

— Давайте!.. — зашипел Рехан, и Кирилюк юркнул в темноту, успев только услышать, как адъютант вполголоса приказывал никого не впускать и не выпускать из дома до утра…

…Кирилюк энергично потер лоб, как бы отгоняя воспоминания. Сказал, иронически усмехаясь:

— Не глядите на меня так враждебно, герр Рехан… — Притворно вздохнул и добавил: — Я думаю, мы все же должны договориться…

— Вы всегда были слишком самоуверены, Кремер! — Рехан налил в фужер минеральной воды, жадно выпил… — Боюсь, на этот раз вы ошибаетесь.

— Я коммерсант, Руди, и чутье дельца редко изменяет мне. Скажите, у вас осталось что-нибудь от тех ста тысяч?

— Какое это имеет значение?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Мы приобрели небольшой особнячок…

— Который необходимо обставить мебелью?

— Я не люблю людей, сующих нос не в свои дела.

— Вы всегда были невоспитанным типом, Руди. Но быть невежливым с тем, который хочет вам помочь!..

— К чертям вашу помощь! Потом не спи ночами…

— Я не требую от вас невозможного.

— Все так говорят. — Рехан расстегнул воротник сорочки и снова выпил воды. — К тому же я сейчас вряд ли чем смогу быть полезным.

— Видите, я был прав, Руди, — Кремер заставил себя улыбнуться, — вы все же деловой человек. Я буду платить вам в основном за молчание и доброжелательное отношение ко мне.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы втягивали меня в свои авантюры, — жалобно протянул вдруг Рехан. — У меня невеста, и я очень люблю ее…

— Любите прежде всего себя, Руди, — поучительно произнес Карл, — это никогда не помешает!

Рехан посмотрел на Кремера с уважением:

— Вы здорово играете свою роль. Где вас так натаскали?

— Чрезмерное любопытство никогда не украшало человека. — Карл засмеялся и достал сигарету. Рехан зажег спичку. Прикуривая, Кремер поймал его вопросительный взгляд и понял: сейчас Руди начнет торговаться. Возможно, будет еще огрызаться, но только для того, чтобы набить себе цену.

Карл спросил:

— Как вам живется в Дрездене? Мне говорили, что вилла фон Вайганга стоит на окраине города, и там — тоска зеленая…

— Это не совсем так, но доля истины есть. Фон Вайганг много работает и любит загружать работой своих подчиненных. Но он не аскет и понимает, что иногда следует развлечься…

— Много помощников у группенфюрера?

Рехан иронически посмотрел на Кремера. Потарахтел спичечным коробком, небрежно бросил его на стол. Спросил:

— Что вас интересует, Кремер? Вы подкрадываетесь ко мне, как кошка к воробью. Но, пока я не получу надежных гарантий…

— Мне стыдно за вас, Руди! Вы не первый день знаете меня.

— И все же!.. — покачал головой Рехан.

Карл подвинул ему пачку сигарет.

— Возьмите, — произнес. — Здесь две тысячи марок. — Увидев, как невольно улыбнулся Рехан, сказал: — Это аванс.

Официант принес обед, и Кремер склонился над тарелкой. Исподлобья глянув на Рехана, заметил: тот не вынимает руку из кармана, куда убрал деньги.

— Вы не ответили на мой вопрос, — отложил ложку Карл. — Много ли у фон Вайганга помощников?

— На такой вопрос трудно ответить, — поднял глаза Рехан. — Фон Вайганг — особоуполномоченный рейхсфюрера СС Гиммлера, начальник вновь созданного отдела Главного управления имперской безопасности, и ему фактически подчинены службы СД и гестапо не только Дрездена, но и ближайших районов.

— Это вообще… Но ведь фон Вайганг, очевидно, выполняет какое-нибудь конкретное задание?

Рехан пожал плечами:

— К сожалению, это мне неизвестно. У группенфюрера есть личная канцелярия, расположенная во флигеле за садом. Но даже я не осведомлен о ее делах.

— Кто возглавляет канцелярию?

— Гауптштурмфюрер СС Шрикель. Он с помощниками там и живет.

— И все-таки чем занимается Шрикель?

У Рехана опустились уголки губ:

— За чрезмерную любознательность у нас можно поплатиться головой. У меня нет желания лезть туда, где можно обжечься…

Карл проглотил несколько ложек супа. Вытер губы салфеткой, отодвинул тарелку. Произнес твердо:

— Теперь придется лезть. — Заметив протестующий жест Рехана, добавил: — Повторяю, я не требую от вас невозможного. Не нужно прыгать выше головы. Но все, что касается канцелярии Шрикеля и что может попасть вам в руки, не должно идти другими каналами. Запоминайте все, даже мелочи. Эта информация будет оплачиваться по высшей ставке.

— Какой-нибудь мелочью здесь не отделаетесь, — косо улыбнулся Рехан. — Риск очень велик…

Кремер оборвал его:

— Учтите, без моего согласия вы не должны интересоваться ни одним делом, которое не входит в круг ваших служебных обязанностей.

— Не думайте, Карл, что имеете дело с абсолютным болваном, — засмеялся Рехан. — Не такой уж я корыстолюбец, деньги интересуют меня постольку, поскольку…

— Понимаю вас. Так сказать удовлетворение минимальных потребностей. Но вы никогда не сможете убедить в этом мало-мальски хорошенькую женщину. А ваша невеста, насколько мне известно, очень красива…

— Хильда любит меня, — попытался возразить Рехан, но возражение прозвучало неубедительно, он сам понял это и рассердился. — В конце концов мои отношения с Хильдой вас не касаются.

— Конечно, — примирительно улыбнулся Кремер, — но, беспокоясь о вас, я забочусь о себе. Это вы можете понять?

Рехан наклонил голову.

— Вот и хорошо! — Карлу почему-то сделалось весело, он откупорил бутылку шампанского, обрызгав вином скатерть. — За вашу невесту, Руди!

Рехан молча опорожнил бокал.

— Что вы собираетесь здесь делать? — опросил он.

— Возможно, стану акционером какой-либо преуспевающей фирмы.

— Не морочьте мне голову, Кремер!

Карл взглянул на Рехана с нескрываемым интересом. Этот оберштурмфюрер слишком обнаглел. Немного подумал: стоит ли сразу поставить его на место? Решил — стоит. Оперся локтями на стол, положил подбородок на переплетенные пальцы, сказал, пристально глядя Рехану в глаза:

— Мне не нравится ваш тон, Рехан! Это — во-первых. Во-вторых, мы щедро оплачиваем вашу работу, но запомните: малейшая попытка обмануть нас или изменить нам станет вашим концом. Надеюсь, вам не нужно объяснять почему?

Руди кивнул. Кремер достал из кармана небольшой блокнот, развернул и протянул Рехану.

— Это — расписка в получении вами двух тысяч марок. Распишитесь…

— Мне не хотелось бы… — начал было Рехан.

— А я не собираюсь спрашивать о ваших желаниях, — оборвал его Карл.

Рехан зябко передернул плечами, вытащил авторучку с золотым пером и, боязливо оглянувшись, подписался. Для порядка дописал еще дату в блокноте и только после этого вернул его Карлу. Налил себе полный бокал, осушил одним глотком. Покрутил бокал, взяв за высокую тонкую ножку.

— Стало быть, так… — протянул неопределенно.

— Именно так, — подтвердил Кремер. Откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом. — Как чувствует себя фрау Ирма?

— Она несколько раз вспоминала вас. Чем-то пришлись по сердцу, — криво улыбнулся Рехан. — Ну что ж, она еще хорошо сохранилась…

— Оставьте, — поморщился Карл. — Сами же не верите в это…

— Неисповедимы пути господни!

— Именно здесь все ведомо! — рассердился Кремер. — Но я спрашиваю вас совсем о другом. Не удивило ли ее мое внезапное исчезновение?

— Фрау Ирма просила меня разыскать вас. Я звонил в магазин, и мне ответили, что вы куда-то срочно выехали. Я, конечно, знал куда, — прищурил глаза Руди, — но не счел необходимым разглашать это. А потом началось наступление русских, и никому ни до чего не было дела. Фрау Вайганг вылетела военным самолетом в первый же день. А мы с шефом оставались до последнего. — Лицо Рехана потемнело. — Было какое-то безумие! Через два дня русские танки ворвались в город!..

— Они скоро будут и здесь, Руди, — произнес Карл уверенно.

Рехан вымученно улыбнулся.

— Я никак не могу свыкнуться с мыслью, — пробормотал, — что фактически помогаю вашей победе.

— Пройдет совсем немного времени, — сказал Карл, — и вы будете звонить об этом на всех перекрестках. Правда, вряд ли станете вспоминать про некоторые суммы, которые получали, так сказать, в порядке поощрения.

— Однако, — попробовал уколоть Рехан, — материальная заинтересованность не отрицается и вашим общественным строем…

— Ну-ну, Руди! — сдвинул брови Карл Кремер. — Я прошу вас не забываться!

— Не будете же вы отрицать, что также получаете вознаграждение…

Карл перегнулся через стол. Гневные слова готовы были сорваться с языка, но он вовремя овладел собой.

«Черт с ним, — решил, — пускай думает, что хочет. Все равно его не переубедишь».

— Не будем спорить, герр оберштурмфюрер, — сделал ударение на последнем слове. — Короче, можете сообщить фон Вайгангу, что мы с вами случайно встретились в городе и отпраздновали это приятное событие. Фрау Ирме позвоню сам. Надеюсь, завтра увидимся в приемной группенфюрера.

Рехан молча смотрел на Карла не отвечая. Обдумывал, как лучше поступить: предостеречь этого пройдоху или пускай сам выкручивается, как хочет? Однако, если он пойдет на дно, то потянет за собой и его, Рехана.

Сказал решительно:

— Будьте осторожны с гауптштурмфюрером Шрикелем. Он обнюхивает за полкилометра каждого, кто приближается к фон Вайгангу. Не дай бог, чтобы у него возникло малейшее сомнение относительно вас. Он пойдет по следу и докопается, кто вы…

Карл вздохнул:

— Думаю, вы переоцениваете способности Шрикеля. Но все же, нет ли у него каких-либо уязвимых мест? Скажем, склонность к женщинам? Он не пьет?

Рехан покачал головой:

— Не человек, а живая добродетель. Впрочем, на его месте даже я был бы таким.

— Почему? — вырвалось у Карла.

— Я не могу утверждать, но слышал: в биографии Шрикеля — какое-то темное пятно. Он из прибалтийских немцев, и то ли отец, то ли брат его остались у вас и активно работают на коммунистов.

— Не думаю, что это могло бы повредить ему, — задумчиво протянул Кремер.

— Не знаю, не знаю… Возможно, эти слухи и ничего не стоят. Но Шрикель неохотно вспоминает свою молодость. Я как-то попробовал было расспросить его о Риге, так он отмолчался.

— Очевидно, все это пустое, — возразил Кремер. — На такую должность, как у него, людей с темным прошлым не допускают.

— Я ничего не могу доказать, — ответил со злостью Рехан, — и повторяю то, что слышал… — и даже покраснел.

Кремер удивленно взглянул на Рехана и все понял: Руди завидует Шрикелю. Завидует, потому что Шрикель отодвинул его на второй план, занял место, на которое рассчитывал Руди. Что ж, на этом можно сыграть.

— Дай бог, чтобы ваши предположения оказались небезосновательными, — произнес как можно бодрее. Хитро взглянул на Рехана и прибавил: — Тогда мы скоро прочитаем отходную молитву гауптштурмфюреру Шрикелю. Не знаю, как вы, а я сделаю это с удовольствием. — Подозвал официанта. — Счет…

Рехан потянулся за кошельком. Карл остановил его решительным жестом:

— Сегодня плачу я. В честь нашей встречи.

* * *

Домик Ульмана стоял на пригорке, с которого открывался почти весь поселок: прямые улицы и крыши, крыши между клочками садов и огородов.

Домишки в поселке большей частью стандартные, из дешевых блоков. Кое-где пристроены у крыльца стеклянные веранды — летом в них приятно спать: все же воздух посвежее, и садик вокруг…

Когда-то Ульман тоже мечтал о веранде, но никак не мог собрать денег. Сроки строительства все откладывались, а потом началась война.

Сегодня Ульман шел в ночную смену — день выдался свободный, и старик принялся окапывать на зиму деревья. Не торопился: не сад, а смех один — шестнадцать яблонь и груш…

Вгоняя лопату в мягкую землю, Ульман тихонько мурлыкал песенку, которую любила напевать в кухне Марта. Вот бы удивились товарищи, услышав, как, всегда молчаливый и хмурый, Фридрих распелся. Трудно поверить: старый ворчун — и сентиментальная песенка. Но лопата так легко врезается в землю, а утро такое прозрачное, и песенка такая мелодичная… Ульман даже чертыхнулся: проклятый мотивчик, привязался — не отцепится…

Старик присел на скамью под грушей, достал сигарету, аккуратно разломил на две части и закурил.

Кажется, все успокоилось. Гестаповские шпики уже не маячат возле диспетчерской, у проходной и в депо. Все-таки грубо работает гестапо: агентов узнавали даже рабочие, не имеющие никакого отношения к организации. Одного, пришедшего в депо под личиной монтера, «случайно» так прижали к стене вагонеткой, что еле отдышался. Еще и посмеялись — надо знать технику безопасности и не лезть куда не следует.

Ульман легко вздохнул и вновь замурлыкал — опять тот же мотивчик… Взял топор и стал поправлять забор возле калитки. Давно пора было обновить его — доски потрескались, покрылись лишайником, — где возьмешь лес? Но в конце концов дело не в ремонте — просто захотелось побаловаться звонким и сподручным топором: хотя уже за шестьдесят и голова седая, но руки еще сильные, так и играют…

Поработав несколько минут, Ульман воткнул топор в колоду, лежащую у забора. Что-то взволновало его — даже закурил половину сигареты, оставленную на послеобеденный час. Выкурил за несколько затяжек, старательно притоптал окурок и снова взялся за топор. Теперь уже не напевал, в глазах погас веселый огонек. Обтесывал доску и ругал себя. Распелся, как мальчишка, обрадовался, что лее обошлось. Забыл, как когда-то предупреждали его опытные товарищи: спокойствие часто бывает обманчивым, гестаповцы создают иллюзию безопасности, стараясь притупить бдительность, а без бдительности не сделать и шагу…Ульман умел предусмотреть каждый шаг. Очевидно, поэтому и держится их организация вот уже сколько лет, да еще в таких условиях! Даже неосторожное слово угрожало провалом, а они выстояли. И не только выстояли, а продолжали бороться. Правда, не обошлось и без потерь, и последняя — Штурмбергер. Но ядро организации сохранилось. Небольшое это ядро, зато крепкое, — каждому товарищу Ульман доверял, как себе. И все же, доверяя, ни разу не нарушил строжайших правил конспирации — о принадлежности старого Фридриха к организации знали лишь несколько человек. В поселке его считали нелюдимым, человеком с чудачествами, а кое-кто признавал даже немного придурковатым. Ульману такая слава на руку — он сам способствовал распространению таких слухов и с удовольствием замечал, как пренебрежительно смотрело на глуповатого сцепщика начальство.

Фридрих переехал в поселок за несколько недель до путча и не успел даже познакомиться с местным партийным руководством. Это сказалось на его судьбе. Партия ушла в подполье. Все документы, по которым нацисты могли бы разузнать о принадлежности Ульмана к партии, были уничтожены, и Фридрих получил задание создать подпольную организацию на железнодорожном узле.

С того времени прошло десять лет. Десять лет балансирования над пропастью…

Порою Ульману не спалось по ночам. Лежал с открытыми глазами и все думал, думал… Рядом тяжело дышала Марта. Стара уже стала его всегда веселая и добрая Марта. За пятьдесят перевалило. Но Фридриху она всегда казалась молодой — не замечал ни морщинок на лице, ни седины. Марта всегда понимала его и умела поддерживать душевное равновесие и покой, А что бы он делал, если бы и дома не имел покоя?…

Лежал и думал. О товарищах, которых штурмовики забирали ночью прямо с постели. Кто из них сейчас живой? Одни расстреляны в тюрьмах, другие — за колючей проволокой.

Неужели это его Германия?

Как-то Ульману пришлось побывать в Берлине на митинге, где выступал сам фюрер. Рев толпы и шепчи поднятых рук. Зиг-хайль!.. Зиг-хайль!.. Истерические вопли женщин, исступленные крики мужчин… Безумные глаза… Зиг-хайль!.. Зиг-хайль!..

А кажется, только вчера шли гамбургскими улицами с поднятыми кулаками. Рот Фронт!.. Рот Фронт!.. Тысячи и тысячи поднятых над головами сильных кулаков!

Что же случилось с отчизной?…

В такие минуты Ульману было нестерпимо больно. И он пытался унять эту боль, кусая до крови пальцы.

Сам не знал, откуда брались силы после таких ночей. Шел на работу, любезно здоровался с вахтером, который одним из первых вступил в штурмовой отряд, спокойно смотрел на паучью свастику…

Что поддерживало его? Может, короткие разговоры с товарищами, а может, уверенность в том, что он делал? Но для кого он делал это и когда оно наступит, это будущее?

Иногда Ульман чувствовал себя микроскопической частицей в этом море поднятых рук и безумных глаз — отчаяние вползало в сердце, места не находил себе… Тогда он начинал думать о товарищах — машинисте Клаусе Мартке, стрелочнике Ялмаре Шуберте, старом шахтере Иоганне Нитрибите… Именно они — настоящие немцы, а не те — тысячи и тысячи, — что орут «хайль», большинство из них не ведают, что творят. Когда-нибудь и они поймут это, но страшным будет похмелье…

Фридриху снова захотелось курить, но он пересилил себя: раскис, как глупая девчонка. Надо быть постоянно бдительным. В спокойствии, казалось бы наступившем в поселке, и кроется опасность. Наверно, гестаповцы что-то придумали: не могут они простить листовки и убитого агента.

Кстати, как же быть с листовками, что привез из Чехословакии Панкау?

Ульман решил: с Панкау он встретится вечером сам. Георг Панкау — один из немногих, кто знает, кем является на деле старый Фридрих. Вместе десять лет назад создавали подпольную организацию. Не верить Панкау — не верить самому себе, и все же нельзя идти к нему домой. Даже на работе они, встречаясь, не разговаривают, только мимоходом здороваются. Но и листовки не могут больше лежать. Сегодня сверток нужно запрятать в тайнике возле кладбища старых вагонов, а завтра его переправят дальше — листовки адресованы солдатам и должны попасть в воинские эшелоны.

Кроме того, надо напомнить товарищам — спокойствие в поселке обманчиво…

Ульман опустил топор. Черт с ним, с забором, лучше он подастся в центр: вечером в клубе будет выступать лектор из Дрездена, говорят, какой-то нацистский бонза, — нужно послушать, что там делается.

— Минутку, герр Ульман!

Это его? Оглянулся удивленно: ведь на улице никого не было.

— Добрый день… — Из-за забора высунулось лицо, изрытое морщинами. Наглые глаза смотрят пристально, коричневая партийная форма на спине поднята горбом.

— Добрый день… — Ульман остановился, исподлобья глядя на горбатого. Этот тип всегда словно подкрадывается к людям. Шел, должно быть, под самым забором, поэтому Фридрих и не заметил его.

— Я хотел бы побеседовать с вами, герр Ульман.

Фридрих молча указал на дверь дома.

— А Марта дома? — опросил у калитки горбун.

Ульман кивнул.

— Погода хорошая. Может, посидим в садике?

Фридрих, не отвечая, повернул к груше, где стояла скамья, поднял лопату, освобождая место для незваного гостя.

Подумал: какой ветер занес к нему ортсгруппенляйтера? Этого проныру, который всегда знает, где пахнет жареным?

Когда-то Магнус Носке был кладовщиком в депо и даже пользовался у рабочих популярностью — смотрел сквозь пальцы на случайно испорченный инструмент, шел на всякие мелкие поблажки слесарям и токарям. Никто и не догадывался, что горбун Магнус — член партии национал-социалистов. Узнали об этом только тогда, когда Носке назначили ортсгруппенляйтером.

То, что Магнус Носке умный и серьезный противник, Ульман знал давно. Он вел с ортсгруппенляйтером своеобразную игру, отчетливо представляя, что единственный неверный ход в этой игре может дорого ему обойтись. Собственно, Фридрих ничего не делал, только старался всеми способами утвердить Носке в мысли, которой придерживалось большинство жителей поселка: он, Фридрих Ульман, — старый чудак, человек умственно неполноценный, человек, который не интересуется ничем, кроме работы и пива.

Ульман понимал — стоит только Носке разгадать его, то прежде всего возникнет вопрос: для чего старый чудак морочил всем головы? От этого вопроса до правильного ответа недалеко, и кто-кто, а Магнус Носке найдет ответ.

Ортсгруппенляйтер сел на скамью, неудобно опершись горбом на грубо покрашенную спинку. Фридрих стоял перед ним, уставив взгляд в землю.

— Садитесь, герр Ульман, — приветливо предложил Носке, похлопав ладонью по доскам скамьи.

Фридрих посмотрел на руку Магнуса — белую, с длинными пальцами и желтыми ногтями «Как у мертвеца», — подумал невольно. Решительным жестом воткнул лопату в землю у самых ног Носке — тот даже отшатнулся — и сел рядом.

— Вы ко мне? — спросил, пытаясь улыбнуться.

— А к кому же? — удивился сначала ортсгруппенляйтер, но, вспомнив, с кем имеет дело, произнес мягче: — Конечно, к вам, мой друг. Шел мимо, дай, думаю, загляну к старому Ульману. Может, и у него есть дело к нам. Может, нужна помощь?

Выжидательно посмотрел на Фридриха.

Ульман не ответил. Некоторое время стояла тишина, слышалось только журчание воды в канаве на улице.

— Не будете же вы помогать мне чинить забор? — внезапно спросил Ульман. — Или окапывать деревья? Весь поселок помер бы от зависти: сам ортсгруппенляйтер работал в саду у Ульмана!..

— Я имел в виду другое, — покровительственно улыбнулся Носке. — Не нужны ли вашему сыну лекарства? Я могу это устроить.

— Рана у него зажила, — буркнул Ульман.

Носке покачал головой.

— Ваш сын пролил кровь за великую Германию, и это со временем зачтется ему.

— Это был его патриотический долг! — с гордостью произнес Ульман, напряженно соображая, для чего притащилась эта лиса в коричневой рубашке. Конечно, не для благодарности. Может, гестапо обнаружило какую-то ниточку и пытается распутать клубок? Хотя гестаповцы вряд ли открыто использовали бы ортсгруппенляйтера — это лишь насторожило бы подпольщиков. А что, если Носке взялся за это дело по собственной инициативе?

Так и не найдя ответа, Ульман вздохнул. Впрочем, как Носке не будет вертеть хвостом, откроется. Раз уж пришел, откроется.

Ортсгруппенляйтер достал из кармана массивный серебряный портсигар, раскрыл перед Ульманом. Старик насторожился. Если Носке угощает сигаретами, дело серьезное.

— Мне кажется, Фридрих, что давно настало время подыскать для тебя более подходящую работу. — Как-то незаметно Магнус перешел на «ты».

Ульман, насколько сумел, изобразил на лице удовлетворение. «Ого! — подумал. — Многообещающее начало».

— Но, — продолжал Носке, — у нас должны быть доказательства твоей преданности. — И, решив, очевидно, не церемониться с этим придурковатым Фридрихом, приступил к делу. — Ты должен доказать свою любовь к фюреру и рейху.

— Как? — коротко спросил Фридрих.

Носке подозрительно взглянул на старика. Ульман весь съежился — казалось, хитрые глазки насквозь пронзили его. Но это только казалось, в следующую минуту Носке придвинулся вплотную, зашептал, горячо дыша в ухо Фридриху:

— В нашем поселке есть враги фюрера. Они хотят, чтобы мы проиграли войну. Тебе не попадались их листовки?

— Нет, — выдержал пронизывающий взгляд Фридрих, — не попадались.

— Они ненавидят всех настоящих немцев, — продолжал шепотом ортсгруппенляйтер, — особенно тех, кто кое-чего стоит! — Сделал паузу и спросил внезапно: — Ты ничего не слыхал про смерть Рапке?

— Дурак, полез под вагоны, — Ульман стукнул кулаком по лавке. — А вагоны у нас, — глуповато усмехнулся, — катятся…

— Хе-хе, — хохотнул Носке. — Говоришь, катятся… Но все же, — сделал таинственное лицо, — может, ты слыхал, нас некоторые из рабочих говорят; так, мол, ему и надо, этому Рапке?…

«Ишь, куда метит», — подумал Ульман. Вдруг ему стало весело. Если бы Носке мог только представить, с кем он разговаривает! Интересно, какую бы физиономию он состроил?

Фридрих раз-другой моргнул, наклонился к самому уху ортсгруппенляйтера, прошептал таинственно:

— Слыхал…

— Ну-ну, — встрепенулся тот.

— Говорят: так и надо… Этот Рапке нарушал правила безопасности…

— Кто говорил?

Фридриху показалось: ухо Магнуса Носке зашевелилось от нетерпения.

— Инженер Герлах… — назвал Ульман фамилию начальника депо.

Носке разочарованно крякнул: кого-кого, а Герлаха не заподозришь — старый член СА.

— Наверное, так оно и есть, — произнес, изображая безразличие. — Инженер знает.

— Солидный человек, — согласился Ульман.

И снова Фридриху показалось, что горбун смотрит на него с каким-то особенным интересом. Выдержал острый взгляд въедливых глаз. Сказал как можно откровеннее:

— Почему вы так смотрите на меня, ортсгруппенляйтер? Неужели я не угодил вам?

— Нет, почему же… — Носке положил ладонь своей длинной руки на колено Ульмана. — Мне всегда приятно разговаривать с умным человеком.

— И мне тоже… — Фридрих спрятал иронию в широкой улыбке.

— Умные люди всегда поймут друг друга! — радостно осклабился Носке. — Я надеялся на это и искренне сожалею, что раньше так редко встречался с тобой.

— Для меня это честь! — Ульман всей пятерней обхватил подбородок и пригласил: — Заходите ко мне почаще. Может, хотите рюмку шнапса?

— Не надо, — остановил его ортсгруппенляйтер. — В другой раз… Я буду наведываться к тебе. — Оглянулся воровато. — А ты смотри и слушай. Может, узнаешь что о листовках или вообще кто недовольный… Тоща сразу же ко мне…

— Угу! — согласился Ульман и так похлопал своей огромной рукой по плечу горбуна, что тот отшатнулся.

— Медведь! — зло сверкнул глазками, но тут же овладел собой. — А сила у тебя того… есть еще… — произнес уважительно. — Так мы договорились?

Ульман кивнул. Смотрел, как осторожно ступает Магнус Носке между грядками, чтобы не запачкать блестящие сапоги. Плюнул ему вслед. Почувствовал омерзение к этому человеку с длинными, до колен, руками и коротким туловищем. Ульман никогда даже в мыслях не позволил бы себе насмехаться над физическими недостатками человека, наоборот, всегда симпатизировал людям, обиженным природой, но здесь не мог перебороть себя. Носке напоминал ему тарантула. Хотя Фридрих никогда и не видел тарантула, но именно такое сравнение почему-то возникло у него..

Хорошо, что ортсгруппенляйтер не оглянулся в этот момент, — многое прочитал бы на лице Ульмана. Когда же тот прикрыл за собой калитку и посмотрел через забор, Фридрих пришел в себя — улыбнулся и даже приветливо махнул рукой на прощание.

Опять пришлось выкурить внеплановую сигарету: надо было собраться с мыслями. Фридрих постоял несколько минут, опершись спиной о грушу, потом крикнул Марте, чтобы вынесла пиджак, и неторопливо направился к центру поселка.

Издали заметил сына. Горст стоял возле клуба в окружении юношей и, очевидно, рассказывал что-то, размахивая рукой.

Эта привычка, жестикулировать разговаривая, всегда раздражала старого Ульмана и приносила Горсту в детстве немало неприятных минут. И все же искоренить ее Фридриху так и не удалось — Горст был упрямым мальчишкой, и окрики отца лишь пробуждали в нем неосознанный отпор.

Ульман остановился за несколько шагов от молодежи, став так, чтобы сын не видел его, а сам он слышал каждое слово Горста. Сделал вид, что рассматривает витрину магазина.

Разговор шел о вчерашней кинохронике, посвященной операциям вермахта в Польше. Фридрих искоса взглянул на сына, и лицо его невольно расплылось в гордой улыбке. Что ни говори, а парень вырос разумный: рассуждает так, что сам Гиммлер вряд ли придрался бы к нему. — и в то же время себе на уме… Знает, кто его слушает, — пареньки, которые не сегодня-завтра пойдут в армию, — и нарочно сгущает краски. Со стороны слова Горста звучат вполне патриотично — солдат умирает, не испугавшись смерти, — но стоит внимательнее посмотреть в глаза слушателей… Должно быть, не очень хочется им умирать…

А Горст уже перескочил на собственные фронтовые воспоминания. Старик усмехнулся: послушать парня, так не поймешь, как обходится бедный рейх без такого солдата!

А те, что слушают, пораскрывали рты… Да и как не слушать, когда Горст Ульман воевал чуть ли не год в России. Там, где-то возле Днепра, ему оторвало пальцы на руке. Но что такое пальцы, когда на груди красуется Железный крест второй степени — заветная мечта всех пятнадцати— и шестнадцатилетних!

Горст все размахивает и размахивает руками. Интересно, куда он клонит?

— Без руки или ноги, — разглагольствует, — я еще солдат. Это чепуха, что меня списали в тыл. Когда русские подойдут к границам рейха, такие, как мы, еще пригодимся…

Ульман удовлетворенно прищурился. Неплохо сказал парень: может, кто-то и задумается — война все ближе придвигается к границам Германии, и что ожидает рейх, если возникнет потребность даже в безруких солдатах?

— Но, — продолжает Горст, — в руку редко когда попадают. А если пуля не зацепит кости, то это вообще, — презрительно тряхнул головой, — не ранение. Настоящая рана — это когда в грудь или в живот. Правда, после такой мало кто поправляется, но это никогда не пугало солдат фюрера!..

Хитрый Горст: рассказал, как умирал в госпитале сосед по койке — унтер-офицер. У него была тяжелая рана в живот. Пять дней мучился в агонии, почернел. Несло от него уже мертвечиной, а он скрипел зубами и кричал, что хочет жить. Только жить! А для чего?…

Горст поучительно поднял палец:

— Очевидно, хотел вернуться на фронт! Правда, иногда ругал своего ротного командира, но думаю, делал это бессознательно…

— Он выжил? — испуганно спросил паренек лет пятнадцати с задористым, как у петуха, чубом.

Горст похлопал его по щеке.

— Конечно, умер, но какое это имеет значение? Лучше, правда, когда пуля попадет сразу сюда, — ткнул пальцем юношу в лоб, — но, к сожалению, это от тебя не зависит…

Паренек испуганно отшатнулся, машинально проведя рукой по лбу. Видимо, не разделял Горстовых мыслей, ибо тихонько подался назад, спрятавшись за спины товарищей.

— Эй, Вернер! — позвал вдруг Горст. — Иди сюда, расскажи этим соплякам, как ты потерял ногу.

К клубу подходили двое. Один — молодой, другой — значительно старше. Старый Ульман узнал их. И хотя юноша был теперь без костылей, опирался на толстую палку, не узнать его Фридрих не мог — настолько врезалась в память сцена в пивной, когда тот осмелился оттолкнуть ротенфюрера.

Парень еще не привык к протезу: шел, тяжело выкидывая его вперед и переваливаясь туловищем с боку на бок.

— Что тут происходит? — обвел взглядом гурьбу.

— Воспитываю молокососов, — небрежно произнес Горст. — В порядке шефской помощи руководству гитлерюгенда. Фронтовые воспоминания и прочее… Присоединяйся…

— У них все впереди, — юноша вытащил зубами сигарету из пачки, — какой-нибудь фельдфебель вымуштрует их за пару месяцев так, что не узнаешь…

— Однако наш опыт… — возразил Горст.

— Оставь, — спокойно остановил его Вернер, — этот опыт не сберег тебе пальцев, а мне… — постучал палкой по протезу.

— Вы, наверное, здорово отличились в бою! — восхищенно произнес белокурый мальчуган в кожаной куртке. — Крест первой степени дают не каждому!

Вернер смерил его презрительным взглядом.

— У тебя есть все шансы получить такой же, — ответил, — конечно, если штаны останутся сухими…

— Го-го! — захохотали вокруг. — Вот это поддел!

Мальчишка покраснел, казалось, кровь вот-вот брызнет из его пухлых щек.

— Не думайте, что только вам посчастливилось, — сказал с вызовом. — И мы будем бить врагов рейха!

— Ты? — насмешливо уставился на него Вернер. — А тебя мама отпустит?

— Мне уже пятнадцать лет…

— Неужели? — Вернер скорчил удивленную мину. — А я думал — четырнадцать с половиной…

— Пятнадцать! — настаивал тот. — И наш учитель сказал, что мы уже можем быть солдатами.

— Ну, если сам учитель, — иронически скривился Вернер, — то я поднимаю руки…

Вернер все больше нравился Фридриху. Было в этом пареньке что-то непосредственное, что отличало его от сверстников, воспитанных гитлерюгендом: очевидно, простота поведения, и собственные мысли, и суждения. Привлекал также иронический склад ума Вернера. Фридрих угадывал за этим сильный характер. Не нравилась ему только манера прищуривать глаза и исподлобья осматриваться вокруг. В такие моменты лицо Вернера заострялось, а глаза становились колючими.

«Видимо, много пережил и несколько озлобился», — подумал Ульман.

Старый Фридрих не считал это большим пороком. «Теперь всем нам необходима некоторая толика хорошей злости, — рассуждал он, — ведь борьба идет не на жизнь, а на смерть. Гуманизм — дело хорошее, но только после победы, а мягкотелые не побеждают!».

Горст взял Вернера под руку, и они направились к клубу. Фридрих окликнул сына.

— Когда вернешься домой? — спросил, лишь бы заговорить. Знал ведь — Горст освободится только после лекции. Он был одним из первых инвалидов, которые вернулись в поселок, и Магнус Носке, учитывая его фронтовые заслуги, устроил бывшего солдата в клуб.

— Сегодня поздно, — кивнул на афишу Горст. — Мой отец, — сказал Вернеру. — Познакомься.

Юноша шагнул к Ульману, крепко пожал ему руку.

— Вернер Зайберт, — представился он.

— Я видел вас в пивной, — сказал Фридрих невзначай.

— А-а… Когда я поскандалил с пьяным ротенфюрером, — усмехнулся Зайберт. — А я вас не помню.

Он прищурил глаза, и Ульману почему-то показалось: сказал неправду.

— Я сидел с рабочими в углу.

— С железнодорожниками?

— Да.

— Работаете на узле?

— Сцепщиком.

Юноша с интересом посмотрел на Ульмана. Но, может, это только показалось Фридриху, ибо сразу же равнодушно отвернулся.

— А это мой знакомый, Фриц… Как твоя фамилия? — спросил неожиданно. — Никак не могу запомнить. Керер? Прекрасно, Фриц Керер. Фронтовик, получил отпуск после госпиталя и хочет осчастливить ваш поселок.

Фрицу, пожалуй, под тридцать. У него был длинный нос, худые щеки, уголки губ были опущены — все это делало лицо вытянутым и мрачным. Левое веко у него все время дергалось, глаз смотрел холодно и неприветливо, а правый, с большим черным зрачком, застыл — казалось, глаза Керера смотрят в разные стороны.

В клубе вымыли пол и постелили в проходе между креслами ковровую дорожку. Массивная трибуна возвышалась над рядами, и старый Ульман представил, как вскоре будет распинаться с нее фашистский лектор.

— Вы придете на лекцию?

Ульман не сразу сообразил, что вопрос относится к нему. Но глаз Фрица выжидательно смотрел на него, и старик ответил:

— К сожалению, у меня работа.

— Говорят, будет один из лучших берлинских лекторов.

Теперь Ульману показалось, что Фриц подмаргивает ему.

— Возможно, — пожалел притворно, — черт побери эту ночную работу. Но Горст перескажет мне все подробно.

— Горст — умница! — Вернер положил руку на плечо его сына, и этот дружеский жест растрогал Фридриха. — Если бы все были такими, как ваш Горст!

— Хватит болтать! — прервал его молодой Ульман, но отец понял: сыну не безразлична эта похвала. Что же, дай бог! Вернер — парень хороший, и, может, у Горста наконец будет товарищ.

— Где вы остановились? — спросил.

— Пока что у фрау Фрейсдорф. Поблизости от пивной, чтобы недалеко было, — засмеялся Вернер. — Но Фриц покидает меня…

— Не нравится у фрау Фрейсдорф? Но у нее же приличный дом….

— Фрицу не импонирует фрау Фрейедорф, — пояснил Зайберт. — Он решил осчастливить одну настоящую немецкую девушку и подарить фюреру еще одного солдата.

— Зачем же так грубо? — поморщился Фриц. — Она мне нравится, да и я ей не безразличен. К тому же, как говорит фюрер, будущее Германии — в здоровом поколении. Мы с Гертой заботимся о рейхе…

— Я завидую вам, — шутливо поклонился Вернер. — Вы нашли прекрасный способ доказать свой патриотизм!

— Никому это не заказано, — ответил Фриц так спокойно, что Горст не выдержал и захохотал.

— Хватит вам, — произнес примирительно. — Кто-кто, а Герта на этом выиграет…

— Почему? — не понял старый Ульман.

— Как ты наивен, отец! В теперешние времена погреться возле здорового и, — подмигнул, — красивого мужчины… не каждой женщине выпадает такое счастье. Мужчины теперь в особой цене…

— Жеребцы! — выругался старый Ульман. — И как не стыдно! — Решил заглянуть еще в пивную и направился к выходу. В дверях столкнулся с Петером Фогелем. Тот так спешил, что споткнулся о порог.

— Слыхали новость? — спросил и, не ожидая ответа, выпалил: — Арестован Панкау.

Ульман сжал пальцами кепку. Подумал в замешательстве: «Неужели взяли Панкау? Может, его выследили в Праге?»

— Какого Панкау? — спросил хрипло.

— Неужели ты не знаешь Панкау? — удивился Фогель. — Старого Панкау, аптекаря…

— А-а… — Фридрих облегченно вздохнул. Натянул на лоб кепи. — Который занимается травами?

— За что его? — вклинился Вернер.

Ульман заметил на его лице гримасу недовольства.

— Оказался в зоне подземного завода, — охотно пояснил Фогель. — Собирал там свои травы.

— Какого завода? — переспросил Вернер Зайберт.

Фогель осекся. Черт его дернул сболтнуть о заводе. Правда, в поселке все знают, что за старыми шахтами построен подземный завод синтетического бензина, но объект засекречен и за разговоры о нем ждут неприятности.

— Какой завод? — залепетал растерянно. — Я ничего не говорил… Не правда ли, Фридрих?

— Черт с ним, с этим аптекарем! — прервал его Фриц. — Арестовали, значит, надо. Пускай старый дурень не шатается, где не положено.

— Но он мог просто заблудиться, — возразил Вернер Зайберт.

— Никого это не касается! — не сдавался Фриц. — Зона есть зона, и каждый должен соблюдать порядок. Сейчас война, и строгий порядок абсолютно необходим. Сегодня — аптекарь, а завтра черт знает кто.

Ульману было жаль аптекаря. Он всегда приветливо встречал рабочих и отпускал лекарства в долг. За нарушение запретной зоны старика осудят на несколько лет. Впрочем, все зависит от гестапо: могут ограничиться штрафом, строго предупредить.

Словно отвечая на мысли Ульмана, Фриц Керер сказал:

— Если эта аптечная кляча действительно попала в зону случайно, ей ничего не грозит. Подержат для острастки несколько дней в кутузке и выпустят.

— Скажите, вы вправду считаете, что вина Панкау не так уж велика? — вмешался Фогель. — Неужели его отпустят?

— Я ничего не считаю, — сухо оборвал его Керер. Смотрел на Фогеля, и его левый глаз дергался чаще, чем обычно. Ульману показалось: испугался или разозлился. — Откуда я могу что-то знать? Я человек у вас новый, и вообще меня не касается вся эта история…

У Фогеля побледнел кончик носа, он отшатнулся от Керера.

— Хочешь выпить кружку пива? — спросил у Фридриха.

Ульман кивнул.

— Иди, я тебя догоню. Горст, проводи меня.

— Откуда этот Керер? — опросил сына, когда вышли на улицу.

— Из Ганновера. Его родные погибли во время бомбежки. Лежал в Дрездене в одном госпитале с Вернером, и тот сагитировал его провести отпуск в нашем поселке.

— Будь с ним осторожен. Не нравится он мне…

— Мне тоже.

— Последи за ним. Только осторожненько. Не дай боже, чтобы он заметил.

— Ха! Мы как-никак друзья, — щелкнул пальцами Горст, — по-дружески и последим…

— Почему этот Вернер водится с ним?

— Говорит, хочет уже избавиться…

— Смотри не брякни что-либо Вернеру, — насупился отец.

— А тебе понравился Вернер?

— Видел, как он обработал в пивной пьяного ротенфюрера. На такое не каждый отважится, но… — снова погрозил пальцем, — ни слова. Приглядывайся к нему.

— Вернер может стать хорошим товарищем. Иногда у него прорывается… Я не утверждаю, но, по-моему, он ненавидит фашизм.

Старик остановился.

— Вот что, — сказал, сжав сыну запястье, — напоминаю тебе о конспирации. Без моего разрешения ни одного слова, ни одного намека.

— Опять пошло-поехало… — обиделся Горст. — Не маленький.

— Но совсем еще дурной… — Фридрих снисходительно смотрел на сына. Слава богу, парень хороший. Немного горячий, но кто не горячится в его годы? Слегка подтолкнул Горста. — Ну, ладно, иди. Встречай своего лектора. У меня еще дела.

Пиво было свежее, и Фридрих с удовольствием тянул его потихоньку, чтобы насладиться. Фогель нашептывал что-то на ухо, Ульман кивал головой, но не слушал, размышляя над событиями сегодняшнего дня.

Посещение ортсгруппенляйтера встревожило старого Ульмана — только теперь, возобновляя в памяти беседу о Носке, он смог оценить всю серьезность намерений горбуна. Понятно, такую беседу Носке провел не только с Ульманом, и нет гарантий, что кто-нибудь не клюнет на. щедрые обещания ортсгруппенляйтера. А что может быть хуже удара своего же брата. Никогда не знаешь, кто и когда его нанесет. Надо передать по цепочке: осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Ни одного лишнего слова. Гестапо продолжает блуждать в темноте: случайный арест аптекаря — лишнее свидетельство этому. Но какие-то меры они, конечно, принимают.

Неужели Фриц Керер агент? А может, и не один он?

Ульман неучтиво прервал Фогеля на полуслове. Пусть Петер извинит, но у него разболелась голова.

Голова и вправду была тяжелой. Шагая домой, Ульман пытался не думать о делах, но тревожные мысли не оставляли его. Этот Фриц Керер все же здорово смахивает на агента. Хорошо, что он теперь у них на примете. Но кто же еще?… Старался отогнать от себя эти мысли — все равно ответа не найти. Но знал: они будут мучить его и не дадут спать…

Вечером пошел дождь. Марта, только что вернувшаяся из магазина, сердито бурчала, а Фридрих радовался. Натянул тяжелый брезентовый плащ с капюшоном, который совсем закрывал его лицо, и осторожно выскользнул во двор. Если бы Марта вышла следом, удивилась бы: старик словно в прятки играл под дождем. Притаился за углом дома, потом, согнувшись, перебежал к кустам в конце сада. Заскрипела калитка, ведущая в огород, и неуклюжая фигура растворилась в темноте.

Сделав большой круг, Фридрих переулками добрался до жилища машиниста Георга Панкау. Прошел мимо дома и завернул за угол. Там прижался к дереву. Ни одного прохожего, лишь капли шелестят, стекая с неопавшей листвы. И все же Ульман не зашел к Панкау с улицы. Кряхтя, перелез через невысокий забор, выругался тихонько, зацепившись за колючую проволоку, и, прячась за фруктовыми деревьями, добрался к домику задворками.

На кухне кто-то возился. Свет через окно падал на крыльцо, и Ульман не рискнул зайти. Кляня сквозь зубы жену Панкау, дождался, когда она выключила свет, и тихонько поднялся по ступенькам.

Открыл сам Георг. Фридрих втиснулся в узенький коридорчик.

— Заходи, чего остановился? — приветливо улыбнулся хозяин.

Ульман приложил палец к губам!

— У тебя никого нет?

— Никого. Жена легла уже…

— Ты извини, что пожаловал, но другого выхода не было. Сегодня надо переправить листовки. Давай быстрей.

— Подожди.

Панину натянул куртку и выскочил во двор. Фридрих ждал его минут пять, Стоял, привалившись к стене, и виновато смотрел, как с дождевика на чисто вымытый пол стекает грязная вода.

Вернулся Панкау. Передал Ульману тщательно завернутый в клеенку сверток.

— Я их под дровами прячу, — пояснил.

— Спасибо, друг… — начал Фридрих.

— Может, не будешь разводить церемоний? — буркнул Панкау.

Ульман положил руку ему на плечо.

— Сейчас надо быть особенно осторожным, Георг. Гестапо не простит убийство Рапке.

Коротко рассказал о последних событиях.

Георг погасил свет и первым вышел во двор. Постоял возле калитки, лишь после этого выпустил Фридриха.

* * *

Похолодало. По дрезденским улицам гулял ветер, швырял желтые опавшие листья, срывал шляпы. Карл Кремер смотрел из окна отеля, как ветер подшучивал над прохожими. Он был в хорошем настроении: вчера ему позвонила фрау Ирма. Приглашала на вечер; будет интимное общество — можно потанцевать, поиграть в карты. Карл с удовольствием принял приглашение, но поинтересовался, как отнесется к его присутствию на вечере фон Вайганг.

Фрау Ирма рассмеялась.

— Вы — друг нашего дома, — произнесла с укоризной.

— Группенфюрер занимает такую должность, что не всегда может руководствоваться своими личными привязанностями…

— Ну, если вы так, — рассердилась фрау Ирма, — то знайте: Зигфрид сам просил позвонить вам.

— Мне очень приятно это, но, ей-богу, не могу понять, чем заслужил такую честь.

— Не прибедняйтесь, мой дорогой, вы же знаете, Зигфрид относится к вам, как к сыну. А обо мне и говорить нечего…

Положив трубку, Карл долго ходил по номеру, потягивая сигарету за сигаретой. Он заметил во время недавней встречи, когда приехал, Вайганг не то чтобы обрадовался, увидев его, но был очень любезен, всем своим видом показывая, как приятно ему снова видеть племянника своего друга. Такое радушие удивило и насторожило Карла. Раньше во Львове, когда Кремер был завсегдатаем их дома, Вайганг редко проявлял свою благосклонность к нему.

Интуиция подсказывала Карлу — за этим кроется что-то. Приглашение и тон фрау Ирмы подтверждали эту догадку. Но он никак не мог сообразить что.

Сегодня на два часа у Кремера было назначено свидание. Приехав в Дрезден, он в тот же день отправил письмо до востребования. Обычное письмо — с приветами, поздравлениями и семейными новостями. Оно говорило о прибытии Карла на место. А позавчера получил ответ: ювелиру Кремеру предлагали купить столовое серебро. В два часа дня он мог посмотреть его — указывался выдуманный адрес, настоящий Карл запомнил еще в Москве. «Вызывает Центр, что-то срочное!»

В начале первого Кремер встал — захотелось немного побродить по Дрездену.

Подставив упругому ветру лицо, неторопливо направился к Альтштадту. На мосту ветер так стегал, что идти можно было только согнувшись. Но в узких и кривых улочках старого города ему негде было разгуляться, лишь на перекрестках подкрадывался исподтишка и набрасывался на прохожих с удвоенной злостью. Люди поднимали воротники и кутались в шарфы, а Карлу почему-то все время было жарко — с наслаждением подставлял ветру грудь, чуть прикрытую легким шелковым кашне.

Побродив около часа, Кремер завернул в узенькую улицу с высокими домами, темными от времени. Поднял воротник, шел согнувшись, не торопясь.

Возле ворот темного пятиэтажного дома, отвернувшись от ветра, стояли два человека. Один — в кожаном пальто, другой — в широком демисезонном. Когда Карл входил в парадное, то уловил пристальный взгляд мужчины в кожанке.

Эти двое не понравились Карлу, и он ускорил шаг. Да нет, он становится слишком пугливым. Если каждого встречного считать гестаповцем, нужно сразу сложить оружие.

Четвертая квартира на втором этаже. Двери направо. На них должен быть почтовый ящик, из которого будет торчать журнал в синей обложке. Это — условный знак: все в порядке, можно заходить.

Поднявшись на последнюю ступеньку. Кремер искоса глянул направо. Белая цифра «четыре», бронзовая пластинка с фамилией и… пустой почтовый ящик!..

У Карла екнуло сердце. На миг задержался, растерявшись, но тут же шагнул на ступени, что вели выше.

Да, возможно, в квартире засада — сразу вспомнились те двое внизу.

Карлу стало холодно. Так бессмысленно влипнуть! Правда, он может попытаться создать себе алиби — позвонить в любую квартиру, извиниться, мол, ошибся адресом. Но эти фокусы известны — если его задержат при выходе, в гестапо не поверят ни единому его слову. И не поможет ни бог, ни черт, ни сам Вайганг.

Надо выиграть время, задержаться в доме подольше, чтобы не выходить сразу.

Третий этаж. Миновав площадку, Кремер стал подниматься на четвертый. Шел, чувствуя пустоту в груди и еле переставляя налитые свинцовой усталостью ноги.

Вот и четвертый этаж. Двери со стандартными бронзовыми табличками. Что же делать? Впереди лишь один этаж.

Проходя площадку, взглянул на крайние двери и тут же остановился. А что, если?… Сильнее застучало сердце — да, это шанс на спасение. Шагнул и решительно нажал на кнопку звонка.

И как он сразу не вспомнил об этом? Ведь видел же на стене дома, рядом с парадным, вывеску — черные буквы на белой эмали: «Врач-стоматолог Гюнтер Фольк. 4 этаж».

Карл, держась рукой за щеку, еще раз позвонил. Открыл низенький лысый человек в белом халате.

— Прошу, прошу, — засуетился, — заходите…

Кремер переступил порог. Врач закрыл двери, Карл оперся рукой о стену…

— Болит? — по-своему воспринял его движение врач, — Ничего, потерпите немного. Раздевайтесь и проходите…!

В приемной сидела какая-то полная женщина.

— Садитесь, — кивнул врач на кресло у стены. — Сейчас я отпущу пациента, а потом очередь фрау. Надеюсь, потерпите полчаса?

Карл в ответ лишь кивнул. Сел, уставив невидящий взгляд в журналы на низеньком столике. Хорошо. Он получил полчаса отсрочки…

За дверями шумела бормашина, кто-то стонал от боли. Черт побери, у Карла, как нарочно, никогда не болели зубы. Садиться в кресло к врачу нельзя — тот сразу поймет все и даст знать гестаповцам. Нетрудно сообразить, почему забрел к стоматологу человек, симулирующий зубную боль. Врача и специально могли предупредить.

Карл выглянул в окно: те двое перешли к дому напротив. Следовательно, Марлен арестована.

Открылась дверь кабинета. Стоматолог любезно попрощался с пациентом и пригласил женщину.

Карл подошел к окну. Стал наблюдать из-за шторы. Вот появился только что вышедший от врача мужчина. За ним увязался «хвост», а к оставшемуся агенту в кожанке подошел еще один.

«Ага, не задерживают, а берут под наблюдение. Ну, уйти, хотя и трудно, но все же можно…»

Карл сел в кресло поближе к выходу. Надо переждать еще несколько минут, чтобы сойти за следующего пациента стоматолога.

А если врач быстро отпустит эту фрау?…

Уставился на часы, глазами подгоняя секундную стрелку. И почему она так медленно движется?

Прошла еще минута. За дверью кабинета загудела бормашина. У Кремера отлегло от сердца. Выждал еще десять минут, на цыпочках вышел в прихожую. Спокойно, будто был в гостях, оделся. Замок щелкнул, как выстрел. Прикрыв щеку шарфом, быстро спустился по лестнице. При выходе из парадного чуть было не столкнулся с гестаповцами. Извинился, нарочно постоял несколько секунд, словно колебался куда идти, и повернул налево, Там, метров через сто, площадь и трамвайная остановка. Трамвая не было. Кремер быстро свернул в первый переулок. Шел не оглядываясь. На оживленной улице затерялся в толпе. Несколько раз брал и на перекрестках отпускал такси. Убедившись, что от наблюдения оторвался, вышел к дворцу Цвингер. Теперь надо подумать, что делать дальше.

Если спросят стоматолога, то гестаповцы будут иметь только описание его внешности, примет: средний рост, модное пальто мышиного цвета да черная шляпа. Собственно и все. Значит, надо немедленно сменить одежду! Подозвал такси и поехал в отель.

Портье поклонился Карлу издалека!

— Звонил адъютант группенфюрера фон Вайганга, — сказал угодливо, — за вами выслали автомобиль.

* * *

На столе перед Вайгангом стояла литая, старинной бронзы, пепельница. Группенфюрер погасил сигарету, спросил любезно:

— Не хотите ли, мой друг, подышать свежим воздухом? У меня всегда в это время моцион, и вы можете составить мне компанию.

Карл Кремер почтительно склонил голову.

— Я буду счастлив, генерал…

Подумал: «Ради этой прогулки, наверно, и устроена вечеринка. Группенфюреру что-то нужно…» Насторожился.

Вышли на крыльцо и спустились в сад. Вайганг свернул налево, где между клумбами и молодыми деревьями начиналась узкая, вымощенная красным кирпичом аллея. По обеим сторонам этой красной дорожки стояли, как часовые, бронзовые гномы.

Карлики были точно такие, как их рисуют в детских книжках: приземистые, с длинными бородами, в смешных колпаках и больших башмаках. Кремер сразу обратил внимание на этих маленьких черных человечков. С первого взгляда они казались похожими друг на друга. Но это было лишь поверхностное впечатление. Отливал гномов, безусловно, талантливый скульптор: у каждого карлика было свое неповторимое выражение лица, каждый имел свой характер, каждый смотрел на мир собственными глазами.

Первый гном глянул на Карла подозрительно и словно спросил: что это, мол, за новая персона появилась на аллее? Зато второй подморгнул и посоветовал: плюнь на того старого пройдоху! В нем разлилась желчь, и он сердится на весь мир. Третий смеялся — искренне и весело, взявшись за бока. Жизнь явно нравилась ему. Четвертый задумался. Наверное, был философом и даже не смотрел ни на кого, углубившись в свои мысли.

Возле каждого черного человечка Кремер замедлял шаг. Вайганг заметил это.

— Вам правятся гномы? — спросил. — Им уже без малого двести лет. Отлиты в восемнадцатом столетии.

— Поразительные! Я не удивлюсь, если они сейчас заговорят.

Группенфюрер наклонился над гномом. Карлик смотрел исподлобья, предостерегающе подняв палец.

— Каждый раз, — произнес Вайганг, — я нахожу в выражении их лиц что-то новое. Ну, чего ты сердишься на меня? — щелкнул гнома по носу. — Давайте посидим, — указал Карлу на низенькую скамью.

Кремер обождал, пока усядется Вайганг, и сел немного боком к нему. Выдержал долгий и пристальный взгляд группенфюрера. Внезапно тот мягко улыбнулся, спросил заинтересованно:

— Вы не очень много потеряли, ликвидируя дела на Украине?

— Наступление русских перепутало мне все карты, — с досадой ответил Карл. — Безусловно, я кое-что заработал там, и перспективы были неплохими, но… — развел руками. — Теперь приходится начинать все сначала.

Кремеру показалось: довольная улыбка скользнула по лицу Вайганга.

— Говорите, начинать все сначала? — Группенфюрер сидел, закрывшись от ветра, и лениво покачивал носком черной туфли. — И что же вы думаете делать?

— Меня ждет достаточно сильная конкуренция, — начал Кремер. — Ювелирные фирмы в Германии имеют свою клиентуру и крепко связаны между собой. Они восстанут против новичка, который осмелился рассчитывать хотя бы на крохи от их пирога. Я не тешу себя иллюзиями, но попробовать все же придется. — Прищурил глаза и сказал уверенно: — Сил и энергии у меня хватит, остальное будет зависеть от фортуны. Надеюсь, вы не откажетесь быть клиентом фирмы «Карл Кремер».

— Дай бог, — вздохнул Вайганг. Положив руку на плечо Карлу, сказал одобрительно: — Мне нравится твоя хватка. Так и нужно в наше время. Будущее за деловыми и сильными людьми…

Группенфюрер выдержал паузу. Карл молчал, всем видом показывая, что согласен со словами Вайганга. Этот внезапный переход на «ты» и обрадовал, и одновременно насторожил его.

— Я только хотел посоветовать тебе, — продолжал Вайганг конфиденциально, — не торопиться и хорошо обдумать первый шаг. Кстати, — спросил, — ты не делился своими планами с дядей?

Карл был готов к этому вопросу. Он знал, что Вайганг мог видеться или говорить по телефону с Гансом Кремером, и потому не стал врать.

— Я не встречался с дядей уже целую вечность, — ответил и пояснил, — с того самого времени, как попал во Львов. Но, думаю, дядюшке сейчас не до меня. Я не хотел бы быть пророком, — сказал и тут же пожалел об этом: все же говорит с группенфюрером CС, — но русский фронт проходит сейчас слишком близко от Бреслау…

Вайганг понял его.

— Можешь быть со мной вполне откровенным, — сказал просто. — Забудь мое звание и должность, мне хотелось бы, чтобы ты видел во мне друга.

— Я всегда ощущал вашу отцовскую опеку, — ответил Карл вкрадчиво, — и ваши советы и пожелания были для меня очень ценны.

Сказал и подумал — не пересолил ли? Но лицо Вайганга расплылось в довольной улыбке.

— Мне очень приятно, — продолжал Вайганг, — что ты именно так воспринимаешь мои советы. К слову, недавно я разговаривал по телефону с твоим дядей. Он принимает меры, чтобы положить основной капитал в надежные сейфы. Между прочим, — Вайганг почти не изменил тона, — старый Ганс не очень хорошего мнения о твоем коммерческом таланте.

— Дядя все еще считает меня лоботрясом, — недовольно передернул плечами Карл. «Чего еще наговорил старый скряга обо мне? — подумал. — Может, Вайгангу нужны доказательства моей откровенности?» Сделав вид, что колеблется, произнес: — Хотя у дяди есть все основания к этому. Он никак не может примириться с тем, что я пустил на ветер отцовское наследство. Но дядя ведь не знает, что я сам никак не могу простить себе этого. Те деньги так пригодились бы!..

Группенфюрер задумчиво посмотрел на Кремера.

— Когда я рассказал Гансу о твоих успехах, он не хотел верить.

— Дядя неохотно меняет свои взгляды. Для этого ему нужны очень веские доказательства.

— А разве это плохо?

— Как-никак, а обидно, — пожаловался Карл. — Хоть из шкуры лезь, а тебя все считают мальчишкой и транжиром.

— Это не смертельно, — снисходительно улыбнулся группенфюрер, — лишь бы не наоборот…

Вайганг снова помолчал, будто собирался с мыслями, потом повернулся к Карлу и, глядя ему прямо в глаза, заговорил:

— Мне хотелось, чтобы ты был откровенен со мной. И я не буду таиться от тебя. Конечно, надеюсь на твою скромность…

— Вы можете не сомневаться, — сказал Карл, — я лучше проглочу язык, чем пророню хоть слово.

— Верю тебе, мой мальчик. Хотя, — произнес жестко, — у меня всегда найдутся способы, чтобы заставить замолчать кого угодно!

«Намек понял», — подумал Карл, но ничего не ответил, лишь склонил голову в знак согласия.

— Так вот, мой дорогой, — резко изменил тон Вайганг, — надеюсь, ты способен анализировать события и видишь, что ситуация для нас складывается э-э… — замялся, подыскивая слова, — не так, как нам хотелось бы. Возможны разные варианты, и только люди рассудительные и осторожные выиграют в любом случае. В наше беспокойное время единственной гарантией во всех житейских невзгодах может быть солидный счет в солидном банке. — Группенфюрер замолк, вытер платочком глаза, заслезившиеся от ветра, и продолжал, не сводя взгляда с Кремера: — А если этот банк расположен на территории нейтральной страны, скажем, Швейцарии, то гарантии возрастают во много раз.

Карл тревожно оглянулся. Придвинулся к группенфюреру, произнес почтительно:

— Счет в швейцарском банке? Об этом можно лишь мечтать…

— Эти мечты не так уж неосуществимы, — сказал, тоже оглянувшись, Вайганг. Продолжал шепотом: — Больше того, есть реальные возможности сделать это в ближайшее время…

— Что? — выразил искреннее удивление Карл. — Открыть счет в швейцарском банке?

Вайганг кивнул.

— Но как? — В глазах Кремера засветился неподдельный интерес.

— Все можно сделать, — ответил группенфюрер, — если будешь слушаться меня… Именно поэтому я и хотел посоветовать тебе на некоторое время отложить свою коммерцию и заняться более перспективными делами. Мне нужен доверенный человек, которому я мог бы поручить решение э-э… деликатных, так сказать, вопросов…

— И вы уверены, что я справлюсь с этим? — попробовал возразить Карл.

— Надо лишь четко выполнять мои указания и можно положить на счет ну… двести — двести пятьдесят тысяч марок. И это не предел… при условии сохранения тайны, конечно… Ты переедешь ко мне, — кивнул в сторону виллы, — и будешь выполнять особые поручения. Разумеется, — вздохнул, — придется и самому пошевелить мозгами. Мне нужен деловой и находчивый помощник, потому я и выбрал тебя. Согласен?

— Я очень благодарен вам, — начал Карл, не глядя на Вайганга, чтобы не выдали глаза. Случайно взглянул на гнома, стоящего рядом. Черный человечек предостерегающе поднял палец и смотрел с укором. Карл осекся. А как бы отнесся к предложению Вайганга настоящий коммерсант? Не слишком ли рискованна эта игра для Карла Кремера?

— Я очень благодарен вам, — повторил, чувствуя, что пауза затянулась, — но я должен знать, хотя бы в общих чертах, какой характер будут иметь ваши поручения. Извините, но я не привык с завязанными главами кидаться в водоворот. Иногда лучше удовлетвориться меньшим, чем потерять все.

Группенфюрер нахмурил брови.

— Я был хорошего мнения о тебе, — сказал с уважением, — но только теперь могу по-настоящему оценить тебя. И все же до выяснения определенных обстоятельств я не могу открыть все карты. Придется поверить мне на слово.

Карл подумал и сказал;

— Если это связано с вывозом валюты за границу, то я вынужден отказаться.

— Почему? — встрепенулся группенфюрер. — Есть законы рейха, по есть и законы коммерции…

Но Карл уже знал, что делать.

— Моральная сторона дела меня не касается, — заявил уверенно, — но за вывоз валюты зa границу в военное время можно поплатиться головой.

— Даже когда дает гарантии группенфюрер СС? — с обидой спросил Вайганг.

— Простите, герр группенфюрер, но вы ничем не поможете, когда маня возьмут люди Мюллера.

— Чудесная осведомленность, — поморщился Вайганг. — Но ты забыл, что рейхсфюрер СС — мой добрый друг, и я всегда смогу замолвить слово…

— Но захотите ли? — нахально перебил его Кремер. Он понимал, что заходит далеко — группенфюрер может расценить его слова как дерзость, — но какое-то внутреннее чувство подсказывало, что действует верно, что именно так, а не иначе разговаривал бы с группенфюрером настоящий Карл Кремер. — Простите за откровенность, — сделал попытку смягчить свои слова, — но бывают случаи, когда хлопотать даже за ближайшего друга либо неудобно, либо опасно… Тем более что валюта — деликатная вещь. Нет, генерал, я не хочу, чтобы вы, — хитро прищурился, — попали в. скверное положение…

Вайганг смотрел на Кремера задумчиво. Начал с грустью в голосе;

— Я думал, ты больше будешь доверять другу своего дяди. В наши времена в мире царили священные идеалы дружбы и товарищества («Пошлый лицемер… — подумал Карл. — Рвали горло за пару марок.»), и мы привыкли доверять друг другу. Да, не те времена сейчас, — вздохнул, — нынешняя молодежь ни во что не верит…

— Почему же, мы верим фактам и документам, — улыбнулся Карл.

— К сожалению, — сделал безнадежный жест Вайганг. — Ну что ж, мой мальчик, если ты настаиваешь, могу заверить: мы на станем заниматься валютными операциями.

— Только это волновало меня, — облегченно вздохнул Карл. — Теперь я согласен и должен поблагодарить за проявленное доверие.

— Я был уверен в тебе, — ответил группенфюрер, протягивая Карлу руку. — Игра у нас беспроигрышная, и совесть будет чистой.

«Что касается совести — сомнительно», — подумал Карл, но произнес уверенно, почти патетично:

— Чистая совесть — сказано прекрасно! Я бы добавил: это — основа нашей коммерции, а движущая сила ее — здоровая и честная конкуренция…

Вайганг поднялся, но тут же снова сел.

— Мне не хотелось бы, — произнес неуверенно, — чтобы начальник моей канцелярии Шрикель догадался о характере наших отношений. Чем меньше свидетелей, тем лучше, — скривил губы в деланной улыбке, и Карл понял: Вайганг побаивается гауптштурмфюрера. — Предложение переехать к нам сделает тебе фрау Ирма. Как старому другу… Без близких знакомых и светского общества она тоскует и, вполне естественно, хочет чаще видеть своего мальчика. Ты для меня безразличен, и я порою просто не замечаю тебя…

— Понял вас, генерал. Действительно, так будет лучше.

— И со Шрикелем будь осторожен, — предупредил Вайганг. — Хитрая скотина, я бы давно избавился от него, но хорошо знает дело… — Группенфюрер зевнул: — Гости уже, наверное, собираются. Пора возвращаться.

Совсем уже смерклось, в конце аллеи во флигеле гауптштурмфюрера светились окна. «Шрикель… Шрикель, — думал Карл. — Что ж, повоюем…» Проходя мимо, присел перед гномом.

В темноте еле угадывались черты лица бронзового человечка, но Карл был уверен, что теперь гном смотрит на него доброжелательно, словно подбадривая.

«Я становлюсь ребенком, — мелькнула мысль, — играю в куклы…» Но от этой мысли не стало стыдно, наоборот, он с нежностью погладил гнома по твердой бронзовой бороде так, как гладит ребенок куклу. На мгновение Карлу захотелось и вправду стать ребенком, чтобы ничто не волновало, чтобы самым важным событием была улыбка старого гнома. Понимал, эта секундная слабость — результат событий сегодняшнего дня. О разговоре с группенфюрером Вайгангом нужно будет уведомить Центр, но после провала Марлен Пельц придется ждать, пока Центр сам установит с ним связь. Правда, есть вариант…

— Я вижу, тебе понравились эти гномы. Но нас ждут.

Карл зашагал за группенфюрером. Шли молча. Вдруг Кремер почему-то представил, как вломились гестаповцы в квартиру Пельц. Несчастная Марлан! Если взяли ее живой, плохо ей…

Карл поймал себя на том, что часто вспоминал Марлен Пельц, думая о ее необычной судьбе. Конечно, было жаль Марлен. Он представил себе девушку, которая мужественно стоит перед гестаповцами, но образ ее был нечеткий, расплывчатый. Наверное, потому, что Кремер видел только портрет Марлен, — Левицкий показывал ему фотографию девушки, обычное официальное фото.

Карл старался оживить эту фотографию, но напрасно — не мог представить, как разговаривает она, как ходит, а поза, в которой представлял ее перед гестаповцами, была подчеркнуто плакатной: высоко поднятая голова, гневные глаза, порванная кофточка, из-под которой видно белое плачо.

Вот она поворачивается к нему — и снова лишь фото: мягкие линии подбородка, удивленные глаза и платье в горошек…

Бедная Марлен…

…Фрау Ирма познакомила Карла с гостями: старый помещик со сморщенными, как печеное яблоко, щеками, несколько подчиненных Вайганга в мундирах и штатском, музыкант в черном сюртуке, два коммерсанта. И женщины — молодые и старые, красивые и совсем невзрачные, но все нарядно и богато одетые.

Одна из них особо привлекла внимание Кремера. Среднего роста, худенькая блондинка, она выделялась среди остальных женщин. Улыбалась, показывая ровные зубы, и кокетливо щурила серьга, с синеватым оттенком, глаза. Глаза у нее и вправду были красивы — большие, наивные, они контрастировали с тонкими губами. Должно быть, блондинка знала это, подкрашивала губы так, чтобы они казались полнее.

— Хильда Браун, — представила ее фрау Ирма, — невеста нашего Рудольфа Рехана.

Карл внимательно посмотрел на девушку. «Так вот ты какая, дрезденская вертихвостка, — подумал. — Теперь понятно, почему теряет разум этот долговязый увалень».

— Я много слышал о вас, фрейлейн Браун, — сказал почтительно, — но действительность превзошла все мои ожидания. Руди — просто счастливчик!

Девушка снова сделала едва заметную гримасу.

«С характером, — определил Кремер. — Быть Рехану под башмаком».

Руди появился через несколько минут. Вместе с ним в приемную вошел толстый розовощекий офицер в эсэсовском мундире. Гость еле доставал Рехану до подбородка, и Руди все. время наклонялся, разговаривая с ним.

Адъютант, увидев Хильду, весь засиял и потащил эсэсовца через гостиную.

— Вы уже знакомы с моей невестой, Карл? — крикнул Кремеру, делая упор на слове «невеста». — Уже успели? Вы не теряете времени… Хотя красивый женщины всегда почему-то благосклонно относились к вам!..

Рехан был немного навеселе, алкоголь развязал ему язык, и Карл понял: Руди очень хочется, чтобы все замечали красоту его невесты.

— Я уже сказал фрейлейн Хильде, — польстил он, — что очарован ею.

Девушка сморщила носик, видно сказанное Кремером понравилось ай, лукаво блеснула глазами.

Руди потер руки.

— А вы не смотрите, Кремер, — сказал так жалобно, что его спутник захохотал.

— Не будьте ревнивцем, Рехан, это вам не идет. Из вас вышел бы неплохой Ромео, пожалуй, — смерил Руди взглядом с ног до головы, — скорее, даже два…

Карл оценил остроту.

— Вы опасный человек, — обратился к толстяку, — не хотел бы попасть вам на язык.

— Пустое, — благодушно махнул тот рукой, — вы переоцениваете мои способности. Если не ошибаюсь, герр Кремер?

— Простите, — спохватился Рехан, — разве я не познакомил вас? Гауптштурмфюрер СС Артур Шрикель. Любимчик фортуны и фрау Ирмы — Карл Кремер. Так сказать, новая звезда немецкой коммерции.

Гауптштурмфюрер придвинулся к Карлу, едва не касаясь его животом.

— Вам можно позавидовать, — все его жирное лицо расплылось в благожелательной улыбка, — в ваших руках — будущее страны. На смену военным приходят промышленники и коммерсанты, и от их сноровки зависит расцвет нации.

— А я завидую мужчинам, которые умирают за фюрера, — вмешалась в беседу фрейлейн Хильда. — Жаль, что женщин не пускают на фронт. Окажите, гауптштурмфюрер, мне пошел бы мундир?

— Я бы с удовольствием служил под командой такого очаровательного офицера, — с неожиданной для толстяка живостью повернулся тот к девушке. — Но попасть в вашу роту было бы нелегко.

Хильда удивленно подняла тонкие черточки бровей.

— Почему?

— Из-за большого наплыва волонтеров. Все самое лучшее рыцарство Германии пожелало бы подчиняться вам.

— Вы невозможный льстец, — надула губы Хильда. — В Германии достаточно красивых женщин…

— Но не таких храбрых, как фрейлейн!

— Вы испортите мне невесту! — выкрикнул Рехан. — Она подумает, что скромный оберштурмфюрер…

— Как тебе не стыдно, Рудольф! — оборвала его Хильда.

— Почему же, он недалек от истины, — возразила внезапно девушка, которая сидела рядом с Хильдой.

Только теперь Карл обратил на нее внимание. Одетая в модное блестящее платье, шуршавшее при каждом ее движении, с драгоценными перстнями на тонких пальцах, она все же не привлекала внимания мужчин. Девушка походила на птицу: длинная шея, острый нос и скошенный подбородок.

«Ее не назовешь красивой», — подумал Кремер. Словно угадав его мысли, девушка холодно взглянула на Карла. Кремер отвел глаза.

— Ваша красота, Хильда, — продолжала ее соседка, — начинает пугать герра Рехана, и я понимаю его…

— Ничего вы не понимаете! — вспыхнул вдруг Руди.

— Будьте осторожны, герр Рехан! — предостерегающе кивнула головой девушка, и ее бриллиантовые серьги заиграли радугой.

— Не хотите ли вы сказать?… — разгневанно обратилась к ней Хильда.

— Нет, не хочу… — оборвала девушка поднимаясь.

— К слову, — прошептал кто-то на ухо Карлу, — это дочка Краузе.

— Самого Краузе? — Кремер обернулся и увидел Шрикеля.

— Да, владельца трети саксонской текстильной промышленности. За этой пташкой дадут не меньше двух миллионов!

— Неужели, — разыграл удивление Карл, — это его дочь?

— Эрнестина Краузе — богатейшая невеста в Дрездене. Она может купить десяток таких, как оберштурмфюрер Рехан, — презрительно произнес Шрикель.

— И такая некрасивая… — вздохнул Кремер.

— Красота для миллионерши — излишняя роскошь.

— Но… — Карл с сожалением проводил взглядом девушку.

— Что «но»?… — Шрикель фамильярно обнял Карла. — Если бы она была красивой, то ого-го! — покрутил пальцем. — А при настоящем положении дел, — легонько подтолкнул Кремера, — и вы можете…

— Думаете? — вопросительно посмотрел на него Карл. «А этот гауптштурмфюрер крепкий орешек, — подумал. — Сразу не раскусишь!».

— Попробуйте…

«А что, если и вправду попробовать?» — эта мысль не показалась Карлу нелепой. Неплохо бы войти в дом Краузе. Такое знакомство поднимет его авторитет в глазах городского бомонда. Конечно, то, на что намекал гауптштурмфюрер, настоящее безумие: Карл представил на миг себя счастливым обладателем миллионов Краузе и чуть не расхохотался. «Постой, постой, — остановил вдруг мысленно себя, — это не так уж и смешно. По крайней мере каждый из присутствующих…» Да, он позволит себе немного поухаживать за фрейлейн Краузе. Это развяжет ему руки и сможет оправдывать отъезды из дома группенфюрера.

Карл подождал удобного момента и попросил фрау Ирму:

— Познакомьте меня с фрейлейн Краузе.

Та с любопытством посмотрела на него:

— И вы туда?

Кремер изобразил смущение.

— Ничего, ничего, — подбодрила его фрау Ирма, — Эрнестина — девушка с характером, но умная, Только учтите, откапала уже нескольким претендентам на руку я сердце.

«Вернее, на миллионы», — подумал Карл, но сказал совершенно серьезно:

— Тогда я складываю оружие. Мне не хотелось бы стать смешным в глазах общества.

Фрау Ирма тоже посерьезнела.

— Попробуйте, — сказала, — Эрнестина расспрашивала о вас, а это — неплохой признак…

Она подвела Кремера к девушка.

— Надеюсь, — сказала манерно, — вы не соскучитесь в компании моего мальчика… — Фрау Ирме нравилось играть роль покровительницы Карла. — Он никого не знает в Дрездене, и отсутствие общества…

— О-о! — неучтиво перебила девушка фрау Ирму. — Не может быть! Я начинаю завидовать герру Кремеру!

— Вы преувеличиваете, Эрни! У вас собирается такая приятная компания… — заметила фрау Ирма.

— Возможно… — сверкнула та глазами, — А меня она утомляет.

— Однако вы совсем не похожи на затворницу, — вставил Карл.

Девушка взглянула на него вопросительно. Кремер опустил глаза.

— Я имел в виду, — решил пояснить, — что это платье и сережки больше вам к лицу, чем пелерина монахини.

— Как знать… — задумчиво протянула Эрнестина, но Карл заметил, как она невольно провела ладонью по сверкающему шелку платья.

«А она, наверно, не считает себя, некрасивой, — подумал. — Вообще, это было бы противоестественно». От этой мысли стало почему-то весело, какой-то бес вселился в него. Пристально глядя на девушку, Карл произнес:

— Кроме того, церковь в вашем лице получила бы слишком дорогой подарок.

Эрнестина подняла брови:

— Вы считаете, что из меня вышла бы сомнительная служительница богу? Но…

— Я имею в виду, — возразил Карл, — ваше приданое, которое прибрали бы к рукам святые отцы.

Девушка вспыхнула, гневно вздернула голову, но неожиданно громко захохотала:

— Вы первый, кто сказал мне правду в глаза! — с любопытством стрельнула глазами и добавила: — Мне нравится ваша откровенность.

— А мне не нравится ваше приданое, — засмеялся Карл, — оно отягощает вас. Вы можете считать меня отъявленным нахалом, но в каждом, кто делает вам комплименты, вы, наверное, видите охотника за приданым…

— Вы шутите, мой мальчик! — не выдержала фрау Ирма.

— Я никогда еще не был так серьезен.

Эрнестина смотрела пристально на Карла, казалось, ее глаза остекленели.

— А вас не интересует приданое?

Кремер почувствовал подводный риф в этом вопросе. Но сбить его с толку было трудно.

— Нет, почему же, я серьезно отношусь к деньгам и считаю, что они делают жизнь приятнее, чем она есть на самом деле. Кроме того, я коммерсант, а лишние деньга никогда не мешали коммерции.

— Вы хотите сказать, что за определенную сумму пожертвовали бы своими убеждениями и…

Карл протестующе поднял руку.

— Я не говорил этого, фрейлейн.

— Однако…

— Вы не так поняли меня. Я считаю приданое приятной придачей, вернее, находкой. Однако только дураки рассчитывают на находки.

Эрнестина хотела что-то ответить, но подошли Шрикель и еще какой-то офицер.

— Сразу видно дамского угодника, — грубовато сказал гауптштурмфюрер. — Рехан открыл мне тайну. Оказывается, вы, герр Кремер, прекрасно играете в карты.

Карл пожал плечами:

— Фортуна — порой очень коварная женщина…

— Не составите ли нам компанию?

— Но…

— Не смею больше задерживать вас, герр Кремер, — высокопарно начала Эрнестина, но закончила совсем другим тоном: — Надеюсь, мы еще сможем продолжить беседу. Заходите ко мне без церемоний.

Карл поклонился.

Шрикель, когда они садились за стол, полушутя, полусерьезно заметила:

— Я далек от того, чтобы считать себя ясновидцем, но думаю: нашего молодого друга ждет большое будущее.

— Что вы имеете в виду? — спросил кто-то из партнеров.

— Фрейлейн Краузе просила Кремера запросто навещать ее.

— Оставьте, Шрикель, — недовольно сказал Карл. — Представьте себе, я наговорил фрейлейн массу резкостей…

На лице гауптштурмфюрера снова вспыхнула ослепительная улыбка, но маленькие глазки не смеялись.

— Смотря как подать резкости… — сказал неопределенно. — Иногда такая тактика быстрее дает результаты…

— Вы уже и тактиком меня считаете? — поморщился Карл.

— А разве это плохо?

— Тактика необходима всюду. — Карл взял карты. — Вы — мой партнер и, надеюсь, тоже неплохой тактик…

— Мы это определим, по собственным карманам, — не выдержал офицер, сидящий справа от Кремера.

Карл сделал ход. Исподлобья взглянул на Шрикеля. Безусловно, этот толстяк — опасный враг, следовало бы держаться от него подальше. Но это означало бы держаться дальше от флигеля за аллеей черных гномов. А для чего он здесь? Не для того же, чтобы флиртовать с дочкой миллионера и играть в карты с эсэсовцами!

Значит, нужно поближе сойтись с гауптштурмфюрером. Конечно, опасно, но и на фронте не безопасней. Карл на мгновение прикрыл глаза, представил неглубокую траншею, блиндаж под тремя накатами, сосредоточенные лица солдат в касках. Тяжелый снаряд поднял на воздух сосну, росшую на пригорке, заверещали осколки. Солдаты прижались к земле, и один не поднялся. Карл даже лицо его видел — молодое, безусое, искаженное болью.

— Ваш ход, коллега, — донеслось до него словно издалека. Открыл глаза: Шрикель склонился над картами, уткнув в них жирное красное лицо; партнер справа нетерпеливо дергал себя за пуговицу мундира.

— Ваш ход, — повторил, вытянув шею из тщательно отглаженного воротничка.

Карл небрежно бросил карту. Возвращение к действительности не обрадовало его, сердце зашлось, и где-то глубоко в груди не унималась тупая, ноющая боль.

* * *

Утром Эрлер почувствовал себя плохо: давал себя знать ревматизм, который штурмбанфюрер получил несколько лет назад — осложнение после гриппа. Даже накричал на ротенфюрера, который принес холодный чай, хотя этот недотепа божился, будто чайник только что закипел. Потом придрался к секретарше — почему не перепечатала срочные бумаги. Напрасно девчонка оправдывалась — мол, получила их только вчера вечером, — штурмбанфюрер перестал ее отчитывать лишь после того, как заметил слезы под густо накрашенными ресницами.

— Идите! — бросил сердито. — Сейчас потечет вся ваша красота!..

Эрлеру не хотелось даже обедать: сидел в кабинете и с раздражением смотрел на окна, по которым барабанил частый холодный дождь. Даже противно смотреть на такое безобразие — третий день без перерыва льет и льет…

Боже мой, как крутит суставы!

Дверь заскрипела, и в щель робко просунулся нос ротенфюрера.

— Ну, что там еще? — раздраженно крикнул Эрлер.

— Донесение гауптшарфюрера Мауке.

— Что же вы торчите в дверях? — заорал штурмбанфюрер. — Давайте его сюда!

Два густо исписанных листа бумаги. Эрлер протянул под столом ноги, откинулся на спинку кресла. Интересно, что нового у гауптшарфюрера?

«Штурмбанфюреру СС доктору Эрлеру», — машинально пробежал глазами первую строчку. Все это формалистика. Где же суть? Ага…

«После того как мне стало известно, что на территории протектората Чехии и Моравии работниками тайной полиции найдены листовки, отпечатанные на немецком языке, я заинтересовался этим делом. Пражское гестапо в ответ на наш запрос уведомило, что в Праге ликвидирована подпольная группа, которая вела широкую прокламационную кампанию. Мною было получено несколько образцов нелегальных коммунистических воззваний, адресованных немецким солдатам. Установлено, что эти листовки тождественны прокламациям, найденным три недели назад в поездах, предназначенных для перевозки солдат на Восточный фронт. Листовки напечатаны однотипным шрифтом, на бумаге одинаковой структуры. Адресованы „Немецким пролетариям в военных шинелях“.

Считаю необходимым кратко изложить содержание прокламаций. В них говорится, что война ведется вопреки интересам и правам немецкого народа. Честных немцев фюрер якобы пытает и заключает в концентрационные лагеря. Немецкие солдаты не должны забывать, что настоящий вождь немецкого рабочего класса Эрнст Тельман мучается в застенка».

— Ишь до чего докатились! — не выдержал штурмбанфюрер и ударил кулаком по столу. Сморщился от боли — а, черт, он совсем забыл об этом проклятом ревматизме. Но какое нахальство! Вспоминать Тельмана!

Успокоился и стал читать дальше:

«Пражское гестапо уведомило, что один из арестованных подпольщиков показывает: прокламации напечатаны второго августа. Пятого августа органы тайной полиции провели аресты членов подпольной организации и ликвидировали типографию. Следовательно, листовки были переправлены из Праги в Дрезден в один из дней между вторым и пятым августа.

Мною установлено, что в этот период с дрезденского железнодорожного узла в Прагу отправлялись два товарных эшелона прямого назначения. Машинистами на них были Георг Панкау и Франц Шницер.

Георг Панкау. 63 года. Беспартийный. В коммунистической и социал-демократической партиях не состоял. Дисциплинированный и квалифицированный рабочий. Характеристика от шефа депо положительная. От политики далек. На хорошем счету у местной администрации. Ничего подозрительного за ним не замечалось.

Франц Шницер. 59 лет. В прошлом член социал-демократической партии. Квалифицированный рабочий, характеристика от шефа депо положительная. Имеет двух сыновей, оба на фронте. Лояльный. Высказываний против государственной политики не замечалось. Принимает участие в мероприятиях, проводимых ортсгруппенляйтером.

Прошу установить наблюдение за Георгом Панкау и Францем Шницером. Не исключено, что их лояльность — лишь маскировка враждебной деятельности против рейха. Необходимо изучить круг их знакомств, дать возможность снова побывать в Праге, заблаговременно предупредив пражское гестапо. Поручить это дело прошу лучшим агентам.

Следует иметь в виду — не исключен и другой путь транспортирования листовок из Праги в Дрезден. Но, учитывая, что прокламации были найдены в поездах уже седьмого августа, считаю такую версию маловероятной. Кроме того, характер распространения листовок свидетельствует — это сделано железнодорожниками: прокламации найдены не в казармах, а в воинских поездах.

Гауптшарфюрер СС Эмиль Мауке».

Штурмбанфюрер отложил докладную записку и нервно зашагал по кабинету. Дождевые потоки за окном уже не досаждали ему. Он знал, что Мауке — способный человек, но вот так сразу напасть на след подпольной организации! Конечно, заслуга его, Эрлера, прежде всего в том, что именно Мауке было поручено это дело!

Эрлер нетерпеливо сорвал телефонную трубку.

— Соедините меня с группенфюрером фон Вайгангом! — приказал. — Добрый день, Рехан. Как себя чувствуете? Я — не очень: проклятый ревматизм… Шеф у себя? Есть важное сообщение…

* * *

Последние дни были тяжелыми для Карла Кремера: необходимо было налаживать связь, утраченную после провала Марлен Пельц.

Еще в Москве Кремер вспомнил, что в Дрездене должен работать Штеккер, — фельдфебель говорил Катрусе о том, что его переводят в этот город.

Фельдфебель Штеккер! Удивительный человек, с которым судьба свела Катрусю во Львове. Девушка не раз рассказывала Петру эту историю, которую он знал теперь не хуже ее: еще бы — фельдфебель Штеккер поставлял им такую информацию, о которой можно было только мечтать.

А произошло это так. Кирилюку удалось с помощью знакомого гестаповца устроить Катрусю в железнодорожную комендатуру.

Однажды комендант майор Шумахер дал ай перепечатать совершенно секретное сообщение. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы определить, насколько важен документ. Катруся отпечатала на одну, как всегда, а две копии, спрятала вторую под кофточкой, а смятые копирки бросила в корзину для бумаг.

Майор сам сверил перепечатанное донесение с оригиналом. Затем вызвал исполнявшего обязанности начальника канцелярии фельдфебеля Штеккера и приказал ему отправить документ секретной почтой.

— Сделайте это сами, сообщение очень важное, — уловила Катруся, закрывая за собою дверь.

Девушка продолжала работать, стараясь ничем не выдавать своего волнения. С нетерпением она ждала перерыва на обед, чтобы, когда комендант и Штеккер уедут, позвонить Петру и условиться о свидании. Наконец наступил положенный час. Катруся вызвала машину для коменданта, а сама озабоченно склонилась над бумагами, делая вид, что ей еще. надо выполнить срочную работу. Сейчас скрипнет дверь, через приемную пройдет фельдфебель Штеккер — совсем уже седой, с утомленным, морщинистым лицом. По обыкновению, задержится немного возле ее столика, справится о здоровье, немного пошутит и направится в столовую. Вот заскрипела дверь, но шагов фельдфебеля не слышно. Не поднимая головы, Катруся закладывает листок чистой бумаги в машинку.

— Зайдите, пожалуйста, ко мне, фрейлейн Кетхен, — говорит Штеккер.

— Я? К вам? — переспросила растерянно.

Штеккер стоял на пороге и пристально смотрел на нее. Она вдруг вспомнила, что и майор Шумахер, проходя через приемную, не улыбнулся ей, как обычно. Может, все это ей только кажется? Что же тут удивительного, что фельдфебель позвал ее к себе, ведь такие случаи бывали… — старается успокоить себя Катруся. Ей кажется — идет она по жердочке, переброшенной через пропасть.

Штеккер, пригласив Катрусю присесть, вышел в приемную, запер наружную дверь и вернулся. Он присел на стул рядом с Катрусей и, пристально глядя на нее, спросил:

— Фрейлейн Кетхен, куда вы дели третий экземпляр оперативного сообщения?

В груди у Катруси похолодело. Она собрала все свои силы и проговорила запинаясь:

— Господин фельдфебель, как можно так шутить?! Мне известно, что такое секретные документы…

— Тем хуже, если вы понимаете, что такое секретные документы и как с ними надо обращаться. — Штеккер достал из стола тщательно разглаженные две копирки…

Катруся поняла — все пропало, но продолжала запираться:

— Копирки, наверное, слиплись… Я напечатала, как было сказано: два экземпляра.

— Не надо быть экспертом, — усмехнулся Штеккер, — чтобы видеть: отпечатки на одном листке не такие четкие, как на другом.

— Не понимаю, как это могло случиться… — растерянно произнесла Катруся после долгой паузы. Она уже ничего лучшего придумать не могла. Фельдфебель сейчас позвонит по телефону, примчатся гестаповцы, найдут эту бумажку, которая сейчас жжет ее, словно раскаленный уголь…

Поскорее избавиться от нас?! Бесполезно: в руках Штеккера вторая копирка. Выяснят ее знакомых. И наткнутся на Кремера. Боже мой, как только она раньше об этом не подумала?! Ведь ее рекомендовали коменданту по просьбе Карла Кремера…

Катрусе стало совсем плохо. Силы оставили ее. Дурная девчонка! Именно так и подумала о себе: «девчонка…» Провалить такое дело!.. А ведь как ее строго предупреждали — для разведчика нет мелочей, думай обо всем, надо думать, над каждым шагом думать! А она… выбросила копирки в корзину и тут же забыла о них.

«Надо во что бы то ни стало предупредить Петра», — пришла отчаянная мысль. Отвлечь внимание фельдфебеля, потом три шага, и она в приемной. Захлопнуть за собой дверь и накинуть крючок. Сама спастись не сможет — Штеккер запер входную дверь, — но успеет позвонить Петру.

Катруся притворилась, что теряет сознание.

— Дайте мне воды, — попросила задыхаясь и, лишь только фельдфебель повернулся к ней спиной, метнулась к двери.

— Не выйдет, фрейлейн Кетхен, — преградил дорогу Штеккер. — Ведь крючок держится на честном слове…

Девушка, прикусив губу, с ненавистью смотрела на фельдфебеля.

— Что вам от меня нужно?!

Штеккер, глядя Катрусе в глаза, молча смял вторую копирку, бросил в пепельницу и поджег. Это было настолько неожиданно, что девушка совсем растерялась. Недоуменно смотрела, как извивался в огне черный комок копирки.

Скоро на дне пепельницы осталась маленькая горстка серого пепла. Штеккер сдул его и сказал:

— Вы должны быть осторожнее, фрейлейн Кетхен, и таких ошибок больше не допускать.

Катруся молчала. Что это? Изощренная провокация или неожиданная помощь?…

— Пока вы будете раздумывать над случившимся, я пойду пообедать. Сегодня я уже не буду. До завтра! — улыбнулся Штеккер и не спеша направился к выходу.

— Кто же вы?! — с запинкой спросила Катруся каким-то чужим голосом.

— Фельдфебель Штеккер, — остановился он у двери.

— Я не о том… Я хотела спросить: кто вы?… Ну… почему вы так поступили?

— Подумайте. Хорошенько подумайте. Иногда это необходимо…

Еще раз кивнул ей и вышел.

Катруся заправила в машинку чистый лист бумаги и долго сидела неподвижно. Было ясно одно: надо поскорее посоветоваться с Петром. Если это провокация, встреча с Кирилюком ничего не меняет — об их знакомстве все равно в гестапо известно. Набрала номер телефона Петра и условилась о встрече после работы.

Петро понял, что произошло что-то необычное, и решил выехать ей навстречу на автомашине. Выслушав сбивчивый рассказ Катри, сказал шоферу:

— Давай-ка, Федя, за город. Не гони очень — подумать надо…

Когда околица осталась позади, Петро попросил Катрусю:

— Покажи мне ту бумагу.

Катруся отвернулась и, покраснев от смущения, вытащила из-за лифа листок бумаги. Не оборачиваясь, передала Кирилюку.

— Можем ли мы быть уверены, что они не подсунули тебе фальшивку? — спросил он, внимательно прочитав копию донесения.

— Нет, не фальшивка, — решительно сказала девушка. — Как и в других, в нем подтверждаются некоторые мне известные факты, например, о передислокации в район Одессы вновь прибывшего танкового корпуса; сведения о количестве паровозов и вагонов на нашем узла тоже верные. Гестаповцы ведь не знают, что нам известно, а что — нет, и обязательно в чем-нибудь да ошиблись бы, фабрикуя фальшивку.

— Правильно, — подтвердил Петро, размышляя. — Документ не липовый. Но, может быть, они решились рискнуть такими сведениями для того, чтобы выявить нас?

— Потом они смогут все перетасовать, — высказал свое мнение Федя Галкин. — Мы сообщим, что танковый корпус сейчас под Одессой, а они перебросят его куда-нибудь в Прибалтику…

— Что ты! — возразила Катруся. — Ты только подумай, каково это перевести целый танковый корпус из одного района в другой!..

— Итак, мы можем сделать первые выводы, — сказал Петро. — Конечно, документ не фальшивый. Гестаповцам не было смысла подсовывать его нам. Стало быть, обе эти версии отбрасываем. Значит, что-то другое… Расскажи-ка. нам, Катруся, про твоего фельдфебеля подробнее.

Ну, а что могла им рассказать Катруся? Штеккер — человек пожилой, в общем-то малообщительный, даже замкнутый, но к ней всегда относился хорошо. Конечно, она никогда представить себе не могла, что он так поведет себя… И Катруся во всех подробностях повторила разговор со Штеккером.

— Трудная задача, — вздохнул Петро, — хотя все сходится к тому, что ты встретилась с человеком порядочным, а возможно, и с… Как это он сказал тебе на прощание? Чтобы ты хорошенько подумала, что думать иногда необходимо… Не было ли это намеком?

— В тот момент я ничего не понимала, — призналась девушка.

— Давайте обсудим его поведение, — сказал Петро. — Фельдфебель, которому надлежит строго охранять военную тайну, заметил: некто сделал лишнюю копию с важнейшего документа. Допустим, что он не связан с гестапо и поручения выслеживать Катрусю не имел. Но как бы поступил в таком случае любой гитлеровец? Несомненно, тут же сообщил бы своему начальнику, зная, что получит немалую награду. Так?

— Безусловно, — подтвердил Галкин.

— Прекрасно, рассуждаем дальше. Но фельдфебель не только отказывается от награды, а совершает крайне опасный для него поступок… Если об этом станет известно, Штеккера отдадут под трибунал. А там его ждет одно — расстрел. Фельдфебель — человек немолодой, опытный — все это, конечно, знает. Однако Катрусю не выдает и сам уничтожает улику против нее. Получается, что он…

— Хороший человек, — закончила Катруся.

— А может быть, и…

— Сейчас вы скажете: коммунист. Не поверю, — энергично замотал головой Галкин. — До сих пор что-то не встречались…

— Тебе, считай, просто не везло. Нельзя всех под одну гребенку… А ты, Катруся, должна еще поговорить с фельдфебелем… Опасности не прибавится, а выиграть можно многое. Теперь едем назад. Завтра — выход в эфир, да и от Дорошенко нас будут ждать. Заремба предупредил, что они должны доставить в город взрывчатку.

На следующий день у Катруси со Штеккером произошел разговор. Во время обеденного перерыва, после того как уехал комендант, она заглянула в кабинет фельдфебеля. Он стоял, опираясь руками о стол, и читал только что полученные телеграммы: как раз перед обедом их принес ефрейтор из пункта связи.

— Заходите. — Штеккер внимательно посмотрел на девушку. — Я вас слушаю.

— Если господин фельдфебель не будет возражать, я хотела бы продолжить вчерашний разговор…

— Догадалась ли фрейлейн запереть входную дверь? — спросил Штеккер и в ответ на ее утвердительный жест с улыбкой заметил: — Нас, на худой конец, могут заподозрить в любовных шашнях, а они для СД интереса обычно не представляют.

— Скажите честно, что вы подумали обо мне вчера? — спросила Катруся.

— Что вы — девушка храбрая, но весьма неопытная…

— А о том… для чего мне нужна эта копия?

— Скажете сами — буду знать, хотя догадаться не трудно… — усмехнулся Штеккер.

— Что я вам могу сказать? Мы с вами стоим по разные стороны баррикады, — начала Катруся патетически, вовсе не так, как собиралась. Покраснела и заговорила сбивчиво: — Ведь вы порядочный и честный человек, я именно таким вас считаю, а каждый порядочный человек, господин Штеккер, не должен служить фашистам!..

— Откуда ты взяла, — мягко спросил он, — что мы находимся на разных сторонах баррикады? Да на этой стороне, на которой и ты, я стоял уже, когда тебя еще на свате не было!..

Взяв ошеломленную Катрусю за руку, он подвел ее к стулу и усадил, сам сел напротив и стал спокойно и медленно объяснять, как на уроке:

— Неужели ты серьезно думаешь, что в Германии поголовно все — фашисты? Если Гитлер, мол, захватил власть в Германии, то во всей стране не осталось честных людей? Да, нацисты многим одурманили головы, но остались люди, которые, продолжают бороться. Это, конечно, не легко, особенно когда на тебе военный мундир, но кое-что можно делать…

— Вот никогда не подумала бы, что у нас с вами так разговор пойдет, товарищ Штеккер, — просияла Катруся…

…Связываться со Штеккером в Дрездене Кирилюку позволили только в крайнем случае; это могло поставить под угрозу, с одной стороны, организацию немецких товарищей, в которую, возможно, входит Штеккер, а с другой — выполнение задания, полученного Кирилюком.

Такой «крайний случай» настал теперь.

Сначала Карл подумал было поручить Рахану разыскать фельдфебеля. Но отказался от этого. Кто его знает, как поведет себя Руди! Кремер не сомневался: в случае чего оберштурмфюрер на первом же допросе назовет всех, кем он, Кремер, когда бы то ни было интересовался.

Через Рехана Карл узнал лишь адрес комендатуры.

Понаблюдав за комендатурой, Кремер убедился, что описаниям Катруси соответствует только один человек, и маршрут его неизменен.

Однажды Карл нагнал его на пустынной улице и, поравнявшись, обратился:

— Фельдфебель Штеккер?

— Да. Слушаю.

— Меня просили передать вам привет от фрейлейн Кетхен.

Фельдфебель внимательно посмотрел на Кремера.

— Прошу прощения, я вас не понимаю…

— Катря до сих пор с благодарностью вспоминает, как вы выручили ее с копиркой.

— А-а… не стоит вспоминать… это такая мелочь.

— Мне очень нужно поговорить с вами…

— Минутку, — перебил Штеккер. — Вы сможете завтра в восемнадцать часов быть на площади Единства у кинотеатра «Одер»?

— Да, конечно.

— Я буду ждать вас возле входа.

… Кремер увидел фельдфебеля, подойдя к самому кинотеатру. Остановился рядом, сделал вид, что рассматривает афишу.

— Идите за мной. На расстоянии, — не поворачивая головы, произнес тот.

Штеккер шагал не торопясь, разглядывал все вокруг. Неожиданно повернул на разрушенную бомбежкой улицу и, выбрав удобный момент, юркнул в руины. Даже Карл не заметил, как он исчез. Но все понял, услышав тихий свист из-за груды кирпича и разбитого бетона.

Фельдфебель постоял с минуту, наблюдая за улицей, и лишь после этого дал знак Карлу следовать за ним. Спустились в темный, сырой подвал. Фельдфебель посветил фонариком.

— Прекрасное место для встреч, — сказал полушутя, полусерьезно. — Но чем вы можете доказать, что прибыли от Кетхен?

— Катря говорила вам, что у нее есть жених?

Штеккер кивнул.

— Он перед вами собственной персоной.

— Доказательства?

— Пятьдесят четвертую стрелковую дивизию перебрасывают в район Житомира… Четвертого июня в Шепетовку пришло два эшелона с танками. Мне известно, что эту информацию Катре передавали…

— Хватит. Достаточно… — Кремеру показалось, что фельдфебель усмехнулся. На миг вспыхнул фонарик, выхватив из темноты самодельную лавку — доску на кирпичах. — Садитесь.

Сели. Штеккер достал сигареты, предложил Карлу. Сказал просто:

— Никогда не думал, что вы разыщете меня. И кто — жених фрейлейн Кетхен! Вам посчастливилось, молодой человек. Я уже порядочно пожил на свете, а такую девушку встретил впервые…

У Карла сжалось сердце. Что делает сейчас Катруся? Заглянуть бы в родные глаза!..

— Катря теперь в Москве, товарищ Штеккер, работает в госпитале. Ну, а вас я разыскивал, надеясь на помощь. У вас все хорошо, не было никаких неприятностей?

— Если бы они были, мы не сидели бы здесь, — ответил Штеккер. — Я никогда не позволил бы себе встретиться с вами.

— Простите, но…

— Вы правы, товарищ, — повеселел фельдфебель, — в нашем деле осмотрительность только на пользу. Очень рад познакомиться с вами.

Карл коснулся локтя фельдфебеля:

— Мне хотелось бы поговорить с вами об одном деле. Может, что-нибудь посоветуете…

Рассказал о подземном заводе и задании, которое, собственно, привело его сюда.

Штеккер долго молчал, попыхивая сигаретой. Карл не торопил его. Наконец фельдфебель заговорил:

— Я знаю об этом заводе… Не могу не знать, — усмехнулся, — ибо оттуда каждый день эшелон с горючим проходит через наш узел. Тут и ребенку ясно… Однако — объект под землей, а подходы строго охраняются. Проникнуть туда тяжело, я бы сказал, невозможно. Есть у меня, правда, одна идея. Понимаете, здесь, возле города, расположен рабочий поселок. Железнодорожный узел и шахты нуждаются в рабочей силе. А на основе старых, заброшенных шахт и создан этот проклятый завод. Догадываетесь?

— Немного…

— Я познакомлю вас с одним человеком. Думаю, он сможет быть вам полезным. Вас устраивает встреча здесь послезавтра в шесть часов?

— Да.

— Выйдем другим ходом. Запомнили, как попасть сюда?

— На всю жизнь.

— Ну, это слишком… На месте этих руин мы выстроим новые дома… — Штеккер двинулся к выходу. Уже. на улице счел необходимым пояснить: — Моя профессия — каменщик, знаете, как руки истосковались по настоящей работе?

Было темно, сеял мелкий, холодный дождь. Штеккер съежился, поднял воротник шинели. Произнес ворчливо:

— Паскудная погода, скорее бы снег. — Тихонько засмеялся. — Хотя я лично за такую погоду. Порядочный шпик носа на улицу не высунет. Итак, до послезавтра…

Через день состоялась встреча Карла Кремера с Фридрихом Ульманом.

Карл спустился в подвал, но никого не увидел. Осветил фонариком облупленные стены, взглянул на часы. Шесть… За спиной кто-то зашевелился. Кремер выключил фонарик, шагнул в глубь подвала.

— Не волнуйтесь, это мы, — глухо донесся из темноты хриплый голос фельдфебеля. — Кстати, идите-ка сюда, это может вам пригодиться.

Штеккер осветил возле лестницы узкий, как щель, закоулок, полузаваленный битым кирпичом.

— Удобная позиция, — пояснил. — Я стою здесь. Вы входите и ничего не видите, а сами остаетесь на виду.

— А у вас все здорово продумано! — с уважением сказал Карл.

— К вашим услугам, — усмехнулся Штеккер.

В глубине закоулка Карл заметил старого человека в рабочей куртке и шляпе с обвисшими полями. Он смотрел строго и, казалось, отчужденно. А может, это лишь показалось — руку пожал крепко, словно пробовал силу. Спокойные, неторопливые движения, весь облик его напомнил Зарембу. От него и пахло, как от Зарембы, машинным маслом, ржавчиной и крепким табаком. Карл сразу почувствовал расположение к этому кряжистому пожилому человеку.

— Товарищ Ульман в курсе дел, — начал Штеккер, когда они расположились на доске под стеной. — Он из того самого поселка. Можете доверять ему, как мне.

Ульман кашлянул.

— Давайте ближе к делу, — сказал спокойно. — Вам нужно разведать подходы к заводу синтетического горючего? Я правильно понял товарища Штеккера?

— Вернее, нащупать его уязвимое место, — пояснил Кремер. — Ежедневно завод дает эшелон бензина. На этом нужно поставить точку.

— Это — цель. — Ульман положил руку Карлу на колено; даже через одежду чувствовалось, какая твердая и мозолистая эта рука, — а нам нужно найти пути к ее выполнению. Сегодня я не могу сказать что-либо утешительное — все это для меня неожиданно… Есть, правда, один вариант…

Ульман умолк, потянулся за сигаретами. Карл предложил свои.

— Генеральские… — сказал Ульман не то одобрительно, не то осуждающе. — Вариант такой… Живет у нас в поселке один старик. Он — шахтер, сейчас — на пенсии. Хороший человек, нашей закалки. Когда строили завод, он был мобилизован. — Ульман снова помолчал, лишь вспыхивала и гасла во тьме красная точечка сигареты. — На той территории были шахты. Большинство из них давно выработаны, заброшены и завалены. Старый Гибиш знает их как свои пять пальцев. Может, он и выведет нас…

Карл несколько секунд обдумывал предложение Ульмана. В этом плане было что-то неопределенное, туманное, но перспективное. Кремер накрыл ладонью руку Ульмана — большую, шершавую.

— Когда можно надеяться на результаты?

Ульман встал, сделал несколько шагов и подозвал к себе Карла. В закоулке у самого входа поднял кирпич. Узкий луч фонарика осветил под ним хорошо замаскированный тайник.

— Наведайтесь сюда дня через четыре, — сказал, подумав. — Здесь найдете сообщение о том, когда встретимся.

— Как подумаю, — начал Кремер, — ежедневно — эшелон цистерн с бензином…

— Они проходят через наш узел, молодой человек, — похлопал его по плечу Ульман. — Я сам формирую составы. Думаете, это сладко?

* * *

Дожди прекратились, повеял ветер и высушил мокрую землю. Конец ноября, пора бы уже и снегу выпасть, а зимой и не пахнет. Тепло, трава зеленеет…

Ульман лежал под колючим кустом ежевики, на котором темнели ягоды. И в двух шагах не разглядеть было Фридриха — он здесь знал каждую тропинку с детства: вместе с другими ребятами тряс дикие груши, до крови царапал руки и лицо, доставая терпкие ягоды ежевики, устраивал со всеми вместе на пологих склонах холмов настоящие военные сражения…

Как давно это было! И не верится теперь, что было… Неужели это он тогда носился в коротких штанишках и сандалиях из грубой кожи, которые почему-то не выдерживали и месяца — разваливались, вызывая гнев и упреки отца? Потом, когда у Горста разваливались сандалии, Фридрих старался не сердиться, хотя порой и хотелось стегнуть ремешком курносого мальчонку, который не умеет и не хочет беречь вещи…

Ульман повернулся на другой бок. Теперь хорошо видно дикую грушу, с которой он как-то упал и разбил голову. Потекла кровь, мальчишки, испугались, а ему совсем не было страшно и хотелось даже смеяться.

Тогда здесь, в полукилометре, была шахта. Иногда, когда надоедали игры, они сидели на холме и смотрели, как машина-подъемник выплевывает пар, как крутятся вверху ее колеса, наматывая тросы, как пыхтят паровозы, которые тащат составы с углем.

От шахтного двора остались только груды поросшего травой кирпича, рельсы давно сняли, и только старожилы могли отличить теперь бывшую железнодорожную насыпь от обычных неровностей местного ландшафта.

Из-за кустов шиповника послышалось сопение: кто-то взбирался по крутому склону. Фридрих выглянул из своего укрытия, тихонько свистнул. Гибиш выругался:

— Чертово место!

Лег вверх лицом, подложив под голову портфель. Отдышавшись, спросил:

— Харчей взял с собой?

Ульман похлопал ладонью по тощему рюкзаку.

— Есть немного…

— А лопата?

— Все как договорились! — рассердился Фридрих. — Чего придираешься?

— Потому как под землю идем, — спокойно ответил Гибиш, — и неизвестно, что нас там ждет…

Ульман закинул за плечи рюкзак.

— Пошли?

Гибиш шагал впереди. Пробирались между кустами согнувшись. Начиналась запретная зона, можно было случайно наткнуться на эсэсовский патруль.

— Вон там, за холмиком, — указал рукой Гибиш. Остановился, вытер нот с лица. — Отдохнем.

Впереди высились вершины, голые, с редкими соснами. Изрезанная оврагами неровная местность переходила в плоскогорье. Справа, внизу, просматривалась асфальтовая лента шоссе.

Они обошли холм. Гибиш постоял, оглядываясь, и полез в чащу ежевики. Ульман, прикрыв лицо от колючих стеблей, продирался следом. За чащей начиналась поляна. В стороне, между низкими деревцами, песчаный склон с еле заметным входом в пещеру. Гибиш влез туда, поманил Ульмана. Пещера лишь со стороны казалась маленькой: ход расширялся и исчезал в темноте. Повеяло влагой, воздух был густой, и дышалось тяжело.

Гибиш положил портфель на сухой песок возле выхода.

— Здесь мы в полной безопасности, — сказал и лег прямо на землю. — Закусим, отдохнем и в дорогу…

Фридрих развязал рюкзак, достал заранее приготовленные бутерброды. Гибиш вытащил из портфеля свои.

Ели молча, не торопясь. Каждый думал о своем. Гибиш сидел так, что свет падал только на левую часть лица. Ульман видел лишь один глаз, косматую бровь, атаку, изрытую морщинами, ухо, из которого торчали седые и, очевидно, жесткие волоски. Гибишу уже семьдесят, а выглядит он не очень старым. А странно: половину жизни провел под землей.

Спросил Гибиша:

— И что у тебя за секрет, Людвиг? Выглядишь, как молодой…

Гибиш удовлетворенно потер ладонью затылок.

— Представь себе, все замечают. Даже молодухи засматриваются. А что? — пошутил невесело. — Парней теперь мало, мы с тобой, хоть и потрепаны, все же мужчины…

Ульман достал сигарету, хотел уже переломить пополам, да передумал: все равно последняя перед дорогой; курить под землей нельзя, и он вправе выкурить целую сигарету.

— Мужчины, говоришь, — подхватил последние слова Гибиша. — А не бывает ли у тебя, Людвиг, такого чувства, что ты и не человек вообще? Что все вокруг существует само по себе, а ты живешь, как скотина, идешь, куда погонят… Что скотина в лучшем положении, чем ты: ревет и брыкается иногда, а ты и пикнуть не смеешь…

— Бывает, — согласился Гибиш, — но я прогоняю такие мысли. Однако недолго уже осталось, Фридрих, понимаешь, надолго. Утром я выхожу из поселка и иду в лес или в поле. Идешь, а вокруг ни души… Как представишь себе, что коричневым скоро конец — запоешь даже. Но, — вздохнул сокрушенно, — одиннадцать лет собаке под хвост пошло, представляешь, одиннадцать лет, — дай-то бог еще столько прожить! И думаю часто: неужели я, старый дурак, не увижу той жизни, о которой мечтал, за которую мы с тобой, Фридрих, все силы отдали? Нет, думаю, увижу. Как с коричневыми будет покончено — все в свои руки возьмем! И жить хочется, чтобы взглянуть лишь одним глазком. Потому и молодело… — закончил, усмехаясь конфузливо и даже стыдливо.

Ульман молчал, думал. Потом произнес тихо:

— Такое чувство, Людвиг, наверное, не только у тебя. Надвигается гроза, одни боятся ее — закрывают окна и прячутся в подвалы, а другие — выходят навстречу. Ты понимаешь меня, Людвиг?

Старик не ответил. Сидел у самого входа в пещеру и смотрел на красное, как кровь, небо. По каменным стенам переливались багряные отблески. Они казались Ульману символичными, словно предвещали рождение нового дня.

— Мне кажется сейчас, — продолжал Ульман, — будто попал на волю после заключения. Говорю что хочу и не боюсь, что кто-то подслушает, не озираюсь, нет ли за мной гестаповской рожи. Как-то спокойно на душе у меня сегодня. — Ульман потянулся. — Даже легкость в теле появилась… Трогаемся?

— Погоди.

Гибиш вытащил из мешка аккуратно свернутую брезентовую спецовку, переоделся. Куртка топорщилась на нем, делая его более полным. Фридрих критически осмотрел его, сказал ехидно:

— Как по мне, так пенсию тебе платить слишком рано. Родина требует от народа жертв, и фюрер просит вас, Людвиг Гибиш, снова спуститься под землю, чтобы своим самоотверженным трудом хотя бы на день отсрочить падение рейха…

— Плевать я хотел на фюрера! Сейчас мы опустимся под землю для того, чтобы на несколько дней ускорить конец этого проклятого рейха. Чтобы не упрекали нас потом, что сидели два старых дурня и только ждали, пока другие дадут пинка под зад Адольфу Гитлеру.

Ульман стал натягивать старые, вытертые до блеска и не раз уже латанные штаны, а Людвиг развернул пожелтевшую от времени карту.

— Смотри, — ткнул кривым ногтем, — вот здесь вход в вентиляционный штрек. Вот пещера… Штрек тянется сюда, — очертил ногтем место, — а здесь имеется ход в подземную пещеру, над которой начинаются галереи завода. Если ход не завален и не заложен наци, выйдем как раз туда, куда требуется. Пещера здесь сужается и проходит на два-три метра ниже галереи. — В задумчивости постучал по карте пальцем. — Сам понимаешь, абсолютной уверенности нет, но, думаю, не оплошаем.

— Это больше всего и тревожит меня.

— Такое уж дело… — развел руками Гибиш. — От бога…

Он проверил фонарик, глубже надвинул потертую кожаную фуражку. Ульман вооружился отточенной солдатской лопаткой, зябко передернул плечами, поднял воротник старенькой куртки и двинулся за Гибишем в темноту.

* * *

Дни тянулись для Карла в тревожном ожидании: просыпался и вспоминал об эшелоне цистерн, который сегодня покатится по рельсам на восток. Представлял, как бензин из этих цистерн переливается в баки танков и самолетов, как мчатся эти танки, стреляя в солдат с красными звездочками на пилотках. Может, поэтому — как ни старался быть всегда ровным и приветливым с окружающими — иногда прорывались у него нотки раздражения. Как-то и сам заметил, что слишком резко ответил кому-то за вечерним бриджем, но сразу же овладел собой и пожаловался:

— Нервы у меня, господа, не выдерживают. Не знаю, как вас, а меня угнетает эта неопределенность на Восточном фронте. Кажется, там у нас достаточно сил, чтобы выбить русских хотя бы из Польши!..

Шрикель, который стал постоянным партнером Карла, сказал рассудительно:

— Поберегите нервы, Кремер, ибо наше наступление вряд ли начнется раньше весны. У нас уже есть печальный опыт войны в зимних условиях, и фюрер не позволит генералам увязнуть еще в одной авантюре.

После покушения на Гитлера эсэсовцы были враждебно настроены против армейского генералитета, и в доме Вайганга открыто осуждали руководство вермахта.

«— Если бы фюрер поменьше доверял этим напыщенным ослам в мундирах, — вставил третий партнер, эсэсовский офицер — помощник Шрикеля, — мы давно уже были бы в Москве.

— Господа, нельзя так огульно, — включилась в беседу фрау Ирма. Сама она не играла, но любила сидеть возле играющих в карты. — Генерал Гудериан и Манштейн доказали…

— Таких, как Гудериан и Манштейн, — прервал ее муж, — по пальцам можно пересчитать. А мы имеем в виду генералитет в целом, который не оправдал надежд нации.

Вайганг играл в карты плохо, но любил иногда посидеть с подчиненными за зеленым столом. Этим он показывал свою демократичность и, кроме того, любил пощекотать себе нервы. По натуре группенфюрер был азартным человеком, но балансирование на служебном поприще научило его держать себя в руках.

Посла разговора в аллее гномов он, как и предупреждал, стал сдержаннее относиться к Кремеру, избегал оставаться с ним наедине и вообще был подчеркнуто равнодушен к новому жителю виллы. Фрау Ирма, наоборот, носилась с Карлом и была одержима идеей сосватать Кремера с Эрнестиной Краузе. По правде говоря, она достаточно надоела Карлу, но он всегда был любезен и приветлив с хозяйкой, понимая, что лишь она в этом доме по-настоящему хорошо относится к наму, и это создает вокруг его особы атмосферу доброжелательности, хотя и показной. На большее Кремер и не рассчитывал.

Странные отношения сложились у Карла со Шрикелем. Внешне они были друзьями. Чуть ли не каждый вечер садились за традиционный бридж, гауптштурмфюрер приветливо улыбался Кремеру при встречах, однажды Карл случайно услышал, как тот даже хвалил его в кругу близких знакомых Вайганга. И все же какая-то незримая преграда стояла между ними.

Помня предостережение Вайганга, Кремер контролировал каждое свое слово в разговорах со Шрикелем, сознательно обходя темы, связанные с работой гауптштурмфюрера. Даже оборвал как-то одного из его помощников, когда тот при нем завел разговор о документах, которые задержались где-то.

— Я просил бы вас, — сказал ему, — перенести этот разговор в другое место. Не люблю, когда вмешиваются в мои дела, и сам стараюсь держаться подальше от того, что не касается меня.

— Унтерштурмфюрер не сказал ничего секретного, — защитил своего помощника Шрикель, — но я вполне согласен с вами, герр Кремер. Каждый должен интересоваться лишь своими делами.

Как-то вечером Карл, скучая, вышел в сад подышать свежим воздухом. Направился по красной дорожке к гномам. Недавно Кремер с удивлением почувствовал, что его почему-то тянет к этим черным человечкам. Вчера, найдя в тайнике записку от Ульмана, обрадованный сидел возле карлика, который хохотал, схватившись руками за бока. Сегодня же им овладели тяжелые мысли, и он остановился напротив гнома-философа. Карлик будто говорил; не волнуйся, все уладится, бери пример с меня, наберись терпения.

«Тебе хорошо, — возразил Карл. — Уже лет двести смотришь на свет. День или два для тебя — ничего. А для нас два дня — это два эшелона…»

— Эти черные гамадрилы действуют мне на нервы, — сказал кто-то за спиной Карла. — Группенфюреру они нравятся, а я переплавил бы их на металл. Хотя бы польза была!

Кремер оглянулся и увидел Шрикеля.

— Мне они тоже нравятся! — ответил с вызовом.

— Хотите сказать, что разделяете мысли группенфюрера, а не мои? Это, конечно, вернее…

— Не считайте меня дураком, Шрикель! — грубо оборвал его Крамер. — Я не привык играть такие роли!

Гауптштурмфюрер отступил на шаг, лицо передернулось, но уже в следующее мгновение он улыбался, как всегда, доброжелательно…

— Что это вы вспылили?…

Кремер резко повернулся и хотел было уйти, но Шрикель не пустил его.

— Присоединяйтесь к нашей компании, — предложил. — Сегодня суббота, и мы решили немного отдохнуть.

— Вообще-то я должен встретиться с одним из своих коллег, — попробовал возразить Карл, хотя ему очень хотелось принять) приглашение: представится ли еще когда случай проникнуть в таинственный флигель? — Есть возможность заключить неплохую сделку…

— Ваши дела никуда не убегут.

— Действительно, может, попробовать отложить… — нерешительно начал Кремер.

— Нет, нет, никаких колебаний, — подхватил его под руку гауптштурмфюрер, — сегодня вы — наш гость!

Флигель был двухэтажный; на первом жили Шрикель и два его помощника. Одного из них — лысого флегматичного унтерштурмфюрера Мюллера — Кремер знал хорошо: он был постоянным партнером по бриджу. Второго, молодого, с наглыми глазами, Шрикель представил:

— Шарфюрер СС Дузеншен.

Шарфюрера в доме Вайганга не принимали — очевидно, фрау Ирму не устраивал его унтер-офицерский чин, — однако во флигеле он держался на равных, и Карл понял: Дузеншен — полноправный работник канцелярии Шрикеля.

В большой комнате, выполнявшей роль гостиной, стоял накрытый стол. Видимо, эсэсовцы не привыкли ограничивать себя — стол был заставлен бутылками с коньяком, ромом, французскими ликерами и винами, тарелками с колбасой, ветчиной, жареной рыбой, всевозможными консервами…

— Подождем минут десять, — обратился Шрикель к Карлу. — Без женского общества как-то не так… Мои ребятки-шалуны пригласили девушек…

Машина с женщинами подъехала со стороны хозяйственного двора. Их провели через черный ход. «Ребятки-шалуны» не отличались изысканными вкусами: их знакомые если и не были из офицерского борделя, то с успехом могли претендовать на вакантные места в нем.

Заметив, как поморщился Кремер, гауптштурмфюрер стал оправдываться:

— Жизнь есть жизнь, иногда хочется и развеяться, да и не каждому дано, — не удержался, чтобы не уколоть, — водиться с такими очаровательными особами, как Фрейлейн Краузе.

Карл рассердился, но сразу же погасил раздражение.

Ответил спокойно:

— Мне не хотелось бы, чтобы кто-либо думал, будто я святоша.

Шрикель хлопнул его по плечу, громко захохотал:

— Ну, вот и прекрасно! Давайте к столу!

Одна из девушек примостилась между Шрикелем и Карлом. Она была хорошенькой, и Кремер подумал, что, если смыть с ее лица хотя бы половину краски, стала бы совсем красивой.

Девица оказалась бойкой — прижималась то к Карлу, то к Шрикелю, откровенно показывая полуоголенную грудь. Карл не хотел пить совсем, но все же пришлось осушить бокала два. Да, собственно, это было на страшно — эсэсовцы хлестали спиртное рюмку за рюмкой и вскоре совсем опьянели. Один Шрикель пил осмотрительно и хорошо закусывал, хмель пронимал его медленно.

После третьего бокала Карл сделал вид, что декольте соседки привлекает его, и поинтересовался, как ее зовут.

— Какое прекрасное имя — Эмми! — воскликнул восторженно.

— И очень похоже на Эрни, — ехидно вставил Шрикель.

— Ваши намеки могут приесться. Но я не сержусь.

— Зачем же сердиться? — Шрикель поднял стакан. — Выпьем за дружбу!

Кремер пригубил бокал.

— Э, нет, за дружбу так не пьют! — запротестовал гауптштурмфюрер.

— Дело же не в том, сколько, а с каким чувством!

Шрикель продолжал настаивать, но Карл отошел к радиоле. Поставил пластинку с модным фокстротом.

— Всем танцевать! — воскликнул шарфюрер Дузеншен. — Ева, танцуй!

Оглянувшись, Кремер перехватил многозначительный взгляд, которым обменялись Шрикель и Эмми. Это сразу насторожило его. Он знал: гестапо пользуется услугами красивых женщин легкого поведения, которые спаивают мужчин, не брезгуют ничем, лишь бы выведать их мысли. Еще Гейдрих основал в Берлине так называемый «Салон Китти» — фешенебельный публичный дом, куда заманивали зарубежных журналистов и дипломатов. Даже женщины высших кругов охотно предлагали свои услуги салону, доказывая таким образом свою преданность третьему рейху.

Карл отвернулся от Шрикеля, который что-то нашептывал Эмми. Возможно, вечеринка подготовлена заранее, и вроде случайная встреча в аллее гномов совсем не случайна.

Карл сразу отрезвел — будто и не пил. Запоминал все услышанное.

Унтерштурмфюрер Мюллер прижался к пышной брюнетке. В одной руке держал бокал с ликером, а в другой — плитку шоколада. Дав девице отпить глоток ликера, Мюллер мазал ей губы шоколадом. Обоим это нравилось, оба смеялись и не обращали никакого внимания на окружающих.

— Ева, танцуй! — снова закричал Дузеншен. Он сильно опьянел: глаза налились кровью, смотрел исподлобья, тяжело дыша. Сжал зубы — на скулах заходили желваки.

Партнерша шарфюрера ничего не ответила. Встала, взглянула на Дузеншена пустыми глазами, рванула на себе платье…

— Чудесная фигура, не правда ли, Кремер?! — воскликнул Шрикель.

Кремер кивнул. Должен был доиграть роль до конца…

— А у меня плохая? — Эмми вскочила на стул, поднялась на цыпочки. — Почему на мою фигуру никто не обращает внимания?

— Ты просто божественна, моя крошка, — заверил ее Шрикель. — Выпьем за женщин!

Даже Кремер поднял бокал.

— Мне хочется сегодня напиться!.. — выкрикнул он громко. — Такое чудесное общество, что грех оставаться трезвым. — Изображая пьяного, стукнул Шрикеля по плечу. — Вы прекрасный человек, гауптштурмфюрер, и я бы поцеловал вас, если бы здесь не было столько красивых женщин!

Обнял Эмми, чмокнул в накрашенные губы.

Шрикель пристально посмотрел на него, и Кремер понял: гауптштурмфюрер не так пьян, как притворяется. Отозвал Карла в сторонку и, прикидываясь откровенным, начал:

— Вот так и живем. Иногда только позволяем себе развлечься, а вообще — работы черт знает сколько…

Кремер и глазом не повел. Знал: его вызывают на откровенность. Притворился, что равнодушен ко всему, что говорит Шрикель

— Ты когда-нибудь зайди, — перешел на «ты» Шрикель, — я тебе покажу великолепные штучки… — придвинулся к Карлу, зашептал на ухо: — Понимаешь, мы выполняем очень ответственное задание. Эти варвары, — кивнул неопределенно, — бомбят наши города, и могут погибнуть шедевры искусства. Сейчас мы заняты эвакуацией картин из дворца Цвингер. Сам понимаешь, — добавил напыщенно, — такое дело не поручают людям, которые не разбираются в искусстве.

«Еще бы, — вспомнил Карл разговор возле гнома-философа. — Дай тебе только волю — так любые картины пойдут на свалку».

А вслух сказал, захохотав:

— Забавляетесь, значит, картинками!.. А я думал — вы серьезные люди! Офицеры СС — и мазня на полотне…

— Вижу, ты и в правду не смыслишь в искусстве, — презрительно опустил уголки губ Шрикель. — Но учти, эта мазня стоит огромных денег.

— Ну-ну, не сердись! Я пошутил. На днях я обязательно посмотрю картины, — сказал Карл, поняв, что чуть было не попал впросак. — Хотя я предпочитаю золото…

Шрикель жестом остановил его.

— Но должны же оставаться какие-то ценности, — возразил и тут же продолжил поясняя: — Должны же в чем-то проявляться духовные запросы нации.

— Самые лучшие ценности, — как пьяный, настойчиво и поучительно произнес Кремер, — это золото и бриллианты, и я назову ослом каждого, кто не согласится со мной. — Помолчал и продолжил: — И солидный счет в банке! Господа, я открыл счет в Дрезденском банке. Он финансирует мои операции, которые, слава богу, идут успешно. Ювелир — древняя профессия, и она будет существовать всегда. Я не знаю женщин, которые не любили бы драгоценности…

Эмми соскользнула со стула, обошла Шрикеля и прижалась к Карлу.

— Ты — настоящий мужчина, — сказала ласкаясь. — Я тоже люблю драгоценности. Подари мне что-нибудь на память…

Кремер освободился от нее и, покачиваясь, направился к столу. Неуверенной рукой налил, расплескивая, в бокал вина.

— Иди-ка сюда, — поманил к себе девицу, — ты мне нравишься, и я хочу с тобой выпить…

— Эмми пользуется успехом! — воскликнула Ева. — Браво, Эмми!

— Заткнись! — грубо оборвал ее шарфюрер. Отрезав большой кусок торта, он стал кормить Еву. Девица, хохоча, сопротивлялась. Оба развеселились.

— Музыку, — захлопала в ладоши Эмми, — давайте танцевать!

Гауптштурмфюрер подморгнул Дузеншену — тот вытер салфеткой губы Еве, повел ее в медленном танго. Эмми выключила верхний свет. Теперь комнату освещал один торшер. Карл тоже пошел танцевать. И тут же заметил, как Шрикель открыл дверь в соседнюю комнату.

«Теперь начнется второе действие», — догадался Карл. И правда, когда они поравнялись с дверью, Эмми потянула его туда. Карл не сопротивлялся.

Небольшая комната с мягкой тахтой и пушистым ковром на полу. Тусклый свет ночника, на низеньком столике — бутылка, бокалы, конфеты.

«Все на месте, — усмехнулся про себя Кремер, — так сказать, художественное оформление… Потрудились декораторы…»

Эмми прижалась к нему, прошептала:

— Как тут красиво. Посидим…

Упала на тахту, оголив, как бы ненароком, колени. Карл сел в кресло напротив.

Эмми с вызовом смотрела сквозь прищуренные веки, продолжая лежать. Вдруг дразнящие искорки в ее глазах погасли, смущенно одернула платье, сникла вся.

— Тебе нравится здесь? — спросила тихо.

Карл, насколько мог, сделал осоловелые глаза, пьяно улыбнулся:

— С тобой мне всюду понравится…

— Ты совсем не такой, как все! — Эмми сказала это таким тоном, что если бы Карл не знал, с кем имеет дело, поверил бы в ее искренность. — Ты лучше всех других…

Карл понял ее тактику: хочет вызвать на откровенность. Что ж, можно ответить тем же.

— Я давно не встречал таких красивых женщин, — сказал улыбаясь. — А теперь ты нравишься мне еще больше.

— Почему? — взглянула игриво.

— Ты понимаешь меня с полуслова…

Эмми поднялась и села на тахте.

— Мне хочется шампанского.

Открывая бутылку, Кремер искоса взглянул на дверь. Кто-то успел прикрыть ее. «Грубо работаете, герр гауптштурмфюрер», — усмехнулся и тут же обрадовался. Значит, Шрикель уже не считается с ним, поверил, что Кремер опьянел.

Подняв бокал, Эмми в упор посмотрела Карлу в глаза:

— Ты вправду такой богатый, как мне говорили?

— Есть кое-что, — хвастливо ответил Кремер. — А кто тебе говорил?

— Не все ли равно… А где ты заработал деньги?

Карл понимал, что все эти вопросы не существенны — Эмми направляет лишь разговор в нужное русло. Начал рассказывать о ювелирном магазине на улице Капуцинов во Львове. Но это не интересовало девицу, она перевела разговор на другое.

— Там, говорят, — шлепнула Карла по руке, — много хорошеньких славяночек…

— Но не лучше тебя…

— А мадьярки красивые?

«Ого, куда гнет!» — удивился Карл. Оправдывая перед Вайгангом свое долгое отсутствие, он ссылался на коммерческие дела в Венгрии. Попробуй проверь — советские войска рвутся к Будапешту, и не сегодня-завтра вся Венгрия будет освобождена.

— Мадьярки — чудо! — поцеловал кончики своих пальцев Кремер. — Не так давно мне пришлось быть в Будапеште…

Карл выдумал длинную любовную историю и, словно мимоходом, сделал упор на некоторых подробностях, которые наверняка были известны Шрикелю. Гауптштурмфюрер всегда настораживал уши, когда Кремер рассказывал фрау Ирме о своих приключениях.

Девица молча слушала, закрыв глаза. Карл знал — запоминает каждое слово. Что ж, Шрикель сможет завтра еще раз убедиться в правдивости Карла Кремера.

— Фон Вайганг твой родственник? — спросила Эмми. — Это он или фрау Ирма покровительствует тебе?

В ее тоне Карл уловил неподдельный интерес. Значит, ради ответа на этот и последующие вопросы и устроен весь спектакль. Он почти наверняка знал, о чем дальше спросит Эмми, и не ошибся. Девица лениво потянулась и сказала равнодушно:

— Тебе повезло. Поддержка такой важной персоны, как группенфюрер, — большое дело. — Секунду помолчала и вдруг добавила; — Вряд ли он делает это бескорыстно… Хотя, — спросила кокетливо, — может, ты нравишься фрау Ирме?

Вот оно что! Шрикель понимает, что Вайганг не поселил бы в своем доме человека без какой-то цели. И гауптштурмфюрер хочет знать какой. Что ж, есть весьма убедительная версия.

Карл захохотал.

— За кого ты меня принимаешь, деточка? Фрау Ирма — не для меня… Ей бы сбросить этак лет пятнадцать… А ты хитра, — погрозил ей пальцем, — но я все равно ничего не скажу. Хочешь разузнать о наших делах с группенфюрером, не так ли?

— Глупенький, иди сюда, — кивнула ему Эмми.

Карл плюхнулся на тахту рядом с ней. Снова погрозил пальцем.

— Я нни-ичего тебе не скажу…

— На хочешь — и не нужно, — прижалась к Кремеру девица, — меня это и не касается. Хотя я не верю, чтобы фон Вайганг так просто симпатизировал тебе…

— А кто говорит, что просто так? Группенфюрер у меня вот где! — Крамер хвастливо сжал кулак.

— Ну!.. — недоверчиво вскинула брови Эмми. — Ни за что не поверю…

— Точно! — словно в запальчивости выкрикнул Карл. — Но это се-екрет… Тсс!.. — приложил палец к губам.

У Эмми так и вспыхнули глаза.

Кремер придвинулся к девице, прошептал на ухо:

— Группенфюрер оч-ч-чень зависит от меня. У нас… деловые отношения и…

— А-а… — махнула рукой она, — это неправда.

— Ей-богу, — поклялся Кремер. — Он понимает, что бриллианты — лучше всяких ценностей.

— Мне так хочется иметь перстень с бриллиантом. — Эмми заглянула Карлу в глаза, и он понял: девица поверила ему.

А вот поверит ли Шрикель? В конце концов Карл сделал все, что мог. Осталось только доиграть роль. Что бы сделал на его месте настоящий Кремер?

Карл поморщился и пообещал:

— Будет тебе перстень, милая…

Протянул руку, чтобы обнять девицу.

— Погоди, я сейчас…

Эмми легко выскользнула, соскочила с тахты. Кремер пробурчал что-то нечленораздельное, ткнулся лицом в подушку, закрыл глаза и притворился, что сразу заснул. Эмми щелкнула выключателем, села на тахту, погладила Карла по щеке. Но он не шелохнулся, а когда девица прижалась к нему, недовольно буркнул что-то и повернулся лицом к стене.

Снова щелкнул выключатель.

— Пьяная свинья!.. — выругалась Эмми. Хлопнула дверь.

Карл заворочался на тахте, устраиваясь поудобнее, и вскоре уснул.

Утром его разбудил Шрикель. Карл захлопал глазами, озираясь вокруг, и спросил:

— Где я?

— У нас в гостях… — засмеялся Шрикель.

— Голова болит… — пожаловался Кремер. — У вас нет таблетки?

— Не лучше ли это? — гауптштурмфюрер потянулся к бутылке с вином.

Карл с отвращением поморщился.

— Не могу даже смотреть, — признался. — Дайте таблетку.

Шрикель вышел. Карл внимательно осмотрел себя. Все как надо: брюки помяты, галстук развязался, пиджак валяется на полу. Услышав шаги гауптштурмфюрера, сгорбился, уткнувшись лицом в ладони.

— Ну и вид у вас! — усмехнулся Шрикель.

— Ничего не помню, — промямлил Карл. — Напился, как свинья.

— Пустое. Все вчера перебрали.

— Я не скандалил?

— Наоборот, были очень галантным кавалером, и фрейлейн Эмми просила…

— Постойте, — перебил его Карл, — кажется, я начал ухаживать за ней?

Гауптштурмфюрер смерил его изучающим взглядом.

— Она почему-то рассердилась… Что случилось?

Кремер провел ладонью по лицу.

— Ничего не помню, — ответил задумчиво. — Полный провал памяти. Может, я позволил себе лишнее…

— Неважно, — махнул рукой гауптштурмфюрер. — Компания своя, и девочки без претензий. Плюньте.

Карл видел: Шрикель держится с ним совсем по-иному. Уже проинформирован. Вот она — власть денег. Стоило гауптштурмфюреру узнать, что Кремер занимается крупными денежными операциями, — и совсем другое обращение.

— Хотите взглянуть на шедевры искусства? — предложил Шрикель.

Кремер не колебался и секунды. Безнадежно махнул рукой.

— Мне глубоко противны все шедевры мира, — произнес плаксивым голосом. — В другой раз.

— Здорово же вы нахлестались, — захохотал гауптштурмфюрер.

Возвращаясь домой, Карл начал анализировать события вчерашнего вечера. Шрикель, готовя яму для Кремера, сам попал в нее. Оставалось выяснить, не врал ли он, говоря об эвакуации произведений искусства. Ясно только одно: пи он, ни Мюллер, ни Дузеншен — эсэсовец с физиономией убийцы — не смыслят в живописи. Правда, они могут заниматься только лишь организационными делами. Не зря же Шрикель предлагал Карлу посмотреть на какие-то шедевры — значит, картины есть…

Кремер вдруг остановился. А что, если картины — лишь для отвода глаз?… Откровенность Шрикеля подозрительна. Гауптштурмфюрер изо всех сил старается, чтобы Карл поверил ему, даже приглашал посмотреть шедевры. Во всяком случае, следует делать вид, что не сомневаешься в искренности Шрикеля.

День прошел в ожидании. Карл никуда не выходил из своей комнаты, валялся на диване, притворяясь больным. От обеда отказался. Догадывался, что Шрикель интересуется им, и делал все, чтобы у гауптштурмфюрера не возникло никаких сомнений.

Около пяти Кремер выскользнул на улицу. Не пошел к остановке автобуса, а побродил в роще, которая начиналась за виллой Вайганга. Немного подмерзло. Опавшая листва шуршала под ногами, на лужах звенели тонкие льдинки. Убедившись, что никто за ним не следил, Карл остановил автобус и сел в него уже за остановкой. От сегодняшней встречи с Ульманом зависело очень многое, а береженого и бог бережет…

Не успел еще Крамер спрятаться в закоулке, как услышал шаги на ступеньках. Ульман, спускаясь, опирался на скользкую кирпичную стену. Старик знал этот путь так, что свет был ему не нужен: восемь ступенек, пятая и седьмая разбиты. Поворот, и еще десять. Груда битого кирпича, узкая щель вместо прохода, еще четыре ступеньки… Не вздрогнул, когда Карл осветил его фонариком. Убедившись, что перед ним Кремер, поздоровался, крепко пожав руку, и сказал шепотом:

— Могу вас порадовать… Завод можно взорвать. Но нужно до черта динамита.

Карл задумался. Он не только не имел ни грамма взрывчатки, но и не знал, когда она будет и будет ли вообще. А Ульман ждал прямого и точного ответа.

— Взрывчатка будет, — ответил Карл. — Но вы сами понимаете, что раздобыть ее не так-то просто. Придется немного подождать.

— Подождем, — согласился старик. Он рассказал Кремеру, как вместе с Людвигом Гибишем по наполовину заваленному вентиляционному штреку и подземной пещере вышли под галереи завода. Установить это было нетрудно: сверху, сквозь трехметровую толщу земли, доносились глухие звуки, которые подтверждали расчеты Гибиша.

Самым сложным, по мнению Ульмана, было доставить взрывчатку к пещере, ведь сразу же за дорогой начиналась запретная зона…

Карл и радовался, слушая Ульмана, и кусал пальцы от досады. Отдал бы полжизни за взрывчатку! И надо же именно теперь провалиться Марлен Пельц!

Ульман торопился в ночную смену, и они быстро разошлись. Карл договорился, что Ульман будет время от времени звонить ему, но ни слова не говорить в трубку. Встретятся, когда будет взрывчатка, — Карл выругается в ответ на молчание.

* * *

Народу в театре было немного — половина партера. Это поразило Кремера: вспомнил Большой театр, умоляющие взгляды стоящих у входа — нет ли лишнего билетика? — вспомнил Катрусю, как сидела в темном простеньком платье, опершись на барьер третьего яруса…

Катря, Катруся!

Карл закрыл на мгновение глаза, вызывая в памяти дорогой образ.

Открыв глаза, увидел все тот же незаполненный партер, а рядом с собой, в ложе, девушку в вечернем платье с бриллиантами на некрасивой длинной шее. Она приветливо смотрит на него, улыбается, прикасаясь к его руке, и он улыбается ей в ответ. После, представления он отвезет ее домой, поцелует на прощание холодные пальцы и договорится о следующей встрече — так нужно, у него нет другого выхода. Эрнестина будет выжидательно смотреть на него: каждый раз надеется, что он наконец скажет то, о чем она мечтает. А он избегает этого разговора. Потому что Кремер в глубине души жалеет Эрнестину Краузе. Она совсем неплохая девушка — умная и добрая, — и не виновата, что природа обделила ее…

Карл знал, что фрейлейн Краузе влюблена в него. Если бы Эрнестина была злой, капризной, ему было бы легче. Тогда он давно бы «ответил ей взаимностью». Глядя же в печальные и влюбленные глаза девушки, не решался взять грех на душу и предлагать ей руку и сердце. Собственно, в этом пока не было необходимости. Все и так хорошо знали о характере их отношений: у Карла всегда был повод свободно распоряжаться своим временем, возвращаться домой когда угодно, не вызывая подозрений.

Сегодня давали «Фауста». Кремер не был разочарован. Фауст был неплохой, а Маргарита даже растрогала его. Не так часто встретишь на оперной сцене певицу, у которой профессиональное мастерство органично связано с глубоким чувством.

В перерыве Карлу захотелось побыть одному. Устроился в темпом углу курительной комнаты. Курил, а перед глазами стояли мастерски сыгранные сцены.

«Неужели и эсэсовцев волнует трагедия Маргариты? — подумал внезапно. — Парадокс? Возможно».

— Позвольте прикурить… — Над Карлом склонился высокий мужчина в прекрасно сшитом костюме. Карл потянулся к карману. Мужчина проговорил быстро:

— Могу продать бриллиант чистой воды, шесть с четвертью каратов.

Кремер уронил спичечный коробок. Мужчина наклонился за ним, прикурил.

— Если чистой воды, могу посмотреть, — наконец ответил Кремер.

— Благодарю вас, — протянул спички человек. — Завтра днем вы свободны?

— Да.

— В два у Дрезденского банка…

Карл кивнул, и человек, вежливо поклонившись, отошел. Кремер смотрел ему вслед и не верил. Но пароль назван правильно. А пароль этот знают лишь трое — подполковник Левицкий, он, Карл Кремер, и кто-то третий. И этот третий только что подходил к нему…

Эрнестина тревожно взглянула на Карла.

— Что случилось? Вы чем-то взволнованы?

— Меня всегда волнует истинное искусство, — уклонился от ответа Кремер. — А «Фауста» я к тому же люблю…

Но опару он уже не слушал. Смотрел на сцену, однако сосредоточиться, как ни заставлял себя, не мог — мысли были далеко…

…Возле Дрезденского банка стояло несколько роскошных автомобилей. В таких ездят владельцы больших предприятий, банкиры, коммерсанты, министры… Кремер медленно вышел из банка, остановился, разглядывая прохожих. Тут же подъехал автомобиль, из него выскочил новый знакомый Карла, услужливо открыл дверцу лимузина.

Карл мигом понял все. Кинул ему небрежным движением трость и привычно устроился на кожаном сиденье. «Мерседес» мягко тронулся с места и понесся по широкой улице к окраине.

— Ну, давайте знакомиться. — Придерживая руль левой рукой, новый знакомый правую протянул Кремеру: — Юрий Ветров. Одновременно — Антон Хазельбах, владелец гаража и автомобильной мастерской в Нейштадте. А про вас, Петро Кирилюк, я слышал, вот и познакомились.

— Так это к вам была моя запасная явка?… Я уж и не знал, что делать, — признался Карл. — Дни идут, явка провалилась, я едва выпутался. И никого, и ничего… Хоть волком вой! Решил завтра выходить на связь с вами.

— Положение незавидное, — согласился Ветров, — но это еще не худший вариант.

— Почему взяли Марлен Пельц? — спросил Карл.

— У нее были три квартиры, откуда она в разное время и на разных частотах вела передачи. И все же ее запеленговали… Жалко, очень жалко Марлен…

Машина вынырнула из города. Ветров увеличил скорость.

— Хоть душу отведем, — произнес по-русски, — я уже целую вечность не слышал родной речи.

— И не надо, — продолжал по-немецки Карл, — обмолвишься где-нибудь — и конец.

— Все это так, — жалобно посетовал Ветров, — но не все же время балаболить… Ты не замечаешь, что иногда от немецкого голова начинает пухнуть?

Ветров свернул на лесную дорогу, проехал немного и остановился на поляне между густыми елочками. Вышел из машины, потянулся.

— А тебе силы не занимать! — с восхищением произнес Карл.

— Не жалуюсь…

Ветров сразу понравился Кремеру. Открытое лицо, светлые волосы, серые чистые глаза — все в нем импонировало Карлу.

Кремер спросил:

— У тебя есть связь с Центром?

— Есть. Не прямая, но есть.

— Срочно нужна взрывчатка.

— Зачем тебе Центр? — удивился Ветров. — Взрывчатку мне переправят из Словакии партизаны. И верные люди найдутся…

Карл почувствовал, как по лицу расползается счастливая улыбка.

— Не может быть! — выкрикнул радостно. — Ты золотой человек!

— Почему это золотой? — пожал плечами Ветров. — Просто деловой. Работа у нас такая, взрывчатка в любое время может понадобиться. Неужели ты разведал подступы к заводу?

Карл начал рассказывать. Юрий слушал внимательно, изредка переспрашивая. Подытожил несколько самоуверенно:

— Мы подожжем эту вонючую керосинку так, что она несколько дней будет отравлять фрицам воздух.

Кремеру не понравился тон Ветрова.

— Не хвались, идучи на рати, — произнес рассудительно. — Все может случиться…

— Да разве я хвалюсь? — искренне удивился Юрий. — Обычная операция и требует лишь осторожности. Основное сделано, а мы только завершим дело.

Кремер смотрел на него недоверчиво. Что это — хвастовство или действительно глубокая уверенность в своих силах? Но хвастуна вряд ли послали бы сюда…

Позднее Карл понял: это ветровское хвастовство — напускное. Юрий каждую операцию продумывал скрупулезно, прикидывал множество вариантов, ибо знал, с кем имеет дело. Малейший просчет мог обернуться большими потерями.

В группе Ветрова было еще три человека. Двое из них — поляки, третий — украинец. Восточные рабочие у «настоящего» немецкого хозяина…

Группа Ветрова провела уже несколько смелых диверсий…

Карл предложил возвращаться. Сел, чтобы не бросалось в глаза, на заднее сиденье. Сидел, закрыв глаза, и говорил, будто диктовал:

— Передай в Центр: будет ли согласие на привлечение к работе фельдфебеля Штеккера? Возможны сведения о передислокации воинских частей, загруженности железнодорожных узлов и информация военного характера.

— Ясно, — кивнул Ветров.

— Группенфюрер Вайганг предложил мне совместные коммерческие дела. Что скрывается за этим, пока не знаю. Согласился, это — лучший способ завоевать его доверие. Со временам надеюсь узнать, чем занимается на самом деле Шрикель с помощниками. — Немного подумал и закончил: — У меня все…

* * *

Чистые пивные кружки сверкали на стойке, за которой клевал носом толстый, с обрюзгшими щеками, человек. Его белоснежная куртка подчеркивала чистоту пивной. Столики накрыты блестящей клеенкой, окна прозрачные, большие разноцветные бутылки над стойкой переливаются всеми цветами радуги. Пахнет свежевымытым полом и пивом.

Эта маленькая пивная на окраине поселка славилась своей чистотой. Именно поэтому она и выдерживала конкуренцию с большой пивной на центральной площади — имела своих постоянных клиентов. Здесь даже дышалось по-особенному, и пиво имело какой-то свой, неповторимый привкус.

Многие посмеивались над этой выдумкой — какой, мол, может быть оригинальный привкус у стандартного эрзац-пива? Но другие — люди солидные — упорно утверждали это, и вечерами у Франца всегда собиралось многолюдное общество.

В пивной сейчас пусто. Вечереет, заканчивается рабочий день. Лишь через час начнут хлопать дверями завсегдатаи, прямо с порога заказывая кружку пива, а пока старому Францу можно и подремать.

В зале всего три посетителя. Один — постоянный клиент, машинист Георг Панкау. Он всегда, каждый свободный день, в это время приходит сюда, занимает место в уголке возле печки и читает газеты. По Георгу Франц может сверять часы: ровно в четыре Панкау встает, кладет своп пфенниги на стойку и идет домой. Ровно в четыре, что бы ни случилось — ливень или метель — и кто бы ни предлагал ему кружку пива либо стопку шнапса.

Два других определенно попали сюда случайно. Молодежь обычно предпочитала пивную в центре — там играла музыка и собиралось большое общество, а что касается частоты, то кому она нужна в военное время?

Старый Франц удивился, когда следом за Панкау в пивной появились эти юнцы. Не вытерли ноги (боже мой, для чего же коврик постелен у дверей!), развалились на стульях.

Одного Франц узнал — сын его постоянного клиента Фридриха Ульмана, второго видел впервые — ходит на протезе, тяжело опираясь на палку; взгляд задиристый, острый.

Сначала старый Франц прислушивался к их разговору, а потом стало скучно. Какие сейчас разговоры у молодежи? Вместо того чтобы говорить о работе или о девчатах, все про войну да про войну. И не надоест же!.. Война, правда, приближается к границам рейха, но Франц уверен: она обойдет их поселок, их мирный поселок, где мало кто интересуется политикой, где люди работящие и любят лишь свой дом и пиво — вон как Георг Панкау, который углубился в газету, забыв даже заказать вторую кружку пива.

Франц покачал головой и поднялся. Георг Панкау всегда выпивает две кружки пива, а его первая кружка давно уж пуста. Нацедил полную так, что пена поднялась шапкой, шаркая ревматическими ногами, доплелся до столика машиниста.

— Что-нибудь интересное в газетах? — спросил, меняя кружки.

— Одно и то же…

Панкау поднял очки на лоб, приготовился поговорить с Францем. Но беседа не состоялась. Хлопнула дверь, и порог переступил Фридрих Ульман. Аккуратно вытер ноги, издали поклонился хозяину, мельком взглянул на Панкау и недовольно поморщился, увидев сына в компании Вернера Зайберта. Нет. старый Ульман не был настроен против Вернера — парень по нынешним временам неплохой. Только очень уж любит болтаться по пивным. И Горста таскает за собой — того и гляди, его сын тоже начнет заглядывать в стопку…

Крякнув недовольно, Фридрих прямо у стойки промочил горло. Пил с жадностью, большими глотками, так, что Горст не выдержал, предостерег:

— Простудишься, а потом бегай за лекарствами.

Отец лишь глаза скосил презрительно: ишь ты, щенок, начинает тявкать…

Стоял, делая вид, что полностью занят пивом, а сам думал: подсесть ли к столику Панкау, вызвать ли незаметно? Собственно, он завернул сюда, чтобы повидаться с Панкау — знал его привычку и был уверен, что найдет Георга у Франца.

Никто не помешал бы им — в пивной только Горст с приятелем, — но выработанная годами осторожность взяла верх. Проходя мимо столика Панкау, незаметно подморгнул и свернул к туалету. Не торопясь мыл руки. У старого Франца мыть руки — одно удовольствие; чисто, полотенце мягкое и пахнет свежестью.

Через минуту вошел Панкау. Стряхивая капли с рук, Ульман оглянулся.

— Вот что, Георг, — сказал как можно тише, — пражскую явку забудь. Гестапо разгромило типографию, почти все чешские товарищи арестованы.

— Не может быть! — вырвалось у Георга, но тут же он понял, что брякнул глупость: еще как может быть, сам по лезвию ходит ежедневно.

— К нам нитка не потянулась? — спросил Ульман встревоженно.

— Думаю, нет, — кивнул Панкау, — все хорошо продумано. А тебя кто предупредил?

— На свободе остался Индржих…

Скрипнула дверь, и в туалет ввалился Вернер Зайберт. Простукал палкой по полу, качнулся и пьяно пробормотал:

— Секретничаете? Нашли место…

Ульман сплюнул в умывальник.

— Меньше пить надо, юноша! — сказал, с отвращением глядя на Вернера, Фридрих. — Еще и Горста таскаешь за собой.

— Все равно жизнь пошла кувырком, пей, пока пьется! — погрозил палкой Зайберт.

— Мелкий ныне народ пошел, — сказал неопределенно Панкау и направился к выходу. Ульман осторожно обошел Вернера.

— Еще кружку! — сказал Францу и занял столик возле окна, откуда видна была вся улица. Горст взял свою кружку, чтобы пересесть к отцу, но старый остановил его решительным жестом.

— Я только вторую кружку… — по-своему понял его сын.

— Дома поговорим, — буркнул отец и демонстративно отвернулся.

Горст обиженно насупился, но возражать не стал: знал крутой нрав отца — может и осрамить, ни с чем не посчитается. Но старый Фридрих словно забыл о сыне. Сидел, уставив взгляд в окно, и ни на кого не обращал внимания. Оживился, увидев грузовую машину, затормозившую возле пивной. Из кабины вылез высоченный мужчина в кожаном картузе, направился к входу в пивную.

Ульман уже расплатился, когда новый посетитель подошел к стойке. Выскользнув на улицу, Фридрих повернул не к центру, а туда, где шоссе огибало последние домишки. Отошел метров на сто, когда грузовик нагнал его. Машина резко притормозила и, только Ульман вскочил на подножку, сразу рванулась вперед, разбрызгивая грязь. Человек в кожаном картузе пожал Фридриху руку.

— Немного задержались, — начал оправдываться, — пришлось одного хлопца ждать…

— Это к лучшему, — прервал его Ульман. — Смеркается, через четверть часа совсем темно будет — нам только на руку…

За километр до назначенного места Ветров выключил фарш. Поставил машину за насаждениями, которые разрослись и напоминали рощицу. Из кузова, крытого брезентом, вылезли трое с рюкзаками за плечами. Юрий указал Ульману на рюкзак, лежавший у борта.

— Тридцать килограммов дотащите? — спросил его. — А я возьму пятьдесят.

Старик молча подставил спину.

Друг за другом, согнувшись пониже, перебежали дорогу. Минут десять лежали в зарослях, прислушиваясь, и, лишь убедившись, что вокруг все спокойно, двинулись за Ульманом.

— Два центнера взрывчатки, — с гордостью произнес Ветров, когда они наконец сложили рюкзаки в углу пещеры. — Жаль, что вам утром на работу, а то бы сразу…

— Нужно было подождать до воскресенья…

— С машиной не получалось, — вздохнул Ветров.

— Не ропщи, — упрекнул Фридрих, — дай бог, чтобы всегда так получалось.

— Послезавтра мы ждем вас и Гибиша здесь от семи до восьми, — изменил разговор Ветров. — А теперь назад. Нужно еще поставить на место машину. Хотя, — осветил фонариком циферблат, — уже поздно. Придется бросить возле поселка.

* * *

Дверь открылась без стука. Штурмбанфюрер Эрлер сердито поднял голову, — кто это смеет без разрешения врываться в ею кабинет! — но тут же встревоженно воскликнул:

— Что случилось, Мауке?!

В дверях стоял гауптшарфюрер — в мокром плаще, в шляпе с обвисшими полями и в грязных сапогах.

— Прошу запросить полицию: кому принадлежит машина 184-93? Грузовик, крытый брезентом.

— К чему… — начал Эрлер, но, увидев встревоженное лицо Мауке, взялся за телефонную трубку.

Пока штурмбанфюрер вызывал полицию, Мауке присел на диван.

— Проклятая погода, — пожаловался ежась, — ни зима, ни осень. Замерз, как бездомный пес. Нет ли у вас спиртного?

Штурмбанфюрер достал из тумбочки стола бутылку шнапса.

— Я и сам с удовольствием выпью, — посочувствовал Эрлер. — Но что заставило вас бросить все и ехать в город в такую погоду? Надеюсь, не одно только желание выпить моего шнапса?

— Эта бутылка слишком дорого стоила бы… — буркнул Мауке. — Кому же принадлежит этот грузовик?

Эрлер поднял трубку телефона, который только что зазвонил.

— Чья? Гараж фирмы Гешке? Адрес гаража!

— Дайте пожалуйста, распоряжение всем полицейским постам задержать машину. А я, — Мауке порывисто встал, — в гараж Гешке.

— Надеюсь, вы найдете возможность проинформировать меня? — не выдержал Эрлер.

— Дорога каждая минута… Поехали вместе — в матине я успею доложить…

Эрлер вспомнил: на улице холод и дождь… Поежился, но любопытство пересилило.

— Едем, — сказал решительно и потянулся за шинелью.

— Я уже докладывал вам, — начал гауптшарфюрер, примостившись на заднем сиденье, — что установил наблюдение за двумя машинистами. Одни из них — Панкау — оказался интересной штучкой. Сижу я сегодня в пивной с бывшим солдатом — таскаю его всюду с собой для маскировки, — как заходит отец этого солдата — некто Ульман. В поселке его считают малость того… — покрутил пальцем около виска. — Так вот, заходит он, пьет пиво, потом идет в туалет. Все нормально, не придерешься. Но тут и Панкау тоже направляется туда. Я притворяюсь пьяным, незаметно открываю дверь. Так и есть — разговаривают о чем-то. Мне даже послышалось последнее слово Ульмана: чешское имя — Индржих…

— Вы молодчина, Мауке, — вырвалось у Эрлера, — завтра же мы прикроем эту коммунистическую богадельню. Но при чем тут грузовик?

— Минутку, — нетерпеливо поднял руку Мауке. — Это не все. Полчаса Ульман сидит в пивной. Затем выходит. И в это же время от пивной отъезжает грузовик — жаль, не обратил внимания на шофера, кажется, был в кожаном картузе, — догоняет Ульмана, останавливается и берет его. При этом Ульман не сделал ни одного жеста, чтобы остановить машину. Хорошо еще, что я успел выскочить и заметить номер. Сейчас быстро темнеет. Еще бы минут пять — десять, и все…

— Куда поехал грузовик? — спросил Эрлер. Во рту у него пересохло, пальцы дрожали от волнения.

— По дороге на юг. Через двадцать километров развилка, можно выскочить на шоссе Дрезден — Прага.

— Интересно!.. Интересно!.. — Эрлер чуть было не прыгал на сиденье. — Быстрее! — рявкнул на шофера.

Черный закрытый «опель-адмирал» и без того мчался, срезая углы на поворотах и пугая прохожих. Ворвались в пригород, вот наконец и нужная улица.

Механик гаража пил кофе, поставив термос на станок. Увидев офицера СС, испуганно вскочил, кофе потек по спецовке.

— Кто ездит на машине 184-93? — сразу закричал Эрлер, а Мауке подумал, что только за этот идиотский вопрос штурмбанфюрера нельзя и на пушечный выстрел подпускать к следственной работе.

Механик, икая от волнения и страха, доложил:

— Водитель Крафт только что звонил, что машины нет на месте обычной стоянки. Я посоветовал ему заявить в полицию…

— Где Крафт?

— Где-то там, — неопределенно кивнул головой механик. — Звонит в полицию…

— Где это там? — разозлился пуще прежнего Эрлер. — Немедленно найти его!

У механика отвисла челюсть. Мауке вмешался и за минуту выяснил, что водитель машины 184-93, которая перевозит текстильные товары в магазины фирмы «Гешке и К0», ежедневно оставлял ее возле универмага. Крафт живет поблизости и как раз в это время обедает. Сегодня, вернувшись, он не обнаружил машины на месте.

Мауке, отозвав Эрлера в сторону, посоветовал ему позвонить в гестапо и распорядиться немедленно арестовать Крафта. Дома, на работе, в магазине ли, где тот появится раньше. Впрочем, сделал он это просто так, для перестраховки, ибо был уверен: Крафт тут ни при чем. Если бы он встречался с Ульманом в поселке, то, возвратившись в город, тихонько поставил бы машину возле универмага или загнал ее в гараж…

Когда вернулись, Мауке, удобно устраиваясь в мягком кресле в кабинете Эрлера, спросил:

— Что будем делать?

Предположение гауптшарфюрера оправдалось, дежурный по гестапо доложил, что машину 184-93 нашли в километре от поселка. Бросили ее прямо на обочине час тому назад — мотор не успел еще остыть.

Штурмбанфюрер мерил комнату тяжелыми шагами. Заложил руки за спину, от этого толстый его живот казался еще больше. Расстегнул воротник френча и громко сопел.

— Приказываю немедленно арестовать Ульмана и Панкау! — взмахнул кулаком в воздухе. — Послушаем, что запоет эта сволочь на допросе!

Мауке недовольно взглянул на дежурного по гестапо, который торчал на пороге кабинета, ожидая распоряжений. Эрлер перехватил этот взгляд.

— Можете идти, Кейндель, — отпустил унтер-офицера.

Гауптшарфюрер дождался, пока за дежурным закроется дверь. Произнес с едва заметной иронией:

— И вы считаете, что эти двое сразу же назовут фамилии своих сообщников?

— У нас есть много способов, — не заметил насмешки Эрлер, — развязывать языки…

— И это вы говорите мне! — Мауке, сделал ударение на последнем слове, — Будто я первый день в гестапо!

Эрлер остановился перед креслом. Этот гауптшарфюрер начинает говорить в недопустимом тоне. Хотя он вот-вот получит офицерское звание, это не дает ему права вести себя так нахально!

Штурмбанфюрер вспыхнул, выставил вперед ногу, щелкнул пальцами с раздражением, но, встретив спокойный взгляд Мауке, сдержался. Черт с ним, с этим мальчишкой. Сам рейхсфюрер СС Гиммлер отметил его заслуги в борьбе с польскими партизанами, наградив Железным крестом первой степени. Как-никак, а Мауке проявил героизм. Раненный, сдерживал банду партизан… И несмотря на то, что ногу гауптшарфюреру ампутировали, рейхсфюрер приказал оставить его в войсках СС.

Эрлер догадывался: трюк этот больше для рекламы — смотрите, мол, рейх не забывает своих героев, — однако не считаться с Мауке не мог. Тем более что мальчишка наткнулся на след подпольной организации, за которой уже долгое время охотится дрезденское гестапо. Вспомнил: группенфюреру Вайгангу известно, что идея поручить Мауке операцию в рабочем поселке принадлежит ему, Эрлеру. Идея и руководство операцией. Он не будет умалять заслуги гауптшарфюрера Мауке, однако сумеет доказать и свои. Вернер Зайберт, роль которого так удачно играет Мауке, лишь пешка в сложной игре, которую начал он, штурмбанфюрер Эрлер. Следует использовать Мауке до конца.

От этих мыслей у Эрлера сразу улучшилось настроение, и он спросил:

— Мой молодой друг хочет посоветовать что-то?

Мауке разгадал тактику штурмбанфюрера. Пускай думает, что ему удалось обмануть простачка гауптшарфюрера. В конце концов Эрлер все-таки получит мат: у Мауке найдутся друзья, которые откроют глаза группенфюреру Вайгангу, а если понадобится, и самому рейхсфюреру Гиммлеру. А теперь пусть эта толстая свинья немного потешится. Смешно смотреть, как Эрлер пытается блеснуть своей прозорливостью.

— Мне кажется, — вкрадчиво начал гауптшарфюрер, — вы уже приняли решение и хотите лишь проверить свою мысль. Ведь вы считаете, что не следует сразу задерживать этих двух коммунистов, чтобы не спугнуть все осиное гнездо? Я согласен с вами — надо установить за ними строжайшее наблюдение: тогда мы узнаем, кто был в машине и кто помогает им в преступных акциях против рейха.

Эрлер самодовольно погладил облысевшую голову.

— Вы не ясновидец? — захохотал громко. — Откуда вы все это знаете?

— Я верю в проницательность своего начальства, — отчеканил Мауке, преданно глядя в глаза штурмбанфюреру, — и знаю, вы всегда выберете лучший вариант.

«Если Эрлер проглотит это, — подумал Мауке, — он еще больший идиот, чем я считал».

Штурмбанфюрер расплылся в довольной улыбке.

— Действуйте, мой молодой друг, — произнес покровительственно. — Мы на верном пути. В самое ближайшее время мы разорим это коммунистическое гнездо. Утром в ваше распоряжение поступит оперативная группа.

— Я очень признателен за такое большое доверие, — ответил Мауке, поднимаясь.

Уже в дверях не удержался, чтобы не съязвить на прощание:

— Прошу вас, штурмбанфюрер, не забудьте распорядиться об освобождении этого шофера. Крафта, кажется? Он не имеет никакого отношения к красным…

* * *

После затемненных немецких городов, разрушенных бомбардировками кварталов, плохо одетых людей, Цюрих поразил Карла Кремера неоновыми рекламами, блестевшими улицами, приветливыми улыбками прохожих. Будто не было в нескольких десятках километров границы с подозрительными таможенными чиновниками, мрачными эсэсовцами в черном и, куда ни глянешь, гестаповцами в штатском.

Зеркальные витрины магазинов — магазинов на каждом шагу — ювелирных, антикварных, гастрономических, больших универсальных и совсем маленьких книжных, обувных, готовой одежды, ресторанов, кафе, кинотеатров… И банки…

Слово «банк» — повсюду. На старинных бронзовых табличках, на стеклянных, не менее солидных (золото на черном фоне) вывесках. Это слово подмигивает с неоновых реклам, бросается в глаза со страниц газет. «Юлиус Бар и К0», «Вонтобель и К0» — большие банковские конторы и банки помельче и совсем маленькие — и все же банки: с молчаливыми служащими, старинной мебелью, холодной любезностью директоров и где-то там, внизу, бронированными сейфами. Это — святая святых каждой конторы, от семейного предприятия, которое существует более полутора столетий, до новорожденной конторы, которая только что начинает обзаводиться клиентами.

Номер в отеле, где остановился Кремер, — теплый и просторный, с большим окном на шумную улицу. Карл отдернул штору, смотрел на людской муравейник внизу и ничего не видел. Нервное напряжение, в котором находился в последние дни, сменилось чувством необычайной усталости: Карл еле держался на ногах. Теперь — спать. Спать и спать, спать вволю в мягкой постели с крахмальными простынями… Но не было сил тронуться с места. Карл стоял и стоял, прислонившись плечом к оконному выступу, ни о чем не думая.

Наконец собрался с силами, отошел от окна, достал из портфеля все содержимое. Чертежи и техническая документация не имели военного значения, здесь были описания отдельных усовершенствований в текстильной промышленности.

Карл принял горячую ванну и нырнул в мягкую и приятную свежесть постели. Думал — заснет сразу, но сон не приходил, лишь сладостная истома сковала все тело. Лежал, закрыв глаза, и переживал еще раз события последнего времени.

Несколько дней назад Кремера позвал к себе Вайганг. Они пили в его кабинете кофе, курили, и группенфюрер рассказывал о новых сортах цветов, которые собирался вырастить. Сердился на англичан и американцев: открыли второй фронт и помешали тем самым Вайгангу получить из Голландии какие-то необычайные тюльпаны. Группенфюрер подвинул Карлу альбом с цветными фотографиями. Листая его, Кремер незаметно следил за Вайгангом.

Не для того же, чтобы поговорить о тюльпанах, пригласил его сюда группенфюрер.

Предчувствие не обмануло Кремера. Вайганг вздохнул и произнес доверительно:

— Цветы цветами, а дело делом. Ты не забыл нашего разговора?

Карл склонил голову:

— У меня все время такое состояние, будто сижу на вокзале и ожидаю поезда. Не привык бездельничать…

— Именно это я и надеялся услышать. — Волосатые пальцы Вайганга сплелись. Карл почувствовал, что группенфюрер нервничает, и насторожился. Если Вайганг волнуется, надо быть спокойным.

— Я ждал сообщения от одного доверенного человека, — продолжал группенфюрер, — и вчера получил его. Тебе необходимо немедленно выехать в Швейцарию.

Чего-чего, а такого предложения Карл не ожидал. Но ничем не выдал ни удивления, ни заинтересованности.

— Тебе не по сердцу такая поездка? — спросил группенфюрер.

— Я деловой человек, — ответил Кремер, — и хотел бы сначала знать, что кроется за вашим предложением.

— Обычная коммерческая сделка, — стараясь говорить равнодушно, начал Вайганг, — вернее, необычная, хотя и коммерческая все же. Настало время раскрыть тебе карты, мой мальчик, — произнес с теплотой в голосе и плохо скрытой угрозой во взгляде. Руки его продолжали нервно подрагивать. — Ты знаешь, что наступление русских на Пруссию заставило нас кое-что эвакуировать оттуда. Прежде всего архивы службы безопасности и другие секретные бумаги, патенты, техническую документацию… Не вдаваясь в подробности, должен сказать, что у меня сейчас есть… э-э… несколько технических бумаг, которыми очень интересуется одна… одна английская фирма. Мне известно, за эти бумаги фирма согласна заплатить солидную сумму. Ее, представитель находится сейчас в Цюрихе. Тебе надо встретиться с ним, договориться об оплате и, в случае их согласия, передать бумаги.

Кремер не шелохнулся, обдумывая предложение. Вайганг по-своему воспринял его молчание.

— Мы разговариваем с глазу на глаз, — подчеркнул многозначительно. — Мне не хотелось бы повторять, однако должен напомнить: в сложившихся условиях дальновидные люди начинают задумываться о будущем. И не только о своем, — поднял палец и высокомерно взглянул на Карла, — а и о высших интересах. Не сегодня-завтра начнется наступление русских на наши восточные границы, и мы должны, я подчеркиваю, должны позаботиться о том, чтобы немецкие духовные ценности не попали в руки коммунистов. Вот почему наши патенты, изобретения, все, над тем многие годы трудился гении немецкой технической мысли, должны попасть в надежные руки. Надеюсь, ты согласен со мной?

Карл машинально кивнул головой. Так вот, оказывается, в какую авантюру хочет втянуть его грунпенфюрер. Продавать техническую информацию и патенты английским фирмам. Расчет точный: на этом можно нажить солидный капитал. И платформа подведена патриотическая — единый, так сказать, антикоммунистический фронт.

Быстро прикинул: что будет, если он откажется?… Полный разрыв с Вайгангом. Группенфюрер, доверивший ему и без этого очень многое, запрячет его туда, где молчат. И наконец Вайганг все равно найдет кого-либо, кто станет служить ему не за страх, а за совесть.

А если согласиться?

Став фактически правой рукой группенфюрера в этих сделках, Карл сможет сравнительно легко узнать о характере документов, собранных канцелярией Шрикеля, — только что Вайганг проговорился, что там хранятся архивы службы безопасности. Больше того, он сможет незаметно влиять на работу канцелярии и постарается добраться до секретных чертежей. Говорят, на саксонских заводах изготовляется много точных приборов для ракет!.. А куда он будет переправлять все бумаги — другое дело. Конечно, не только английским дельцам…

Секунду-другую Карл сидел с каменным выражением лица. Когда начал говорить, сам удивился сухости и деловитости своего тона:

— Стоит только таможенному чиновнику заглянуть в мой портфель, и мне не миновать суда. Я уж не говорю про агентов гестапо и людей Шелленберга, которые проявляют болезненный интерес к каждому, кто выезжает за границу. Не многовато ли всех на одного меня?

Вайганг наклонился к Кремеру, произнес так сердечно, что Карл невольно подумал — не хватает только, чтобы группенфюрер погладил его по головке:

— Неужели ты думаешь, что я не знаю обо всех пограничных сложностях? Я заинтересован в успехе дела не меньше твоего и обеспечу тебе на границе «зеленую» улицу.

«А если все же что-либо случится, — подумал Карл, — спокойно наплюешь на меня и даже посодействуешь, чтобы Карла Кремера побыстрей повесили на первом же суку».

Словно в ответ на его мысли, группенфюрер продолжал, как и раньше, мягко, но сам тон никак не соответствовал его словам:

— Надеюсь, ты понимаешь, что произойдет, если ты только помыслишь об измене? Я найду тебя…

— Для чего так грубо, герр генерал, — неучтиво оборвал его Кремер, — с этой минуты мы компаньоны и, насколько я понимаю, процветание фирмы будет зависеть от добросовестности нас обоих. Том более что ни вас, ни меня не устроят какие-то крохи…

…Карл повернулся, крахмальные простыни зашуршали. Уже засыпая, удовлетворенно улыбнулся: группенфюрер все же умеет устраивать дела — на границе никто не дотронулся до кожаного чемодана Кремера.

Проснувшись на рассвете, нащупал под подушкой портфель и сразу встал, занялся туалетом. Только теперь вспомнил, что последний раз ел вчера утром, — еле дождался завтрака.

Выходя из отеля, Кремер, чтобы не оглядываться, остановился на миг у зеркала, поправляя галстук. Заметил сидящего в кресле лысого человека в модном сером костюме. Человек смотрел на Карла поверх газеты. А может, это показалось Кремеру?

Карл сделал вид, что забыл что-то опросить у портье, прошел у самого кресла незнакомца, едва не задев его. Извинился. Тот и глаз не поднял, лишь пробормотал что-то невнятное.

Разговаривая с портье. Кремер стоял так. чтобы видеть каждое движение лысого. По-видимому, Карлу лишь показалось, что незнакомец наблюдает за ним, он внимательно читал газету. Выходя, Карл незаметно оглянулся, — лысый не обращал на него никакого внимания.

Кремер свернул в первый же пустой переулок, юркнул в открытые ворота. Постоял, осторожно выглядывая. Также безлюдно, только какая-то женщина с ребенком переходит дорогу.

Кремер облегченно вздохнул, «У страха глаза велики», — подумал он и пошел дальше, не людными проспектами, а долго кружил переулками, пока не заблудился. Неожиданно из-за угла выехало такси, весьма кстати, Кремер попросил шофера показать ему Цюрих. Около двенадцати вышел на центральной площади.

Отель, в котором Карлу назначили встречу, был за углом. В холле навстречу ему поднялся человек в темном костюме.

— Герр Крамер, если не ошибаюсь? — спросил учтиво. — Мистер Гарленд уже потерял надежду встретиться с вами.

Взгляд человека остановился на кожаном портфеле под мышкой у Кремера, и квадратное лицо пришло в движение. Очевидно, это означало улыбку, поскольку губы при этом растянулись и человек захрюкал, как сытый кабан.

— Прошу вас сюда, — почтительно поддержал Карла под локоть, направляясь к лестнице.

— Откуда вы знаете меня? — удивился Крамер.

— Плохие бы мы были коммерсанты, если бы не знали тех, с кем собираемся иметь дело, — уклончиво ответил человек.

— Однако же я вас не знаю… — Карл решительно остановился на ступеньках.

— Вы не знаете и мистера Гарленда, а все же идете к нему…

Это было логично, Карл не мог не согласиться со своим провожатым. Не все ли равно, кто покажет ему дорогу.

Словно в ответ на мысли Карла, человек сказал:

— Мистер Гарленд не хотел, чтобы вы расспрашивали о нем у портье. В нашем деле излишняя реклама только вредит.

И снова Карл был согласен с ним. Кивнул ему в ответ.

На втором этаже они остановились у двери номера «люкс». Человек в темном костюме открыл ее своим ключом. Кремер переступил порог и тут же услышал, как за спиной щелкнул замок.

Просторная комната с ковром на полу, мягкие кресла, низенький столик с бутылками и сифоном. Только что здесь курили дорогую сигару, у Карла даже запершило в горле.

— Прошу садиться, — предложил ему спутник. А сам остался у дверей, как часовой. Кремеру показалось это подозрительным. Остановился посреди комнаты, недовольно осматриваясь.

— Где мистер Гарленд?

— Не волнуйтесь, — услышал за спиной вкрадчивый голос, — вы еще успеете сегодня увидеться с мистером Гарлендом.

Карл оглянулся и отступил на шаг. Что это — дешевая мистификация или западня? Тот самый лысый незнакомец, на которого он обратил внимание в вестибюле своего отеля. Тот же немигающий взгляд, узкие черточки бровей и блестящий черен.

— Мистер Гарленд? — спросил Карл машинально.

Лысый покачал головой. Кремер опустил руку в карман пиджака.

— Оставьте… — спокойно сказал лысый. — Джон стреляет быстрее и лучше любого чикагского гангстера! — и кивнул в сторону дверей.

Его провожатый стоял уже с пистолетом в руке. Черное дуло не шевелится, а сам он подался вперед, напоминая пружину, готовую распрямиться от малейшего прикосновения.

— Кто вы такой и что вам нужно? — спросил Крамер чужим голосом.

Лысый склонился в любезном поклоне, указал на кресло возле столика с бутылками:

— Прошу вас…

* * *

Погода менялась несколько раз на неделе. То падал мокрый снег, то выглядывало солнце. Прошел даже дождь, смыв с полай тонкий пласт снега. Потом вдруг морозы сковали голую землю.

Ульман был бы рад сегодня и метели, но, как нарочно, распогодилось. Слава богу, хоть ночь безлунная — в десяти шагах ничего не видно.

Они ехали по краю шоссе, не включая фар, и заранее съезжали на обочину, лишь только заслышав шум мотора. Гибиш — впереди, Ульман — в нескольких метрах за ним. Ехали быстро, насколько позволяла темнота и профиль дороги.

— Съезжай, Людвиг! — крикнул Ульман, услышав рокот машины позади. Из-за поворота выскочил легковой автомобиль. Обогнав велосипедистов метров на шестьсот, внезапно остановился.

Хлопнула дверца.

— Не нравится мне этот «опель», — подъехал к Ульману Гибиш. — Второй раз уже обгоняет нас…

— Может, мотор неисправный?… — предположил Ульман.

— Странно… — не сдавался Гибиш. — Пропускает нас, а потом снова догоняет…

— Вот что, — решил Ульман, — нам уже недалеко, сразу за этим поворотом спрячем велосипеды в кустах и будем пробираться по тропинке.

«Опель-капитан» стоял на обочине. Шофер, подняв капот, копался в моторе. Проехав мимо машины, Ульман оглянулся и заметил: шофер смотрит им вслед.

— Быстрее, — почти шепотом сказал Гибишу, — кажется, это гестапо.

За поворотом они оставили велосипеды и пошли по узенькой тропинке. С холма увидели, как «опель-капитан» проехал с километр и, не видя велосипедистов, на бешеном скорости помчался назад. Остановился на повороте. Из машины вылезли люди, замигали карманными фонариками.

Ульман заволновался.

— Они следили за нами, — сказал тихо. Оглянулся вокруг. — В чем-то мы оплошали, и гестапо заподозрило нас.

— Теперь нам капут! — прошептал Гибиш. Он тяжело дышал, и голос его дрожал.

— Очевидно, капут! — согласился Ульман. — Ты испугался?

— Страшно… — застучал зубами старый шахтер. — Но это не имеет значения. Давай быстрее, пока они не подняли тревоги.

Ульман пробирался, прячась за кустами. Гибиш не отставал, дышал ему в затылок.

— Мы им устроим прощальный фейерверк, — сказал хрипло. — Я свое уже отжил, так хоть умирать будет не жаль…

— Не каркай! — рассердился Ульман. — Может, еще обойдется…

Он сказал это для успокоения. Знал: конец. Гестапо теперь не выпустит их.

«А что, если взяли людей, доставивших взрывчатку? — мелькнула мысль. Почувствовал предательскую слабость в ногах. — Что, если в пещере никого нет и они с Гибишем напрасно пробираются туда? Но вряд ли тогда гестаповцы выпустили бы их из поселка. Наверное, они надеялись, проследив за ними, напасть на след других товарищей. Поэтому — скорее в пещеру, пока гестаповцы не перекрыли все пути».

Колючий кустарник рвал одежду, больно стегал по рукам и лицу. Но они не обращали внимания на боль, взбирались по крутому склону — подальше от тех, кто обшаривал придорожные кусты. Вот ужа перевалили вершину холма, теперь будто полегче: пологий спуск и не такой густой кустарник. Старики постояли несколько минут, переводя дыхание, и собрались уже трогаться, как вдруг Ульман молча дернул Гибиша за руку и упал на землю.

— Чего ты?… — начал недовольно Людвиг, но не договорил и плюхнулся в кусты рядом с Ульманом. Сквозь кустарник пробирались два солдата, тяжело ступая по мерзлому грунту.

— Здесь получше, Ганс, — сказал один из них тонким голосом. — Вверху ветер, прохватывает до костей.

— Давай здесь, — согласился второй. — Закурим?

Ульман приподнял голову. Вспыхнула спичка, на миг вырвав из темноты лицо под солдатской каской.

— Шарфюрер приказал патрулировать в этом районе, — снова начал тонкоголосый. — А здесь удобно устроить засаду.

— У тебя осталось что-нибудь во фляге? — оборвал его товарищ.

— Есть немного…

— Дай.

Ульман услышал, как солдат отвинчивает крышку. Показалось, что услышал даже, как забулькала водка.

— Оставь и мне, — сказал эсэсовец с тонким голосом.

Другой удовлетворенно крякнул и произнес:

— Посидим здесь. Лучшего места не найти.

Солдаты замолкли, лишь вспыхивала светлячком сигарета. Ульман осторожно пошевелился. Вот влипли в беду. Сейчас там, внизу, поднимут тревогу, начнут прочесывать кустарник… Надо же иметь такое цыганское счастье — натолкнуться на эсэсовский патруль в двух шагах от цели!

Ульман лежал в неудобной позе, подогнув под себя ноги, и слышал, как дышит за спиной Гибиш. Думал. В полукилометре отсюда, в пещере, ждут их четверо молодых сильных парней. Они уже приготовили рюкзаки со взрывчаткой и ждут, ждут… И не дождутся. Одни они не смогут пройти по подземным лабиринтам, и снова эшелоны с бензином ежедневно будут отправляться на фронт…

Ульман заскрипел зубами. Сколько сил затрачено, все так хорошо продумано, подготовлено — и такой неожиданный случай…

А в пещере ждут их. Постой, почему их? Им нужен только старый шахтер Гибиш, который знает дорогу к подземному заводу. Зачем им Ульман — разве что тащить рюкзак со взрывчаткой?

Ульман решил, что делать. Осторожно, не дыша, придвинулся к Гибишу, прошептал ему на ухо:

— Сейчас я отвлеку их на себя. А ты прорывайся — без тебя ребята не пройдут!

— Но… — начал было возражать Гибиш.

— Слушай маня, — оборвал его Ульман, — у нас это единственный шанс. Если останешься жив, расскажешь обо всем Марте и Горсту… — Горький клубок подкатился к горлу. — Рот Фронт!

Фридрих пополз между кустами, ощупывая перед собой землю, чтобы не хрустнула сухая случайная ветка.

Когда отполз до вершины холма, почувствовал, что на может шевельнуть и пальцем. Лишь кровь стучала в висках и пылало лицо. Рубаха прилипла к спине, пот стекал по щекам, жег поцарапанную кожу.

Ульман лег вверх лицом, раскинул руки и несколько секунд всматривался в звездное небо. Да, он в последний раз видит звезды. Только теперь заметил, какие они красивые — эти мерцающие вечные звезды. У него никогда не хватало времени, чтобы вот так полежать и полюбоваться на звезды. И сейчас нет времени… Там, за кустами — двое с автоматами, а в нескольких шагах от них — старый Людвиг.

Ульман чувствовал, что у него нет сил подняться… Кряхтя и охая, он все же поднялся. Странно, к нему сразу же вернулись силы. Пошел не прячась, наступил на ветку, и она громко треснула, будто кто-то выстрелил.

И сразу же — «Стой! Стреляю!..».

Пригнувшись, Ульман побежал, минуя высокие кусты и пробираясь сквозь заросли, которые достигали лишь пояса. Вдогонку застрочили из автоматов, закричали: «Стой!» И — топот тяжелых сапог.

Ульман метнулся в сторону — теперь нужно отвести их как можно дальше. Снова автоматная очередь… Ульман упал, больно ударившись, но сразу же поднялся и побежал дальше. А топот все ближе и ближе, и снова пули противно свистят над головой.

Господи, у него уже нет сил, и сердце вот-вот вырвется из груди…

И все же, Ульман бежал и бежал, а за ним, стреляя и ругаясь, гнались два эсэсовца. Они сбежали в ложбину, и Ульман из последних сил стал взбираться на противоположный склон… Теперь солдаты были совсем близко. Один из них приостановился, прицелился, послал длинную очередь.

Ульман почувствовал сильный удар в спину. Ноги подкосились, и он упал. Стало легче, не нужно было никуда бежать — сердце уже не вырывается из груди и дышать не так тяжело. Вот только боль под лопаткой, да и она проходит, приятная истома разливается по всему телу. И небо — все в больших, ярких звездах. Теперь он может не спешить и вволю любоваться звездным небом… Но почему оно падает на него? И все же хорошо — звездное небо и чистый морозный воздух, такой чистый, что умирать не хочется.

Неужели он видит звезды в последний раз?

Ульман еще слышал тяжелые шаги эсэсовцев совсем рядом. Значит, Гибиш прошел. Фридрих улыбнулся — так и лежал с ясной улыбкой на бледнеющем лице.

А Гибиш пробирался по узкой тропинке, и автоматные очереди все отдалялись от него. Вот раздалась длинная-длинная очередь, и все стихло. Гибиш остановился, обернулся и замер прислушиваясь. Но вокруг тишина, лишь ветер шелестит в кустах.

Гибиш вытянул шею. Нет — тихо. Стащил непослушной рукой картуз, постоял немного и двинулся сгорбившись. Шел, ни о чем не думая, ибо знал — нужно идти…

Ветров, услышав выстрелы, насторожился. Лежал возле выхода из пещеры, готовый резануть из автомата по черным кустам. Выстрелы отдалялись и наконец прекратились. Только теперь Ветров подумал: наверное, Ульман и Гибиш нарвались на патруль. Неужели погибли?

На своем веку Юрий видел много смертей. Умирали друзья и совсем незнакомые люди. Умирали товарищи, с которыми спал под одной шинелью. Погиб командир, который в сорок первом выводил их из окружения. Ему было всего двадцать два, он очень хотел жить и не верил, что умирает. Лежал, положив голову на колени Ветрову, и смотрел куда-то вдаль грустным взглядом. Вздохнул, закрыл глаза. Умер, будто заснул, тихо и спокойно. Легкая смерть, но она поразила тогда Ветрова больше, чем агония с проклятиями, криками и пеной на губах.

Теперь, услышав выстрелы, Юрий представил две фигуры в кустах — двое старых и седых лежат, припав к мерзлой земле, а над ними переговариваются солдаты с автоматами. Вчера они могли вместе сидеть в пивной, в трамвае, солдат извинился бы, толкнув такого же пожилого человека, как тот, что лежит под кустом. А здесь он равнодушно пнет ногой холодеющее тело и, достав сигарету, прикурит.

Зашуршало в кустах. Ветров от неожиданности вздрогнул, перекинул автомат на левую руку. Прижался к земле, пристально вглядываясь в заросли.

Одинокая фигура осторожно приближалась к пещера.

— Кто? — навел автомат Ветров.

— Я — Гибиш. Ульман остался там…

Юрий поднялся, пропуская старого человека в пещеру. При тусклом свете фонаря поразила мертвенная синева кожи, заостренные черты лица Гибиша.

— Фридрих Ульман остался там… — повторил старик и неопределенно махнул рукой.

— Стреляли по вас? — спросил Ветров.

— Они бросились за ним вдогонку и стреляли из автоматов.

— Кто — они? — переспросил Ветров, хотя уже понял все.

— Эсэсовцы, — едва пошевелил губами Гибиш. — Мы наткнулись на патруль…

— Воды! — приказал Ветров одному из парней. Тот торопливо передал флягу.

Руки Гибиша дрожали, и зубы стучали о горлышко фляжки.

— Быстрее! — сказал он, утолив жажду. — Надо скорее идти под землю…

Коротко рассказал обо всем, что случилось.

— Теперь они будут искать нас, — задумчиво протянул Ветров. — Вызовут собак и скоро будут здесь.

Паренек лет семнадцати придвинулся к Гибишу и смотрел на пего с любопытством.

— Я не видел еще гестаповцев, которые осмелились бы сунуть нос под землю! — сказал самоуверенно.

— Ты, Василько, многого еще не видел, — рассердился Ветров. — Если они и не пойдут за нами, то устроят здесь засаду.

— А мы тем временем заложим взрывчатку, — выкрикнул Василько, — и «капец» их заводу!

— Из-под земли другого выхода нет? — обернулся Ветров к Гибишу.

Тот пожал в ответ плечами:

— Только этот…

— Я хочу, — продолжал Ветров убедительно, — чтобы все знали: мы можем вернуться только к этой пещере. Сейчас еще есть шансы спастись. Когда вернемся, не будет ни одного. Прошу всех подумать об этом.

— Пан хочет оскорбить пас? — недовольно пробурчал мужчина, который сидел на корточках, упершись спиной в земляную стену. — Или, может, пан сам стал колебаться? Мы с Юзефом, — кивнул на товарища, который стоял рядом, — давно все решили!

— Вы? — резко повернулся Ветров к Гибишу.

— Ульман погиб для того, чтобы я провел вас.

— Тогда, — обвел всех взглядом Ветров, — не будем терять времени. — Одной рукой поднял пятидесятикилограммовый рюкзак и закинул его на спину. — Пошли!

Гибиш шел впереди, освещая путь мощным электрическим фонарем. Через несколько десятков метров ход сузился — в этом месте штрек перегораживала решетка из толстых стальных прутьев. Гибиш с Ульманом трудились чуть ли не всю ночь, пока перепилили и отогнули ее так, чтобы можно было пролезть. Сейчас пришлось немного задержаться, чтобы протиснуть сквозь этот узкий проход полные рюкзаки. Дальше штрек снова расширялся — шли не сгибаясь.

Василько, которого не смутили ни перспектива смертельного боя с эсэсовцами, ни мокрые стены и затхлый воздух пошутил:

— Мне все это напоминает обыкновенную экскурсию с благородной туристической целью: найти парочку паршивеньких сталактитов…

— Замолчи! — буркнул Юзеф.

— Отчего же, — вдруг поддержал паренька Ветров, — пусть помелет языком…

Второй поляк, пан Свидрак, мужчина лет сорока, удивленно оглянулся на командира. Ветров всегда первым обрывал говорливого Василька. Юрий подморгнул, и Свидрак понял его — болтовня паренька отвлекала всех от мрачных мыслей.

— У нас в Силезии, — решил поддержать начатый Васильком разговор, — есть штреки, в которых можно только ползти. У меня был знакомый шахтер из Катовиц, так он рассказывал…

Никто так и не узнал, о чем рассказывал пану Тадеушу знакомый шахтер, потому что Гибиш дал знак остановиться возле небольшого проема в стене штрека у самой бетонной плиты.

— Дальше, — махнул рукой Гибиш, — основной штрек фашисты тоже перекрыли железобетонными плитами. Они изучали все подходы к заводу и перекрыли все, что могло представлять опасность. Раньше хотели просто подорвать штрек, но инженеры запретили — завод был уже построен, а от взрыва порода могла просесть и завалить подземные галереи. Мы пойдем сюда, — указал на проем.

Василько, который ближе всех стоял к старику, покрутил носом, критически осматривая дыру полуметрового диаметра.

— Это же собачья нора, — сказал с иронией. — И далеко она тянется?

— Не очень… Потом будет легче — начнется подземная пещера.

— Я — первый! — Юзеф решительно скинул рюкзак.

— Почему ты? — обиделся Василько. — Что, я хуже тебя?…

— Первым полезет Свидрак, — распорядился Ветров. — Он сильнее нас, а ход, возможно, придется расчищать.

Пан Тадеуш привязал к лямкам рюкзака веревку, чтобы не мешал свободно двигаться, потянул его. за собой. Проползал метра два-три и осторожно подтягивал к себе рюкзак со взрывчаткой. За ним, сопя, следовал Василько, потом ползли Гибиш и Юзеф, а последним, как и раньше, был Ветров.

Василько уже не шутил. Представил, какая толща земли над ними, и ему стало жутко. Он, как букашка, а сверху тысячи и тысячи тонн… А ну как осядет сейчас — раздавит, не успеешь и пискнуть. Затем вспомнил, что им все равно не спастись, гестаповцы, наверное., уже в пещере, и какая разница где умереть?… И все же не верилось, что через насколько часов ему придется умирать.

Жизнь, особенно такая, какой он жил последнее время, увлекала Василька; теперь она обернулась к нему совсем другой стороной. Принимая участие в ветровских диверсиях, паренек вел свой собственный счет: убитый фашист — за сожженную хату у тетки Ганны, взрыв в кинотеатре — за дядьку Трофима, расстрелянного в сорок первом, а подорванный мост — за отца, который погиб под Житомиром…

Но, как ни рос этот личный счет Василька, все еще оставалось и оставалось: за сестру, которая маялась где-то в Северной Германии, за сельскую школу, в которую попал снаряд, за вывезенное из колхозного склада зерно… Василько вел счет тщательно, не забывал ничего. Больше всего тревожило хлопца, успеет ли он полностью рассчитаться с фашистами.

Подтягивая к себе рюкзак со взрывчаткой, Василько подумал: этот завод, наверное, перетянет все, что осталось в списке; это придало ему силы, и узкая нора уже не напоминала могилу. Догнал Свидрака и только хотел поторопить его, как вдруг рюкзак, который все время мешал видеть самого пана Тадеуша, провалился куда-то вниз, а вместо него в луче фонарика появилось вымазанное мрачное лицо Свидрака. Василько вздрогнул от неожиданности, но в следующий же момент понял — конец ходу, они уже в пещере, о которой говорил Гибиш.

— Осторожно, — предупредил Свидрак, — здесь круто.

Василько, не обращая внимания на предупреждение, ринулся в пещеру головой вниз, уперся руками в холодный камень, перевернулся и сразу же вскочил.

Свидрак вытащил из лаза его рюкзак.

— Акробат! — бросил иронически. — Так, проше пана, тут не цирк и даже не гимнастична зала.

— Вы всегда были мрачным нелюдимом, пан Тадеуш, — весело отрезал Василько, принимая рюкзак, — и я сомневаюсь, видела ли жена когда-нибудь улыбку на вашем лице!

— Если бы мне встретиться с Вандзей… — Он помог Гибишу спуститься в пещеру и придвинулся к Васильку. Сказал ему тихо:

— Слушай, хлопче, поклянись мне. если останешься живой, разыскать Вандзю.

— Рано хороните себя, пан Тадеуш!..

— Ты слышал меня?!

— Клянусь! — уже серьезно ответил Василько, поняв, что эта клятва успокоит Свидрака.

Вдвоем они вытащили рюкзаки Юзефа и Ветрова. Теперь можно было осмотреться вокруг. Лучи четырех фонариков ощупывали гранитные своды, которые терялись в темноте. Слева свод нависал совсем низко, под ним угадывался узкий проход. Гибиш, перебравшись через гранитные глыбы, направился именно туда, но Ветров остановил его:

— Минутку, подождите пас. Если эсэсовцы отважатся на преследование…

Вчетвером они быстро завалили вход в пещеру камнем. Чтобы разобрать этот завал, им хватило бы и десяти минут, а тем, кто пошел бы по их следу, пришлось бы перетаскивать тяжелые глыбы до самого штрека.

— Всего несколько часов здорового физического труда, — засмеялся Василько. — Не хотел бы быть на их месте.

Гибиш, который ушел вперед, уже сигналил фонариком. Друг за другом двинулись и остальные члены группы.

* * *

Кремер продолжал стоять в неудобной позе, сжимая портфель под мышкой и не вынимая руку из кармана.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил еще раз.

— Разве это имеет значение? — вкрадчиво ответил лысый. — Разве вы успокоитесь, узнав, что меня зовут Гарри Сноу или Джеком Роузом? Прошу садиться, надеюсь, мы вас долго не задержим. При условии, конечно, что вы поведете себя благоразумно.

— Я буду жаловаться! — твердо заявил Карл. — Вы не имеете права задерживать подданного другой страны!

— Мы на собираемся предъявлять вам ордер на арест, — с издевкой произнес лысый, — потому что, как вы уже догадались, не являемся швейцарской полицией. И, несмотря на это, вам придется поговорить с нами. Мы заинтересованы в этой беседе, надеюсь, и вы тоже.

— Вы слишком самоуверены, — пожал плечами Каря. — А если я откажусь?

— У нас убедительные доводы, — кивнул тот на человека в темном костюме. — Вы на сможете возражать против таких аргументов.

Карл подумал несколько секунд, придвинул ногой стул и сел. У него не оставалось иного выхода. Ругал себя: попался, как мальчишка. Следовало обратиться к портье…

Но кто это и что им нужно? Может, охотятся за его бумагами? Очевидно, будут чертыхаться, увидав, что именно привез Кремер в Швейцарию.

Лысый устроился в кресле напротив Карла.

— Моя фамилия — Хокинс. Швейцарский коммерсант Чарльз Хокинс к вашим услугам. Я и Джон, — снова кивок в сторону двери, — как вы уже могли убедиться, немного осведомлены о ваших делах и просим прощения за некоторую бесцеремонность, с которой вмешиваемся в них. Сегодня утром мы виделись в холле вашего отеля, потом вы очень ловко и быстро замели свои следы, но мы не опечалились, поскольку знали, с кем вы собирались встретиться. И, как видите, спокойно дождались вас.

— Вы прекрасно осведомлены, господа, — подтвердил Кремер, — только не пойму, для чего вся эта комедия? Если я был нужен вам по каким-то деловым вопросам, не проще было бы договориться о встрече по телефону? Без этих, так сказать, — взглянул на Джона, — излишеств.

Хокинс расхохотался.

— Излишеств, говорите?… Джон, слышишь, ты — излишество! — Внезапно склонился к Карлу, посерьезнел. — Мы с вами так мало знакомы, что не решились звонить. Вы могли сразу же положить трубку.

— Это логично, — согласился Кремер. — И все же что вам надо?

— На ваш вопрос мне очень просто ответить, — сказал Хокинс. — Но я не сделаю этого, чтобы не ставить вас в неловкое положение. Когда сразу откажешь, потом труднее соглашаться: приходится выискивать разные аргументы, иначе говоря, крутить хвостом. Поэтому сначала я открою свои козыри. Итак, мы знаем, что вы приехали в Швейцарию по поручению группенфюрера. СС фон Вайганга. У вас назначена на сегодня встреча с мистером Гарлендом. Вы должны передать ему кое-какие документы и чертежи в обмен на счет в банке «Вонтобель и К0». Не так ли?

— Какое это имеет значение? — пожал плечами Карл.

— Собственно, никакого, — тоже совершенно безразличным тоном ответил Хокинс. — Однако вы вывезли из Германии документацию и чертежи, которые принадлежат немецким фирмам или самому государству. Знаете ли вы, какой статьей Уголовного кодекса это карается?

— Я не люблю шантажа, — отрезал Кремер. — Тем более что вам трудно будет что-либо доказать.

— О-о! Не волнуйтесь, доказательств будет сколько угодно! — Взгляд Хокинса стал ледяным. — Вы представляете, что подумают в СД, когда получат, например, фото, на котором вы чуть ли не обнимаетесь с Джоном? Кто-кто, а ребята из отдела Шелленберга хорошо знают Джона, — засмеялся лысый, по в глазах так и не погас злой огонек. — Карл Кремер в дружеских объятиях агента Управления стратегических служб Джона Селлерса — большего для СД в не потребуется. Не поможет и вмешательство фон Вайганга. Да и захочет ли группенфюрер вмешиваться в эту неприятную историю?

Хокинс придвинул Кремеру ящик с сигарами.

— Гаванские, — похвалился он. — Я захватил с собой несколько сот. Проклятая война, даже в Швейцарии нельзя достать приличные сигары…

Карл лихорадочно обдумывал положение, в котором оказался. Понюхал сигару, отрезал станочком, услужливо поданным Хокинсом, кончик, зажег спичку. Вот, значит, в чьи руки он попал. Американская разведка. Они прекрасно информированы. Возможно, постараются завербовать его. Что ж, повеселел в душе, игра стоит свеч!

Хокинс продолжал, пуская клубы дыма:

— Если вам и удастся счастливо выкрутиться, все равно пятно останется. Гестапо не выпустит вас из поля зрения. А о выезде за границу нечего и думать. А если мы отошлем в Берлин копии содержимого вашего портфеля, я не позавидую не только вам, а и вашим родственникам, как близким, так и дальним…

«А он играет беспроигрышную игру, — подумал Карл. — Кстати, Карл Кремер давно ужа согласился бы на какие-нибудь предложения. Интересно, откуда у них такая информация? А может, Гарленд связан с ними?»

— А что вы хотите от меня, мистер Хокинс? — спросил Карл.

— О-о! Я с удовольствием отвечу на этот вопрос, — насторожился тот. — Правда, это не такой уж короткий разговор. — Потянулся к столику с бутылками. — Виски или ром?…

Кремер сделал глоток, пересел в кресло.

— Группенфюрер фон Вайганг, — начал Хокинс, — имеет возможность накапливать у себя некоторые важные чертежи, патенты, техническую документацию на приборы, которые изготавливаются на саксонских заводах. Надеюсь, вы понимаете, о каких документах идет речь. Нам известно, что на заводах «Сименса» делаются детали для Фау-2, новые цейсовские оптические прицелы… Вы не техник, но должны понимать, какую ценность имеет такая информация. Мы должны получить техническую документацию и чертежи этих изделий, — в голосе Хокинса зазвучали стальные нотки. — Учтите и то, что коммунисты не сидят сложа руки; вот-вот начнется русское наступление, и, кто знает, где они остановятся! Кажется, я говорю со сведущим человеком, который не питает иллюзий относительно истинного положения Германии? — спросил неожиданно Карла.

Кремер кивнул.

— С вами приятно беседовать, — польстил Хокинс и продолжал: — К сожалению, обстоятельства складываются так, что красные, могут первыми войти в Дрезден. Ваша и наша задача — подготовиться к этому: ни один ценный документ не должен попасть им в руки, говорю я, и не устану повторять это! Передайте фон Вайгангу, что я советую довести эти слова до сведения саксонских промышленников, в том числе управляющих Дрезденского банка. Они заинтересованы в будущем Германии и понимают, в чем состоят их подлинные интересы, В решительный момент мы протянем им руку помощи, ибо американские концерны заинтересованы в восстановлении немецкого экономического потенциала не. менее ваших.

— Налейте мне еще, — попросил Карл, чтобы скрыть гнев, готовый прорваться наружу. Выпил. Прищурился и бесцеремонно уставился в стеклянные глаза Хокинса. Тот не выдержал и отвел взгляд.

— Насколько я понял, — начал ледяным тоном Кремер, — вы предлагаете мне договориться с фон Вайгангом о передаче вам патентов, чертежей, технической документации и других бумаг военного значения? — особо выделил последние слова.

Хокинс нетерпеливо поднял руку, но Карл не обратил на это внимания. Спросил резко:

— Сколько вы можете заплатить?

Глаза Хокинса округлились. Вскочил с кресла, хлопнул Кремера по плечу.

— У вас американская хватка! — выкрикнул радостно. — Ты слышал, Джон?

Тот ничего не ответил. Запрятал пистолет, подошел к столику, налил себе виски и буркнул:

— За успех!

Кремер небрежно бросил портфель на пол. «Черт побери этих американцев, — быстро прикидывал про себя, — за их спиной можно начать большую игру. Я отыграюсь за сегодняшнее поражение сторицей!» Патенты интересовали его (конечно, особенно те, что имели военное значение), но предложение Хокинса помогало достать секретнейшие документы службы безопасности. Ознакомиться с архивами СД — об этом можно было только мечтать!

Нахально развалился в кресле.

— Я не слышу ваших предложений, господа…

Американцы переглянулись.

— Все будет зависеть от важности информации, мистер Кремер, — начал неопределенно Хокинс.

— Я не намерен рисковать из-за мелочи, — отрубил Карл, — и должен знать сумму, ради которой ставлю на карту голову.

Хокинс назвал.

— И это за систему управления ФАУ? — рассмеялся Кремер в лицо Хокинсу. — Господа думают, что имеют дело с дураком?

— Вы начинаете все больше нравиться мне, — задумчиво произнес Хокинс. — С вами можно делать бизнес. — Помедлил и повысил сумму сразу в пять раз. Они быстро договорились.

— Но должен предупредить, — предостерег Кремер, — последнее слово остается за фон Вайгангом.

Хокинс покачал носком ботинка. Махнул рукой и поморщился.

— Вы передадите ему, — начал медленно, — что после войны группенфюрер СС фон Вайганг должен быть выдан советским властям и будет судиться за преступления, совершенные им в Западной Украине. Сейчас пока все зависит от самого группенфюрера. Он — умный человек, сумеет оценить перспективу и все поймах. У нас найдется много поводов, для того чтобы не выдать его красным.

Кремер наклонил голову в знак согласия.

— Передавать такое, — улыбнулся едва заметно, — не очень приятная миссия. К тому же какие у меня доказательства? Фон Вайганг просто не поверит мне. У него уже налажены отношения с мистером Гарлендом, и потребуются веские причины, чтобы разорвать их. Говорят же русские, что лучше иметь синицу в руках, чем… этого, как его… журавля в небе…

Хокинс отхлебнул виски, на время задумался.

— Мы ждали от вас такое возражение, — сознался он, — и заранее подготовились… Наверное, вы догадываетесь, — сказал шутя, — что фон Вайганг не всегда был группенфюрером СС? Раньше он занимал весьма ответственную должность в фирме «Сименс» и, думаю, не забыл своих коллег по «Дженерал электрик». — Хокинс достал свою фотографию, написал на обороте несколько слов, протянул ее Кремеру. — Вот это передадите фон Вайгангу. Прежде мы встречались, и у него нет оснований не доверять мне. Скажите группенфюреру, что акции «Дженерал электрик» пошли вверх, и он, вернее, — поправился тут же, — вы оба, сможете оказать услугу компании. Имею в виду патенты и технические новинки «Сименса». На этом можно заработать не меньше, чем на приборах для ФАУ. Это я предлагаю официально, как представитель «Дженерал электрик»…

— А скажите, пожалуйста, — ехидно спросил Кремер, — какие еще фирмы вы представляете?

Хокинс не смог не оценить шутки и громко захохотал.

— Жаль, что вы живете не в Америке, — произнес сквозь смех, — мы с вами подружились бы. Какие фирмы, спрашиваете? Мы купим любой документ, который стоит хотя бы пару долларов. Не пренебрегайте малым, мой друг, от малого до великого, не помню, кто сказал это, один шаг…

Человек в темном костюме прошептал что-то Хокинсу на ухо.

— Пожалуй, ты прав, Джон. Сейчас мы выясним этот вопрос — Хокинс сразу посерьезнел. — Мой друг Джон Селлерс напоминает, что у группенфюрера могут быть и другие документы. Скажем, списки эсэсовского руководства, агентов гестапо, копии секретных циркуляров и тому подобное. Обратите внимание и на это.

— Одно дело, — возразил тут же Карл, — техническая информация… Теперь вы предлагаете мне еще и шпионаж…

— Не все ли равно? — прищурил глаза Хокинс.

— Однако, — не сдавался Карл, — есть и моральная сторона этого дела…

Интуиция подсказывала Кремеру, что не следует сразу принимать предложение Хокинса. Он — рядовой немецкий обыватель и не понимает, не хочет понимать, что продажа технических секретов — такой же шпионаж.

— Ну, если говорить о моральной стороне дела, — улыбнулся Хокинс, — то считайте: вы поможете триумфу священных идеалов демократии!

— Не терплю громких слов, — поморщился Кремер. — Они напоминают мне фальшивые бриллианты.

— Я с вами согласен, — наклонил голову Хокинс. — Моральная сторона дела никогда не тревожила меня. Особенно, — произнес многозначительно, — когда я чувствовал приятную перспективу награды. Вы — деловой человек, и меня удивляет такой взгляд…

— Мне показалось, — усмехнулся Кремер, — что вы поймете меня. Моральная сторона дела интересует меня лишь потому, что она становится иногда, так сказать, одним из решающих компонентов сделки, а если говорить прямо — предметом купли и продажи.

— То есть, — пристально посмотрел на него Хокинс, — вы хотите сказать, что за услуги такого рода следует лучше платить? Согласен и могу на деле доказать это. Джон, — подозвал Селлерса, — подай, пожалуйста, мой портфель. — Достал пачку банкнот. — Здесь десять тысяч марок. Аванс, — подвинул деньги Кремеру. — Надеюсь, он несколько притушит угрызения совести.

Кремер неторопливо взял деньги.

Хокинс подвинул Карлу листок бумаги.

— Напишите расписку.

Кремер, не раздумывая, написал. Эта бумажка не закабалит его, как считает Хокинс. Вернувшись в Германию, Карл сразу же сообщит обо всем Центру. Эта история станет еще одним доказательством грязной игры союзников.

— Как поддерживать с вами связь? — спросил Карл.

— Наш человек сам найдет вас, — ответил Хокинс. — Он передаст вам привет от меня и… — достал долларовый банкнот, разорвал наискось, одну половинку отдал Кремеру, — половину этого доллара.

— Понимаю, — Кремер встал. — Теперь я должен идти. Мистер Гарленд, наверное, заждался.

Хокинс кивнул головой.

— Ты, Джон, проводишь мистера Кремера к нашему английскому коллеге и будешь отвечать за то, чтобы портфель был доставлен по назначению.

«Точно, они вышли на меня через Гарленда», — решил Карл.

Мистер Гарленд оказался до удивления молчаливым и деловым джентльменом. Просмотрев содержимое портфеля Кремера, сухо спросил:

— Сколько?

Кремер назвал сумму на всякий случай значительно большую, чем ориентировочно назначил Вайганг. Мистер Гарленд подумал лишь несколько секунд. Не произнеся ни слова, выписал чек. Вместе с чеком подал Карлу бумагу.

— Здесь — перечень вопросов, которые интересуют нас, — произнес он и тут же поднялся. Карл понял — аудиенция закончена.

На следующее утро он выехал в Германию.

* * *

Высокая расщелина терялась в темноте. Путь перегораживали огромные гранитные глыбы — приходилось перебираться через них. Камни были мокрые и скользкие, люди шли с трудом, часто останавливаясь на отдых. Расщелина сужалась, каменный потолок нависал все ниже и ниже.

Наконец Гибиш остановился.

— Теперь уже недалеко, — сказал Ветрову. — Эта трещина тянется еще метров двести, а то и больше. А галереи завода — метрах в тридцати — сорока над нами. Мы определили это достаточно точно. Бензин на поверхность гонят мощные насосы, расщелина проходит под самым заводом — обязательно услышим шум. Мы с Ульманом приблизительно выбрали место, но вы посмотрите сами…

Ветров приказал всем отдыхать, а сам с Гибишем пополз дальше. Трещина превратилась в низкую нору. Только в одном месте она расширялась, образуя маленькую пещерку, а за нею ввинчивалась в гранитные скалы, становясь все уже и ниже.

Гибиш, который полз впереди, остановился, прислонился к стене, тяжело дыша. Ветров и сам устал, а скольких же усилий стоило старому человеку преодолеть подземный путь…

— Отдохните, — предложил ему, — теперь успеем, четвертью часа раньше или позже… Нам бы только на опоздать к пересменке, когда немцы проветривают помещения от паров бензина и выводят всех рабочих.

Вместо ответа Гибиш показал глазами вверх. Ветров прислушался. Словно шмелиное жужжание пробивалось сквозь толщу земли. Юрию даже показалось сначала, что у него просто зазвенело в ушах.

— Слышите? — почему-то шепотом спросил Гибиш.

Ветров кивнул.

Гибиш ткнул пальцем в земляной потолок.

— Моторы… — Затем постучал в стену слева. — Там, через несколько метров, остатки вентиляционного штрека. Если бы его не перекрыли, мы прошли бы сюда, как на обычной экскурсии…

Ветров взглянул на него, и старый шахтер понял его бел слов.

— Когда-то в молодости, — объяснял Гибиш, — был я любознательным и силенкой бог не обидел. Тогда и облазил с товарищами все подземные закоулки. Однажды нашли и эту пещерку. Будь она больше, от туристов отбоя не было бы… А так, забыли о ней, да и что говорить — полстолетия прошло. Когда Ульман обратился ко мне за помощью, вспомнил… Долго мы с ним искали этот лаз сюда — наци зацементировали и его. Но от времени и от бомбежек часть кровли со стеной штрека, видимо, осела, и нам удалось пробить вход в эту «конуру». — Старик закашлялся, и это его еще больше обессилило. Уткнулся лицом в ладони, лежал неподвижно, только грудь тяжело вздымалась, с хрипом втягивая застоявшийся воздух.

Ветров прополз немного дальше, прислушался. Шум моторов сюда почти не доносился. Гибиш был прав — взрывчатку надо закладывать именно на том месте. Чтобы не ошибиться, Юрий, возвращаясь, несколько раз останавливался и прислушивался. Наконец увидел небольшое углубление в стене, оставил в нем свой картуз и вместе с Гибишем вернулся к товарищам.

— Свидрак, — позвал поляка, — бери кирку, увидишь мой картуз — расширь выемку… Мешок оставь здесь.

Без рюкзака пан Тадеуш быстро дополз до углубления, в котором лежал картуз. Порода оказалась твердой, с трудом поддавалась. Но Свидрак был упрям, махал и махал киркой, откалывая по кусочку…

Кто-то посветил фонариком, и пан Тадеуш увидел возле себя смешное вымазанное лицо Ветрова. Наверное, Юрий, вытирая пот, размазал пыль по щекам и лбу и стал похож на мальчишку, только что получившего взбучку от отца. Свидрак улыбнулся и хотел было сказать от этом Ветрову, но почему-то молча вытер пот со лба и отодвинулся, давая Юрию возможность оценить работу.

Ветров взял кирку и еще несколько раз ударил по камню, расширяя выемку.

— Теперь — взрывчатку, — оглянулся и посигналил фонариком.

Вдвоем с Тадеушем они осторожно сложили тротил в углубление.

— Наверное, хватит, — удовлетворенно сказал Ветров, оглядывая нагромождение небольших кубиков, которые занимали чуть ли не весь проход. — Теперь давай посчитаем…

— Что? — не понял Тадеуш.

Ветров не ответил. Смотрел на часы и беззвучно шевелил губами.

— Надо посчитать, — сказал наконец, — сколько нам нужно времени, чтобы добраться до выхода.

— И пан Юрий верит, что нам удастся спастись? — с нескрываемой иронией спросил Свидрак.

— Давайте сообразим вместе, Тадеуш, — не обратил внимания на иронию Ветрова. — И учтите, солдаты гнались за Ульманом и не знали, что их было двое.

— Вы забываете о гестаповцах, которые следили за Гибишем и Ульманом от самого поселка, — перебил Свидрак. — Они уже успели обыскать с собаками всю округу.

— А не допускаете ли вы, пан Тадеуш, — теперь иронизировал Ветров, — что собака может не взять след или потерять его?

— Надежды мало… — буркнул Свидрак.

— Один-два шанса из тысячи. — Ветров надвинул на лоб картуз. — Все равно мы пойдем назад. Лучше уж умереть в бою, чем в этой сырой могиле, — зябко поежился. — Зря свою жизнь не отдадим!

— Я не подумал об этом… — признался Свидрак.

— Итак, считаем! Прошло три с половиной часа, как мы отправились сюда. Часа полтора на это, — Ветров кивнул на нишу со взрывчаткой, — значит, шли около двух часов. С грузом. Назад — быстрее… Достал из кармана взрывное устройство с часовым механизмом, поставил стрелки, завел. — Итак, через два часа.

Свидрак посмотрел на свои часы. Около часа ночи. Увидят ли они еще раз солнце?

До завала дошли быстро и без происшествий.

— Я же говорил, — торжествовал Василько, — они не посмеют сунуть свой поганый нос под землю.

— Помолчи! — положил хлопцу на плечо руку Свидрак.

Пана Тадеуша не оставляло предчувствие близкой опасности, и это делало его собранным и осторожным.

Начали разбирать завал. Серьезность и тревога Свидрака постепенно передавалась другим — работали быстро, сосредоточенно. Внезапно Ветров приказал товарищам!

— Отойти всем!

Ребята стояли, ничего не понимая.

— Всем назад! — закричал командир. — Живо!..

* * *

Экспресс Берн — Берлин остановился у платформы пограничной немецкой станции. Здесь Карл Кремер должен был пересесть на поезд, который шел в Дрезден. Бросил в чемодан несессер и пижаму, с удовольствием выпрыгнул из душного вагона.

У самого входа в вокзал к Карлу подошел среднего роста коренастый человек в спортивной куртке.

— Карл Кремер? — спросил.

Карл отступил на шаг, смерил человека недоверчивым взглядом. Кто он и что ему нужно? Улыбается будто приветливо, а выражение лица неприятное: нижняя губа выдается вперед, подбородок тупой, а глаза маленькие и злые. Человек напоминал бульдога. Такая же мускулистая шея и большие зубы.

— Карл Кремер, если не ошибаюсь? — переспросил человек, снова показывая зубы.

— Да, меня зовут Карл Кремер, — ответил Карл.

Лицо человека расплылось так, словно он встретил ближайшего друга.

— Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Нет, — твердо ответил Кремер. — К сожалению, у меня нет времени.

Незнакомец сразу показался ему подозрительным, и Карл хотел избежать разговора.

— Я от фон Вайганга, — понизил голос человек. — У меня к вам поручение. Идите за мной.

— Чем вы докажете?… — начал Карл, но человек оборвал его.

— Выйдем с вокзала, — приказал Кремеру, — там все разъяснится.

Карл пожал плечами и пошел за человеком. Они вышли на привокзальную площадь, и закрытый черный лимузин резко затормозил перед Карлом, обдав его грязью.

— Садитесь! — открыл дверцу его спутник.

— Никуда я не поеду, пока…

Карл не успел договорить. Кто-то схватил его за руки, вывернул их назад. Щелкнули наручники. Кремер рванулся, но напрасно.

— Спокойно, мальчик! — прогудел кто-то над ухом. — Я могу отдавить тебе ноги!

Карл невольно глянул вниз и увидел огромные — размера сорок шестого или сорок седьмого — ботинки. «Такой и вправду отдавит», — успел только подумать Кремер, как его приподняли и бросили в машину. Ударившись коленом о дверцу, Карл упал на заднее сиденье. Великан плюхнулся рядом с ним, а второй — с лицом бульдога — сел слева. Автомобиль сразу же тронулся.

— Это произвол! — уверенно начал Кремер, хотя и понимал: его игра проиграна. — Я буду жаловаться!

— Я тебе пожалуюсь! — великан схватил Карла за ухо, повернул лицом к себе. — Ишь, сволочь, он еще взбрыкивает!..

— Вы не имеете права… — начал Кремер.

Второй человек захохотал за его спиной.

— Гестапо на все имеет право!

— Я не видел ваших документов и не знаю, кто вы… — не унимался Карл.

— Вот тебе документ! — великан вдруг ударил его в подбородок. У Кремера щелкнули зубы, и он повалился на человека слева. — Какие еще документы тебе нужны?

— Не надо, Гельмут, — остановил товарища второй гестаповец. — Обкровянит всю машину.

Великан недовольно пробормотал что-то. Как-то нехотя обыскал у Карла карманы, забрал все из них и отвернулся к окну. Машина выезжала из городка. Кремер скосил глаза, чтобы узнать, куда едут, но второй гестаповец накинул ему на голову черную тряпку.

Автомобиль мчался на большой скорости — скрипела резина на поворотах. «Километров сто десять в час, не меньше, — определил Карл. — Взяли меня без пяти одиннадцать. Хотя бы приблизительно буду знать, на сколько отъехали…»

Кремер сидел в неудобной позе, привалившись боком к спинка сиденья. Руки, стянутые за спиной наручниками, затекли, от тряпки на голове воняло потом и дешевым табаком. Хотелось пить и немного тошнило, но Карл заставил себя собраться и обдумать все, что произошло.

«Руди Рехан?» — подумал прежде всего. Однако Рехан продал бы его лишь в том случае, если бы над ним самим нависла опасность. И все же этот вариант следует иметь в виду.

Может, его встречи со Штеккером, Ульманом и Ветровым? А западня в доме Марлен Пельц? Возможны абсолютно непредвиденные случайности, которые могли навести гестапо на его след. Карла знакомили с разными случаями, когда проваливались агенты высшего класса, и он знал, что даже самые осмотрительные не застрахованы от просчета.

Машину подбросило на выбоине, и Карл ударился головой о спинку сиденья. Черт бы побрал этих гестаповцев, как сговорились: сидят, будто в рот воды набрали, хотя бы словом перекинулись… Может, проговорились бы…

Если даже допустить, что стало известно о подозрительных связях Карла Кремера, то разве выпустили бы его в Швейцарию? Конечно же нет. Значит… закавыка в самой поездке. Арестовать Кремера, зная, что его поездка — внешне невинного коммерческого характера — организована Вайгангом, могли лишь по указанию Управления имперской безопасности. А если учесть давние дружеские отношения группенфюрера с самим Гиммлером, то понадобились бы особенно веские доказательства вины Карла Кремера или Вайганга. Правда, давая санкцию на арест, кто-то мог пойти ва-банк, надеясь, что, идя на дно, Кремер потянет за собой и группенфюрера.

Какие же доказательства вины Карла Кремера могло иметь гестапо?

Прежде всего о его поездке мог знать кто-то, кроме Вайганга и Кремера, — например, Шрикель, — и уведомить Берлин. Нет. Тогда бы его забрали на границе, обыскали и без лишних хлопот получили бы компрометирующие материалы.

Дальше. В Цюрихе за ним могли незаметно следить и установить, что он встречался с американцами. И все же сам факт, хотя и подозрительный, не может служить доказательством антинемецкой деятельности Карла Кремера. Чарльз Хокинс — деловой человек, к тому же, по документам, не американский подданный. И нет такого закона, который запрещал бы честному немецкому коммерсанту заключать выгодные соглашения. Если в гестапо будут строить обвинение на этом, им вряд ли удастся доказать что-либо. Правда, если бы дело касалось одного Карла Кремера, то можно было бы вообще ничего не доказывать — есть тысячи способов убрать его. Но, насколько понимал Карл, ставка в этой игре значительно выше…

Готовя Петра Кирилюка к работе в Германии, подполковник Левицкий рассказал ему о грызне между руководителями гитлеровского рейха. О их коварстве и жестокости, о методах, которыми они пользуются в борьбе за власть.

Вполне возможно, что кто-то хочет устранить со своего пути Вайганга и рассчитывает сделать это с помощью свидетельства Карла Кремера.

А гестаповцы, как нарочно, молчат — ни слова… Очевидно, это точный психологический расчет: пусть тревожные мысли лезут в голову, пусть отчаяние растравит сердце. Это зачастую изнуряет больше, чем пытки…»

Машина остановилась и засигналила.

— Это ты, Курт? — спросил кто-то ворчливо. — Быстро вы…

Сосед Карла слева опустил стекло на дверце, сказал недовольно:

— Тебе что за дело? Открывай ворота и заткни глотку!

— Ты пожалеешь, Курт, что всегда был груб со мной, — прохрипел часовой. — Я с тобой сочтусь за все!..

— Прикуси язык, старая ворона!

Карл услышал скрип ворот, и машина тронулась. Круто повернула, проехала еще немного и остановилась. Гестаповец слева — Курт, как уже знал Кремер, — сорвал с него тряпку.

— Выходи! — приказал Карлу.

Кремер осмотрелся, стараясь не пропустить ни одной детали. Высокий забор с колючей проволокой, справа — гараж с несколькими боксами. Сразу за асфальтовой площадкой — цветник, между клумбами к двухэтажному дому тянется посыпанная желтым песком дорожка. Если бы на тюремный забор с колючей проволокой — полная иллюзия усадьбы бауэра среднего достатка.

— Давай! — подтолкнул Кремера в спину Курт, и они направились к дому.

Впереди шел верзила. «Гельмут, — вспомнил его имя Кремер. — Действительно, великан».

Гельмут шел, засунув руки в карманы и немного сгорбившись. Неуклюже переставлял ноги в грубых башмаках, оставляя на песке дорожки глубокие следы.

Большие, широкие, с необычным рисунком — две елочки рядом, — они напомнили Карлу что-то, но он никак не мог вспомнить что? Карл взглянул на ботинки Гельмута. Kрепкие, на каучуковой подошве, а елочки, наверное, чтобы не скользили.

«Где же он мог видеть такие следы? Да какое это имеет значение? Следы как следы…» А вот уже и крыльцо дома. Окна первого этажа узкие и мрачные, забраны решетками, двери дубовые, обитые железными полосами. Такие не под силу и Гельмуту.

Верзила вытащил из кармана тяжелый ключ, открыл дверь и отступил на шаг, пропуская Кремера.

— Давай, давай! — толкнул его в спину Курт. — Мы с тобой тут цацкаться не собираемся!..

Узкий темный коридор. Кремер остановился, ничего не видя. Услышал, как за спиной скрипнули двери. Кто-то, наверное Гельмут, схватил его за ворот, снял наручники и толкнул в темноту. Позади хлопнула дверь, щелкнул замок. Карл по инерции пролетел вперед, еле успевая переступать ногами, и больно ударился ушибленным коленом. Ощупал препятствие: край кровати. Сел. Постепенно глаза привыкали к темноте, вернее — полутьме. Из узкой щели под самым потолком пробивалось немного света.

Когда-то в комнате было окно, потом его заложили кирпичом, переделав помещение в обычную тюремную камеру. Откидная кровать с тонким матрацем, параша, железная дверь с волчком для подглядывания. Но тепло.

Карл несколько раз взмахнул затекшими руками. Почувствовал, как запульсировала кровь в кончиках пальцев. Снова сел на край кровати. Так закончилась карьера ювелира Карла Кремера: тюремная камера, лежак и параша. Что ж, это не так уж неожиданно — он знал, на что шел, готов был и к такому финалу. Теперь только бы вытерпеть! Будут бить и мучить. А Карла никогда не били — лишь несколько раз ударили прикладом в лагере военнопленных. Все это детская забава по сравнению с тем, что его ожидает. Как знать, сможет ли вытерпеть?

Карл знал: должен вытерпеть, но сомнения мучили. Даже поймал себя на мысли — хочет, чтобы скорее все началось, тогда уверится, что дух его сильнее тела.

Лег на кровать и закрыл глаза, пытаясь отогнать сомнения. Вспомнил огромные башмаки гестаповца и съежился. Услышал, как под Гельмутом скрипел песок на дорожке… И по две елочки на следах…

Но где же он все-таки видел эти отпечатки?

И вдруг Карл вспомнил. Да, он вспомнил, где и когда видел такие же следы с двумя елочками. Но это же… Нет, не может быть…

* * *

Ветров схватил кирку и изо всех сил ударил ею в верх прохода. Грунт осел, заваливая нору, а Юрий все бил и бил, осыпая мокрую землю.

— Что он делает? — не выдержал Гибиш. — Это — единственный путь назад!

Старый шахтер бросился к Ветрову, но Свидрак задержал его. Стояли и смотрели.

Засыпав проход, Ветров в изнеможении опустился на ближайший камень. Оглянулся на товарищей.

— Там фашисты? — не выдержал Василько.

— Газ… — выдохнул Юрий. — Они забросали штрек газовыми гранатами.

Хорошо, что Юрий почувствовал слабый запах газа, пока они только начали раскидывать завал. Зажмурив глаза и не дыша, Юрий обваливал грунт, пока не перекрыл путь газу. Теперь сидел и никак не мог отдышаться, всматривался в возбужденные лица товарищей и думал: зачем он это сделал? Им всем хватит еды и воды на сутки, а потом? Все равно смерть.

Ветров знал — сейчас они тоже поймут это, и подыскивал слова, которые могли бы хотя немного подбодрить ребят. Искал и не находил.

Первым оценил положение Свидрак. И при тусклом света фонарика Ветров увидел, как вытянулось и без того продолговатое лицо пана Тадеуша, как посуровели его глаза.

Свидрак вопросительно взглянул на Гибиша, но тот лишь отрицательно покачал головой. Он давно уже приготовился к смерти. Может, потому, что имел за плечами семьдесят лет, а может, и потому, что за свою долгую жизнь не раз уже бывал похоронен под землей.

— А может, все-таки есть какой-нибудь выход отсюда? — спросил Ветров на всякий случай.

Гибиш безнадежно махнул рукой.

— И все же хоть какой-то шанс должен быть, — продолжал Ветров, хотя знал: нет ни одного. Не мог позволить, чтобы сидели все вот так, в ожидании смерти. Вся натура его восставала против пассивного ожидания, требовала действия. В конце концов у них много времени, даже слишком много, чтобы обследовать эту проклятую пещеру. Правда, через пятьдесят минут рванет, но вряд ли этот отдаленный взрыв причинит им вред.

Ветров решительно поднял группу.

— Сдаваться рано, — произнес уверенно. — Надо осмотреть все, чем черт не шутит…

— Да, да, рано складывать руки, — поддержал его Свидрак. — Пошли!

Гибиш пошел впереди. Они продвигались вдоль стены, освещая ее метр за метром. Но всюду громоздились камни. Они преграждали им путь, приходилось перелезать через них. Все устали, и скоро Василько запротестовал:

— А ну его совсем. Все равно отсюда не выйти…

Ветров остановился, взял паренька за плечо, тряхнул.

Осветил фонариком лицо. Василько ждал: сейчас накричит, отругает. А Ветров сказал насмешливо:

— Не думал я, что ты такой слабовольный. Знал бы, ни за что не взял бы с собой…

— Я?… Это я слабовольный! — вспыхнул Василько. — Да я!.. — Он захлебнулся от возмущения, но Ветров не щадил его:

— Расхныкался, как пацан! Спокойно умереть захотел? Ну, оставайся, помирай…

— Вы не так меня поняли, — попробовал выкрутиться Василько. — Просто, скалы…

— А если я неправильно понял, — сразу остыл Ветров, — так иди вперед. Видишь, Гибиш чего-то сигналит…

Василько перелез через глыбу и направился к Гибишу. Ветров осветил циферблат часов и потушил фонарик. Они включали свет только в крайнем случае: если сядут батарейки, вечная тьма окутает их. Для чего нужен будет им свет, никто не мог бы сказать, но, очевидно, так уж устроен человек — даже сознавая безнадежность своего положения, продолжает надеяться на лучшее… А может, от первобытного человека еще остался в нас этот страх перед темнотой?

Но вот фонарики стали вспыхивать все чаще. Ветров знал почему: с минуты на минуту должен громыхнуть взрыв… Это волновало всех, ждали нетерпеливо, и в то же время с тревогой, какой-то неосознанной тревогой: а вдруг что-то не сработает, вдруг они сделали что-то не так?

Ветров знал определенно: все сделано как следует, и все выверено до секунды. Снова осветил часы — осталось три минуты. Вздохнул. Даже если не сработает часовой механизм, что исключено, у них достаточно времени, чтобы вернуться и проделать все снова. Тогда — он сознательно готовил себя к этому и знал, что сделает так, — отошлет всех на безопасное расстояние, а сам подожжет детонатор. Не успеет даже услышать взрыва…

Но не предаст ли он тем самым товарищей? Ведь их ждет медленная неминуемая смерть, а умереть так, подпалив детонатор, — благо…

Но взорвать себя вместе с товарищами он, пожалуй, не смог бы…

Ветров снова мигнул фонариком: вот оно, сейчас…

— Стойте! — приказал всем. — Тише!

Повторять не потребовалось: все замерли — во мраке тишина чувствуется иначе, полнее, словно ее можно ощутить на ощупь, потрогать рукой…

Секунды таяли. Прошло уже, наверное, больше минуты, и Ветров, не выдержав, включил фонарик. Ему показалось, что именно это короткое движение его пальца привело к взрыву — рвануло, как показалось, совсем рядом, задрожала земля под ногами, и он вынужден был прижаться спиной к холодному камню, чтобы не упасть. И тут же почувствовал, что и глыба за его спиной покачнулась, луч фонарика затанцевал у него в руке, вырывая из тьмы трепещущий круг. На голову посыпалась земля, а по левой руке что-то сильно ударило. Но то, что успел увидеть Ветров, заставило его рвануться вперед, забыв про боль. Все происходило как в замедленном показа какого-то ужасного фильма: на глазах у Юрия огромная гранитная глыба, под которой стоял Свидрак, закачалась и упала. Ветров видел, как Тадеуш поднял руки, будто смог бы задержать многотонную тяжесть.

Ветров закричал, но не услышал собственного голоса. Бросился к глыбе, навалился всем телом, с ужасом сознавая: если все они и сумеют сдвинуть ее с места, это уже ничего не даст…

Но все-таки отдавал приказания, и все помогали ему… пока наконец не приказал отступить.

Теперь никто не экономил батареек. Ветров всматривался в мрачные лица товарищей — кажется, никто больше не пострадал. И все же спросил:

— Все целы?

Никто не ответил, только Юзеф невольно провел рукой по боку. Это движение не прошло мимо внимания Ветрова.

— Что с тобой, Юзеф? — направил на него луч фонарика.

— Та, проше пана, ниц… Зацепило трохи…

Ветров заставил Юзефа поднять сорочку. Действительно, ничего страшного, только большой синяк и кожа поцарапана.

Юзеф смотрел на Ветрова, и губы у него дрожали. Сказал в отчаянии:

— Лучше бы и маня…

Ветров хотел прикрикнуть на него, но лишь пожал плечами. Он и сам только что мечтал о легкой смерти. И, видимо, Свидраку все же повезло.

Гибиш достал сигарету, не спеша размял ее. Чиркнул спичкой, склонился над огнем и застыл, пристально глядя на колеблющееся пламя.

Обжег пальцы и чертыхнулся, тряся рукой:

— Может, у кого найдется кусочек бумаги?

— Зачем? — удивился Юзеф.

— Погодите… Нужно пламя…

Василько вытащил из кармана бутерброд, завернутый в газету. Развернул и подал бумагу Гибишу.

— Как раз с портретом Геббельса… Пусть горит, хоть символично… — пошутил грустно.

Гибиш поджег газету и высоко поднял ее над головой.

— Собираетесь организовать факельное шествие? — пошутил Василько. Ветров взглянул на него осуждающе — товарищ погиб, а он шутит. Но Василько не унялся. — Зрителей-то нет, и вообще…

Гибиш оборвал паренька решительным жестом. Замер, внимательно наблюдая за пламенем. Красные неровные языки трепетали, едва наклоняясь в одну сторону.

— Видали? — с гордостью спросил Гибиш.

Все с недоумением переглянулись. Старый шахтер махнул рукой. Сел, с жадностью затянулся сигаретным дымом, разъяснил:

— В пещере, из которой нет выхода, стоячий воздух, значит, и пламя было бы неподвижным. А тут тяга…

— Постойте, постойте, — заволновался Василько, — вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать! — рассердился Гибиш. — Я ничего не знаю, но после взрыва могли произойти сдвиги. Надо попробовать…

— Хо! — вдруг громко вскрикнул Василько. — Впервые вижу пользу от колченогого!

— Какого колченогого? — не понял Юзеф.

Василько пнул ногой кусок газеты с обгоревшим портретом Геббельса. Сделал это так непосредственно, что даже Гибиш улыбнулся.

Ветров коснулся глыбы, которая похоронила Свидрака. Снял картуз. Василько прижался щекой к холодному камню, в его глазах Ветров увидел слезы.

«Совсем еще ребенок…» — подумал печально. Вздохнул и подал команду:

— Пошли!

Снова впереди шел Гибиш. Они углубились в пещеру и попали примерно в такую же расщелину, по которой пробирались под галереями подземного завода.

Гибиш время от времени останавливался и поджигал остатки газеты с речью Геббельса. Затем снова все трогались, перелезая через каменные завалы.

В одном месте Гибишу пришлось расширять проход киркой; Ветров пожалел, что не он впереди, и старому человеку, который и так уже устал, приходится пробивать путь для всех.

Потом расщелина немного расширилась. Теперь все время поднимались по громадным скалистым ступеням. Ветров предложил Гибишу поменяться местами, но тот решительно запротестовал. Дышал тяжело, но не останавливался.

Похолодало, и это обрадовало Гибиша.

— Молитесь богу, — сказал хрипло Ветрову, — нам может посчастливиться.

— Молюсь дьяволу, — пошутил Юрий, — мы в его царстве, и бог здесь не имеет власти.

Гибиш снова зажег спичку и прикрыл пламя ладонями, чтобы не погасло. Прошли еще десятка два метров, и вдруг ход кончился. Гибиш затоптался на месте, ощупывая лучом фонаря стены.

— Постойте! — крикнул Василько. Он включил свой фонарик, направил его луч на узкое темное пятно на высоте более двух метров. Фонарик дрожал в руке, свет танцевал по стене, и все как завороженные смотрели на пятно.

— Так это же выход! — первым нарушил тишину Юзеф. — Матка боска, это же выход!

— Погасить фонари! — шепотом приказал Ветров. — И тише!

Из проема лился свежий холодный воздух.

— Я вижу звезды, — прошептал Юзеф.

— Молчи! — сердито оборвал его Ветров. — Там могут быть гестаповцы.

Ветров уперся рукой в стену, подставил Юзефу плечи. Тот еле протиснулся в отверстие.

— Быстрее, — торопил его Ветров.

Прошло несколько секунд, а может, минут… — наконец раздался шепот Юзефа:

— Все спокойно… Можно выходить…

Он помог выбраться сначала Гибишу, потом Васильку. Ветрову спустили веревку и еле подтянули его к проему. Выбравшись на поверхность, Юрий спросил Гибиша:

— Где мы?

Старый шахтер ткнул пальцем вправо:

— Там, в двух километрах, шоссе, над ним — вход в пещеру.

— Неужели мы прошли два километра? — усомнился Ветров.

— Расщелина вывела нас по прямой…

— На шоссе нам выходить нельзя… — начал вслух рассуждать Юрий. — Как же добраться до города?

— За той горой, — показал влево Гибиш, — железная дорога.

— В таком виде появиться на станции! — скептически хмыкнул Юрий. — Надо помыться и почиститься…

— Тогда вот что… — начал Гибиш нерешительно. — На станции работает родственник моей жены…

— Сможет ли он укрыть вас на несколько дней, пока не переправим в надежное место? — спросил Ветров.

Старый шахтер заколебался.

— Гестаповцы наверняка будут искать меня. Возможно, и у родственников жены.

— Тогда нам надо сегодня же прорваться в город. Завтра ваше фото будут иметь сотни агентов.

Они спустились с холма, прошли ложбиной и попали на проселок, ведущий к железнодорожной станции. Когда уже подходили к ней, по шоссе промчались, поблескивая фарами, четыре грузовика с солдатами. Значит, уже подняли тревогу, и зону завода окружают эсэсовцы. Надо спешить…

Родственник Гибиша понял их с полуслова. Вынес на кухню кучу старой одежды, щетку и ваксу для обуви.

— Через восемнадцать минут, — взглянул на старинные деревянные часы, — будет товарняк на Дрезден. Стоять будет полторы минуты.

Ветров колебался. Конечно, было бы хорошо быстро выбраться отсюда, но опасно: кондуктор заметит…

Будто отвечая на его мысли, родственник Гибиша сказал:

— Я отвлеку кондуктора, поговорю с ним, а вы сядете в вагоны.

— Ну, хорошо, — согласился не без колебаний Ветров, — но вы, — обратился к ребятам, — выпрыгнете на ходу перед городом. Мне с товарищем Гибишем придется ждать остановки. А ваши ноги выдержат…

Родственник Гибиша выключил свет и выпустил всех во двор.

Вдали уже постукивал товарный состав.

* * *

Кремер ходил по камере, стараясь привести в порядок мысли. Вспоминал. Это было совсем недавно. Выпал первый снег, ему не спалось, встал, когда и прислуга еще не проснулась, вышел в сад. Постоял на широкой террасе, укрытой белым пушистым снегом. Снег лежал ровным, нетронутым ковром, и только эти следы портили все. Точно такие же — большие, с двумя елочками, — они начинались у дверей, ведущих в покои Вайганга. Кремер подумал тогда: у группенфюрера ужа успел побывать кто-то — окна кабинета светились.

Карл пошел, оставляя свои следы — вдвое меньшие — рядом с теми. Ранний посетитель Вайганга свернул на аллею бронзовых гномов, прошел, не останавливаясь, до флигеля Шрикеля. Карл помнил это совершенно точно; потом он хотел даже спросить группенфюрера, с каким циклопом он дружит.

Теперь все это ожило в памяти Кремера: белый снег, черные гномы и следы с двумя елочками… Неужели у Вайганга был Гельмут?

Карл перебрал в памяти всех: охранников виллы, шоферов, садовников, обитателей флигеля Шрикеля. Никто не мог конкурировать с Гельмутом. Понимал: его предположения эфемерны, даже самый легкомысленный следователь не положил бы их в основу гипотезы. Но он не был следователем, и никто не заставлял его искать подтверждений версии. Он чувствовал: что-то есть в этом совпадении, и если это просто совпадение, случайность, судьба Карла Кремера от этого не ухудшится и не улучшится.

А если не совпадение? Если и вправду Гельмут был в тот день у Вайганга? Да, а когда выпал первый снег?… Как раз в тот вечер приезжала фрейлейн Краузе, а на следующее утро у него с Вайгангом состоялась беседа, после которой Карл поахал в Швейцарию…

Кремер остановился и ущипнул себя за руку. «Ну и что ж! — снова одернул себя. — Подумаешь, какие-то следы…»

Но если группенфюрер разговаривал с Гельмутом примерно в то же время, когда давал задание и Карлу, то это ставит все с головы на ноги. Значит, Вайганг хочет проверить его, убедиться, насколько можно доверять Кремеру… И поручил это сделать Гельмуту и Курту.

Что же, группенфюрер получит убедительные доказательства!

А если все это результат чрезмерной фантазии Карла? Он, собственно, ничем не рискует. Его поведение теперь не должно отличаться от прежнего. Он только подчеркнет этим верность Вайгангу, подчеркнет тактично, не переигрывая, и тогда козырной туз группенфюрера обернется жалкой шестеркой.

Карл растянулся на твердой кровати. Основное теперь — экономить силы. Хотел заснуть, но не смог: нервы были натянуты до предела. Лежал, стараясь не думать о том, что будет с ним часа через два-три… Вдруг сел на кровати, тихо засмеялся. И как это он не сообразил раньше? Значит, арест все-таки здорово выбил его из колеи, если он не обратил внимания на такой грубый их просчет. Если бы его взяли, так сказать, по-настоящему, обязательно обыскали бы тщательно и одежду забрали бы. Не назовешь же обыском то, что Гельмут пошарил по карманам и даже как следует не опорожнил их. Нет, гестапо таких ошибок не допускает! За клапаном внутреннего кармана пиджака у Карла был второй — потайной кармашек. В нем остались фотография Хокинса и половинка доллара.

Эта мысль успокоила Карла немного, он снова улегся, закрыл глаза и увидел Катрусю. Она смотрела на него серьезно и предостерегающе, немного испуганно — темные глаза ее казались совсем черными. Расставаться с Катрусей не хотелось, но в камеру почему-то вбежал Ветров, за ним — Гельмут. Ветров уклонился от удара Гельмута и сам ударил его снизу в подбородок так, что гестаповец упал, стукнувшись спиной о железные двери Железо загудело, Гельмут поднялся и крикнул Карлу:

— Выходи!

Кремер вскочил. Действительно, гремел ключ в железной двери. Сколько же он проспал? Щель под потолком не светилась — значит, вечер или ночь.

Открылась дверь — на фоне залитого электрическим светом прямоугольника темнела фигура Гельмута.

— Выходи! — позвякивал ключами. — Быстрее!

Кремер обиженно поднял голову, переступил порог. Гельмут молча указал ему на дверь справа, в конца коридора.

Комната, куда они вошли, была большой и темной, с кафельным полом и длинной полкой, на которой были аккуратно разложены никелированные инструменты. В камине пылали дрова. Перед камином — два кресла и журнальный столик с начатой бутылкой. В кресле, спиной к Карлу, сидел Курт, о камин оперся здоровенный эсэсовец в расстегнутом мундире.

Кремер остановился посреди комнаты. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, куда он попал: плохо отмытые кровавые пятна на стенах, сверкающие инструменты, конечно, не хирургические…

— Подойди ближе, — оглянулся Курт.

Кремер не тронулся с места.

— Я хотел бы знать, на каком основании вы задержали меня и привезли сюда?

Гельмут захохотал, но Курт остановил его нетерпеливым жестом.

— Вот что, сволочь, — произнес чуть ли не ласково, — здесь спрашиваем только мы. Советую быть вежливым и послушным, ответы давать правдивые и исчерпывающие… на все наши вопросы. Мы знаем, кто ты и для чего ездил в Швейцарию. Нам надо уточнить лишь некоторые детали.

— Я готов ответить на ваши вопросы, господа, — начал Карл, — при условии…

— Молчать! Никаких условий! — оборвал его Курт. — Можешь начинать… — кивнул эсэсовцу в расстегнутом мундире и добавил добродушно. — У тебя с утра руки чешутся…

Тот снял мундир, аккуратно повесил на спинку стула. Посмотрел на Карла, словно примериваясь, сделал несколько пружинистых шагов и неожиданно ударил согнутой правой рукой так, что Кремер едва устоял.

— А он крепкий! — удивился эсэсовец и снова ударил изо всех сил.

У Карла поплыли цветные круги в глазах. Но и на этот раз он удержался на ногах.

— Разве это удар? — засмеялся Гельмут. — А еще хвалишься!

Он обошел Кремера, не глядя на него. Лениво потянулся, медленно взмахнул рукой… Карл почувствовал: ему почему-то не хватает воздуха, обожгло мозг, потом подкосились ноги.

— Вполсилы!.. — хвастливо загудел вверху голос Гельмута. — Приведи его в чувство.

Эсэсовец выплеснул на Кремера ведро воды, поднял на ноги.

— Будешь отвечать? — спросил Гельмут.

Карл молча кивнул.

— То-то же, — удовлетворенно потер руки Курт. — Рассказывай, зачем ездил в Швейцарию. Только честно.

Карл добросовестно изложил согласованную с Вайгангом, «на всякий случай», версию: улаживал дела со швейцарскими фирмами о поставке часов. Курт одобрительно кивал головой. Когда Кремер закончил, сказал с издевкой:

— Это ты рассказывай своему духовнику!.. Здесь гестапо, а не исповедальня, и мы вытянем из тебя правду. Тебя посылал фон Вайганг?

— Нет, — ответил Карл уверенно. — Он помог мне только оформить документы.

— К кому же посылал тебя фон Вайганг? — голос Курта зазвучал угрожающе. — Отвечай, мы все знаем.

— Я уже сказал, что группенфюрер лишь помог мне преодолеть некоторые формальности.

— Не крути хвостом! И думай о себе, а не о фон Вайганге.

— Как вы смеете говорить так о группенфюрере? — в голосе Карла звучало неподдельное возмущение. — Он — один из преданнейших офицеров рейха и, когда узнает о вашей провокации…

— Я последний раз спрашиваю: какое задание ты получил от группенфюрера фон Вайганга?

— Не теряй времени зря, Курт! — вмешался Гельмут. Моргнул эсэсовцу. — Поработай-ка над ним еще…

На этот раз Кремер потерял сознание не так быстро. Когда от боли хотелось кричать и невольно вырывался стон, Карл заставлял себя величайшим усилием воли переключаться на другие мысли. Представлял залитые солнцем днепровские склоны, золотой купол Лавры среди зелени, Катрусю, переступающую с ноги на ногу на московском морозе в ожидании троллейбуса, просторные, залы Третьяковской галереи, куда ему так и не удалось попасть еще раз…

Подумав о Третьяковке, Карл вспомнил картину, которая поразила его. Он не помнил фамилии художника, а картина, кажется, называлась «Допрос коммунистов» — стоят два человека, со спокойными и мужественными лицами, их руки связаны… а перед ними гладкий затылок белогвардейца. Сейчас пленных начнут пытать, потом расстреляют, но ни одного стона не вырвется из их уст…

А сможет ли он так? Разве не те же идеи привели его в эту мрачную комнату за сотни километров от друзей и от Родины? И враги, хотя и в других мундирах, так же люто ненавидят все то, в чем смысл его жизни.

А от боли кружится голова и опять подгибаются колени. Да есть ли вообще мера человеческому терпению?

Даже Гельмут запыхался — расстегивает воротник и вытирает пот со лба. Подал знак эсэсовцу, тот подтащил Карла к камину, бросил на стул.

— Так что поручил тебе фон Вайганг? — цедит сквозь зубы Гельмут.

Карлу больно даже дышать. И, несмотря на это, ему стало смешно: неужели они в самом деле уверены, что боль может сломить человека?

Постой, не переигрывает ли он? Вытерпел бы настоящий Карл Кремер такое испытание, скажем, за миллион? Где-то писали, что скупец пожертвовал жизнью, но не расстался с несколькими золотыми. Настоящий Карл Кремер во имя сохранения этих золотых, наверное, давно раболепствовал бы перед гестаповцами, врал бы и, наконец, признался бы во всем. Стойкость духа вряд ли свойственна ему.

Карл сделал плаксивое выражение лица…

— Господа, — прошамкал невнятно, — я сказал вам чистую правду, и мне нечего добавить… У меня с фон Вайгангом только деловые отношения. Было единственное поручение группенфюрера — привезти его высокоуважаемой супруге браслет или сережки.

— Вот как, значит, будешь брехать и дальше? — с иронией буркнул Курт. — Может, ты скажешь, что группенфюрер просил привезти еще и золотые запонки для сорочки?

— Нет, запонки он не заказывал, — Карл сделал вид, что не понял иронии гестаповца. — А фрау Ирме, его жене, очень нравятся браслеты с драгоценностями…

— А тебе, — поморщился Курт, — я вижу, нравятся резиновые дубинки… Но учти: что сейчас было — лишь детская забава, и мы развяжем тебе язык! Может, — искоса глянул на Гельмута, — приступим ко второму действию?

— Вообще-то можно, — ответил Гельмут безразлично, — ты же знаешь, я никогда не устаю. Но мне морально тяжело видеть таких ублюдков: расстраивается нервная система и снятся плохие сны.

— Ты видишь сны? — удивился Курт. — Ни за что не подумал бы!

— Вижу… Редко, но вижу… Недавно такая жуть приснилась. Будто я опять вернулся в цирк, и кто-то из зрителей выходит на арену и кладет меня на лопатки. Этакий плюгавый тип, а я ничего не могу сделать — силы нет, и все тут. Так испугался, что в пот бросило. Хорошо, что это только сон… Ты его, — кивнул помощнику на Карла, — оттащи в камеру, может, за ночь наберется разума…

Лишь под утро Кремер заснул тяжелым сном. Тело горело, и лежать можно было только на животе. Но самое страшное было еще впереди. Карл не тешил себя иллюзиями и знал: гестаповцы не бросают слов на ветер. Правда, если все это происходит с благословения Вайганга, они могут ограничиться двумя сеансами — этого вполне достаточно, чтобы выбить из среднего немецкого коммерсанта все, что знает и чего не знает…

Но Вайганг! Вот тебе и друг дяди, компаньон, покровитель и любитель природы! Карл слышал о жестокости группенфюрера и все же, вспоминая его дружеский, чуть ли не отцовский, тон, с трудом поверил, что он был режиссером этого спектакля. А что это было именно так, Кремеру говорили не только интуиция разведчика и логика происходящего, но и само поведение гестаповцев. И ничего удивительного не было бы, если бы в одной из комнат этой виллы сидел с наушниками Вайганг и вслушивался в каждое слово допроса…

Когда на следующий день Кремера снова втащили в комнату для допросов, ему, как ни странно, было легче, чем накануне. Еле держался на ногах, но знал: сможет выдержать все! Эта уверенность облегчала страдания, уменьшала боль и главное — давала превосходство над гестаповцами. Они еще надеялись на что-то, а он твердо знал — бой уже выигран.

Курт и Гельмут всю ночь, очевидно, пьянствовали — об этом говорили их помятые физиономии и синева под глазами. Гельмут непрерывно хлестал газированную воду из сифона, а Курт развалился в кресле, закрыл глаза и притворился, что вся процедура допроса совсем не интересует его и даже вызывает отвращение.

— Я советую тебе, — начал лениво Курт, — сознаться, с кем встречался в Цюрихе и какие переговоры вел от имени фон Вайганга. Это единственное, что может спасти тебе жизнь…

— Ну, и вообще станет легче, — досказал недвусмысленно Гельмут.

Карл уселся на стуле, закинув ногу на ногу, хотя и с трудом. Поморщился от боли. Потребовал сигарету. Несколько раз затянувшись, заявил:

— Вчера я выложил вам, господа, все! И я не позавидую вам, если группенфюрер узнает, что здесь произошло. Он не из тех, кто прощает… Вы можете…

Договорить он не успел. Гельмут неожиданно и сильно ударил его. Карл потерял сознание. Его привели в чувство, потом он снова от боли обеспамятел, и снова его обливали водой, чтобы очнулся. Наконец он пришел в себя на своей твердой кровати в камере.

Хотелось пить, но не было сил дотянуться до кружки, стоявшей на табуретке. Карл снова не то забылся, не то впал в полубредовое состояние, когда не чувствуешь собственного тела и все вокруг кажется нереальным и жутким, как в тяжелом сне.

Его навещали, о нем заботились. В этом Карл убедился на следующий день, увидев на табурете рядом с кружкой миску супа и кусок хлеба. Есть он не мог, а воду е жадностью выпил, пытаясь хотя бы немного залить огонь, который сжигал его. Подумал: если сегодня допрашивать не будут, значит, его предположения оправдались. Вайганг имеет полную информацию обо всем, что здесь происходит, и, возможно, отменит повторение «цикла». Так, кажется, назвал вчера допрос Гельмут.

День прошел спокойно, и вечером Кремер с большим усилием поел. Теперь ему нужно как можно скорее вернуться в строй. Интересно, как они поведут себя? Будут извиняться, мол, произошла досадная ошибка или придумают более убедительную версию? В том, что он стал жертвой хорошо продуманной провокации, Карл окончательно убедился, ощупав себя. Тело было все в синяках, но лицо не было повреждено.

В камеру заходил только молчаливый эсэсовец. Он приносил еду и исчезал, не проронив ни слова. На пятый день привел парикмахера. Тот побрил Кремера, освежил дорогим одеколоном, и Карл стал считать минуты до освобождения. Но минуты постепенно разрастались в часы, и только вечером в коридоре послышались шаги. В камеру вошел незнакомый офицер. Вежливо поздоровался и приказал следовать за ним. На втором этаже открыл двери ярко освещенной комнаты. Посредине стоял накрытый к ужину стол, а немного в стороне сидел в мягком кресле Вайганг.

Карл остановился на пороге. Ожидал всего, только не встречи здесь.

Группенфюрер спешил уже к нему.

— Мой мальчик, — воскликнул патетично, — произошла дикая, непоправимая ошибка, и я не нахожу слов для оправданий! Слава богу, все позади, мы вместе, и тебе уже ничто не угрожает!

Подал знак офицеру оставить их. Продолжал шепотом:

— Ты стал жертвой моих давних трений с шефом гестапо Мюллером. Его агенты арестовали тебя, и прошло несколько дней, пока я узнал об этом и принял меры.

— Эти дни дорого мне обошлись, — поморщился Карл, — и наше сотрудничество не стоит и одного из них. У подчиненных Мюллера весьма специфические методы ведения дознания, и держать язык за зубами мне стоило немалого труда.

— Я знаю все, — ответил Вайганг, но сразу спохватился. — Вернее, представляю, чем были для тебя эти дни.

Карл утомленно махнул рукой.

— У меня важные новости, шеф, и нам нужно поговорить…

— Потом, потом, — засуетился группенфюрер, — ты, наверное, забыл вкус настоящей пищи. Давай закусим. В дороге я проголодался и с удовольствием поужинаю с тобой.

Налил две рюмки коньяка, но Кремер отказался.

— Я еще не совсем оправился от «методов» Мюллера, — пошутил мрачно.

Вайганг с наслаждением выпил, пожевал кусочек лимона, придвинул к себе тарелку с маринованной рыбой.

— После ужина мы сразу же поедем домой. Думаю, ты с радостью оставишь этот не очень гостеприимный дом. — Выпил еще рюмку, вздохнул и пожаловался: — У меня неприятности…

— Какие у вас могут быть неприятности? — равнодушно махнул вилкой Карл.

— К сожалению, они бывают. Конечно, это секрет, но ты умеешь держать язык за зубами. — Вайганг оторвался от тарелки. — Красные диверсанты взорвали под Дрезденом подземный завод синтетического бензина.

Карл почувствовал: счастливая улыбка невольно заиграла у него на лице. Сделал вид, что поперхнулся, и закашлялся.

— Откуда у нас в Германии красные? — спросил с сомнением. — Если гестапо и меня заподозрило, то все красные давно за решеткой, и нашей полиции нечего делать.

— Факт остается фактом…

— И большие повреждения?

— Сильный подземный взрыв и пожар.

— Мог быть и несчастный случай…

— Диверсия! — ответил группенфюрер, отправляя в рот кусок жаркого. — Прекрасная телятина, — придвинул Карлу. — Чистой воды диверсия. Завтра приезжает комиссия из Берлина…

Накладывая жаркое, Кремер довольно гмыкнул. Налил себе полрюмки.

— Немного поел, теперь можно, — объяснил шефу. Опорожнил одним глотком. «За твое здоровье, Ветров! И за ваше, немецкие товарищи! Сколько эшелонов горючего недополучит фронт, сколько танков и самолетов вынуждены будут стоять… За ваше здоровье, мои отважные друзья!»

— Завод, наверное, охранялся, — сказал без нотки заинтересованности, лишь бы продолжить беседу. — Не зря же его под землю запрятали…

— Диверсанты были хорошо знакомы с системой подземных ходов. Среди них был старый шахтер, он провел всю группу. Один коммунист убит…

«Кто убит?» — чуть было не вырвалось у Карла, но вовремя прикусил язык. Закурил, чтобы скрыть как-то волнение.

— Поехали! — предложил Вайганг. — Ты выдержишь несколько часов дороги?

— Я хотел бы получить бумаги и деньги, которые забрали у меня при аресте, — напомнил Кремер.