/ / Language: Русский / Genre:sf_horror,sf_mystic,sf_fantasy,sf_irony,sf_social, / Series: Некрономикон. Миры Говарда Лавкрафта

Новый круг Лавкрафта

Рэмси Кэмпбелл

Г. Ф. Лавкрафт не опубликовал при жизни ни одной книги, но стал маяком и ориентиром целого жанра, кумиром как широких читательских масс, так и рафинированных интеллектуалов, неиссякаемым источником вдохновения для кинематографистов. Сам Борхес восхищался его рассказами, в которых место человека — на далекой периферии вселенской схемы вещей, а силы надмирные вселяют в души неосторожных священный ужас. В данный сборник вошли рассказы, написанные поклонниками вселенной Лавкрафта — Рэмси Кэмпбэллом, Лин Картер, Верноном Ши, Аланом Дином Фостером и другими.

НОВЫЙ КРУГ ЛАВКРАФТА

Посвящается моей дорогой Кэрол, столь напоминающей Асенат Уэйт красотой и не свойственной возрасту мудростью, но в отличие от знаменитой героини не отягощенной мрачными семейными тайнами!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Фу, какой ужас… кошмар… как мерзко… и отвратительно… а как гадко… патологично!.. а уж как извращенно… бррр… одним словом — пакость. Все эти замечательные эпитеты приходят мне в голову, когда я просматриваю готовый сборник — он получился просто чудесным. Вот, к примеру, «Поющая равнина» — читаешь и сразу понимаешь, что такое настоящий английский юмор. Конечно, он весьма своеобразный: в эпиграфе — страшная-престрашная цитата из «Некрономикона», которая вдохновила автора на написание рассказа о блужданиях трех шалопаев в поисках паба — причем повествуется об их злоключениях с весьма серьезной миной (очень лавкрафтовский по духу прием, согласитесь). «Своеобразный», сказал я — ну да, там даже акцент у владельца газетного киоска своеобразный. А уж отношение трех студентов-лентяев к тайнам другого мира и того своеобразнее — они таращатся в иное измерение, как в обычный телевизор! Ох уж эта пресыщенность, свойственная юности… Или вот, к примеру, «Камень на острове». В свое время Дж. Вернон Ши заявил, что лавкрафтовские ужасы и офис суть две вещи несовместные. А я, между прочим, именно в офисе тогда и работал, так что сюжет про молодого человека, которого посещают страшные видения, в то время как коллеги ничего не замечают, мне весьма импонирует — вот она, моя автобиография (правда, в немного приукрашенном виде). Ну а что помер главный герой — не беда. Кому он, в самом деле, такой сдался. Давайте лучше про что-нибудь более приятное поговорим.

Например, про рассказы Брайана Ламли. Или про то, что Джеймс Уэйд написал, — я один считаю, что автор хихикал, когда выписывал злоключения своего персонажа? Ладно, что он наивный ротозей — это традиционный прием. Равно как и то, что он постоянно хлопается в обморок, а потом очень своевременно приходит в себя, чтобы посмотреть одним глазком на творящиеся вокруг ужасы — и снова сомлеть. Но как вам нравится страшное-престрашное заклинание «Н’яах аха-хах»? Не напоминает злодейский хохот маньяка из комикса? А вся эта история с Гостем — р-раз, и плащик нараспашку! а под ним — такое, что главный герой — «перепуган». Еще бы, как тут не перепугаться… Нет, ну а как вам фраза: «Часы тянулись, а мы все еще жужжали над Северным Мэном»? Так и представляешь себе, как телепается в небе их хлипкий летательный аппарат…

Вот и Дж. Вернон Ши решил подпустить комического в свой рассказ — во всяком случае, в тот, что появляется в этой антологии (другой напечатают в сборнике «Новые Мифы Ктулху»), Интонация, с которой рассказывается эта история, может показаться легкомысленной, однако я в ней склонен видеть возвращение к истокам — к характерному для ранних текстов Лавкрафта болезненному сознанию пропасти, разделяющей поколения. Ну и, конечно, нет никаких сомнений в том, что Лин Картер и Дейв Фоли изрядно повеселились — слизи достаточно, скольжение отличное, так держать! Думаю, читатели не станут обвинять меня в том, что я-де очернил память Лина, когда я скажу: даже самые серьезные его рассказы иногда читаются как самая настоящая пародия. «Гибель Яктуба» вполне серьезна по тону, но как вам заклинание из «Рыболовов из Ниоткуда», с которым обращаются к одноногому птицевидному богу, — «Куумьягга ннг’х ааргх»? И тем не менее, очень заметно, что Лину нравится описывать мертвый таинственный город, а нам нравятся его описания — правда, нужно заметить, рассказчик очень вовремя покинул Ушонгу…

Алан Дин Фостер с удовольствием обыгрывает жанровые условности — у него получился натуральный сюжет про «ужас в подвале». Хотя мне, к примеру, обидно за Ктулху — бедняге только кота скормили, это как-то нечестно… Роджер Джонсон переселил типично лавкрафтовских существ в Англию, и мне нравится результат этого культурного скрещивания — на мой взгляд, у него получилось даже лучше, чем у меня в историях, где я честно пытался подражать Дедушке. А Питер Кэннон, на мой взгляд, сумел прекрасно передать неподражаемую лавкрафтовскую иронию в своем полном озорного остроумия рассказе. Дон Бурлесон написал классический ужастик, полный отвратительных подробностей, столь милых душе всякого вурдалака.

Дик Тирни здесь появляется с рассказом, достойным лучших альманахов готических историй. И он не единственный, кто в своем творчестве возрождает подлинный лавкрафтианский дух: Гэри Майерс весьма успешно стилизует свой рассказ под классические вещи Дансейни, а Дэвид Кауфман по праву может гордиться ювелирной точностью, с которой он передает атмосферу нарастающего ужаса по приближении чего-то огромного и ужасного. Марк Рэйни заимствует великое имя Занна и с честью выходит из этого испытания, не посрамив славного композитора. Что же до Томаса Лиготти, то его воображению нет равных, если нужно передать мысль, что «единственной ценностью этого мира является его случайная и редко проявляющаяся способность намекать на мир иной».

Другие рассказы вошли в этот сборник уже после того, как я написал это предисловие — уж больно Боб Прайс нервничал: где, кричал, обещанное предисловие, почему, возмущался, ты его еще не написал! Так что прошу меня извинить — если я про кого-то здесь не написал, то вовсе не по причине личной неприязни! Мне очень хочется прочитать все эти рассказы. Я даже более чем уверен, что не только прочту их, но и получу от чтения удовольствие! Хе-хе. Надо чаще улыбаться — а что еще прикажете делать, что если все мироздание — не более, чем дурацкая шутка богов? Похихикаем с Ктулху, попрыскаем в кулачок на пару с Йог-Сототом, посмеемся вместе с Шуб-Ниггурат… ха-ха-ха… Та-аак. А что это за холодный ветер ворвался в мою уютную комнатку сразу после того, как я написал предыдущее предложение? О Боже правый! Границы пространства и времени раздвинулись, и из щели показалось… что это?! Бледное лицо… орлиный нос… выдвинутая нижняя челюсть… из экрана монитора ко мне протягиваются холодные руки… меня оттаскивают от клавиатуры… хе-хе-хе…

Рэмси Кэмпбелл. Мерсисайд, Англия.12 мая 1993 года

ВВЕДЕНИЕ

В книге «Лавкрафт: взгляд в прошлое Мифов Ктулху»[1] Лин Картер писал, что сборник Огюста Дерлета «Мифы Ктулху: свободные продолжения» «дал начало новой эпохи в истории Мифа — в силу ряда причин, но главнейшая из них та, что отныне вселенная Мифа открылась огромному множеству новых писателей» (с. 175). Этих литераторов Картер окрестил «Новым кругом Лавкрафта». Среди авторов — Рэмси Кэмпбелл, Брайан Ламли, Дж. Вернон Ши (друг Лавкрафта, с которым тот состоял в постоянной переписке, в Дерлетовском сборнике представлена его дебютная вещь, связанная со вселенной Мифов Ктулху), Джеймс Уэйд, Колин Уилсон (уже зарекомендовавший себя писатель, впервые обратившийся к лавкрафтовскому мифу), Гэри Майерс и сам Лин Картер. На самом деле, Майерс и Картер не успели на, что называется, первый поезд (в «Мифах Ктулху» нет их рассказов), однако сумели наверстать упущенное потом.

Пионерской в деле распространения Мифов Ктулху антологии Дерлета предшествовали выпущенные издательством «Аркхэм Хаус» книги Кэмпбелла («Обитатель озера и менее желанные жильцы») и Уилсона («Паразиты ума»), а следом за ней вышли сборники Майерса («Дом червя»), Ламли («Зовущий из тьмы», «Ужас в Оукдине», «Под болотами») и Картера («Сны в Р’льехе»). С тех пор Уилсон написал ставший каноническим для Мифов Ктулху «Философский камень», а несколько рассказов Кэмпбелла из предыдущих антологий, наряду с его новыми вещами, вошли в состав изданного «Скрим-пресс» сборника «Черным по белому» (1985).

Картер написал еще несколько текстов для Мифов Ктулху. Пять из них вошли в состав романа в рассказах, похожего на дерлетовский «След Ктулху». Их-то он и представил Джиму Тернеру, возглавившему «Аркхэм-хаус» после Дерлета. Однако редактор отклонил текст, и теперь мы ожидаем его выхода в издательстве «Хаозиум» под названием «Цикл легенд Зотха».

Со временем Картер убедил Майерса, которого считал самым талантливым из авторов «Нового круга», набросать еще несколько коротких текстов. Часть из них вошла в вышедшую в «Зебра-букс» картеровскую антологию «Странные рассказы» (Weird tales). Другие, в том числе и написанные по просьбе вашего покорного слуги, появились в «Склепе Ктулху» (Crypt of Cthulhu).

Увы, но Уэйд и Ши в дальнейшем потеряли интерес к лавкрафтовской вселенной. Еще один рассказ Уэйда, «Морок над Иннсмутом» (по сути дела, краткая притча, повествующая об опасности ядерного оружия), вышел в пятом номере «Аркхэмского коллекционера», в то время как более крупное по объему «Молчание Эрики Занн» было напечатано в значимом для Мифов сборнике Эдварда Пола Берглунда «Ученики Ктулху» в 1976 году (издательство DAW Books). Написанные Ши в 1966 году воспоминания о Лавкрафте, «Г. Ф. Лавкрафт: Дом и Тень» были переизданы «Некрономикон Пресс» в 1982 году.

Дерлетовский сборник (тот самый «Мифы Ктулху») преследовал, как выяснилось, сразу две цели. Во-первых, он собрал под одной обложкой самые ранние вещи, запечатлевшие первую стадию эволюции Мифов. Эти рассказы вышли из-под пера самого Дерлета, Генри Каттнера, Роберта Э. Говарда, Кларка Эштона Смита, Фрэнка Беллкнапа Лонга и многих других. А во-вторых, антология подарила мифам второе рождение, ибо воскресила их в современных одеяниях, как то и предлагал сделать Картер.

Представлялось важным и даже программным, что все новые рассказы, с одной стороны, безусловно вдохновлены творчеством Лавкрафта (или, по крайней мере, Дерлета), а с другой — совершенно не скрывали своей связи с современностью (три вещи Уэйда, которые я упомянул, с моей точки зрения, казались даже излишне современными — свойственные шестидесятым годам умонастроения и актуальная для того времени проблематика прямо-таки выпирали из текстов; впрочем, рассказы столь хорошо написаны, что даже это им не повредило).

Неожиданным оказалось и то, что никто из новых авторов не пожелал привязать действие своих текстов к долине реки Мискатоник. Впрочем, критики уже не раз не без ехидства указывали на абсурдный географический перекос, очевидный при изучении фабул лавкрафтовских вещей: почему все эти инопланетные чудо-юдо выбрали местом для шабаша заштатный уголок Новой Англии?

Дерлет лично рекомендовал Кэмпбеллу — и, похоже, другие авторы поняли намек и прислушались к словам мэтра — не ограничивать полет фантазии холмами и лесами вокруг Аркхэма и Иннсмута, ибо в тех местах и так уже изо всех щелей торчат щупальца, а из-за каждого угла приветливо машут привидения. Логичнее перенести действие куда-то в другое место и тем освежить читательское восприятие. Что ж, Дерлет оказался прав.

И вот, ученики принялись за работу, уподобившись пионерам прерий: изгнанные из отцовских земель в пустоши и неудобия, они неустанно трудились над установлением новых границ и распашкой дотоле дремавших под спудом земель. И вот, не успели мы и глазом моргнуть, как Кэмпбелл обустроил свою Долину Северна, Ламли — Блоун-Хауз и Оукдинский приют для душевнобольных, а Картер — Институт Древностей Тихого океана в Санбурне.

Итак, одна дорога оказалась перед учениками закрыта — однако, как нетрудно заметить, немедленно прозвучал сигнальный выстрел, знаменовавший начало новой, еще более увлекательной гонки! Только представьте себе, какие удивительные горизонты открываются перед автором, творящим собственную лавкрафтовскую вселенную и тем самым уподобляющемуся великому создателю изначального Мифа! И, конечно, никто не смог устоять перед искушением добавить в и без того уже длинный список канонических текстов новые гримуары и таинственные, содержащие запретное знание книги. Фантазии Кэмпбелла мы обязаны появлением многотомных «Откровений Глааки», мудреной тайнописи, хранители которой перемудрили сами себя, пытаясь извлечь из невесомой материи снов очередную книгу секретов, а затем увязли в бесконечных спорах касательно правильного издания этих эфемерных арканов. Картер измыслил «Писания Понапе» и «Таблички Занту», в то время как Уилсон решил, что таинственная Рукопись Войнича (которая на самом деле существует и до сих пор ставит в тупик исследователей) — хороший кандидат на роль зашифрованного «Некрономикона». А Ламли прибавил к этому списку загадочный «Ктаат Аквадинген» и «Толкования на Некрономикон» Иоахима Фири.

Последняя из новоизобретенных книг, кстати, достойна особого упоминания как наилучший способ привнести нечто новое в герметичный мир Лавкрафта — хотя, безусловно, ныне таковые приемы не без основания почитаются затасканными. В самом деле, давайте попробуем подсчитать, сколько копий книги Альхазреда пустили гулять по миру оккультисты? А ведь каждый из них наверняка уже обзавелся экземпляром ко времени, когда первое поколение учеников Лавкрафта завершало работу! Несметные тысячи, не иначе! Что ж, раз «Некрономикон» перестал быть тайной, пусть старина Ламли придумает новую книгу, перепевающую на новый лад старую. Фири, видите ли, сам баловался спиритизмом и обладал талантами медиума — и не преминул обзавестись собственным комментированным изданием зловещей книги. Не беда, что новый извод «Некрономикона» не привязан ни к каким конкретным рукописям — наверняка медиум сумел исторгнуть последнюю истину из Источников, близких к Достойным Доверия! Кстати, гримуары второго поколения, с моей точки зрения, обладают любопытной родословной, — все, как одна, талантливые мистификации! Куда там до них однообразным клонам «Некрономикона», изобилующим в первых книгах учеников создателя Ктулху!

Авторская фантазия не могла не посягнуть и на пантеон Лавкрафта — тот принялся расти, как на дрожжах. Как тут не вспомнить кэмпбелловских Даолота и Глааки, созданных фантазией Ламли Йибб-Тстлла и Шудде-М’елла? Ну и, конечно, Итогта и Зот-Оммога, чьим появлением мы обязаны Картеру! Воистину, каталогизаторам причудливой фауны Мифа пришлось пристроить к и без того густозаселенному лавкрафтовскому зоосаду новое крыло… Таким образом, в рассказах писателей Нового круга Лавкрафта ощущаются и щемящая радость ностальгического узнавания, и восторг демиурга, творящего новое. Так и читатель, поглощенный разворачиваемой перед ним историей, испытывал — в одно и то же время! — чувство домашнего комфорта (да, да, это мир Лавкрафта, безусловно!) и радость первооткрывателя, завидевшего очертания новых земель. Словно ты оказался в начале всего, в точке, откуда все развернулось, — и впереди еще множество сюрпризов.

Что ж, все вышесказанное закономерно приводит меня к проблеме пастиша — и «виноватого удовольствия». Да, необходимо признать: большая часть текстов, написанных для вселенной Мифа, — это пастиш, вторичный извод оригинальных текстов Лавкрафта и Дерлета. Ну или по крайней мере формульная литература. Дурно ли это? Кто-то полагает, что да, — иначе с чего бы многие редакторы брезговали лавкрафтианой? Они считают, что читатель слишком хорошо знает, чего ожидать от такого текста: предсказуемый сюжет, никакой интриги, все заранее известно, атмосферность и прописанность характеров — нулевые, ибо вместо них в рассказе фигурируют ходульные фразы и затасканные названия «чернокнижных» фолиантов.

Впрочем, если постоянно читать фэнзины, активно мониторя творчество читателей по мотивам, начинаешь понимать таких критиков. И в самом деле, складывается впечатление, что замкнутая аудитория фанфиков состоит из персонажей, неуловимо напоминающих склонного к сомнительным развлечениям героя кэмпбелловского «Черным по белому». Миф уподобился порнографии — в том смысле, что ни там, ни там нет необходимости в оригинальном сюжете или в прописывании образов героев, прямо как в дешевой порнокнижонке или порнофильме. Главное — чтобы анатомический момент присутствовал, только в лавкрафтиане это щупальца и присоски, а в порнухе — соски и щупанья.

Однако так же очевидно, что не всякая жанровая, и не всякая формульная, литература представляет собой столь жалкое зрелище. И я не соглашусь с утверждением, что «Мифы Ктулху» по определению убоги с литературной точки зрения и лавкрафтиана не в состоянии подарить читателю образцово качественный текст. Чтобы разобраться с этой проблемой, необходимо ответить на два вопроса. (Правда, я отдаю себе отчет в том, что, если уж вы купили эту книгу, убеждать вас излишне — вы и так мой сторонник. Но, кто знает, возможно, вам придется защищать свои литературные пристрастия, и мои аргументы помогут вам в споре.)

Полагаю, что мы можем почерпнуть немало важного в заметках Лина Картера, точнее, в его книге «Воображаемые миры». Картер отвечал на жесткие критические замечания Алексия и Кори Паншиных в адрес развлекательной литературы в жанре мечи-и-колдовство. Приговор Паншиных был суров: «окостеневшее ископаемое, не способное к эволюции». На что Картер ответил: «Возможно. Однако… почему это плохо? Такие книги интересно читать, интересно писать, а что до окостенелости, то, знаете ли, это субъективная характеристика… В конце концов, так ли уж необходимо литературной школе или течению эволюционировать? Я, к примеру, в этом совсем не уверен. Ведь эволюция предполагает изменение — и постепенное превращение в другой вид» (сс. 145–146).

Другими словами, критика в адрес свободных продолжений Лавкрафта представляет собой чистейший образец применения Уловки-22: ах, жанр не эволюционирует? Ну, тогда время объявить его покойным и разложившимся. Ах, все-таки эволюционирует? Ну что ж, дай бог, превратится во что-нибудь более путное. И в том, и в другом случае с жанром покончено, не правда ли?

Уверен: изощренная апология эстетических достоинств фэнтези меча-и-колдовства отнюдь не входила в планы Картера. Да и я не собираюсь становиться паладином немыслимых литературных достоинств Мифов. Однако здесь стоит прислушаться к чеканной формулировке Джона Джейкса — Картер как раз цитирует его в своей книге: текст нам не нравится, потому что некие насаждаемые литературные пристрастия диктуют нам определенную реакцию. Зато если текст нравится, он нравится безо всяких условий. Джейкс пишет: «Просто сейчас чувствуется дефицит подобных историй; во всяком случае, я был бы рад, если бы они попадались чаще» (предисловие к его «Браку-варвару»).

Другими словами — позаимствованными из знаменитого эссе Сьюзен Зонтаг «Заметки о Кэмпе», — Картер, Джейкс и остальные литераторы из нашей компании любят этот вид литературы как раз за гротескность используемых выразительных средств, в то время как «серьезную» критику подобные эстетические эксцессы невероятно раздражают. В другом своем эссе («Порнографическое воображение») Зонтаг уподобляет фантастику порнографическому чтиву (мол, и то и это — не более, чем «недолитература») — и я чуть выше не преминул воспользоваться ее метафорой. Однако, позволяя себе столь безапелляционные обобщения, госпожа Зонтаг едва ли не опровергает саму себя: нас, нынешних производителей легкого чтива, уже нелегко обескуражить — мы-то знаем, что на самом деле в наших текстах господствует эстетика Кэмпа! Картер прекрасно различал великую литературу и развлекательный жанр — однако утверждал, что и последний вид беллетристики не лишен своего очарования. И уж тем более Картер не стыдился своей «кэмповой» ностальгии по текстам, которые он без стеснения именовал «волшебным в своей второразрядности трэшем».

Однако здесь вполне уместен упрямый вопрос: все это, конечно, очень хорошо, но… сколько можно, в конце концов? Ну да, возможно, качественная проза в декорациях Мифа существует. Но разве она уже не написана, причем в огромном количестве? Сколько их уже, этих повестей, новелл, рассказов? Не пора ли остановиться? Зачем продолжать попытки напиться из вычерпанного колодца?

Итак, внимание, вопрос: зачем и далее воспроизводить этот пастиш? Для ответа позвольте мне прибегнуть к трудам известного своей интеллектуальной эквилибристикой философа Жака Дерриды. Деррида пишет немного о другом (о чем, я не стану распространяться, ибо это не имеет касательства к теме моей заметки), однако нам важно его замечание о том, что письмо — это вовсе не вторичный по отношению к речи жест (как полагали лингвисты и философы со времен Платона), а вовсе даже и «психический труп речи». Оно более не оживляется интонацией, и автор уже не может уточнить его смысл в акте интерпретации.

Однако, настаивает Деррида, авторское смысловое «намерение» по отношению к тексту — не более, чем эпифеномен: иными словами, то, что считает смыслом «своих» слов — это всего лишь одно из возможных прочтений текста, произведенного с его помощью (о, за моей спиной уже встает тень Иоахима Фири!). В процессе письма высвобождаются смыслы, обитающие в подсознании автора, а это есть не что иное, как текст, записанный в ткани нейронов. Он может показаться нам новым, этот смысл, но его новизна есть результат опознания вышедших на поверхность сознания подавленных воспоминаний. Прежде невиданное открывается в первый раз разуму в воспоминании. Подсознательные воспроизводящиеся сценарии у Дерриды получают название архетекста.

К чему я веду? Я хочу сказать, что Деррида прекрасно сформулировал тезис, более очевидно выраженный Джейксом и поддержанный Картером: тот, кто пишет очередную историю из вселенной Мифа, на самом деле просто читает эту историю — ибо она уже давным-давно записана в его глубинной памяти, хранящей воспоминания и эмоции, возникшие в процессе чтения текстов Лавкрафта, Дерлета и других. Вторая половина дерлетовских «Мифов Ктулху» была не чем иным, как переписыванием, а значит, и перечитыванием первой половины. Итак, механизм пролиферации Мифа таков: желая читать больше таких историй, мы их пишем — причем не столько для жадных до новых впечатлений почитателей и фанатов, сколько для самого себя: ибо акт писательства равен акту чтения истории.

Все эти ужасные фанфики и дурацкие байки, которыми наполнены фэнзины, написаны из рук вон плохо не потому, что у них никудышная литературная основа, и даже не потому, что их юным авторам не хватает писательского мастерства, а потому, что кропающие их энтузиасты скверные читатели! Лавкрафт для них — это непроизносимые имена и извивающиеся щупальца, нескончаемые строки фантастического бестиария — но не более того. Но как куколь не делает монаха, так и имена в лавкрафтовском стиле еще не делают текст полноправным продолжателем традиции Мифа.

Уилам Пагмайр, к примеру, и вовсе объявил, что его журнал «Лавкрафтианские рассказы ужасов» не принимает к рассмотрению фанфики по мифам Ктулху. Казалось бы, какое странное ограничение… Однако у него есть вполне логическое обоснование: Пагмайр прекрасно понимал, что юные дарования должны начать с выдумывания собственных имен и названий — эта мера, пусть и временная, необходима, чтобы юнцы сообразили, что же такого помимо неудобопроизносимых имен есть в рассказах старины Говарда, которые читаешь — и поджилки от ужаса трясутся. А там наличествуют, чтоб вы знали, и настроение, и стилистическая выверенность, и визионерская по размаху фантазия. Если эти элементы присутствуют в тексте, что ж, его можно признать подлинной историей в лавкрафтовском духе. Вышло всего три выпуска журнала, и оказалось, что даже для них не так-то просто наскрести достойных текстов, — и это при том, что Пагмайру неоднократно приходилось отступать от собственных правил! Видимо, многим они показались излишне суровыми.

Ну что ж, надеюсь, я сумел донести мысль: текст, пестрящий цитатами из «Некрономикона» и возгласами «Иа!», совсем необязательно должен считаться лавкрафтовским. И, наоборот, достойный пополнить копилку Мифов рассказ не нуждается в этой атрибутике. Более того, рассказы из вселенной Мифа вовсе необязательно должны быть лавкрафтовскими по духу! Это вполне доказывает проза Ламли, Уилсона и Дерлета. Итак, что же определяет принадлежность той или иной истории к Мифам?

Хороший вопрос, не правда ли?

Я бы ответил на него так: настоящая, подлинная история из мира «Мифов Ктулху» — это по своей природе (и формуле, если под формулой понимать не пастиш, а ДНК) дышащий тайной текст на фаустианский сюжет, эдакий гибрид детектива и хоррора. Его герой отправляется на поиски запретного знания — сознательно или нет, это другой вопрос, но чаще всего, не осознавая последствий. И потом оказывается перед лицом тайны, которой лучше было бы не знать и не открывать. Подобное возможно, если персонаж увлеченно складывает головоломку событий и фактов, но не знает, куда его заведет расследование. Знание, получаемое в результате таких небезопасных изысканий, чаще всего оказывается непосильным бременем для рассудка героя, ибо это знание Прометея, последнее озарение Фауста. Это просвещение, уничтожающее разум, гнозис адских мук, не спасения. Сделка с Мефистофелем чревата необратимыми последствиями для бессмертия души. И в финале герой в ужасе сознает — слишком поздно, ничего изменить нельзя. И погружается в бездну отчаяния.

Обычно это знание таково, что его обретение угрожает самому существованию будущего, ибо замыкает время в порочный круговорот. Так, личность подвергается распаду под воздействием заклинаний жаждущего нового воплощения Джозефа Карвена — или вызывая из небытия Древних, которые стремятся вернуть нашу планету к прежнему образу существования в нездешних измерениях.

С моей точки зрения, подобная угроза (которая может возникать в тексте в самых разных обличьях, прямо как в нескончаемых сериях комиксов Лестера Дента) воспроизводится в каждой истории, однако не делает их штампованными версиями одного и того же сюжета. Так, к примеру, текст из мира Мифа может иметь отнюдь не пессимистический финал. Угрозу можно отразить, или отвести, или даже отложить время ее исполнения. Сформулированная мной базовая идея Мифа — сродни скелету млекопитающего, некоей твердой основе для бесчисленного множества внешних форм, а не негнущемуся, ограничивающему движение экзоскелету насекомых с Шаггаи. Собственно, это некая изначальная основа для сравнения последующих вариаций сюжета, нечто, что не отрицает подвижность, а как раз делает ее возможной.

С моей точки зрения, разочарование читателя как в бесхитростной фан-прозе, так и в переусложненной прозе Новой Ктулхианской волны (я имею в виду некоторые тексты из сборников «Новые рассказы из Мифов Ктулху» Кэмпбелла и «Ученики Ктулху» Берглунда) связаны как раз с проблемой скелета и того, что сверху. Фанфики зачастую представляют собой сплошной скелет, безо всякого мяса на костях. Ну или мясо таково, что от него нос воротишь, — тухловато. Мы это пятьсот раз слышали и читали.

С Новой волной все ровно наоборот: ее авторы полностью отказываются от скелета. У них выходит либо какой-то беспозвоночный шоггот, либо они, ничтоже сумняшеся, декорируют знакомыми именами совершенно чуждую Мифу сюжетную структуру. Тексты, описывающие психические отклонения, страхи, имеющие сугубо психологическую природу, попросту не нуждаются в связанных с Мифом мотивах! «Психоз» Хичкока не станет страшнее, если Лайла найдет на книжной полке Нормана издание «Некрономикона» и фолиант «Культ ведьм в Западной Европе».

В предыдущей антологии, «Мифы Лавкрафта», я хотел создать пастиш первой части дерлетовских «Мифов Ктулху». Нынешняя антология призвана стать своеобразным трибьютом второй части и воздать должное текстам, ознаменовавшим новую эру в жизни Мифа. Я сумел собрать под одной обложкой несколько малоизвестных и не примелькавшихся рассказов большей части авторов из тех семерых, что Лин Картер назвал Новым кругом Лавкрафта, а также тексты недавно присоединившихся к кругу адептов — ибо традиция живет, и число ее последователей увеличивается. Наш культ не уничтожишь, Ктулху жив!

Тем не менее я, как составитель антологии, оказываюсь в двусмысленном положении: юмор ситуации в том, что со времени появления Нового круга Лавкрафта минуло уже более двадцати пяти лет! За это время некоторые из начинающих писателей, принадлежавших к собственно кругу Лавкрафта (к примеру, Роберт Блох и Генри Каттнер), отточили свое мастерство, живописуя ужасы по лавкрафтовским мотивам, а затем занялись собственными мирами. Именно это произошло и с Рэмси Кэмпбеллом, и с Брайаном Ламли — полки книжных магазинов буквально ломятся от их книг, уже не имеющих никакой связи с лавкрафтианой. В результате, как и в случае с Блохом и Каттнером, творчество по мотивам Мифа может быть охарактеризовано как принадлежащее «раннему Ламли» или «раннему Кэмпбеллу».

Несколько рассказов, вошедших в кэмпбелловский сборник «Обитатель озера», были извлечены из выпущенной «Скрим-Пресс» антологии «Черным по белому». Один из них безмерно понравился мне еще со времени первой публикации — «Поющая равнина». Я перепечатал его в «Склепе Ктулху» за номером 43, и вот теперь снова включаю в сборник — уж больно он хорош. «Камень на острове» впервые вышел в антологии Огюста Дерлета «Слишком далеко» (1964). Здесь уже вполне видны характерные для прозы Кэмпбелла отстраненный реализм, тоскливый урбанистический пейзаж как характерный фон для ужасных событий, подчеркнуто негероические персонажи. Все эти черты уже хорошо видны в «Черном по белому», однако, с моей субъективной точки зрения, в этом рассказе они лучше сочетаются с характерными для лавкрафтианы элементами.

Принадлежащий перу Брайана Ламли «Показания некоего Джона Гибсона» впервые появился в девятнадцатом номере «Склепа Ктулху» в 1984 году — и под обложкой этого сборника переживает новое рождение. Интрига этой вещи заключается в том, что она сюжетно связана с лавкрафтовским «Дневником Алонсо Тайпера», который великий Говард написал, как известно, на основе черновика, оставленного Уильямом Ламли. Кому же подхватить эстафету, как не живому воплощению бессмертия начатого Ламли-старшим дела? Тот факт, что Брайан Ламли не связан с Уильямом Ламли кровным родством, мы опустим — зачем суровой действительности вмешиваться в литературные игры?

«Демоническое» Дейва Саттона впервые вышло в «Новых рассказах об ужасном и сверхъестественном», т. 2 (Издательство «Sphere Books») — там-то Ламли рассказ и заприметил. «Он был настолько лавкрафтовским, настолько хорошо ложился в Миф, что я написал автору и попросил разрешения на сиквел — уж больно мне захотелось продолжить вещь», — вспоминает Ламли. «Ну, он сказал, что без проблем, и я написал „Поцелуй Багг-Саша“, вещь с узнаваемой канвой Мифа, которая, естественно, намертво привязала рассказ Дейва к жанру». В паре эти истории появились сначала в третьем выпуске серии Ктулху: «Мифы Ктулху» Джона Харви, а затем и в моем «Склепе Ктулху».

Как известно, главная черта «кэмпа» — это, с одной стороны, ностальгическое настроение, а с другой — самоирония, граничащая с сарказмом, способность балансировать на тонкой грани между самолюбованием и самопародией. Удержать равновесие зачастую трудно, и мы осмеиваем не то, что мы презираем, а то, что нам наиболее дорого. Именно так поступили молодой Лин Картер и Дейв Фоли в пародийном рассказе «Ползущий из слизи», который впервые опубликовал «Новости НФ», номер 53, в сентябре 1958 года, а потом и «Склеп Ктулху» (54). Что ж, основные элементы Мифа образуют лишь скелет истории, но отнюдь не определяют то, что на эти кости нарастет, не говоря уж о… скажем так, «разрядности» этой плоти. У прозы лавкрафтовской породы толстая шкура — тычок в ребра она почувствует как приятную щекотку. В конце концов, фирменный стиль узнается и когда канону следуют, и когда его намеренно нарушают.

В книге «Лавкрафт: взгляд в прошлое Мифов Ктулху» Лин Картер присвоил себе титул «Последнего ученика». Я полагаю, что он хотел сказать — «последнего на данный момент ученика», в противном случае придется предположить, что Картер решил похоронить жанр в своих прогнозах. Что ж, если это так, то он видел себя некоей Печатью Пророков — нельзя сказать, чтобы подобные замашки Картеру были несвойственны. А ведь начиналось все с нескольких коротеньких проб пера в составе «Некрономикона» — он отослал их Огюсту Дерлету, когда тот готовил к печати книгу Лавкрафта. Дерлет уже стал кем-то вроде крестного отца Картера во всем, что касалось лавкрафтианы, и любезно согласился опубликовать эти вещицы в «Аркхэмском коллекционере». Один из них, «Гибель Яктуба», вошел в нынешнюю антологию, а впервые появился в десятом номере «Коллекционера» летом 1971 года. С моей точки зрения (а я, надо сказать, опубликовал все эти ранние рассказы в различных выпусках), «Яктуб» так и остается лучшей из попыток снабдить зловещий «Аль-Азиф» предисловием из автобиографических эпизодов, на существование которых Лавкрафт так или иначе намекал.

В картеровских многочисленных «отрывках» из древних фолиантов стилизация под старинный английский выглядит крайне беспомощной — ему лучше удавались моменты, написанные свежим, современным слогом. Поэтому его более длинные рассказы, чье действие происходит в тридцатых, семидесятых или восьмидесятых годах, впечатляют гораздо больше. «Рыболовы из Ниоткуда» — один из таких. В этом (и некоторых других) рассказе Картер мастерски использует лавкрафтовскую топонимику. В стихотворении «Застава» и написанном под чужим именем[2] рассказе «Крылатая смерть» ГФЛ упоминает некие таинственные зимбабвийские руины с загадочными барельефами, изображающими птиц. Какое жуткое предание связывалось с ними в воображении Лавкрафта?

И кто такие или что такое были эти Рыболовы, упоминаемые и в рассказе, и в стихотворении? Что ж, честь разгадать эти загадки досталась Лину Картеру.

Из остальных членов изначального Нового Круга мне удалось выбить (не спрашивайте меня, как, позвольте мне умолчать о зловещих деталях этого процесса) ряд новых или по крайней мере не находящихся на слуху рассказов. Так, новую историю для антологии написал Гэри Майерс. К несчастью, Дж. Вернон Ши и Джеймс Уэйд уже растворились, вслед за Лавкрафтом, в эфирных полях — все ж таки много времени утекло с тех пор, как Картер провозгласил их членами Нового круга. Будем надеяться, что это братство когда-нибудь воссоединится в чудном будущем где-нибудь на Югготе.

В последние свои годы Ши присоединился к лавкрафтовскому фэндому и в первом выпуске журнала «Outre» («Иное») опубликовал сиквел к собственному «Кладбищенскому охотнику». Понятное дело, Дерлет включил рассказ в сборник «Мифы Ктулху» (правда, в новом издании Джима Тернера он отсутствует). Однако представляется лишь естественным, что «От мертвых не спрячешься» появится в «Новом круге Лавкрафта» — сиквел в антологии, которая сама является сиквелом к дерлетовской.

Угрозами и запугиваниями мне также удалось получить рассказ, которым в этом сборнике представлен Джеймс Уэйд, — «Те, кто Ждет». Как и текст Ши, эта вещь прежде печаталась лишь единожды — в малоизвестном фэнзине, во втором выпуске неплохого, но, увы, долго не прожившего «Журнала Темного Братства» (1972). Я должен предпослать чтению предостережение самого автора: Уэйд говорил, что «Те, кто Ждет» — история из тех, какой оскоромился, наверное, каждый фанат Лавкрафта. Она сугубо подражательная, и писалась с восторгом и энтузиазмом только что приобщившегося к Мифу неофита. Изначально она называлась, как пишет Уэйд, «Разведчики в Р’льехе». Тем не менее автор великодушно позволил ее перепечатать под этой обложкой — в качестве диковинки, ну и чтобы пополнить коллекцию текстов, написанных на основе Мифа. И я с удовольствием публикую его — по тем же причинам. К тому же перу Уэйда принадлежит не так уж много ктулхианских вещей, так что не стоит разбрасываться даже юношескими опытами.

Ну а кроме того, есть еще один писатель, принятый Дерлетом в число лавкрафтианских жрецов-иерофантов — он должен был занять почетное место среди авторов Нового круга, подобно Рэндальфу Картеру во «Вратах Серебряного ключа». Однако, как и в случае Картера, трон ему не достался. Дерлет пообещал напечатать подборку написанных по мотивам Мифа рассказов Джона Гласби — английского писателя, специализирующегося на историях о странных происшествиях. Гласби плодотворно сотрудничал с британским журналом «Истории о сверхъестественном», и среди рассказов фигурировало несколько лавкрафтовских по антуражу.

Однако трагическая смерть созидательного гения издательства «Аркхэм Хаус» обрекла множество проектов на вечное прозябание в Лимбе. К несчастью, рассказ Гласби «Мрачный город» оказался среди тех, кто туда угодил. Я опубликовал все написанные им истории в двух выпусках «Склепа Ктулху» (номера 67 и 71), и вполне возможно, что «Фидоган и Бремер» еще выпустят их в твердой обложке — ибо они заслуживают публикации в виде книги. Именно поэтому я их не включаю в нынешнюю антологию — ибо для нее отобраны два других, гораздо менее известных рассказа, которые Гласби в свое время написал для «Историй о сверхъестественном»: «Смотритель Дарк-Пойнта» и «Черное зеркало». На самом же деле, эти тексты публикуются в не виданном доселе виде: на страницах журнала они появились в отредактированном варианте — то есть освобожденными ото всех заметных лавкрафтовских аллюзий. Здесь же мы их приводим в оригинальном, изначальном виде — и в сиянии силы и славы Мифа. Так Гласби, после многих лет незаслуженного забвения, занимает принадлежащее ему по праву сиденье у Круглого стола адептов лавкрафтианы.

Новый круг Лавкрафта с годами расширялся, принимая новых авторов — они заменяли тех, кто по тем или иным причинам покинул сообщество. Недавно ушедший из жизни Карл Эдвард Вагнер, создатель серии романов о Кейне, стоявший у истоков жанра мечи-и-колдовство, а также редактор выходивших в DAW сборников «Лучшие хоррор-рассказы года», естественно, также много и плодотворно работал в жанре ужасов. Его написанная по лавкрафтовским мотивам вещь, которой он также салютовал Ли Браун Койе, «Палки», вошла в новое издание «Мифов Ктулху». Однако Карл, подобно ласковому теляти (или вампиру?..), продолжил прикладываться к тем щедро питавшим его сосцам и написал «Старых друзей». Мы имеем честь предложить вашему вниманию последний из написанных Карлом рассказов — обратите внимание, насколько он вышел пророческим.

Другой автор жанра мечи-и-колдовство, бестрепетно обратившийся к Мифу, — это Ричард Л. Тирни. Его основополагающее для интерпретации творчества Лавкрафта эссе, «Миф Дерлета», во многом определило восприятие Мифа в семидесятых и даже восьмидесятых годах. И хотя его анализ дерлетовских попыток дополнить Миф «украшательствами» вышел остроумным и временами хирургически холодным, Тирни никогда не держался мнения, что писать продолжения Мифа в том виде, в каком это делал Дерлет, — занятие дурацкое и нестоящее. Ну да, старина Говард сделал бы все по-другому, но творчество по его мотивам отнюдь не предосудительно и к тому же крайне привлекательно и забавно.

Написав «Миф Дерлета», Тирни преследовал цель разграничить видение Лавкрафта и представления о нем Дерлета, но отнюдь не обратить время вспять. В результате он сам весьма творчески подошел к наследию обоих писателей — и при этом умудрился скрестить их версии Мифа с мирами Роберта Говарда и Кларка Эштона Смита. (Кстати, существует даже набросок рассказа, в котором сообща действуют герой Тирни Саймон из Гитты и вагнеровский персонаж Кейн, однако копирайт оказался настолько опасным врагом, что с ним не справились даже эти два твердолобых варвара! Однако, уверяю вас, последний экземпляр этого уничтоженного автором текста хранится в моей библиотеке. Так что, возможно, вы еще с ним познакомитесь. Уж мне ли не знать, что запретные книги рано или поздно все же находят своего читателя и выбираются из глухой тьмы на свет!) Действие текстов Тирни происходит в гармонично обустроенной вымышленной вселенной, которую я в другом месте успел окрестить «космологией „Странных историй“.[3]

Вошедший в нынешнюю антологию рассказ („Крик во тьме“) впервые напечатал „Склеп Ктулху“ за номером 24, правда, за вычетом одной таинственно исчезнувшей строчки. Что ж, это упущение исправлено, и тут текст приводится полностью.

Мало кому из читателей не известны имена Алана Дина Фостера и Ричарда Лупоффа. Оба этих имени на слуху у любителей научной фантастики, фэнтези, комиксов и фильмов — между этими жанрами мы давно перебросили устойчивые мостки и проворно снуем по ним туда-сюда. Однако не все знают, что оба этих автора в свое время написали весьма любопытные вещи по мотивам Мифа. Фостеровский „Ужас на пляже“ был опубликован Кеннетом Крюгером в 1978-м, к несчастью, книжица, не успев выйти из типографии, принялась терять листки и распадаться на глазах. Однако вещь заслуживает того, чтобы с ней ознакомилась более широкая аудитория — да и переплести ее поприличнее тоже хочется.

Без сомнения, все читали замечательный рассказ Лупоффа „Как была открыта Гурская зона“ — март 2337 года» в новом издании «Мифов Ктулху». Оно воспроизводит текст первой публикации в первом номере «Chrysalis» 1977 года. По изданию в «Фантастическом» мы перепечатываем его «Шептунов». А вот его «Камера! Мотор! Шуб-Ниггурат!» публикуется впервые. Эта новелла составила сюжетную основу романа «Город Навсегда». Оригинал в одно время намечался к изданию, однако, к несчастью, принявший его журнал безвременно почил в бозе. И, внимание: написанный Лупоффом сиквел к «Ужасу в Данвиче», «Devil’s Hop Yard» вышел в моем «Данвичском цикле» (Chaosium, Inc., 1996). А его сиквел к «Шепчущему во тьме», «Документы из дела Элизабет Эйкли» (The Magazine of Fantasy @ SF, март 1982), напечатал в моей антологии «Цикл Хастура» (Chaosium, Inc., 1993).

Мой собственный рассказ, «Летающие тарелки с Яддита», взят с рассыпающихся от ветхости страниц Etchings @ Odysseys (номер 5, 1984). Это был один из первых журналов, публиковавших лавкрафтиану, когда в семидесятых годах творчество ГФЛ снова стало популярным. В отличие от Лина Картера, который, кстати, тоже беспардонно пользовался служебным положением и пихал собственные тексты в издаваемые им антологии, я не буду примерять на себя венец Последнего ученика, ибо число учеников постоянно растет.

Любопытно, что новоприсоединившиеся к кругу авторы создают тексты как раз того рода, что так хотел получить Пагмайр: они связаны с Мифом не эксплицитно, а скорее, косвенно — не буквой, а своим лавкрафтианским духом — иными словами, стилем, настроением, предчувствием угрозы космических масштабов или способом строить сюжет. Рассказ Томаса Лиготти «Вастариен», впервые увидевший свет в «Склепе Ктулху» за номером 48, — впечатляющий образец того, как можно отыграть до невозможности заезженную тему запретной книги. Не знаю, откуда автор почерпнул идею — из первых трех лавкрафтовских сонетов «Грибы с Юггота» или из их прозаической новеллизации, фрагмента, известного под названием «Книга», или вовсе непонятно откуда, — так вот, «Вастариен» представляет собой просто идеальный текст на тему того, что некоторые страницы лучше никогда не извлекать из-под спуда.

«Безумие из космоса» Питера Кэннона впервые увидело свет на страницах Eldritch Tales (8, 1982 и 9, 1983). Эта озорная мистификация заставила почитателей Лавкрафта поверить, что Кэннон во время путешествия по Новой Англии не без приключений и казусов якобы обнаружил ранее неизвестную рукопись Лавкрафта. И хотя знатоки без труда могли бы его разоблачить — слишком много деталей указывали на то, что это не новообретенный текст Мэтра, а розыгрыш, — так вот, Кэннон, тем не менее, создал потрясающий по достоверности лавкрафтовский пастиш. В «Склепе Ктулху» за номером 54 публиковалась отредактированная версия рассказа, а здесь мы предлагаем вниманию читателей третью.

«Элайа Ворден» Роджера Джонсона был написан для специального, посвященного Лавкрафту выпуска «Ежегодного альманаха фан-клуба графа Дракулы» в 1985 году. И хотя сам автор полагает, что ничего нового он читателю этим текстом не сообщит, лично я всегда считал его бриллиантом в коллекции лавкрафтовских стилизаций, и мне приятно представить эту вещь вниманию читательской публики.

Дональд Бурлесон, известный как своими нестандартными рассказами в жанре ужасов, так и критическими статьями, посвященными хоррор-литературе (см., к примеру, его работы «Г. Ф. Лавкрафт: анализ творчества», «Лавкрафт, который растревожил Вселенную» и «Выделиться во что бы то ни стало: деконструирующее прочтение»), — еще один автор, обладающий редким талантом воскрешать дух Лавкрафта не повторением магических имен, а более сложным способом, — попадая в стиль и обыгрывая ключевые темы Мифа. Еще в молодости он написал несколько коротких историй, напоминающих Лавкрафта в его элегантных до ужаса, но, тем не менее, совершенно жутких рассказах «Собака», «Возлюбленные мертвецы», «Показания Рэндольфа Картера». Первый и лучший из них, «Тайная вечеря», впервые вышел в фэнзине Дирка Мозига «Мискатоник» (номер 23, 1978), а потом, в новой редакции, в Eldritch Tales за номером 7, а потом и в «Склепе Ктулху» (34). Здесь эта вещь воспроизводится в самой выверенной из своих версий.

Несмотря на то что издатели мэйнстримных изданий весьма подозрительно относятся к лавкрафтиане, Дэвиду Кауфману удалось опубликовать замечательный ее образец на страницах «Alfred Hitchcock’ Mystery Magazine» (апрель 1987). Думаю, авантюра с проникновением в чужой лагерь удалась благодаря тому, что у Кауфмана замечательная, утонченная проза. «Церковь в Гарлокс-Бенд» никак нельзя обвинить в использовании ктулхианских клише, однако мрачная атмосфера прошлого, своей гнетущей тенью перекрывающего настоящее, видится мне вполне лавкрафтовской по духу. Кауфману удалось сделать то, на что многие авторы лавкрафтианы даже и претендовать не могли.

Стивен Марк Рейни, редактор «Deathrealm» («Королевства Смерти»), — еще одна восходящая звезда современной литературы о странном и сверхъестественном (всячески рекомендую ознакомиться с его авторским сборником «Демон фуги»). Подобно Брайану Ламли, он в совершенстве освоил искусство оживлять привычный лавкрафтовский антураж, не воспроизводя его, а вводя в текст детали, имеющие неуловимое сходство с привычными для Мифа сущностями. В рассказе «Сферы за пределами звучания» вы встретитесь с таинственным Маэстро Занном, написавшим загадочный трактат о музыке. Но — должен вас предупредить я! — эта книга действительно существует! А кроме того, вам нужно знать, что эта история в более ранней редакции появилась на страницах «Королевства смерти» (номер 2, лето 1987 года) под названием «Погребальная песнь», в то время как рассказ под почти идентичным названием («Сфера за пределами звучания»), но с абсолютно другим сюжетом был через некоторое время напечатан в «Ужасах Лавкрафта» за номером 2 (июнь 1988 года).

И напоследок я хотел бы выразить признательность нескольким примечательным персонам, обратившим мое внимание на некоторые рассказы, — ибо если бы не их проницательные рекомендации, я бы никогда их не включил ни в эту, ни в предыдущую антологии. Зрением, пронзающим тени забвения, обладают Чарльз Гарофало, Тани Дженсанг, Дэн Гоббет, безвременно нас покинувший Рональд Ширер, Майк Эшли, С. Т. Джоши, Уильям Фулвайлер и Чарльз Грей. И, конечно, я безмерно благодарен Стефану Алетти, верному моему переписчику, который, как всегда, помог мне со сводящей с ума работой по вычитыванию текста!

Роберт М. Прайс. Блумфилд, Нью-Джерси. Июль 1996 года

Рэмси Кэмпбелл

ПОЮЩАЯ РАВНИНА

«Воистину, немногое известно об иных мирах, открывающихся за вратами, на страже коих стоит Йог-Сотот. О существах, проникающих через врата и устраивающих себе обиталище в нашем мире, и вовсе никто не знает. Впрочем, ибн Шакабао утверждает, что твари, выползающие на свет из Залива С’глуо, опознаются по издаваемым ими звукам. В Заливе звук стал словом, наша материя там — не более, чем запах. Звуки свирелей и флейт нашего мира в С’глуо производят на свет формы как прекрасные, так и уродливые до мерзости. Ибо время от времени по неизъяснимой случайности стена между нашими мирами источается, и до слуха доносятся множественные звуки, словно бы не имеющие источника, — это и есть обитатели С’глуо. Для живущих на земле они безвредны, ибо более всего сами боятся, чтобы какой-либо звук, произведенный в нашем мире, не принял бы в их стране уродливой и неприятной формы».

Абдул Альхазред. «Некрономикон»

Когда Фрэнк Наттолл, Тони Роулз и я добрались наконец до севенфордского трактира, обнаружилось, что тот закрыт.

Стояло лето 1958 года, и, переделав все возможные дела, составлявшие наши занятия в Бричестерском университете, мы решили отправиться на пешую прогулку. Я предложил пройтись до Гоутсвуда — городок славился старинными преданиями, — однако Тони воспротивился моему плану: некие недавно достигшие его слуха сведения свели на нет его приязнь к этому месту. Тогда Фрэнк рассказал нам об объявлении в годичной давности номере «Бричестерского еженедельника», в котором упоминался расположенный в центре Северн-форда трактир — «один из старейших в Англии», писала газета. Отправившись в путь утром, мы смогли бы дойти до него в разумное время и, утолив вызванную долгой прогулкой жажду, сесть на автобус до Бричестера — в случае, если обратный путь пешком покажется нам слишком утомительной затеей.

Тони, тем не менее, не разделил нашего энтузиазма.

— Тащиться в такую даль ради обычной пьянки? — сердито вопрошал он. — Помилуйте, даже если этот кабачок действительно такой старый, припомните: объявление-то вышло с год назад! За год всякое могло случиться, а вдруг трактир развалился и вместо выпивки мы найдем там одни руины?

Однако Фрэнк был полон решимости осуществить свой план, и мы большинством голосов приняли решение идти в Севернфорд.

А между тем, лучше бы мы прислушались к протестам Тони: двери и окна трактира оказались заколочены, а на вкопанном неподалеку знаке читалось: «Заведение временно закрыто для посетителей». Оставалось лишь направиться в ближайший паб, счастливо располагавшийся чуть выше по улице. Затем мы немного побродили по городу и убедились, что смотреть в Севернфорде особо и нечего: достопримечательностей — раз, два и обчелся, и к тому же все рядом с доками. Словом, не пробило и двух часов, а мы уже занялись поисками автобусной остановки. Та, тем не менее, упрямо не находилась, и нам пришлось прибегнуть к помощи владельца местного газетного киоска.

— Авто-ообус? До Бриче-еестера? Так с утра ж ушел! — пожал плечами добрый малый. — А вы, небось, университетские будете?

— Так на чем же нам добираться обратно? — обескураженно спросил Тони.

— А чего там добираться? Ножками и пойдете, — доброжелательно покивал киоскер. — А кстати, чего вам тут занадобилось, а, молодые люди? Ах, на тракти-иир пришли поглядеть… Ну, в трактир вы то-ооочно не попадете! Молодежь нынче пошла такая, знаете ли, бедовая, скоко эти поганцы мебели покрушили, да, и не сосчитать, так что теперь указание городского совета вышло, что в трактир — ни ногой, а ежели кому надо, то пусть выправляет особое разрешение, вот оно как! А что, правильно, я считаю, только вы не подумайте, господа хорошие, что я что-то против вас имею, я ж так, просто поворчать, да, а вот в Бричестер-то, в Бричестер вам попасть надо, это да, это точно, а я как раз знаю короткий путь.

И он принялся снабжать нас весьма подробными указаниями, то и дело повторяя, куда повернуть и на что ориентироваться, однако толку от его монолога было чуть — мы так и не поняли, куда идти. Наконец Фрэнк вынул блокнот и карандаш и со вздохом запротоколировал сведения о маршруте. Не знаю, кому как, но мне эта путаная карта совершенно не помогла сориентироваться, и в результате я просто промямлил:

— Ну, в конце концов, потеряемся — спросим. Нам ведь подскажут куда идти, правда?

— Да ну что-ооо вы! — замахал руками наш штурман. — Где ж тут потеряться, не потеряетесь, главное ж с дороги не сворачивать, вот!

— Ну и отлично. Огромное вам спасибо, — захлопнул блокнот Фрэнк. — И тем не менее, если мы и впрямь повернем не туда, там же будут прохожие, правда? Мы сможем спросить у них?

— Я бы на вашем месте не стал спрашивать, — сухо ответил киоскер, отвернулся и принялся перекладывать газеты на полке. — Мало ли кто навстречу попадется.

Нам не удалось вытянуть более ни слова из доброго малого. Что ж, в путь! Мы вышли на улицу и повернули направо к Бричестеру. Надо сказать, что, едва выйдя из центра города, все еще сохраняющего несколько домов старинной архитектуры, путешественник оказывается среди краснокирпичных домов довольно неказистого вида. Смотреть в новых кварталах нечего, к тому же рядом доки — что не добавляет городу привлекательности. Даже выйдя за пределы Севернфорда, усталый путник вряд ли обрадуется окружающему пейзажу — он так же непригляден. А кроме того, дорога оказалась в крайне запущенном состоянии, хотя, возможно, мы ошиблись и свернули прочь с торной тропы. Одним словом, где-то через час мы поняли, что сбились с пути.

— Где-то в миле от города будет указатель, у него повернуть налево — вот что здесь написано, — пробормотал Фрэнк. — Милю мы точно отшагали — так где, спрашивается, указатель?

— Ну так что? Вернемся, и пусть заново расскажут? — предложил Тони.

— Тащиться обратно в такую даль? Ну уж нет! Слушай, Лес, — обратился Фрэнк ко мне, — у тебя же компас при себе, да? Ты же с ним не расстаешься! Бричестер находится к юго-востоку от Севернфорда. Если идти строго в том направлении, мы в конце концов выйдем к городу.

Мы стояли на дороге, идущей с востока на запад. Свернув с нее и оказавшись на пересеченной местности, мы могли сверяться лишь с компасом — и вскоре обнаружили, что без него нам пришлось бы весьма туго. Однажды, взобравшись вверх по довольно крутому склону, мы обнаружили перед собой довольно дикий лес — и нам пришлось его обходить, чтобы не потеряться окончательно среди стволов и густых темных крон. А после леса потянулись поля — безлюдные и совершенно незаселенные. Через два с половиной часа мы вышли к поросшим травой холмам, а затем принялись преодолевать, то спускаясь, то выбираясь наверх, неглубокие распадки. Углубившись в холмы где-то на полмили, мы были полны сил, чтобы идти дальше, однако Тони вдруг жестом призвал нас замолчать и прислушаться.

— Я слышу только реку, — сердито сказал Фрэнк. — А что, надо развесить уши и услышать что-то еще? Лес, что скажешь?

Мы и впрямь только что переправились через довольно быструю речку, и треньканье воды заглушало остальные звуки, в особенности доносившиеся издалека. Однако, напрягши слух, я уловил какое-то жужжание — судя по всему, механического происхождения. Жужжание становилось то громче, то тише — словно где-то неподалеку проезжала машина. Однако из-за шума реки я не мог ничего сказать с уверенностью.

— Не знаю, — пробормотал я. — А не похоже ли это на трактор?..

— Вот и я о чем, — кивнул Тони. — Перед нами кто-то едет на машине. Будем надеяться, что водитель сможет сказать нам, куда идти. Если, конечно, он не из тех людей, которые так напугали нашего киоскера, ха-ха!..

Звук мотора стал отчетливее, когда мы перевалили через два холма и вышли на полосу ровной земли, что тянулась вдоль подножия длинного невысокого водораздела. Я первым добрался до гряды, вскарабкался к гребню и встал на нем во весь рост. Однако, едва голова моя показалась над вершиной холма и я увидел то, что открывалось за ним, шаги мои замедлились и стали гораздо менее решительными.

С другой стороны водораздела лежала равнина почти правильной четырехугольной формы, окруженная четырьмя одинаковыми холмистыми грядами. Размеры пустоши не превышали четырехсот квадратных ярдов, в дальнем ее конце я различил одноэтажное строение. Кроме одинокого домишки, на равнине не было ровным счетом ничего — она казалась неестественно голой, и это меня более всего удивило в увиденном. Ибо от пустой бесплодной земли поднимался оглушающий вал звуков. Я понял, что передо мной находится источник механического жужжания — оно то опадало, то мощно поднималось к небесам, бесконечно проигрывая три заунывных ноты. Кроме него, раздавались и другие звуки; на границе слуха пульсировало басовитое гудение, прерываемое присвистами и резкими дребезжаниями, словно где-то рядом рвались струны — то ближе, то дальше.

Тони и Фрэнк уже тоже взобрались наверх и теперь стояли рядом со мной, зачарованно глядя вниз.

— Ни за что не поверю, что гудит в домике, — рассудительно проговорил Фрэнк. — Это не трактор, понятное дело, но и домик маловат для такого оркестра! Вы только послушайте это бренчание!

— А может, из-под земли слышно? — осторожно предположил Тони. — Ну, мало ли, может здесь шахты или что-то подобное…

— Короче, господа, — строго сказал я. — Идем к домику и там спрашиваем, как выйти на дорогу в Бричестер.

Тони, однако, меня не поддержал.

— Ну не знаю, — растерянно пробормотал он. — А вдруг здесь опасно? Помните, что про склонную к проседанию почву пишут? По ней нельзя ездить! А вдруг здесь копают, а мы пойдем и провалимся?

— Они бы расставили предупреждающие об опасности знаки, — успокоительно похлопал я его по плечу. — Да и сам-то посуди — куда нам еще обратиться за помощью? Не спросим — так и останемся блуждать в этой глуши до темноты!

Мы спустились с гряды, вступили на равнину и прошли ярдов двадцать.

Ощущения были такие, словно в нас ударила приливная волна. Звук плескался повсюду, оглушающий, всепобеждающий — он накатывал сразу со всех сторон, и мы, обессиленные, лишенные воли к сопротивлению, бултыхались в нем, как в густом желе. Терпение мое истощилось мгновенно: я закрыл уши ладонями и проорал: «Вперед, бегом — марш!» И помчался через равнину, едва ли не подбрасываемый гулкими волнами звука, который мои ладони, конечно, не скрадывали и наполовину. Наконец я добрался до домика с другой стороны пустоши.

Он оказался не таким уж и хлипким, хотя издалека смотрелся сущей хижиной: добротное строение из бурого камня, с высокой аркой входа и двумя низкими, не занавешенными окнами по обеим сторонам от двери. Снаружи можно было лишь разглядеть, с одной стороны, обстановку, выдававшую в левой комнате гостиную, а в правой — спальню. Окна настолько заросли грязью, что дальнейшие изыскания не представлялись возможными — но комнаты пустовали, это точно. Заглянуть в окна на задней стороне дома нам не пришло в голову. Ни звонка, ни дверного молотка у двери мы не обнаружили, и Фрэнк попросту заколотил по дереву.

Ответа не последовало, и наш друг постучал громче. Со второго удара дверь резко распахнулась, и нашим глазам открылась гостиная. Фрэнк заглянул внутрь и осторожно спросил:

— Эй! Кто-нибудь дома есть?

Никто не ответил, и приятель развернулся к нам.

— Ну что, войдем внутрь? — задумчиво поинтересовался он. — Предлагаю подождать, вдруг хозяин объявится. Ну или в самом доме что-нибудь найдется — должны же они куда-нибудь отсюда ходить…

Тони осторожно заглянул внутрь поверх моего плеча:

— Фрэнк, оно, конечно, хорошо — хозяина подождать и все такое, только что-то подсказывает мне, что здешний домовладелец немного запустил хозяйство…

Приглядевшись, мы поняли, что он хотел сказать. Высокие деревянные стулья, стол, книжные полки, потрепанный ковер — все покрывал густой слой пыли. Мы еще немного потоптались на пороге, ожидая, что кто-нибудь проявит решительность и войдет первым. Этим кем-то оказался Фрэнк. Он протопал внутрь, остановился и молча показал на пол. Мы заглянули ему через плечо и поняли: густой слой пыли не хранил ни единого отпечатка человеческой ноги.

Мы растерянно огляделись. Фрэнк закрыл дверь — сводящее с ума гудение тут же прекратилось, а Тони, наш присяжный библиофил, подошел к стеллажам и принялся рассматривать корешки книг. Я заметил газету на столе и, движимый праздным любопытством, заглянул в нее.

— У хозяина дома любопытный вкус… «La Strega» Пико делла Мирадолы, — громко прочитал Тони, — «Указатель к обнаружению ведьм», «Красный дракон», а тут — ба! — да это же «Откровения Глааки»! Разве не эту книженцию университет все никак не может заполучить для закрытого каталога? А вот и дневник, кстати. Толстый! Но что-то мне неохота к нему прикасаться…

Развернув газету, я обнаружил, что это был «Кэмсайдский наблюдатель». Более пристальное изучение страницы заставило меня удивленно вздохнуть и подозвать друзей:

— Вы только посмотрите! Восьмое декабря тысяча девятьсот тридцатого года! Да уж, хозяин и впрямь человек странноватый — газете уже двадцать восемь лет, а он ее не выбрасывает!

— Пойду-ка я осмотрю спальню, — решительно сообщил Фрэнк.

И постучал в ведущую из гостиной дверь в соседнюю комнату. Мы подошли к нему и встали рядом, и Фрэнк толчком отворил ее. Обстановка спальни поразила своей аскетичностью: платяной шкаф, зеркало на стене да кровать — вот и вся мебель. Кровать, как и ожидалось, оказалась пуста, однако вмятина, какую оставляет спящий человек, просматривалась прекрасно — хоть и была, как и все остальное, присыпана пылью. Мы подошли поближе — на полу, как и в гостиной, не было ни одного человеческого следа; наклонившись над постелью, я заметил что-то помимо пыли в углублениях, оставленных среди разметанных простыней, — на кровати зеленовато поблескивало что-то похожее на мелкие осколки стекла.

— Да что же здесь могло произойти? — В голосе Тони слышалась некоторая нервозность.

— Наверняка ничего особо примечательного, — рассудительно ответил Фрэнк. — Может, в доме есть еще один вход. Мало ли, может, хозяину опротивел этот странный шум, и он переселился в спальню на другой половине дома. Смотрите — дверь! Наверняка за ней хозяйская спальня!

Я прошел через всю комнату и отворил ее — однако за ней обнаружилась весьма непритязательная уборная.

— Хм… подождите-ка! Мне кажется, я видел еще одну дверь — рядом с книжными полками! — вдруг припомнил Тони.

Он быстро прошел обратно в гостиную и открыл ту самую дверь. Мы подошли поближе и услышали его обескураженный возглас:

— Батюшки! Это что еще такое?!

Четвертая комната оказалась длиннее остальных, но Тони поразил не ее размер, а то, что в ней находилось. Неподалеку от нас на голом полу стояло что-то вроде телевизионного экрана, фута два в диагонали. За ним висела лампочка — синяя, странной, уродливой формы, вся опутанная толстыми проводами. Другая пара проводов протянулась к громкоговорителю в форме мегафона. А у противоположной стены выстроился целый ряд причудливых аппаратов: кристаллы, катушки проволоки, трубы — все обвешанные проводами, явно предназначавшимися для присоединения к другим устройствам. В дальнем углу потолок просел, и капли дождя падали прямо на деку с дюжиной натянутых струн, длинный рычаг и мотор, шестернями соединенный с покрытым плектрами цилиндром. Одолеваемый любопытством, я подошел и тронул струну — получившийся звук оказался настолько дисгармоничным, что мне пришлось торопливо прижать струну ладонью.

— Что-то здесь странное творится, — пробормотал Фрэнк. — Других комнат в доме нет, так где же ему спать? Пыль кругом, газета эта старая, а теперь еще и лаборатория — признаться, мне не приходилось видеть ничего подобного…

— А может, нам все-таки заглянуть в дневник? — робко предложил Тони. — Не похоже, что хозяин скоро вернется, а я не прочь узнать, что же здесь на самом деле произошло.

И мы прошли обратно в гостиную, а Тони снял с полки увесистый том. Последняя запись была датирована восьмым декабря тысяча девятьсот тридцатого года. «Если мы будем читать все вместе, это затянется надолго», — задумчиво пробормотал он.

— Давайте так: вы садитесь и слушайте, а я буду зачитывать самые важные вещи.

И он в молчании пробежал взглядом несколько страниц. Потом прочитал:

— Профессор Арнольд Хирд, Бричестерский университет… хм, никогда о таком не слышал, наверное, преподавал курсам постарше…

Снова молчание.

— Ага. Вот:

«3 января 1930 года. Сегодня переехал в новый дом (хотя, сказать по правде, разве это дом?). Звуки и впрямь странноватые — полагаю, только из-за крайней суеверности местных жителей никто еще не обратился к исследованию этого примечательного феномена. Я намереваюсь досконально изучить удивительное явление. Начну с метеорологических условий — вполне возможно, ветры, дующие над водоразделами, производят в камнях вибрации, и те издают звуки. Завтра планирую осмотреться, сделать измерения, посмотреть, не сможет ли что-нибудь остановить звук. Любопытно, что тот на определенном расстоянии слышится как оглушающий — а потом сразу стихает. Нет постепенного перехода в громкости».

«4 января. Спал плохо — снились непривычные сны. Город на высокой горе — пересекающиеся под причудливыми углами улицы, спиралевидные шпили и конусы. Обитатели странно выглядят: ростом выше человека, с чешуйчатой кожей, бескостными пальцами — но, как ни странно, не вызывают отвращения. Похоже, они ждали моего прихода, даже подходили, чтобы поприветствовать. Но я каждый раз просыпался — и так несколько раз за ночь».

«Прогресс отсутствует. Экраны на вершинах водоразделов не препятствуют распространению звука; ветер также не оказывает никакого воздействия на его громкость. Результаты измерений: северо-западный водораздел — 423 ярда…»

— В общем, здесь полно такого.

— Ты уж, пожалуйста, постарайся не упустить важные вещи, — предостерег Фрэнк.

Тони продолжил листать страницы дневника.

«6 января. Снова снилось это: город, ждущие меня существа. Главный подошел и говорил со мной телепатически: я уловил мысль — „Не бойся нас, мы звуки“. Затем все растаяло в тумане.

Никакого прогресса. Не могу сосредоточиться на исследованиях — отвлекают сны.

7 января. Возможно, это выглядит безумным — но завтра я еду в Британский музей. Ночью во сне мне было сказано: Посмотри в Некрономиконе — там формула. Помоги нам, мы хотим тебе кое-что показать. Даже страницу назвали! Надеюсь, это ложная тревога — сны положительно изматывают меня. Но что, если на странице и впрямь написано что-то важное? Я никогда не любил заниматься тем, чего нельзя поверить научным знанием…

9 января. Вернулся из Лондона. Обряд Мао — на той самой странице — прямо как описывали во сне! Не знаю, чем все это кончится, но сегодня ночью я его проведу и узнаю. Странно, в поездке сны меня не тревожили. Возможно, они приходят только здесь?

10 января. Проспал до полудня. Сны пришли сразу после того, как я провел обряд и уснул. Даже не знаю, что и думать. Неприятны обе альтернативы. Либо мой мозг и впрямь принимает сообщения извне, либо подсознание изобретает все эти сюжеты. Кто в здр. уме и тверд. памяти будет действовать подобным образом?

Если и впрямь сообщение извне, вот что узнал.

Здешние звуки эквивалентны материи в другом измерении. То измерение накладывается на наше в этой местности и в некоторых других. Город и его обитатели во сне не выглядят, как у себя в мире, а принимают образ, как если бы были материальны. Разные звуки соответствуют в том измерении разным предметам: жужжание — столпам и конусам, низкое гудение — почве, другие, меняющие тональность, звуки — это жители города и другие движущиеся объекты. Материю нашего мира они воспринимают как запахи.

Обитатели способны передавать понятия телепатически. Главный попросил не производить звуков в некотором радиусе от точки сообщения с их миром. Наши звуки проходят туда. Мои шаги — большие кристаллы на мостовой. Мое дыхание — какое-то живое существо, мне не показали. Убили на месте.

Обитатели заинтересованы в контакте с нашим измерением. Не во сне — в передаче — частое использование ритуала Мао опасно. Нужно построить переводчик на этой стороне: переводит звуки в зрительные образы на экране, как во сне — ничем не грозит. Когда они построят такой же аппарат, связь станет устойчивой — переход между измерениями. К сожалению, их переводчик сильно отличается от нашего, пока не работает. Главный сказал: „Посмотри в Откровениях Глааки, там планы“. Еще сказал, какой номер страницы и где взять экземпляр.

Я должен заполучить этот экземпляр. Если нет плана, все это совпадение, возвращаюсь к нормальной работе. Если план, машину делаю, патент на связь с другим измерением!»

— Хм… — вдруг прервал я Тони. — Я тут вспомнил — Арнольд Хирд. Это не тот ли профессор, которого попросили уволиться из университета, потому что он напал на оппонента в дискуссии? Он еще сказал, что вернется и всех ошарашит новым открытием. Но так и не вернулся…

— Не знаю, — отрезал Тони.

И продолжил чтение:

«12 января. „Откровения Глааки“ у меня в руках. Досталась с большим трудом. План на месте — книга девятая, стр. 2057–9, времени займет много, но того стоит. Подумать только — они рядом, знание у суеверных, а я расскажу, докажу!»

— Хммм… что-то ничего интересного больше не находится… Только ремарки вроде «сегодня удалось сделать немногое» или «экран установлен» или «был сегодня в Севернфорде — нужно было купить струны в музыкальном магазине. Идея не нравится, но вдруг пригодятся».

— В общем, все понятно, — подытожил Фрэнк, поднимаясь. — Мистер сошел с ума, а мы ознакомились с документальными свидетельствами его безумия. Неудивительно, что его попросили на выход из университета…

— Что-то не похоже… — пробормотал я. — Дело далеко не такое простое, Фрэнк…

— Стойте! — вдруг воскликнул Тони. — Здесь есть еще одна запись. «7 декабря».

Фрэнк смерил его хмурым взглядом, но уселся обратно.

«7 декабря. Получилось! Связь установил. Изображение бледное, но контакт есть — они меня слышат и видят. Показали мне незаконченный переводчик на своей стороне — там еще работать и работать. Несколько дней на совершенствование изображения, потом пишу статью.

8 декабря. Нужна уверенность насчет оружия, которое собрано. „Откровения“ обосновывают, зачем, но очень страшная смерть. Не понадобится — точно уничтожу. Сегодня узнаю — Алала будет на связи».

— Ну, Фрэнк, что скажешь? — торжествующе воскликнул я, когда Тони положил дневник на полку и принялся обшаривать стеллаж. — Может, он и безумец — но звуки-то, звуки-то и в самом деле существуют! И он действительно вызвал что-то такое непонятное той ночью, и дневник обрывается на ней, и еще вся эта странная стеклянная крошка по всей кровати…

— Но как узнать, что здесь произошло? — спросил Тони, снимая с полки книгу.

— Ну как, как? Да подключить всю эту аппаратуру, а потом посмотреть, что вылезет на экране!

— Ну не знаю, — пробормотал Тони. — Я бы сначала заглянул в «Откровения Глааки» — кстати, вот она, книжка. А вот насчет того, чтобы всю эту инженерию запустить… ну не знаю… мне кажется, не стоит. Вы же слышали — он был очень, очень осторожен. И что из этого всего вышло? То-то.

— Так, ладно, что там в книге написано? — нетерпеливо перебил Фрэнк. — Попытка не пытка, давайте прочитаем.

Тони раскрыл фолиант и положил его на стол. Мы внимательно изучили приведенные на странице диаграммы, со скрупулезным примечанием: «экран устанавливается в середине всего, и на него устремляются взгляды, а приемник оборачивают в сторону звука перед присоединением». Источник энергии представлялся излишним, ибо «самое звуки, прилетая, приводят инструмент в движение». Чертежи оказались грубыми, но вполне аккуратными, и вскоре мы с Фрэнком были готовы к эксперименту. Но тут Тони указал на абзац в конце главы:

«Намерения обитателей С’глуо неизвестны. Те, кто дерзнет обустроить аппарат-переводчик, поступят мудро, установив подле себя деку со струнами, ибо звук струн — единственное оружие, способное уязвить С’глуо. Ибо когда труды по собиранию в целое переводческого аппарата завершатся с их стороны, кто знает, что они принесут с собой? Они искусны в сокрытии намерений во время сновидческих визитов, и доска со струнами да будет использована при любом намеке на враждебность с их стороны».

— Вот видите! — торжествующе воскликнул Тони. — Эти твари враждебны! Книжка предупреждает об этом!

— Ничего подобного, — уперся Фрэнк. — И вообще, что за чушь! Живые звуки — это же бред! Но предположим, это все правда — тогда мы установим связь и запатентуем открытие! В конце концов, в книге написано, что с этим… оружием… нам ничего не грозит. Да и куда нам спешить, правда? Мы все равно здесь застряли.

Мы принялись спорить, но кончили тем, что открыли двери и вытащили инструменты наружу. Я пошел за декой со струнами и обнаружил, что металлические детали покрыты изрядным слоем ржавчины, а Тони принес увесистый фолиант «Откровений». Мы встали у границы области, где звуки начинали слышаться наиболее отчетливо, и поставили приемник на полпути. Экран мы установили, как и положено, в середине аппарата, и последним присоединили провод, шедший от экрана, к устройству.

С минуту или около того ничего не происходило. Экран оставался пустым, катушки и провода не подавали признаков жизни. Тони посмотрел на деку со струнами. И тут вибрации изменили тональность — словно отвечая нашему нетерпению, голубая лампа замигала, и на экране медленно возник размытый образ.

О, это был роскошный, подлинно сновидческий пейзаж. Вдали поблескивали ледяные реки ледников и снежные шапки гор, а на их склонах высились рвущиеся в небо башни. Вокруг шпилей порхали прозрачные фигурки. Однако ближе к нам изображение обретало большую четкость: перекрещивающиеся под немыслимым углом улицы, спиралевидные башни и конусы, поддерживаемые рядами колонн — несомненно, мы видели город, целый город на вершине покрытой льдом горы. Улицы города тонули в странном голубоватом свечении, которое не имело видимого источника, а перед нами на мостовой высилась огромная машина, вся состоящая из трубок и кристаллов.

Когда в экран заглянула высокая фигура, мы инстинктивно отшатнулись. У меня по спине пробежал холодок ужаса — то был один из обитателей нездешнего города, и существо это отнюдь не походило на человека. Слишком высокое и худощавое, с большими глазами, не имеющими зрачка. Кожу существа покрывали тонкие шевелящиеся чешуйки, а пальцы вовсе не имели костей внутри. Когда взгляд белесых глаз обратился в нашу сторону, меня передернуло от отвращения. Но в то же самое время разум подсказывал: это разумное существо, и его намерения необязательно враждебны.

Обитатель чуждого мира извлек из складок своей просторной, блестящей, как металл, мантии тонкий жезл, поднял его и пару раз дотронулся до него — как до струны. Не знаю, возможно, то послужило своеобразным призывом — ибо через несколько мгновений улица заполнилась толпой такого же чешуйчатого вида. Они встали вокруг расположившегося на мостовой устройства. Затем случилось нечто, что, по-видимому, отвечало их намерениям вступить в общение, но меня привело в ужас: существа подняли руки, и их пальцы вытянулись на немыслимую длину — целых два фута! Постояв так, сплетясь конечностями, они разошлись, а у машины осталась лишь маленькая группа этих существ.

— Ты только посмотри на этот аппаратище, — пробормотал Тони. — Как вы думаете…

— Да подожди ты! — воскликнул Фрэнк. Его, похоже, не на шутку увлекло происходившее на улице странного города. — Что я думаю! Я не знаю, что делать! Выключить это все или бежать в Университет! Черт, нет, давайте смотреть дальше! Подумать только — мы открыли окно в другой мир!

Существа вокруг машины явно приводили ее в движение, и вдруг нашим глазам представилась конструкция из трех труб, направленная в нашу сторону. Один из стоявших рядом с устройством подошел к пульту и длинные, гибкие, как паучьи лапы, пальцы оплели рычаг. Тони открыл было рот, но я уже понял, что он хотел сказать.

— Фрэнк! — заорал я. — Это их передатчик! Они хотят установить с нами связь!

— Ну так что, выключаем аппарат?

— А вдруг уже поздно? — взвыл Тони. — Вдруг они сейчас полезут на нашу сторону? Мы же не знаем, чего они хотят! Помнишь, что в книге? Оружие, используйте оружие, аааа!..

Его истерическое состояние передалось всем нам. Фрэнк кинулся к деке со струнами и ухватился за рычаг. Я не отрывал взгляда от существа около машины — начатый им процесс уже подходил к концу. До открытия пути в наш мир оставались считаные мгновения!

— Ну же! Быстрее! — заорал Тони на Фрэнка.

Тот крикнул в ответ:

— Не могу провернуть железяку! Она заржавела! Лес, быстрее, помоги мне!

Я подскочил к деке и принялся ножом сковыривать ржавчину с шестеренок. И вдруг лезвие соскочило и ударило по струнам. Те отозвались тягучим звуком.

— Что-то вылезает! Я точно не вижу, что! — слабо вскрикнул Тони.

Фрэнк налегал на рычаг с такой силой, что я опасался — вдруг сломается. И тут рычаг дернулся и пошел вниз, шестерни пришли в движение, цилиндр с плектрами завертелся, и мир заполнил звук струн — на редкость противный. В наши барабанные перепонки заскреблись тысячи коготков, мерзкая какофония терзала уши и перекрывала все остальные звуки. Я бы не смог выдержать это и минуту долее.

И тут Тони издал пронзительный крик. Мы резко развернулись к нему — наш друг опрокинул экран и яростно топтал провода, все еще отчаянно вереща на высоких нотах. Фрэнк попытался окликнуть его — он повернулся, и мы увидели, что челюсть его беспомощно отвисла, а на подбородок струится слюна.

В конце концов нам пришлось запереть его в задней комнате дома и отправиться за помощью в Бричестер. Мы сумели отыскать дорогу туда и рассказали докторам, что Тони потерялся, а когда мы его нашли, бедняга был уже совершенно безумен. Когда несчастного выводили из дома, Фрэнк воспользовался случаем и выдрал из «Откровений Глааки» пару страниц. Возможно, именно поэтому медицинские светила Бричестера оказались беспомощны и так и не сумели помочь Тони. Что до Фрэнка и меня, то можете быть уверены, что ноги нашей больше не будет в том злосчастном доме — нам хватило и того, что мы там увидели и услышали в тот злосчастный вечер.

Но, конечно, сильнее всего пострадал бедный Тони. Он совершенно безумен, и врачи не скрывают, что его состояние безнадежно. В тяжелые периоды его речь становится совершенно бессвязной, и он набрасывается на всех, кто отказывается понимать издаваемые им звуки. Но в моменты просветления он также избегает упоминать то, что свело его с ума. Похоже, Тони увидел на том экране нечто — но он никогда не говорит, что это было.

Иногда наш друг пытается описать то, что, как он полагает, предстало его глазам. С годами выяснилась масса деталей внешности существа, абсолютно чуждого нашему миру. Однако, конечно, можно предполагать, что из душевного равновесия его вывело и что-то другое. Тем не менее бедняга говорит о «рожках, как у улитки», «линзах из голубого стекла», «оживших воде и пламени», «отростках в форме колокольчиков» — ну и об «общей голове на комке слипшихся тел».

Однако периоды просветления длятся недолго. Заканчиваются они всегда одинаково: лицо Тони застывает в гримасе ужаса, тело каменеет, и несчастный принимается выкрикивать слова, смысл которых он так и не смог никогда объяснить:

— Я видел, что он отбирает у своих жертв! Я видел, что он отбирает у своих жертв! Я видел!..

Рэмси Кэмпбелл

КАМЕНЬ НА ОСТРОВЕ

Вернувшись домой поздно вечером, Майкл Нэш поначалу ничего не заподозрил: ему показалось, что отец решил немного вздремнуть.

Доктор Стэнли Нэш, его батюшка, сидел, откинувшись, в своем привычном кресле посреди гостиной. На столике рядом с креслом стоял пустой стакан, а к стакану прислонен был запечатанный конверт. А рядом лежала книга из библиотеки. Все это выглядело настолько обыденно, что Майкл одарил отца лишь мимолетным взглядом — и отправился на кухню. Ему хотелось кофе. Четверть часа спустя молодой человек попытался разбудить старика — и понял, что могло содержаться в ныне пустом стакане.

Сердце Нэша словно окаменело, так что страшные события последних дней уже не вспоминались с такой болью. Он прекрасно понимал: никакие слова и аргументы не смогут отвратить полицейских от раз принятой версии, однако вердикт «самоубийство на почве психического расстройства» внушал Майклу чувство вины; он то и дело опускал руку в карман и дотрагивался до конверта — однако так и не решился достать его свет божий. А позже дом наполнился соболезнующими личностями — а как же, кто же откажется уйти с работы под таким благовидным предлогом: ах, скончался великий врач! Ах, доктор Нэш, нам будет так не хватать вас! Над гробом пробормотали невнятные молитвы, по деревянной крышке застучали комья земли — и вскоре Майкл оказался дома совершенно один.

Неотложные дела не позволили ему просмотреть отцовские бумаги сразу же — Майкл принялся разбирать их лишь 27 октября 1962 года. Он бы и дальше оттягивал эту неприятную заботу, однако предсмертная записка отца содержала недвусмысленные инструкции, которым пришлось последовать. И вот Майкл сидит за письменным столом, в окнах Гладстон-Плейс отражается алый закатный свет, вскрытый конверт лежит перед ним, а содержавший внутри лист бумаги развернут на столешнице. Читай, Майкл.

«Мое последнее исследование, — бежали перед глазами строчки, — завело меня в области, опасность пребывания в коих не сразу представилась мне очевидной. Ты достаточно знаешь о пребывающих в сокрытии силах, с коими я беспощадно боролся, — и также знаешь, что в некоторых случаях смерть представляется единственным выходом из невыносимого положения. Нечто не из нашего мира меня настигло — однако я наложу на себя руки прежде, чем оно достигнет пика своего могущества. Это прискорбное событие связано с островом в виду Севернфорда, о котором я не стану распространяться здесь, ибо в дневнике и заметках уже содержится достаточно сведений, чтобы составить полное представление о деле. Ежели ты имеешь желание продолжить дело моей жизни, обратись к иным силам и извлеки урок из моей трагической кончины».

Вот и все. Несомненно, многие, прочитав подобную бессвязицу, предпочли бы порвать письмо и забыть о нем. Не то Майкл Нэш — молодой человек прекрасно представлял себе основу верований и убеждений своего родителя, более того, — полностью разделял их. Сызмальства он черпал сведения из редких книг, собранных в отцовской тайной библиотеке, и эти знания пробудили в нем чутье, которого лишено большинство смертных. Контора, где он работал, находилась в современном здании в самом центре Бричестера, среди оживленных улиц, но даже там Майкл ощущал присутствие тварей, незримо проплывающих среди не ведающих об их существовании человеческих толп. Также он был хорошо осведомлен о тайных силах, избравших местом сосредоточения дом на Виктория-роуд, разрушенную стену у подножия Мерси-Хилл, а также на первый взгляд ничем не примечательные городки Клоттон, Темхилл и Гоутсвуд. Вот почему он не только не подверг сомнению сказанное в предсмертной записке отца, а, напротив, немедленно принялся разбирать частные бумаги в его кабинете.

В ящике стола Майкл обнаружил документы, могущие пролить свет на тайну, — они лежали внутри папки, явно позаимствованной из его конторы. Среди бумаг нашлась и фотография острова за Севернфордом — сделанная при дневном свете, расплывчатая. Снимали явно с берега Северна… Была там и другая фотография — ее сделал член Общества естествоиспытателей: она запечатлела остров и плавающие над ним тусклые белые овалы. Конечно, их незамедлительно объявили отражением света в линзах фотоаппарата не могли же эти пятна иметь отношение к неким психическим феноменам? Тем не менее явление оказалось достаточно загадочным и даже заслужило внимание «Бричестерского еженедельника». В папке также хранилось несколько листков бумаги, расписанных чернилами разных цветов. Их-то Майкл и принялся читать.

Записи описывали остров и связанные с ним события. «Приблиз. 200 футов в поперечнике, практически круглой формы. Растительности мало, лишь невысокий травяной покров. Развалины римского храма, посвященного неизвестному божеству, — в центре острова (на вершине пологого холма). С другой стороны холма, противоположной Севернфорду (длина склона прим. 35 футов), — углубление, имеющее рукотворное происхождение, шириной около 10 футов. На дне углубления — камень».

«Религиозные обряды отправлялись на острове со времен глубокой древности. Возм. культ божества, имеющий доримское происхождение (камень датируется временем, предшествующим римскому завоеванию); на месте прежнего храма построен римский. В Средние века, по преданию, на острове жила ведьма. В 17 в. здесь собирался шабаш, призывали элементалей воды. Во всех случаях обряды не затрагивали камень. Около 1790 г. ковен распался, на остров приезжали отдельные последователи культа».

«1803 г. Джозеф Нортон приезжает на остров с целью паломничества. Вскоре его находят в Севернфорде со следами тяжелых увечий. В бессвязном бреду он упоминает, что „слишком близко подошел к камню“. Умер в тот же день».

«1804 г. Повторяющиеся слухи о некоем бледном свечении над островом — парящий объект овальной формы. Вызывает у видевших его приступы необъяснимой тревоги».

«1926 г. Невилл Рейнер, священник из Севернфорда, отправляется на остров „очистить паству от этой скверны“. Найден в церкви день спустя — живым, но изувеченным».

«1856 г. Неизвестный бродяга украл лодку и переправился на остров с целью заночевать там. В спешке вернулся в Севернфорд, бормоча, что нечто „налетело на него“, как только он попытался причалить к берегу».

«1866 г. Проститутка задушена и выброшена на острове. Однако девушка выживает, приходит в себя. С острова ее подбирают рабочие дока, она поступает в Бричестерскую центральную больницу. Два дня спустя обнаружена, изувеченная и мертвая, в больничной палате. Личность убийцы так и не была установлена».

«1870 г. и до настоящего времени: бледные шары над островом видит все большее количество людей».

«1890 г. Алан Торп, исследователь местных обычаев, отправляется на остров. Забирает с него камень и отвозит в Лондон. Через три дня найден смертельно раненным — а камень оказывается на прежнем месте».

«1930 г. Студенты из Бричестерского университета отправляются на остров на прогулку. Один из них проводит там ночь — его, шутки ради, „забывают“ забрать товарищи. Утром его находят в истерическом состоянии, бедняга лепечет, что видел что-то ужасное. Через четыре дня выбегает, отчаянно крича, из больницы на Мерси-Хилл и попадает под машину. Умирает от увечий, не все из которых могли быть нанесены сбившим его автомобилем.

С этого времени поездки на остров прекращаются — публика старается благоразумно держаться от него подальше».

Итак, фактический материал обнаружен — теперь дело за тем, чтобы отыскать отцовский дневник. Нэш полагал, что записи смогут пролить свет на тайну этого грустного мартиролога. Однако дневник как сквозь землю провалился: его не оказалось ни в кабинете, ни во всем доме — сколько Майкл ни искал. А ведь он так толком ничего и не узнал об острове! Однако прочитанное не внушило ему особенных опасений. В конце концов, отец мог «подойти к камню слишком близко» — что бы это ни значило. А он, Майкл, воздержится от подобных опрометчивых действий. На всякий случай он возьмет несколько пятиугольных камней, хранившихся в кабинете в шкафу за стеклом. Ну и — на крайний случай — есть ведь Ритуал Сааамааа, помогающий устранить самую грозную опасность. Одно очевидно: нужно ехать туда. Тварь с острова довела отца до самоубийства, принудила принять яд — кто знает, на что она еще способна. Ее нужно остановить. Сейчас уже темно, и переправляться на остров в темноте было бы неблагоразумно. Однако на следующий день Нэш твердо намеревался нанять лодку и отправиться туда.

На следующий день на краю примыкающего к докам квартала Майкл отыскал крохотную хижину («Возьмите в прокат лодку и любуйтесь красотами Северна!»). Там он заплатил семь шиллингов и шесть пенсов за сомнительное счастье прокатиться на протекающей и весьма облупленной посудине с кашляющим мотором. Майкл запустил двигатель и помчался вперед, лодка с шипением пены рассекала волны. Он правил вверх по течению. Вскоре показался остров, стремительно вырастая по мере приближения. На вершине холма еще виднелась полуобрушенная стена римского храма, но более ничего примечательного разглядеть не удавалось — обычное пологое всхолмье, поросшее зеленой травкой. О берег тихонько поплескивали волны, и остров лежал в воде, словно тучная дама в ванне. Майкл повернул руль, и земля осталась по правому борту. Лодка обогнула круглый берег, молодой человек выключил мотор, завел посудину на мелководье и вытащил ее на берег. Затем посмотрел вверх. Там, поблескивая в тени распадка, его ждал камень.

Его вырубили из какой-то беловатой породы, придав форму шара на невысокой колонне. Нэш тут же приметил, что камень испускает слабое свечение — по его поверхности бежали словно бы тусклые искры, то появляясь, то снова исчезая из виду. Однако вид у этого древнего монумента был совершенно бесполезный и безобидный. Над склоном холма на мгновение зависло что-то призрачно-бледное, однако более пристальный взгляд не различил там ничего.

Ладонь Нэша сомкнулась на пятиконечной звезде, лежавшей в кармане, — однако доставать ее молодой человек не стал. Им вдруг овладело тревожное чувство, возбраняющее приближаться к камню! Майкл осознал, что физически не в состоянии сдвинуться с места. Даже шагу ступить не может! Приложив немыслимое усилие, он сумел пошевелиться. Затем силком заставил себя идти к камню — силы воли хватило на то, чтобы оказаться в футе от странного сооружения. Тем не менее, хотя расстояние и позволяло, Майкл не мог заставить себя дотронуться до камня. Рука не подымалась — хотя он пытался, изо всех сил и дрожа от напряжения, вытянуть ее. Наконец палец его уткнулся в твердую поверхность камня. Вверх по руке пробежал холодок — и все. Более не произошло ничего.

И тут же пришло осознание: он поступил неверно. Остров мгновенно погрузился в тень и холод, и где-то далеко-далеко Майкл расслышал тихое шебуршание. Повинуясь смутному предчувствию, Нэш резко отступил от камня и, спотыкаясь, заспешил к лодке. Дрожащими руками он завел мотор, резко выкрутил руль влево и, мгновенно набрав скорость, понесся прочь — и не сбавлял обороты, пока остров полностью не скрылся из виду, а берег не оказался совсем рядом.

— …Ох, ты уже здесь! Зачем же так спешить, мы тебя так рано на работу не ждали!

— Да, да, — покивал Нэш. — Но здесь я по крайней мере отвлекусь, все лучше, чем дома сидеть…

И прошел к своему столу. С неудовольствием отметив, что неразобранной почты накопилось порядочно, Майкл также увидел, что кто-то попытался ему помочь — кипа невскрытых конвертов могла бы оказаться гораздо более внушительной. Глория, не иначе. Он принялся раскладывать и сортировать бумаги. Так, это от Амброза Диккенса, это от Ф. М. Доннелли, вот Г. Дик, а вот корреспонденция от Эрнста Эрла. Разложив письма по соответствующим папкам, Майкл снова уселся. Первое дело потребовало от него всего лишь заполнения формы — однако у него не оказалось нужного бланка.

— Задери тебя Ваал, — отсутствующе пробормотал он обращение к какому-то вредному божеству.

Ибо у Глории формы тоже не было. Тотальный обыск конторы вознаградил его от силы шестью бланками — а сколько их еще понадобится в течение дня?

— Похоже, надо вниз идти, — сообщил он Глории.

— Не сегодня, — парировала она. — Ах да, тебя же не было! В общем, вышло новое распоряжение: если что-то понадобилось, заносишь в список, а в среду кто-то один идет вниз и забирает все необходимое. А по остальным дням склад закрыт.

— Потрясающе, — обреченно проговорил Нэш. По нескольку дней они, что ли, предлагают нам дожидаться? А еще что случилось?

— Ну, у нас новенькая — вон там сидит. Ее Джеки зовут. Ну и на четвертом этаже тоже кое-кто новый появился. Имя я не запомнила, но ему нравятся иностранные фильмы, так что Джон, естественно, сразу с ним языками зацепился…

— Джеки… — протянул Майкл. — О черт! Чуть не забыл! Хорошо, имя напомнило! Мне же Джеку Первису нужно позвонить! Сегодня он в Кэмсайде работает! Он мне денег должен!

— Ну и что ты намерен делать?

— Ну, как что… Наверное, отпрошусь после обеда…

И Майкл принялся заполнять график своего присутствия на рабочем месте. Потом он прогулялся мимо стола новенькой, которую безуспешно пытался заинтересовать европейским кино Джон («Нет-нет, произносится „Инг-ма-ааар“»), потом вступил в безобидную перепалку с мистером Фейбером («Только пришли и уже уходите, Нэш!»), которая, тем не менее, окончилась в его пользу: Майклу позволили покинуть контору после обеда из уважения к постигшей его недавно утрате.

Так что во второй половине дня он успешно забрал деньги в Кэмсайде и успел на автобус, шедший в направлении его дома. К тому времени, как они подъехали к подножию Мерси-Хилл, стемнело, и улицы опустели. Он шел вверх по улице, и его шаги отдавались от стен трехэтажных домов. Пару раз Майкл оскользнулся — мостовые схватились первым ледком. В витражных окнах Гладстоун-Плейс, многократно преломленный, дрожал серп месяца. Когда Нэш открывал дверь, ущербная луна взблеснула в ее стекле и съехала в сторону. В прихожей Майкл снял и повесил пальто, собрал с коврика у двери нападавшую за день почту и, вскрывая первый попавшийся конверт, вошел в гостиную и включил свет.

И тут же увидел между портьерами лицо, внимательно наблюдающее за его движениями.

На мгновение Нэш замер, не зная, что предпринять. Можно было развернуться и сбежать — но тогда родительское гнездо осталось бы на милость вломившегося сюда молодчика! К тому же Майкл не любил показывать спину опасности. Что же делать? Телефон в кабинете — не добраться. Сообразив, наконец, как нужно поступить, Майкл стряхнул с себя оцепенение, быстро схватил каминную кочергу и медленно подошел к портьерам — не отводя глаз от лица злоумышленника.

— Выходи, строго сказал он. — Или я тебе голову проломлю! Выходи, кому говорят!

Взгляд вперенных в него глаз оставался неподвижным, а за занавесками ничего не пошевелилось.

— Не выйдешь сейчас же… — угрожающе процедил Нэш.

Бесполезно выждав пару мгновений, он размахнулся и ударил по месту, где под занавесками должен был находиться живот незваного гостя. В лице того не дрогнула ни единая черточка, зато от окна раздалось треньканье разбитого стекла. Растерянный Нэш вскинул кочергу и другой рукой резко распахнул портьеру.

И пронзительно закричал.

Лицо повисело в воздухе еще несколько мгновений и улетучилось сквозь разбитое стекло, растворившись в ночном воздухе.

На следующее утро, промаявшись бессонницей целую ночь, Нэш решил все же выйти на работу и направился в контору.

В автобусе о событиях прошлой ночи ему напомнило отражение бледного лица кондуктора в стекле — увидев его, Майкл подскочил на месте, и ужасные воспоминания снова принялись терзать его память. Сомневаться не приходилось, события вчерашнего вечера каким-то образом связаны с островом. Похоже, он действительно совершил там некий опрометчивый шаг, однако теперь Майкл будет вести себя предусмотрительнее. Он будет очень, очень осторожен — вот почему сегодня он вышел на работу. Он не позволит свести себя с ума галлюцинациями. В кармане Нэш нащупал камень в форме пятиконечной звезды — выходя из автобуса, он все еще сжимал его в ладони.

Лифт мгновенно вознес его на четвертый этаж. Майкл машинально отвечал на приветствия, когда шел мимо столов сослуживцев, однако так и не сумел выдавить из себя ни одной улыбки. Наверняка коллеги думали про себя: «Что это с нашим Майклом? Не с той ноги встал?» Вешая пальто, он посмотрел на чайник и припомнил, что на этой неделе пришла их с Глорией очередь заваривать чай.

Многие папки на столе, к сожалению, требовали заполнения того самого улетучившегося из запасов бланка. Пришлось плестись на третий этаж, выпрашивать бланки там. На обратном пути он краем глаза заметил незнакомую фигуру — человек стоял спиной к Майклу, так что лица увидеть не удалось. Наверное, новенький, сообразил Нэш, и пошел к лифту.

Ну, — к нему подскочила исполненная энтузиазма Глория, — я пошла за чашками?

Нэш подхватил чайник и пошел за ней следом. В комнате в конце коридора слышалось бульканье кипятка в баке, а из открытой двери выглядывала бессветная чернота. Мысли Майкла немедленно обратились к камню в кармане, и он быстро включил свет. Наполнив чайник, они разлили чай по чашкам.

— Я начну разносить с той стороны, — сказал он и, аккуратно придерживая поднос, пошел к столам.

С той стороны окна на него смотрели два приплюснутых к стеклу лица.

Майклу удалось удержать равновесие и не опрокинуть поднос, но одна чашка все-таки соскользнула и залила стол мистера Фейбера.

— О, простите, простите мою неловкость, я сейчас же вытру это, простите, — бормотал он.

Лица отвратительно колыхались под порывами ветра.

В голове все смешалось: призраки за окном, пентакль в кармане, недовольно ворчащий мистер Фейбер — бедняга, теперь вся корреспонденция чаем залита, наверняка клиенты будут недовольны. Майкл быстро протащил поднос по всем столам и, наконец, водрузил их с Глорией чашки на специально выставленные подставочки.

Потом некоторое время сердито разглядывал вытаращившиеся с той стороны стекла мерзкие зенки. На крыше дома напротив сидел голубь, и Майкл повернулся к Глории:

— С этим голубем что-то не так или мне мерещится? — и уставил дрожащий палец в направлении птицы.

Если Глория увидит прилипшие к окну физиономии, она не заметит птицы — лица полностью ее закрывали.

— Вон с тем вот, что ли? Да вроде все с ним в порядке… — беспечно пожала плечами Глория, глядя прямо сквозь мерзкие хари.

— Мнэ… ну… мне показалось, он… мнэ… болен, вот, — промямлил Нэш, не зная, что сказать дальше («А что, если я сошел с ума?!»).

И тут зазвонил телефон.

Глория посмотрела на него вопросительно, потом сняла трубку — Доброе утро, чем могу быть полезна? — спросила она и что-то нацарапала на клочке бумаги.

— Ваши инициалы, пожалуйста… Так, одну минуточку, вот теперь говорите… Ага. Дж. Ф. И. Дикман — твой клиент, Майк?

— Что?.. Ах, да… — и он извлек нужную папку и, все еще поглядывая на зависших за окном молчаливых соглядатаев, подошел к своему столу.

Хорошо, что они хоть просто смотрят и ничего не делают…

— Алло? Мистер Дикман?

— Мой… …недавно женился… — Голос в трубке с трудом пробивался сквозь гул голосов сослуживцев за спиной.

— Не могли бы вы говорить погромче? Я вас плохо слышу!

Лица за окном заколыхались и переехали точно туда, куда был направлен его взгляд.

— Мой сын Дэ…

— Не могли бы вы повторить имя вашего сына?

Он посмотрел в другую сторону, и лица послушно передвинулись туда.

— Что вы сказали?

— Я сказал, повторите!

Да оставьте же вы меня, наконец, в покое, чертовы ублюдки!

— Мой сын Дэвид, я сказал! Черт побери, если бы я знал, что вы туги на ухо, я не поленился бы прийти в вашу контору лично!

— Ах так! Тогда уж, будьте добры, перед визитом не сочтите за труд взять несколько уроков у учителя дикции! Алло? Алло?.. — и он бросил трубку на рычаг.

Лица, словно по команде, затрепетали на ветру, сорвались с места и замелькали над крышами домов — фюить, и нет их!

Глория растерянно сказала:

— Майк, что ты наделал?

Остаток утра прошел быстро и не сказать, чтобы очень приятно. Мистер Фейбер долго занудствовал на предмет того, как надлежит разговаривать с клиентами, несколько человек подошли к столу Нэша и выразили свою солидарность: мол, хотели бы и они хоть раз набраться храбрости и отбрить грубияна-клиента подобным образом.

— Похоже, все и думать забыли, что у тебя отец недавно умер, — мрачно заметила Глория.

Но вскоре подошло время обеда, и Майкл пошел в буфет. Он продолжал вскидываться на каждое новое отражение в стекле раздаточной витрины, однако тревога быстро отпустила: выйдя из конторы, молодой человек увлекся поисками нового Лоуренса Даррелла в ближайших книжных лавках. К тому же карман приятно оттягивал пятиугольный камушек — это тоже добавляло уверенности в себе.

К двум Майкл вернулся в контору. В три они снова разносили чай, и на этот раз переноска подноса со стола на стол не ознаменовалась никакими неприятными происшествиями. В четыре в контору ворвался разъяренный мистер Дикман — правда, Майкл об этом не знал. В четыре тридцать господин Дикман покинул здание, сменив гнев на милость. А несколько минут спустя на столе у Нэша зазвенел телефон. Мистер Миллер вызывал его к себе в кабинет.

— Вот так так, мистер Нэш, — проговорил мистер Миллер, устраиваясь поудобнее в своем мягком кресле. — Я слышал, сегодня утром имел место небольшой конфликт. С мистером Дикманом, если я не ошибаюсь. Вы были с ним немного… эээ… нетерпеливы.

— Боюсь, вы правы, — покаянно склонил голову Нэш. — Дело в том, что он говорил неразборчиво, я не мог понять ни слова, а когда попросил повторить погромче, мистер Дикман на меня накричал.

— Ах вот оно что, — покивал мистер Миллер. — Однако, я слышал, вы сказали господину Дикману кое-что еще. Ну… всякие бранные слова, к примеру Поймите меня правильно, порой я и сам чувствую, что готов выбранить и даже оскорбить своего собеседника, да, мне вполне знакомо такое ощущение, однако же это не повод… Мистер Нэш? Что-то не так? — И он проследил устремленный в окно взгляд Майкла, а потом снова повернулся к молодому человеку: — Что-то случилось?

— Н-нет… Нет-нет, нет, все в порядке, совершенном порядке…

Их что же, теперь трое?! Боже ты мой, сколько их там всего, этих рож, подстерегающих его за окном?

— Так вот, как я и говорил, есть правильный способ общения с клиентом — и неправильный! Да, я понимаю, фраза «клиент всегда прав» может показаться избитой — и к тому же не всегда соответствующей истине, — однако мы просто обязаны всеми силами избегать прямой конфронтации. Обиды, оскорбления — все это оставляет неприятный осадок, и никому — поверьте! — не идет на пользу. Вот и сегодня мне пришлось выдержать крайне неприятный разговор с мистером Дикманом, и мне было очень трудно убедить его изменить свое отношение к нашей конторе. Я надеюсь, что мне больше не придется делать этого…

— Да-да, я понимаю, что вы должны сейчас чувствовать, — быстро проговорил Нэш, не отрывая воспаленного взгляда от окна, — но вы должны войти в мое положение.

— В какое положение, мой юный друг?

— Мой отец скончался — совсем недавно. А самое главное, он ушел из жизни столь…

— Ну же, молодой человек, я все понимаю. Но, видите ли, это не может служить оправданием всем вашим поступкам!

— Да что вы, в конце концов, несете!

Мистер Миллер поднял взгляд, но ничего не сказал.

— Хорошо, хорошо, — устало проговорил Нэш. — Мне очень жаль, я погорячился, я…

— Безусловно, — ледяным тоном прервал его мистер Миллер. — В следующий раз, будьте добры, держите себя в руках.

Перед оконным стеклом прыгало вверх-вниз что-то белое. Попрыгало — и улетело с ветром.

Этой ночью, несмотря на дневные треволнения, Нэш спал как убитый. А проснулся, как вынырнул, — из странных снов, в которых то и дело являлся камень, а отец страдал от увечья. Какого — Нэш так и не смог вспомнить после пробуждения. Садясь на автобус, он весь передернулся, когда нахлынули воспоминания о заоконном наваждении. Однако более всего беспокоило то, как легко оказалось вывести его из равновесия во время пребывания в конторе. В конце концов, если эти лица продолжат просто являться и висеть за стеклом — что ж, даже к этому можно привыкнуть. Ну да, они выглядели до отвращения чуждо, и на них смотреть было противно, однако если бы неведомые существа могли атаковать физическое тело, они уже бы давно воспользовались таким шансом.

Лифт, гудя, поехал вверх — шестьдесят футов от первого этажа до четвертого. Нэш прошел к своему столу через гардеробную и обнаружил, что папка с делами Дикмана все еще лежит на видном месте. Мстительно сморщившись, он закинул ее подальше. И принялся разбирать кипу папок, терпеливо ожидающих заполнения соответствующих форм. Потом невольно кинул взгляд на окно.

— Да ты не волнуйся, — заметила Глория, устраиваясь поближе к батарее. — Сегодня принесут целую кучу этих бланков.

В десять мистер Фейбер оторвал взгляд от подноса с чаем и сказал:

— Не могли бы вы спуститься вниз и забрать положенные нам канцелярские принадлежности?

В начале одиннадцатого — десять минут он провел, смакуя собственный чай — Нэш встал, одарил Глорию кривой улыбкой и поплелся к лифту, который помчал его вниз. Похоже, на складе никого не было, кругом копилась тягостная тишина.

Однако дверь оказалась открытой, и Нэш вошел и принялся собирать означенные в списке предметы. Подтащив лестницу, он полез за неуловимыми бланками. Перегнувшись через полки, он посмотрел вниз и увидел четвертое лицо — оно смотрело на него из темноты параллельного прохода.

Он убрал руку от полки и уставился на бледную физиономию. С мгновение стояла полная тишина — а затем губы существа задвигались и рот приоткрылся.

Нэш понял: звука голоса этой твари он не вынесет. И того, что она собирается сказать, тоже слышать не хочет. Он отвел назад ногу и с силой ударил глядящего на него в глаз. Снова отвел ногу — и снова ударил. Лицо исчезло из темного проема, и Нэш услышал глухой звук удара с другой стороны стеллажа.

В душе заскреблось нехорошее предчувствие. Он проворно спустился с лестницы, обошел стеллаж и дернул за шнур выключателя. С мгновение Майкл молча стоял над распростертым телом, мрачно вытаращившись на лопнувшее глазное яблоко. Наконец он смутно припомнил, кто это мог быть: да, точно, Глория же говорила о новеньком в конторе на третьем этаже. А затем Нэш развернулся и побежал прочь. Распахнул дверь в дальнем конце комнаты, пошатываясь, спустился по ступенькам черной лестницы, вышел из задней двери и вскочил в первый попавшийся автобус — прочь, прочь из Бричестера! Конечно, нужно было спрятать тело — эта запоздалая мысль посетила его, когда он расплачивался за проезд, ибо кто-то (Боже, сделай так, чтобы это была не Глория!) непременно спустится на склад в поисках Нэша или того новенького и обнаружит труп — но теперь уж поздно, сделанного, точнее, не сделанного, не воротишь. Оставалось лишь проехать до конечной остановки и где-нибудь переждать. Нэш обернулся — словно так он смог бы оценить обстановку в покинутой им в спешке конторе — и увидел четыре белесых лица, неторопливо перелетающих от автобуса к автобусу. Физиономии явно охотились за ним.

На конечной Майкл огляделся и понял, что автобус привез его в Севернфорд.

Он снял очки — мир сразу потерял четкость. Зато так его сложнее узнать. Некоторое время он шел вперед с каменным лицом, не подавая виду, что видит лишь размытые очертания предметов. Ему приходилось читать, что желающий спрятаться понадежнее должен оставаться у всех на виду. Следуя этой теории, он принялся переходить из одной книжной лавки в другую. В двенадцать он направился к Харрисон-отелю — за ним уже начинались доки. Три с половиной часа пронеслись быстро — правда, он едва не поссорился с одним любителем игры в дартс, который искал партнера и никак не мог взять в толк, почему Нэш решительно не может разглядеть доски на стене. Майкл вдруг припомнил, что нельзя привлекать к себе внимание — и вышел из гостиницы.

Кинотеатр на другой стороне улице привлек к себе его лихорадочный взгляд. Почему бы не зайти туда? И Нэш принялся экзаменовать содержимое кошелька. Наверное, здесь он в безопасности, можно и очки надеть. Водрузив их на нос, он охнул и метнулся в сторону: у кинотеатра стоял полицейский и о чем-то болтал с кассиршей.

Куда бежать? Где спрятаться? (А завтра? Что он будет делать завтра?) Майкл быстрым шагом пошел прочь от кинотеатра — нужно найти книжную лавку, а лучше даже библиотеку. Через два перекрестка он буквально уперся в закопченное здание библиотеки, вошел и принялся бродить среди стеллажей с книгами из свободного доступа. Сколько удастся избегать внимания библиотекаря? Он ведь непременно подойдет, поинтересуется, не нужна ли помощь — и запомнит его лицо! А потом все расскажет полиции! Однако часы показали половину шестого, а к Майклу так никто и не подошел — хотя на выходе Нэш изрядно перетрусил: он как раз проходил мимо библиотекаря, а тот, видя уходящего с пустыми руками человека, мог заподозрить вора — вдруг посетитель умыкнул фолиант и спрятал его под пальто.

Однако ничего такого не случилось, и Майкл продолжил бесцельно бродить по улицам, придерживаясь, тем не менее, одного направления. Фонари стали попадаться реже, стены домов сдвинулись, мостовые явно нуждались в починке. На ночной реке ревели сирены пароходов, где-то неподалеку слышался детский плач. Прохожих почитай что и не было, хотя время от времени Майкл чувствовал на себе вялые взгляды — смотрели из окон, да еще стоявшие на перекрестках люди оборачивались.

Дома лепились все теснее, улицы сменились узкими проулками, уходящими в темноту под арками, фонари все чаще оказывались либо разбитыми, либо поврежденными. Однако Майкл продолжал упрямо двигаться вперед — пока, с дрожью в коленях, не обнаружил себя на холме, за которым улицы сходили на нет. Все, город кончился. Идти ночью в поля он не решился — пока не решился — и развернулся в сторону открывающегося слева проулка. Там его встретил мигающий свет красных фонарей, мелькали смутные тени, бродили люди, затянутые в черную кожу. Нет, нет, сюда он не пойдет. Нэш нырнул в другой переулок, прошел мимо двух газовых фонарей и неожиданно обнаружил себя на берегу Северна.

Черная вода шла рябью под ледяным ветром, качались и вытягивались по течению водоросли. Фонарь за его спиной погас, плеснула вода, и из реки поднялись пять белесых лиц.

Трепеща на адски холодном ветру, они медленно подлетали, а Нэш стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Лица рассыпались в полукруг, потом закружились в хороводе, все приближаясь и приближаясь с тихим шорохом. Майкл вскинул руку, чтобы отбросить от себя бледные призрачные личины, и левая ладонь коснулась чего-то холодного и мокрого — словно мазнув по коже разложившегося трупа. Тут он вскрикнул, сорвался с места и побежал, но лица смыкали круг все теснее, и вот одно из них залепило ему глаза, следом спикировало еще одно, и клейкая отвратительная пленка залепила и нос, и рот — он не мог даже крикнуть, и все это продолжалось, пока они не закончили свое дело.

Когда полиция Севернфорда нашла его, Майкл мог только кричать. Попервоначалу они даже не заподозрили, что бедняга может иметь какое-то отношение к зверскому убийству, подозреваемого в котором разыскивал Бричестерский комиссариат. А когда тамошние полицейские идентифицировали личность, ни о каком судебном процессе речи, конечно, уже и быть не могло.

— Я в жизни не видел ничего подобного, — заявил инспектор Дэниэлз, представлявший Бричестерскую полицию.

— Видите ли, мы, конечно, делаем все возможное, чтобы держать преступность в прилегающих к докам кварталах под контролем, — сказал инспектор Блэквуд из Севернфордского отделения. — Но, конечно, время от времени случаются прискорбные инциденты — побои, ограбления… Однако… конечно, ничего подобного этому случаю… Однако вы можете быть уверены — мы найдем чудовище, совершившее это преступление.

Однако и по сей день они никого не нашли. Поначалу инспектор Блэквуд заподозрил, что это дело рук маньяка, но в округе не случалось похожих преступлений. Однако сама мысль о том, что севернфордские бандиты способны на такую жестокость, внушала инспектору отвращение. В конце концов, говорил он, только законченный и умелый садист способен целым куском снять с лица жертвы всю, абсолютно всю кожу.

Дэвид Саттон

ДЕМОНИЧЕСКОЕ

I

— …Ну да, ну да, — обиженно протянул Барт. — А что в этом такого, а? Заклинания, это ж эстетично, разве нет?

И он отхлебнул пива и откинулся в кресле с таким лицом, какое бывает у ребенка, которому отказали в конфете. Да уж, сидевший напротив Наттолл знал, как его завести. Однако, несмотря на все расхождения, они оставались лучшими друзьями.

Барт оглядел публику лаунж-бара. Здесь собирались преимущественно студенты — все как один длинноволосые, принципиально плюющие на моду идеалисты-альтруисты, горячие поклонники андеграунда и фолка. Такие всегда готовы поддержать разговор на любую тему — и на условности и приличия им плевать. В «Виндзоре» была неплохая сцена, но, по правде говоря, репутация паба оставляла желать лучшего. Приглядевшись, Барт мог бы без труда разглядеть, как передают из рук в руки пакетики с анашой, тут же снимались развеселые девицы, поджидали своего часа праздные зеваки — эти высматривали, к кому бы подсесть за столик, чтобы напоили. А вот и клиенты отдела по борьбе с наркотиками — этих с каждым вечером, правда, становилось все меньше: местная группировка раскололась, а за разрывом отношений последовали не менее неприятные для обеих сторон действия. А в общем и в целом атмосфера была приятной и расслабленной — паб оказался идеальным местом отдыха для Барта и Наттолла, которые придерживались такого же образа жизни, как и остальные завсегдатаи.

Наттолл почел благоразумным завершить дискуссию, которая стала излишне напряженной — во всяком случае, со стороны Барта, — и миролюбиво сказал:

— Алан, ты меня, конечно, извини, я ничего плохого сказать не хочу. Просто, понимаешь, я думаю, что «Жареные пауки» — прогрессивная команда, зачем нам все эти трюки и выкрутасы…

Барт пристально посмотрел на собеседника:

— Рэй, вообще-то заклинания — они как раз здесь очень даже к месту. Они составляют неотъемлемую часть композиции — если так понятнее. Ты, конечно, можешь думать все, что угодно, но послушай пластинку пару раз внимательно, и ты поймешь: я — прав.

И кивнул на пустые стаканы:

— Еще по пиву?

Поднимаясь, он отбросил длинные каштановые вьющиеся волосы. И решительно направился к бару. Пользуясь его отсутствием, Наттолл взял со стола газету. Солнечные очки он поднял на лоб, и они почти сливались с его густыми черными волосами. Кожа у него была темно-оливковая и гладкая. Темные волосы в сочетании с черной кожаной курткой придавали ему вид мрачный и значительный. Весь облик Наттолла говорил о праздности и нежелании вникать в чужие проблемы — по крайней мере, так он выглядел. Толпы и религии не для меня — таков был его всегдашний лозунг. В то же время он с презрением высмеивал муравьиную приверженность к порядку, которую неизменно демонстрировало трусливое большинство. Ну а кроме того, он был достаточно богат, чтобы вести себя независимо. Хорошим зрением Наттолл не отличался и потому читал газету прищурившись. Тяжелые веки с густыми ресницами почти прикрывали темные глаза, а тонкие розовые губы сжались в презрительной гримасе. Сейчас он более всего походил на ворона, примеривающегося к добыче. И тем не менее, внешность и манера одеваться удивительно хорошо скрывали его подлинную сущность: Наттолл обладал замечательным чувством юмора — пожалуй, иногда его ирония граничила с насмешкой и сарказмом, но именно благодаря дружелюбному характеру Наттолл и составил большую часть своих знакомств.

Барт вернулся с пивом, Наттолл благосклонно кивнул — спасибо, мол, — не отрывая при этом глаз от статьи на первой странице. Барт вытащил из кармана книгу и принялся за чтение, то и дело откидывая с лица и глаз непослушные волосы. У него в отличие от Наттолла были другие взгляды на жизнь — он хотел заняться чем-нибудь важным и нужным: ну, например, сокрушить до основания нынешнее общество, которое и без того балансирует на грани ядерной катастрофы. Его бледный лоб был всегда наморщен от мысленных усилий — ум Барта беспрерывно занимали проблемы вселенского масштаба. Юношей он, кстати, не отличался подобной серьезностью. Однако не прошло и шести лет со времени окончания школы, как его внешность и характер изменились чуть более, чем полностью — словно нечто вдохнуло бурную жизнь в некогда бездушную машину. На бледном, как свечной воск, лице выделялись яркие-яркие голубые глаза и карминные губы. В сочетании с трупной белизной кожи все это производило на окружающих неизгладимое впечатление.

Наттолл поднял бокал с пивом и хорошо к нему приложился. Потом поднял глаза от газеты и проговорил:

— Ты представляешь? Твои «Жареные пауки» вызвали настоящую сенсацию в оккультных кругах.

— Ух ты! — так и подскочил на месте Барт.

— Давай-ка я тебе прочитаю, — тут его друг на некоторое время замолчал. — Вот, отсюда. «Несколько эзотерических обществ, а также ряд известных экспертов осудили пластинку, выпущенную бирмингемской группой „Жареные пауки“. В одной из композиций в тексте звучат несколько строк подлинного заклинания, которое, как заявил Томас Миллрайт, исследующий традиции черной магии, может быть потенциально опасным. В ответ на дальнейшие расспросы мистер Миллрайт пояснил, что речь идет о ритуале из древнего обряда, отправление которого чревато нешуточными рисками, и что скорее всего эти строчки взяты из редкой магической книги. К счастью, добавил он, часть строк заклинания опущена и не звучит в тексте песни целиком, так что, скорее всего, обычному слушателю ничего не грозит. Однако неофит, только приступающий к занятиям черной магией, вполне способен соблазниться этой сильной формулой — и в таком случае может разразиться беда». Что скажешь, Алан?

— Хммм… Рэй, ну это ж газета. Что еще они могли там написать? Хотя вся эта фигня, которую мы напихали в песню, — это реальная фигня. Ребята специально искали — и вот нашли. Но в общем и в целом пресса в своем репертуаре: им подавай обряды на кладбищах, оскверненные могилы, сердца, пронзенные иглами, и прочую чушь.

— А разве ты сам не увлекаешься оккультизмом?

— Увлекаюсь. Но не чушью, про которую так охотно пишут газетчики. Черная магия — а также белая — занятие не для профанов. Магией занимаются — и, я полагаю, занимаются весьма успешно, — за закрытыми дверями в специально оборудованных тайных местах. Прессу туда не приглашают, поверь мне.

Однако Наттолл уже не на шутку заинтересовался:

— Как-как, ты сказал, называется ваш альбом?

— «Океан разумов». А что? Хочешь купить?

— Нет уж, если я захочу послушать, то возьму пластинку у тебя, — отрезал Наттолл.

— Ах вот оно что, — принялся подначивать его Барт. — А я-то думал, тебе неинтересны группы, прибегающие к дешевым трюкам и выкрутасам!

— Ну, скажем так. Я готов прислушаться к твоим доводам. Давай, завтра вечером тащи пластинку ко мне на квартиру. Посмотрим, так ли она хороша, как ты говоришь.

— Да без проблем, только, пожалуйста, не жди от нее слишком многого. Там всего две песни — «Океан разумов» и «Демоническое», последняя как раз содержит эти самые строчки, вызвавшие столько пересудов.

— Ну, у меня хорошие колонки, так что хай-фай звучание ей только пойдет на пользу, — вежливо сказал Рэй. — Опять же, может, Вельзевула удастся вызвать — всё польза. В общем, до завтра!

И он рассмеялся и поднялся, собираясь уходить.

— Ага, — кивнул Барт. — Тогда — в восемь?

Его вдруг охватило странное чувство — Рэй как-то странно себя повел. Не так, как всегда. Ни с того ни с сего заинтересовался пластинкой — с чего бы это? Впрочем, Барт быстро списал чувство тревоги на работу обострившегося в последнее время воображения: последние недели ему приходилось хлопотать исключительно по материальным поводам, а творческая натура явно брала свое.

II

Алан Барт снял с полки пластинку. Черный конверт матово поблескивал, и на перламутровой поверхности с трудом проглядывала черно-белая фотография — негатив, на самом деле, — обнаженной танцующей девушки в недвусмысленно эротической позе. Он набросил потрепанный плащ и вышел из дома.

Стоя на остановке в ожидании автобуса, Барт все никак не мог избавиться от мыслей о странном поведении Наттолла. Буквально только что он чуть не порвал его в клочки в споре: мол, группы занимаются дешевым трюкачеством вместо того, чтобы заниматься прямым делом и записывать музыку. И вдруг — ни с того ни с сего! — просит дать послушать пластинку. С другой стороны, навряд ли этот спор что-то для Наттолла значил — для него вообще мало что значит в этой жизни. На самом деле, подозревал Барт, друг его затевает спор ради спора и придерживается противоположной точки зрения только для того, чтобы оживить дискуссию.

Автобус пришел и со скрипом тормозов остановился чуть дальше, чем нужно. Ну как всегда. Барту пришлось бежать к дверям. Он занял место на первом этаже сзади и принялся смотреть в окно. Но что бы там ни стояло за капризом Наттолла, здорово будет послушать такой мрачняк на стереосистеме, а не на стареньком проигрывателе. Наттоллу в жизни везло, причем с самого рождения, — он появился на свет в состоятельной семье. У таких всегда все самое лучшее, все по последней моде — а как же иначе. Таким легко скользить над жизнью, не замечая ужасов и уродств окружающего их общества — для них это далекие, иррациональные, странные явления. Их существование не обременяют заботы о пропитании, жизнь течет привольно и спокойно, а мысли занимают лишь сиюминутные фантазии. Так что проблемы, над которыми бьется остальное человечество (к примеру, как заработать и на что жить), к Наттоллу не имеют никакого отношения. Квартира у него была роскошная, а вечеринки — частые, надо сказать, — в ней устраивались и вовсе бесподобные… Кстати, насчет вечеринок… Барт никак не мог выцепить мелькнувшую и тут же скрывшуюся мысль. Нет, не вечеринка, а что-то другое, что-то, что Наттолл делал в квартире…

А вот Барт, кстати, находился в постоянном разладе с обществом. Происхождения он был более чем скромного — Алан родился в рабочей семье. Свое окружение он терпеть не мог и старался, как мог, пробиться к совершенно другой жизни. В конце концов, ему удалось преуспеть, и теперь Барт мог вполне считать себя интеллектуалом — пусть и самоучкой. Они с Наттоллом были полным противоположностями друг другу — во всяком случае, внешне. Однако разница в социальном положении отнюдь не помешала им стать закадычными друзьями — ибо людей может связывать нечто более важное, чем то, что дают происхождение и образование.

Холодный ночной ветер леденил руки Барта, пока тот брел вверх по заметаемой мусором улице. Наконец он добрался до Наттолловой квартиры и дважды позвонил в дверь.

— Алан, привет! Заходи-заходи, — обрадовался ему Наттолл. — Кофе?

— Не откажусь, Рэй. На улице собачий холод, знаешь ли.

— Ага, я смотрю, пластинка у тебя с собой. Но сначала я хочу тебе кое-что показать.

Барт прошел за ним в квартиру — просторную, с огромной гостиной. Комната была обставлена со вкусом, наличие которого трудно заподозрить у такого презирающего условности человека, как Наттолл, тем не менее необычность отделки и меблировки бросалась в глаза. Свет дорогих светильников регулировался легким нажатием кнопки. Вдоль стен, окрашенных в легкий оттенок коричневого, протянулась целая череда хай-фай аппаратов: магнитофон, записывающее устройство, радио — и все остальное. Колонки были выставлены не напоказ, а как положено — невысоко над полом, на деревянных подставках. Обстановку дополняли мягкие, обитые роскошным темно-коричневым бархатом диван и кресла.

И тем не менее общее впечатление от комнаты оставалось каким-то… будоражащим. Словно бы входящий в нее исчезал для мира. Вокруг стояла тишина, готовая в любой момент уступить место звукам музыки. Комната выглядела аскетичной — никаких лишних деталей, украшений и безделушек, — и в то же время мягкие формы и теплые цвета противоречили самой идее суровости. Все навевало мысли о расслаблении и комфорте. Возможно, комната служила двоякой цели? Воистину, странное, необычное место, в котором не хотелось оставаться в тишине, и рука сразу тянулась к музыкальному центру, чтобы без промедления погрузиться в волны звука.

— Погляди-ка, что у меня есть, — сказал Наттолл. — А я пока займусь кофе.

И передал другу книгу. Барт в жизни не видел таких старинных фолиантов: обложка из коричневой кожи с металлическими застежками, вся потертая и истрепанная. Алан бережно расстегнул замки и раскрыл книгу.

— Ф-фух! Рэй, сколько лет этой томине? От нее так и несет плесенью! — окликнул он друга.

— Да так, пара сотен, не более, — фыркнул Наттолл, возвращаясь с кухни с двумя дымящимися кружками. — Так что, пожалуйста, поаккуратней с ней, а то рассыплется.

— Да я уж вижу…

И он осторожно принял горячий кофе:

— Спасибо.

— Это написал англичанин, некий Беркли. Как видишь, название отсутствует, однако библиофилы знают ее как «Книга безумного Беркли».

— А что это, Рэй?

— Это книга по магии, заклинаниям и прочим штукам. Ну, ты, наверное, слышал, что в то время только ленивый не писал книги по магии. Время от времени их, конечно, отлучали от церкви и сжигали, кто-то уходил в подполье. Ну и, соответственно, книжки стали библиографической редкостью…

Барт прихлебывал кофе — тот отдавал легкой горечью.

Наттолл заметил гримасу на его лице:

— Я сделал покрепче — чтобы мы не уснули. Нужно будет бодрствовать.

— Бодрствовать? Зачем?

Друг оставил его вопрос без внимания:

— В общем, меня тут посетила одна мысль — пока я читал ту статью в газете. Томас Миллрайт — помнишь, там упоминалось это имя? Эксперт по черной магии? Так вот, я сразу подумал: что-то знакомое, где-то я о нем читал или слышал. В общем, я перелопатил гору старых журналов и, к счастью, обнаружил статью о нем — годичной давности. Похоже, он посвятил себя изучению одной книги по магии — той самой «Книги безумного Беркли». Она очень, очень редкая. Но, ты знаешь, мой отец собирал всякий антиквариат, так что пару месяцев назад я унаследовал целую кучу старых книг. И ты представляешь, как я удивился, когда…

— Так, Рэй, одну минуту, — тихо прервал его Барт. — Какое это все имеет отношение к пластинке?

— Постой, сейчас расскажу. Так вот, все очень просто. Миллрайт все эти месяцы тщательно изучал одну книгу, так? А когда давал для статьи интервью, разве не мог он иметь в виду ту самую книгу, которой занимался? И теперь — вот она, перед нами. В общем, если я прав, здесь есть полный текст заклинания, которое вы пропели в песне.

Барт почувствовал — что-то не так. Слишком много совпадений. Даже если перед ними — та самая книга, ну и что? Наттолл ведь не всерьез? Он же не предлагает им заняться на досуге черной магией? И тут Барт вспомнил, что вылетело у него из головы во время поездки на автобусе. Нет, конечно, это только слухи, ничего существенного. Но разве не Наттолл оказался в центре скандала вокруг занятий черной магией, который разразился несколько лет назад?.. Это случилось давно, еще до того, как они познакомились. Но что-то он такое слышал — в квартире вроде как проводились какие-то ритуалы… Нет, нет, это безумие какое-то. Не может быть.

— Я все равно не понял, Рэй. Какой в этом во всем смысл?

— Ну… — неопределенно протянул тот. — Ну, скажем, мы можем провести ритуал в исследовательских целях. Мало ли, может, группе пригодится. Я просто подумал — вдруг тебе интересно. В конце концов, вот оно, настоящее заклинание!

— Мне интересно, Рэй, — сказал Барт и сделал большой глоток из кружки с кофе.

— Можно я обложку пластинки посмотрю?

Барт отдал другу большой четырехугольный конверт, тот раскрыл его и принялся изучать сведения о записях.

— Так… «Демоническое» содержит подлинные заклинания, которые произносились во время отправления древнего обряда, — громко прочитал Наттолл, — во время которого из иных миров призывался демон. Начинаются со слов: «Он есть Черный, Заполняющий пространство, Тот, кого нужно призвать из обиталища на землю»… Одним словом, типичный псевдо-магический бред. Хорошо хоть первую строчку инкантации указали. Давай-ка найдем ее в книге — а потом послушаем музыку.

Наттолл принялся бережно переворачивать страницы старинной книги без названия. Неожиданно Барт тоже увлекся — все-таки не часто приходится участвовать в настоящем полевом исследовании! — и присоединился к другу. Книга оказалась весьма объемистой, к тому же часть букв со временем поблекла. Некоторые страницы, казалось, были готовы рассыпаться в прах — словно их отпечатали не сотни, а тысячи лет назад. Тут и там попадались диаграммы и примечания, написанные от руки неровным почерком. Барт первым обнаружил нужное место:

— Вот! Здесь! — и он ткнул пальцем в страницу.

— Да. Да, — Рэй замолчал. — Вначале здесь идет что-то о том, что начинающий некромант должен предпринять некоторые меры предосторожности, прежде чем выполнить призыв!

И Наттолл расхохотался:

— Да уж, похоже, с предосторожностями теперь ничего не выйдет — слишком поблек текст. Могу лишь разобрать что-то о молодой луне — а потом снова целый абзац начисто стерт. Ага, а тут что-то про пентаграмму, из которой ни в коем случае нельзя выходить. Короче, Рэй, у нас есть текст. Это самое главное. Теперь — дело за музыкой!

Барт вытряхнул пластинку из конверта, и Наттолл положил ее на проигрыватель. Прочистив иглу, он опустил ее на диск и увеличил звук. Потом приглушил свет — настолько, что стало едва возможно разобрать печатный текст. Затем они устроились на диване. Раскрытая книга лежала у них на коленях.

Музыка была чисто электронной, и нездешние, космические звуки очень подходили погруженной в темноту комнате. Разгоняющее по спине мурашки электронное бульканье усилилось, а за ним последовал приглушенный вскрик — вокалист завел тихую, нашептывающую песню. Молодые люди уставились в книгу, едва успевая следить за текстом. Музыка создавала весьма устрашающее сопровождение — жутковатые нашептывания продолжались, заклинание медленно, но неотвратимо зачитывалось, обретая зловещую и страшную жизнь в искаженном голосе вокалиста и чуждом звучании электронных аккордов. Фоном, в сновидческом далеке, вступил орган, ударные выбивали гипнотический, лишающий воли ритм.

Музыка ошеломляла — возможно, потому что Наттолл что-то подмешал в кофе, и наркотик начинал действовать. Барт почувствовал себя чуждым сиюминутным заботам, отделенным от всего мирского — он медленно плыл, свободно колыхаясь в предвечных водах космического лона. Неожиданно он испугался: наркотик обострил действие чувств, однако лишил возможности шевелиться. Барт уплывал по течению, невесомый, как перышко, и совершенно беспомощный. Старинная книга соскользнула с колен и стала удаляться, оставляя за собой, как дым, слабый запах плесени. Протянуть руку и схватить книгу Барт не мог. Он находился слишком далеко, и липкий звук обматывался вокруг него горячим коконом.

Неожиданно музыка в его ушах вновь обрела стереофоническую ясность, и, где-то в глубине его разума, подвывающий вокал рассыпался пронзительными, рвущими струны гитарными рифами. Тонкий, высокий вопль прорезался сквозь растущую стену звука. Забили — лихорадочно, гипнотизируя своей монотонностью — барабаны, а надо всем плыли слова песни… Жуткие, идущие из безвременных глубин пересвистывания и чириканья дробью рассыпались у Барта в голове. Ему казалось, что завивающаяся раковиной вселенная — вся целиком — расположилась у него в мозгу и обрела голос. Он медленно крутился в черноте, пересыпанной звездной пылью, пересекая туманности и жмурясь от вспыхивающих с волнами звука сверхновых.

Басы вдруг приглушились и постепенно стали сходить на нет, мелодия зазвучала мягко-мягко, пение прервалось, но инструменты продолжали исполнять привычную тему. Барт снова плыл в роскошной на ощупь темноте, повинуясь ускоряющемуся ритму, и знал, что кроме звука в этом теплом огромном мире ничего и нет.

Затем заклинание зазвучало снова. Но Барт точно знал — этого не было в записи! Яростная, сверкающая и раздирающая страхом мысль искрой скакнула через его расфокусированное сознание. А ведь это, похоже, голос Наттолла…

И вдруг Наттолл пронзительно закричал. Голос его доносился откуда-то издалека. Ужас запоздало ворвался в сознание, и Барт затряс головой, пытаясь прийти в чувство. В комнате было очень холодно. Он по-прежнему сидел на диване — а приятель лежал, распростертый, на полу. Комнату заполняло нечто невероятно холодное и черное, и это черное заполняло все возможное пространство. Оно влажно липло к коже, подобно темной болотной воде, трясине черной ледяной ночи. Барт подскочил и взвизгнул… чернота отодвинулась… А потом свернулась и поползла по погруженной в тишину комнате. Отовсюду на него смотрели неподвижные, но до дрожи злые, отвратительные глаза.

Оно подплывало, прикидываясь обычной темнотой, подплывало прямо к нему! Барт почувствовал липкую влажность, отвратительные, мерзостно грязные, склизкие пальцы на лице… оно пробовало на вкус его кожу… пробовало его душу… вылизывало, сладострастно вылизывало его невидимыми, дрожащими от вожделения губами!

Барт вскочил и, шатаясь и придерживаясь за стену, сделал несколько неуверенных шагов. Пальцы что-то нащупали. Включился яркий свет, и чудовищная протоплазма ночи вспучилась, взорвалась внутри себя и улетучилась из комнаты. Барт съехал вниз по стене. Его лицо покрывало что-то склизкое, остро пахнущее болотным илом, оно заливало глаза и капало, смешанное со слюной с отвисших губ. От пакостной субстанции исходил отвратительный смрад.

Наттолл лежал, постанывая, на полу и пытался приподняться из лужи чего-то прозрачного и похожего на вязкий клейстер.

— Боже, как я благодарен тебе за свет! Алан! Мы забыли про пентаграмму! И теперь Черный… он на свободе!

Г. Ф. Лоукрафт[4]

ПОЛЗУЩИЙ ИЗ СЛИЗИ

«В одном я твердо уверена: все мы — марионетки в руках у некоего бесконечно злого, отвратительного Существа, чьи замыслы и цели, без сомнения, находятся за пределами смертного понимания; эта страшная Тварь мучительствует и истязает род человеческий с самого Начала Времен, а нечестивое поклонение Воплощенной Тьме и по сей день процветает в удаленных уголках земли».

Луиза Маэ Элкотт

Посети меня хоть легчайшее предчувствие безмерного ужаса, уготованного мне судьбой в тот злосчастный день, вне всякого сомнения, я бы развернул коляску и тотчас вернулся бы в Аркхэм. Однако же Запредельность выбрала промолчать и не известить разум смутной тревогой, а душевные силы мои находились в совершеннейшем равновесии все то время, пока я гнал взмыленных лошадей вверх по извилистой и ненадежной дороге к руинам невероятно древнего замка, увенчивавшего Холм Висельников. Развалины нависали над тропой, отчетливо вырисовываясь в затянутом грозовыми тучами небе. Погода выдалась несказанно мерзкая: в небе то и дело вспыхивали зарницы молний, подобные раскаленному железному пруту в руке безжалостного демона, приставленного палачом и надсмотрщиком к беспомощному, порабощенному, скованному цепями богу. Ветер выл, как исступленная толпа обессиленных от голода вампиров, жаждущих неудобосказуемых жертв и пиршеств, а дождь хлестал с небес, словно бы желая смыть погрязшее в грехах человечество с лица земли, в глазах существ космических являющейся, без сомнения, лишь комом жирной грязи, без конца производящей на свет личинок. В адских всполохах непрестанно бьющих молний, терзающих измученную твердь плетями адского пламени, среди призрачных вспышек, я наконец различил затаившуюся громаду оплетенных плющом обвалившихся стен замка Друмгул — побежденный временем, он сгорбился на лысой вершине холма подобно приготовившемуся к прыжку чудищу. Оскаленные горгульи на карнизах, наглухо закрытые ставнями, подобные затянутым бельмами глазам окна, провалившиеся купола, полуобрушенные башенки, заросшие мхом портики — на всем строении лежала печать неизбывного одиночества и запустения, эхом отзывавшихся в сокровенных глубинах моей истерзанной души.

Гулко бухнул и с чугунным грохотом раскатился гром (а был ли это гром?..), подобный хохоту безумного бога, и под чернильным, истекающим дождем небом я погнал упирающихся лошадей (возможно, несчастные животные проявляли здесь больше благоразумия, чем их одержимый хозяин…) под развалившуюся арку, сплошь заросшую непотребного вида грибными наростами, походившими на кривляющиеся лица в многоцветье огней преисподней. Мы оказались на запущенном внутреннем дворе замка. Словно из-под земли вырос насквозь вымокший конюший и принял поводья, и, пока он уводил приуставших скакунов в конюшню, я успел подивиться необычности его шаркающей, раскачивающейся походки и совершенному сходству чешуйчатого, сероватого, распухшего лица с жабой. В глазах столь неуместно походящего на земноводное существа играли огоньки злой насмешки.

Я не имел чести быть знакомым с хозяином замка, но обратил внимание, что тот не вышел поприветствовать меня к дверям осыпающегося парадного входа. Я прошел внутрь сам, распахнув древние, обветшалые, обитые тяжелым темным дубом двери. Меня встретил окутанный мраком, занесенный пылью, темный и сражающий запахом разложения и плесени холл. Невидимые черные тени разлетались в стороны при звуке моих шагов, и я, судорожно оглядываясь, примечал, что слабый умирающий свет, еле пробивавшийся из дверной щели, угасал по мере моего удаления от входа, слабел, истончался — и наконец исчез окончательно. Полусгнившая дубовая дверь гулко хлопнула за спиной, и я обнаружил себя в совершеннейшем одиночестве в зияющем, как пасть ада, и холодном, как воды Стикса, холле проклятого и погруженного в ночной мрак Замка Друмгул.

Приторный запах разложения донесся до меня из самых глубин лабиринта темных коридоров, и сердце мое затрепетало и заколотилось от страха. Я невольно попятился к дверям, и в конце концов обоняние мое, осажденное невыносимым смрадом, твердо приказало мне развернуться и покинуть замок. Но в то же мгновение из подобных могильным склепам залов донесся скрип ржавых железных петель — где-то растворилась дверь. Пальцы мои словно бы приросли к засову, и, объятый беспредельным ужасом, я бессильно созерцал приближающуюся шаркающую фигуру человека (а был ли это человек?..). Шаги эхом отдавались в пустой пещере огромного зала, а затем эта жалкая пародия на человеческое существо издала звук, вполне подходящий трупной бледности лица и кладбищенской затхлости лохмотьев. Его глаза встретились с моими — исполненными отвращения и страха, — и существо повторило фразу, которую я до того не слышал или же не желал слышать: «Добро пожаловать в Замок Друмгул!»

Все мое тело сотрясла дрожь — ибо смысл произнесенных слов достиг сознания. Я отшатнулся, пораженный ощутимой явственностью ауры зла, источаемой тенью, сейчас более походившей на истукан черного дерева. Сердце мое ухнуло вниз, когда из складок походящего на истлевший саван одеяния извлеклась тонкая свеча, и я впервые смог ясно разглядеть черты хозяина Замка Друмгул на Холме Висельников (а был ли это холм?..). В дрожащем свете ненадежного светильника, изготовленного, как подсказывало мне подстегиваемое омерзением воображение, из вытопленного трупного жира, зрению предстало — о, если бы вы только могли представить себе это! — округлое, мягкое, как брюхо червя-паразита, блестящее, как слизень, несоразмерно раздутое лицо. Меня немедленно потянуло отвести глаза — до того отвратительным оказалось открывшееся взгляду: опухшие щеки, в чьей бледной мякоти словно бы копошились личинки, утопленные в складках обвисшей кожи глаза, посверкивающие в адской пародии на улыбку гостеприимного хозяина… Поспешно я пробормотал в ответ какую-то вежливую фразу, а в это время мой исполненный боязни взгляд, отзывающийся в душе трепетом — насколько сильным, мой проницательный читатель вполне способен вообразить и сам, — скользил по до невозможности истрепанному и грязному одеянию, в котором затруднительно было признать домашний халат, оскорбляющим вкус войлочным шлепанцам. На ухмыляющемся лице изобразилось отвратительное подобие радушия. Амфитрион широким жестом пригласил меня в огромную, подобную тускло освещенной пещере комнату, и указал мне на кресло, а сам позвонил в колокольчик — не иначе, чтобы призвать служителя, чей чудовищный вид без труда уже рисовало мне воспаленное воображение. Комната, как подсказывали мне омертвевшие от кромешного ужаса чувства, оказалась библиотекой, и я, тщетно пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, оторвал взгляд от плотоядно раскрасневшегося лица хозяина и принялся осматривать фолианты, тесно уставившие полки.

Сердце мое замерло, а внутренности сжались в холодный комок, когда я различил названия книг, золотом (а было ли это золото?..) тисненых на корешках. Книги — если подобное невинное слово уместно для обозначения увиденного мною — источали ощутимые миазмы упадка и гниения. Распространяемый жуткими томами смрад заставил меня поднести ладонь к ноздрям, дабы уберечь обоняние от зловония. На полках я приметил и адский фолиант, открывающий жаждущим тайны поклонения Старшей Тьме, чудовищный том призывающих демонов заклятий под названием «Черный красавец»;[5] рядом приткнулся экземпляр мерзостного и кощунственного повествования о легендарных похождениях некроманта, «Волшебник из страны Оз»; а близ него ожидал своего часа переплетенный в истлевшую змеиную кожу какого-нибудь отвратительного пресмыкающегося нечистый том, приоткрывающий завесу над миром древних языческих божеств лесов, некогда чтимых людьми, — «Питер Пэн». И вообразите мое негодование и нахлынувшее отвращение, когда следом глазам моим предстал чудовищный, беспорядочно составленный фолиант, подлинная энциклопедия некроманта и чернокнижника, обширный справочник демонической мудрости, извергнутой веками демонолатрии и ведьмовства, — «Посмертные записки Пиквикского клуба»!

Я, как уже понял внимательный читатель этих сбивчивых строк, едва держался на ногах, сотрясаясь от отвращения и брезгливости всякий раз, когда очередное название оскверняло мой взор. Душевных сил моих не хватило на то, чтобы выдернуть их из тесных рядов громоздившихся на бесконечных полках книг, наполнявших шкафы в этой погруженной во мрак комнате. Глаза мои, повинуясь некоему противоестественному стремлению, не могли оторваться от созерцания полок, каждая из которых открывала потрясенному зрению новый, доселе невиданный ужас, очередной исполненный изощренных кощунств экземпляр.

Дрожа от страха, я увидел издание безмерно жуткой, нечестивой повести о похождениях чуждой всему живому формы жизни, поистине адскую хронику поползновений таящегося в заповедных чащобах ужаса — «Винни Пух». Рядом с ним невинно стоял отвратительный и жуткий сборник легенд и преданий, перед которыми в страхе отступают ужасы ночи, поистине дьявольский сборник нездешних фантомов, чудовищный, терзающий уже одним названием душу том «Басен Эзопа». И, наконец — о мой бедный разум! он уже скатывался в разверзающуюся пропасть безумия! — я заставил себя поднять глаза на зловещий фолиант, стоявший последним на изъеденной червями полке — труд невыразимо мерзостный, соперничающий в своей чудовищности с порождениями адских и извращенных демонических разумов, кощунственно изблеванный из самых глубин преисподней, не подлежащий именованию вслух — знайте, перо мое содрогается, пока я вывожу повергающие меня в смятение буквы, складывающиеся в истинное число зверя — «Сила позитивного мышления»!

Измученный бесплодной борьбой с собственным разумом, призывавшим меня немедленно подняться и покинуть чертоги мрака, я попытался придать лицу спокойное выражение и тем отвратить от себя подозрения хозяина, наверняка уже догадывавшегося, что я прозрел его истинное обличие служителя тьмы. Однако не успела гримаса отвращения и ужаса сойти с моего лица, как случилось нечто новое и еще более ужасное. Сердце мое зависло в пустоте и едва не перестало биться от ужаса, когда я увидел: засов на двери библиотеки (а была ли это дверь?..) поднимается сам по себе — и, наверняка, чьей-то невидимой рукой!

Я вжался в подушки невыразимо отвратительного кресла, в которое меня усадили незадолго перед этим. Цепенящий страх охватил меня. Парализованный ужасом мозг лихорадочно пытался отыскать объяснение подавляющего таинственностью феномена, который я засвидетельствовал собственными глазами: некая здравая, несомненно рациональная и физическая сила сумела приподнять дверной засов, никак себя не проявляя для зрения! Мой ум готов был вскипеть, в то время как тело оцепенело, и я лишь беспомощно наблюдал, как засов поднялся до крайнего положения, а дверь медленно отворилась.

На пороге, скрытое в тени, стояло некое существо, и в первый раз за весь этот нескончаемый и унылый вечер я был поражен дьявольской искушенностью хозяина замка. Призраки, без сомнения, находившиеся в темной комнате, никак себя не проявили! О, мой Амфитрион был слишком коварен для открытой атаки! О нет, засов подняло существо из тени, ныне застывшее на пороге, с холодной расчетливостью желавшее заставить меня поверить в то, что сумрачный покой поистине есть обиталище адских духов, а затем мановением руки развеять эту иллюзию, внушив мне ложное чувство безопасности! Но нет, нет — я был слишком умен, чтобы поддаться на эту уловку! Духи бездны рядом — я окончательно убедился в этом!

Существо на пороге зашевелилось и проникло в комнату, и я тут же увидел, что оно облачено в одежды слуги. Тем не менее его платье пошивом и материей напоминало обнаженную человеческую кожу, гниющую и поедаемую червями — во всяком случае, таким представал его костюм в мерцающем пламени очага. Лицо его казалось дьявольски искусно сработанной маской — существо во всем походило на человека, но я, раз удостоверившись в сущности его скрытой природы, отчетливо видел, как скрывавшееся под личиной чудовище очевидно проступает сквозь заемные черты. Глаза его сверкали как пара углей, умирающих в чаше ядовитого настоя болиголова, а рот напоминал гноящуюся рану, из которой по странной прихоти вдруг донеслись малоподходящие случаю слова: «Ваш бренди, сэр!»

Казалось, самые стены Замка Друмгул содрогнулись, когда моего слуха коснулись нечестивые слова. Я захотел закричать, позвать на помощь кого-нибудь из мира света — дабы этот пришелец спас меня из сгущающегося облака зла, что все теснее обволакивало мое теряющее волю тело… В глазах все поплыло, и я беспомощно наблюдал, как существо в обличье слуги неторопливо пересекает комнату и опускает на стол поднос с напитками. Демон в облике хозяина замка тем временем безмятежно — о, какое коварство, какое дьявольское лицедейство помогало твари сохранять столь невинный вид! — раскуривал вересковую трубку, а затем, проследив мой направленный на слугу взгляд, прочистил горло (мой проницательный читатель и сам в состоянии вообразить вязкую мерзостность отхаркиваемой слюны!) и обманчиво мягким голосом проговорил: «Ночь холодная. Может, выпьете чего-нибудь согревающего, сэр?»

Я почувствовал себя, словно окружающий мир разлетелся на мелкие осколки, вдребезги разбитый кулаком бушующего слабоумного бога, и мелкой крошкой осыпался в мой оцепененный холодом ужаса разум: истерзанный болью и страхом ум прозрел подлинный скрытый смысл под очевидным скрытым смыслом этого внешне обычного приглашения! Мне ничего не оставалось делать, кроме как принять предложение этого исчадия ада! Откажись я, и демон тут же поймет, — в этом не оставалось ни малейшей тени сомнения, — что мне известна тайна его невыразимо тошнотворной личности, скрытой под непритязательной наружностью. Скроив лучшую из невинных своих гримас и повинуясь невероятному усилию воли, дабы скрыть любые признаки обуявшего меня отвращения, я пробормотал слова благодарности и беспомощно наблюдал — кровь моя стыла в жилах от одного зрелища — как хозяин замка наливает ледяную, кроваво-алую жидкость в грубо ограненную чашу того, что могло бы являться — а могло бы и не являться! — стеклом. Я принял чашу из его рук (внутренне содрогнувшись от прикосновения недавно рвавших человеческую плоть когтей) и застыл с питьем в руке, пока ум мой, весь во власти хоровода теней, созерцал необходимость пригубить этого без сомнения исполненного змеиного яда напитка.

На лице хозяина проступил оскал, более подходящий нетопырю, и он пробормотал проклятые слова, раскаленным железом в когтях хихикающего демона обжегшие мой ослабевший разум: «Ну же, старина, давай выпьем!»

Мой час пробил.

Нечеловеческим усилием я вознес чашу к моим растрескавшимся, запекшимся губам и выпил — о, да! выпил! — склизлый настой, одновременно (как проницательный читатель может догадаться) лихорадочно размышляя, что это за чернокнижное зелье, что за губительный эликсир, и какие неизъяснимо невыразимые жуткие ингредиенты составили основу булькающего напитка. Комната закружилась вокруг меня — а с ней безобразно раздутое, перекошенное дьявольской ухмылкой лицо хозяина, бледное, как у ходячего мертвеца, лицо переодетого слугой существа, проваленный гнилой оскал адских томов на полках… Предметы пустились в мрачную пляску, когда напиток огнем пробежал по моим жилам. Пространство и время раскололись, твердая земля ушла у меня из-под ног, и я стремительно уносился в вихрящемся танце вращающихся созвездий…

И тут меня посетило мгновенное и яркое озарение — словно бы целая вселенная планет взорвалась по приказу кровожадного, сатаноподобного бога, и невозможная тяжесть осознанной правды обрушилась на мое и без того истерзанное сознание. Это был просто бренди! Хозяин замка, несомненно, восставший из непознанных глубин ада, оказался слишком умен, чтобы банально отравить бренди. Но тогда какую же чудовищную, немыслимую муку уготовил он мне, спросила меня дрожащая, как на ледяном ветру, душа…

Ум мой, содрогаясь от отчаяния, искал ответ на жуткий вопрос, свирепый слуга забрал чашу из моих ослабевших рук и покинул комнату, с красноречивым грохотом прихлопнув за собой тяжелую дверь. Мы остались одни — мой ужасный хозяин и я, а за окном грохотал и чугунным ядром перекатывался гром, кошмарный ветер завывал на тысячу голосов и ледяными когтями царапался в ставни. Цепенящий холод, более подходящий кладбищенскому склепу, проник в комнату — против него оказались бессильны странно яркие и золотистые языки пламени, что опадали и вздымались в огромном камине, питаясь, без сомнения, обглоданными костями и щепками разбитых гробов, умыкнутых с ближайшего кладбища.

Я почувствовал, как силы ада неотвратимо обступают стены Замка Друмгул — под пронзительные завывания ночного ветра, вторящего безумным голосам, оглушающей волной вздымающихся словно бы в ответ на гром — как если бы бросая вызов стихиям, и с каждой вспышкой (озаряющей смрадную равнину окружающую голую скалу с адским замком на вершине смертельно-бледным, призрачным светом) молнии, пока ветер выл и бился среди заросших плющом башен и в каминной трубе, раздувая огонь и заставляя пламя принимать фантасмагорические образы из самых безумных фантазий, значение которых я даже не пытался себе вообразить. Я мог лишь пытаться вести с хозяином подобие светской беседы, изо всех сил удерживая на лице маску любезности, не позволяя сорваться с губ ни одному слову, могущему выдать исчадию ада, что мне известна подлинная и отвратительная его сущность, что я вижу в нем не простого смертного, а существо из безымянных глубин, тварь из черного и ужасающего края, который, к счастью, лежит за пределами досягаемости смертных и проникает в дневной мир лишь в кошмарных снах и диких фантазиях.

Через несколько мгновений он снова заговорил, приглашая меня, по видимости, принять его приглашение остаться в замке на ночь. Я всеми фибрами души содрогнулся от чудовищного предложения, почувствовав самые тонкие области духа неизъяснимо запятнанными самой этой невозможной идеей, скрывающейся под покровом внешне невинных слов. Однако я позволил ему вывести меня (и снова наш путь освещал неверный свет свечи из покойницкого жира, распространяющей отвратительный смрад, терзающий и без того измученное обоняние) из библиотеки во тьму внешнего коридора. А затем он повел меня по шаткой лестнице, сделанной (чьими руками, мой оцепеневший от ужаса разум даже не пытался вообразить) из невыразимо отвратительного дерева (и было ли то дерево?..), которая нависала над разверстой пропастью, исполненной чернильной тьмы. Вверх и вверх вел извилистый и медленный путь, и с каждой ступенькой истерзанный ум ужасался тому, что могло ждать меня в конце столь жуткой дороги. Мы шли и шли вверх, а ветер выл и бился в окна, гром гремел и перекатывался подобно раскатистому смеху безумного бога, а тьма смыкалась вокруг нас, тьма липкая, противная, пропахшая гробовым смрадом давно разложившихся трупов и тварей, чьи имена лучше не знать. Затем мой жуткий хозяин вступил на источенную червями и жуками лестничную площадку (тоже отвратительную, как можно догадаться) и указал мне на исцарапанную и измазанную слизью дверь, которая на моих глазах, исполняемых все большего ужаса, принялась медленно открываться, скрипя проржавевшими петлями, и звук этот был подобен стонам проклятых душ, умоляющих о милости из безмерных и чернейших глубин ада, а за дверью открылась взгляду стигийская чернота покоя, чья поистине адская тьма упорно сопротивлялась маслянистому свету чахлой свечки, и, подхлестываемый страхом, я осознал, что эта мерзкая одиночка приготовлена демоническим хозяином для меня и станет местом моего последнего упокоения. Чувствуя хватку его иззубренных когтей на своей руке и слыша извращенное шипение, срывающееся с заплесневелых губ: «Вот комната для гостей, располагайтесь, чувствуйте себя, как дома», — я ощутил, что меня затягивает в темную и страшную пасть, оказавшись в коей мои омертвевшие чувства возвестили, что обитая железом дверь захлопнулась за моей спиной, возможно, правда, сие было лишь игрой моего возбужденного воображения, ибо всеми фибрами души я противился столь жуткой судьбе, и все это время мой кипящий горячечными мыслями ум возвращался к строчке из книги Безумного Араба, коий когда-то давно описал столь же ужасную сцену, настолько же отвратительную, невозможно кощунственную, невообразимо мерзкую, неизъяснимо тошнотворную, поражающую кошмарным безобразием, заставляющую горло сжиматься, а кровь стыть в жилах, сбивающую с толку, давящую, царапающую нервы, терзающую чувства и прежде всего зрение — зрение — зрение! — нет! Не зрение! О, во мне пробудилось новое чувство, и я вижу не зрением, но вижу — вспыхивает молния, но — УГУГ! ЙИГ! БЛАХ! ЙУХУ — смилуйся — я… ОБЪЕДИНИМ ЖЕ УСИЛИЯ… Йюбблглуб и Коббл-боббл — это же боги ночи, ничего себе! Адское пламя, и оглушающее шипение пара! Фарб да спасет меня! восьмиугольный пылающий глаз — а был ли это глаз? Ооооо аааа ууу

Примечание

Обрывающийся столь странным образом любопытный манускрипт был обнаружен рядом с телом Хирума Финеаса Лавкрафта, который, судя по всему, скончался от чего-то похожего на удар, остановившись на ночлег в Воздусях-над-Темзой, загородном доме сэра Родни Муси-Пуськинса, знаменитого своими книгами для детей младшего и среднего возраста. Сэр Родни в ответ на удивленные расспросы, касающиеся загадочных обстоятельств внезапной смерти мистера Лавкрафта, поведал следующее:

«А шут его знает, странный какой-то тип, все подпрыгивал да оглядывался, кто его знает, с чего. Сдается мне, правда, что все это от ужастиковой бредятины, которую он втихаря кропал. Ну, знаете, вся эта чушь про демонов-шмемонов и прочая ерундистика. Зря я его пригласил: и мне неприятно, и перед покойником неудобно. Вот такая вот незадача…»

Лин Картер

ГИБЕЛЬ ЯКТУБА

Из «Некрономикона»

(Большая часть изданий «Некрономикона» не включает по некоей причине, о природе которой я опасаюсь даже строить предположения, малоизвестную «Первую повесть», переходя непосредственно от так называемого Introitus — первого абзаца, который у Ди читается так: «Книга Законов Мертвых, написанная поэтом Абдулом Альхазредом из Саны,[6] в Дамаске, в 113 году хиджры, с тем чтобы все Человечество познало Ужасы Гроба и те великие Ужасы из Ужасов, что ждут Извне», — к знаменитой «Второй Повести», рассказывающей о Многоколонном Городе. Мой личный экземпляр книги Альхазреда — поистине бесценный список, выполненный рукой самого Ди, — к счастью, содержит этот редкий фрагмент, который я и привожу здесь в надежде, что он пригодится серьезным исследователям.)

Достигнув возраста юношества, я пошел в ученики к знаменитому сарацинскому магу по имени Яктуб, и ходил в его дом в числе многих, однако сблизился лишь с беспутным и нерешительным ибн Газулом — хотя, по правде говоря, меня и отвращали его безнравственные привычки и сластолюбие. По слову Учителя чего только не пришлось нам перетерпеть: мы изучили призывающие Тварей заклятия и беседовали с гулами среди скальных гробниц мертвого города Неб, и даже приходили в числе гостей на неназываемые Празднества Нитокриса в жутких склепах под Великой Пирамидой. Нам пришлось спуститься по Тайной Лестнице в черные катакомбы, простирающиеся под руинами заносимого песком и населенного лишь гулами Мемфиса, и там поклоняться Тому, кто обитает во тьме под развалинами. А в гибельных пещерах Нефрен-Ка, что находятся в скрытой под печатями колдовства Долине Хадот близ Нила, мы отправляли столь Кощунственные Обряды, что душа моя до сих пор содрогается при одном воспоминании о событиях, коим мне пришлось стать свидетелем.

Часто случалось нам приступать к Учителю с просьбами наставить нас в заклинаниях, призывающих Великих Князей Кладезя Бездны, однако он каждый раз отказывал нам из страха и опасения, предупреждая нашу безрассудность словами о том, что Младшие Демоны вполне удовлетворяются единым Красным Приношением, ибо их терзает неутолимая жажда Крови Сынов Адама, однако же Великие Князья не таковы, и в жертву себе требуют не менее, чем Живую Душу, заклания коей возможно избежать, лишь имея в руках некий Эликсир, составленный согласно сказанному в Запретных Книгах из ихора святых ангелов и неких других веществ, однако тайна зелья известна лишь некоему великому магу среди Некромантов, коий обитает среди мертвых гробниц проклятого Вавилона, чье имя не должно быть упомянуто.

Время шло, и Учитель удовлетворял нашу жажду познаний сведениями о запретных Ритуалах и Ужасах, о коих не то что говорить, но и думать невместно и страшно, однако все чаще приступали мы к нему с мольбами открыть нам Великую Тайну, о коей я писал выше, и настал час, и мы убедили Учителя, и он отправил юного Ибн Газула, нагруженного золотом, в древний и изъеденный временем Вавилон, дабы тот в обмен на земные сокровища выкупил у Некроманта тот самый Эликсир. И вот юноша вернулся из места, к которому отправлялся в путешествие, и привез искомое — Эликсир во флаконе из бесценного орихалка, дара погибшей Атлантиды, и мы тут же направились в потаенные и скрытые под печатями пещеры Хадота, где Учитель совершил Нечто, о чем я умолчу, и вот! Огромное Существо воздвиглось перед нами и закрыло собой звезды! Алым, и влажным, и блестящим было Оно, подобное телу с заживо содранной кожей, а глаза его были как Черные Звезды. Жгучий холод окутывал Существо, и был этот холод подобен темному ветру, что дует меж Звездами, а вокруг распространялся смрад из глубин Кладезя.

Мерзкое Порождение бездны потребовало платы голосом, выдающим крайние мучения, кое Оно испытывало, и приняло орихалковый флакон и, подхватив его одним из алых Когтей, поднесло его к морде и засопело, изучая Содержимое флакона. А затем Оно, к нашему невыразимому Ужасу, взвыло, разразилось пронзительным хохотом и отбросило от себя флакон. А потом, к нашему ужасу, подхватило Учителя своим отвратительно ледяным когтем и набросилось на него, и разорвало его плоть, не переставая оглашать Ночь своим ужасным хохотом. Долго несчастный Яктуб вскрикивал и бился в Когтях, а затем затих и бессильно повис, подобно черному и увядшему листу, а хохочущее Существо рвало его зубами, пока не исторгло из тела Душу Яктуба и не поглотило ее Некоторым Образом, исполнившим мои сны кошмарами на двадцать лет вперед.

Мы закричали и бросились вон из проклятой тьмы Хадота, в коей Алое Существо завывало и отвратительно поглощало жертву. И даже звезды содрогнулись, и все мы покинули жуткое место, все — кроме подлого и мерзкого ибн Газула, несчастного сластолюбца, растратившего золото Учителя в погоне за удовольствиями плоти во время путешествия в Вавилон и заменившего драгоценный ихор презренным вином… Его мы больше не видели, но я и по сей день содрогаюсь от неназываемого ужаса от одной мысли о том, чтобы призвать из Бездны Великих Князей — ибо мне слишком памятна ужасная судьба и гибель волшебника Яктуба.

Лин Картер

РЫБОЛОВЫ ИЗ НИОТКУДА

Рассказ Харлоу Слоуна

Мэйхью действительно нашел Черный Камень под теми руинами в Зимбабве — в конце концов, именно ради этого он долгие годы так тяжко трудился. Длинный путь юного студента Мискатоника начался двадцать лет назад, когда он впервые услышал о «Рыболовах из Ниоткуда», упоминаемых в неопубликованных дневниках экспедиции путешественника Слоуэнвайта. Этими странными и будоражащими воображение словами племена галлас в Уганде называли легендарную, таинственную расу, некогда правившую в Центральной Уганде в незапамятные времена, еще до появления первых млекопитающих.

Не на шутку заинтересовавшись местным преданием, Мэйхью с нарастающим любопытством читал в записках Слоуэнвайта о невообразимо древних каменных руинах, которые местные племена из страха предпочитали обходить стороной, и о ныне окруженных джунглями мегалитах, про которые говорили, что те «старше, чем род людской», а также о развалинах некоего города, о котором знахари опасливо шептали — мол, это покинутая сторожевая застава существ, «упавших со звездным ветром во времена, когда мир был еще юным».

Думаю, исследователю или ученому всегда затруднительно объяснить, что же именно подтолкнуло его к дальнейшей работе в выбранном направлении. Однако Мэйхью часто повторял, что его внимание привлекли те самые туземные предания в записках Слауэнвайта, датируемых 1932 годом. Он обнаружил отрывочные сведения о таинственной африканской расе в старинных книгах: в имеющей ныне сомнительную репутацию «Unaussprechlichen Kulten»[7] фон Юнзта, знаменитой «Книге Эйбона», в весьма ненадежной работе Достманна «На руинах исчезнувших империй», De Vermis Mysteriis фламандского мага и чернокнижника Людвига Принна, а также в жутковатом «Писании Понапе», которое Абнер Езекиэль Хоуг обнаружил на островах Тихого океана. Исследовательский пыл завел Мэйхью настолько далеко, что тот даже осмелился заглянуть в кошмарный «Некрономикон» арабского демонолога Абдула Альхазреда.

Согласно рассказанному Альхазредом, Рыболовы были служителями и любимцами демона Голгорота, которого в древности почитали на Бал-Саготе — месте, некоторыми сомнительными авторитетами провозглашенном единственным участком суши, не ушедшим под воду во время гибели мифической Атлантиды. На Бал-Саготе его почитали как «бога тьмы», а также как «птичьего бога», причем в соответствующем образе, писал знаменитый араб. Большая часть исследователей с негодованием отвергала эти сведения как легендарные и потому не имеющие отношения к исторической действительности, однако Мэйхью удалось обнаружить по крайней мере одно независимое свидетельство правдивости хотя бы части рассказанного в «Некрономиконе»: норвежские викинги в эпоху первых Крестовых походов высаживались на Бал-Саготе и описали кое-что из увиденного, в том числе и странные культы, в своих сагах.

Получив докторскую степень, Мэйхью добыл себе грант и отправился в Африку. Там он двинулся по следам экспедиции Слауэнвайта и путешествовал по Центральной Уганде, изучая туземные мифы и предания. Ему рассказали о древних каменных развалинах в южных джунглях — кто-то утверждал, что это и есть руины города близ легендарных копей царя Соломона, а кто-то полагал, что строение — не более чем остатки домов, возведенных португальскими работорговцами и купцами. Мэйхью, тем не менее, знал, что Птолемей, египетский географ, много сотен лет назад писал, что в дремучих лесах на юге погребены под спудом развалины древнего города, названного им «Агисимба». Можно было с уверенностью предполагать, что угандийский миф и древнеегипетское предание повествуют об одних и тех же руинах. Что ж, сомнений не оставалось. Все сходилось, одно к одному, и указывало на старое Зимбабве — невообразимо древний, таинственный город, точнее, каменные остатки его, в джунглях Родезии. Да, несомненно, речь шла именно о Зимбабве, о котором так много шептались и так мало знали наверняка.

Я присоединился к экспедиции Мэйхью непосредственно в Зимбабве в 1946 году. Тогда я еще учился в Кейптаунском университете, и одна из работ профессора — монография, посвященная угандийским петроглифам, до сих не поддающимся расшифровке, — привлекла мое внимание. Я написал просьбу включить меня в состав экспедиции, и положительный ответ не замедлил себя ждать.

О Зимбабве мне было известно совсем немного. Я лишь знал, что так называют центральный массив протяженной системы величественных башен и циклопических стен, располагающихся на общей площади более трехсот тысяч квадратных миль среди непроходимых джунглей. Руины находятся в округе Машоналенд, близ рудников Гвело, Кве-Кве и Селукве. В центре, расположенном в самом сердце Южной Родезии, на расстоянии около двухсот восьмидесяти миль от моря в долине Верхней Метекве до сих пор можно видеть колоссальные крепостные сооружения собственно Зимбабве — это самые высокие и потрясающие по форме стены и башни (всего в округе их около пяти сотен), возведенные, судя по всему, некоей до сих пор не известной историкам расой. Их архитектура настолько не похожа на все остальное, построенное людьми, что ученые лишь разводят руками. Правда, нечто похожее вроде бы обнаружено в горах Перу — тамошние руины могут соперничать древностью с африканскими.

Все это я успел вычитать в будоражащей воображение книге Холла под названием «Великое Зимбабве» — надо сказать, в работе поднималось множество интереснейших вопросов, а вот ответы предлагались лишь на немногие из них. Однако это лишь подогревало мое любопытство: вскоре я увижу фантастический город собственными глазами!

Мне довелось впервые увидеть таинственные руины на закате. Необозримо широкое небо полыхало карминовым и алым, а на его фоне черной стеной вздымался титанических размеров бастион, сложенный из массивных каменных блоков весом несколько тонн каждый. Уходящая ввысь стена протянулась на несколько сот футов, опоясывая те самые странные, ни на что не похожие «башни без вершин», о которых мне приходилось слышать. Рабочие расчистили стену от лиан и подлеска, веками покорявших гигантское укрепление, однако в глубине сердца я знал, что джунгли не сдались, нет, — они отступили перед лицом пришельцев и терпеливо ждали, пока эти копошащиеся букашки, называющие себя людьми, уйдут, и тогда листва и деревья вернутся, и мощные стены и башни окажутся в их полной и окончательной власти.

Оглядев древние, спящие вековечным сном руины, я почувствовал нехороший холодок — словно бы меня посетило плохое предчувствие. Но я фыркнул и с усилием взял себя в руки — прочь, прочь, глупые страхи! В конце концов, это лишь шутки влажного, промозглого ветра, предвещавшего наступление ночи.

Мэйхью оказался скрупулезным, даже педантичным ученым мужем. Увлечение увлечением (легенда о Рыболовах из Ниоткуда продолжала занимать его разум), но его исследовательская подготовка и эрудиция поистине поражали. Он снабдил меня отрывочными сведениями о Голгороте и связанном с ним мифе, и мы долго обсуждали, какие сведения об историческом прошлом величественных руин можно считать достоверными. Португальцы обнаружили их около 1550 года, однако путешественники добрались до развалин лишь в 1868 году.

— Насколько я знаю, на камнях так и не обнаружили ни единой надписи, — пробормотал я.

Сухое, более подходящее аскету лицо Мэйхью оставалось серьезным и встревоженным.

— Да, и это-то и кажется мне странным! Раса, способная возвести стену в пятнадцать футов толщиной и восемьсот длиной, к тому же правильной эллиптической формы, наверняка обладала письменностью! Иначе как бы они производили необходимые для строительства математические расчеты? — несколько растерянно покивал он в ответ.

— А предметы? Удалось обнаружить хоть какие-то артефакты? — поинтересовался я.

— Только эти, — мрачно проговорил он и протянул мне деревянный поднос.

На нем лежали несколько мелких предметов странной формы из обожженной глины и камня. В них угадывался облик птицы — однако небывалой породы, настолько необычной, что я впал в замешательство. Что-то в них казалось неправильным, уродливым, даже… да, да, именно! — до чудовищности отвратительным. Я невольно вздрогнул от омерзения и несмело спросил:

— А вам известно их назначение?

Некоторое время он молча созерцал разложенные на подносе мелкие фигурки, внимательно изучая их сквозь стекла очков — пенсне Мэйхью никогда не снимал, и оно вечно болталось у него на шее на широкой ленте черного шелка. Слава об этом пенсне шла широко и повсюду — Мэйхью относился к нему со странным трепетом, — и я узнал об этом чудачестве задолго до того, как присоединился к экспедиции.

Затем он поднял глаза и посмотрел на меня.

— Возможно, это и есть Рыболовы из Ниоткуда, — проговорил он, понизив голос до хриплого, едва слышного шепота. — А возможно, это даже не они, а их великий Господин. Голгорот…

Необычное и неприятное сочетание горловых звуков этого имени заставило меня сморщиться — и в голове мелькнула непрошеная мысль: зря он это сказал вслух. Не надо произносить это имя — и уж тем более произносить его здесь, среди возведенных в незапамятные времена стен Зимбабве…

Не буду утомлять вас подробностями наших утомительных работ по расчистке места раскопок — они продлились несколько недель. Сначала мы исследовали «башни без вершин»: они оказались лишены какой бы то ни было выраженной внутренней архитектуры — в полых подобно каминным трубам стенах попадались лишь идущие через равные интервалы выступы. Мне они почему-то напомнили шестки в птичнике, или жердочки в птичьей клетке, однако я воздержался от каких бы то ни было предположений, предоставив Профессору право первому высказаться по поводу загадочного феномена.

Через месяц мне пришлось отправиться вверх по течению за грузом съестных припасов. Поручение пришлось мне по душе — я был рад избавиться от трудов на раскопе: мы как раз приступили к работам на Равнине Мегалитов. Странное это было место, должен я сказать: пространное, абсолютно ровное поле, по которому тянулись ровные ряды огромных, хорошо обтесанных каменных блоков. Эти исполинские прямоугольники напоминали мне алтари друидов — хотя кому могло бы понадобиться устанавливать на африканском плоскогорье сотни жертвенников. Тем не менее дата начала работ неумолимо приближалась, и мне стали сниться кошмары, в которых на алтарях извивались в муке обнаженные тела чернокожих жертв, прикованных к камням в ожидании… чего? Среди камней плясали, выводя жуткие напевы, шаманы в птичьих масках, а на все это глядела сверху луна, подобная воспаленному злому глазу, который то и дело заволакивался полосами тянущегося дыма — на равнине жгли бесчисленные костры…

Ужасные, ужасные сновидения посещали меня в те дни…

Поднявшись вверх по течению реки, я счастливо и без приключений достиг торговой фактории и пробыл там достаточно долгое время, чтобы дать работам на Равнине Мегалитов завершиться — я не был настроен возвращаться до их окончания. Меня принимал местный торговец, бур по происхождению, и он подробно расспрашивал меня о работе, время от времени кидая в мою сторону странные, косые взгляды — словно хотел, но все не решался задать мне пару самых важных вопросов.

— А вам не приходилось слышать о Великих Древних? — наконец собрался с духом и выпалил он во время одной такой беседы — его мужество наверняка подогрели изрядные дозы выпитого нами рома.

Я отрицательно покачал головой:

— Да нет, ни разу не слышал о таких. А что, это какая-то местная легенда?

— Ну… да… хотя… Боже ты мой! — не выдержал мой собеседник. — Местная, не местная — какая разница, тут вообще непонятно, из какого мира эта легенда, а вы — местная…

Ответ его впечатлил меня до крайности, однако расспросить доброго малого подробнее не вышло: бур резко сменил тему беседы и принялся непристойно и многословно распространяться о достоинствах местных женщин. На следующий день я сел в лодку и отправился вниз по реке с грузом припасов.

Оказалось, я зря терял время в беседах с хозяином фактории в Ушонге — раскопки на Равнине Мегалитов уже завершились некоторое время назад, но никаких серьезных находок не дали — только уже знакомые нам россыпи мелких птичьих фигурок из камня. Поэтому Мэйхью обратил весь свой исследовательский пыл на монумент, названный «Акрополь», и там, в раскопе, уходившем под основание центрального и самого большого камня, и сделано было самое важное открытие нашей экспедиции.

Профессор продемонстрировал мне находку в дрожащем свете шипящей на разные голоса керосиновой лампы: трясущимися руками он развернул тряпицу, в которой лежал предмет странной формы. Я долго смотрел на него — моей душой полностью овладели благоговейный страх и удивление… о да, таких чувств мне не приходилось испытывать с того самого вечера, когда я впервые увидел циклопические стены Зимбабве… И, кстати, холодок предчувствия снова прошелся у меня по спине — что-то недоброе поджидало нас среди древних развалин, и я наверняка догадывался об этом.

Черный Камень

Он представлял собой десятигранник — десять сторон на вид очень твердого, почти прозрачного черного камня поблескивали в свете лампы. Я затруднился бы сказать, что это за минерал. Однако, судя по тому, как он оттягивал ладонь, это вполне мог быть слиток какого-то металла…

— Метеоритное железо, — прошептал Мэйхью.

Глаза его лихорадочно блестели, стекла пенсне ловили мерцающие блики света — оно съехало и криво сидело на носу Профессора, но тот ничего не замечал.

— Его иссекли из сердца падшей звезды… И вы только посмотрите на эти надписи!

Я наклонился ниже и пригляделся: каждая из десяти скошенных граней сверкала безукоризненной полировкой, а поверхность покрывали столбцы крохотных букв, точнее, иероглифов — язык был мне не знаком, однако мысль, что нечто подобное уже приходилось видеть, не отпускала. Значки совершенно не походили на египетские иероглифы демотического или иератического письма, более того, они вообще не походили на буквы какого-либо алфавита. Несколько я перерисовал в блокнот, и вы можете теперь их увидеть:

Профессор благоговейно перевернул металлический слиток.

— Обратите внимание на рисунок на этой стороне, — заговорщически прошептал он.

И я увидел странную, грубо намеченную фигуру — профиль чудища, похожего на отвратительную птицу. Тварь таращилась и разевала клюв, усаженный клыками. Изображение внушало столь инстинктивное омерзение, что меня передернуло.

Я посмотрел на Мэйхью, не решаясь задать вопрос.

— Голгорот, — едва слышно выдохнул тот.

Через неделю мы отправились в Соединенные Штаты. По правде говоря, я пустился в путь с облегчением и радостью. Да, экспедиция принесла блестящие результаты, мы совершили открытие, которое должно было потрясти научный мир, но… С той ночи, как я впервые увидел Черный Камень, сон мой резко ухудшился. Возможно, конечно, меня зацепила тропическая лихорадка, но, так или иначе, ночь за ночью я ворочался и вертелся, и сны мои наполняли жуткие кошмары…

А в одну из ночей — наособицу — мне снова приснилось Зимбабве, но не в руинах, как ныне, а на пике мощи и расцвета: к небу поднимались дымы жертвенных костров, призрачной пеленой заволакивая скалящийся, подобно черепу, голый лик луны, удовлетворенно взирающий на ряды камней с прикованными жертвами — черные тела извивались в муке и страхе, а между алтарей скакали в варварской и страшной пляске шаманы…

Я точно знал: они хотят призвать из звездных пустынь некоего ужасного бога, однако как это знание пришло ко мне, я бы затруднился ответить. Но вдруг луну закрыли черные, хлопающие крыльями тени! Они кружили и пикировали, подобно огромным альбатросам, бросаясь на распростертые на алтарях тела, полосуя когтями и жадно разевая клювы… И тут в лунном свете воздвиглась большая, странным образом искаженная птицеподобная тень, и я, оцепенев от ужаса, уставился на нависающий, почему-то бескрылый (какая гадость…), но явно птичий силуэт. Тварь вместо перьев покрывали чешуйки, и мне хватило одного взгляда, чтобы узнать эту одноногую, одноглазую (о, этот страшный, буравящий взгляд!) фигуру с разинутым клювом, усаженным острыми зубами!..

Я проснулся с криком, а испуганный Мэйхью тряс меня за плечи, выпытывая причины столь бедственного моего состояния.

Одним словом, возвращению домой я обрадовался. С меня более чем достаточно было густых, отвратительно влажных джунглей, обступающих в смрадной, тяжкой тишине руины и словно подкрадывающихся, подкрадывающихся, подползающих ближе и ближе… Хватит с меня и жуткого каменного города, чье невообразимо давнее прошлое хранило тайны, которые мне вовсе не хотелось истребовать у погруженных в гробовое молчание развалин…

Причина нашего внезапного отбытия представлялась совершенно очевидной. Профессор Мэйхью отыскал то, что желал найти. Обнаружение Черного Камня Зимбабве обещало сделать его знаменитым — а если он сумеет расшифровать надписи, его слава станет поистине великой. Ибо Профессор, кстати, тоже был близок к тому, чтобы опознать их. Мое смутное воспоминание, ощущение, что я точно видел нечто подобное этим любопытным иероглифам, терзало разум — мне не удавалось ни выцепить нужный образ из памяти, ни изгнать привязчивую мысль.

Однако Мэйхью вспомнил, где он видел значки, подобные этим, — и я тут же признал его правоту. Писания Понапе! Конечно, я видел эти иероглифы в какой-то статье из воскресного приложения к газете! Статье, посвященной старинной книге и снабженной фотографиями ее страниц! Однако Профессор в отличие от меня был прекрасно знаком непосредственно с самой книгой — «Писания Понапе» хранились в библиотеке Кестера в Салеме, штат Массачусетс. Он изучал и собственно книгу, написанную на неизвестном языке, и ее вызвавший много вопросов и нареканий перевод на английский, подготовленный слугой Абнера Езекииля Хоуга, — полинезийцем-полукровкой с острова Понапе.

Мэйхью прилагал все усилия к тому, чтобы отыскать ключ к непонятным письменам. Все время пути по морю он напряженно размышлял над этим, рассылая по всему миру радиотелеграммы.

— Черчворд бы непременно нашелся с ответом — но, увы, он уже покинул мир живых, — бормотал Профессор. — Его «Ключи Наакала» так и не увидели свет, однако я читал его теоретические работы о Тсат-йо и рльехианском… Уверен — среди его черновиков наверняка отыщется что-то про понапианскую письменность — ну или как она там называется…

Однажды ночью, уже почти в виду берега, он ворвался ко мне в каюту, торжествующе размахивая желтым листком бумаги:

— Вдова Черчворда позволила мне разобрать неопубликованные заметки и бумаги супруга! — едва ли не прыгая от восторга, возвестил Мэйхью.

На щеках его проступил нездоровый румянец, а глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Это наш шанс!

По правде говоря, я в этом сомневался. Однако вслух не сказал ничего, дабы не омрачать радость патрона.

Мы сошли на берег и незамедлительно отправились в Салем — в Университетском клубе профессор уже забронировал нам комнаты. На следующее утро Мэйхью оставил меня распаковывать записи, пленки и образцы находок, а сам отправился нетерпеливо бродить по городу в ожидании прибытия рукописей Черчворда. Их наконец доставили, и профессор целые дни проводил за чтением — как я и предполагал, оказавшемся совершенно бесплодным занятием: автор «Затерянного континента Му» и других псевдонаучных трудов ничего и знать не знал о таинственном языке.

— А что насчет бумаг Хоуга? — решил внести я свою лепту в поиски. — Возможно, его слуга составил что-то вроде словаря! Ну да, рукопись обнаружили в восемнадцатом веке, и дело давнее, но — чем черт не шутит! — раз уж «Писание» хранится здесь, в Кестере, отчего бы не попытать счастья: вдруг в фондах библиотеки отыщутся и остальные бумаги Хоуга!

В глазах профессора вспыхнул огонек надежды, и он с размаху треснул себя по лбу, да так, что пенсне свалилось со своего всегдашнего места.

— Отличная идея, молодой человек! — воскликнул он. — Я знал, что делал, когда нанимал вас!

На следующий день я сопровождал профессора в библиотеку, где его репутация и бумаги, подтверждающие наличие ученой степени, сослужили весьма полезную службу: в нашем распоряжении мгновенно оказались небольшой уединенный кабинет для чтения и экземпляр старинной книги. Мэйхью жадно поглощал страницу за страницей, в то время как я поглядывал на книгу с плохо скрытой брезгливостью. На память мне пришло то немногое, что достоверно известно из ее любопытной истории: знаменитый «купец-янки» Абнер Езекииль Хоуг из семейства Хоугов из Аркхэма обнаружил старинную книгу в ходе одного из своих путешествий по Южным морям в 1734 году — негоциант, как известно, составил себе состояние на торговле ромом и копрой.

Это был странноватый документ — многостраничный, причем писанный на бумаге из пальмовых листьев, да еще и разноцветными яркими чернилами. Листы переплели между двумя досками старинного дерева, сплошь покрытыми резьбой с непонятными рисунками. Книга испускала ощутимый запах старости, некоей вековой плесени и гнили, словно и впрямь лежала погребенная под спудом столетий…

Я читал то, что знаменитый археолог и исследователь тихоокеанских островов Гарольд Хэдли Коупленд счел нужным написать об этой книге в своей вызвавшей столько споров и неприятия работе «Доисторическое прошлое островов Тихого океана в свете „Писания Понапе“» — и надо сказать, воспоминания о прочитанном не добавляли приязни к книге. Бедный профессор Коупленд, некогда блестящий и смелый ученый, запятнал свою исследовательскую репутацию полными грубых неточностей и немыслимых допущений теориями о так называемом «утерянном континенте Му», который некоторые оккультисты и шарлатаны, подобные полковнику Черчворду, считали местом зарождения человеческой расы — «тихоокеанской Атлантидой», как они ее называли.

Внезапно я заметил, что Мэйхью оторвался от чтения и смотрит на меня лихорадочно блестящими, возбужденными глазами.

— Что-то удалось обнаружить, Профессор?

— Слоун, мальчик мой… ты был прав. Вот они — здесь. Загадочные значки, что мы срисовали с Черного камня — вот они! Смотри, — и он показал на несколько символов, вычерченных на твердой, как кожа пергамента, но осыпающейся от старости пальмовой бумаге. — Здесь… здесь… и здесь.

— Странно, что вы сразу их не опознали — а ведь так долго искали отгадку к письменности камня, — глупо промямлил я, не зная, что тут толком можно сказать.

Профессор лишь нетерпеливо пожал плечами.

— Я лишь мимоходом просмотрел оригинал, — пояснил он. — Меня тогда больше интересовал английский перевод… Но посмотрите сюда. Я попытался сопоставить иероглифы с английским текстом и получил вот такие предварительные результаты…

Я вгляделся в нацарапанное на листе блокнота — Мэйхью возбужденно размахивал им перед моим носом. Сейчас мне трудно припомнить значения всех символов, однако из тех трех, что я уже приводил выше, один читался как «Йиг», второй — «Мномква», а третий…

— Голгорот! — благоговейно прошептал Мэйхью.

И тут меня снова пробрал нездешний холод, словно кто-то запустил ледяной сквозняк непосредственно в душу, и та сжалась от стылого дыхания.

Заведующий отделом рукописей Библиотеки Кестера, профессор Эдвин Уинслоу Арнольд, оказался круглолицым добродушным человеком с улыбкой херувима и проницательными голубыми глазами. Естественно, он не впервые слышал имя моего патрона, а я, в свою очередь, был наслышан о его академических трудах — нужно ли говорить, что мы получили полное его содействие, и в наше распоряжение тут же предоставили разрозненные записки и бумаги, оставшиеся после Абнера Езекииля Хоуга. Конечно, большая часть семейного архива Хоуга хранилась в Историческом Архиве штата Массачусетс, однако навряд ли там могли оказаться бумаги, содержавшие интересующие профессора Мэйхью сведения. Документы, связанные с «Писанием Понапе», конечно, не выдавались на руки кому попало — из закрытого хранилища их могли получить для ознакомления лишь признанные ученые.

Через пару дней в руках у Мэйхью оказалась долгожданная добыча: истрепанная, со следами воды на страницах записная книжка, которая явно принадлежала сопровождавшему Хоуга человеку по имени Йогаш. Этот самый Йогаш был доверенным слугой купца, который подобрал и пригрел его на одном из островов в Тихом океане. По слухам, в его жилах текла смешанная кровь — полинезийская и какая-то восточная, хотя какая именно, непонятно (на память мне некстати снова пришли безумные писания бедного Коупленда: тот в «Доисторическом прошлом» умудрился заявить, что этот самый таинственный Йогаш был — ни много ни мало — «потомком человека и Глубинного»; бедный археолог явно находился не в себе, выводя эти строчки, и что он имел в виду, оставалось решительно непонятным).

Так вот, Йогаш вел записную книжку, в которой английские слова перевода, зачастую помеченные на полях знаком вопроса, долженствующим передать сомнения переводчика в правильности эквивалента, располагались напротив столбцов тщательно выписанных иероглифов. Так выглядел ключ к языку «Писания», и, изучив его, Мэйхью надеялся перевести загадочные надписи на Черном Камне.

— Все, все здесь! — злорадно приговаривал профессор, поглаживая размытые, запятнанные страницы старинной записной книжки. — Нуг, Йеб и мать их, Шуб-Ниггурат…

А еще Йиг и Мномква, и сам Голгорот — собственной персоной!..

— Это боги какого-то тихоокеанского пантеона? — осторожно поинтересовался я.

— Ну, если судить по «Писанию», то да… — задумчиво пробормотал в ответ мой собеседник.

— Но… как это возможно? Если это действительно так, то как, каким образом боги из Тихоокеанского бассейна почитались на другой стороне земли в джунглях Африки? — воскликнул я.

Профессор внимательно оглядел меня с ног до головы через пенсне и после нескольких мгновений тягостного молчания заметил:

— У меня нет объяснений этому явлению. Так же, как я не могу объяснить, как значки, обнаруженные на табличках с острова Пасхи, о котором писал Черчворд, попали в надписи на стенах Мохенджо-Даро на севере Индии.

— Да этот Черчворд никакой не ученый, а просто оккультист! — возмутился я. — К его работам никогда не относились всерьез в научном мире!

— Тем не менее таблички с острова Пасхи существуют, — вы можете убедиться в этом, просмотрев замечательные фотографии в экземплярах «Национального географического вестника» — даже специальные издания ворошить не придется. И я полагаю, что вам нет необходимости доказывать подлинность — если не значение для науки — надписей, обнаруженных при раскопках Мохенджо-Даро?

Я покорно кивнул, ибо не находил никаких аргументов для возражения. Но — как? Как объяснить столь удивительное совпадение, если только не предположить существование некоей жившей по всему миру доисторической расы или общераспространенного религиозного культа, которые к тому же счастливо избежали до сих пор научного внимания?..

Сбитый с толку и ошеломленный, я решил заняться другими более понятными делами и перестать задавать себе и другим риторические вопросы.

С любезной помощью доктора Арнольда профессор Мэйхью и я вскоре обзавелись прекрасными и весьма четкими фотографиями страниц записной книжки — они понадобились нам для дальнейшего изучения и сравнения с надписями на Черном камне. Очевидно, что собственно оригинал записок Йогаша не мог покинуть стен Библиотеки Кестера, ибо составлял неотъемлемую часть хранящегося там архива семейства Хоуг.

В течение долгих дней мы занимались кропотливой работой по сравнению замысловатых символов, набрасывая их приблизительный перевод на английский. Грамматика и пунктуация, конечно, остались на совести профессора и моей, ибо записки Йогаша, увы, не снабдили нас исчерпывающими сведениями о том, как на неизвестном языке «Писания» передаются эти характерные для нашей письменности значения. Однако изучение записной книжки пролило свет на многие вещи, которые никак не затронули тогда моего внимания, зато привели в крайнее возбуждение Профессора.

— Итак! — торжествующе воскликнул он однажды вечером. — Этот язык — не наречие Наакала и не рльехианский, и даже не Тсат-йо… хотя… я бы предположил, что это некоторый диалект Тсат-Йо… но нет, нет, Йогаш совершенно ясно указывает в шести местах, что это некая «Старшая речь», а в еще двух называет это «Старшим алфавитом»…

— Я уже слышал от вас об этом Тсат-йо, профессор, — встрял я с вопросом. — А что это такое?

— Ах, это… Это язык древней Гипербореи, которым пользовались в доисторические времена, — отмахнулся он, как ни в чем не бывало.

— Гиперборея? — ответ меня безусловно поразил. — Северный рай из греческой мифологии? Про который Пиндар…

— Ах, ну конечно, это гипотетическое, временное называние — за неимением более правильного! Так обозначают цивилизацию Северного полюса, которая стала промежуточным звеном между древним Му и более близкими нам по времени культурам Атлантиды, Валузии, Мнара и другими. Хотя Кирон из Вараада в своем кратком труде «Жизнеописание Эйбона» прямо указывает, что первые люди переселились с уходящего под воду Му в Валузию и Семь Империй, в том числе Атлантиду, и лишь потом наступил период варварства, за которым последовал исход на север, в Гиперборею…

По правде говоря, я ничего не понял из этих сбивчивых объяснений и решил, что позже разберусь с такими запутанными вопросами. Мои знания по древней истории, как я уже понимал, оказались явно недостаточными — если, конечно, принять на веру существование всяких Му, Гиперборей и Атлантид, которые до этого я почитал оккультистскими баснями.

Той ночью кошмары вернулись, и я проснулся весь в холодном поту, дрожа, как лист на осеннем ветру. Комнату заливал призрачный лунный свет, и лежавший на столе Черный Камень матово поблескивал в сиянии месяца. Взглянув на него, я снова испытал приступ безотчетного, но острого страха. Страха — или предчувствия?..

Прошло несколько недель, и профессор Мэйхью все-таки сумел разобраться и выяснить предназначение и природу надписей на гранях Черного Камня из Зимбабве.

Оказалось, что это молитвы и обрядовые заклинания для призыва — или, как гласила жутковатая надпись на Камне, «выкликания» — Рыболовов из Ниоткуда, прислужников темного демонического бога Голгорота. Как ни странно, но мои сны оказались пророческими: с того самого момента, как мой взгляд впервые упал на адский камень, мне являлись в кошмарах ритуалы, с помощью которых жрецы в омерзительных масках призывали с ночных небес жутких птицеобразных тварей (Профессор сумел расшифровать в одной из надписей их подлинное имя — «Шантаки»). Осознав это, я почти смирился с тем, что, оказывается, вещие сны это не вымысел.

Что же до черного божества, которому служили Шантаки, Голгорота — во всяком случае, его птицеподобной ипостаси, — то он, как считалось, обитал под «черным конусом» Антарктоса, горы в Антарктиде, непосредственно на Южном полюсе или близко к нему. Конечно, я перевожу все эти понятия в более понятную нам форму: в надписи полюс назван «антарктическим», а имя «Антарктос» горе дал сам Профессор.

Когда мы дошли до этого места в переводе, он вдруг заколебался, а потом впал в задумчивость. Я спросил, все ли в порядке, хорошо ли он себя чувствует. Тогда он с усилием собрался с мыслями и бледно улыбнулся:

— Ничего страшного — так, вдруг что-то не по себе стало. Нет, Слоун, я просто припомнил четверостишие, которое где-то прочитал, — не помню, где, — но название, Антарктос, намертво запечатлелось в моей памяти…

И тихим, дрожащим голосом он продекламировал эти необычные строки:

В глубоком сне поведала мне птица
Про черный конус, что стоит во льдах
Один, как перст, — над ним пурга глумится,
На нем лежит тысячелетий прах.[8]

Что-то в его приглушенном, хриплом голосе — или в самих строках, исполненных самого мрачного настроения, кто знает? — заставило меня содрогнуться. И снова на память пришли сны на Равнине Мегалитов, те самые кошмары, в которых мне являлись распростертые на жертвенных камнях нагие тела и налетающие на них полуптичьи силуэты отвратительных существ, рвущие и терзающие беспомощную плоть на алтарях.

Той ночью я опять спал… плохо.

Два дня спустя — о, господа полицейские, не извольте беспокоиться, я уже почти завершил рассказ — Профессор, похоже, завершил большую часть своего исследования. Точнее, он расшифровал последнее из призывающих Шантаков заклинаний, высеченных на гладких блестящих поверхностях Черного Камня.

— Слоун, я бы хотел сегодня отправить вас в Кестер, — сказал он мне вечером — а я-то решил, на сегодня все труды закончены. — Мне нужен текст вот этой части «Книги Эйбона»…

И он передал мне клочок бумаги, выдранный из его карманного блокнота, с нацарапанными номерами главы и страницы. Я пришел в крайнее изумление:

— Но библиотека наверняка уже закрыта — посмотрите на часы! Разве нельзя отправиться туда завтра утром и…

Но он лишь отрицательно покачал головой:

— О, нет. Текст понадобится мне сегодня, что же до библиотеки, то для публики она, конечно, закрыта, однако в ней остались несколько сотрудников — как раз для того, чтоб ученые с пропусками, подписанными доктором Арнольдом, могли бы беспрепятственно пользоваться ее фондами в неурочное время. Прошу вас, мой юный друг, исполните мою просьбу немедля.

Что ж, я не мог отказать профессору в такой услуге — в конце концов, он меня нанял как раз для выполнения подобных работ. Делать нечего — я вышел из Университетского клуба и на Бэнкс-стрит сел в трамвай, идущий к библиотеке. Над головой висело пасмурное низкое небо, дул пронизывающий, порывистый ветер — холодный и влажный, как дыхание гроба, по тротуару летели сухие листья облетающих деревьев. Подступала осень. Я прошел меж громадных гранитных столбов и постучал в массивные, окованные бронзой двери.

И вправду, мне тут же оказали содействие: через некоторое время «Книга Эйбона» оказалась у меня в руках, и я принялся переписывать из нее избранные места, указанные Профессором. Отрывок целиком был посвящен одной теме, затрагиваемой в шестой главе Третьей части «Эйбона», — пространному мифологическому или космологическому, кому как больше нравится, трактату под названием «Папирус Темной Мудрости». Приведу этот отрывок целиком:

«…но великий Мномква не сошел на Землю, но избрал местом Своего обиталища Черное Озеро Уббот, что лежит в глубоком непроницаемом мраке Нуг-йаа под поверхностью луны; что же до Голгорота, брата Мномквы, то Он спустился на землю в местности, прилегающей к Южному полюсу, где до сей поры обитает и ждет своего часа под черным конусом горы Антарктос — о да, сия гора велика! — и все легионы Шантаков служат Ему в месте Его заточения, все без изъятия, и главенствует над ними Куумиагга, что значит первый среди слуг Голгорота, и он сделал местом своего пребывания разверстые бездны под черным Антарктосом или неприступные пики устрашающего Лета; а великий Итаква, Летящий с Ветром, избрал своею земною обителью ледяные пустоши Арктики, и могучий Шаугнар Фаугн также обитает поблизости, и внушающий страх Афум Жах, исполняющий грозным присуствием черные пустоты Йаанека, ледяной горы на полюсе Борея, и все они служат ему, даже Илидим, Хладные, и главный над ними, Рлим Шайкорт…»

Завершив работу, я вдруг с ужасающей ясностью осознал, что «Книга Эйбона» не содержала ничего — абсолютно ничего! — нового, ибо все эти сведения мы уже тщательно перенесли на бумагу и законспектировали, и единственным объяснением моего присутствия в библиотеке и этого ненужного поручения стало бы желание профессора избавиться от моего присутствия в то время, пока Мэйхью делал — что?.. Что он там делал, пока я сидел в библиотеке?

Охваченный смутным, но недобрым предчувствием, я схватил бумаги с переписанными отрывками из книги, вернул старинный фолиант библиотекарю и выбежал из здания. Над горизонтом клубились темные облака, и сумерки затопляли узкие извилистые улицы. Дул северный, очень холодный и влажный ветер — словно в затылок дышал задыхающийся от погони огромный хищник.

Трамвая я ждать не стал и остановил такси — скорее, скорее! Мне нужно как можно скорее вернуться в наши комнаты в Университетском клубе! Я со всей очевидностью понимал — счет идет на мгновения, и секунда опоздания может стоить патрону жизни, однако спросил бы меня кто, чего я боюсь, внятного ответа бы не последовало. В жизни случаются мгновения, когда знание посещает нас, приходя неведомыми путями, и горе тому, кто не прислушивается к тихому голосу предчувствия, поднимающемуся из глубин души!

Водителю я кинул смятую купюру и, не ожидая сдачи, выпрыгнул из авто. Влетев в здание, я помчался вверх по лестнице, ворвался в комнаты, которые мы с профессором занимали на пару — но никого в них не обнаружил.

Я уже хотел развернуться и отправиться на поиски Мэйхью в располагавшуюся на нижнем этаже библиотеку Клуба, как слуха моего достигли странные, прерывистые то ли напевы, то ли завывания — они доносились с крыши непосредственно над нашими комнатами, и среди непохожих на звуки человеческой речи звуков явственно различил слова:

Иа! Иа! Голгорот! Голгорот!
Антарктос! Йаа — хаа
Куумиагга! Куумиагга!
Куумиагга ннг’х ааргх…

Сомнений не оставалось — я слышал начальные слова одного из заклинаний, которыми призывали Шантаков, моя память прекрасно сохранила эти строки из рукописи профессора, которую он обозначил «Ритуалы Зимбабве». И я тут же понял — Профессор услал меня под ложным предлогом из дому, чтобы взобраться на крышу и опробовать заклинание призыва. Страх сомкнул холодные пальцы на моем сердце, я вскрикнул и проклял нечестивое любопытство ученого, сподвигнувшего несчастного Мэйхью на столь неподобное деяние.

Задыхаясь, я побежал вверх по ступенькам, оступаясь и оскальзываясь. Вот, наконец, и крыша! Выскочив на нее, я застал зрелище, исполнившее мое сердце ледяным ужасом.

Небо закрывал купол мрачных темных туч, словно бы землю, от горизонта до горизонта, прихлопнули свинцовым колпаком. Сквозь клубящуюся тьму проникал слабый свет — хотя какой это был свет — мертвенно-бледный, неестественный, фосфоресцирующий нездоровыми отблесками сернисто-желтого. На мгновение мне почудилось, что над головой простерлось небо над Зимбабве из моих кошмарных снов — огнистые вспышки молний, клубящийся дым, жрецы в птичьих масках, скалящийся череп луны… Тогда я издал пронзительный крик и — увидел.

Я увидел их — бескрылые, но омерзительно подобные птицам тени, бросающиеся с высоты вниз, покрытые не перьями, но осклизлой чешуей, скалящие лошадиные, бугристые, уродливые морды. Твари взмахивали чешуйчатыми, прозрачными крыльями — и пикировали, пикировали вниз, налетая и налетая, они рвали нечто еще кричащее, забрызганное алым, нечто, что билось и дергалось в луже крови посередине крыши. Я бы ни за что не смог бы признать в кричащем теле нечто, что когда-то могло быть человеком, если бы мой взгляд не остановился на некоей вещи, вид которой исполнил меня леденящим ужасом: окровавленное пенсне на вымокшей красным черной шелковой ленте среди алых ошметков чего-то, что уже никак и ничем не напоминало голову человека.

Гэри Майерс

ХРАНИТЕЛЬ ОГНЯ

Высокая каменная стена храма Киша вздымается над вершиной неприступного утеса, и с нее открывается вид на всю просторную долину Шенда. Храм высечен в скале и из скалы, и следы работы древних мастеров — огромные груды камня — до сих пор видны у основания утеса. Просторная высокая арка его главного входа, под которой легко прошли бы трое слонов, в ясные дни видна от самых ворот Шенда. Не то узкая тропинка, вьющаяся среди откосов и камней по отвесной стене — ее не видно никогда, а ведь она — единственный путь, соединяющий долину и вершину с храмом.

Не поразительно ли, что храм так далеко отстоит от города, которому служит? И не удивительно ли, насколько крепка вера паломников, взбирающихся по горной тропе к святилищу? Однако же сомневающийся всякий день может видеть людей, упрямо карабкающихся вверх, чтобы помолиться на ступенях храма и оставить у его порога подношения — вино, пищу и масло. Подношения всегда оставляют у порога — ибо закон храма таков, что паломники не смеют входить внутрь. Лишь жрец Киша может переступать порог, лишь он может входить в святая святых и представать перед живым богом.

Однако пришло время, и к храму поднялся некто, кому не было дела до закона. В те времена жрецом Киша был человек великой святости и весьма преклонных лет. Более полувека он верно служил, отправляя обряды и приветствуя паломников, находя для каждого слово надежды и утешения, выслушивал их молитвы и принимал их подношения во имя бога. Вот и в то утро он сидел на пороге храма, греясь на солнце. И тут к подножию лестницы приблизился одинокий пилигрим.

Многих старый жрец встретил у этих ступеней — не зря же пятьдесят лет он провел, отправляя обряды, — однако представший перед ним юноша нисколько не походил на паломников, приходивших к святилищу. Во-первых, ему недоставало присущей пилигримам скромности. Он держался горделиво, подобно царственной особе, хотя изорванная туника и потрепанные сандалии совершенно не оправдывали подобные манеры. А кроме того, он пришел с пустыми руками — без подобающего подношения. Однако удивительнее всего был ответ, который он дал на вопрос старого жреца. Тот вопросил: что привело тебя сюда, о юноша? И странный пилигрим произнес чистым громким голосом, проникшим в самые сокровенные покои святилища: «Я — Нод, и я пришел сюда встретиться с Кишем».

Даже думать о таком считалось непозволительным, не то что произносить вслух. Однако старый жрец не обличил нечестие юноши, ибо надеялся, что тот сказал то, что сказал, без умысла, а лишь по невежеству или же не разобравшись. Вот почему он принялся охотно объяснять, что предстать перед лицом бога возможно лишь священнослужителю и что ежели у юноши есть какая-либо просьба или же молитва, жрец Киша непременно передаст ее богу. Ибо таково дело жреца Киша — служить посредником между верующими и богом. Однако Нод твердо отрицал, что его просьба вызвана невежеством. Ему, сказал он, не надобен посредник между ним и Кишем. Ибо свобода поклоняться избранному божеству есть неотъемлемое право каждого, и отказывать в беседе с богом — все равно что запрещать смотреть на солнце и чувствовать на лице дуновение ветра.

Тогда старый жрец понял: это не обычный паломник. Однако у бедняги все еще оставалась надежда воззвать к разуму странного пришельца. Ежели ему не по душе доводы закона, надобно воззвать к обычаям. Ибо почитатели Киша по праву гордились тем, что поклонялись своему богу так, а не иначе, со времени установления священноначалия и возведения храма. Следуя заведенному обычаю, верующий приобщался к вневременной вечности почитаемого божества, и жажда духа утолялась влагой холодного ключа, к которому припадали до него множество поколений. Однако Нод лишь посмеялся над метафорой. Ибо старое — не значит хорошее, и нельзя придерживаться одного и того же обычая лишь потому, что так поступали всегда. Когда обычай, сказал юноша, становится препятствием на пути бьющего из-под земли ключа, человеку надлежит очистить русло от камней и позволить воде течь свободно.

Однако старого жреца не так-то легко было сбить с толку. Юношу не тронула вечная в своей неизменности красота традиции и обычаев, однако даже подобный ему должен склониться перед истинами разума, провозглашаемыми философией. Ибо боги, являясь воплощениями священного и святого, не должны оскверняться присутствием мирского и профанного. Лишь жрецы, просвещенные и подготовленные многократными очищениями, дерзают представать перед лицом богов и не погибнуть. Однако Нод не согласился и с этими утверждениями. Ибо как боги могут оскорбиться молитвами простецов? К тому же боги настолько выше нас, что разница между жрецом и мирянином для них вовсе не так уж и очевидна. Все эти различия придумали сами жрецы с корыстной целью: стать важными и незаменимыми, а благословения богов обратить себе на пользу.

Тут старый жрец погрузился в молчание, ибо обдумывал дальнейшие действия. Юноша не возбуждал в нем вражды, несмотря на то что высказывания его были сущей ересью и, к тому же, содержали весьма обидные для жреца намеки. Напротив, старик восхищался горячим рвением юноши, который пришел смести все препятствия между собой и своим богом. Жрец пытался вспомнить времена давно ушедшей юности: а его вера — были ли она столь же пламенной? Он надеялся отвратить юношу от неразумного поступка, но в то же время и не повредить его вере. Однако поскольку доводы закона, обычаев и философии не убедили упрямца, старый жрец понял: настало время для самых решительных мер.

— Следуй за мной, — сказал он, встал и повернулся к дверям храма.

Едва ступив за порог, жрец подхватил маленькую глиняную лампу, ожидавшую его возвращения. В ее свете Нод впервые увидел то, что скрывали стены храма. Возможно, он думал увидеть золото и драгоценности, сиянием прославляющие земное могущество бога. Однако открывшееся глазам изрядно подивило его: внутри храм представлял собой лишь вырубленный в скале проход. Туннель продолжал колоссальную лестницу, ведущую к подножию святилища, и в нем царствовали тьма и холод отчуждения. В стенах время от времени мелькали входы в темные и аскетичные кельи — ни дать ни взять тюремные камеры. Но, возможно, юный Нод и не удивился: и в самом деле, зачем земная роскошь тому, кто купается в лучах божьей славы?

Спускаясь все глубже вниз, они наконец приблизились к вратам, забранным железной решеткой, протянувшейся от стены к стене и от пола к потолку. Сдвинуть тяжелые ворота человеку было не под силу, однако в решетке оказалась калитка, которую старый жрец отворил и кивком пригласил Нода пройти внутрь, а затем вошел сам. За воротами туннель продолжился — и они шли довольно долго, пока, уже приблизившись ко вторым вратам, не разглядели вдалеке слабый зеленый свет. Чем дальше они шли, тем ярче становился свет, и вскоре огонек глиняной лампы погас, словно бы устыдившись собственной ничтожности. А когда они достигли третьих и последних врат, свет превратился в сияющий зеленый туман, заполнивший туннель перед ними, туман, подобный волнам моря, накатывающим на берег, ибо он становился то ярче, то тускнел, словно бы опадая и поднимаясь в сиянии.

И здесь старый жрец предпринял последнюю попытку вразумить Нода. Ибо он привел его сюда, к месту, где дотоле только жрец Киша мог стоять и не умереть, в последней отчаянной попытке отговорить юношу от гибельного намерения. В конце концов, что Нод подлинно знает о природе богов? Откуда ему известно: а вдруг жрецы встали между богами и людьми вовсе не для того, чтобы присвоить себе их благословения, а для того, чтоб защитить человечество от их проклятия? Нод думал о боге как об утешительном огне, в котором согревается душа. А что, если в действительности бог есть пещь огненная, в которой дух человека сгорит дотла? И жрец снова призвал юношу проявить разумность и оставить опасные поиски истины, отступив в тень спасительной лжи веры. Ибо только в вере есть надежда для слабого человека.

Так говорил старый жрец, и отчаяние делало его красноречивым и изобильным словами. Однако красноречие старика лишь разъярило Нода. Ибо, сказал он, все это кощунство, граничащее с мерзостным атеизмом. Он, Нод, не собирается внимать столь отвратительным словам, уязвляющим самый его слух. И ежели жрец снова возьмется осквернять имя Божие в его присутствии, то Нод выволочет его из храма и сбросит в пропасть на камни у подножия скалы, и подлый старик найдет свою гибель. Так говорил Нод, охваченный праведным гневом. Однако не столько слова юноши расстроили старика, сколько выражение его глаз. Ибо глаза Нода ни на миг не отрывались от зеленоватого тумана, клубившегося перед ним, и вспышкам неземного сияния отвечали в глазах юноши приливы пугающей жажды. Что ж, делать нечего, понял старый жрец и растворил третьи врата.

Обнаружив, что на пути не осталось препятствий, юноша пошел вперед — поначалу медленно, затем все быстрее и быстрее. Зеленый туман склубился, стремясь поглотить его. Силуэт Нода растворился в млечном сиянии, и только звук шагов некоторое время еще выдавал его присутствие. Однако вскоре даже он затих в отдалении. Установившаяся тишина была совершенной. Даже туман прекратил переливаться, вздыматься и опадать. И вдруг, неожиданно и вовсе без предупреждения, зеленоватый свет усилился. Он ярчел и ярчел с каждым мигом, словно бы питаясь от некоего скрытого источника силы, и вот наконец достиг предела ослепительного сияния. А затем, словно бы источник силы истощился, свет принялся гаснуть и постепенно вернулся к прежним неярким переливам.

Только тогда старик закрыл и запер врата — неуклюжими, трясущимися пальцами. А потом развернулся и принялся нащупывать выход — к чистому, яркому свету солнца.

Дж. Вернон Ши

ОТ МЕРТВЫХ НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ[9]

I

Мисс Мэри Пибоди (и, уж пожалуйста, постарайтесь произнести ее имя с приличествующим случаю новоанглийским выговором: Пи-ба-ди-ии!) свернула — как, впрочем, она это обычно делала — на улицу, ведущую к Старому Детшиллскому кладбищу. Подобную прогулку она совершала практически каждый день — за исключением случаев, когда выдавалась особенно отвратительная погода. Дама шествовала по стремящейся под уклон улице, и вслед ей смотрело множество глаз. Несколько случайных прохожих (а день был ветреный, казалось, деревья клонятся к земле в тщетной попытке уцепиться за почву ветками, как корнями) повернулись и проводили ее взглядами, а в окнах раздвинулись занавески, показывая лица любопытствующих жильцов.

Мисс Пибоди давно превратилась в некое привычное и даже успокаивающее своей регулярностью явление. Одевалась она весьма причудливо, судя по всему, выбирая из гардеробной первые попавшиеся вещи, и, похоже, там скопились горы самого феерического и красочного хлама. Люди всегда любопытствовали (и даже заключали пари) — каков же будет завтрашний наряд? Сегодня мисс Пибоди красовалась в ошеломительном туалете, собранном из предметов одежды решительно разных эпох, объединяемых, пожалуй, лишь тем, что все они давно вышли из моды.

Сегодня ночью наступал Хеллоуин, однако дама надела летнюю шляпку с цветами. И хотя цветы, конечно, были искусственными, выглядели они увядшими и запыленными. Красное бархатное платье, по моде 1910 года, мело мостовую, а шлейф его мисс Пибоди небрежно заткнула в прореху пониже спины, так что задранный подол открывал всеобщему обозрению нижние юбки. А поверх всего она надела весьма консервативный по покрою мужской свитер, наверняка принадлежавший ее брату, обувшись при этом в черные высокие ботинки на пуговках. Под мышкой дама торжественно несла нераскрытый розовый зонтик, чьи шелковые складки яростно трепал ветер.

Мисс Пибоди шагала навстречу ветру, и под его колючими порывами на увядших щеках несчастной сумасшедшей выступил не свойственный им румянец.

И тут зазвучало насмешливое:

Мэри-дурочка идет,
На кладбище идет-бредет!

То были дети, как по волшебству выскочившие сразу отовсюду. Самые храбрые осмеливались подбежать поближе и пропеть дразнилку чуть ли не в лицо, а потом с хихиканьем улепетнуть за угол ближайшего дома. Мисс Пибоди совершенно не сердилась — сказывалась долгая привычка, — но с удивлением провела рукой по лбу в полнейшей растерянности: она не могла взять в толк, кто такая эта «Мэри-дурочка».

Дети бежали за ней вниз по улице еще некоторое время, насмехаясь и дразнясь. Мисс Пибоди поравнялась со старинным особняком Элмера Хэррода. Обычно дом стоял совершенно покинутый — городские власти заколотили ставнями окна и отключили воду и электричество после таинственной и внушающей ужас смерти хозяина дома. Однако сейчас здесь кипела жизнь: на ступенях парадного сидела стайка подростков.

Один из них — имени его несчастная безумица не помнила, но мгновенно опознала в нем одного из своих главных мучителей — сбежал с крыльца и подошел к ней.

И пропел только что сочиненное:

Прикрой задницу, дурашка,
Каблуками не стучи,
А то дам тебе пинища,
Отвечай, а не молчи!

Бедняжка задохнулась от возмущения — грубость выражений немало шокировала ее. И тут мальчишка схватился за зонтик и изо всех сил крутанул его. Вцепившись в ручку, мисс Мэри Пибоди тоже развернулась и едва удержалась на ногах — ее одолела дурнота.

— Ах, ты потанцевать хочешь? — захохотал несносный сорванец и закружил несчастную в дурашливом подобии вальса.

— Да оставь ты ее в покое, черт тебя задери! — рявкнул кто-то.

Голос принадлежал старому Эмилю Вайскопфу, который жил по соседству — через два дома от особняка Хэррода. Обычно старик никогда не повышал голоса, и уж тем более не делал замечаний детям.

От неожиданности мальчишка отпустил руки мисс Пибоди. Старый Эмиль поднял лежавший на мостовой зонтик и церемонно протянул его Мэри.

— Не хотите ли зайти ко мне и отдохнуть? — галантно предложил он.

— О, нет, нет, — пробормотала она. — Я должна идти на кладбище.

— Но почему обязательно сегодня? Смотрите, как холодно! Да и ветер сильный…

— Я должна идти на кладбище, — повторила она, как заведенная.

На лице снова проступило то же озадаченное выражение.

Почему? Почему она должна обязательно идти на кладбище? Она не помнила. Ах, да, конечно. Она должна отыскать Бенджи — младшего братика. Она его где-то потеряла — вот только где, Мэри никак не могла припомнить. Однако смутные воспоминания подсказывали, что исчезновение Бенджи как-то связано со Старым Детшилским кладбищем — вот почему она ходила туда каждый день, в надежде, что когда-нибудь всё прояснится. Мэри очень хотела, чтобы Бенджи вернулся. Она так нуждалась в нем! В квартире без братика стало так скучно! Он всегда знал, чем заняться. Мужчины всегда знают, чем заняться, — это женщинам всегда все нужно подсказывать. (Интересно, Бенджи все-таки достиг совершеннолетия? Или это она о ком-то другом думает? Увы, и этого Мэри не могла припомнить…)

Как только она вошла в ворота Старого Детшилского кладбища, ветер неожиданно стих. Гибель Элмера Хэррода, ведущего передачи про фильмы ужасов, широко освещалась в газетах и на телевидении, и потому кладбище превратилось в местную достопримечательность (туристы действительно одно время приезжали сюда — однако это время давным-давно миновало). Тем не менее городские власти сочли необходимым проложить сквозную дорогу через часть кладбища, к которой прилегала улица, и даже снесли несколько домов в находящемся поблизости трущобном квартале, чтобы очистить место для свежих могил: некоторые жители города, охваченные явно нездоровыми желаниями, выразили желание быть похороненными именно на этом кладбище. Но даже претерпев такие изменения, Старое Детшилское кладбище не утратило прежнего характера и по-прежнему отпугивало праздных гуляк.

Мэри задрожала от неожиданно продравшего ее холода. Несмотря на ежедневные визиты, мисс Пибоди не могла избавиться от ощущения, что она-то как раз и есть праздная гуляка. А еще на кладбище ее охватывало чувство вины — словно много лет назад она совершила некую непростительную оплошность. Однако ей так и не удалось припомнить, что это было… Поэтому Мэри приходила на кладбище — это давало надежду хоть как-то загладить неведомый проступок.

Идя среди могил, она прислушивалась к вечным топоткам и шороху, которыми полнилось это место. Нечто затаилось за вон тем деревом вдалеке. Если остановиться, можно разглядеть лицо. А может, это маленький Бенджи? Что взять с ребенка, вдруг это он играет с ней в прятки?

— Бенджи! — повинуясь неудержимому порыву, закричала она. — Ты где? Это я, Мэри, твоя сестра! Ты меня называл Мэйми, неужели ты не помнишь меня, Бенджи?

Однако ей никто не ответил, только шорох и топотки усилились против обычного. Вниз по склону холма, устланного толстым слоем палой листвы, удалялась фигура в красном бархатном платье и с розовым зонтиком. «Бенджи!» — время от времени звала она, а солнце цедило слабый, негреющий свет сквозь переплетенные над головой голые листья.

Мисс Пибоди хотела отыскать определенную, не так давно обнаруженную ей могилу. Теперь городские власти платили содержание тем, кто поддерживал порядок на кладбище, и время от времени трава подстригалась — пусть и не слишком часто (часто сюда никто не заходил ни по своей, ни по чужой воле), так что могилы теперь легче было отыскать. И Мэри всего-то приходилось отбросить ногой скошенную траву с табличек с именами. Поглощенная этим занятием, она не сразу заметила нечто очень любопытное.

Она часто проходила мимо надгробия Обедии Картера во время своих визитов — то была одна из самых старых могил на кладбище. Надпись на камне почти стерлась, однако цифры еще проглядывали: 179_— 18_7. Однако сегодня трава и сорняки валялись выкошенными под корень, а табличку, судя по всему, совсем недавно чисто протерли. А самое неприятное — полустертая надпись напрочь отказывалась сочетаться с наваленными вокруг кучами свежей земли. Могила, как ни странно, выглядела совсем свежей!

Надгробие Картера стояло слишком близко к «Ведьминой лощине» — так называл это место покойный Элмер Хэррод. Мисс Пибоди боялась и всячески избегала Лощины, и потому сейчас поспешила вперед, не глядя по сторонам (не то чтобы ей удалось повстречать там ведьму, о нет, но ее всегда пугала перспектива кого-то и впрямь там встретить, и даже не кого-то, а что-то — что-то, гораздо более ужасное, чем самая злая ведьма). Вскоре Мэри оказалась у цели — быстро и немного неожиданно для себя.

То была еще одна старинная могила — возможно, даже более старинная, чем могила мистера Картера. Во всяком случае, время не пощадило надпись и резьбу на надгробии. Хорошо читалось лишь «Бенджамин», а фамилия и вовсе стерлась под влиянием непогоды. Тщетно вглядываясь в остатки резьбы, Мэри говорила себе, что это точно не «Пибоди». И тем не менее, тем не менее… Один голос в ее разуме твердил, что это никак не может быть могилой Бенджи — братец ведь вовсе не стар, однако это оказался единственный Бенджамин на всем кладбище, и Мэри чувствовала себя ответственной за эту могилу. Время от времени она даже приносила цветы и раскладывала их на могильном камне — на следующий день их кто-то непременно убирал. Доходя до могилы, она ненадолго задерживалась — а потом поворачивала назад. Вот и сейчас она прилегла и устало растянулась на надгробии.

Однако холод от мрамора и стылой осенней погоды быстро проникли под платье и тонкий свитер, и ей пришлось подняться на ноги. Мэри решила возвращаться другой дорогой, и ей захотелось пройти через новый участок кладбища. Возможно, там где-то и Бенджи отыщется.

Новый участок ей не очень-то нравился, потому что обычно туда захаживали посетители. А еще тамошние могилы выглядели слишком современно — и вовсе не под стать Старому Детшильскому кладбищу. Могилы теснились одна к другой, траву явно поливали и стригли — слишком аккуратно. А свежая могила с именем «Рассел Кармоди» стояла вся заваленная и заставленная цветами — срезанными и в горшках.

— У этого малого слишком много цветов, — пробормотала мисс Пибоди. — А вот у этого бедняжки ни одного нет…

И, положив зонтик на землю, она собрала полную охапку цветов с надгробия Кармоди и перенесла их на соседний могильный камень, аккуратно распределив их на две равные части.

Уже темнело, когда она поравнялась с новой колонной, возвышавшейся надо всем кладбищем и служившей теперь чем-то вроде ориентира. Как всегда, от одного взгляда на обелиск ей стало не по себе. Колонну выточили из цельного черного, полированного камня и водрузили на круглое основание из такого же материала. Непонятный обелиск поднимался высоко, гораздо выше, чем могла достать рукой мисс Пибоди.

Обе стороны обелиска (ибо это был действительно обелиск, хотя бедная Мэри не знала такого слова) покрывали странные, нездешнего вида рисунки и фразы (наверное, это были все же фразы) на разных языках, ни один из которых мисс Пибоди не знала. К примеру, верхние строки — ассирийскую клинопись, кстати, — местный любитель древности перевел как кутуллу, шуб, и потом нагарра. Звуки этих слов настолько растревожили беднягу (ему даже показалось, что нечто нездешнее подошло и остановилось поблизости, вслушиваясь), что тот отказался продолжать дальнейшие изыскания. А рисунки на камне принадлежали к такому роду, что мисс Пибоди не могла себя заставить даже посмотреть на них. Среди изображений мелькали лица, напоминающие статуи с острова Пасхи, а еще со стелы глядело что-то вроде отвратительного козла, а помимо козла — еще и какая-то тварь со множеством щупалец, а еще здесь встречались рисунки на определенно неприличные сюжеты, не говоря уж о сценах, в которых людей пожирали неведомые монстры.

По-видимому, камнерез (или несколько мастеров этого рода) затратил немало времени и усилий, чтобы создать подобное и исполнить жутковатую задачу.

— Красиво, правда? — сказал голос за ее спиной, и, обернувшись, мисс Пибоди увидела говорившего.

Профиль ее собеседника напоминал лягушку или же жабу, словно он принадлежал к обитателям находившегося неподалеку Иннсмута. Вот только Иннсмута давно уже не было…

Вся дрожа, мисс Пибоди развернулась и пошла прочь как можно более быстрым шагом, а кончик зонтика подскакивал на камнях мостовой, словно испуганный кролик.

II

С наступлением сумерек миссис Шарлотта Кармоди устроилась в кресле рядом с окном, из которого открывался наилучший вид на улицу. Ветер продолжал дуть с той же силой, и от стекла ощутимо тянуло прохладой. Ярко пылал камин, однако ее знобило — пришлось подняться и надеть свитер. По правде говоря, озноб не отпускал с того самого мига, когда на прошлой неделе на ее глазах гроб с телом Рассела Кармоди, ее сына, опустился в могильную яму на Старом Детшилском кладбище. Воспоминание заставило бедную женщину вздрогнуть. Миссис Кармоди вынула платок и приложила его к опухшим от слез красным векам.

В доме царил холод — такой же, как в ее душе. Ну почему она выбрала такую мрачную мебель? Надо сменить ее на что-нибудь более приятное для глаза — и более яркое. Рассел, бедняжка, лежит в своей могилке один-одинешенек… И она сидит здесь — тоже одна… А впереди ждут такие же пустые годы — без Рассела. Ведь она еще молода и проживет долго, очень, очень долго…

А сейчас на улице уже совсем стемнело, и люди начали приглашать в дома поздравляющих с Хеллоуином. Она сердито поджала губы. Ну да, ну да. Все такие добрые и милые — как на подбор. Легко же нынче купить по дешевке дружбу соседей — всего-то выдашь пару пригоршней карамелек, и дело в шляпе! Вот уж действительно, «откупись, а то заколдую!». Сплошной шантаж! Кстати, в ее детстве никто и не думал так баловать маленьких визитеров! Маскарадный костюм надел — и вперед, гуляй туда-сюда по улице. Но безо всякого попрошайничества! А нынешние дети — фу. Избалованные, капризные, фу. Вот, кстати, давеча залезли в сад и потоптали розы — мячик, видите ли, нужно им было достать! И на подъездную дорожку на велосипедах заруливали — как на свою собственную! «Ах, мама, ну что в этом такого?» Рассел любил возражать на ее замечания… Но Рассел был готов позволить этим негодникам слишком многое. А ведь права нужно отстаивать, не правда ли? Поэтому миссис Кармоди то и дело высовывалась и свирепо кричала: «Если вы сейчас же не уберетесь из моего сада, я вызову полицию!» И вызвала бы, будьте покойны. Пусть бы они только попробовали обозвать ее «старой злюкой».

Так что свет над крыльцом она сегодня включать не собиралась — еще чего. Ни разу миссис Кармоди этого не делала и не собиралась делать исключение для этого Хеллоуина. Дети с ее улицы прекрасно это знали — попробовали бы маленькие поганцы позвонить в дверь! Она бы им ни за что не открыла! Потом она увидела медленно ползущую вниз по улице машину, авто остановилось, оттуда выбралась мамаша с маленькими детьми — совсем крошками, если уж на то пошло, — и стала терпеливо ждать, пока чада обзванивали двери и возвращались к машине с полными руками сладостей. А потом появилась еще одна — та вела детей за руки и то и дело нагибалась, поправляя то шарф, то шапочку, то воротник: видимо, беспокоилась, не замерзли ли. Однако на детишках накручено было столько теплой одежды, что их костюмы скелетов гляделись весьма странно.

Ну что ж, подумала миссис Кармоди, улицы нынче стали совсем небезопасны — неудивительно, что родители не разрешают детям выходить одним после наступления темноты.

И тут с улицы, со стороны особняка покойного Элмера Хэррода, раздались неприлично громкие вопли. Кто бы это мог быть? Понятно, что не прежний хозяин дома, но кто?..

На улице окончательно стемнело, наступало время отхода ко сну. Пора отойти от окна и укрыться в задних комнатах дома: в ночь Хэллоуина она всегда выключала свет над порогом, чтобы настырные дети думали — хозяйки нет дома.

Она прошла на кухню, села за стол и принялась читать вечернюю газету. Однако кухня выходила на северную сторону, нынче вечером — наветренную, и миссис Кармоди вскоре озябла. Пришлось включить плиту — та давала хоть какое-то тепло. Она потерла замерзшие ладони над цветком газового пламени и тут же заметила — вены, фу, какие заметные…

А вот и первые — отвратительные! — пигментные пятна… Ах, старость, старость, как незаметно ты подкралась…

Она снова углубилась в чтение, и тут в дверь позвонили. Либо дверью ошиблись, либо на пороге стоит ребенок недавно переехавших сюда соседей — местные-то давно к ней не совались, зная ее репутацию. Однако в дверь все звонили и звонили, и тогда миссис Кармоди все же решилась подойти к креслу у окна и отодвинуть занавеску. На пороге топталась целая толпа ряженых, отягощенных пакетами с дареной карамелью. Дети, конечно, — хотя при них и более взрослые провожатые имелись. А предводительствовал честной компанией рыжеволосый мальчишка, в обычные дни разносивший газеты. Он, видно, почувствовал, что хозяйка стоит у окна и смотрит на улицу, потому что вдруг подпрыгнул и прокричал:

— Откупись, а то заколдую!

А потом подумал и вдруг добавил уже не столь традиционное и гораздо более мрачное:

— Слышь, откупайся! А то и вправду заколдую!

«Подумаешь, напугал, — мрачно сказала себе миссис Кармоди. — Все равно не открою. Можешь хоть всю ночь здесь простоять…». Ах, Рассел, Рассел, ты мне так нужен, где ты, сынок… И она снова заплакала и побрела обратно на кухню. От газеты ее оторвал стук в верхнюю раму высокого бокового окна. Удивленно вскинув глаза, она увидела огромную оранжевую голову с оскаленной огненной улыбкой.

Сердце сдавило острой болью, однако она быстро оправилась от испуга — «это всего лишь тыква, тыква со свечой внутри».

— Выходи, Шарлотта, — донесся до ее слуха тихий голос. — Выходи, мы знаем, что ты дома.

— А ну пошли прочь отсюда, паршивцы! — заверещала она. — А то полицию позову!

— Тише, тише, милая Шарлотта, — насмешливо пропел тот же голос.

И она услышала топот множества ножек — кто-то убегал прочь. Наступила полная тишина. Но продлилась она совсем недолго.

III

Мистер Вайскопф первым зажег свет над своим порогом. Старый Эмиль на славу украсил дом перед праздником: тыквы, кукурузные початки и шелуха на перилах, на окна наклеены черные кошки из бумаги, а над порогом раскачивается ведьма с моторчиком — помело так и вертится в воздухе со зловещим жужжанием. Эмиль прошел на кухню и вытащил из холодильника последний поднос с шоколадными домашними конфетами — он их весь день заботливо замешивал и разливал по формочкам.

Он осторожно притронулся к одной шоколадке — отлично, застыла и стала твердой. Эмиль уселся за кухонный стол и принялся заворачивать конфеты в дорогую на вид подарочную бумагу — он ее собирал весь год как раз для этого случая. Бумаги скопилось предостаточно, ибо старый Эмиль, как и его любимый Фюрер, очень любил сладкое.

На столе высились целые горы домашних шоколадок — как-никак, целый день он над ними трудился. Конечно, старик не испытывал ни малейшего желания попробовать свою стряпню — ибо прекрасно знал, что туда намешано. А намешаны туда были всякие штучки, любовно сохраняемые как раз для сегодняшнего праздника — и для здешней детворы. Использованные бритвы, толченое стекло, дохлые насекомые и крысиный помет — как раз для мелких засранцев!

А что? Они его, почитай, каждый день мучили! То орут, то пристают с глупостями! И почти ежедневно какой-то мальчишка — как жаль, что его так и не удалось поймать, а то бы Эмиль как пить дать оттаскал его за уши! — выворачивал боковое зеркало, так что старик не видел нагоняющие машины, а ведь это опасно! Очень опасно — особенно в зимние месяцы, когда заднее стекло зарастает коркой льда или запотевает! Пожалуй, вы скажете: ну сколько же можно, даже самый жестокий ребенок должен устать от столь однообразных проказ — но нет! Маленький паршивец продолжал делать свое маленькое черное дело! А однажды Эмиль и вовсе обнаружил, что зеркало разбито и сиротливо обвисло — словно бы кто-то специально расколотил его молотком. Хотя, скорее всего, его просто разбили мячом. А еще дети украли крышку от бензобака, а потом напихали туда грязи, не говоря уже о жутком инциденте, когда мелкие паршивцы сняли с колес колпаки, забили их камнями и поставили на место. Машина тронулась с места, и раздались такие скрип и скрежет, что Эмиль решил — все, глушитель отвалился и волочится сзади по асфальту. А летом дети беспрерывно выбегали на проезжую часть — за мячиком, к примеру. И катались на велосипедах по самой ее середине! А когда он возвращался с работы, маленькие мерзавцы вечно играли в этот свой дурацкий бейсбол, в эту пакостную американскую игру, и тоже беспрерывно бросались прямо под колеса. Поганцы! Они еще осмеливались просить, чтобы он, Эмиль, не парковался на своем привычном месте — здесь у них, видите ли, первая база! И ему приходилось оставлять машину дальше вверх по улице! (А вот сегодня испортить или вымазать мыльной пеной автомобиль у них не получится — Эмиль запарковал его в надежном безопасном месте.)

Вот и сейчас они верещали на разные голоса: перекликались, визжали и горланили песенки. А ведь у него прекрасный, прекрасный слух — и даже старость на него не покусилась… Ах, как пригодился Эмилю абсолютный музыкальный слух в прежние дни, в далеком обожаемом фатерлянде! В те славные дни он служил концертмейстером в лучших оркестрах! Тогда-то Эмиль и пережил лучший и самый славный день своей жизни — при воспоминании об этом по спине до сих пор пробегала дрожь удовольствия. Сам Фюрер присутствовал на концерте (а давали Вагнера, да), а потом прошел за кулисы и лично пожал Эмилю руку.

О, глупцы, некультурные свиньи, поганые псы, невежественные идиоты! Как жаль, что в Германии стало невозможно жить — подумать только, они подвергли Эмиля денацификации (как будто можно стереть память об этих славных и героических днях!), бросили в тюрьму и потом выпустили с волчьим билетом и больше не давали ему мест при оркестрах. Так что теперь он, в жалком статусе «перемещенного лица», прозябал в этой стране дураков. Пальцы скрючились от артрита, играть на любимой скрипке Страдивари Эмиль больше не мог и вместо этого вынужден был подрабатывать… подрабатывать… (о нет, эти слова он не мог заставить себя выговорить).

В дверь позвонили, и старый Эмиль Вайскопф поковылял к двери, напевая под нос начало Пятой симфонии Бетховена (очень подходящую случаю тему — рок при дверях, да-да-да), и поспешил открыть ее.

Прошло довольно много времени, и старый Эмиль успел раздать почти все свои шоколадки. Подойдя к окну, он выглянул на улицу. Ветер стих, деревья и немногие пережившие холод цветы едва шевелились в ночном воздухе. На улице не осталось прохожих — впрочем, нет, вот у ворот как раз стоит один: высокий, очень худой, в подходящем для такого телосложения костюме скелета. Видимо, парень слишком устал или просто не решался войти во двор.

Эмиль свалил в пакет все оставшиеся шоколадки и открыл дверь.

— Иди сюда, любезный! — и он зазывно потряс сумкой. — У меня тут для тебя сладкий сюрприз!

Однако фигура в маске скелета не двинулась с места — лишь отрицательно качнулась голова.

«Ах так? Это что еще за глупости!» — рассерженно подумал Эмиль.

И поспешил к вытянувшейся у ворот фигуре.

Теперь он мог хорошо разглядеть ее.

Череп, на который он смотрел, был вовсе не маской.

IV

— Так, парни, давайте потише, — предостерег всех Ронни Сирз. — А то старушка Шарлотта опять разорется и вызовет полицейских.

Молодые люди, все еще одетые в хэллоуинские костюмы, привольно расположились на полу и на диванах (непременно свесив ноги с подушек и валиков) в комнате, в которой старина Элмер в свое время оборудовал звукозаписывающую студию. Некоторые — в основном совсем зеленые юнцы — дымили папиросами с марихуаной (травка им вовсе не нравилась, но надо же как-то выпендриваться перед друзьями), а остальные предпочитали травить молодые организмы обычным никотином.

Родители Ронни уехали из города, чтобы избежать праздничной суеты, и, как всегда в таких случаях, Ронни протянул из своего располагавшегося по соседству дома электрический провод и сумел включить в особняке свет. А еще он обнаружил на улице кран и запустил в доме водопровод. Особняк Хэррода давно стал чем-то вроде клуба местной молодежи, хотя обычно дело ограничивалось прослушиванием старых записей и просматриванием книг в библиотеке (запустить кинопроектор у них так и не вышло).

— Отвянь, Рон, — лениво отмахнулся кто-то. — Дай спокойно музыку послушать.

— Ага…

— Ладно, ладно, все понял, — вздохнул Ронни Сирз. — Но вот что я вам скажу, парни. Неправильную, неправильную музыку вы тут поставили. Надо реально страшную такую, ну, типа той, что доктор Файбс на органе бацает! А то фигня какая-то выходит — мы окрестных старперов злим, а должны напугать до смерти!

— Точно! Точно! Чтоб из них труха посыпалась! Старые пердуны, блин… Видали, как этот Эмиль Пердайсман конфетки раздаривал? С улыбочкой, блин… небось, тараканов туда намешал, старая погань…

— Да иди ты в задницу! Я кассеты перерывать не нанимался! Сами ищите свой страшный музон! Ну или давайте поставим чё-нить, что еще не слушали, а? Как вам? — И предложивший это молодой человек поднял небольшой диктофон с письменного стола Элмера Хэррода.

Диктофон нашли на трупе мистера Хэррода. Полицейские прослушали его несчетное количество раз в поисках разгадки таинственной смерти хозяина дома, однако записанные на пленку слова оказались сущей бессмыслицей. Чушь, самая настоящая чушь, которая никак не могла помочь расследованию.

— Ну давай, включай…

Из диктофона донеслись звуки ночи — шелест ветра в ветвях деревьев, странный топоток — словно от множества лапок.

— Фигасе, прям как на кладбище…

— Да ну, выключай! Слов-то не слышно!

И, словно желая опровергнуть это высказывание, диктофон выплюнул слова — их четко выговаривал голос Хэррода:

— Иа! Иа! Ктулху фтагн! Ф’нглуи мгл’наф Ктулху Р’льех вгангл фтагн!

— Это что еще за хрень такая?

— Да ладно, офигительно, слушай, то, что надо! Громче! Сделай громче! Пусть старперы обделаются по своим халупам!

— Нет! Не надо! Чего-то мне все это не нравится… Не надо, говорю, с-сстрашно, блин…

— Не, вы только послушайте — Ронни забоялся буки, Ронни хочет пойти домой к мамочке!

Звук выкрутили до отказа и принялись бесконечно гонять запись по кругу. Что-то в нездешних словах было гипнотизирующее, пробуждающее смутные воспоминания… В голову заползали мысли, похожие на обрывки сновидений: о ныне разрушенном, но все равно близком Иннсмуте, о громадном рифе прямо на выходе из тамошней гавани, о рыбоподобных и жабоподобных существах, обитавших на скользких камнях, об их ритуалах в полуночной темноте…

— Иа! Иа! Ктулху фтагн! Ф’нглуи мгл’наф Ктулху Р’лъех вгангл фтагн!

Они снова услышали эти странные слова, однако на этот раз они доносились словно бы издалека. Откуда точно — определить не удавалось. Кто-то кричал, что голоса слышатся на кладбище, кто-то настаивал, что откуда-то из соседних комнат, а может, и из подвала.

Однако звуки становились все отчетливее. А еще они приближались. Они превращались во все убыстряющийся речитатив, и в нем слышались новые слова, которых не было на пленке:

— Иа! Шуб-Ниггурат! Черный Козел лесов, а с ним — Тысяча Юных!

— Слышали? Черный козел с тысячью молодых козёликов! Аааа! Это офигительно, офигительно!

— Мне пора домой! — пискнул кто-то из самых маленьких гостей и быстро убежал под насмешливое улюлюканье остальных.

— Ньярлахотеп… Н’гах-Ктун… Хастур!.. Йиг, Отец Змей… Тсатоггуа… Йог-Сотот… Йиан… Азатот… Иа! Иа! Великий Ктулху!.. Л’мур-Катулос… Тот, кого нельзя называть.

— Ха-ха, а что, если это все старперские штучки, а?! Вдруг старичье решило подшутить над нами, ха-ха-ха!

— Да ты рехнулся, братан!..

Однако даже подсознательно и где-то против воли они прислушивались к звукам — отвратительным, нездешним, движущимся в их сторону — и приближающимся. И это движение сопровождалось пением — точнее, тем самым бессмысленным речитативом. Впрочем, бессмысленным он представлялся хохочущим мальчишкам, но отнюдь не тем, кто пел. Звук повиновался определенному ритму, словно это было заклинание, призывающее что-то или кого-то. Но кого?..

— Похоже, в подвале поют, — пробормотал Ронни Сирз. — Все согласны?

Все согласились.

— Ну что, пойдем глянем?

— Ой, да ну тебя!

— Слушай, ну ты и говню-ууук…

Однако в подвале ничего подозрительного они не увидели — только пятна сырости на стенах и паутину. Похоже, здесь Элмер Хэррод хранил что-то скоропортящееся, и это что-то явно протухло, судя по нестерпимой вони.

Но они очевидным образом приблизились к источнику звука и пения. Прислонив ухо к стене, мальчишки обнаружили, что так странные слова слышатся четче.

— Слушайте, а помните, Хэррод что-то такое говорил про тайный подземный ход у себя под домом? Ну, в одной из передач? Помните?

— Да нет, ты что, он только сказал, что подземный ход ему приснился!

— В общем, тут явно что-то такое есть. Давайте поднажмем — вдруг кирпичи провалятся! Ну или рычаг найдем!

Рычаг они и впрямь вскоре обнаружили. Целый участок стены отъехал прочь, протестующе скрипя несмазанными петлями, и за ним открылся туннель — удивительно широкий и с весьма высоким сводом. Воздух в подземном проходе пах плесенью и гнилью, словно здесь годами лежали и тухли чьи-то трупы, и мальчишки невольно отшатнулись, вдохнув отвратительный смрад.

У входа в туннель пение слышалось совершенно четко. И время от времени оно сопровождалось громогласным плеском, словно кто-то здоровенный, не меньше гиппопотама, с разгону бросался в воду.

— Э, нет, я туда не ходок!

— Ничего подобного! Пойдешь как миленький!

И осторожничающего приятеля затолкали в туннель первым.

Как ни странно, его никто не сожрал и не проглотил.

Никто не желал входить в туннель следом — но и трусом прослыть не хотелось. Однако чем дольше они изучали темное нутро туннеля, тем больше их разбирало любопытство — в конце концов, страсть к изучению подземных ходов и тайных путей присуща всему человечеству.

— Ну что, пошли, что ли, — пробормотал Ронни Сирз и подал всем пример, ступив в темноту за кирпичной кладкой.

Туннель круто уходил вниз, в самые глубины земли, причем, судя по скобам для факелов, они здесь явно шли не первыми. В стенах то и дело попадались неглубокие ниши, Ронни светил в них фонариком, но они каждый раз оказывались совершенно пустыми. И никто, совершенно никто не попадался навстречу — даже крысы.

Они шли вперед, причем — почему-то — ускоряя шаг. Никто не желал оказаться в хвосте процессии, так что все сбились в стайку — настолько тесную, насколько позволяла ширина туннеля. А ход то и дело изгибался под странными углами и закладывал лихие петли, и каждый раз направление звука менялось: он то слышался сверху, то подплывал снизу, и, завороженные ритмичным распевом, мальчишки один за другим подхватывали речитатив, быстро попадая в такт и примериваясь ко все более привычным словам:

Бетмоора… Ленг… Бран… Иннсмут… Озеро Хали… Звездный странник… Иа! Шуб-Ниггурат!..

Пройдя так довольно длинное расстояние, они наконец различили впереди свет в конце туннеля, и пение, так долго стучавшее им в уши, вдруг стократ усилилось, и одновременно все они, как один, осознали, что совершили непростительную глупость, придя сюда, и встали как вкопанные.

Однако пение и звуки становились все громче и отнюдь не прекращались. Впереди уже различался свет высоко поднятых факелов, факелов, в свете которых непроницаемо чернело мерзкое озеро, в которое падали капли со свода туннеля. Факелы держали люди с чудовищными лицами жаб — прежние обитатели Иннсмута.

Похоже, наступало время развернуться и бежать прочь, и многие уже готовились поступить так, однако тут один из мальчиков вскрикнул:

— Смотрите! — и ткнул в темноту туннеля за их спинами.

Огромный камень в полу отъехал в сторону, открывая дыру, из которой поднялся пересиливающий все остальные запахи смрад гниющих морских водорослей, и из отверстия показалось щупальце — извитое, все удлиняющееся, бесконечное в своих коленцах, оно осторожно выбралось наружу и поползло к детям.

V

Мисс Мэри Пибоди уже довольно долго бродила по кладбищу — пожалуй, уже несколько часов. Похоже, она потерялась и не могла найти дороги наружу. Ей еще не приходилось бывать на кладбище ночью, и в темноте все выглядело совсем по-другому — по-другому и гораздо, гораздо страшнее. Топоток мелких лап слышался сейчас совершенно отчетливо, и время от времени до слуха ее доносился крик, явно принадлежащий кому-то, кто бился в смертной агонии.

Она прислонилась к стволу дерева, дрожа с головы до ног: тонкий свитер и так не очень-то грел, а ночь выдалась весьма холодной. Издалека доносился собачий лай, и она вздохнула с облегчением: звук свидетельствовал, что где-то неподалеку живут люди, стоят дома и проходит улица, по которой она сюда спустилась.

О, не то чтобы она не видела этой ночью людей — они ей попались сегодня во множестве, причем самых разных видов. По какой-то странной причине она все время оказывалась в Ведьминой Лощине — там собрались жаболицые и рыболицые люди, и совершали они какой-то странный ритуал, к тому же сопровождая его очень страшными звуками и пением.

Однако мисс Пибоди предпочитала оказаться свидетелем подобной церемонии, лишь бы не смотреть на черный высокий столб в новой части кладбища. Всякий раз, когда она проходила мимо, обелиск, как ей казалось, поворачивался вокруг своей оси, и от одного этого вида у мисс Пибоди начиналось головокружение.

— Мэй-миии!..

Ее окликнули откуда-то неподалеку. Мисс Пибоди внимательно прислушалась.

— Мэйми, где ты! Мне холодно и одиноко, Мэйми!

— Бенджи? Бенджи, это ты? Бенджи!

Однако ей не ответили. Мисс Пибоди поспешила на голос, едва не споткнувшись о собственный зонтик.

— Ах вот ты где, Бенджи…

И она быстро пошла к чему-то, что очень походило на Бенджи — таким, как она его запомнила. Маленький мальчик в кепке и старомодных ботинках. Однако Бенджи вдруг обернулся стволом дерева, и Мэри едва не налетела на него лбом.

Как же темно под этими деревьями… И как теперь отыскать Бенджи?..

Она развернулась, очень расстроенная — и едва не налетела на что-то, что загораживало тропу. Что-то очень высокое, очень темное и весьма выделяющееся даже на фоне ночной темноты.

Это что-то заступило ей дорогу и обвилось вокруг.

— Оставь меня! Ты не Бенджи!

— О нет, я — это он. Я был им когда-то… А ты — хотела ли ты и впрямь найти Бенджи? Ты же ударила меня по голове камнем и похоронила здесь! А ведь я еще дышал, когда ты меня закапывала…

— Отпусти! Мне больно!..

— О да, я твой Бенджи. Мне очень холодно, очень одиноко. А еще я очень, очень голоден…

VI

Ночь все тянулась и тянулась, исполненная стольких ужасов, что миссис Кармоди уже потеряла всякую надежду уснуть. Снова поднялся ветер и заколотился в окна ее спальни. За стеклами кто-то стонал — жалобно и пронзительно, словно баньши. Залаяла собака, ей ответила другая, потом третья и четвертая, словно псы заражали друг друга желанием побрехать в темноту.

И лаяли-то они безо всякого энтузиазма, наоборот, собаки словно делились горестями и пытались хором преодолеть какой-то безымянный страх. Словно их беспокоило присутствие незнакомца на улице. Незнакомца — или незнакомцев. Однако вскоре лай затих и сменился совершенно иными звуками: псы скулили и повизгивали, словно просясь, чтобы их пустили внутрь. И тут один из псов взвыл от боли, а остальные сорвались в панический, отчаянный лай. Миссис Кармоди казалось, что она видит, как несчастные создания рвутся с привязи.

Однако звуки, доносившиеся из дома Элмера Хэррода, пугали ее еще больше. Она снова и снова слышала знакомый сардонический голос Хэррода, и сердце отвечало страшным стуком, однако потом она сообразила: наверняка проигрываются какие-то старые записи. Да, точно, она видела эту передачу несколько лет назад — и узнала музыку и слова.

Затем голос Хэррода принялся читать нечто новое. Видимо, то были слова, совершенно бессмысленные на первый взгляд. Бессмысленные — однако, несмотря на кажущуюся непонятность, они внушали инстинктивное отвращение. Словно участники шабаша читали задом наперед строки из Библии… Слова внушали первобытный ужас, она чувствовала, знала, что когда-то и где-то их уже слышала, однако душа противилась даже малейшей попытке припомнить, когда же это могло произойти.

И тут, со стороны — о ужас! — кладбища, кто-то подхватил декламацию. Слова повторяли и прибавляли к ним новые — такие же мерзкие и невнятные. В отвратительной тарабарщине слышались словно бы имена запретных мест. Речитатив становился все громче и громче, и миссис Кармоди, задрожав от холодного ужаса, поняла, что тот, кто их произносит, идет сюда, на ее улицу. Однако, почему «тот» — те, ибо поющих явно насчитывалось больше одного…

И вдруг, неожиданно, звуки, доносившиеся из дома Хэррода, стихли. Однако на кладбище продолжилась какая-то возня: сначала миссис Кармоди показалось, что она слышит женские крики, а голоса, декламирующие бесконечный бессвязный монолог, и не думали униматься — напротив, они все приближались.

Теперь ее дом оказался в осаде. Со стороны кладбища послышался перестук тяжелых колес — знакомый перестук, ей уже приходилось слышать, как по улице проезжает повозка — и тихое ржание лошадей. Люди, правившие таинственным экипажем, молчали, лишь изредка перекидываясь словцом-другим. Они останавливались у каждого дома, словно уборщики мусора, чувствовалось, что двигаются они медленно, словно ворочая нечто тяжелое. При их приближении собаки принимались захлебываться в отчаянном лае. И вот теперь невидимые дроги остановились перед ее домом.

Она заледенела под простынями. Миссис Кармоди не то что не желала полюбопытствовать — она знать не желала, кто или что остановилось перед ее домом. До сего момента ей редко приходилось испытывать ужас, однако сейчас она чувствовала себя испуганной как никогда в жизни.

Послышались звуки, словно кто-то осторожно взбирался вверх по ступенькам ко входной двери, подтаскивая себя вверх, к крыльцу, подволакиваясь через крыльцо к двери. Потом этот кто-то (или все-таки что-то?) подергал ручку и зацарапался — словно у этого кого-то были когти! — в дверь и потом в окна. Она лежала и слушала, затаив дыхание, не в силах пошевелиться от ужаса. Однако таинственный посетитель не успокоился на этом и проделал все — от окна до дверной ручки — в обратном порядке. И сволокся вниз по ступеням. Однако затем она услышала, как нежеланный гость медленно, до ужаса медленно прошел по дорожке и остановился под окнами спальни.

— Мама, — послышался тихий голос, — пусти меня. Пожалуйста, мамочка, пусти меня в дом.

Ее захлестнула ярость. Точно. Это рыжий пакостник-газетчик пришел мотать ей нервы. Как, как он только мог удумать такое! Издеваться над горем несчастной матери, потерявшей ребенка, тревожить ее покой в тишине ночи, да еще с какой подлой изобретательностью! Подражать голосу ее покойного сына! Ну ничего, утром она позвонит куда надо, и мерзавец пожалеет о своей недостойной выходке!

Ярость полностью вытеснила в душе страх, и через несколько минут миссис Кармоди уже спала крепким сном.

VII

Утро выдалось ясное и морозное. Дул ветер, не слишком сильный, хотя вполне достаточный, чтобы в скором времени разогнать скрывающие солнце облака. Занимающийся день обещал быть просто чудесным.

Жители улицы неохотно выбирались из постелей — кому-то ведь и на работу нужно идти. Большая часть аборигенов провела ночь, не сомкнув глаз, — уж больно страшные звуки неслись снаружи до самого спасительного утра. И по некоей так и оставшейся неизвестной причине все жители как можно дольше оттягивали момент, когда приходилось все же собраться с духом и выглянуть наружу.

И вот когда они все же вышли и увидели, что их ждало, они насмерть перепугались, а большинство тут же позвонило в полицию. Полицейские прибыли незамедлительно, и в большом числе, сопровождаемые воем сирен. Оглядевшись, стражи порядка первым делом перекрыли движение на злосчастной улице. Зеваки, прохожие и просто жители соседних домов, привлеченные звуками тревоги, мгновенно собрались в приличных размеров толпу, которая все прибывала. Все старательно рассматривали лужайки перед домами на резко уходившей вниз под гору улице — той самой, что упиралась в Старое Детшилское кладбище. Среди любопытствующих сразу затолкались торговцы всякой всячиной: воздушными шариками, жареными орехами и хот-догами. А все уважающие себя городские газеты освободили первую полосу для фотоматериалов.

По правде говоря, на улице было что пофотографировать — правда, большую часть снимков пришлось отправить в мусорную корзину и не публиковать — чтобы не шокировать почтеннейшую публику. Ибо ночные гости проявили невиданную щедрость: у каждого дома они оставили — непосредственно на лужайках, на ступенях или у стволов деревьев посреди аккуратно стриженой травки — трупы с близлежащего кладбища. Некоторые испускали зловоние, вполне соответствующее стадиям далеко зашедшего разложения, в то время как другие уже лишились последних остатков плоти и представляли собой голые скелеты — именно такой обнаружился рядом с телом старого Эмиля Вайскопфа. Бедняга глядел в небо, а глаза его, широко раскрытые, смотрели в небо с недоверием и ужасом. Костлявые пальцы скелета сжимали старику горло.

Самую первую остановку ночные гости сделали у дома покойного Элмера Хэррода, оставив там тело хозяина. Точнее, даже не тело, а скелет, однако несчастного узнали по одежде. В свое время труп Элмера довольно долго пролежал в городском морге — родственники не спешили забирать его. Мистера Хэррода первым похоронили в новой части кладбища, которую назвали Хэррод-Плейс в его честь. Однако оставалось совершенно непонятным, почему тело лежало, полностью обмотанное лентами из кассет.

А еще у бедных жителей возникли серьезные трудности с домашними животными. Некоторые собаки подошли к трупам и принялись их обнюхивать — лишь для того, чтобы быстренько убраться в конуру и залечь в ней, дрожа от страха. Другие псы раскидывали кости, и хозяева насилу их оттащили от потревоженных тел. Как ни странно, среди останков нашелся и собачий труп — странным образом деформированный. Над ним сидел кот и пожирал выдранную из брюха собаки печень, а когда подошел хозяин, животное выплюнуло кровавый завтрак и свирепо засверкало глазами.

Миссис Кармоди увезли в больницу — бедняжка испытала тяжелейшее потрясение. Выйдя рано поутру, чтобы подмести дорожку, она обнаружила под окном спальни мерно колышущийся под ветерком и царапающий штукатурку труп. Лицо не удалось опознать — слишком далеко зашло разложение, однако миссис Кармоди была положительно уверена, что на теле надет костюм, в котором похоронили ее сына Рассела.

Наведавшись в особняк покойного Хэррода, полиция обнаружила, что там повсюду — несмотря на наступление дня — включен свет, а в одной из комнат по-прежнему крутится кассета в диктофоне. Видимо, непрерывное проигрывание в течение ночи повредило запись, ибо слов теперь никак не удавалось разобрать — из магнитофона слышалось лишь бессмысленное бормотание. Однако местные ребятишки, оккупировавшие дом накануне ночью, исчезли куда-то — все до единого и бесследно. Полиция обыскала каждый уголок в доме, а в подвале даже обнаружила тайный подземный ход, однако в туннеле не нашлось ничего примечательного, разве что стойкий и неприятный запах гниющих водорослей. Ход вел на кладбище, к свежепротертой могильной плите Обедии Картера, которая нарядно сверкала под ярким солнцем.

Новая часть Старого Детшилского кладбища ночью пострадала от рук шайки вандалов: все могилы стояли разрытыми, лежавших в них покойников вынули и выкинули прочь. Гробы расколотили, а щепки свалили в кучи, словно растопку для камина. Полиция полагала, что это проделки окрестной ребятни: мальчишки наскучили вечеринкой в особняке Хэррода и переместились на кладбище в поисках острых ощущений. Были незамедлительно начаты поиски детей — их фотографии и описания разослали по окрестным городам.

Однако смерть мисс Пибоди поставила полицейских в тупик. Раскрытый розовый зонтик висел на ветвях дерева, издевательски указуя ручкой на распростертое внизу бездыханное тело. Существо, объевшее ее останки, подошло к трапезе весьма избирательно: оно изгрызло до костей лишь тело, оставив тоненькие руки и ноги болтаться на сухожилиях по обеим сторонам от обглоданного позвоночника. Когда полицейские с предосторожностями подняли тело несчастной, ее конечности закачались в воздухе, как у проволочной куклы.

А кроме того, полиция так и не сумела понять, почему из всех кладбищенских монументов не пострадал лишь один — высокий обелиск. Он горделиво возвышался над разоренными могилами, а золотивший его гладкую поверхность солнечный свет долее всего задержался на буквах, складывавшихся в загадочное слово КТУЛХУ.

Джеймс Уэйд

ТЕ, КТО ЖДЕТ

Счастлив тот, чей опыт и мастерство не выходят за пределы крохотного участка Бесконечности, отмеренного Человеку для изучения и подчинения. Тот же, кто выходит за его пределы, подвергает смертельной опасности самые свои жизнь, рассудок и душу. Избегая таковых опасностей, таковой человек отнюдь не возвращается к прежней жизни, но отторгается ею навеки — ибо спасение не означает забвения, и память и ее воспоминания остаются с нами навсегда.

Прошло семь месяцев с тех пор, как я приехал в старинный массачусетский городок Аркхэм ради посещения курса в весьма известном Мискатоникском университете. С тех пор знания мои увеличились, причем изрядно, однако вовсе не в тех областях, в коих ожидалось. Ибо для меня открылись новые миры, скрывающие бездны премудрости, однако — одновременно — и несказанные ужасы, миры, посещение коих открыло мне всю слабость человеческой натуры и неприспособленность ее для общения с силами, превышающими наше разумение.

Первые недели помимо посещения занятий в университете я был занят тем, чем обычно заняты приезжие: обживался на новом месте и привыкал к лекциям и новым правилам. Мы отлично сошлись с моим соседом по комнате, Биллом Трейси. Высокий, белокурый, скромный и к тому же приятный в обхождении и честный — словом, подлинное сокровище, весьма редкое среди людей. Будучи второкурсником, он помог мне освоиться в университете: терпеливо отвечал на бесчисленные вопросы, касающиеся расположения аудиторий и комнат, нрава и характера преподавателей и прочих мелочей и глупостей, которыми неизбежно интересуется новичок-первокурсник.

Так прошел месяц, а затем случилось нечто, ставшее началом цепи событий, невиданных для нашей планеты и ее длинной истории. Однако началось все довольно прозаическим образом.

Однажды вечером, изрядно припозднившись, я вдруг припомнил, что забыл выписать цитаты из Шелли, которыми наверняка поинтересовались бы на завтрашнем семинаре по литературе. Придя в настоящий ужас, я осторожно поинтересовался у Билла Трейси:

— Как ты думаешь, библиотека еще открыта?

— Ну, наверно, — пожал плечами тот. — Но я бы на твоем месте поспешил. Они в десять закрываются. Ты б еще дольше собирался…

И он захихикал, посмеиваясь над моими рассеянностью и нерасторопностью.

Я выбежал из спального корпуса и быстро пошел по усыпанной гравием дорожке, что вела через весь кампус прямиком к высокому кирпичному зданию библиотеки. Подойдя поближе, я испустил вздох облегчения: в окнах на первом этаже кое-где горел свет. Пройдя внутрь, взял нужную книгу и, пройдя мимо стойки вечно занятого библиотекаря, развернулся и, повинуясь неожиданному желанию, направился в зал редких книг, который в эти часы пустовал — впрочем, как и остальные читальные залы. Усевшись за стол, я уже приготовился погрузиться в изучение од Шелли и вдруг увидел — это. Нечто, что навсегда изменило мою жизнь.

Это был безобидный на вид листок бумаги. Он лежал на столе рядом со мной, и я мог разглядеть, что он исписан только с одной стороны. Праздное любопытство заставило меня обратиться к чтению. Оказалось, что это что-то вроде заметок, которые студенты кропают в читальном зале, дабы не нарушать покоя и тишины своим шепотом. На листке сменялись короткие фразы, записанные двумя разительно отличающимися почерками. Я хотел было уже отложить бумажку, как вдруг что-то привлекло мое внимание. Я принялся читать этот немой диалог со все возрастающим интересом. По правде говоря, впопыхах нацарапанные слова просто заворожили меня. Вот что я запомнил из этой письменной беседы:

Который час?

9.15

Ну когда же они все уйдут.

Да только двое и осталось. Сейчас пойдут по домам.

Да скорей бы. Хотел бы я, чтобы Итаква забрал…

(а вот здесь запись обрывалась — кто-то попытался старательно, но не совсем успешно зачеркнуть таинственное слово. Потом шло это:)

Ты с ума сошел? Сколько раз повторять — не пиши эти имена!

Ну ладно. Ну что, сегодня?

Я перепишу заклинание.

Мы сможем открыть Врата с помощью…

(снова обрывается запись)

Они уходят. Неси ключ.

Записки заканчивались этой фразой. Я сидел, совершенно ошеломленный. Что же планировали совершить эти двое — неужели ограбление? А что за таинственные намеки — «заклинание», «открыть Врата»?.. Кто этот «Итаква» и почему это имя нельзя записывать?

Мои размышления прервались самым неожиданным образом: дверь с надписью «Только для сотрудников» отворилась, и из нее вышли двое мужчин. Я поймал взгляд одного из них: тот цепко оглядел комнату с ее бесконечными рядами полок и уставился на меня — и на клочок бумаги на столе передо мной.

У смотревшего была весьма примечательная внешность: высокий, с нависающими бровями и очень темной кожей, он совершенно не походил на студента — прежде всего возрастом. Шагавший рядом выглядел моложе и был ниже и шире в плечах, и в руках он сжимал чемоданчик. На обоих красовались джемперы с эмблемой университета. Младший явно растерялся и расстроился, увидев меня, быстро прикрыл и запер дверь, а затем посмотрел на товарища с немым вопросом: мол, что будем делать? Тот не замедлил с ответом. Выступив вперед, он заговорил со мной тихим, но очень свирепым голосом, в котором, тем не менее, отчетливо слышались нотки страха:

— Прошу прощения, сэр, но эта бумага принадлежит мне.

И без дальних слов прихватил ее и зашагал прочь.

— Одну минутку! — сердито воскликнул я. — Что это вы тут делали? Похоже, что пытались вынести редкие книги? Что в чемоданчике?

Сообразив, что, не объяснившись, они отсюда не выйдут, старший остановился и снова заговорил со мной. На этот раз он был сама вежливость:

— Прошу простить мои манеры, — мягко улыбаясь, проговорил он. — Можете быть совершенно уверены: мы с товарищем вовсе не замышляем ничего дурного. Правда в том, что мы действительно пользовались весьма редкими изданиями, хранящимися в той комнате. Однако мы просто переписывали некоторые отрывки для… мнэ… ну, скажем, для диссертации, посвященной проблеме демонопоклонничества.

Акцент и выбор лексики подсказали мне, что это, скорее всего, иностранец.

— Прошу прощения, но нам пора.

И, ухватив своего спутника за локоть, мой собеседник развернулся, чтобы пойти прочь.

— Думаешь, он понял…? — пробормотал было низенький, но тут же осекся — высокий сделал ему знак замолчать и красноречиво покосился в мою сторону.

После чего оба спешно покинули читальный зал, оставив меня в глубоком замешательстве.

Работа не отняла много времени, но на обратном пути — а дорожка шла, как я напомню, через весь кампус — мысли о двух странных джентльменах не отпускали меня. Если они занимались вполне дозволенной деятельностью вроде конспектирования, то почему же им так хотелось остаться одним в комнате? Почему они не хотели открывать запертое хранилище при свидетелях? К тому же, записка изобиловала неприятными и смутными намеками, и что-то мешало мне поверить их объяснениям.

Над темной, шелестящей ночными листьями рощей криво висела убывающая луна. Вокруг нее разливалось приглушенное сияние, а выше посверкивали звезды — проблески нездешнего света из непознаваемых глубин космоса. Передо мной возвышалось здание спального корпуса, в котором светилась от силы половина окон. А в комнате меня ждал Билл Трейси. Возможно, он сумеет объяснить мне события сегодняшнего вечера?

Я поспешил к себе. Билл насмешливо приветствовал меня:

— Ага-ааа! Ну что, пустили?

— Да-да-да, — ответил я рассеянно и тут же поинтересовался: — Слушай, а ты когда-нибудь видел такого высокого, темнокожего иностранца? Совсем немолодой, кстати… Он вообще студент? За ним еще хвостом таскается широкоплечий парнишка?

— Ах, этот… Ну да, как не знать. Его зовут Рено. И он действительно не наш ровесник. Рено — докторант. Специализируется на древней литературе и фольклоре.

— Вы знакомы?

— Ну, не особо. Он такой, неразговорчивый. А вы что, пересеклись в библиотеке?

— Ну… да.

И я рассказал, что произошло в зале редких книг. Билл разволновался, когда я упомянул про непонятного Итакву и запертое хранилище.

— Что-то это мне все совсем не нравится, — пробормотал Билл про себя — и для себя.

— А что такое?

— Да ничего хорошего. Я-то, видишь ли, здесь родился и вырос. И знаю местные легенды…

И он рассказал мне все, что знал. Передо мной развернулось фантастическое повествование о зловещих книгах, передаваемых из века в век, с времен незапамятных, — и все эти страшные манускрипты якобы сохранялись в Мискатонике, в том самом запертом библиотечном хранилище. Что, мол, жуткие верования и кровавые ритуалы, подробно описанные в запретных книгах, бытуют и проводятся и по сей день. Что в густых лесах на берегах реки Мискатоник ежегодно собираются люди для отвратительных, бросающих вызов времени обрядов (мало того, там еще и стоячие камни имеются, причем не одинокие, а стоящие кругами), а Данвич, крохотный городок в окружении холмов с похожими на алтари камнями на вершинах, чахнет год от году — и не просто так. Туда неспроста никто не ездит. И здесь, в Аркхэме, не было недостатка в тех (особенно среди старшего поколения), кто утверждал: зло, настоящая тьма приходит на зов из холмов и с небес, нужно лишь договориться о цене. И все соглашались на том, что время от времени над холмами и вправду встает непонятное зарево, и оттуда доносится словно бы звук переворачиваемой и проваливающейся земли. Ученые мямлили что-то про сейсмические толчки и северное сияние, но никто так и не решился съездить в холмы и проверить на месте. В старые времена все безоговорочно верили в то, что на вершинах холмов страшные колдуны поклонялись легионам демонов. Таинственные исчезновения тех, кто жил там или решался забрести в холмы по ночам, неизменно приписывали деятельности демонопоклоннических сект или отвратительным божествам, которым те поклонялись. Что ж, эту версию отлично подтверждало то, что многих находили спустя много месяцев — но умершими совсем недавно.

Тут мой собеседник замолчал.

— Так, — сурово кивнул я. — Все понятно. Я надеюсь, ты-то не веришь в эту чепуху?

— Верю ли я? Да я бы засомневался, что Рено в это верит! Но видишь — они туда пробрались и что-то переписали. И явно долго готовились.

— Да они просто пара придурков!

— Если хочешь узнать что-нибудь наверняка, попроси разрешения полистать книги в хранилище — там этого демонического хлама просто залежи. Тебя пустят, не сомневайся. Вот если ты вдруг загоришься энтузиазмом и начнешь страницами оттуда все переписывать — вот тогда тебя заподозрят. Мало ли, может, ты рехнулся. Вот почему эти ребята решили обзавестись собственным ключом и законспектировать нужные абзацы в приватной обстановке.

Ночью мне так и не удалось толком уснуть. По правде говоря, бессонница одолевала меня вовсе не из-за поселившегося в душе смутного страха (которому впоследствии предстояло обратиться в страх вполне определенный). Нет, я ворочался в постели из-за перевозбуждения: неужели мне удалось обнаружить новый мифологический сюжет? Ну, положим, не такой уж и новый, но для меня — вполне неизведанный. Дело в том, что я посвятил годы собиранию местных легенд моего родного штата Висконсин.

И вдруг среди ночи я припомнил, где мне приходилось уже слышать это таинственное имя — Итаква. Путешествуя по северным лесам Висконсина в поисках легенд, дотоле мне неизвестных, я свел знакомство со стариком индейцем, который и рассказал мне смутную легенду о Вендиго, которого также называли Бегущим-с-Ветром или Итаква. Вендиго в этих сказаниях — могучий и страшный дух, обитающий в заснеженных безлюдных лесах. Он хватает людей и забирает их с собой в облачные ветреные высоты. Бедняги бегут с ним над лесами — далеко, далеко, прочь от обжитых земель, и никогда уже не возвращаются к людям, ибо замерзают до смерти в этой бесконечной небесной погоне.

Так что же, выходит, двое вполне вменяемых ученых говорили об этом духе как о реально существующем? Или я что-то перепутал?

Следующий день тянулся бесконечно. Как только занятия закончились, я со всех ног бросился в библиотеку. Робко приблизившись к старику заведующему, я спросил, можно ли осмотреть редкие книги по оккультизму, хранящиеся в закрытой комнате. Тот странно покосился, однако не отказал в просьбе и выдал один из ключей, болтавшийся на железном кольце у пояса, и строго наказал непременно запереть дверь по выходе.

Терзаемый беспричинными опасениями, я подошел к роковой двери и вставил ключ в замок. Открыв дверь, я оказался лицом к лицу с несколькими стеллажами, тесно уставленными книгами. Судя по виду — некоторые тома буквально рассыпались на глазах, — книги и впрямь были очень старинными. Это произвело на меня безмерное впечатление. Многие издания недосчитывались страниц или выглядели чрезвычайно попорченными, другие представляли собой не более чем переплетенные рукописи. На глаза мне попадались странные названия: «Некрономикон» Абдула Альхазреда, «Неназываемые культы» фон Юнгзта, «Liber Ivonis» и «De Vermis Misteriis» Людвига Принна. Я стоял посреди этой библиотеки всевозможного зла как сущий профан. Однако мне недолго предстояло оставаться в состоянии благословенной невинности.

Я мгновенно вцепился в «Некрономикон» (он был толстый и к тому же наиболее сохранившийся из всего ряда) и открыл его. Судорожно листая страницы, я впервые прочитал имена Великого Ктулху, Азатота, Повелителя Всего Сотворенного, Йог-Сотота и Шуб-Ниггурат, Ньярлахотепа и Тсатоггуа и прочих ужасов живой природы, которые мне дотоле были совершенно неведомы. Поверь я всему прочитанному, рассудок мой помутился бы в одно мгновение, но тогда все это представлялось мне неким мифологическим сюжетом, черным и зловещим, ну или, в крайнем случае, некоей дьявольски продуманной мистификацией. Поэтому я читал со всевозрастающим интересом.

Передо мной раскрылись сотни страниц разрозненных, не связанных между собой заметок на латыни — заклинания, заклинания противодействия этим заклинаниям, магические формулы и заговоры (причем часть из них была записана явно с чужого языка и следуя его звучанию). Время от времени попадалась грубо прорисованная диаграмма, состоящая из сложных знаков — сплошные пересекающиеся линии и концентрические круги, а в центре объятая пламенем звезда, обозначаемая как «Старший Знак».

Из более или менее связных отрывков мне удалось выцепить странный сюжет. Согласно писаниям одного безумного араба, миллионы эонов лет тому назад, задолго до появления человека, землю посетили некие могучие сущности «со звезд» — читай, из космоса. Эти Существа (у каждого из которых было свое труднопроизносимое имя, звучавшее донельзя странно) не принадлежали нашему измерению и не связывались границами Пространства и Времени. Эти воплощения вселенского зла бежали на землю из космических пространств, бесконечно от нас далеких, спасаясь от гнева благих Старших Богов, против Коих поименованные создания восстали. И вот эти самые Великие Древние (очень, очень злые) построили на земле циклопические сооружения согласно принципам неевклидовой геометрии, ибо именно с Земли они желали начать новое восстание против Старших Богов. Но прежде чем Те приготовились в полной мере, «звезды отказали им в удаче» (по выражению старинного автора), и эти самые Великие Древние не сумели выжить. Однако они и не умерли, но благодаря черным чарам их великого жреца Великого Ктулху погрузились в сон и до сих пор пребывают в забытьи среди построенных ими чудовищных городов, ожидая часа пробуждения. Некоторые были изгнаны в самые внутренности земли, других же заточили в иных измерениях.

Но по прошествии невообразимо долгого времени на земле появился Человек, и Великие Древние сумели сговориться с некоторыми из людей в их мыслях, и открыли им истину о грядущем великом пробуждении, и научили их песнопениям и ритуалам, кои, сопровождаемые соответствующими жертвами и обрядами, могли бы хотя бы на время вывести чудовищных Существ из сна и позволить им явиться в древних кругах каменных монолитов в пустошах и неудобиях земли, а еще книги смутно предсказывали, что Человеку суждено стать великим инструментом, отмыкающим для Древних двери нашего мира — ибо сами Они еще не в состоянии вершить здесь свою волю.

Все эти тайные знания передавались из поколения в поколение некими древними и зловещими культами — даже после того, как Рльех, кошмарный город Ктулху, погрузился в воду во время того же великого катаклизма, что поглотил Атлантиду и Му. Культы должны просуществовать до тех пор, пока «звезды не займут верное положение», и тогда кощунственные чудовища из глубин освободятся, а поколения черных жрецов достигнут своей великой цели.

В дополнение к этим безумным квазиисторическим поискам книги содержали также всевозможные истории, повествующие о делах давно прошедших и весьма странных, засвидетельствованных людьми, давно покинувшими сей мир, — и все эти басни безусловно объяснялись с помощью диких выдумок, изложенных в чернокнижных фолиантах. Что же касалось физического облика сих Инопланетных визитеров и их служителей, книга ограничивалась туманными намеками. Единожды они упоминались как «не имеющие субстанции», в других местах говорилось об их способности принимать любой облик и даже становиться невидимыми.

Я настолько погрузился в чтение, что не услышал, как кто-то подходит к двери, однако стоило мне услышать за спиной угрожающе знакомый голос, как «Некрономикон» выпал у меня из рук.

— Что-нибудь отыскали?

Конечно, это был Рено со своим пухлощеким сообщником. Тот, как обычно, сжимал в ручках чемоданчик-«дипломат». Их появление меня сильно растревожило, и я решил принять непринужденный вид — чтобы не привлекать нежелательного внимания:

— Да я вот решил посмотреть, что тут такого интересного… Иду, можно сказать, по вашим следам!

— Вот и я решил, что любопытство может привести вас сюда… — осторожно ответил мой собеседник. — Ну и как, нашли что-нибудь?

— О да! Да тут, судя по всему, описывается целый мифологический пласт, о существовании которого я даже и не подозревал!

— Ах вот оно что… Вы, выходит, интересуетесь древними культами?

— Весьма и весьма!

— Вот и мы тоже. О, прошу простить мои манеры. Мое имя — Жак Рено. А это мой друг Петерсон.

Мы пожали друг другу руки. Моя нешуточно пострадала — крепкие же у господина историка пальцы!

— А у меня есть для вас кое-что, — с обезоруживающей улыбкой проговорил Рено. — Вы, наверное, вчера решили, что мы какие-нибудь сатанисты, раз переписываем из гримуаров! Уверяю вас, это весьма далеко от правды!

— От истины, — в первый раз за всю беседу подал голос Петерсон. — Говорят — «далеко от истины», а не «от правды».

— Да. Благодарю, дружище. Так вот, о чем бишь я. Дело в том, что мы — всего лишь археологи-любители. И нам посчастливилось напасть на совершенно уникальные руины, совсем неподалеку отсюда. И нам показалось, что эти строения — ну, словом, они как-то связаны с ритуалами, которые описывают этими книгами!

— Эти книги, — флегматично поправил Петерсон.

— Да какая разница, в конце концов. Словом, мы решили прошерстить эти книги — авось отыщем что-нибудь полезное. И мы хотели пойти к этим руинам сегодня но… словом, вечером. Сегодня вечером хотели туда пойти. Ну и нам было бы приятно, если бы вы к нам решили присоединиться.

Тут они переглянулись.

Что же делать? Внутри меня зрело инстинктивное недоверие к моим собеседникам — принимать их радушное приглашение очень не хотелось. Ну да, интуиция уже даже не пищала — она кричала в голос: не ходи с ними! Однако я попытался рассуждать логично: а в чем, собственно, проблема? Меня ждет удивительное приключение! Когда еще мне представится возможность узнать столько нового?

— Это было бы просто замечательно! Но позвольте мне предупредить соседа по комнате…

— Этим займется Петерсон, не беспокойтесь! Он уже идет за машиной. Правда, Петерсон?

Коротышка быстро выкатился наружу, а Рено, странно оглядываясь — ни дать ни взять, таясь от посторонних взглядов! — вывел меня через боковую дверь. А Петерсон буквально сразу же подкатил в авто — словно уже ждал нас. Рено отворил для меня заднюю дверь, а сам уселся рядом с приятелем. Некоторое время мы ехали молча — сначала через заметаемый осенними листьями кампус, а потом по рыжим и красным холмам Массачусетса. Тут Рено обернулся и очень вежливо проговорил:

— Заранее прошу простить меня, но мне нужно поговорить с мистером Петерсоном на моем родном языке. Формулировать все мысли на английском — весьма изматывающее занятие.

И они тут же принялись беседовать на каком-то чужом наречии. Прислушиваясь, я с удивлением обнаружил, что совершенно не слышу знакомых романских, греческих или даже славянских слов — мои спутники переговаривались на каком-то гортанном восточном языке. И вот я сидел и слушал их, и мне все меньше хотелось глядеть по сторонам и любоваться открывающимися по сторонам красотами природы: в этой душной машине даже поросшие лесом холмы и берега реки Мискатоник, окрашенные в огненно-оранжевый цвет лучами заходящего солнца, вовсе не казались мне привлекательными.

Мы заехали гораздо дальше, чем я изначально предполагал. Солнце быстро скрылось за вершинами сосен на хребтах заслоняющих горизонт гор, а мы, к тому же, свернули с шоссе. Небо на востоке стремительно темнело, пока мы продвигались, то и дело подпрыгивая на ухабах, по узкой и грязной грунтовой дороге. Наконец она сузилась настолько, что наш седан уже едва мог двигаться дальше по этой тропе. Мы оставили позади несколько фермерских усадеб, пребывавших в самом жалком состоянии. Похоже, в этом лесном уголке по-прежнему властвовала Природа, а не Человек.

Последний фермерский дом уже давно скрылся за стволами деревьев, как вдруг Петерсон остановил накренившееся в колее авто.

— Дальше на машине не проехать, — заявил Рено, приглашающе распахивая дверь.

Через несколько минут мы уже продирались сквозь густой подлесок среди уходящих ввысь толстенных стволов. Деревья здесь росли непривычно тесно — видимо, мелькнуло у меня в голове, это один из немногих нетронутых первозданных лесов, что не подверглись беспощадному нашествию человека. Потом в голову мне пришла другая мысль, и я поинтересовался у Рено:

— Почему же про эти руины никто не слыхал? Они же расположены вовсе не так далеко от человеческого жилья…

— Местные побаиваются здешних лесов, — загадочно ответил мой спутник. — А остальным, видимо, просто не представилось случая забраться так далеко…

Остальную часть пути — что-то около мили — мы преодолели в молчании. Почва становилась все влажнее, под ногами захлюпало — где-то совсем рядом находилось болото.

— Руины стоят на некоем подобии острова на середине озера — заболоченного и имеющего серповидную форму. Совсем рядом с Мискатоником, — охотно ответил на мои вопросы Рено.

На землю уже опустились густые сумерки, и в тени под ветвями деревьев сделалось совсем неуютно.

— А когда мы дойдем до места, мы что-нибудь увидим? Темно, да и выехали мы весьма поздно… — заметил я.

Мне не ответили — только слаженным хором квакали вдали лягушки, и звук этот то затихал, то становился громче в окружающем нас листвяном лабиринте.

Лес редел, и вскоре моим глазам открылась заболоченная низина в форме огромного полумесяца, окруженная лесом, подобным тому, через который только что прошли мы. Берега заросли камышом и тростником, а вот ближе к середине вода выглядела чистой и даже глубокой — несмотря на отсутствие всякого течения. Примерно в середине озера из воды поднимался небольшой остров, почти полностью занятый руинами странного сооружения, напоминающего большую платформу серого камня. Площадку опоясывал каменный же парапет, полуобрушенный и явно нуждающийся в починке. Невысокие каменные колонны поднимались тут и там над оградой. Огромное и все еще величественное — несмотря на запущенность и заброшенность — сооружение ярко высветилось в последних лучах заходящего солнца. Я был поражен: такой памятник архитектуры — и где? В самом сердце непроходимых лесов!

— Озеро Й’ха-нтлеи, — пробормотал Петерсон. — Иа! Ктулху!

— Что-что? — удивленно переспросил я. — Что…

Но Рено резко перебил меня — и пролаял Петерсону короткий приказ:

— Время пришло! Сосредоточься!

Свет померк в моих глазах. Последнее, что я почувствовал, была цепкая хватка этих двоих — они подхватили меня, не давая упасть. А я соскользнул на самое дно черного обморока.

Когда я очнулся, вокруг стояла глубокая ночь. Первым моим ощущением стало крайнее неудобство положения — я лежал, распростертый, на твердом холодном камне. Однако недовольство быстро уступило место потрясению — мои запястья и лодыжки оказались спутанными! Я — пленник! Но чей? И тут внезапно мне открылся весь ужас моего положения. Я припомнил долгий пусть через сумрачные леса в сопровождении странных спутников, заболоченное озеро, руины. А еще я вспомнил, как упал в обморок (во всяком случае, в тот миг казалось, что это именно обморок) на опушке леса. Совершив попытку оглядеться и обнаружив, что лежу навзничь на каменных плитах странного сооружения, увенчивавшего остров, я забился в путах. Видимо, мои спутники доставили меня сюда — но почему связанным?

Однако вскоре предательство Рено стало для меня очевидным — и какое это было предательство! Сначала послышались голоса — они приближались из-за кучи обваленного камня. Затем появились две фигуры, облаченные в просторные одеяния. Рено и Петерсон, конечно, кто это мог быть еще, — но закутанные в черные хламиды с капюшонами. И тут страшная мысль посетила меня: а ведь они собираются устроить здесь некий обряд — а я могу вполне оказаться необходимым для жуткой церемонии! Вот почему они заманили меня в эту дьявольскую поездку!

Рено подошел поближе и наклонился. В глазах полыхнули гнев и презрение, свойственные более выходцу из ада, нежели человеку:

— Ах-ах-ах, мой любопытный друг! Вот к чему приводят шалости в библиотеке и привычка совать нос куда не следует!

— Отпустите меня немедленно! — заорал я — по правде говоря, вкладывая в крик всю еще остававшуюся в душе отвагу. — Что все это значит?

— Это значит, что вас принесут в жертву Тем, кто Ждет!

— Да вы никак совсем рехнулись? Вы что, собираетесь и впрямь принести меня в жертву во время идиотского обряда? Вы что, убить меня хотите?

— О, ни в коем случае! На наших руках не будет крови! Вы покинете этот остров живым…

— Тогда какого…

— Однако в мире живых больше не появитесь!

— Да что за чушь!

— О, вы все увидите своими глазами! — рявкнул Рено, трясясь от гнева. — Мы есть посланы Величайшим из Ирема открыть Врата Великим Древним! Звезды снова встали правильно! Сегодня мы объявим Великому Ктулху, что Ему пора приготовиться. О, Они совсем скоро выйдут на бой, сразятся с Теми, кто обитает на Бетельгейзе, и… Впрочем, довольно слов. Моног, зажигай огни!

Человек, некогда представившийся мне Петерсоном, с помощью длинного факела принялся поджигать кучи сухого хвороста на вершинах опоясывающих площадку колонн.

— А ты, — обратился ко мне Рено, — станешь живой приманкой для Великого Ктулху — ибо так написано в Древних Книгах.

Петерсон — или Моног? — уже закончил заниматься своим делом. Они на пару с Рено подняли меня и грубо вскинули, как и раньше, связанным, на высокую кучу битого камня.

Монотонная песня лягушек, все это время нездешним образом вторившая жутким словам моего пленителя, вдруг стократно усилилась, громко звуча в ночной тишине лесов. А подо мной Рено с Петерсоном, склонившись над каменными плитами, чертили мелом непонятные диаграммы, старательно перерисовывая с зажатых в руках бумажек (несомненно, то были чертежи, снятые со страниц «Некрономикона» и других подобных книг). Затем Рено завел жуткий напев, а Петерсон съежился в тени каменного выступа. Интересно, что эти двое сумасшедших предпримут, обнаружив, что их идиотское мельтешение не приносит видимых результатов? Однако через мгновение подобные мысли улетучились из моей головы, и на их месте водворился кромешный ужас!

Ибо нечто — несомненно! — происходило, причем не только подо мной, но и вокруг: на озере, за каменной оградой, и это нечто словно бы повиновалось бессмысленному бормотанию моего пленителя. Самый окружающий пейзаж неуловимо изменился в бледном свете убывающей луны, горизонт заволокла дымка, очертания поплыли, и твердый камень пошел волной, теряя форму. Воды озера пришли в движение — при полном, совершеннейшем безветрии! Со всех, буквально со всех сторон, через парапет плескали и переливались высокие волны, угрожая залить судорожно дергавшееся под невидимым бризом пламя. С волнами пришел запах — да такой, словно вокруг сгнили все мыслимые рыбы и моллюски. Меня едва не стошнило. И тут поднялся странный ветер — он стонал, посвистывал в обрушенных камнях, а немолчный хор лягушек перекрывал звучный голос Рено, выводящий некое первобытное, жуткое заклинание:

— Иа! Иа! Н’гах-хах! Н’йах ахахах! Ктулху фтагн! Фн’глуи вулгмм Р’льех! Аи! Н’гаии! Итаква вульгмм! Н’гаага — ааа-ф-тагн! Иа! Ктулху!

В пляшущем свете огромных факелов в ночном небе высветилась тонкая, дрожащая линия. Я весь дрожал от ужаса. Затем небеса расчертила еще одна, и еще! В довершение всего над нами прокатился низкий, сотрясающий небо и землю гром. Рено продолжал выкрикивать заклинания, лягушки заквакали с удвоенной силой — и тут горизонт осветился зеленоватыми сполохами. Над озером ударил порыв ледяного ветра, тут же сменившийся легким тепловатым сквозняком, несущим отвратительные миазмы гниющей плоти, затем послышалось нечто вроде бульканья, и из темных вод озера выметнулась огромная тень и зависла непосредственно над нашими головами! Зависла сама по себе, ни на что не опираясь и не пользуясь никакими приспособлениями для левитации! На этом сознание милосердно покинуло меня.

Когда я пришел в себя (видимо, забытье продлилось не более мгновения), Чудище оставалось на прежнем месте. О, если бы мое перо могло бы передать ужас, внушаемый его обликом! Чуждое нашей реальности, пришедшее из других измерений Вселенной существо меняло очертания, представляясь то огромным, зеленым, чудовищных размеров осьминогом со множеством щупалец, то кипящей, клубящейся, текущей сразу во все стороны массой протоплазмы. Чудище не могло удержать единый облик, однако в каждой из личин отовсюду открывались маленькие злобные глазки и разевалась подобная черному провалу глотка, откуда неслось несмысленное, похожее на бормотание идиота завывание, настолько низкое и басовитое, что воспринималось скорее как вибрация, а не как достигающий обычного слуха звук.

Великий Ктулху! Верховный Жрец Древних! Призванный из своего склепа в Рльехе, перенесенный сюда Итаквой, Шагающим по Ветрам, призванный злым колдуном, захватившим меня в плен! О великий Бог! Я уверовал! Я — видел! Видел своими глазами! Видел — но умереть не мог. Я даже сознание не мог потерять. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мои руки дрожат при одном воспоминании — каково же мне пришлось тогда, когда я лежал, распростертый и беспомощный, подобно беспомощной добыче в когтях исчадия ада!

У подножия камня, на котором лежал я, стоял Рено и беседовал с Ним на том же нечестивом отвратительном языке, что использовался в песнопении (я узнал его — это был тот же самый язык, на котором они с Петерсоном переговаривались в машине). До моего слуха доносились некоторые имена — Азатот, Бетельгейзе, Рльех, Плеяды, а также имена каких-то чудищ. Беседа длилась, и Ктулху явно остался доволен ее ходом — Его и без того огромное тело увеличилось, нависнув теперь надо всей поверхностью озера, а потом Он выдохнул несколько жутких, шепелявых звуков — и они напугали меня до полусмерти, а ведь в тот момент я бы мог поклясться, что большего ужаса человеку испытать не суждено.

И вдруг чудовищный диалог прервался. Рено опустился на колени перед Чудищем и протянул руку к куче обломков, на которой лежал я — беспомощный и связанный. Оно потянулось ко мне чем-то вроде щупальца или даже хобота — его мягкий кончик ощупывал поверхности, придвигаясь все ближе. Прямо надо мной широко распахнулась глубокая темная глотка — я так и не сумел даже в мыслях назвать ее ртом, хотя оттуда и доносились похожие на речь звуки — и внутри ее открылась взгляду внутренняя полость, огромная и словно бы иссеченная красными полосами. И тут бы настал мне жуткий конец, столь далекий по своей природе от милосердной и быстрой смерти, насколько это возможно — но в дело вмешалось нечто, послужившее причиной моего нежданного спасения.

Точнее, не нечто, а кто-то! А именно — Билл Трейси! Этот мужественный молодой человек вскочил на вершину жертвенного холма с противоположной от Рено стороны. Лицо его искажал болезненный ужас, и тем не менее юноша бросился ко мне и в мгновение ока перерезал путы заранее приготовленным ножом. Я тут же вспрыгнул на ноги, а Билл протянул руку к чудовищному выросту уже почти добравшемуся до нас! Щупальце отдернулось, и нависшая над островом туша неуклюже заколыхалась, пытаясь отодвинуться.

— Бежим! — крикнул Трейси. — Вплавь через озеро! Потом к машине!

И мы бросились прочь, в два прыжка преодолев разъехавшиеся от старости плиты каменной площадки, и кинулись в стоячие воды озера. За нашими спинами раздался умоляющий голос Рено — видимо, тот пытался в чем-то убедить Ктулху. Мы с отчаянной скоростью плыли к берегу, но тут послышался звук погони. Рено с Петерсоном подтащили к берегу крохотную лодчонку и сноровисто погребли вслед за нами! А над головами плыла в ночном небе чудовищная туша Ктулху, полосующего воздух тысячью отвратительных щупалец! Но, к счастью, мы с Трейси были хорошими пловцами, к тому же неожиданное вмешательство Билла дало нам хорошую фору, на некоторое время обескуражив преследователей.

Выбравшись на берег, мы со всех ног побежали в лес — там уже стояла непроницаемая, чернильная тьма. За спинами не смолкали вопли и свирепые завывания Ктулху — чудище явно присоединилось к погоне. Подгоняемые отвратительными криками, мы прибавили ходу — надо сказать, из последних сил.

— Мы должны разделиться! — прохрипел Билл. — Они знают эти леса как свои пять пальцев! Я — туда, но если не выберусь, помни — в полицию не ходи! Бесполезно! Иди к профессору Стернсу!

Быстро проговорив все это, он бросился влево с намерением пересечь полянку, которую я пытался обежать по краю. Как только он выскочил на ее середину, из пущи показались Рено с Петерсоном. А над ними, поверх вершин деревьев, весьма быстро надвигался Ктулху. Рено, с невероятной для человека скоростью, бросился к Трейси и попытался ухватить того за одежду, однако мой друг снова выбросил вперед правую руку — я успел заметить, как в ней что-то ярко сверкнуло. Увидев этот блеск, наш преследователь рухнул на землю. Однако, падая, он успел вцепиться в колени Трейси. Тот, отчаянно пытаясь высвободиться, не сумел устоять на ногах и рухнул плашмя. Они покатились по траве, Рено приподнялся, вытянув одну руку в сторону Билла, а другую — словно призывая на помощь — к небу, в котором висела, мерзко колышась, чудовищная туша. Колдун выкрикнул какой-то приказ, и Тварь немедленно выстрелила сотней извивающихся щупалец, мгновенно опутавших моего спасителя отвратительным коконом. Ктулху потащил его к ротовому отверстию, а Трейси извивался и отчаянно кричал.

Заледенев от страха, я все же нашел в себе силы продолжить бег сквозь цепляющийся за одежду подлесок — прочь, прочь из этих заколдованных лесов! Дорога к шоссе показалась мне бесконечной, однако вскоре деревья расступились, и я выбежал из леса — как оказалось, всего в четверти мили от места, где мы оставили машину. Авто Трейси стояло рядом с машиной Рено — похоже, мой бедный друг что-то заподозрил и проследил путь чернокнижников, а потом заблудился в чаще и успел лишь к развязке. Трейси спас мою жизнь — и пожертвовал ради этого своей.

Слова благодарственной молитвы сорвались с моих губ, когда я увидел ключи в зажигании. Через мгновение я на полной скорости гнал по пустынному шоссе — прочь, прочь от жуткого озера, от страшного леса! Неудивительно, что в полной темноте я потерял ориентиры, однако утро застало меня подъезжающим к Аркхэму. Что там говорил мой бедный друг? «Иди к профессору Стернсу…» Заглянув в справочник, любезно предоставленный мне хозяином небольшой кондитерской, я тут же нашел его адрес. На выходе из магазинчика мне попался на глаза броский заголовок дешевой астрологической газетенки: «Звезды сулят нам Необычайные и Зловещие события!»

Я медленно ехал по тенистым, усаженным деревьями улицам респектабельного пригорода, и яркое утреннее солнце слепило меня. У медленно приходящего в упадок викторианского особняка я остановил машину — это был тот самый дом, его номер накрепко врезался мне в память. Однако память хранила и другие воспоминания — гораздо более мучительные, к тому же меня глодала совесть, и, по правде говоря, я еле стоял на ногах от усталости и потрясения. Дрожа от страха и терзаясь горем невозвратимой потери, я взялся за дверной молоток и постучал в дверь со старинной табличкой, на которой читалось: «Профессор Арлин Стернс, доктор наук».

Пожилой джентльмен с добрым лицом и седой бородкой открыл дверь и в ответ на мои торопливые вопросы представился профессором Стернсом. Услышав мое имя, он заметно побледнел, но тем не менее учтиво пригласил меня войти.

— Что вам известно о Билле Трейси? — набросился я с вопросами на хозяина дома. — А также обо мне? Что вообще происходит…

— Я лишь знаю, — с видимым усилием выговорил мой собеседник, — что этим утром ко мне наведался юноша и сообщил, что, похоже, двое студентов занимаются кое-чем весьма предосудительным. А также сказал, что его друг, то есть вы, оказались вовлечены в их делишки против воли. Я присоветовал ему внимательно следить за вами, а также снабдил неким браслетом — тот долженствовал защитить мистера Трейси. А что случилось?

Я рассказал профессору все, не утаив ни одной детали. В конце мой голос едва не сорвался на крик — воспоминания о беге через густой лес и сумасшедшей гонке по пустому шоссе оказались для меня непосильным грузом. Слушая мою сбивчивую речь, ученый муж задумчиво поглаживал седую бородку. Однако когда я рассказал о страшной судьбе, что постигла бедного Трейси, он резко поднялся на ноги и пробормотал:

— А ведь я говорил, я предупреждал: серый камень Мнара не способен остановить Древнего…

— Вы что, верите мне? — пробормотал я. — Мне и самому трудно поверить, что все это случилось со мной взаправду…

— Увы, да, — вздохнул профессор Стернс. — Прежде чем уйти на покой в качестве профессора антропологии в Университете Мискатоника, я кое с кем повстречался — и эта встреча — не сомневайтесь, весьма неприятная! — развеяла все мои сомнения… Однако сейчас не об этом. Ежели вы желаете знать, что происходит на самом деле, извольте, — тут его лицо собралось горестными морщинками. — Миру, который мы знаем, грозит нешуточная опасность. Он может погибнуть, сгореть дотла в битве между сущностями из других измерений, сущностями, настолько далекими от человеческого понимания, насколько это возможно. Уничтожение нашего мира есть цель и смысл всех религий и культов — правда, они тщательно скрывают это под покровом мистицизма, занавешивают умными словесами и заговаривают зубы верующим. Более откровенно говорят об этом страшные книги, которые нынче хранятся лишь в отдельных библиотеках и частных собраниях в виде редких изданий и фрагментов рукописей.

Он развернулся:

— Но что же я заставляю вас ждать… Пройдемте ко мне в кабинет!

И профессор провел меня по темному, узкому коридору в большую комнату со множеством стеллажей, в которых, помимо книг, хранилась всякая всячина, коя непременно накапливается в библиотеке ученого после плодотворной и длительной академической карьеры. С очень серьезным видом профессор подошел к письменному столу, отпер один из нижних выдвижных ящиков и извлек оттуда небольшую рукопись размера ин-фолио. Пригласив меня усесться в кресло напротив, он поведал мне следующее:

— Перед вами мои выписки из «Некрономикона» и других книг, попавших мне в руки во время службы в университете. Позвольте мне ознакомить вас с относящимися к нашему делу отрывками…

Он протянул мне один из листков, я взял его и принялся читать:

«Безумием было бы полагать, что Человек есть венец творения и старший и последний из господствующих над землею существ. И столько же опрометчиво предположение, что величайшее воплощение Жизни и Сущности единственно и недостижимо. О нет! Древние были, Древние есть, Древние всегда будут! Ибо пути их пролегают не через ведомые человеку места, но между пространствами, и там Они ходят в покое и первозданности, и не имеют облика, и невидимы для наших глаз… Они находят места пустынные и мерзостные, где говорят Слова и совершают Обряды, мучительные в исполнении и сроках… Ветер говорит их Голосами; Земля нашептывает их мысли. Они склоняют вершины деревьев и поднимают волны, опрокидывают города — но ни лес, ни море, ни град обреченный не видят сокрушающую их руку. Некогда они правили миром, и вскоре они снова станут править там, где сейчас господствует человек. За Летом приходит Зима, а за Зимой — снова Лето. Они терпеливо ждут, копя силы, ибо здесь они снова станут господами, и новое их пришествие никто не посмеет оспорить. Знающие, осведомленные о Вратах, откроют путь и станут прислуживать Им, исполняя Их волю, однако же те, кто открывает Врата, не имея знания, не имеют надежды пережить приход Древних».

— А теперь ознакомьтесь с этим, — проговорил профессор и выдал мне другой листок.

Я прочел:

«И тогда Они совершат великое возвращение, и приход их ознаменует освобождение Великого Ктулху (здесь меня всего передернуло — это имя намертво впечаталось мне в память!) из места его заточения в Рльехе в глубинах моря, и Тот, кого нельзя Называть, придет из Своего Города, именем Каркоза, что у Озера Хали, и выйдет Шуб-Ниггурат и размножится в своей мерзости, и Ньярлахотеп откроет все земли мира Древним и их прислужникам, и Ктугха наложит руку свою на всех, кто восстанет против Него и уничтожит их, и слепой Безумец, приносящий пагубу и погибель Азатот, поднимется с самой сердцевины земли, где только хаос и разрушение, где он бормотал и кощунствовал, проклиная Центр Творения, иначе говоря, Бесконечность, и Йог-Сотот, который есть Все-в-Одном и Од-но-во-Всем, принесет свои шары, и Итаква снова зашагает вместе с ветром, и из черных пещер глубоко под поверхностью земли выйдет Тсатхоггуа, и вместе они возьмут власть над землей и над всеми живыми тварями и приготовятся для битвы со Старшими Богами. И когда Властитель Великой Бездны получит известия об Их возвращении, Он выйдет на бой плечом к плечу со своими Братьями, и Зло будет рассеяно».

— Вы что, хотите сказать, — вскричал я, — что эта книжка, которую кто-то написал тысячу лет тому назад, — она что, предсказывает то, что происходит сейчас? Здесь и с нами?

— Я в этом уверен, — отрезал профессор. — Судите сами: астрологи устроили сущий переполох — мол, созвездия сошлись небывалым образом. Написавший эти строки утверждает, что «когда звезды займут верное положение», обладающие знанием «принуждены будут отворить Врата». И что же мы видим? Этих двоих! Они приезжают сюда, лихорадочно листают книги в поисках сведений и вызывают чудовище, которое завзятому курильщику гашиша в страшном сне не приснится! И они совершенно не скрывают своих истинных целей! Так какие еще подтверждения вам надобны?

Я мгновенно и навсегда убедился в правоте старого арабского чернокнижника — причем на собственном опыте.

— И тем не менее, — уперся я, — Рено что-то такое говорил о том, что послан Высшим из Ирема. Кто это такой? Вам, случайно, не известно?

— Ну-ка, ну-ка, дайте-ка я вам почитаю из Альхазреда… Ага, вот этот пассаж…

«Но первые Врата — это те, что отверзлись из-за меня. Их место — в Иреме, многоколонном городе, что спит под песками».

— Ирем — это нечто вроде штаб-квартиры этого монстра. Туда приходят, чтобы узнать цели Древних — ну, во всяком случае, то, что доступно для человеческого понимания. В Иреме, судя по тому, что мне известно, обитает множество существ, и не все из них принадлежат человеческому роду. Рено и Петерсон — в Иреме их явно зовут по-другому — наверняка стоят высоко в тамошней дьявольской иерархии. Иначе с чего бы их послали сюда с таким важным заданием! Остров наверняка есть место силы — не зря его выбрали, чтобы провести обряд пробуждения Ктулху… Одним словом, мы должны предотвратить это, мой юный друг! Да, наверное, конец света когда-нибудь настанет, но в этот раз мы помешаем ему наступить. А до следующего удачного часа расположения созвездий пройдут тысячи и тысячи лет — на наш век хватит…

— Но как? — ахнул я. — Разве Древние уже не на свободе? Что же, по-вашему, произошло прошлой ночью?

— О, прошлой ночью жрецы лишь известили о происходящем Великого Ктулху, — успокоительно помахал профессор Стернс. — Подлинное пробуждение возможно лишь в День Всех Святых — а до Хеллоуина еще целый месяц!

— А вы откуда знаете?

— Есть такие дни, в которые эффект некоторых обрядов многократно — в геометрической прогрессии — усиливается. Таковы Майская, или Вальпургиева, ночь, Сретение, Воздвижение Креста Господня, ну и День Всех Святых. Открыть Врата — дело непростое. За открытием врат последуют мощные землетрясения, которые повлекут за собой гибель человечества. Это очень важно — для Них.

— Но как же нам остановить этих невидимых и непобедимых чудищ?

— Это непросто. Да, непросто. Но у Древних есть ахиллесова пята, слабое место, — их прислужники. Ибо именно людям предстоит провести нужные обряды. И пусть вся мощь Ирема и Древних попытается оградить их, они всего лишь люди. Ну, во всяком случае, их сила не слишком превышает человеческую. Скажем так — на это очень хотелось бы надеяться, мой юный друг…

Весь следующий месяц мы с профессором Стернсом были погружены в лихорадочную деятельность. Я не оставлял занятий в университете, однако сразу после лекций меня ждали в ветхом особняке ученого старика. Дом этот стал для меня не просто родным — в моих глазах он олицетворял средоточие наших надежд. Миру грозила смертельная опасность, однако люди даже и не подозревали, что близится час свершения судеб столь невыразимо ужасных, что человеческий язык бессилен передать грядущий ужас! Фантастика! Человечеству грозила опасность утерять не столько жизнь, сколько самые души, и лишь двое, старик и юноша, трудились над тем, чтобы отвести от мира маячащую на горизонте катастрофу — трудились, не покладая рук и применяя все возможные знания, человеческие и нечеловеческие.

Впрочем, не буду лукавить — человечество спасали не только мы вдвоем. Оказалось, по всему миру живет достаточно людей ученых, разделяющих знания о грядущем и грозящем конце и самом существовании Древних. Все они исполнились желания остановить апокалипсис и воспрепятствовать тварям из жутких легенд и их прислужникам добиться своего. В дверь старенького дома на Харпер-стрит то и дело стучались посетители весьма странного вида, да и почта, сыпавшаяся на порог викторианского особнячка, выглядела весьма экзотично — сплошные письма и посылки чужеземного вида. На обширном письменном столе профессора Стернса теперь высились аккуратные стопки бумаги и маленьких свертков. Что они содержали? Всевозможные обереги, амулеты и заклинания против злых тварей и тех, кто им поклонялся. Профессор Стернс особенно обрадовался, когда из Тибета от знакомого буддийского монаха прибыл здоровенный ящик. В нем, сияя глазами, сообщил он, лежит не больше не меньше, чем знак благословения Старших Богов — причем собственноручно вырезанный ими в камне. Камень попал на землю из другого измерения, а уж здесь его с помощью всяческих ухищрений умудрились добыть на проклятом древнем плато Ленга — непосредственно ради того, чтобы помочь нашему делу.

Неделя сменяла неделю. Билл Трейси был объявлен пропавшим без вести, и его исчезновение вызвало много шуму. Однако его так и не нашли — впрочем, тело тоже не обнаружили. Существа, известные нам как Рено и Петерсон, также исчезли, словно испарились.

Бледным и сумрачным октябрьским вечером, ближе к самому концу месяца, профессор Стернс позвонил и попросил прийти к нему — он желал дать мне последние наставления. Я направился к нему в особняк весь во власти нервного напряжения, граничащего со страхом, — впрочем, таково было мое состояние все последние недели.

Почти полная луна стояла высоко над кронами деревьев, окружавших дом профессора Стернса. В ее слабых лучах неярко поблескивали венец крыши, жестяные водосточные трубы и перила широкого переднего крыльца. Я шел по гравиевой дорожке, ведущей к дому, и чувствовал себя крайне неуютно, чтобы не сказать — испуганно. В особняке не горел свет. Ни в одном из окон. Нехорошие предчувствия овладели мной в тот самый миг, когда я взялся за ручку дверного молотка и постучал. Через некоторое время — которое для меня тянулось поистине бесконечно — я расслышал знакомые шаги. Старый друг медленно подходил к двери с той стороны. Дверь приоткрылась, и я смог различить очерк знакомого лица — седая борода белела во мраке. Профессор осторожно высунулся в щелку, чтобы посмотреть на стучавшего. Завидев меня, хозяин дома заметно обрадовался и с облегчением вздохнул.

— Это вы, мой юный друг, — пробормотал профессор. — Рад вас видеть! А вы пришли даже быстрее, чем я ожидал. Но не стойте на пороге, проходите!

Когда мы оказались внутри, он заговорил — быстрым и тихим голосом:

— Планы изменились. У меня… точнее, у нас… в общем, к нам кое-кто приехал. Приехал к нам на помощь. Он… странный. Не говорит по-английски, но он — наш союзник. Помните ли вы, как неожиданно потеряли сознание, когда Рено велел Петерсону сосредоточиться? Так вот, то был моментальный гипноз, свидетельствующий о недюжинной ментальной силе. Наш гость обладает подобными способностями — и многими другими. Он окажет нам неоценимое содействие!

Профессор Стернс отвел меня в кабинет, включил свет, и тогда я увидел Гостя. Тот стоял рядом с письменным столом. Впрочем, разглядеть его толком не удалось — незнакомца с головы до ног окутывал плотно застегнутый плащ, настолько длинный, что полы его волочились по земле. Плащ он набросил себе на плечи, и рукава праздно болтались по сторонам. Лицо затеняла низко надвинутая шляпа, а то, что виднелось из-под ее края, как ни странно, полностью закрывал плотно намотанный серый шарф, крепко завязанный на узел на затылке. Таким образом, Гостя я, почитай, не увидел вовсе. Лишь единожды мне пришлось увидеть его без всех этих висящих и намотанных одежд.

— А вот и юноша, о котором я говорил, — тем временем представил меня профессор.

В голосе его звучали подлинное уважение, даже благоговение. Интересно, чем эта укутанная в шарфы фигура его заслужила? Что там говорил мистер Стернс? «Он не говорит по-английски»? Однако ж, судя по всему, прекрасно его понимает…

Фигура слегка пошевелилась — при достаточном воображении это можно было истолковать как поклон. Я пробормотал слова приветствия. И, покосившись на стол, обнаружил его прибранным. В тени стояли, дожидаясь нас, три чемодана. Я перевел на профессора вопросительный взгляд.

— Мы уезжаем, — старый ученый явно нервничал. — Мне удалось узнать, где проведут ритуал Великого Пробуждения. Оказалось, сведения хитроумным образом зашифровали в одной из глав «Семи таинственных книг Хсана». Впрочем, честь открытия все равно принадлежит не мне. Не будем терять времени, мой юный друг, — нам пора. Вещей не берите — в любом случае все это скоро закончится. Ведь завтра, если вы не запамятовали, — День Всех Святых!

Впереди тянулась темная и нескончаемая улица, а чемоданы оттягивали руки. Мне досталось два, профессор Стернс нес третий. Гость следовал за нами неслышно и очень тихо — словно скользил над мостовой, совершенно свободный от всякой поклажи. Он оказался не таким высоким, как показалось мне сначала, однако я решил списать все на игру света и тени.

Где-то через полчаса мы пришли на поле. В лучах луны сухая стерня нежно золотилась, а гладкие бока аэроплана отливали бледным серебром. Да, да, вы не ослышались. Посреди поля действительно стоял аэроплан, и профессор загрузил в него чемодан, велев мне последовать его примеру.

— Но… — пробормотал я. — Куда мы направляемся? И кто сядет за штурвал?

— Наш путь лежит, — мрачно проговорил старый профессор, — в северные леса штата Мэн. В место, которое я не стану называть, ради исполнения миссии, о который вы, мой юный друг, и без того прекрасно осведомлены. Забирайтесь внутрь, мой мальчик.

Внутри крохотной кабины профессор Стернс расположился у панели управления, я уселся рядом, а Гость умостился поверх стоявших сзади чемоданов.

— Я научился управлять аэропланом, — объяснил профессор, — у Профессора Пизли — сына того самого исследователя, который открыл те древние руины в Австралии — себе на беду. Ужас от столкновения со сверхъестественным оказался настолько велик, что бедняга совершил самоубийство.

Двигатель взвыл, потом зарычал, а затем рычание перешло в рев, и самолет бодро помчался вперед по полю, подпрыгивая на неровностях. У самого его края наш пилот задрал нос машины, и мы взлетели, стремительно набирая высоту, а потом и выравниваясь — курсом на север.

Глядя вниз, я сумел разглядеть тонкую полосу света — реку Мискатоник. Она быстро растворилась вдали. Вокруг нас сомкнулись тишина и тьма, которые нарушали лишь монотонный рев двигателя и свечение приборов. Покров физически ощутимой тьмы окутал нас полностью — а мы знай себе мчались, час за часом, над северным Массачусетсом и юго-восточным Нью-Хэмпширом.

Полночь застала нас над Мэном. Профессор Стерн посвятил меня в детали нашего плана, рассказав как можно больше о наших противниках. Некие вещи, произнесенные им в ночном небе, я до сих пор не могу заставить себя повторить — в мире и без того довольно уродливых мерзостей. Однако другие сведения оказались жизненно важными для меня и нашей миссии.

— Как вы знаете, мой юный друг, Древние — стихиали, то бишь духи, чья природа соответствует одной из так называемых природных стихий. Это их сущность — и их сила. Ктулху — божество воды, Ктугха — огня, в то время как Ньярлахотеп, Тсахоггуа, Азатот и Шуб-Ниггурат, похоже, соответствуют стихии земли. Воздухом повелевают Хастур, Зхар, Итаква и Ллойгор. Иог-Сотот, о котором сказано, что он есть Все-в-Одном и Один-во-Всех, похоже, не связан ни с какой стихией в отдельности.

Помолчав, он продолжил:

— Из смутных намеков, содержащихся в «Некрономиконе», мне стало понятно, что произойдет перед Великим Пробуждением. Прежде всего, в течение нескольких дней будут проводить обряды — какие, здесь нет нужды говорить. Затем, в День, точнее, ночь Всех Святых (то есть непосредственно завтра), на закате начнется длинный и сложный ритуал. Тогда в полночь, как говорится в книге,

«…небо раздерется, подобно завесе, и из пребывающих Снаружи Измерений на землю сойдут Древние. И содрогнется земля, узрев их облик, и Древние спустятся с небес, и устроят здесь обиталище, и станут разорять и убивать, кого пожелают».

— Наша задача — прервать ритуал. Он состоит из двух частей: сначала идет «Открытие Врат», а затем — собственно освобождение Древних. Если мы сумеем остановить жрецов прежде, чем обряд подойдет к завершению, то краткий миг, в который звезды займут единственно нужное им положение, пройдет — и земля будет спасена!

— А как же мы остановим их? — удивился я. — Неужели нам придется прибегнуть к убийству?

— А вот это совершенно излишне. К тому же убийство не принесет желаемого результата. Там соберется огромная толпа, вот увидите. А Рено и Петерсон могут появиться, а могут и не приехать. Мы должны противостоять их заклятиям и чарам с помощью наших магических средств, более того, мы должны уничтожить зловещее логово заговорщиков, желающих низвести на землю космическое зло. Мы должны — ни больше ни меньше — запечатать их обиталище Старшим знаком, что выгравирован на присланном из Тибета камне. Однако дело это рискованное. Во-первых, нас могут обнаружить и схватить — еще до того, как мы сумеем что-либо предпринять. По этой причине я прихватил особые браслеты: прислужники Древних избегают прикасаться к камням со Старшим знаком. Однако лишь магический тибетский камень обладает достаточной мощью, чтобы уберечь от всякого зла. Помните, мой юный друг: Билл Трейси полагался на силу браслетов — и чем это обернулось. Пусть это послужит для нас предостережением.

Часы тянулись, а мы все еще жужжали на северным Мэном. Стрелки часов на приборной панели показали четыре утра. И вдруг я увидел впереди нечто, заставившее меня воскликнуть:

— Профессор, вы только поглядите на это! Там, впереди!

Покосившись в сторону, куда показывала моя дрожащая рука, профессор увидел то же, что и я.

В нескольких милях от нас титанических размеров тень заслоняла звездное небо. Ее размытые контуры напоминали гротескно деформированный человеческий силуэт, а из места, где положено находиться голове, на нас смотрели две зеленые звезды, подобные глазам, исполненным нечеловеческой злобы и ненависти!

А самое страшное — Тварь двигалась! Двигалась прямо на нас! На нас устремилась чудовищная фигура, за которой скрывалась линия горизонта, чья макушка упиралась в зенит! И одновременно на аэроплан налетел свирепый ветер, порывы которого донесли до нас высокие ноты жутковатой музыки — словно бы вокруг заиграли на камышовых свирелях и гигантских флейтах.

— Один из Древних мчится нам навстречу с намерением уничтожить! — крикнул профессор Стернс. — Это стихиаль воздуха! Итаква, Шагающий с Ветрами!

На меня накатила волна черного ужаса и отчаяния…

Подобное гигантской тени Существо стремительно приближалось, однако пилот твердо держался курса, недрогнувшей рукой направляя аэроплан в огромный, как гора, очерк головы с горящими глазами.

— Разворачиваемся! — отчаянно заорал я.

— Бесполезно! — сквозь рев двигателей прокричал в ответ профессор. — Вперед, только вперед!

Демонические флейты свиристели все громче, чудище налетало — и в какой-то момент его горящие глаза оказались прямо перед нами. Я в ужасе смежил веки. А когда снова открыл глаза, вокруг простиралось только чистое небо.

— Нас выбросило в другое измерение! Мы пролетели прямо сквозь его тело! — с облегчением выдохнул профессор. — Он не может нас тронуть — из-за серого камня! Мы спасены!

И тут нас тряхнуло мощнейшим порывом ветра, мгновенно пославшим аэроплан в опасное пике.

— Он наслал на нас бурю!

В черноте ночи бушевал свирепый ветер, со свистом трепавший обшивку крохотного самолета — машину бросало из стороны в сторону, то и дело сбивая с курса, и профессору никак не удавалось выправить аэроплан. Он отчаянно дергал за рычаги на приборной панели, но тут налетел порыв, мгновенно всосавший нас в подобный смерчу воздушный водоворот — и эта вызмеившаяся из ниоткуда черная рука подхватила аэроплан и повлекла, безжалостно кружа, к земле — и к неминуемой гибели. Однако в последний момент ветер вдруг стих — и машина выправилась!

— Что…? — хотел было спросить я, но профессор Стернс торопливо прервал меня тихим и изумленным:

— Вы только посмотрите на это…

Над горизонтом вставало бледное, переливающееся сияние — оно росло незаметно, но ровно, и туман под ним вызолотили тонкие лучики света.

— Рассвет!

Первая жуткая ночь миновала. Мы выжили. И нас ожидало Великое Приключение.

Менее чем через полчаса наш аэроплан приземлился в виду деревни Чесункук. Профессор перегрузил наш багаж в машину — да, оказалось, что в этой глуши нас поджидает авто. Мы расселись в прежнем порядке: мы с профессором впереди, Гость на заднем сиденье, и отправились в путешествие, которое весьма напомнило мне поездку месячной давности (хотя разительные различия между ними так же бросались в глаза).

Стоял влажный туман, от которого становилось как-то не по себе. По обеим сторонам шоссе проплывали сосновые леса — мрачные и словно бы застывшие в ожидании. Заволоченное тучами солнце давно отказалось от попыток проникнуть под густые ветви, и к тому же совсем не грело. Ближе к полудню профессор извлек из чемодана упакованный в коробки ленч. Однако Гость даже взглядом не повел в сторону еды — впрочем, профессор тоже не предложил ему пообедать.

До места мы добрались, когда солнце уже давно перевалило за полдень. Небо по-прежнему закрывали серые неприветливые тучи, и солнце угадывалось сквозь них как слабо светящийся далекий кругляшик.

Профессор Стернс открыл второй чемодан и вытащил оттуда весьма странный аппарат, представлявший собой квадратную деревянную доску с круглым отверстием посередине. Дыру закупоривало выгнутое металлическое донышко, а сверху прикрывал стеклянный колпак, препятствовавший вытеканию заполнявшей ее жидкости. В прозрачной жиже плавала продолговатая щепка длиною в несколько дюймов, ближе к концу весьма острая. Доску покрывали замысловатые рисунки.

Удерживая странное изобретение в горизонтальном положении, профессор внимательно присмотрелся к тому, как крутился острый конец щепки. Та медленно поворачивалась по направлению часовой стрелки и вдруг вздрогнула, дернулась, резко перекрутилась в обратную сторону, снова дернулась где-то на три четверти круга — и застыла неподвижно.

— Мы должны следовать указаниям этого прибора, — проговорил профессор. — Это нечто вроде компаса, только он не показывает на север!

И мы пошли в лес, следуя направлению, заданному компасом, который был совсем не компасом. Я подхватил два оставшихся чемодана (один не на шутку оттягивал мне руку) и последовал за пожилым ученым, который обеими руками держал свой указатель направления. Гость тихо и молча скользил за нами.

Подлесок оказался чрезвычайно густым, а стволы сосен росли как-то неестественно тесно — поэтому мы продвигались вперед крайне медленно, то и дело останавливаясь. Я первым попросил передышки, завидев, как профессор спотыкается от усталости.

Тем временем лесная тень загустела, и незаметно подкралась ночь. Я чувствовал что-то безотчетно жуткое в этих густых лесах, страх и ощущение близости чуждой, нечеловеческой воли попытались овладеть моей душой — однако я стиснул зубы и прогнал эти мысли.

И вдруг мы вышли на поляну. Большую — с четверть мили в поперечнике. В середине темнело некое каменное сооружение, более всего напоминавшее колодец — во всяком случае, так мне показалось. Поляну и камни заливал призрачный свет месяца, боязливо выглядывавшего в прореху между тучами. Здесь, сообщил профессор, и находился вход в храм — самый нечестивый и святотатственный из возможных. Ибо в нем обитали твари из тьмы и их мерзкие служители из числа падших человеков. Именно здесь предстояло совершиться ритуалу Великого Пробуждения.

Из круглого отверстия каменного колодца замигал свет факелов и донеслось отдаленное бормотание.

О дальнейших событиях той дьявольской ночи я должен рассказывать с превеликой осторожностью.

Мы прокрались через всю поляну к стенке колодца, возвышавшейся над землей на целый ярд.

— Церемония уже началась, — прошептал профессор Стернс. — Смотрите на небо и делайте то, что я прикажу.

Он открыл замки на обоих чемоданах. Из одного профессор извлек здоровенную стопку исписанной бумаги (чемодан оказался забитым ей под завязку), а из другого — тот самый здоровенный серый тибетский камень, испещренный неведомыми знаками и письменами. Камень профессор положил между собой и Гостем.

Долгое время снизу слышалось лишь неразборчивое бормотание и пение множества людей, время от времени прерываемое странными, низкими, словно бы экстатическими стонами. А затем нашего слуха достигли слова, произнесенные по-английски:

— О Райтор! Час настал! Говори, почтенный брат!

Я вздрогнул, когда заслышал второй голос, — тот завел заунывный речитатив, похожий на песнь. Ибо второй голос принадлежал Жаку Рено!

— Шагающая Смерть! Бог ветров! Ты, что ходишь по воздуху! Adoramus te!

Небо медленно приняло темно-серо-зеленый оттенок, в деревьях зашумел ветер.

— А Ты, что идешь над Землей! Ты, одержавший победу над небом! Adoramus te!

Буквально в несколько секунд ветер усилился до настоящего вихря, а тучи помчались по небу с такой ошеломительной скоростью, что оставалось только дивиться, какова же сила гнавшего их ветра!

— Итаква! Ты, Кто одержал победу над небом — простри же над ним снова свою длань ради исполнения Высшей Цели! Иа! Иа! Итаква! Аи! Аи! Итаква сф’айак вулгтмм вугтлаглн вульгтмм. Итаква фтагн! Угх! Иа! Иа! Иа!

По небу прокатился и прямо над нашими головами грянул гром, ветер взвыл с новой силой, а голоса из колодца возвысились в ликующем песнопении. Внизу выводили торжествующий гимн, которому отвечали беснующиеся стихии.

— Иа! Азатот! Иа! Йог-Сотот! Иа! Ктулху! Иа! Ктугха!

В небе сверкали молнии, и в тучах змеились полосы зеленого света.

— Иа! Хастур! Иа! Итаква! Иа! Зхар! Иа! Ллойгор!

К свирепому вою и свисту ветра примешалось низкое жужжание.

— Иа! Шуб-Ниггурат! Иа! Тсахоггуа! Иа! Ньярлахотеп! Аи!

Последний возглас сопровождал крик дикого ликования.

Почему же профессор стоит и бездействует? Я стоял и дрожал, не решаясь задать этот вопрос. Поглядев на моего спутника, я заметил, как тот с беспокойством смотрит на неподвижно стоявшего Гостя. Однако все эти мысли разом вылетели из головы, когда грохнуло так, как, наверное, не грохотало со времен сотворения мира, и небо — раскололось!

Воистину, иного слова я не подберу! Тьма раздвинулась, съежилась и свернулась, подобно свитку, и снаружи к нам проник отвратительный, нездешний свет. Древние снова устремили свои взгляды на землю!

О том, что предстало моему ошеломленному зрению в прорехах между разодранным на лоскутья пространственно-временным континуумом нашего мира, я могу говорить лишь осторожными намеками. Из храма у наших ног доносились победные песнопения, и мне показалось, что я вижу существ сколь огромных, столь и бесформенных; на меня нисходили старшие и мудрые умы, управляющие вселенским Злом; и они походили на вневременной и внепространственный хаос, в котором изгибались углы и заострялись изгибы, и на кипящий котел, в котором отвратно шевелились, разбухая, чудища — все приближаясь, приближаясь! И тут моя слабая человеческая природа возобладала, я вскрикнул и упал навзничь и отвернул лицо от надвигающегося ужаса. Однако то, что я увидел на земле, едва не перепугало меня больше творившегося во взбесившемся небе.

Ибо в грязи лежали, сброшенные и смятые, серый плащ, и шляпа, и серый шарф, а принадлежавшая их носителю черная тень растворялась в тенях леса!

И тут, буквально через несколько секунд, в небо рванул нестерпимо яркий столп пламени! Он вырвался из леса и ударил вверх, разбрасывая снопы искр. Его основание оторвалось от земли и принялось с ужасающей скоростью расширяться, в то время как огонь с невозможной быстротой поднимался вверх. Одновременно, со всех четырех сторон света, поднялись к небу четыре похожих столпа! Они сошлись в зените и наложились друг на друга, образовав огромную пентаграмму, или пятиконечную звезду, перечеркнувшую и закрывшую разодранное небо и клубящиеся в нем тени. Я прикрыл лицо и закричал от страха!

— Вставайте! — завороженно прошептал профессор Стернс. — За работу!

И он принялся переписывать с листков бумаги странные узоры, разрисовывая ими, один за другим, камни ограды дьявольского колодца. Он наносил линии с помощью металлического тюбика, из которого выдавливалось что-то вроде странно выглядевшей пасты.

— Ну же! — воскликнул он, отбрасывая свою удивительную кисть. — Помогите мне с камнем!

Мы в четыре руки подняли тибетский магический камень, который вдруг принялся испускать необычный красноватый свет, к колодезному отверстию — и сбросили его вниз. Камень рухнул вниз — с грохотом, за которым последовали крики боли тех, кто находился внизу, быстро сменившиеся воплями ужаса. Колодец просел и обрушился внутрь себя. Профессор пробормотал что-то неразборчивое и сделал правой рукой странный знак.

— Дело сделано, — дрожащим голосом проговорил он. — Мы должны бежать — в лесу будет пожар.

И вправду — в том месте, откуда взлетело Огненное Существо, с треском пылали деревья.

И мы со всех ног припустили прочь, той же дорогой, что и пришли сюда. Однако я не утерпел и оглянулся, и увидел, как пламенеющая звезда поглотила тварей из ниоткуда, и дьявольское видение исчезло, а небо приняло свой обычный облик.

О дальнейшем пути через жуткий лес я умолчу — воспоминания о той ночи остаются для меня слишком болезненными. Пожалуй, мой растревоженный рассудок так не будет знать покоя — хотя в газетах на следующий день появился обычный вздор: мол, в штате Мэн откуда-то взялся вулкан, чье извержение сопровождалось странными атмосферными явлениями и сиянием в небе. Однако ответ, данный мне профессором Арлином Стернсом, ответ на мой заданный срывающимся шепотом вопрос, — о, его я запомнил навсегда. Дрожа от ужаса, я спросил, кем же был Гость? Прорываясь сквозь хлещущие ветви, профессор прохрипел:

— Он постучался в дверь… ночью… черный и текучий, как смола… он говорил со мной мысленно, наставляя, что делать и как быть… сказал, что пойдет с нами… мне пришлось придать ему форму человеческой фигуры, я обрядил его в эту одежду… Он сказал, что прибыл с далекой звезды Бетельгейзе, что в двухстах световых годах от земли… чтобы вместе с Братьями сразиться с Древними!..

И пока мы бежали к машине, к человеческому жилью, на память мне пришли строки из мерзостного «Некрономикона», ныне позабытые, но все так же мучительные для слуха, самое воспоминание о коих причиняет мне боль и страдание! Ибо, хоть этой ночью земля была спасена, в книге сказано следующее:

Уббо-Сатла есть незабываемый исток, откуда пошли Древние, что решились восстать против Старших Богов, имеющих облик черный и текучий. И те из них, что явились в виде Огненных Столпов, одолели Древних и изгнали их… но Древние вернутся! А Те, кто Ждет, обретут награду… И вместе они завладеют землей и всеми живыми существами на ней, и приготовятся к битве со Старшими Богами…

Когда же Властитель Великой Бездны получит известие об их возвращении, он придет с братьями своими в облике Столпов Огненных и сжигающих и рассеет Зло!

Джон Гласби

СМОТРИТЕЛЬ ДАРК-ПОЙНТА

Весьма странное исчезновение Стивена Делмора Эштона летом 1936 года едва ли вызвало интерес у местных и национальных газетчиков. Впрочем, сей джентльмен и ранее был склонен исчезать безо всякого предупреждения, отправляясь в путешествия в дальние уголки земного шара. Пожалуй, можно без преувеличения заявить, что, начиная с возраста совершеннолетия, когда юному Эштону исполнилось восемнадцать, он провел под отцовским кровом, в старинном Треваллен-Мэйноре, в общей сложности не более трех лет.

Тем не менее, в этом случае мы располагаем по меньшей мере одним свидетелем странных событий, приведших к исчезновению молодого Эштона; и этот человек способен с уверенностью убедить вас, что Стивена более нет среди живых.

Не в моих правилах предавать сведения такого рода огласке, ибо мне известно, что люди склонны скептически относиться к рассказам о столь чудовищных и вызывающих естественное недоверие событиях, — конечно, если не принимать в расчет тех немногих, кто, подобно мне и молодому Эштону, осведомлены о подлинной природе нашей вселенной, в коей человек ошибочно полагает себя венцом творения, — тем не менее, я полагаю необходимым предостеречь тех, кто имеет уши и слышит: наши нынешние знания об устройстве мира неполны, и за привычной нам действительностью таится нечто, способное смутить самые пытливые умы, склонные к скепсису и недоверию.

Люди здравые и облеченные властью безусловно заявят, что, несмотря на совершенно очевидные свидетельства о родственниках Эштона с материнской стороны, по праву гордящихся тем, что их родословная насчитывает более двух тысяч лет, и все эти несчетные годы бесценные знания непременно передаются от поколения к поколению, — так вот, скажут эти достойные люди: чудовищные мифы и жуткие легенды, которые любят связывать с этой семьей суть не более чем пища для досужих разговоров, не имеющая никаких твердых научных оснований. Обнаруженная нами невообразимо древняя книга непременно будет объявлена современной подделкой, а сохранившаяся между станиц записка — бессвязным бредом сумасшедшего.

И даже необъяснимое разрушение башни маяка в Дарк-Пойнте, того самого, что некогда высился на скалистом мысу в этой части Корнуолла, припишут ярости невероятно сильного шторма, который подточил основания и обрушил изрядно обветшавшее строение, заброшенное и всеми забытое в течение последних пятидесяти лет.

Поэтому я позволю себе обратиться к тем, кто способен прозреть связи между кажущимися разрозненными фактами и усмотреть в них свидетельство и указание на некие события, безусловно ужасные и неприглядные, о которых сторонники фальшивых очевидностей и рациональных теорий не могут и подозревать.

С юным Эштоном я свел знакомство еще в Университете, ибо его увлечение народными преданиями счастливо гармонировало с моими собственными склонностями. Его уверенность в том, что мифологические циклы указывают на некую древнюю память человеческого рода о временах давно ушедших, разделялась мной чуть более, чем полностью. Часами мы вели жаркие споры о том, могли ли и впрямь существовать цивилизации более древние, чем созданные человеком, такие, что расцветали и приходили в упадок в эпохи, соответствующие самой юности нашей планеты; о странных, нездешних руинах, скрытых в непроходимых уголках земли, развалинах строений, возведенных очевидно нечеловеческими существами во времена, когда на землю еще не ступила нога наших первопредков. После окончания курса наши дороги разошлись, однако мы продолжали обмениваться письмами. Я остался в Англии, зарабатывая на жизнь сочинением книг по древней и средневековой истории, в то время как мой приятель посвятил себя путешествиям по удивительным и экзотическим местам в погоне за неопровержимыми доказательствами подлинности содержащихся в мифах сведений.

Друг мой и прежде не баловал меня предварительными уведомлениями о скором возвращении, так что появление юного Эштона на ступенях моего дома этим летом не стало для меня невероятным сюрпризом. Некоторое время назад я нанял небольшой коттедж в предместье Риветона, крохотного городка среди вересковых полей Йоркшира, ибо желал уединиться в тишине и спокойствии, столь необходимых мне для завершения труда по истории средневекового ведовства. Тем не менее появление друга весьма меня обрадовало — ибо составило уважительную причину для того, чтобы с легким сердцем на время забросить литературные занятия и предаться праздности.

Однако облик друга и его манера держаться привели меня в нешуточное волнение. Эштон и прежде отличался высоким ростом и чрезвычайной худобой, но ныне исхудал совершенно и выглядел неестественно и болезненно. В довершение всего мне показалось, что на высохшем лице жили лишь глаза — но взгляд их стал мрачным и пронизывающим.

Пригласив старинного знакомца в дом, я провел его в переднюю. Там он сразу устремился к окну и уселся в непосредственной близости от него, то и дело кидая подозрительные взгляды на главную улицу нашей деревни, словно бы кого-то высматривая или опасаясь чьего-то прихода. Налив гостю выпить, я сел за стол и принялся терпеливо ждать объяснений столь неожиданному визиту, удивляясь про себя, каким образом Эштон сумел отыскать мое нынешнее местопребывание — ведь последнее письмо ему было писано и отправлено из Лондона.

Извинившись за то, что не предупредил о визите, Эштон сказал следующее:

— Мартин, я хочу попросить тебя об услуге.

И он жестом показал на печатную машинку и бумаги на столе.

— Судя по всему, у тебя по горло работы с книгой, которую наверняка нужно поспеть написать к сроку. Однако я в отчаянном положении, и мне нужна твоя помощь.

— Говори, что мне нужно делать, — решительно кивнул я.

— Мне нужно отыскать одну книгу. А после того, как она окажется у меня в руках, помочь с расшифровкой.

— Однако же ты положительно уверен, что найдешь ее, — заметил я.

Припоминая склонность моего друга к странствиям по местам насколько удивительным, сколь и далеким, я втайне надеялся, что он не предложит мне отправиться с ним на другой конец земли.

Эштон молчал, изучая содержимое своего бокала, и я приметил, что пальцы у него дрожат. Теперь, оказавшись со старинным другом лицом к лицу, трудно было предполагать, что это все тот же Эштон, которого я знал в Университете. В те времена он выглядел уверенным в себе, даже несколько самоуверенным. А теперь мой друг то и дело искоса посматривал на улицу, словно опасаясь, что кто-то или что-то притаился снаружи, собираясь напасть.

Наконец он вперил в меня взгляд сколь тревожный, столь и проницательный, и заговорил. В голосе его слышалась напряженность, заставившая меня внутренне содрогнуться.

— Если книга до сих пор цела, я точно знаю, где ее искать. К сожалению, древние манускрипты содержат сведения такого рода, что я опасаюсь показывать их кому-либо, кроме тебя. Меня не страшат молва и насмешки, дело в другом. Знание, которое даруют эти книги, может превратиться в опасное оружие в руках людей злонамеренных или просто неподготовленных.

— Понятно. Но почему ты пришел именно ко мне?

— Потому что ты читаешь по-староанглийски. И не презираешь предания старины и легенды, подобно нынешним ученым, которые готовы признать существующим лишь то, что можно пощупать руками и измерить с помощью инструментов. Мне нужна помощь человека, который не чуждается подобных вещей и готов ими заняться.

— Ну и где же находится искомая книга? — спросил я, и вопрос прозвучал более резко, чем мне хотелось бы.

— Боюсь, я не могу тебе открыть это сейчас. Но можешь быть уверен в одном — эта книга в Корнуолле.

Видно, сомнения мои столь явно проявились в выражении лица, что мой друг немедленно принялся за длинные и не сильно внятные разъяснения: из его скороговорки я уяснил, что после окончания университета дороги наши разошлись даже дальше, чем изначально хотелось бы предполагать. Эштон целиком посвятил себя поискам крупиц истины в старинных преданиях, унаследованных от самых давних времен, когда род человеческий еще только осваивался на земле. О самых спорных вещах он предпочитал говорить обиняками — а мне оставалось лишь удивляться собственному невежеству в подобных вопросах.

Негромко, почти шепотом, Эштон поведал и о древних книгах, которые, согласно легендам, столетиями хранились его предками — и тщательно скрывались от остальных. Если бы эти фолианты попались на глаза посторонним (правда, для начала придется допустить, что они и впрямь существовали…), предки Эштона наверняка попали бы на костер по обвинению в колдовстве.

Друг мой выглядел взвинченным, однако до странности уверенным в правдивости излагаемых им сведений. В конечном счете любопытство во мне пересилило осторожность, и я дал Эштону неохотное согласие сопровождать его в поездке в Корнуолл и приютить его на сегодняшнюю ночь, с тем чтобы завтра с раннего утра мы смогли безотлагательно пуститься в путь.

В поезде я услышал много нового о семейной истории Эштонов. Поскольку ныне мой друг с полным правом полагал меня соучастником своих разысканий, он держался более открыто и откровенно рассказывал мне о вещах любопытных, однако же на первый взгляд совершенно фантастических. Только его родственники по матери, семейство Тревалленов, сохраняло память о неких жутких событиях и знаниях, сберегаемых в неприкосновенности в течение двух тысяч лет. Как у Эштона получилось проследить свою генеалогию так далеко в прошлое, он не раскрыл — однако то, что подобная традиция просуществовала так долго и ни разу не прервалась, казалось не слишком правдоподобным. Нет, я нисколько не сомневался, что было проведено самое тщательно расследование… Во время своей последней поездки в Америку, сказал он, главной задачей стало отыскать свидетельства и сведения о той ветви семьи, что в семнадцатом веке эмигрировала в Новую Англию — причем искать их предполагалось в документах давних ведовских процессов, как известно, состоявшихся в Старом Салеме и других городках Восточного побережья.

Однако эти скудные сведения оказались лишь малым ручейком, к тому же отведенным от основного русла подлинной семейной традиции. Треваллены жили в Корнуолле с тех самых пор, когда их предки были вынуждены бежать сюда, спасаясь от наступающих римских армий, — и в Корнуолле они жили до тех пор, пока несколько лет назад не скончались родители Эштона.

Я выслушивал все это с неким непонятным, но растущим беспокойством в душе, ибо что-то в словах моего друга пробуждало во мне смутное, но нехорошее предчувствие. Кроме того, я бы не поручился, что бедный Эштон находился в здравом рассудке. Оставалось только догадываться, что за страшные и странные события преследовали его предков с материнской стороны, однако даже скупые намеки позволяли подозревать, что речь идет о чем-то ужасном и крайне пугающем. Должен признаться, что время от времени меня посещало раскаяние: зачем я не прислушался к просьбам и оставил тихие долины Йоркшира, где бы и по сей день мог бы пребывать в спокойствии и безмятежности?

В Пензанс мы прибыли еще до темноты. Машина Эштона стояла у вокзала — там, где он ее и оставил утром прошлого дня. Солнце село где-то через полчаса, однако этого времени оказалось достаточно, чтобы рассмотреть окружающий ландшафт. Мы ехали по узким, извитым дорожкам вдоль оскалившегося камнями побережья. Выезжая из города, я ожидал увидеть пейзаж, сходный с тем, что встречал меня в родных местах на севере Англии. Однако, приглядываясь к низким, словно сгорбившимся холмам и вересковым пустошам с одной стороны и отвесным утесам с другой, трудно было не заметить разницы.

Нет, взятые по отдельности, вересковые поля, холмы и океан казались совершенно обычными. Однако в том, как они соединялись между собой, образуя блеклый ландшафт, затопляемый лучами закатного светила, сквозило что-то странноватое и внушающее беспокойство. Что-то в этом пейзаже не сочеталось — и это неуловимое что-то действовало мне на нервы. Холмы на горизонте, казалось, сошлись слишком тесно — не иначе пытаясь скрыть какую-то неприглядную тайну из далекого прошлого.

Основываясь на впечатлениях, полученных от рассказов Эштона, я ожидал, что друг мой привезет меня в уединенную усадьбу, далеко отстоящую от прочего человеческого жилья. Однако с наступлением темноты мы въехали в небольшую живописную деревеньку, где он остановил авто рядом с двухэтажным домом в конце узенькой улочки чуть в стороне от главной. Подхватив с заднего сиденья чемодан, я последовал за Эштоном через сад, очевидно примечая, что друг мой то и дело оглядывался по сторонам с опаской. В особенности часто он посматривал в сторону какой-то одному ему ведомой точки на горизонте — похоже, что-то его в ней не на шутку тревожило. Я уже хотел было полюбопытствовать насчет столь странной манеры вести себя, однако что-то меня удержало — возможно, нежелание усугублять и без того нездоровое беспокойство, явно владевшее приятелем. И без того представлялось совершенно очевидным: Эштон чего-то боится, и это что-то таится в густеющей темноте вечера. Однако я, сколько ни смотрел по сторонам, ничего пугающего не заметил.

Отперев дверь, он пропустил меня в дом и тут же захлопнул дверь, тщательно провернув ключ в замке. Включив в комнате свет, Эштон усадил меня в кресло, а сам принялся хлопотать у широкого, выложенного камнем камина, готовясь зажечь приготовленные поленья. Я же осматривал комнату, тут же приметив вытянувшийся вдоль стены стеллаж с книгами. Большая часть томов, насколько можно было судить по названиям, непосредственно связывалась с увлечениями моего друга — антиквариатом и историей. Что уж говорить — многие из этих изданий стояли и у меня на полках. Однако попадались и другие книги — о которых я либо ничего не слышал, либо слышал такое, что не добавляло душевного комфорта.

Разложив наконец огонь, Эштон уселся в кресле напротив, весь разрумяненный — то ли от физического усилия, то ли от волнения, — трудно было сказать с уверенностью.

— Вижу, тебе нравится мое книжное собрание, — кивнул он. — Уж поверь — чтобы добыть некоторые издания, мне пришлось попотеть. И изрядно попутешествовать…

Я встал, подошел к полкам и внимательнее изучил развернутые ко мне корешки. Взгляд Эштона, пристальный и странно цепкий, упирался мне в спину — хозяин дома следил за каждым моим движением. Тут и там на глаза мне попадались книги невообразимо древние и редкие — безусловно, если передо мной стояли оригиналы. Многие, как я смог убедиться, развернув их, писаны были поблекшими чернилами на латыни и греческом, другие — на арабском; пожелтевший пергамент истончился от старости до такой степени, что грозил рассыпаться от малейшего прикосновения. И тем не менее, среди выстроившихся на полках фолиантов я не нашел ни единого, писанного на староанглийском.

В ответ на брошенное по этому поводу замечание мой друг быстро, нервно кивнул:

— Я же говорил. Та самая книга — она не здесь.

— А где же? — изумился я, снова устраиваясь в кресле.

Эштон сделал левой рукой странный жест, неопределенно ткнув куда-то в сторону окна:

— Ну… там. Лежит, спрятанная. Чтобы никто не нашел. Завтра поедем. Я тебе покажу.

Меня захлестнул приступ холодного гнева. Ну да, ну да. Мой друг отчаянно нуждался в помощи и даже кое-что разъяснил, пока мы ехали на поезде. Однако меня не покидало ощущение, что Эштон скрывает больше, чем говорит, и я снова весьма пожалел о своем поспешном согласии.

Он поднялся на ноги, но я, не скрывая своих чувств, весьма резко проговорил:

— Стивен, будь добр, объяснись. Ты уже довольно долгое время потчуешь меня слухами и домыслами, касающимися вашей семейной истории. И что же? Ничего из рассказанного тобой не имеет никакого отношения к причине, по которой я решился предпринять столь долгое путешествие. Пойми меня правильно, но то, что ты рассказал, весьма напоминает бред сумасшедшего.

— Мартин, прошу тебя, не суди меня слишком строго, — пробормотал он.

Странное выражение проступило у него на лице, и черты его еще больше заострились. Возможно, то был страх. Или некое внутреннее возбуждение, ищущее выхода наружу. Он наклонился и вцепился в обшивку на спинке кресла.

— Уверяю тебя, некоторая задержка в объяснениях и то, что ты до сих пор не получил полных и исчерпывающих сведений обо всем, связаны с трудностями, кои я испытываю при облечении всех этих весьма тонких материй в слова, смысл которых был бы тебе внятен.

И вдруг, совершенно неожиданно, он поменял тему разговора:

— Однако, мы оба голодны. Позволь мне приготовить что-нибудь поесть. Продолжим разговор после ужина.

Эштон отказался от моей помощи и удалился на кухню в одиночестве. Пока мы ели, за столом сохранялось напряженное молчание. Я все более убеждался в поврежденности рассудка моего друга, а кроме того, меня весьма беспокоило то, что никто не знал, что я нахожусь здесь, в этом доме, в сотнях миль от Йоркшира.

Мы отужинали, хозяин дома прибрал со стола — и лишь после этого решился продолжить беседу. Он все еще заметно нервничал и держался крайне напряженно, однако ему очевидно удалось взять себя в руки. Эштон сидел передо мной у пылающего камина и говорил:

— Большая часть того, что я сейчас поведаю тебе, воистину выглядит как бред сумасшедшего. Однако могу принести торжественную клятву: все это, до последнего слова, истинная правда. Все, что рассказывают о моих предках по материнской линии, все эти легенды о призраках, — все это прекрасно документировано. Впрочем, ознакомившись с ними впервые, я тоже приписал все неуемному воображению суеверных и темных людей. Однако теперь у меня есть совершеннейшая уверенность, что рассказанное — правда, какой бы гротескной она ни казалась.

— Что ж, я готов признать, что бумаги, о которых ты говоришь, действительно существуют, и более того, восходят непосредственно к Средним векам, — задумчиво проговорил я. — Однако учти: писавшие безусловно могли быть уверены в правдивости сообщаемых ими сведений. Но ты, насколько я понимаю, готов принять на веру, что все записанное — не плод суеверного воображения…

— Да, я готов это сделать! — дрожащим от волнения голосом отчеканил Эштон.

И, наклонившись вперед, указал в сторону полок с книгами.

— Уверяю тебя, я изучил тома гораздо более древние, чем эти. Такие, рядом с которыми самые старинные писания с этой полки, — совершеннейший новодел. Я читал книги, писанные за сотни и даже за тысячи лет до нашего времени. Ученые мужи бойко талдычат о «невообразимо древних» цивилизациях Египта и Шумера, словно до них земля не знала ничего другого. Глупцы! Мартин, наша планета стала домом и обителью разумных существ задолго до того, как возникла первая династия Древнего Египта, — настолько давно, что древних египтян и те цивилизации разделяет многократно более длинный срок, чем тот, что отделяет нас от эпохи фараонов! Человечество — вовсе не первая разумная раса, которая заселила землю! Напротив, мы последние в длинной череде ее обитателей!

— Это невозможно доказать, — твердо сказал я.

— А вот поди ж ты — возможно. Да, Мартин. Возможно. Именно это я и хотел рассказать тебе — чтобы тебе стала ясной грандиозность моего недавнего открытия.

И он принялся говорить, и говорил долго, более часа. А я слушал, одолеваемый растущим недоверием. Однако несмотря на естественный скептицизм, питаемый в большой степени сомнением во вменяемости моего собеседника, мое внимание оставалось приковано к его сбивчивой речи — ибо Эштон говорил с непоколебимой убежденностью в своей правоте, и это поистине гипнотизировало.

Рассказ его изобиловал несвязностями, к тому же мой собеседник время от времени погружался в длительное молчание — словно бы обдумывая, как ловчее выразить ту или иную мысль. А время от времени на лице его отображался смертельный ужас, сменявшийся выражением радостного ожидания, словно бы Эштон стоял на пороге величайшего открытия и готовился известить мир о своих свершениях.

Большая часть разглашаемых моим собеседником сведений касалась времен столь древних, что разум сопротивлялся подсчету невообразимых эонов и отказывался принимать услышанное. Тихо и сдержанно Эштон повествовал о временах, предшествующих появлению на земле человечества, о расах, населявших землю задолго до первого ледникового периода, сковавшего льдами большую часть Северного полушария; о существах, что прибыли на землю из иных миров и измерений и оставили крайне мало осязаемых свидетельств своего пребывания на нашей планете.

До сих пор сохранились, с мрачной торжественностью возглашал Эштон, развалины, на камнях которых вырезаны символы, не имеющие соответствий ни в одном из земных языков, до сих пор не расшифрованные фрагменты невообразимо древних письмен, о существовании которых знают сейчас лишь немногие. Постепенно его несвязное повествование добралось и до семейной истории Тревалленов и их роли в столь важных материях. На протяжении веков, рассказал Эштон, некоторые секты сохраняли и поддерживали культ Древних богов, утверждая, что эти существа не умерли, но спят в дальних, заповедных уголках земли, ожидая часа и времени, чтобы снова восстать и смести новых богов, пришедших на землю вместе с людьми.

Тут Эштон перешел на шепот. Оказывается, Треваллены были хранителями этой тайны с незапамятных, еще докельтских времен. Дрожа и оглядываясь, он поведал, как бедняг в те давние времена преследовали друиды, ибо даже эти жестокие жрецы, приносившие человеческие жертвы в кругах стоячих камней, более древних, чем человеческая память, восстали против тех, кто проводил тайные обряды, чествовавшие богов более древних и ужасных, чем их собственные.

То, что обряды продолжали отправляться и по сегодняшний день, становилось ясно из разрозненных намеков, что то и дело ронял Эштон. Местное население всегда было настроено враждебно к Тревалленам, и десять лет назад это противостояние завершилось самым трагическим образом: орущая толпа деревенских, предводительствуемая разъяренными вожаками, ноябрьской ночью напала на усадьбу и сожгла ее дотла. Оба родителя Эштона, а также трое слуг стали жертвами этого чудовищного злодеяния и погибли в пламени.

Чем дольше я слушал, тем становился увереннее в том, что за эти годы Эштон излишне проникся семейными преданиями и местными суевериями и повредился в рассудке. То, что он рассказывал, отнюдь не свидетельствовало о том, что бедняга находится в здравом уме и трезвой памяти. Видимо, кое-какие из этих тщательно скрываемых мыслей все же отобразились у меня на лице, ибо Эштон вдруг подобрался, сел прямо и заговорил гораздо спокойнее и совершенно другим тоном.

— Мартин, я прекрасно понимаю, что все это выглядит несколько безумно. И ты сейчас сидишь и думаешь, что влип в неприятную историю. Я прошу тебя об одном — пожалуйста, потерпи до завтра. Тогда ты получишь доказательство того, что я так же нормален и здоров, как и ты.

После этого он уже больше не заговаривал о семейных тайнах. К тому же время было уже позднее, а мы изрядно утомились после долгого путешествия. По правде говоря, я вздохнул с облегчением, когда Мартин показал мне мою спальню и удалился к себе. Повинуясь безотчетному устремлению, я накрепко запер дверь и лишь после этого подошел к окну, снял пиджак и повесил его на спинку стоявшего рядом с кроватью кресла.

Стояла теплая, душная ночь, и я приоткрыл окно, чтобы пустить в комнату свежего воздуха. Снаружи еще не совсем стемнело, хотя время явно перевалило за полночь. Капелла стояла низко, и на севере над горизонтом вставало бледно-голубое свечение. Комната располагалась в задней части дома и выходила на вересковую пустошь, за которой едва различался океанский простор. Тело страдало от усталости и физического изнеможения, однако ум полнился мыслями и идеями, взбудораженный фантастическими сюжетами из повестей Эштона.

Интересно, насколько можно доверять этим бессвязным рассказам? Ну, то, что его семья могла быть замешана в отправлении каких-то странненьких обрядов, причем на протяжении столетий, — что ж, это я готов был принять на веру. В конце концов, в здешних местах древние языческие верования пустили особенно крепкие корни, которые не удалось выкорчевать даже с приходом христианства — странные культы процветали здесь еще во времена Позднего Средневековья.

Однако одно дело языческие культы, и совсем другое — фантазерские бредни о каких-то дочеловеческих цивилизациях и древних богах с других планет, которые якобы спят в недоступных людям местах и ждут, когда их разбудят, между тем общаясь со своими адептами с помощью снов и древних обрядов. Все это я счел плодом работы перевозбужденного и явно нездорового воображения. Однако почему же тогда местные жители сбились в разъяренную толпу и подожгли старинную усадьбу — прекрасно зная при этом, что в доме находятся пять человек, которые никак не смогут спастись из страшного пожара? Я попытался вспомнить хоть одно упоминание в газетах — в конце концов, это происшествие никак не могло остаться незамеченным! — однако не смог припомнить ничего подобного. Если все обстояло именно так, как рассказывал Эштон, то либо меня подводит память, либо… либо местные власти сумели замять дело, и сведения о нем так и не просочились за пределы крохотной сельской округи…

Я уже был готов отойти от окна, как вдруг кое-что привлекло мое внимание. Справа вдали быстро и ярко замигал свет: он то вспыхивал, то гас, чередуя короткие промежутки с длинными вне всякой поддающейся исчислению последовательности. До крайности изумленный, я застыл, пытаясь сообразить, откуда может исходить этот свет и что он вообще такое. По первости мне показалось, что кто-то на вересковой пустоши подает сигналы. Однако я быстро отверг это предположение: источник света явно находился по меньшей мере в четырех милях отсюда — то есть где-то за береговой линией, обрывавшейся в здешних местах отвесными утесами.

Здравый смысл и привычка мыслить рационально быстро взяли вверх над чувствами. Под влиянием безумных рассказов приятеля мой взбудораженный рассудок готов был усмотреть в этих вспышках нечто потустороннее и угрожающее, однако наверняка всему имелось вполне логическое объяснение. Наверняка в море у берега имелись предательские отмели и подводные камни, и свет испускал фонарь маяка, отправляющего предупреждающие сигналы находящимся неподалеку судам.

Наутро за завтраком я невзначай упомянул об увиденном ночью. Эштон подтвердил, что на скалистом мысу в четырех милях отсюда и впрямь возвышался старый маяк, однако друг мой настаивал, что башня стоит заброшенная все то время, пока он себя помнит. И он положительно был уверен в том, что свет не мог исходить от маяка (если этот свет мне не приснился) — разве что от фонаря проходящего мимо судна. Пытаться убедить не слишком вменяемого человека не показалось мне разумной затеей, и когда Эштон предложил прогуляться к развалинам усадьбы, я охотно согласился.

Погода стояла теплая, светило яркое солнце, и мы быстро шли через пустошь по направлению к темневшей где-то в двух милях от нас роще высоких деревьев. Через ныне заброшенную землю некогда пролегала дорога, и не одна, однако сейчас вереск так плотно взялся в колеях, что мы с трудом могли углядеть следы человеческого присутствия. Добравшись наконец до рощи, мы оба обильно вспотели и тяжело дышали. Кроме того, оглядевшись вокруг, я с удивлением обнаружил, что это не роща, а настоящий лес, темный и гораздо более густой, чем казалось издалека. Огромные дубы возносили к небу гордые кроны, и стволы их росли настолько тесно, что казалось — человеку между ними не протиснуться. Мы остановились, чтобы передохнуть, и я заметил, что Эштон развернулся и принялся внимательно оглядывать дорогу, по которой мы пришли. Спутнику моему было явно не по себе, и меня одолело любопытство: что же так растревожило моего приятеля? Пустошь просматривалась прекрасно, и по ней никто не шел. Спрятаться в вереске также не представлялось возможным. Однако, всмотревшись вдаль, я увидел на горизонте странное сооружение. Маяк! Во всяком случае, ничем другим эта башня быть не могла. Ее очертания просматривались весьма скверно — над морем висела дымка. Однако даже с такого расстояния эта темная, возвышающаяся над морем тень казалась несколько странной. Над мощным фундаментом вздымалось нечто квадратное и примечательно уродливое — не чета привычным стройным силуэтам башен других маяков. Кроме того, комната для фонаря тоже выглядела непривычно — она была выпуклая и чем-то напоминала луковицу.

Эштон продолжал таращиться на маяк, словно завороженный, явно позабыв о том, где и с кем находился. Затем, с видимым усилием, он взял себя в руки и повел меня между стволами вековых деревьев. Под сенью невероятно толстых, бугристых, гротескно искривленных ветвей стояла вечная тень, и мрачные стволы надвигались на пришельцев отовсюду, словно грозясь сдавить в негостеприимных объятьях. В лесу стояла совершеннейшая и тяжкая тишина, воздух оставался неподвижен, а шаги приглушал толстый ковер опавших и гниющих листьев.

Как у Эштона выходило ориентироваться в этом древесном лабиринте, не сбиваясь с пути, мне было невдомек. Тем не менее мой спутник уверенно прокладывал дорогу сквозь густой подлесок — словно шел по торной тропе, а не по бездорожью. И вдруг мы вышли на открытое место. Здесь ничего, совершенно ничего не произрастало, а в центре высились закопченные и обгорелые руины родовой усадьбы Тревалленов.

Единственный взгляд на страшные обломки убеждал — огонь не пощадил здесь ничего. Из пепелища торчали жалкие остатки стен, перекрученные, обломанные балки криво свешивались внутрь того, что ранее было комнатами. Теперь на полу лежали кучи спекшегося мусора. Лишенные стекол оконные проемы хищно поглядывали на нас, словно выжидая возможности наброситься и пожрать непрошенных гостей. Несмотря на теплую погоду, по спине у меня прокатилась чувствительная и холодная дрожь.

Эштон застыл недалеко от развалин, оглядывая пепелище с той же странной гримасой, что я заметил на его лице, пока мы отдыхали на опушке леса.

Подойдя поближе, я тихо проговорил:

— Неужели ты рассчитывал, что огонь пощадил здесь хоть что-нибудь?

Несколько мгновений он хранил молчание, и мне даже показалось, что Эштон меня не расслышал. И вдруг он резко повернулся и сквозь зубы процедил:

— Я найду то, что должен найти. Я должен найти это. В противном случае все погибло. Понял меня? Я сказал — я найду.

И, вцепившись мне в локоть, повлек к руинам. На камнях и на земле лежал толстый слой пепла и пыли, и нам пришлось ступать очень осторожно, чтобы не потревожить его. Под пеплом также скрывались обломки деревянных панелей и обгорелые балки. Даже беглый осмотр убеждал: в пылающем аду, что разверзся здесь десять лет назад, ничто не смогло уцелеть.

Я хотел было предостеречь моего спутника, дабы тот не питал пустых надежд, но Эштон уже направлялся в дальний угол того, что ранее могло быть залом для торжественных приемов. Оттуда наверх, к остаткам верхних комнат, вела широкая лестница.

Эштон опустился на одно колено рядом с прогоревшими ступенями и внимательно оглядывал каменный пол, разгребая руками мусор. Я осторожно протиснулся мимо оборванных остатков роскошной обшивки, некогда украшавшей эти стены.

— Здесь, это должно быть где-то здесь, — пробормотал Эштон, но мне показалось, что он скорее пытается успокоить себя, чем и впрямь надеется на успех. Мне кажется, я помню…

Тут он осекся — ибо его пальцы нащупали нечто, что Эштон искал. Под лестницей на каменной плите лежало огромное железное кольцо. Мой спутник ухватился за него обеими руками. Поднявшись, он изо всех сил потянул его на себя. Тяжелый люк медленно поднялся, и я шагнул вперед, чтобы помочь другу. В следующий миг мы оба расчихались, задыхаясь от поднявшейся из дыры в полу пыли — и невыносимого смрада. Словно бы одержимый некоей чуждой силой, Эштон рванул и откинул крышку — и тут же отскочил прочь, зажимая нос и рот обеими руками.

Через несколько минут мы оправились от потрясения и уставились в совершеннейшую черноту, которую Эштон тщетно пытался рассеять с помощью мощного фонарика, заблаговременно прихваченного им с собой. Направив его луч отвесно вниз, мой спутник осветил узкие ступени, уводившие в неведомые глубины под руинами. Что бы он ни искал — а он явно намеревался не оставлять поисков, пока не исследует подвал — это что-то совершенно точно могло избежать пожара, уничтожившего остальные сооружения усадьбы, и сохраниться внизу. Толстый каменный пол уберег бы содержимое подвала даже от смертоносного дыхания пламени.

Однако, несмотря на всю свою прежнюю решимость во что бы то ни стало отыскать книгу, Эштон стоял и мялся, явно не желая спускаться вниз.

— А что конкретно тебе нужно в той книге? Ну, той, что ждет тебя внизу? — спросил я — и тут же вздрогнул, прислушиваясь к странно исказившему мои слова эху, тут же загулявшему между стенами.

— Ключ к тайнам, которые я пытался раскрыть все эти годы, — хриплым шепотом отозвался мой друг. — Сколь я себя помню, мне всегда говорили, что у семейства Тревалленов есть свой, особенный долг. Кое-что мне рассказала матушка: видно, она предчувствовала, что недалеко то время, когда местные решатся напасть в открытую — те ненавидели и очень боялись нас. Она часто повторяла: если с нами что-нибудь случится — ищи внизу.

— Тогда давай спустимся и все осмотрим.

Все еще во власти сомнений, Эштон вздохнул, но в конце концов кивнул и осторожно опустился в зияющее отверстие, направляя свет фонарика вниз, чтобы светить себе под ноги и видеть, куда ступает.

Лестница оказалась длиннее, чем я предполагал и, видимо, уводила глубоко под фундамент дома. Прошло целых пять минут, прежде чем до меня донесся голос Эштона — тот кричал, что можно спускаться следом. И тут же посветил фонариком на ступени.

Очень осторожно я пролез в отверстие и принялся, ощупывая землю ногой, спускаться вниз. Приходилось то и дело хвататься за стену, которая становилась все более скользкой и липкой на ощупь. Ко времени, как я дошел до каменного пола подвала, руки мои перепачкались в отвратительной зеленой плесени, а в нос, казалось, навеки забился странноватый затхлый запашок — в нем смешивались смрад разложения и острая химическая вонь, источник которой я никак не мог определить.

Я осторожно выпрямился, опасаясь упереться макушкой в потолок, однако ж ничего подобного не случилось: мы стояли в туннеле с высоким потолком, который уходил направо и налево в теряющуюся в кромешной темноте даль.

Мой спутник направил луч фонаря на истекающие влагой стены, и мы, аккуратно нащупывая путь, двинулись прочь от ступеней. Пятно света выхватывало то один, то другой участок грубо вытесанной каменной стены. Время от времени на глаза попадались металлические скобы. В одной такой еще оставался огарок большой свечи — похоже, место и впрямь было старинным и насчитывало не одну сотню лет истории, ибо подобные светильники вышли из употребления давным-давно. Я не имел никаких сведений о времени закладки здания, в подвале которого мы находились, но, судя по тому, что сейчас открывалось моим глазам, его построили четыре, а то и все пять столетий назад. Более того, у меня были основания полагать, что усадьбу построили на месте прежнего, более древнего строения, а ход в камне вырубили не менее двух тысяч лет назад.

Через некоторое время мы обнаружили узкое ответвление от основного хода — этот коридорчик уходил направо, однако, сколько ни светили мы туда фонариком, ничего в темноте не увидели. Кроме того, туннель выглядел излишне узким для обычного подземного хода. Он предназначался для чего угодно, но только не для того, чтобы через него протискивались люди.

Где-то через тридцать ярдов стены туннеля неожиданно раздвинулись, и мы вышли в огромный зал, стены которого терялись в темноте и едва ли высвечивались даже мощным лучом эштоновского фонарика.

На каменном полу тут и там стояли полусгнившие деревянные ящики. На некоторых еще сохранились металлические ленты оковки — впрочем, железные полосы единственно и сохранились, ибо дерево уступило натиску времени и почти полностью раскрошилось.

Эштон лишь мельком взглянул на ящики. То, что он искал, явно находилось не в них. И вдруг я услышал его приглушенный вскрик — луч фонаря нащупал что-то у дальней стены. В следующее мгновение он бросился вперед, распинывая попадающиеся под ноги деревяшки. Я поспешил следом.

Из стены выступала широкая, не менее трех футов в ширину каменная полка, а на ней стоял металлический ларец, на крышке которого ясно виднелись отвратительные на вид иероглифы. Вручив мне фонарь и попросив светить на ларчик, Эштон резко потянул за крышку — и обнаружил, что она накрепко заперта.

— Найди что-нибудь, чтобы вскрыть ящик, — резко скомандовал он мне.

Шаря лучиком фонаря по полу, я вскоре высмотрел короткую металлическую палку, которую явно использовали для вскрытия ящиков. Эштон нетерпеливо выхватил ее у меня и свирепо затыкал железякой под крышку, налегая на свое орудие изо всех сил. Металл ржаво заскрипел, крышка поддалась и с резким грохотом отлетела в сторону, гулко врезавшись в стену. Отбросив ставшую ненужной палку, Эштон погрузил руки в ларец и извлек оттуда объемистый том. Когда мой друг поднес книгу к свету, я увидел, что лицо его вспыхнуло странной радостью. А потом Эштон издал торжествующий вопль, эхо которого долго гуляло по подземному залу.

— Что это? — изумленно спросил я.

Мой голос дрогнул — но не от радости, как можно подумать, а потому что в тот же миг подземный покой исполнился странной, зловещей тишиной. Самые стены, казалось, излучали угрозу, и я готов был поклясться, что в подземном ходе, которым мы сюда пришли, что-то такое послышалось — словно бы в ответ на внезапный вопль Эштона. Звук был еле слышным, но от этого не менее жутким. С ног до головы меня пронизал безымянный ужас, и я с трудом подавил внезапное желание развернуться и побежать со всех ног — прочь, прочь из подземного зала, хранящего страшные секреты прошлого.

Эштон тоже услышал звук — ибо он тут же поднял голову от страниц книги, которую до того жадно перелистывал, посерел лицом и уставился на меня лихорадочно блестевшими в свете факела глазами.

Я лишь молча кивнул в ответ. Не знаю, что мой друг подумал об услышанном, но мне лично показалось, что это звук волочащегося по камням огромного склизкого тела — словно отягощенная собственной тушей тварь медленно утягивала себя прочь. Во всяком случае, мерзостное шуршание вскоре стихло.

В погребальном молчании подземного зала звук этот казался особенно четким. Если бы он, напротив, приближался, а не удалялся, мы бы оказались запертыми в смертельной ловушке. Стоя друг напротив друга и дико таращась, мы отчаянно пытались отыскать хоть какое-то естественное объяснение отвратительному шуму — и одновременно в ужасе прислушивались, не повторится ли он вдалеке. В конце концов Эштон несколько ожил, молча положил мне руку на локоть и взглядом показал — мол, пойдем в туннель, пора отсюда убираться.

Засунув старинный фолиант под мышку, он торопливо шагал следом за мной, а я освещал наш путь фонариком. Страх оказаться навеки замурованными в глубоком подземном ходе едва не пересилил осторожность: мы так спешили, что то и дело оскальзывались на предательски неровном полу туннеля и остановились передохнуть лишь на измазанных селитрой ступенях ведущей наружу лестницы. От этого места туннель тянулся в сторону, противоположную той, откуда мы пришли, и я направил в него луч света, тщетно пытаясь отыскать фонариком хотя бы намек на то, что же произвело тот изрядно напугавший нас звук — хотя, безусловно, что бы это ни было, оно наверняка уже уползло далеко прочь.

Дрожащим, срывающимся на хриплый шепот голосом я поинтересовался:

— А ты хоть знаешь, куда ведет подземный ход?

— Он уходит под вересковые пустоши. Во всяком случае, так мне кажется, — прошептал в ответ Эштон. — А где у него выход, я понятия не имею. И как-то не горю желанием узнать…

И он боязливо покосился на темное жерло туннеля, в котором фонарик высвечивал лишь игру теней.

— Пойдем отсюда. Я нашел, что искал.

Шаг за шагом, мы преодолели склизкую лестницу и выбрались наконец на поверхность, не позабыв прихлопнуть тяжелый люк.

От обгорелых развалин мы быстро зашагали прочь через рощу, а потом и по заросшей тропке через вересковые поля.

В свете яркого полуденного солнца нам наконец-то удалось хорошо разглядеть находку Эштона. Определить время написания книги не представлялось возможным — однако сам вид пожелтевших страниц свидетельствовал о почтенном возрасте фолианта. Чернила в некоторых местах выцвели от времени, и строки зачастую не читались, однако языком этих исписанных летящим, тонким почерком страниц и впрямь был староанглийский — как и предупреждал меня Эштон.

Когда мой спутник перевернул очередную страницу, из книги что-то выпало и спланировало на пол. Подняв упавший предмет, Эштон некоторое время вертел его в руках, а потом положил на стол. Перед нами лежало нечто не столь древнее, как книга, — листок обычной бумаги, наскоро свернутый, словно кто-то решил в спешке нацарапать письмо и приткнуть его меж страниц книжки. Глядя Эштону через плечо, я прочел записку от начала и до конца с нарастающим чувством ужаса и крайнего изумления:

«Мой Дорогой Сын!

Если это письмо попало к тебе в руки, значит, твой отец и я уже покинули пределы нашего мира. Ты уже посвящен в темную тайну нашего семейного наследия и знаешь об обязательствах, возложенных на наш род столетия назад. Известно тебе и то, что на протяжении сотен лет мы неукоснительно исполняли наш долг, не позволяя прерваться родовой традиции. Однако все указывает на то, что близятся тяжкие времена. Слишком многие обстоятельства обратились против нас, а живущие рядом с нами люди смертельно боятся того, что не могут понять. Я опасаюсь, что они замышляют истребить семейство Тревалленов.

Что бы ни случилось, я заклинаю тебя слушаться моих наставлений. Поверь — я не желала твоему отцу и тебе столь ужасной судьбы. Однако моя собственная жизнь обернулась непрекращающимся кошмаром, и самое мое посмертие зависит от того, как ты поступишь. Древним невозможно противостоять. Им необходимо приносить жертвы — ибо за то, что мы от Них получаем, нужно платить. Мы, смотрители и хранители Маяка Дарк-Пойнт, — одни из первейших служителей Древних на Земле, и мы несем нашу миссию все то время, пока они спят, эон за эоном, и не настанет время их пробуждения.

Ежели ты не желаешь разделить со мной мою ужасную судьбу, прислушайся к моим словам. В книге содержатся две формулы. Одна — для зенита, и она открывает путь Тем, кто Ждет Снаружи. Другая — для надира. Используй только вторую — и то, только тогда, когда Капелла встанет непосредственно под звездой Северного полюса. А самое главное, не поддавайся страху перед тем, что находится под фундаментом усадьбы.

Твоя любящая матушка».

Ну и как это все надлежало понимать?.. Письмо изобиловало намеками на странные знаки и предвестия беды и ужаса, однако данные в нем инструкции оказались сущей белибердой. Нет, понятно, что под «Древними» подразумевались те самые спящие существа, о которых Эштон давеча столько много распространялся. Однако о чем шла речь в последнем предложении? О том, что не надо бояться того, что скрывается под особняком?

Весь долгий вечер мы с Эштоном ломали голову над письмом. Некоторые моменты представлялись совершенно очевидными. Маяк Дарк-Пойнт явно соотносился со старинной заброшенной башней на скалистом мысу; кроме того, Эштон с готовностью согласился с тем, что «Древние» — это те самые невообразимо старые боги, коих почитали задолго до возникновения христианства и любой другой религии, исповедуемой нынешними людьми.

За разговором Эштон пришел в сильное возбуждение, и за каждым его словом теперь чувствовалась немая просьба: скорее, скорее, мой друг, переведи мне со староанглийского эту книгу! Наконец он приступил ко мне с этим открыто: перевод, настаивал он, абсолютно необходим — в противном случае он даже не берется предсказывать последствия, которые грозят катастрофой. Не приходилось сомневаться в том, что содержание письма глубоко взволновало беднягу, и судя по тому, как он мерил шагами комнату и поглядывал в окно, Эштон не исключал возможности, что обитатели деревни придут и сожгут его обиталище, как они до того сожгли усадьбу.

Разговор постепенно принимал все более фантастический оборот, и я понял, что сумею оказать помощь лишь в случае, если получу ответы на целый полк вопросов, давно осаждавших мой разум. Постепенно мне удалось успокоить моего друга и привести его в состояние, более приличествовавшее для размеренной беседы.

Сообразить, что к чему в рассказе Эштона, оказалось до крайности затруднительно: приятель прыгал от одной темы и исторической эпохи к другой. Однако из всего сказанного мне удалось уяснить, что Эштон пребывает в твердом убеждении: изо всех семейств, поддерживающих тайный культ Древних, Треваллены — одно из стариннейших. Они располагали знаниями, передаваемыми в неприкосновенности из поколения в поколение с незапамятных времен, сохраняя сведения о скрытых местах, прилегающих и сообщающихся с иными измерениями, в которых обитали лишь ужас и безумие.

Эштон безусловно полагал, что Маяк Дарк-Пойнта — одно из таких мест. Похоже, эту веру он всосал еще с молоком матери, а та получила ее от бесчисленных поколений своих предков. Однако мой друг не знал, как и когда его родичи по материнской линии стали хранителями башни. Еще он также недоумевал, что имела в виду его родительница, упоминая о некоем предмете — или существе? — что находилось в подвале усадьбы. Однако Эштон предполагал, что тайна откроется, если удастся расшифровать жуткие секреты книги, ныне лежавшей перед нами на столе.

Хотя у нас со времени завтрака и крошки во рту не побывало, мы даже не думали о пище. Изначально владевшее Эштоном возбуждение переросло в лихорадочную спешку. Соотнесясь с астрономическим календарем, мы вычислили, что Капелла встанет под Полярной звездой через три дня. И теперь ничего не оставалось, кроме как приложить все усилия к дешифровке написанной по-староанглийски книги, в частности, чтобы отыскать две заветные формулы, упомянутые в письме покойной матушки Эштона.

Книга, как я уже говорил, отличалась толщиной, а почерк зачастую оказывался неразборчивым, однако мы стоически листали ее до самых сумерек. И хотя писано все это было обычным раннесаксонским уставным почерком, который прежде неоднократно попадался мне в старинных манускриптах, время от времени я чувствовал инстинктивное отвращение к древним буквам, которые тщательно переводил, а потом зачитывал Эштону, который старательно записывал каждое мое слово.

Слегка заостренная форма букв свидетельствовала, что книга писана в третьем или же четвертом веке после Рождества Христова, во времена, когда христианство еще не стало господствующей религией, а древние верования бытовали повсюду и то и дело прорывались ужасающими эксцессами сквозь тонкую, только нарастающую кожу цивилизации…

История, что рассказывала книга, во многом подтверждала сведения, которые я уже успел получить от Эштона. Однако если его разыскания лишь чуть поскребли почву над вечной мерзлотой ужаса, таившегося под обыденностью и кажущейся размеренностью жизни этого крохотного уголка Корнуолла, то это повествование разукрасило ее, как клумбу, тысячью преотвратительных деталей, открыв наши отдернувшиеся в ужасе умы бесконечным и чуждым ландшафтам времени и пространства, созерцанию которых всячески сопротивлялись наши рассудки.

В книге рассказывалось о бесконечно далеких эпохах, предшествовавших первым, сотворенным из беспомощной глины, городам человечества; о чудовищах, населявших черные, не заполненные животворящей материей межзвездные пространства; о космических сражениях, после которых Древние оказались заточены на юных, недавно созданных планетах вроде нашей Земли. Однако, как утверждал неведомый автор этих строк, заточение еще не означало смерти великих богов. Нескончаемой чередой тянулись годы, миллионы лет, на лице земли сменяли друг друга расы, лишь последняя из которых была человеческой, — а боги оставались погруженными в колдовской сон, все так же пребывая в заповедных и недоступных уголках, терпеливо ожидая времени своего пробуждения.

Но это было еще не все! В книге также говорилось о других существах, о безымянных тварях, которые обитали вне обычного пространства и времени, но могли попадать в наше измерение через тайные переходы, которые могли открыть особые заклинания и ритуалы.

Ближе к концу книги почерк менялся, и более современная, пусть и столь же анонимная, рука вывела нечто вроде приложения к огромному тому. В то время как собственно буквы соответствовали более позднему, точнее, современному английскому, сами слова относились к периоду двухсотлетней давности. На этих листках речь шла о возведении Маяка в Дарк-Пойнте — похоже, тот сменил более старую каменную башню, ранее стоявшую в том месте. Из текста оставалось совершенно непонятным, строили ли маяк именно как маяк. Более того, после прочтения у нас сложилось не очень приятное впечатление, что башня использовалась в гораздо более мрачных и даже нечестивых целях. Судя по тому, как тщательно выравнивался по сторонам света фундамент и выверялся общий вид маяка, здание выстроили над одним из порталов, о которых ранее шла речь в книге. Сотни лет Треваллены оставались хранителями древнего знания и, в относительно недавние времена, значились смотрителями Маяка Дарк-Пойнт. Однако оставалось совершенно непонятным, что подразумевал подо всем этим автор этих строк — однако тот явно предполагал, что его читатель полностью осведомлен обо всех нужных деталях.

Мы так увлеклись расшифровкой книги, что не заметили, как рассвело. Целая ночь прошла над страницами — ночь, погрузившая нас в пучины ужаса и изумления. Мы читали о материях, запредельных обычному человеческому разуму, о тайных договоренностях между Древними и Тревалленами и подобных же договоренностях между этим семейством и существами, обитавшими за пределами наших времени и пространства. Неудивительно, что насмерть перепуганные селяне той ноябрьской ночью десять лет назад ворвались в усадьбу и сожгли дотла проклятый дом вместе со всеми его обитателями.

Как Треваллены сумели пережить Средние века, когда ведьмы и ведуны преследовались с особым ожесточением, я даже не могу вообразить. Однако оставалась неразгаданной одна, последняя тайна. Хотя мы тщательно просмотрели текст, строка за строкой переводя его, мы не нашли даже упоминания о двух формулах, о которых говорилось в той поспешно нацарапанной записке. Нет, конечно, в книге встречались слишком выцветшие и плохо читаемые места, однако формул под этими пятнами и потертостями точно не было! Неужели матушка Эштона ошибалась? Но это казалось слишком невероятным… Она весьма настаивала на важности формул в деле предотвращения какой-то грядущей катастрофы и не стала бы указывать место, где их следовало искать, если бы питала относительно него хоть какие-то сомнения.

Однако какие еще могли отыскаться объяснения? Повинуясь настойчивым просьбам друга, я еще раз тщательно перелистал книгу, страницу за страницей, высматривая, не выдран ли из нее лист.

И тут, долистав почти до середины, я дошел до страницы, которая по виду оказалась вдвое толще остальных. Проведя пальцем по обрезу, я обнаружил, что так и есть — два листа слиплись. Разделить их оказалось не так-то легко, принимая во внимание хрупкость древнего пергамента. В конце концов мы применили острый нож, и наши труды увенчались успехом.

Думаю, оба мы не ожидали увидеть то, что увидели. А ожидалось нечто подобное тексту всей книги — тот же почерк и старинный стиль. Пусть и устаревший, но английский язык! И каково же было наше изумление, когда нашим глазам предстало нечто совершенно иное: символы, которые при всем желании нельзя соотнести с нашим алфавитом! Да и почерк со странноватым наклоном оказался мне совершенно незнакомым. Однако даже самые мелкие буквы были тщательнейшим образом выписаны и даже обведены — для пущей определенности. Складывалось впечатление, что пишущий желал избежать каких бы то ни было недоразумений и неясностей. И все же, несмотря на чуждый вид букв, Эштон с дрожью в голосе произнес, что они ему что-то напоминают — и он, похоже, их где-то уже видел!

Однако становилось совершенно очевидно, что, хотя и времени оставалось в обрез, пытаться расшифровать загадочные формулы прямо сейчас стало бы бесполезной затеей. Оба мы измучились за ночь и сознавали, что любая ошибка — а усталость бы сделала ошибки неизбежными — привела бы к катастрофическому результату. Время подошло уже к половине девятого утра, так что Эштон на скорую руку собрал нам позавтракать, после чего мы легли спать.

Проснувшись примерно через шесть часов, я обнаружил, что Эштон уже давно встал и деловито перерывает выстроившиеся на полках книги. Когда я вошел, он мельком взглянул на меня, но даже так я сумел разглядеть темные круги у него под глазами — похоже, моему другу не удалось как следует поспать. Им владела одна мысль, его снедало одно-единственное желание — и он шел к цели, не жалея и не щадя ни тело, ни разум.

— Разгадка где-то здесь, — хрипло пробормотал он, обводя рукой стеллаж. — Я положительно уверен — здесь, в какой-то книге.

— Тогда необходимо выработать логический и методологический подход к проблеме, — важно произнес я. — В конце концов, у нас еще два дня на разрешение этого вопроса.

Большую часть томов, к счастью, просматривать не пришлось — они были написаны на латыни, арабском или греческом и потому явно не содержали разгадки таинственного шифра. И тут — уже стояло позднее утро — мой друг торжествующе вскрикнул. Я поднял глаза от пролистываемой книги — и увидел Эштона с тоненькой и весьма потрепанной книжицей в руках. Он проглядывал ее, лихорадочно переворачивая страницы. Изможденное лицо его приняло странное выражение, когда он наклонился над столом, чтобы сравнить почерк на страницах книжицы и фолианта, который мы добыли в подвале усадьбы.

Заглянув Эштону через плечо, я убедился в том, что буквы действительно выписаны похожим образом.

— Вот оно, — весь во власти страшного возбуждения, проговорил он. — Я же говорил — где-то я такое видел…

У меня не хватило смелости спросить, как называется книжка. Судя по ее виду, она относилась к самым древним из собранных в библиотеке моего друга томов.

— А ты можешь эти формулы как-то записать буквами? — осторожно поинтересовался я.

Эштон заколебался, затем кивнул:

— Да. Да, смогу. Но это не так-то просто! Видимо, здесь что-то похожее на наакальский язык, правда, есть некоторые едва различимые нюансы… однако, как бы то ни было, перевод должен быть абсолютно точен. Я не могу позволить себе ошибок — в противном случае, матушкино завещание останется невыполненным! Малейшая ошибка — и…

Он осекся и не договорил, однако я и без слов понял, что мой друг имеет в виду.

Оставив его наедине с загадочными строчками, я собрал себе поесть, а потом спросил, не позволит ли Эштон взять машину и прокатиться — по крайней мере, я хоть не буду мешаться под ногами и отвлекать от дела. После мгновенного колебания мой друг ответил согласием и передал мне ключи от авто.

Стояла все еще теплая погода, к тому же светило яркое послеполуденное солнышко. Я не стал полагаться на удачу и прихватил с собой карту округи. Перед тем как завести машину, я ее тщательно изучил — впрочем, куда ехать, решено было давно. Не случайно мне пришлось умолчать о конечной цели поездки в разговоре с Эштоном — в противном случае тот мог бы отказать мне в авто или же вступить в нудные препирательства, убеждая оставить свое намерение.

Наконец я завел машину, тронулся и, медленно проехав через деревню, свернул на узкую дорожку, которая — если доверять карте — вела к берегу моря и оканчивалась невдалеке от скалистого мыса, на котором возвышался Маяк Дарк-Пойнт. Навстречу мне попалось совсем немного прохожих, и все они одарили меня странными взглядами.

Дорога оказалась не сильно проезжей и весьма ухабистой — похоже, здесь нашлось мало охотников по ней кататься. По мере того, как я продвигался к торчащим вдали утесам, пейзаж вокруг меня существенно менялся: богатая растительность уступала место редким клочками травы и согнутому от постоянных ветров кустарнику. Выехав на невысокое всхолмье, я пригляделся к маяку, столь не похожему на маяк, и даже этого краткого мига хватило, чтобы понять: первое впечатление меня не обмануло — башня и впрямь выглядела очень необычно. Однако когда я смотрел на нее с опушки леса, дымка и расстояние не позволили оценить всю странность ее облика. Мало того, что помещение для фонаря построили в виде купола — подобные шаровидные выступы торчали из тела башни повсюду. О назначении этих архитектурных излишеств оставалось лишь догадываться. Одним словом, маяк казался подлинным воплощением загадки и тайны, и это ощущение все усиливалось, пока я, осторожно маневрируя, съезжал по крутому скалистому склону к береговой полосе.

Дорога вдруг оборвалась — и мне пришлось выбраться из машины. Передо мной лежала полоса голой, еще мокрой после отлива гальки. Длинный каменный язык тянулся далеко в море и поднимался над уровнем воды на несколько футов, — хотя, судя по перетянувшим его тут и там прядям водорослей, высокий прилив затапливал камни полностью.

Осторожно пробираясь к нему по весьма скользким камням, я успел заметить, что башню давно не подновляли и она разваливается на глазах. Верхняя часть почти полностью обрушилась, и всю ее окутывала подобная темному облаку аура заброшенности и упадка — совершенно отсутствующая у других подобных сооружений, которые мне приходилось видеть на английском побережье. На вершине под ярким солнцем нестерпимо сверкало стекло — оно, в отличие от каменной кладки, устояло под натиском времени и выглядело неповрежденным. Я ожидал увидеть со стороны суши массивную дверь — однако в каменной круглой стене не открывался ни один проход.

Подойдя поближе к основанию башню, я разглядел узкую платформу, опоясывавшую сооружение по всему диаметру. Наверх вела короткая лестница. Некогда вдоль выступа шло металлическое ограждение, однако оно, судя по всему, давно исчезло — то ли под ударами волн, то ли умышленно кем-то выломанное, оставив после себя лишь несколько ржавых штырей.

Взобравшись по ступенькам, я обошел башню и обнаружил глядевшую в океанский простор большую, окованную железными полосами дверь. Несмотря на мрачный вид сооружения и окутывавшие его не менее мрачные предания, я потянул за скрипучую створу и всмотрелся внутрь. В неясном сумраке виднелись кучи мусора и упавшие сверху камни. Перешагнув порог, я внимательно рассмотрел ближайший участок пола — и убедился, что любопытное ощущение, испытываемое мной в этом месте, нельзя приписать простой игре воображения. В воздухе стоял запах влажной плесени, который неминуемо пронизывает всякое заброшенное и пустое здание — хотя, безусловно, повсюду лежала сероватая пыль, а стены оплетала паутина. Однако помимо этого в воздухе звенело словно бы электрическое напряжение, заставляющее меня непроизвольно вздрагивать, — крайне неприятное чувство, заставляющее думать, что каждый дюйм пола здесь находится под сильным электрическим током.

А кроме этого, в глаза мне сразу бросилась еще одна странность. Пол и нижние ступени лестницы покрывали те же самые водоросли, что я видел на мысу. Однако как они могли попасть сюда? И почему сохранялись влажными? Массивная дверь выглядела весьма внушительным препятствием даже для океанских волн, а других входов в башню я не наблюдал.

Собравшись с духом, я прошел по гладким плитам пола к лестнице, тщательно обходя осколки каменной кладки. Странно, но внутри не было даже следов меблировки — как же тогда в этом маяке мог жить смотритель?.. Однако пол расчерчивали странные знаки — правда, в неярком свете не представлялось возможным их разглядеть. И лишь взобравшись на дюжину ступеней вверх, смог я различить часть общего рисунка.

Но даже тогда мне не удалось полностью понять, что из себя представляет путаница извилистых, пересекающихся под неожиданными углами поблекших красных линий, в которые тут и там вписаны были какие-то черные геометрические символы. И хотя разум подсказывал мне, что у криптограмм наверняка имеется какое-то математическое значение, если не объяснение, я также приметил, что в нескольких местах они выглядели практически стертыми. И что-то подсказывало мне, что здесь поработали не силы природы, а усердные человеческие руки.

Подъем на башню занял всего лишь несколько минут — лестница спирально уходила вверх в собственном каменном колодце. Единственно, в нескольких местах она выглядела настолько попорченной, что я опасался ставить ногу на ступеньку и хотел даже оставить это предприятие. Во время подъема стала очевидной еще одна странность. В то время как нижние ступени и пол покрывал толстый слой мусора и водорослей, верхняя часть лестницы выглядела чисто выметенной и полностью очищенной — причем совсем в недавнем прошлом — от пыли и грязи.

Наконец я подошел к крепкой деревянной двери, которая со скрипом отворилась под моей ладонью. Увиденное внутри заставило меня потерять дар речи от изумления. Солнечный свет яростно бил в стекла над головой, высвечивая каждую деталь обстановки. В центре комнаты установлена была лампа на мощной оси, а рядом я разглядел несколько рычагов, назначение которых поначалу осталось мне неясным — но они явно были частью внутреннего механизма лампы.

Однако стоило мне поднять глаза к куполу над головой, как замысел устроителей маяка стал более понятным. Я ожидал, что выгнутая крыша будет цельнометаллической, однако увидел две железные ставни, которые явно раздвигали туда и сюда — судя по прекрасно смазанным салазкам, по которым они ходили. Почему они так привлекли мое внимание, я и сам не смог бы объяснить, однако вид их пробудил во мне некие смутные воспоминания. И смысл сложноустроенного механизма прояснился. В качестве эксперимента, я потянул за ближайший к себе рычаг. Несколько секунд ничего не происходило — хотя рукоять легко поддалась нажиму. И тут ставни-близнецы неслышно раздвинулись, открыв небо прямо над фонарем. Я думал, что отверстие оставляет лампу на милость стихий, однако теперь разглядел, что ставни скрывали стеклянные линзы около трех футов в диаметре. Я смотрел на них, а в небе проплыла тучка, а следом — ее увеличенное и искаженное отражение.

Какой гениальный инженер построил все это, я и представить боялся. Однако казалось совершенно невероятным, что механизм установили здесь при сооружении башни: для этого понадобились бы технические знания и точность расчетов, немыслимые в те времена. А самое главное, с какой целью все это было изготовлено и установлено? Направить сфокусированный луч света прямо в небеса? Это казалось совершенно абсурдным, однако, приглядевшись к внутреннему механизму фонаря, я понял: да, именно для этого лампа и предназначена. Ее можно и нужно установить именно в такой позиции, причем точность настройки достигалась с помощью малых дополнительных рычагов.

Силы небесные! Что же это за место такое! Эштон утверждал, что маяк уже много лет стоит заброшенный, однако все здесь указывало на недавнее присутствие человека. Салазки ставен лоснились свежей смазкой, механизм лампы оказался чрезвычайно сложен, на верхних ступенях царила чистота, — я уж не говорю о немыслимой точности расчетов, понадобившихся при постройке и отладке механизма! Нет, положительно, здесь все, все указывало на недавнее происхождение загадочного инженерного сооружения. Но если маяк считался вотчиной Тревалленов — кто же сюда приходил? Местные навряд ли бы сунулись в проклятое место, а последние в роду Эштона погибли в огне десять лет назад…

Чем дольше я стоял, оглядываясь и разглядывая, тем более разыгрывалось мое воображение. Казалось, меня кто-то пристально и жутко внимательно разглядывает — причем этот кто-то был явно не человеком, а кем-то гораздо более неприятным. Я чувствовал себя повисшим, как муха в паутине, в чем-то чужеродном и враждебном.

Быстро, словно бы действуя сама по себе, рука моя протянулась к рычагу и перевела его в прежнее положение. Ставни захлопнулись у меня над головой, а снизу что-то тихо прошелестело. От одной мысли, что кто-то крадется вверх по ступеням, чтобы отрезать мне всякие пути отступления из этой странной комнаты, у меня сердце ушло в пятки. И тут же с меня словно слетело наваждение. Распахнув дверь, я кинулся вниз по лестнице, съезжая и скатываясь по разрушенным до основания маршам. Добравшись до низа, я остановился перевести дыхание — горло горело, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Однако я снова услышал то же самое — кто-то подползал. Подкрадывался. Подкрадывался ко мне. Но теперь звук различался не так ясно — и новая волна ужаса накрыла меня, когда я осознал: шелест доносится из-под фундамента башни! Из-под ее каменного основания!

Не помню, как я пихнул тяжелую дверь, выскочил и побежал, оскальзываясь, по камням к машине. Молниеносно развернув авто — из-под колес летела душераздирающе скрипевшая галька, но мне было все равно — я как можно быстрее вырулил на узкую дорогу и с максимальной скоростью погнал к деревне, которую ныне ощущал тихой гаванью и безопасным убежищем.

К тому времени, как я подъехал к дому, беспокойно толкущиеся в голове мысли улеглись, и стало возможным подумать о том, что можно рассказать Эштону о моем походе к маяку. Остановив авто перед домом, я уже знал, что скажу другу — а уж правильное или нет то было решение, предположить сейчас невозможно. В конечном счете, а что, собственно, произошло? Я не увидел ничего такого, что не допускало бы рационального объяснения. Ну да, мне послышался странный и пугающий звук под камнями. Однако точно такой же звук мы слышали в подвале сгоревшей усадьбы — и это вполне можно приписать шороху волн, которые заливали вход в туннель!

Что же до удивительного механизма, управляющего фонарем маяка, то в нем трудно усмотреть нечто сверхъестественное. Ну да, он весьма сложно устроен. Однако непреложно известно, что викторианская эпоха славилась своими техническими достижениями — взять хотя бы ту же камеру-обскуру.

Эштона я нашел в весьма приподнятом настроении — мой друг почти завершил расшифровку обеих формул. К тому же он несколько расслабился и уже не косился в страхе по сторонам — хотя и продолжал время от времени взглядывать в окно, словно чтобы удостовериться в отсутствии слежки.

— Должен признаться, временами я был готов впасть в форменное отчаяние, — возбужденно проговорил он, размахивая исписанной бумажкой. — Но тут я обнаружил, что эти буквы — не более чем вариант классического наакальского, который в древности использовали некоторые культы.

— Ты положительно уверен, что все понял правильно?

— Ну, я еще раз все перепроверю, будь покоен. Осталось лишь выверить произношение. Так или иначе, теперь я знаю, какую формулу нужно использовать, когда настанет время.

Что ж, мне пришлось удовлетвориться этими скудными разъяснениями. Однако следующие два дня я внимательно приглядывался к другу, и его общее расположение духа и внешний вид доставляли мне немало беспокойства. Черты лица его еще более заострились, а в глазах то и дело мелькал затаенный страх — что явно свидетельствовало о том, что мой друг знает больше, чем решился поведать мне, и что поручение покойной матушки не на шутку его пугает.

Однако наступила вторая ночь, и незадолго до того, как пробило одиннадцать, мы завершили необходимые приготовления. В дополнение к тщательно расписанной формуле Надира, Эштон прихватил с собой мощный фонарик и — к моему неудовольствию — револьвер. Я же не знал, чего ждать от нашей экспедиции, и потому взял с собой бинокль.

Даже в столь поздний час небо не оставалось совершенно темным. К северу над горизонтом вставало бледно-голубое сияние. Там желтовато взблескивала Капелла, подобно призрачному маяку в ночном небе на северо-западе.

Мы забрались в машину, и Эштон медленно выехал из деревни. Свет фар подпрыгивал вместе с авто на многочисленных ухабах. Всю дорогу к морю мы молчали — над полями стояла такая полная и плотная тишина, что нарушить ее казалось святотатством.

В полумиле от берега мой друг заглушил двигатель и выключил фары. Даже в кромешной темноте мы различали призрачный силуэт Маяка Дарк-Пойнт. Прошло несколько секунд, и я понял, почему мы видим башню столь отчетливо. Океан, омывавший основание маяка, казался непонятно подсвеченным. На волнах переливалось зеленоватое, фосфоресцирующее сияние, оттеняющее темный силуэт маяка. Я обратил на свечение внимание Эштона, однако тот лишь отмахнулся, сказав, что это все водоросли — мол, некоторые их виды действительно заставляют воду мерцать и переливаться.

Верил ли он сам подобному объяснению, я проверить не мог. Однако остался при убеждении, что мой друг просто пытается меня успокоить.

Взяв меня под руку, он указал на маяк, а потом посмотрел на Капеллу, которая немигающе вперилась в нас с северного горизонта.

— Пойдем, — коротко сказал он. — Осталось очень мало времени. Я хотел бы осмотреть маяк, прежде чем произнести формулу.

— А это безопасно? — поинтересовался я, с трепетом вспоминая мой недавний визит в башню.

— Я должен кое-что узнать — причем наверняка.

Он говорил со странной убежденностью, почти одержимостью.

— Если боишься — оставайся в машине.

Я лишь помотал головой и последовал за ним. Узкая дорога к морю показалась мне длиннее, чем в прошлый раз, однако в конце концов мы вышли к узкому скальному языку, далеко вытянувшемуся в море. Наступало время прилива, и камни у подножия башни уже захлестывали волны. По щиколотку в пене, мы осторожно прошагали к обращенным к морю массивным дверям. На пороге Эштон вытащил и включил фонарь, а потом распахнул створки и вошел внутрь.

Припоминая шелестящий звук, расслышанный мной в каменных глубинах, я почти надеялся увидеть внутренность башни переменившейся — однако ничто не указывало на чье-либо присутствие или же приход после того, как я так спешно выбежал из здания маяка.

Я думал, что друг мой направится прямо к лестнице, однако тот решительно пошел к центру комнаты и принялся водить лучом фонаря по рисункам на полу, не обращая решительно никакого внимания на валявшиеся там и здесь пучки водорослей. И тут я увидел нечто, что заставило меня задрожать от предельного ужаса! Прежде пол равномерно покрывал слой серовато-белой пыли. Однако в свете фонаря моему зрению явственно предстала широкая, длинная полоса, словно кто-то протащился по полу и вымел его чудовищным брюхом! А начинался этот жуткий след от самого центра странного, каббалистического рисунка, испестрившего плиты пола!

А в центре обнаружился огромный люк с железным кольцом, который прежде оставался скрытым. Кто-то — или что-то — проникло в башню снизу после того, как я из нее убежал, и мое возбужденное воображение немедленно связало это со страшным, волокущимся звуком натыкающегося на препятствия упругого тела, который мое ухо различило в подземельях под башней.

Потрясенный увиденным и тем, что оно означало для нас обоих, я шагнул к Эштону, который уже взялся за железное кольцо. Прежде чем я сумел остановить друга, тот с усилием поднял крышку люка и направил луч фонаря в зияющее у ног отверстие. Зловонные испарения вырвались из дыры, и мы, едва не сбитые с ног волной страшного смрада, шарахнулись в стороны, прикрывая нос и рот ладонями.

Я ожидал увидеть лестницу, уходящую в стигийскую тьму черного колодца, однако свет фонарика выхватывал из темноты лишь гладкие каменные стены, которые уходили на глубину, куда уже не достигал электрический луч. Как что-то могло выбраться из такого колодца, не пользуясь ни ступенями, ни захватами для рук, я даже представлять себе не хотел — и потащил Эштона прочь от дыры.

Нас обоих сотрясала неудержимая дрожь, ибо, несмотря на то, что колодец выглядел совершенно неподдающимся для восхождения, стало очевидно, что оттуда, из этих разверстых глубин что-то выбралось. По выражению посеревшего от страха лица моего товарища я понял, что его посетила точно такая же мысль. А ведь этот ход имел второй выход — тот, что мы видели собственными глазами под обгоревшими руинами усадьбы Тревалленов!

Что за чудище обитало в туннеле, на четыре мили протянувшемся под вересковыми пустошами, я не знал и знать не хотел. И в то же время меня вдруг посетило воспоминание. Уже не об этом ли говорилось в последней записке матушки Эштона? Не намекала ли она на то, что в затопленных вечной тьмой глубинах под домом живет некое существо? Но что тогда она хотела сказать, предупреждая сына, что ему нечего опасаться?

Подозреваю, что в тот миг Эштон вполне разделял мое отчаянное желание развернуться и как можно скорее покинуть жуткую башню с ее страшными тайнами. И я бы так и поступил, но Эштон схватил меня за локоть и кивнул на ступени. Он стал подниматься первым, то и дело направляя луч фонаря под ноги и помогая мне в тех местах, где ступени обвалились. Наконец мы добрались до верхней площадки. Не знаю, известно ли было моему спутнику, что ждет нас в комнате за дверью. Во всяком случае, я не стал задавать ему вопросов, пока мы карабкались вверх по ступеням. А когда мы оказались перед дверью, я ничего не успел спросить — ибо до нашего слуха донесся звук, исходивший от чего-то или кого-то прямо за входом в комнату с фонарем!

Поистине, то был дьявольский крик — низкий, подвывающий, терзающий слух, подобно скрежету напильника, переходящий то в пронзительный визг, то в рычание. Назвать его жалобным у меня не повернулся бы язык — хотя он и вправду походил на вопль смертельно мучимой души, однако вопль невообразимо отвратительный и мерзкий. Однако хоть он и не был слишком громок, он почти заглушал другой, не менее отвратительный звук: мокрое, тяжелое хлюпанье и чмоканье, словно бы в комнате ворочался кто-то огромный и неповоротливый.

Однако Эштону нельзя было отказать в мужестве. Возможно, он думал, что мощь формулы Надира защитит его от любой опасности. Как бы то ни было, но он схватился за ручки двери и налег на нее всем телом. Дверь не подалась. Я попытался оттащить его прочь, ибо некое странное чувство подсказывало мне, что то, что скрывается за дверью, не принадлежит Земле. На какое-то мгновение дверь чуть приоткрылась, и в щелку хлынула немыслимая вонь протухшей рыбы. Но и этой секунды хватило, чтобы луч фонарика высветил что-то чешуйчатое и отвратительно зеленое — это что-то явно заполняло собой всю комнату без остатка.

Тогда Эштон отшатнулся и оттолкнул меня с красноречивым жестом — уходим. Уж не знаю как, но мы сумели спуститься по предательски скользким ступеням. Внизу Эштон остановился и, хотя я принялся умолять его покинуть жуткую башню вместе со мной, с отчаянным упорством покачал головой:

— Ты — уходи, — резко бросил он. — Уже почти полночь, и формулу Надира нужно произнести здесь, в этой самой точке, ибо путь перехода необходимо навечно запечатать. За меня не беспокойся. А теперь — уходи!

Перед лицом столь одержимого упрямства мне не оставалось иного выхода, кроме как оставить его в одиночестве в нижнем зале маяка. Обратный путь я преодолел уже по колено в приливной волне, то и дело оскальзываясь и съезжая на камнях. Наконец мне удалось выбраться на обрывистый берег, где я застыл, пристально вглядываясь в силуэт башни.

Повинуясь безотчетному стремлению, я поднял мощный бинокль и направил его на верх башни, однако сумел увидеть крайне мало, несмотря на то что стены фонарной комнаты были стеклянными. Всю ее заполняла бесформенная масса, которая постоянно волновалась и вздрагивала, так и не приняв никакого более отчетливого облика.

И тут, несмотря на разделяющее нас расстояние, я услышал громкий голос Эштона: он приступил к чтению заклинания, выговаривая древние слова, не предназначенные для человеческих уст. Слова эти гулко отдавались от стен маяка, словно те служили им гигантским резонатором, и эхо их доносилось до меня даже через галечную отмель, вступая в странную многоголосую перекличку с окружающей природой, и потом долго дрожало в совершенно неподвижном воздухе.

Как только прозвучали первые страшные слова, мои глаза едва не ослепил мощнейший, кристально чистый свет, ударивший из верха башни. И в этот миг я сумел разглядеть засевшее в комнате существо. Я понял все, абсолютно все. Я понял, какова природа управлявшего мерзкой лампой существа. Мне открылась безобразная правда, стоявшая за тянущейся с языческих времен истории рода Тревалленов, присматривавших за Маяком Дарк-Пойнт, а также смысл таинственного послания и то, кто же на самом деле скрывался в подземном ходе, пробуравливавшем земли под пустошами.

В тот же миг со стороны моря ударил порыв ледяного ветра. Он нарастал и усиливался, и плащ рвался у меня с плеч. С усилием я оторвал взгляд от башни — что-то подсказало мне посмотреть вверх. А там, в самой точке зенита, прямо над Маяком Дарк-Пойнт, клубилась поглощающая звезды тьма.

В то же самое мгновение воздух вокруг меня задрожал, добавляя ураганной силы и без того яростному ветру. Все разрастающееся, неровное пятно полночной тьмы спикировало с ночного неба, а в купол маяка ударила страшная ветвистая молния.

Через разделяющее нас расстояние я расслышал, как Эштон произнес заключительные слова заклинания, и едва затихло гулкое эхо, из верха башни вырвался острый луч голубоватого света и впился в чернильный клубящийся туман. Моментальная вспышка света высветила кое-что еще, нечто, что тоже улетело в небо, барахтаясь в ядовито-зеленом коконе света — два темных силуэта, извивающиеся, переплетенные, по спирали уносящиеся в распахнутую бесконечность над ними. Разум мой отказывался принять увиденное, однако я положительно уверен, что в тот кошмарный момент я сумел разглядеть огромное осьминогоподобное существо со свисающими щупальцами — оно беспомощно задергалось, прежде чем навсегда скрыться из виду; а за ним последовала человеческая фигура — и я точно знал, что это Стивен Делмор Эштон.

Следом нахлынула тишина — и кромешная темнота. Только тут я понял, что свирепо воющий над морем ветер совершенно стих. Когда мои глаза вновь обрели способность видеть ясно, я присмотрелся и понял, что ударившая в башню зарница расколола ее пополам, и теперь от нее осталась лишь куча битого камня у самого конца мыса. Через обломки перекатывали волны прилива.

Прочитав формулу Надира, это могучее заклинание, Эштон и вправду сумел закрыть невообразимо древний путь перехода в области, лежащие за пределами наших пространства и времени. Однако полновластным ужасом этой ночи осталось для меня не то, что беднягу каким-то образом утянуло в распахнувшуюся щель между мирами, и Эштон навсегда исчез с лица земли, — нет, главным кошмаром было то, что я увидел через линзы бинокля в тот краткий миг, когда фонарь на башне высветил внутренности комнаты с нездешними механизмами, которые, как теперь точно знаю, предназначались для того, чтобы посылать луч света вверх, в неизмеримо далекие, запредельные человеческому воображению области.

Ибо я увидел последнего хранителя Дарк-Пойнта — это его бесформенная туша заполняла комнату, колышась, словно мерзкое тесто. То была постоянно меняющая очертания масса — однако кое-что в ней оставалось неизменным. Над раздутым отвратительным телом неестественно покачивалась голова женщины — и я знал, знал со всей ужасающей самого меня определенностью, что то была не кто иная, как мать Стивена Делмора Эштона.

Джон Гласби

ЧЕРНОЕ ЗЕРКАЛО

Тот очевидный факт, что Филип Эшмор Смит каким-то образом сгорел заживо, признавался всеми как вполне непреложный — и менее всего его оспаривали власти, взявшие на себя расследование дела. Однако некоторые тревожные признаки заставили некоторых повнимательнее присмотреться к обстоятельствам его кончины — и побледнеть от ужаса, внушаемого пробудившимися подозрениями. Так, люди справедливо указывают на некоторые свидетельства и улики, не принятые с должным внимание следствием: к примеру, тот факт, что ковер, на котором найдены были опаленные останки, остался совершенно не поврежденным пламенем; совершеннейшее отсутствие каких-либо следов огня в комнате, равно как и следов воспламеняющихся веществ на одежде покойного; а также то, что никто не видел языков пламени и клубов дыма в окне, под которым нашли тело.

Любопытные записи в дневнике погибшего приписали игре разгулявшегося воображения человека, который в этом крохотном городке успел снискать себе славу эксцентрика, слишком увлеченного оккультизмом и прочими дурацкими вещами. Мистер Смит частенько заходил в старинные букинистические и антикварные лавки в Эксетере в поисках легендарных и древних книг, а также некоторых предметов, которые, будучи подлинными, также имели бы весьма старинную родословную.

Именно такой предмет, а именно — черное зеркало со странным узором, забрали из комнаты Смита без какого-либо предварительного разрешения полиции и сбросили в одну из заброшенных шахт в пяти милях от Торпойнта. Не приходилось сомневаться, что старинное зеркало разбилось при ударе на тысячи осколков. Совершивший сей акт вандализма доктор Александер в дальнейшем уверял почтеннейшую публику, что сие деяние спасло человечество от судьбы, горшей, чем самый конец света.

Именно доктор, из всех людей, водил тесное знакомство со Смитом и часто навещал его старый деревенский дом — однако во время, непосредственно предшествовавшее гибели несчастного, доктор приезжал к нему не так уж и часто, заставляя подозревать, что в доме находилось нечто смертельно его пугавшее. И хотя сам доктор никогда не рассказывал о происходившем, его друзьям стало совершенно очевидно, что нечто глубоко взволновало этого джентльмена, внушив непобедимый и не обычный для столь мужественного человека страх.

Неизвестно, стало ли причиной смерти Смита самовозгорание (такое осторожное предположение высказал полицейский медэксперт в одной из личных бесед), или его поразило нечто, пришедшее из нездешних измерений, как уверяют некоторые ученые. Пусть это решит для себя читатель. Мы же можем лишь собрать единственные подлинные свидетельства, а именно странные и темные по смыслу записи в дневнике Смита, и попытаться проследить цепочку событий, не спеша с определенными выводами.

Филип Смит не на шутку увлекался древними мифами и легендами и уже ко времени своего прибытия в Торпойнт осенью 1937 года обладал внушительным собранием оккультных книг. И хотя ему едва перевалило за двадцать, он обладал собственными средствами и мог позволить себе путешествовать по всему миру, хотя, по правде говоря, необычная природа его разысканий зачастую отправляла молодого человека в отдаленные уголки нашей планеты, куда не ступала нога туриста. Несколько месяцев он провел в странном каменном монастыре, воздвигнутом на высоком плоскогорье в Центральном Тибете, где он постигал секреты использования редкого медикамента и наркотика, извлекаемого путем дистилляции из цветов пурпурного мака, произрастающего только в тех далеких краях. Продолжив свое путешествие на юг, а именно, в Индию, Смит приложил много усилий, чтобы встретиться со странным индусом, утверждавшим, согласно дневнику того же Смита, что существуют некие области, полностью лежавшие вне привычной нам вселенной, и эти области могут соприкасаться друг с другом и даже накладываться в некоторых точках. А также он выяснил правду, которая стояла за легендами о некоторых древних культах, почитавших Древних — существ, упомянутых в произведениях американского писателя Лавкрафта, с которым Смит несколько лет назад поддерживал оживленную переписку.

Он покинул Индию весной 1937 года и по пути на родину завернул в Трансильванию, где, углубившись в горы, исследовал руины древнего замка, в глубоких подвалах которого ему удалось обнаружить несколько ветхих фолиантов, по слухам, писанных на до сих пор не расшифрованном языке. Местные старики рассказывали у очагов, что строки, коими исписаны страницы книг, были давным-давно, сразу после того, как римляне покинули эти края в 271 году после Рождества Христова, — тщательно перенесены с надписей, вырубленных на стенах туннеля глубоко под Трансильванскими Альпами.

По возвращении в Англию Смит без дальних проволочек приобрел старый фермерский дом в окрестностях Торпойнта — строение ветшало и разрушалось, оставшись без хозяина почти пятьдесят лет назад. Его прибытие стало главным источником разговоров и сплетен во всей округе — особенно горячо спорили по поводу содержимого четырех огромных баулов, которые прибыли вместе с хозяином.

Смит попытался нанять кого-нибудь из местных для уборки, ремонта и расчистки дома, однако все его призывы и предложения остались без ответа. Тогда он подрядил троих работяг из Эксетера. Дом находился на расстоянии всего-то мили от Торпойнта, однако стоял несколько на отшибе — его окружал густой лес, через который вела лишь одна грязная тропка. Таким образом, усадьба оказывалась надежно укрытой от любопытства проезжающих туда и сюда местных обитателей, и попервоначалу мало кто обращал внимание на новоприбывшего. Однако ремонтировавшие дом работяги частенько наведывались в деревенский паб, и вскоре они принялись рассказывать такое, что по округе пошли слухи самого неприятного толка.

Нет, работяги, конечно, не скрывали, что ничего особо страшного в самой усадьбе не видали. Однако книги — о, книги, это другое дело, говорили они. Некоторые очень, очень странненькие. Один из рабочих, Уильям Шеридан, имевший склонность к наукам, беседовал с доктором Мортоном, местным врачом, описал один из хранившихся в библиотеке Смита томов: похоже, книга была посвящена исключительно каббалистике и алхимии, причем ссылалась на очень древние источники.

Также в ходе горячих обсуждений происходящего в усадьбе неоднократно упоминался факт, что Смит построил недалеко от дома небольшой флигель, в каковом устроил обсерваторию, с большой тщательностью и аккуратностью разместив там телескоп — причем долго возился с механизмом, настраивая его так, чтобы наблюдать определенный участок южного неба.

Подобные новости сподвигли доктора на визит. Мортон наведался в усадьбу под удобным предлогом — свести знакомство с новым соседом. Однако, хоть ему и оказали радушный прием, отношение Смита к гостю не оставляло сомнений: обитатель фермы желает заниматься своими делами в одиночестве и предпочитает отшельнический образ жизни праздному любопытству соседей. Однако во время визита доктор успел упомянуть о своем увлечении астрономией и был тут же препровожден в обсерваторию, где не преминул выразить восхищение уже почти полностью собранным инструментом.

Хоть Мортон был и оставался любителем, он сразу же подметил, что Смит не пожалел средств, чтобы перестроить флигель и оборудовать его по последнему слову техники.

И хоть доктор не обладал глубокими познаниями в этой научной области, вид обсерватории поразил его. Шеридан сказал истинную правду: телескоп установили так, что наблюдать из него зенит и надир было бы крайне затруднительно, зато небо над южным горизонтом просматривалось из него прекрасно. Однако стоило Мортону поинтересоваться столь любопытной нацеленностью механизма, как Смит тут же замкнулся в себе, пробормотав лишь, что его, как астронома, интересует наблюдение лишь за некоторыми звездами, стоящими так далеко к югу, что их толком не увидишь из более северных областей Англии. Мортон воздержался от дальнейших расспросов, ибо ему стало совершенно очевидно, что любые расспросы на тему телескопа вызывают у Смита приступы подозрительности, и хотя его любезный хозяин всячески пытался держаться радушно, чувствовалось, что он бы предпочел, чтобы Мортон покинул его дом.

А когда мистер Смит провожал его до двери, доктор, наконец, заметил книгу — она лежала на маленьком столе. Фолиант выглядел несказанно старым и лежал распахнутым, так что Мортон успел прочитать несколько строк — во всяком случае, те, что были жирно подчеркнуты. Поскольку слова явно имели отношение к тому, что он только что увидел, Мортон, придя домой, по свежим следам тут же записал прочитанное в блокнот. Вот что он сумел подглядеть в той книге:

В рукописи Зегремби написано: Ктугха, великий среди Древних, скован и ввергнут в ярящееся пламя Корваза, малой звезды рядом с Фомальгаутом, самой яркой из звезд Южных Рыб. И хотя его прислужники, джинны, могут быть вызваны из черного зеркала, опасайся призвать самого Ктугху до наступления часа пробуждения, ибо, единожды вызвав его, ты не сможешь вернуть его в его место.

Но более всего смотри за небом вокруг Фомальгаута, ибо скоро настанет час, когда Корваз вспыхнет и сравнится в сиянии с Фомальгаутом, и тогда Ктугха придет в огне и языках пламени и наложит руку свою на то, что принадлежало ему от начала времен.

Изрядно удивленный прочитанным, Мортон попытался понять, что же имел в виду автор столь загадочного пассажа. Очевидно было, тем не менее, что Смит устроил свою обсерваторию таким образом, чтобы ежечасно наблюдать за небом вокруг Фомальгаута. Однако, как понимать все остальное? Кто такие эти Ктугха и Древние? И что это еще за чушь про зеркало и прислужников, которые из него вываливаются?

Однако, пытаясь сформулировать некое рациональное объяснение кажущейся бессмыслице, он чувствовал холодок предчувствия внутри. Мортон получил прекрасное научное образование и имел докторскую практику, но тут все его познания оказались бессильны. Что-то — некое существо — спало внутри звезды, однако, получается, его можно выманить оттуда и перенести через бесконечные пространства космоса путем манипуляций с каким-то зеркалом? Происходи все это в Средние века, за такую книгу Смита бы сразу сгребли и повесили как колдуна…

Однако оставалось еще одно, не менее неприятное, объяснение. Возможно, все дело в том, что Смит… несколько подвинулся рассудком. Что-то с молодым человеком творилось не то — Мортон почувствовал это инстинктивно, но попроси его кто разъяснить ситуацию, он не смог бы. Во время их краткой беседы Смит выглядел как человек, который жаждет поделиться новостью об открытии, которое вот-вот будет сделано — и в то же время, смертельно боится последствий подобного деяния. Более того, даже намекнуть на грядущее событие опасается. В то время Мортону еще не стало известно о дальних странствиях, в которых уже побывал молодой Смит до того, как появился в Торпойнте. Однако у него сложилось впечатление, что молодой человек находится в судорожных поисках чего-то чрезвычайно важного, что он не случайно выбрал местом жительства эту позабытую всеми ферму — и дело тут вовсе не в астрономическом увлечении и желании наблюдать именно эту часть неба, плохо различимую из северных краев.

В конце концов, если уж Смиту так хотелось проследить движение звезд на южном крае неба, почему же его хобби не позвало его в какую-нибудь далекую страну рядом с экватором? Чем больше Мортон размышлял, тем более убеждался, что если Смит что-то и впрямь ищет, это что-то должно находиться в непосредственной близости от Торпойнта.

А еще доктору — пусть неохотно и через силу — пришлось поверить, что молодой Смит и впрямь безоговорочно верил всему, что было написано в древней книге, на которую ему случилось набрести на развале у букиниста. Какой бы безумной ни казалась эта идея, но все указывало на то, что Смиту удалось заполучить некие необычные сведения оккультного характера, и вот теперь он надеялся с их помощью призвать с какой-то звезды рядом с Фомальгаутом какую-то посрамляющую законы природы и человеческого разума тварь, а для всего этого ему недостает только одного — некоего черного зеркала, о котором и шла речь в полном загадочных намеков тексте.

Что ж, подобного рода фантазии Мортон знал не понаслышке: ему уже приходилось читать о средневековых алхимиках, впустую тративших драгоценное время и усилия в поисках Эликсира Вечной Жизни и Философского камня. Он также припомнил, что Шеридан что-то такое говорил об одной из книг в тамошней коллекции — мол, она и впрямь посвящена великому деланию. Что ж, логика подсказывала, что бедный Смит просто-напросто перечитал старинных книг и свято уверовал в то, что там написали псевдомудрецы древности. И хотя подобное состояние явно нуждалось в наблюдении и могло перерасти в настоящее психическое расстройство, в данный момент его, Мортона, помощь как доктора не требовалась. Тем не менее придется не спускать глаз с молодого человека (естественно, так, чтобы тот ничего такого не заметил), ибо запускать подобного рода обсессию тоже опасно: мало ли, как она отразится на личности пациента, если тот будет полностью предоставлен сам себе и подпадет под власть и без того уже сильной мании.

В течение последующих трех недель большая часть работ по ремонту и отделке фермерского домика завершилась, Смит остался крайне доволен результатом и щедро вознаградил рабочих. Кабинет молодой человек устроил в просторной комнате на втором этаже, в задней части дома. Окна ее выходили на единственный просвет в плотной стене деревьев, опоясывавших усадьбу со всех сторон и надежно укрывавших от досужих глаз тех, кто поднимался на холмы или работал в полях. Из комнаты открывался прекрасный вид на южный горизонт (ибо окна смотрели практически строго на юг), и только маленький флигель стоял чуть в отдалении на вершине небольшого холма.

Дальний горизонт просматривался прекрасно, и его линия оказывалась практически ровной — холмы в той стороне не отличались высотой, хотя и возвышались над деревьями, подступающими к ферме с запада. А с другой стороны холмистая гряда обрывалась крутыми склонами, отвесно устремляющимися прямо в воды океана. Большую часть дня Смит проводил за дубовым столом в ученых штудиях, просматривая привезенные пыльные книги в тщетных и лихорадочных попытках расшифровать манускрипты, обнаруженные в Трансильвании.

Изначально его убеждение состояло в том, что перед ним — именно шифр, ибо то, что алхимики и некроманты в старину часто пользовались тайнописью, давно стало общеизвестным фактом: видимо, эти искатели истины пытались либо уберечь секреты от соперников, либо укрыть их от ревнивых глаз церковных властей. Однако все его попытки отыскать ключ к шифру проваливались раз за разом, и тогда Смит понял, что придерживался изначально ложной посылки. Эти надписи были, как известно, точными копиями более ранних источников — осознание этой истины поколебало его убеждение в том, что тайнопись удастся скоро прочитать. Необходимость прибегнуть к другим книгам — тем, что ему еще не удалось заполучить — представлялась очевидной. В противном случае из предприятия не выйдет никакого толку.

И вот, выбрав приятный теплый день в конце сентября, Смит поехал в Эксетер. Запарковав машину рядом с центром города, он углубился в лабиринт узких улочек и переулков, расползавшихся, подобно паутине, в разные стороны. В конце концов, надежда отыскать необходимые книги в современных модных книжных магазинах представлялась призрачной, потому и от главных улиц лучше было держаться подальше. И там, в старом квартале, он принялся высматривать не слишком известные букинистические лавки, которые не выпячивались, а, напротив, словно пытались спрятаться из виду, словно бы уберегаясь от случайных посетителей.

В одной из таких лавочек Смит приступил к хозяину с расспросами: известно ли ему что-нибудь о книгах, связанных с тайной рукописи Загремби. Однако букинист бросил на него испуганный взгляд и покачал головой, а когда юноша попытался добиться от него хоть какого-нибудь ответа, сделал вид, что ничего не знает, и принялся упорно твердить, что впервые слышит это имя.

Что ж, дальнейшие расспросы представлялись бессмысленными: хозяин лавки явно что-то знал, но ни за что не желал признаваться в этом. Повинуясь безотчетному побуждению, Смит поспешно покинул магазинчик и спрятался в узком проулке неподалеку, продолжая внимательно наблюдать за входом в лавку. Не прошло и пяти минут, как из дверей показался хозяин лавки и, внимательно обведя взглядом улицу и поглядев в обе стороны, выскочил наружу и быстро пошел через крошечную, мощенную булыжником площадь. Пересекши ее, букинист скрылся за углом улицы прямо напротив места, откуда вел свое тайное наблюдение Смит. К счастью, Смит сумел затеряться среди прохожих и идти за букинистом, не отпуская ни на секунду взглядом его спину, но счастливо избегая печальной участи быть замеченным.

Хозяин лавки не ушел далеко. Дойдя до середины узкого проулка, он замедлил шаг, а затем бросился в еще более узкий проход между двумя высокими викторианскими особняками, резко свернув налево в дальнем его конце. Смит успел вовремя — букинист как раз заходил в крохотный и не очень респектабельно выглядевший книжный магазин на противоположной стороне улицы. В сумеречном свете, еле пробивавшемся через пыльное стекло витрины, Смит с трудом сумел разглядеть две фигуры. Однако сомнений не оставалось: его недавний собеседник оживленно обсуждал что-то с коллегой — тот стоял за длинным прилавком. И хотя слов он различить не мог, Смит не сомневался: оба обсуждают его и его просьбу.

Пока Смит обдумывал дальнейший план действий, букинист из первой лавки вышел наружу, с мгновение постоял в задумчивости, а затем быстро двинулся обратно вниз по улице. Тот уже скрылся из виду, а Смит все рассматривал грязную лавчонку. Погоня доставляла ему удовольствие — а кроме того, ему льстило, что пара казавшихся ему столь невинными слов вызвала столь бурную реакцию. Видимо, он и впрямь напал на след чего-то важного…

Действуя скорее по наитию, чем по здравому размышлению, он перешел на другую сторону улицы и вошел в лавку. Сначала ему показалось, что она совершенно пуста. Однако он все же разглядел высокую тень за прилавком и почувствовал на себе настороженный взгляд.

— Так это вы спрашивали о рукописи Загремби, — проговорил человек за прилавком.

Голос этот более походил на хриплый шепот и звучал, словно его производил механический аппарат, а не человеческое горло, — и это немало подивило Смита.

Не имея намерения отрицать правду, молодой человек кивнул. Глаза его понемногу привыкли к полумраку, и теперь он смог рассмотреть хозяина: перед несказанно удивленным юношей стоял низенький, усохший старик не менее девяноста лет от роду. Но его глаза и погруженные в тень черты лица выглядели как-то непривычно: похоже, в жилах пожилого джентльмена текла китайская кровь — судя по раскосым глазам. Те, кстати, походили на две капли смолы, ибо белков не было видно, зато в глубине зрачков явственно горели красные огоньки.

— Должен сказать, я не ждал вас так скоро. А вы, похоже, многое узнали во время путешествий…

Откуда он знает?.. Слова странно осведомленного незнакомца обескуражили Смита, однако тому удалось взять себя в руки и не подать виду. В конце концов, несмотря на изрядно молодой возраст, он успел увидеть столько странных и необъяснимых вещей, что еще одна попросту не могла выбить его из седла. Ровным, спокойным голосом он задал вопрос:

— А вам откуда известно, куда я ездил?

— О, мистер Смит, вы даже не представляете, насколько хорошо я осведомлен о ваших обстоятельствах… Я прекрасно знаю, зачем вы приехали в Торпойнт — в отличие от вас, кстати. Ибо вы, мой юный друг, еще не осознаете причину вашего пребывания здесь. Я знаю, где вы побывали, что там узнали и чему научились. А кроме того, я знаю, что вы с таким усердием ищете. Вам нужно черное зеркало Загремби.

Смит вцепился в край стойки — костяшки пальцев побелели, и он с трудом сохранял равновесие. Его захлестнула волна безотчетного ужаса, и страх полностью парализовал его члены. Он совершенно не помнил этого человека — но был положительно уверен, что, раз увидев, никогда бы не забыл столь примечательного лица. И тут он припомнил троих работяг, что так долго околачивались у него в доме. Ну конечно! Наверняка, несмотря на все его предосторожности, кто-то добрался до его книг, а потом вернулся в Эксетер и обо всем проболтался этому старику — и об ученых разысканиях, и о путешествиях, и о самом его приезде. Приложив значительное усилие, молодой человек овладел собой — в конце концов, другого логического объяснения происшедшему не сыщешь.

— Ну, если уж вам так много обо мне известно, — резко проговорил Смит, — возможно, от вас будет хоть какая-то польза. Мне нужно расшифровать манускрипт, писанный на мертвом и совершенно не известном ныне языке.

— Ну конечно, — костлявые плечики ссутулились, и букинист склонил морщинистую голову в преувеличенно вежливом поклоне. — Книги из Трансильвании — да-да-да, я припоминаю…

— Мммм… да. Вы правы.

— Я так и думал. Однако вы должны уяснить: эти книги представляют собой списки с более ранних работ. А те, в свою очередь, — списки с других списков. А оригинал их был выгравирован в камне задолго до того, как на земле появились люди… некоторые утверждают, что тот камень миллионы лет тому назад отправляли в другое измерение, находящееся невообразимо далеко от нашей вселенной, где пересекаются время и пространство! Однако рукопись Загремби воспроизводит надписи с предельной точностью.

— Но… как?

— Как чернокнижнику Загремби удалось заполучить и расшифровать их?

Тут огоньки в глазах старика разгорелись с новой силой, и Смит обнаружил, что, как ни пытается, не может отвести взгляда от лица букиниста и почти против воли вслушивается в его гипнотический, пришепетывающий голос, который, казалось, доносится из дальней дали.

— Загремби обнаружил, каков истинный смысл некоторых планов и чертежей, и постиг искусство связывания и разбиения пространства и времени — так он нашел способ перемещаться между измерениями. Нездешние знания позволили ему найти путь к той самой сфере, где укрывали испещренный символами камень. Загремби взял его и принес в наш мир. Да-да-да, этот камень оказался в его нищенской лондонской мансарде в 1663 году.

— Сколько он трудился над расшифровкой, никто не знает, однако то, что его труды увенчались успехом, становится очевидным, если дать себе труд сопоставить определенные события. Дело в том, что он прихватил из других измерений кое-что еще — а именно, черное зеркало, которое, как вы правильно догадались, позволяет сообщаться с теми, кто служит великому Ктугхе.

Несмотря на то что весь облик старика внушал ему стойкой отвращение, Смит несказанно обрадовался: неужели его поискам пришел конец?

— И что же, вам известно, где находится сейчас зеркало? — спросил он.

— О, мне известно лишь, что Загремби удалось его вывезти — его и некоторые важнейшие рукописи — когда он был вынужден бежать из Лондона в 1666 году. Однако я сказал, что события недвусмысленно указывают на это. Судите сами. Вы помните, что случилось второго сентября 1666 года?

Смит подумал несколько мгновений, а потом кивнул:

— Великий лондонский пожар.

— Именно. А Ктугха — это Древний, чья стихия — огонь. Так же как Ктулху — властелин вод, а Итаква — повелитель ветров.

— Вы что, хотите сказать, что Загремби вызвал Ктугху через черное зеркало?

— Нет. Не Ктугху, конечно. В противном случае, от земли остались бы одни головешки. Но он действительно кое-кого позвал. Он вызвал джиннов — существ, которые прислуживают Ктугху и обитают в других измерениях.

Старик замолчал, но горящих глаз не отвел.

— Я знаю, что вы шли по следу Ктугхи многие годы. Что ж, будет только справедливо, если я окажу помощь столь преданному его адепту…

Неожиданно развернувшись, он прошел в заднюю часть темной лавчонки и вернулся с какой-то вещью в руке. А потом осторожно положил ее перед собой на стойку.

— Возьмите это. Это единственная из существующих ныне копий. И читайте написанное на ней, если хотите расшифровать выгравированное на камне миллионы лет назад, когда по поверхности этой планеты еще бродили динозавры. Берите, это ваш Розеттский камень.

Через мгновения Смит обнаружил себя стоящим на узкой улице. В глаза бил яркий солнечный свет, и приходилось то и дело смигивать. Он совершенно не помнил, как здесь оказался. Более того, он не помнил, как выходил из лавки. Некоторое время Смит просто стоял, привыкая к яркому свету, сменившему полумрак магазинчика.

Однако стоило ему повернуться и посмотреть назад, как ужас захлестнул его. На месте, где он буквально несколько минут назад видел книжную лавку, располагался магазин инструментов. Крохотная лавочка была буквально зажата между двумя ветхими домами с заколоченными окнами. Они выглядели давно заброшенными. Словно в тумане, он прогулялся туда и сюда по улочке и принялся еще сильнее сомневаться в здравости собственного рассудка: книжная лавка исчезла, словно испарилась.

Или все предшествующие события пригрезились ему, пока он шагал по узким переулкам старого города, либо последние минуты выпали у него из памяти, и он умудрился пройти значительное расстояние, не заметив этого, и оказаться на улице, которая весьма походила на ту, где он видел лавочку букиниста. Пытаясь понять, где находится, — и начиная уже замечать, что прохожие начинают на него коситься, — Смит запустил руку в карман пальто и вынул оттуда свернутый в трубочку пергамент, в котором он тут же признал считавшуюся давно утерянной рукопись Загремби.

С манускриптом в руках он развернулся и поспешил сквозь лабиринт улочек к месту, где оставил машину. На обратном пути в Торпойнт он судорожно пытался объяснить себе произошедшее. Раз пергамент и впрямь оказался у него в руках — не доказывает ли это, что и все остальное не приснилось, а произошло на самом деле? Кто-то — или что-то — пожелало, чтобы рукопись Загремби оказалась у него в руках. Хотя какими побуждениями руководствовался этот кто-то или что-то, оставалось лишь догадываться. Постепенно чувство подавленности и неясного страха уступали место радостному возбуждению.

Теперь он точно знал: трансильванские книги он расшифрует. А потом найдет черное зеркало.

Войдя в дом, Смит тут же обратился к изучению столь загадочно оказавшегося у него в руках пергамента. Старик не соврал: это воистину оказался Розеттский камень — один и тот же текст повторялся в манускрипте на трех языках. Первый был тем самым языком, на котором были написаны испещренные странными иероглифами фолианты из подвала разрушенного замка в Восточной Европе. Второй ему показался незнакомым, хотя общие очертания букв напоминали скандинавские руны. А вот третий текст… третий текст был написан на латыни.

Он тут же понял: два нижних текста суть не что иное, как перевод первого. Что ж, расшифровка невообразимо древних надписей теперь становилась лишь делом времени. О да, работа нелегкая, и к тому же займет немало дней. Однако, ложась в кровать, этим вечером он чувствовал себя на пороге великого открытия. Несмотря на физическую усталость, мозг лихорадочно работал, и память снова и снова вызывала перед ним случившееся в городе. Поэтому он еще два часа проворочался без сна, прислушиваясь к поскрипываниям и покряхтываниям старого дома.

В первый раз с тех пор, как он переехал, Смиту приснился сон — и какой страшный! Его смыло водоворотом ужаса, закрутило, как щепку в гигантской воронке. Обездвиженный, он висел в пустой, грозной в своей непроницаемости черноте неба — скорее, в некоем околосолнечном, а не в околоземном пространстве. Однако затем пришло осознание: тускло сияющий шар, медленно плывущий перед его сонным зрением, — вовсе не Солнце. Тусклую оранжевую поверхность пятнали уродливые черные пятна, столпы пламени, вихрясь, взлетали и опадали по дуге вниз.

Несчетное время провел он так, подвешенный в невесомости, сосредоточив все внимание на странной звезде, по которой медленно ползли титанических размеров родимые пятна тени, то расползаясь уродливыми кляксами и проваливаясь в огненные пропасти-пасти, то съеживаясь и исчезая начисто.

И тут он заметил, что черная пропасть пространства вокруг звезды отнюдь не пустовала. Из-за чуждого светила выплыло небольшое небесное тело — по-видимому, одинокая планета, до того скрытая огненным, дышащим ореолом звезды. Спутник переместился ближе, и Смит смог рассмотреть его поподробнее: поверхность в подобных оспинам метеоритных лунках, заросшую — или застроенную? — невозможно вывернутыми, слипшимися, торчащими под немыслимыми углами каменными зданиями. Выглядело все так, словно крошечная планета обросла грибами-мутантами. Громадные колонны возносились в усыпанное огнями звезд небо, и все здесь дышало невыразимым ужасом и угрозой. И тут черная планета проплыла прямо перед глазами, и он едва сдержал рвущийся из горла крик — его глазам предстали жуткие обитатели этого полуночного мира: невозможных расцветок существа, сновавшие среди наростов, каждое — немыслимой формы, расцвеченной пляшущими языками пламени.