/ / Language: Русский / Genre:det_political, / Series: Мастера

Тривейн

Роберт Ладлэм

Президентское расследование деятельности `Дженис индастриз` поручено Эндрю Тривейну. Блестящему, бесстрашному и неподкупному Тривейну, второму человеку в Госдепартаменте, миллионеру и председателю влиятельного фонда. Корпорация `Дженис` объединила мафию ивоенно — промышленный комплекс, став государством в государстве. Досье заведены на миллионы людей по всем Соединенным Штатам. Цель этого заговора... `Тривейн` завораживает вымыслом и правдой, стремительным развитием действия и глубокой философией. Построенный на одном фантастическом допущении и множестве реальных фактов, он написан о людях и силах, правящих Америкой.

Роберт Ладлэм. Тривейн Центрполиграф Москва 1995 5-7001-0213-7 Robert Ludlum Trevayne

Роберт Ладлэм

Тривейн

Гейлу и Хенри

И Савой! И Хэмптону! И Пойнт Руайалю. И Бернини! Многому, многому! С благодарностью!

Время от времени в истории человечества, казалось бы случайно, проявляется взаимодействие сил, вызывающих появление людей поразительной мудрости, одаренности, проницательности, и результаты этого поистине удивительны. Искусство и наука говорят сами за себя, поскольку они всегда с нами, наполняют нашу жизнь красотой, долголетием, знаниями и комфортом. Но существует и другая сфера приложения человеческих усилий — это одновременно и искусство и наука. И эта сфера либо обогащает нашу жизнь, либо разрушает ее.

Это управление данным обществом по общепринятым законам. Я не научный работник, но курс Государственного Управления и политических наук, которые я прослушал в колледже, не оставил меня равнодушным. Он увлек меня, потряс до глубины души. И если бы со временем эти впечатления не уступили бы более сильным, и я не охладел бы к политическим наукам градусов на триста по Фаренгейту, западный мир получил бы в моем лице достаточно скверного политика.

Одно из подлинно великих достижений человечества, на мой взгляд, — это открытая представительная демократия, а самая грандиозная попытка реализовать эту систему — замечательный американский эксперимент, нашедший свое отражение в нашей Конституции. Эксперимент этот несовершенен, но, перефразируя Уинстона Черчилля, можно сказать, что он лучший из всех когда-либо предпринимавшихся.

Кое-кто пытается извратить нашу Конституцию. Именно поэтому я и написал два десятка лет назад «Тривейна». Это было время Уотергейта. И мой карандаш с яростью летал по бумаге, с горячим нетерпением, присущим молодости, я писал: «Ложь! Злоупотребление властью! Коррупция».

Правительство, государственные мужи, избранные и назначенные, стоявшие у кормила власти, не только обманывали народ, но еще и собирали миллионы долларов, чтобы увековечить свою ложь и прибрать к рукам средства контроля, который, как они полагали, дано осуществлять только им. Чудовищное заявление, появившееся в результате слушаний по делу Уотергейта, исходило, по существу, от главного лица в государстве, проводившего в жизнь законы страны.

«Нет ничего такого, что бы ни сделал я, чтоб сохранить свое президентство...» Можно не завершать этой фразы. Ее значение совершенно очевидно. Государственные деятели, подобные этому, считают президентство и страну своей собственностью. Ни вашей, ни моей, даже ни соседей по улице, с которыми у нас часто возникают разногласия по политическим вопросам.

Только своей. Остальные как бы в стороне от дела и ничего в нем не смыслят. Они одни знают все, а потому могут лгать и дальше, спекулируя на идеологии и путем подкупов и интриг расправляясь с политическими соперниками. Мне пришлось опубликовать роман «Тривейн» под именем Джонатана Райдера. Джонатаном зовут моего сына, а Райдер — девичья фамилия моей жены. Сделал я это потому, что не принято одному автору выпускать больше одной книги в год. Почему? Будь я проклят, если когда-нибудь пойму, как мог отразиться на «психологии сбыта», если вообще существует такое понятие, выход в свет второй книги. Но не будем забегать вперед. «Plus са change, plus с'est la meme chose», — говорят французы. «Все как будто меняется и в то же время ничего не меняется». Мало того, чем больше меняется, тем больше остается прежним. Или же это история играет до тошноты в свои безумные игры, поскольку люди уже отравлены ядом прошлого и продолжают его принимать. А может быть, это грехи наших предков сказываются на потомках? Кто знает? Все, что запечатлелось в памяти за долгие годы, так это убийство ради убийств, ложь ради собственной выгоды, обогащение за счет народа. И все это возводится в норму, становится законом, навязанным правительству и всему обществу.

А кто сопротивляется, тому нет пощады. Бог ты мой! Об этом можно говорить до бесконечности.

В прошлом году наша страна стала свидетельницей двух самых постыдных, унизительных, нелепых, лицемерных и оскорбительных кампаний по выбору президента, какие только могут припомнить нынешние почитатели нашей системы. Кандидаты были подобраны путем циничного манипулирования общественным мнением. Пустые обещания вместо конкретных программ, эмоции вместо здравого смысла. Президентские дебаты не были дебатами, тем более президентскими, а сводились к малоубедительным ответам на прямо поставленные вопросы. Основополагающие правила для этих упражнений роботов разработали бойкие на язык интеллектуальные мошенники, которые с таким пренебрежением относились к своим клиентам, что не давали говорить более двух минут.

Можно себе представить, как плевались бы ораторы из античных Афин, этой колыбели демократии, в сложившейся ситуации. Возможно, в один прекрасный день мы снова станем проводить выборы цивилизованно, в соответствии с законами, и тогда будет разрешен открытый обмен мнениями, но боюсь, это произойдет не раньше, чем те, кто советуют нам приобретать средство от пота, понюхают у себя под мышками. Они исчерпали свой авторитет при подготовке выборов, поскольку совершили одновременно два греха особо тяжких, если учесть их профессию: сделали свою «продукцию» и вызывающей, и скучной. Но из всякого положения есть выход. Будь я одним из кандидатов в президенты, не заплатил бы им ни гроша. Чем, черт возьми, не предлог? И вряд ли кто-нибудь из создателей имиджа президента рискнул бы подать на меня в суд. Кампании потрясли всю страну.

Это было настоящее поражение, последовавшее всего через 24 месяца после того, как мы, граждане Республики, пережили целую серию событии столь же нелепых, сколь и смешных, но в еще большей степени постыдных. Доизбранный (!) кандидат раздувал пламя терроризма, продавал оружие террористическому государству, а от союзников требовал, чтобы они ничего подобного не делали. Однако виновные не понесли наказания, напротив, должностное преступление принесло им почет. Подобострастные позеры и стяжатели вышли в герои, а гадить на пороге собственного дома стало хорошим тоном. В сравнении со всем этим любая сказка могла показаться реальностью. Но погодите забегать вперед. Всегда находятся любители все выхолостить, извратить наш великий эксперимент, нашу прекрасную систему, основанную на сдержках и противовесах.

Ложь? Злоупотребление властью? Коррупция? Полицейское государство. Все это исчезнет в недалеком будущем, если граждане не утратят права открыто высказывать свое мнение, не стесняясь в обвинениях, какими бы резкими они ни были. Нас непременно услышат. Ни на что особо не претендуя, я все же призываю вас вспомнить другое лучшее время. Надеюсь, мой роман вам не покажется скучным. И вы получите от него удовольствие. Вместе с тем позвольте представить на ваш суд несколько идей.

К своим впечатлениям о событиях и местах, которые вдохновили меня и легли в основу моего романа, я отношусь так же бережно, как плотник к материалу, из которого строит или перестраивает дом. Ради него он готов даже отказаться от первоначального замысла. Именно поэтому я и не пытался ни «обновлять», ни подправлять что-либо в книге.

Спасибо за внимание.

Роберт Ладлэм,

известный также как Джонатан Райдер

Ноябрь 1988

Часть первая

Глава 1

На небольшом полуострове, где кончалась собственность городка и начиналась частная, гладкое, словно отполированное, шоссе вдруг превращалось в грязную, неухоженную дорогу. Она проходила через Южный Гринвич в штате Коннектикут, и на карте Почтового управления Соединенных Штатов значилась как Северо-западная Приморская дорога, хотя водителям почтовых грузовиков была более известна как Хай-Барнгет или просто Барнгет.

Надо сказать, что почтовые грузовики, развозившие заказные письма и письма до востребования, ездили здесь довольно часто, три-четыре раза в неделю: водители получали за каждую доставку по доллару и никогда не отказывались от таких поездок.

Хай-Барнгет...

Он представлял собой восемь акров необработанной, покрытой дикой растительностью земли, тянувшейся на полмили вдоль океанского побережья. И, наверное, поэтому прилепившийся к скалам большой дом современной постройки и особенно окружавшие его ухоженные лужайки и газоны выглядели довольно странно среди этой первозданной красоты. Главной же достопримечательностью воздвигнутого всего в семидесяти ярдах от пляжа здания являлись огромные, чуть ли не во всю стену, отделанные деревом окна, выходившие к заливу. Между газонами с аккуратно подстриженной густой травой виднелись вымощенные каменными плитами дорожки, а над помещением, где хранились лодки, возвышалась большая терраса.

Стоял конец августа, лучшее время лета в Хай-Барнгет. Вода была на редкость теплой. Налетавший порывами ветер не портил общей картины, напротив, прогулки под парусом становились еще привлекательнее, а возможно, даже опасными, в зависимости от того, кто как их воспринимал. Даже сейчас, на исходе лета, деревья все еще сохраняли свою великолепную изумрудную листву. Так что понятно, почему на исходе августа на смену царившему здесь покою пришло какое-то по-летнему бесшабашное веселье, хотя и чувствовался конец лета: мужчины заговорили о пятидневной рабочей неделе и выходных, женщины с особым рвением делали покупки к новому учебному году, да и гости приезжали сюда, в Хай-Барнгет, все реже и реже.

Так вот в один из последних дней августа, в половине пятого пополудни, Филис Тривейн, удобно устроившись в кресле на террасе, нежилась на солнышке. Она с удовольствием отметила, что купальник дочери сидит на ней как ее собственный. Поразмысли она хоть немного, радость наверняка сменилась бы грустью: ведь ей не семнадцать, как дочери, а сорок два. Но, к счастью, мысли Филис заняты были другим. Каждый день мужу звонили из Нью-Йорка, и ей приходилось отвечать на звонки, так как служанка с детьми еще не вернулась из города, а Эндрю неделю назад отправился на яхте в море. Поначалу она хотела вообще не снимать трубки, но ведь сюда, в Хай-Барнгет, обычно звонили только близкие друзья и важные бизнесмены, «нужные люди», как называл их муж, и пришлось отказаться от этой мысли.

Вот почему, когда раздался очередной звонок, Филис сразу же взяла трубку.

— Миссис Тривейн? — услышала она густой, сочный голос на другом конце провода.

— Да, это я...

— Говорит Фрэнк Болдвин. Как дела, Филис?

— Прекрасно, мистер Болдвин! А у вас?

Хотя Филис Тривейн знала Франклина Болдвина уже несколько лет, она никак не могла решиться называть его по имени. Может быть, потому, что старый джентльмен, типичный представитель уходящего поколения, был к тому же одним из самых могущественных банковских воротил.

— Хотелось бы знать, — продолжал Болдвин, — что это ваш супруг не отвечает на звонки? Поверьте, я вовсе не требую почтения к своей особе. Боже упаси! Просто хочется знать, как у него дела. Он случайно не болен?

— Нет, нет! — ответила Филис. — Дело в том, что он уже целую неделю не появляется в офисе. Откуда же ему знать, кто звонит? Это я виновата — уж очень хотелось, чтобы он отдохнул.

— Таким же образом моя жена заботится обо мне и, хотя действует импульсивно, всегда находит нужные слова.

Филис Тривейн, получив завуалированный комплимент, засмеялась, довольная.

— Совершенно верно, мистер Болдвин, — сказала она. — Я, к примеру, лишь тогда верю, что муж не работает, когда вижу его катамаран по крайней мере в миле от берега.

— Боже праведный! — воскликнул Болдвин. — Катамаран! Все время забываю, как вы еще молоды! В мое время мало кому удавалось разбогатеть в ваши годы, да еще без чьей-либо помощи.

— Нам повезло, и мы всегда помним об этом, — призналась Филис.

— Хорошо сказано, юная леди! — так же искренне воскликнул Франклин Болдвин. Ему хотелось, чтобы Филис почувствовала правдивость его слов. — Когда капитан Ахаб снова окажется на берегу, пусть обязательно позвонит мне. Дело срочное...

— Передам непременно!

— Всего хорошего, моя дорогая!

— До свиданья, мистер Болдвин.

Филис обманула Болдвина: муж каждый день звонил в офис, более того, отвечал на десятки звонков людей куда менее важных, нежели Франклин Болдвин. А ведь Эндрю любил старика и не раз говорил об этом жене. Довольно часто он обращался к банкиру за помощью, — когда нужно было, например, найти верный путь в запутанных лабиринтах международных финансовых операций. В чем же дело? Почему Эндрю не звонит Болдвину? Филис не понимала.

* * *

Ресторанчик был небольшим, на сорок мест, и находился между Парк— и Мэдисон-авеню. Он отличался великолепной кухней, высокими ценами и дорогими напитками. Посетители его являли собой средних лет служащих, которые неожиданно получили намного больше денег, чем когда-либо зарабатывали, и которым страшно хотелось оставаться такими же молодыми, какими они некогда были. В баре было пусто, роскошная стойка отражала мягкий, падающий под углом свет. Все здесь навевало воспоминания о ресторанах далеких пятидесятых. Интерьер, несомненно, отражал именно эту идею — во всяком случае, так считал хозяин.

Он слегка удивился, когда в ресторан нерешительно вошел хорошо одетый низкорослый человек лет шестидесяти. Посетитель огляделся по сторонам, привыкая к полумраку. Хозяин поспешил ему навстречу.

— Желаете столик, сэр?

— Нет... — ответил нежданный гость. — Я должен здесь кое-кого встретить... Не беспокойтесь, пожалуйста... У нас есть столик...

И тут же в глубине зала он заметил нужного ему человека. Он быстро направился к нему, неуклюже протискиваясь между стульями.

Хозяин вспомнил, что человек, сидевший в углу, просил предоставить ему отдельный стол.

— Не лучше ли было встретиться в другом месте? — спросил низкорослый, усаживаясь.

— Не беспокойтесь, мистер Ален, — ответил его собеседник, — никто из ваших знакомых сюда не придет.

— Надеюсь...

Подошел официант; они заказали выпивку.

— Я вообще не уверен, что вам следует волноваться, — продолжал тот, кто ждал. — Мне кажется, из нас двоих рискую я, а не вы.

— Но вы же хорошо знаете, что о вас позаботятся, — возразил Ален, — так что не будем терять времени. Как дела?

— Комиссия единодушно одобрила кандидатуру Эндрю Тривейна...

— Он не согласится!

— Похоже, наоборот... Ведь сам Болдвин должен сделать ему это предложение. Кто знает, возможно, уже сделал...

— Если это так, вы опоздали...

Ален поморщился и стал смотреть на скатерть.

— Мы кое-что слышали, — продолжал он, — но думаем, эти слухи — отвлекающий маневр... Мы полагаемся на вас. — Он быстро взглянул на собеседника и снова уставился на скатерть.

— Я не мог держать это дело под контролем, — ответил тот. — В Белом доме этого вообще никто не может. Доступ к комиссии весьма ограничен. Мне еще повезло, что я узнал, как она называется.

— Вернемся к этому позже, мистер Уэбстер. Но скажите, почему они думают, будто Тривейн примет их предложение? Почему именно он? Ведь его Дэнфортский фонд ничуть не меньше, чем у Форда или Рокфеллера. Как он его оставит?

— А зачем оставлять? — возразил Уэбстер. — Он может взять отпуск или что-нибудь в этом роде...

— Ни один фонд такого уровня, как Дэнфортский, не согласится на столь длительное отсутствие руководителя. Особенно если речь идет о такой работе... Они уже все и так беспокоятся.

— Не понимаю...

— Вы что, — перебил собеседника Ален, — серьезно считаете, что все они там неприкосновенны? Поймите же, им нужны в городе друзья, а не враги. Что будет, если Болдвин уже сделал предложение, а Тривейн согласился?

Официант принес спиртное, и собеседники замолчали.

— Обстоятельства сейчас таковы, что президент одобрит любую кандидатуру, предложенную комиссией, — ответил Уэбстер, как только официант удалился. — Именно это станет предметом обсуждения на ближайших слушаниях в двухпартийном комитете сената.

— Хорошо, хорошо, — согласился Ален и сделал несколько больших глотков. — Давайте плясать от печки. Именно на слушаниях мы можем прокатить Тривейна, признав его негодным на эту должность.

— Интересно бы узнать, как? — недоуменно пожал плечами Уэбстер. — Каким образом вы хотите доказать его непригодность? Скажете, кто-то другой желает занять кресло председателя? Насколько мне известно, Тривейн — кандидатура весьма подходящая.

— Насколько вам известно! — воскликнул Ален и допил свое виски. — А что вам, собственно, о нем известно? Что вы можете знать?

— Только то, что читал: я же наводил о нем справки. Он и его шурин — инженер-электронщик — начали в середине пятидесятых с небольшой компании — занимались исследованиями в области воздушного пространства и кое-каким производством в Нью-Хейвене. Успех пришел к ним лет через восемь, и к тридцати пяти годам оба стали миллионерами. Шурин конструировал, а Тривейн продавал. Затем он скупил половину ранних контрактов НАСА и основал множество филиалов своей фирмы по всему Атлантическому побережью. В тридцать семь Тривейн покончил с бизнесом и перешел в государственный департамент. Не знаю, случайно или нет, но он сделал для государства довольно много...

Явно ожидая похвалы, Уэбстер поднес стакан к глазам и посмотрел сквозь него на Алена. Однако тот не придал особого значения рассказу, а вместо комплимента сказал:

— Дерьмо. Об этом писал «Тайм»... Да, Тривейн большой оригинал — вот что для нас важно. Ни с кем не идет на сотрудничество! Мы убедились в этом, когда несколько лет назад пытались к нему подобраться...

— Ах, даже так? — удивленно протянул Уэбстер и поставил стакан на стол. — Не знал... Так, значит, ему все известно?

— Ну, положим, не все, — качнул головой Ален, — но достаточно... Точно не знаю. Как бы там ни было, мистер Уэбстер, вы явно упустили момент, сделав ошибку в самом начале... А мы по-прежнему не хотим, чтобы он председательствовал в этом чертовом подкомитете! Ни он, ни кто-либо другой, ему подобный! Мы никогда не смиримся с таким выбором!

— Но что же вы можете сделать?

— Заставим его уйти, даже если он принял предложение. Добьемся того, чтобы на сенатских слушаниях делу был дан обратный ход, чтобы сняли его кандидатуру!

— Положим, вам это удастся. Что дальше?

— Поставим своего человека. Это и есть наша задача.

Ален подозвал официанта, кивком указал на стаканы.

— Мистер Ален, почему вы до сих пор не остановили его? — спросил Уэбстер, когда официант ушел. — Ведь вы могли это сделать? Вы сказали, что кое-что слышали о Тривейне — всякие слухи, сплетни... Это же был самый подходящий момент, чтобы покончить с ним, а вы ничего не сделали... Почему?

Избегая смотреть на Уэбстера, Ален глотнул воды со льдом. Поставив стакан на стол, он заговорил с таким видом, будто речь шла о спасении его авторитета, а надежды не было.

— Все дело во Фрэнке Болдвине, — сообщил он. — В нем и этой старой перечнице Хилле!

— Вы говорите про посла по особым поручениям?

— Да. Этот чертов посол со своим чертовым посольством в Белом доме! Большой Билли Хилл! Именно эти ископаемые, Болдвин и Хилл, стоят за кулисами. Хилл, как ястреб, уже два или три года кружит вокруг этого дела. Это он уговорил Болдвина войти в Комиссию по обороне. И они потащили за собой Тривейна... Болдвин выдвинул его кандидатуру — никто не посмел выступить против... Но последнее слово оставалось за вами!

Уэбстер внимательно посмотрел на Алена. И когда заговорил, в его голосе звучала твердость, какую вначале ему удавалось скрывать.

— А мне сдается, — произнес он, — что вы лжете. По-моему, к этому приложил руку кто-то еще: или вы сами, или так называемые эксперты. Вы полагали, что расследование закончится само собой, в самом, так сказать, зародыше, на заседаниях комитета... Но ошиблись! Это вы упустили время, и, когда появился Тривейн, вы уже не смогли остановить его. Вы даже не уверены в том, сможете ли остановить его теперь. И только поэтому захотели меня видеть! Так что давайте, мистер Ален, обойдемся без всей этой чепухи о том, что я опоздал и совершил ошибку. Хорошо?

— Я бы вам посоветовал, — холодно сказал Ален, — сменить тон. Не забывайте, кого я представляю.

В голосе его звучала угроза, несмотря на ровный тон.

— А вы не забывайте о том, что беседуете с человеком, лично назначенным президентом Соединенных Штатов, — так же ровно напомнил собеседнику Уэбстер. — Вам, разумеется, это может не нравиться, но ведь именно поэтому вы обратились ко мне? Так чего вы хотите?

Ален глубоко вдохнул, медленно выдохнул, словно пытаясь избавиться от переполнявшего его гнева.

— Некоторые из нас, — сказал он, — встревожены больше других...

— И вы один из них, — спокойно вставил Уэбстер.

— Да... Этот Тривейн — человек сложный. С одной стороны, промышленный гений, хорошо знающий, куда ему двигаться. С другой — скептик, не желающий считаться с реальностью.

— Мне кажется, эти достоинства всегда идут в паре, — усмехнулся Уэбстер.

— Только когда человек рассчитывает на свои силы.

— В таком случае уточните. В чем вы видите силу Тривейна?

— В том, что он не нуждается в помощи.

— А может быть, в том, что отказывается от нее?

— Что ж, пусть будет так.

— Вы сказали, что пытались подобраться к нему...

— Да... Когда я работал... В общем, не важно, с кем я тогда работал. Это было в начале шестидесятых. У нас уже наметилось кое-какое сближение, и мы думали, что он может оказаться полезным нашей организации. Мы даже дали гарантии под контракты НАСА...

— О Господи! И он вас прокатил, — скорее утвердительно, нежели вопросительно закончил повествование Уэбстер.

— Какое-то время он поработал с нами, потом понял, что сможет заключать контракты и без нас. Он тут же послал нас к черту, а сам пошел дальше. Он хотел, чтобы я уговорил, а может быть, и заставил моих людей отказаться от участия в разработке космической программы, прекратить получать субсидии от государства. Он не только уговаривал меня, но угрожал: говорил, если понадобится, пойдет к генеральному прокурору.

Бобби Уэбстер с каким-то отрешенным видом провел вилкой по скатерти.

— Ну, а если все случилось бы по-другому? — спросил он. — Что было бы, если бы вы ему понадобились? Вступил бы он в вашу организацию?

— Как раз этого мы и не знаем. Хотя некоторые считают, что да. Но они предпочли, чтобы я выступил в роли посредника: я был единственным, кто мог предложить что-то реальное... Правда, я не назвал ни одного имени, ни разу не обмолвился о том, кем были мои люди.

— Наверное, ему достаточно самого факта, что такие люди существуют?

— Боюсь, что не смогу ответить на ваш вопрос. Он стал угрожать нам после того, как получил свое. К тому же этот тип считает, что ему никто не нужен, кроме двоюродного брата и этой чертовой компании в Нью-Хейвене. И мы не можем сейчас рисковать, как не можем позволить ему возглавить подкомитет... Ведь, кроме всего прочего, он совершенно непредсказуем...

— А от меня что вы хотите?

— Вы должны с минимальным, конечно, риском сблизиться с Тривейном. Лучше всего, если бы вы стали связующим звеном между ним и Белым домом. Это возможно?

Бобби Уэбстер помолчал и ответил:

— Да. Я ведь участвовал в работе подкомитета: президент попросил меня. Это было секретное заседание, никаких заметок, никаких записок. Из посторонних присутствовал только еще один помощник президента, никаких дебатов не было и в помине.

— Видите ли, возможно, ничего и не потребуется. Мы примем все меры, и, если они окажутся эффективными, с Тривейном будет покончено...

— Я мог бы и в этом помочь вам.

— Как?

— Марио де Спаданте...

— Нет! И еще раз нет! Мы уже вам говорили, что не желаем иметь с ним дела!

— Он уже оказал кое-какие услуги вашим коллегам. И в гораздо большей степени, чем вы полагаете или хотите знать.

— Его сейчас нет...

— Не думаю, что некоторое сближение с ним вам повредит. В конце концов, подумайте о сенате.

При этих словах хмурое выражение исчезло с лица Алена, и он взглянул на помощника президента почти с признательностью.

— Я понимаю, что вы имеете в виду.

— Разумеется, это значительно повысит цену...

— Мне кажется, вы знаете, что делаете.

— Я стараюсь подстраховаться. И лучшая защита — заставить вас платить.

— Вы просто несносны!

— Зато очень талантлив...

Глава 2

Направляя катамаран к берегу, Эндрю Тривейн использовал и ветер, и сильное прибрежное течение. Более того, стараясь ускорить движение, он перегнулся через румпель и опустил руку в воду, полагая, что с добавочным килем дело пойдет быстрее. Однако его старания оказались напрасными: катамаран и не подумал ускорить бег. А вода была такой теплой! Казалось, рука движется сквозь какую-то тугую, тягучую массу.

Вот так же влекло и его, причем влекло неумолимо — к делу, которым он вовсе не желал заниматься. И хотя решение вроде бы оставалось за ним, он уже знал, каким будет выбор. Больше всего раздражало, что ему были хорошо известны те силы, которые им управляли, а он, с какой-то непонятной покорностью наблюдателя, им подчинялся. Но ведь в свое время он успешно противостоял им! Правда, это было давно...

Катамаран находился уже в какой-то сотне ярдов от берега, когда совершенно неожиданно сменилось направление ветра. Так обычно бывает, когда ветер с океана налетает на огромные скалы и, разворачиваясь, как бы от них отражается. Катамаран сразу же дал крен и отклонился от курса вправо. Стараясь удержать направление, Тривейн свесил ноги с расписанного звездами борта и натянул шкот.

Тривейн был значительно крупнее многих мужчин, с мягкими, ловкими движениями, невольно наводившими на мысль о тренировках в теперь уже далекой молодости, о которой он вспоминал с некоторым волнением. Ему вдруг припомнилось, как он прочитал когда-то поразившую его статью в «Ньюсуике» — в ней описывались его подвиги на спортивных площадках, которые были, конечно, преувеличены, как нередко случается в подобных статьях. Он был хорошим спортсменом, и только. К тому же его не оставляло ощущение, что он всегда выглядел лучше, чем был на самом деле: успехи скрывали его недостатки.

А вот моряком Тривейн был прекрасным, это уж точно. Только на соревнованиях он оживал, остальное мало его волновало. Жаль, что теперь придется участвовать в совершенно иных состязаниях — тех, к которым у него никогда не лежала душа. Если, конечно, он все-таки согласится: игра велась без всяких правил, игроки не понимали слова «пощада». Эндрю отлично знал, как велись подобные игры, но, к счастью, не по собственному опыту. Именно это он ценил выше всего.

Он был готов ко всему: к пониманию тактики и стратегии игроков, к маневру, даже к риску, но только не к непосредственному участию. Ах, если бы он мог использовать лишь свои знания! Тогда бы он применял их, не зная слабости, беспощадно.

Выровняв катамаран, Эндрю взял в руки блокнот в непромокаемой обложке и шариковую ручку. Блокнот был прикреплен нержавеющей цепочкой к стальной пластине, рядом с румпелем. По замыслу хозяина, блокнот был предназначен для различных служебных записей: регистрации времени, показателей скорости ветра... На самом же деле Эндрю заносил в него свои мысли, идеи, заметки на память.

Он уже знал по опыту, что многое становилось понятнее именно в таких морских прогулках. И теперь, взглянув на блокнот, Эндрю расстроился, потому что увидел запись, одно слово — «Бостон». Он нервно вырвал из блокнота страничку и, смяв, швырнул в море. «Будьте вы прокляты!» — с ненавистью подумал он.

Эти мысли не помешали ему вовремя сбавить ход и, подойдя к причалу, схватиться за него правой рукой. Левой он потянул опавший шкот, стягивая его с мачты. Притянув катамаран к причалу, Эндрю, как всегда, обмотал парус вокруг горизонтальной мачты. Менее чем за четыре минуты снял румпель, уложил его в чехол, управился с парусом и четырьмя канатами привязал катамаран к причалу.

Покончив с делами, Эндрю взглянул туда, где над каменной стенкой террасы, на гребне холма, возвышалось творение из стекла и дерева, никогда не перестававшее волновать его. И вовсе не потому, что оно было его владением. Важно другое: дом был построен так, как хотели они с Филис. Они и строили его вместе, чего нельзя было сказать о других вещах, менее радостных. А этот дом, построенный вместе, часто помогал ему избавиться от грустных мыслей.

Привязав катамаран, Эндрю пошел по каменной дорожке, ведущей к террасе. По тому, насколько быстро он доходил до середины, Эндрю всегда мог определить, в какой он форме. Если задыхается, и начинают болеть ноги, следует меньше есть и больше двигаться. Но сейчас он даже обрадовался, почувствовав при подъеме небольшую усталость, — возможно, оттого, что голова была забита неприятными мыслями.

И все же Эндрю не мог не отметить, что чувствует себя отлично. Целая неделя отдыха, морской воздух, волнующее ощущение уходящего лета — все это сказывалось. Но вдруг он снова подумал о блокноте на катамаране, о мимолетно сделанной записи: «Бостон». Нет, не надо себя обманывать: все не так уж и хорошо.

Подойдя к террасе, он заметил в шезлонге Филис. Глаза ее были открыты, и все же она не заметила, как вошел муж. Эндрю всегда чувствовал легкую боль, когда заставал ее такой, как сейчас. Эта боль уходила в прошлое, в грустные, терзающие душу воспоминания. И всему виной проклятый Бостон!

Эндрю подумал о том, что звук его шагов может испугать жену, чего он совсем не хотел.

— Филис! — негромко позвал он.

— А, это ты, дорогой! — отозвалась Филис, переводя взгляд на мужа. — Как сплавал? Хорошо?

— Великолепно. — Эндрю наклонился к жене и нежно поцеловал ее в лоб. — Хороший сон?

— Да, — кивнула Филис. — Но, к сожалению, кончился... Мне помешали.

— Кто? Разве ребята не увезли Лилиан в город?

— Дело не в детях и не в Лилиан...

— Что случилось, Филис? Почему такой мрачный тон?

Тривейн достал из холодильника банку пива.

— Вовсе не мрачный. Просто мне интересно, Эндрю...

— О чем ты? — Тривейн открыл банку и сделал несколько глотков.

— Звонил Франклин Болдвин... Почему ты не отвечаешь на его звонки?

Банка с пивом застыла в воздухе: Тривейн так и не сделал очередной глоток, вскинув удивленный взгляд на жену.

— Мне кажется, — сказал он, — что я видел этот купальник на ком-то еще...

— Да, — кивнула Филис, — спасибо за невольный, но все-таки комплимент... Однако мне по-прежнему хочется знать, почему ты не отвечаешь Болдвину?

— Я стараюсь избегать Болдвина...

— А мне казалось, что ты его любишь.

— Так оно и есть, Филис. Он мне очень нравится, но у меня есть причины уклоняться от встречи: у него ко мне дело, в котором я должен ему отказать.

— Но почему?

Тривейн подошел к каменной стенке террасы и рассеянно поставил на нее банку с пивом.

— Болдвин хочет втянуть меня в одну историю. Так, во всяком случае, говорят. Мне, впрочем, кажется, что ничего из этого не выйдет. Болдвин возглавляет комиссию, которая будет заниматься расходами на оборону, и сейчас они задумали создать подкомитет, чтобы изучать связи Пентагона.

— А что это значит?

— Понимаешь, чуть ли не семьдесят процентов бюджета на оборону приходится на четыре или пять компаний — в той или иной степени. А настоящего контроля за ними до сих пор нет. Подкомитету предстоит превратиться в недремлющее око Комиссии по обороне. Сейчас они ищут председателя...

— И председателем будешь ты?

— Как раз этого-то я и не хочу! Мне хорошо на своем месте, я могу быть полезен и тут. Хуже председательского нет ничего на свете. Кто бы ни сел в это кресло, он станет изгоем. Если сделает хотя бы половину того, что от него требуется...

— Почему?

— Потому что в Пентагоне хаос, и это давно не секрет. Об этом каждый день пишут газеты...

— Тогда почему же всякий, кто станет председателем и попытается навести порядок, будет изгоем? Я еще поняла бы, если б из этих людей сделали врагов, но изгоев... Да к тому же национальных... Не понимаю!

Тривейн ласково засмеялся и, прихватив все ту же банку пива, сел в стоявшее рядом с Филис кресло.

— Как я люблю тебя за твою очаровательную новоанглийскую простоту, — сказал он. — Вместе с этим купальником!

— Мне кажется, — заметила Филис, — что ты слишком много двигаешься, дорогой. Эти «мысли на ходу» тебя не утомили?

— Нет... Я не задумывался...

— Тогда ответь: почему председатель подкомитета должен стать изгоем?

— Потому что бардак имеет давнюю природу и весьма широко распространен. И для того, чтобы сделать работу подкомитета хоть сколько-нибудь эффективной, в него намерены пригласить очень многих персон, большинство из которых весьма известны в нашей стране. А вот работать там придется, постоянно испытывая чувство страха. Почему? Объясню. Когда вы начинаете говорить о монополиях, вы не просто имеете в виду влиятельных людей, которые крутятся вокруг акций. Вы грозите безработицей тысячам — тем, которые полностью находятся во власти монополий. И что в результате? В результате происходит подмена вашей деятельности на совершенно противоположную, а она, плюс ко всему, болезненно сказывается на окружающих... Вот и все!

— Боже мой! — Филис встала. — Мне кажется, Энди, ты много над этим думал...

— Да, — согласился Тривейн. — Думал много, но ничего не делал!

Эндрю тоже встал и, подойдя к столику, погасил в пепельнице сигарету.

— Откровенно говоря, — продолжал он, — меня удивляет таинственность вокруг всего этого. Обычно о начале работы комиссий и комитетов по расследованию — называй их как хочешь — трубят на каждом перекрестке, ее комментируют всюду, от туалета в сенате до столовой в Белом доме, а уж потом их деятельность благополучно спускают на тормозах. На этот раз все по-другому. Хотел бы я знать почему...

— Спроси у Фрэнка Болдвина.

— Этого я как раз и не хочу делать!

— Но ведь ты стольким обязан ему, Энди! А как ты думаешь, почему он выбрал именно тебя?

Тривейн подошел к балюстраде и задумчиво посмотрел на залив.

— Все дело в том, Филис, — ответил он, — что Болдвин знает: у меня есть опыт в таких делах. Я уже общался с ребятами, заключающими договоры от имени правительства, я уже выступал в печати с критикой злоупотреблений и соглашений. Фрэнку это хорошо известно. Но главное, видимо, в том, что он прекрасно знает о той ненависти, которую я испытываю ко всякого рода махинаторам. Они погубили много хороших парней, и одного из них мы с тобой помним... Не так ли, Филис?

Тривейн повернулся и посмотрел на жену.

— Сейчас им со мной не справиться. Я боюсь только одного: потерять время...

— Мне кажется, ты уже все решил, Эндрю... Тривейн закурил вторую сигарету и так и остался стоять, прислонившись к стене, скрестив на груди руки.

— Да, это так, — проговорил он, пристально глядя на Филис. — Именно поэтому я избегаю Фрэнка...

* * *

Тривейн вяло ковырял вилкой омлет, совершенно забыв о нем, и слушал сидевшего напротив Франклина Болдвина, с которым он и пришел в эту банковскую столовую.

— Дело скоро будет окончено, — оживленно говорил старый джентльмен Тривейну, — и ты это хорошо знаешь, Эндрю. Ничто уже не может нам помешать! Мне нужен человек, который смог бы заняться этим делом. Лучшей кандидатуры, чем ты, не найти. И комиссия придерживается того же мнения!

— А почему вы так уверены в том, что я справлюсь? — спросил Тривейн. — У меня, например, такой уверенности нет... Сенат только кричит об экономике, и так будет всегда. По крайней мере, до тех пор, пока не отвергнут какой-нибудь блестящий проект или не закроют самолетостроительный завод. Тогда все неожиданно смолкнут!

— На сей раз все будет по-другому, Эндрю! Поверь, если бы я думал иначе, то никогда бы за это не взялся!

— Пока это только ваше мнение, Фрэнк, — ответил Тривейн. — Но ведь должно быть и еще кое-что...

Болдвин снял тяжелые, в стальной оправе очки и положил их рядом с тарелкой. Потом несколько раз моргнул и осторожно помассировал свою патрицианскую переносицу. Невесело усмехнувшись, сказал:

— Конечно, должно, Эндрю... Твои слова лишний раз убеждают меня в твоей проницательности. Что ж, назовем это наследием двух стариков, чья деятельность, как и деятельность их предков, принесла немало полезного той стране, в которой мы живем. Да, смело можно сказать, что мы много сделали, и награда была более чем достаточной...

— Боюсь, что не понимаю вас...

— Конечно, не понимаешь. Видишь ли, с Уильямом Хиллом мы знаем друг друга с детства...

— С послом Хиллом?

— Именно... Не стану утомлять тебя рассказами о всей эксцентричности наших отношений, во всяком случае сегодня. Достаточно сказать, что мы не выносим друг друга многие годы. Думаю также, что не я был тому виной... Комиссия по обороне и подкомитет — наша идея. Мы хотим видеть их работающими, и мы достаточно сильны, чтобы уже сейчас обеспечить такую работу. Более того, это должна быть работа, к которой станут относиться с уважением...

— И чего вы думаете добиться?

— Правды... Той самой правды, в которую верим и которая только одна и должна существовать! Страна имеет право знать правду, и не беда, если она кого-то заденет: ведь чтобы лечить болезнь, нужно поставить верный диагноз. Не какие-то бессвязные ярлыки, которые навешивают все эти самоуверенные фанатики, не репрессивный надзор, которого требуют недовольные, а правда, Эндрю! Только правда... Это будет нашим даром стране — моим и Билли. Возможно, даже последним...

Тривейну захотелось встать: старый джентльмен собирался сделать то, о чем он сам столько думал. И, судя по всему, он уже расставил точки над "и".

— А каким образом комитет сможет сделать то, о чем вы говорите? — спросил он. — Другие ведь тоже пробовали, да только мало что получилось!

— Надеюсь, Эндрю, что с твоей помощью он будет вне политики и коррупции...

Болдвин надел очки и взглянул на Тривейна. Взгляд его старческих глаз гипнотизировал Эндрю.

— Важно, что ты не республиканец и не демократ, не либерал и не консерватор, — продолжал Болдвин. — Обе партии пытались заполучить тебя, но ты отказал обеим. Ты ни в чем не нуждаешься, и тебе нечего терять. Тебе будут верить. А это самое главное... Мы ведь совсем другой тип людей: не признаем компромиссов, идем на конфликт там, где другие отмалчиваются. И нам нужна вера в правду...

— Но ведь Пентагон и те, кто с ним связан, сами будут контролировать деятельность подкомитета, — возразил Тривейн. — Во всяком случае, так было до сих пор. Кто сможет бороться с этим?

— Президент!.. Он обещал. Он хороший парень, Эндрю...

— И надо мною никто не будет стоять?

— Никто, даже я. Ты будешь принадлежать только самому себе.

— И я смогу сам подобрать штат? Никого не будут навязывать?

— Составь мне список тех, кто тебе нужен. Я должен знать этих людей...

— Я назову их, как только подберу... Думаю, что необходимо наше сотрудничество...

Последние два вопроса, беспокоившие Тривейна, он изложил в утвердительной форме, заранее зная, какой получит ответ.

— Это я тебе обещаю, — услышал он то, что надеялся услышать.

— И все-таки я не хочу заниматься этой работой, Фрэнк!

— Но ты должен! — заявил Франклин Болдвин.

— Я уже говорил Филис о том, как вы умеете убеждать, Фрэнк. Именно поэтому я и избегал вас...

— Никто не может избежать того, что ему предназначено. Рано или поздно наступает момент, когда приходится выбирать... Знаешь, чье это выражение?

— Похоже на древнееврейское...

— Нет, но близко. Средиземноморское. Марк Аврелий... Много ты видел банкиров, которые читали Марка Аврелия?

— Сотни! Правда, все они думают, что это название общественного фонда...

Глава 3

Стивен Тривейн стоял у роскошной витрины. Ее мягкий свет подчеркивал царящую в магазине атмосферу спокойного и уверенного в себе богатства, к которому стремились все жители Гринвича. Взглянув на манекены в твидовых пиджаках и серых слаксах, Стивен перевел взгляд на себя: поношенные джинсы фирмы «Левис», грязные туфли, пуговица на вельветовой куртке вот-вот отлетит.

Потом он бросил взгляд на часы и недовольно поморщился. Стрелка приближалась к половине девятого, но сестры с ее подругами все еще не было. Он обещал отвезти их в Барнгет, а в пятнадцать минут десятого уже должен попасть в Кос-Коб, где у него назначено свидание. Придется, видимо, ему опоздать.

Откровенно говоря, Стивену не очень-то хотелось везти сестру с ее подругами на этот девичник, но не мог же он ей отказать: ведь ей всего семнадцать, и по закону, который сам Стивен находил смешным, она не имеет права вести ночью машину. Вполне понятно, что в качестве шофера она выбрала брата: ему-то уже девятнадцать.

Да, ему уже девятнадцать. Через три недели начинаются занятия в колледже, и отец предупредил, что на первом курсе сын будет обходиться без машины. Что ж, улыбнулся молодой Тривейн, в колледже машина ему действительно ни к чему: он вовсе не собирается путешествовать...

Не видя сестры, Стивен пошел к аптеке, чтобы оттуда позвонить девушке, с которой у него было назначено свидание, но тут рядом с ним резко затормозила полицейская машина.

— Ты Стивен Тривейн? — отрывисто спросил через окно полицейский.

— Да, сэр! — довольно испуганно ответил Стивен: полицейский разговаривал грубо.

— Садись в машину!

— Зачем? Что случилось? Я жду...

— У тебя есть сестра Памела?

— Да. Да, есть. Ее-то я и жду...

— Она не придет. Поверь мне на слово и садись в машину!

— А в чем дело?

— Твои старики, парень, сейчас в Нью-Йорке, и мы не смогли с ними связаться. Твоя сестра объяснила нам, где ты ее ждешь, и мы приехали. Мы хотим помочь вам обоим... Садись в машину!

Ничего другого, как только открыть заднюю дверцу и сесть, не оставалось.

— А что, — спросил Стивен, — моя сестра попала в аварию? Надеюсь, с ней все в порядке?

— Можно, конечно, это считать аварией, — ответил сидевший за рулем полицейский.

Вконец перепуганный, Стивен вцепился руками в переднее сиденье.

— Пожалуйста, скажите, что случилось?

— Твоя сестра и ее подружки собрались погулять у Свенсонов в доме для гостей, — стал объяснять патрульный, — в Мэне... Мы узнали об этом час назад, но когда приехали, то обнаружили, что дело гораздо серьезней...

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что наткнулись на очень серьезный случай, парень... Крепкие наркотики!

Стивен был потрясен. Он даже не нашелся, что им ответить. Конечно, он знал, что сестра могла при случае покурить марихуану, да и с кем этого не бывает? Но чтобы она перешла на крепкие наркотики? Невероятно!

— Я вам не верю! — воскликнул он.

— Сам убедишься, — последовал ответ. У ближайшего угла машина повернула налево. Значит, они едут не к управлению полиции?

— Разве они не в полиции? — спросил Стивен.

— Нет, пока их даже не зарегистрировали...

— Ничего не понимаю!

— Видишь ли, парень, мы не хотим устраивать из этого целую историю... А если бы их зарегистрировали, мы бы уже ничего не могли сделать... К тому же они все еще у Свенсонов.

— Мои родители там?

— Я же сказал тебе, что мы не смогли с ними связаться, — повторил водитель. — Свенсоны, как известно, находятся в Мэне, а твои родители — в городе...

— Вы сказали, что там были и другие...

— Да, подруги по школе... Пусть с ними сначала разберутся те, кто за них отвечает, это пойдет на благо каждому. И вообще нужно быть осторожным. Дело в том, парень, что мы нашли два нераспечатанных пакета, стоимостью около двухсот пятидесяти тысяч долларов...

* * *

Эндрю Тривейн, поддерживая жену под локоть, поднялся по бетонной лестнице к запасному входу в полицейское управление Гринвича. Было условлено заранее, что он войдет в здание именно через этот вход.

После короткого, вежливого представления чету Тривейнов проводили в кабинет инспектора Фаулера. Стоявший у окна Стивен кинулся им навстречу.

— Отец! Мама! — воскликнул он. — Тут какая-то чепуха!

— Успокойся, Стив! — строго остановил его отец.

— С Пэм все в порядке? — спросила Филис.

— Да, но их еще держат у Свенсонов. Она ужасно расстроена, они все расстроены из-за этого идиотского недоразумения!

— Я же просил тебя, Стив! — снова сказал отец. — Успокойся!

— Я спокоен, папа! Я просто сердит: они ведь даже не знают, что такое нераспечатанный пак и уж тем более — где и как его продать!

— А ты знаешь? — спокойно поинтересовался инспектор Фаулер.

— Это мое дело, коп!

— Еще раз прошу тебя, Стив, — проговорил Тривейн, — возьми себя в руки или замолчи!

— Нет, папа! Извини, но я не могу! Мальчикам кто-то позвонил и попросил проверить дом для гостей Свенсонов. Звонивший не назвал ни имен, ни причины, ничего! А они...

— Минуточку, молодой человек! — резко перебил Стива инспектор. — Мы вам не «мальчики», советую выбирать выражения!

— Он прав, Стив! — поддержал инспектора Тривейн. — Я уверен, что мистер Фаулер объяснит нам, что случилось на самом деле... Значит, был телефонный звонок, мистер Фаулер? Вы мне ничего не говорили.

— Он ничего и не скажет, отец!

— Да, мистер Тривейн, не скажу, потому что сам не знаю... В десять минут восьмого позвонили в дежурную часть и сказали, что сегодня вечером в доме для гостей у Свенсонов будут баловаться травкой, что нам следовало бы съездить туда, поскольку речь идет о довольно большом количестве марихуаны... Звонил мужчина с высоким голосом. Он назвал только одно имя — вашей дочери. Естественно, мы поехали и обнаружили, что ваша дочь и ее подруги выкурили за последний час одну сигарету... Понятно, мы не придали этому особого значения. Но вскоре нам позвонили снова, и тот же голос предложил проверить молочные ящики в подъезде отеля. И вот там мы обнаружили два нераспечатанных пакета с героином стоимостью приблизительно в двести пятьдесят тысяч долларов. А это уже кое-что...

— Впервые в жизни слышу такое надуманное и совершенно нелепое обвинение. Это совершенно неправдоподобно. — Тривейн взглянул на часы. — Мой адвокат будет здесь через полчаса. Уверен, он скажет вам то же самое. Я останусь здесь, а моя жена хочет поехать к Свенсонам. Вы не против?

— Пожалуйста! — вздохнул полицейский.

— Вам больше не нужен мой сын? Я хочу, чтобы он отвез жену...

— Да, конечно, пусть едет.

— И мы можем забрать домой дочь? — с беспокойством спросила Филис Тривейн. — Они все могут ехать по домам?

— После того, как будут выполнены некоторые формальности...

— Не важно. Фил, — сказал Тривейн. — Поезжай к Свенсонам. Я свяжусь с тобой, как только приедет Уолтер! Пожалуйста, не волнуйся.

— Можно, я тоже останусь, отец? — спросил Стив. — Я могу рассказать Уолтеру...

— А я хочу, чтобы ты ехал с матерью! Ключи в машине. Все. Стив, поезжайте!

Они уехали, а Тривейн достал из кармана пачку сигарет и предложил инспектору закурить.

— Нет, благодарю вас, мистер Тривейн, — отказался инспектор. — В последнее время я перешел на фисташки...

— Это хорошо... А теперь расскажите, что вы думаете по этому делу. Вы же не верите, что девчонки связаны с героином?

— Почему вы так решили? Вполне возможно, что именно они являются важным звеном...

— Если бы вы так думали, то они давно уже были бы здесь. А вы собираетесь контролировать ситуацию весьма странным способом!

— Да, это так, — согласился Фаулер, усаживаясь за стол. — Вы правы. Я не верю в то, что между героином и девчонками существует какая-то связь. Но ведь я не могу оставить такое дело без внимания! Вообще-то, я не должен был говорить вам...

— И что вы намерены предпринять?

— Договориться с вашим адвокатом, хотя, возможно, это вас удивит...

— Ваше решение лишь подтверждает мои слова.

— Да... Не думаю, что мы с вами противники, но у меня возникли некоторые проблемы. Ведь мы видели и девчонок и героин, и я не могу игнорировать эти факты. Хотя здесь много неясного, и повесить героин на девчонок, даже не разобравшись как следует, тоже нельзя.

— Я был бы вынужден подать на вас в суд за ложный арест, а это дорого стоит!

— Ради Бога, мистер Тривейн, поступайте как вам угодно, только не надо меня пугать. В любом случае девчонки, включая вашу дочь, признались, что курили марихуану, а это само по себе противозаконно. Но с такой мелочью мы возиться не будем. Другое дело — четверть миллиона долларов за нераспечатанный героин! В Гринвиче вряд ли захотят сделать эти двести пятьдесят тысяч предметом общественного обсуждения. Мы не желаем второго Дейриена...

Тривейн видел, что полицейский с ним откровенен. Дело и вправду сложное, хотя нелогичное до сумасшествия. Ну для чего, спрашивается, кому-то понадобилось обвинить четырех девчонок в том, что они замешаны в историю с героином, да еще на такую огромную сумму? Странно, очень странно...

Было далеко за полночь, когда Филис Тривейн спустилась к себе в комнату. Ее муж стоял у огромного окна, устремив взгляд на залив, в котором ярко отражалась луна.

— Девочки в комнате для гостей, — сказала она. — Наверное, проговорят до рассвета... Все ужасно испуганы... Можно, я выпью?

— Да, конечно, и я тоже.

Филис подошла к встроенному в стену бару, слева от окна.

— Что же будет, Эндрю?

— Фаулер и Уолтер уже подумали об этом. Фаулер, конечно, не сможет скрыть, что в результате анонимного телефонного звонка был найден героин. Ему придется признать это. Но едва ли он станет упоминать имена и где нашли героин: ведь идет следствие. И если даже на него нажмут, он заявит, что не имеет права обвинять невинных. Едва ли девчонки что-то ему расскажут.

— Ты уже поговорил со Свенсонами?

— Да... Они в панике. Уолтер как мог их успокоил. А я сказал, что Джин побудет у нас до утра, а потом вернется домой — завтра или послезавтра. И другие тоже поедут домой утром...

— И что же ты думаешь обо всей этой истории? — Филис передала мужу стакан с виски.

— Не знаю. Дежурный сержант и Фаулер считают, что тот, кто им позвонил, подкуплен. А дальше можно предполагать что угодно. Похоже, эти люди были хорошо информированы: звонивший совершенно точно указал место...

— Но зачем?

— Не знаю... Может, все это на самом деле подстроено против Свенсонов... Четверть миллиона долларов...

— Но, Энди, — перебила мужа Филис и заговорила, тщательно выбирая слова: — Не забывай, что звонивший в полицию назвал имя Пэм, а не Джин Свенсон!

— Да, но героин-то оказался в доме Свенсонов!

— Знаю... Сама видела.

— А я нет, — задумчиво сказал Тривейн, поднося стакан к губам. — И пока все это догадки. Возможно, прав Уолтер: кто-то погорел при заключении сделки, а тут подвернулись девчонки из богатых семей, — значит, испорченные... Весьма удобные кандидатуры на роль козла отпущения. К тому же великолепная возможность обеспечить алиби...

— Мне так не кажется.

— Мне тоже. Просто повторяю слова Уолтера... Они услышали, как к дому подъехал автомобиль.

— Это должен быть Стив, — сказала Филис. — Я просила его приехать пораньше.

— Что он и сделал, — взглянув на украшенные орнаментом часы, кивнул Тривейн. — Только давай, Филис, обойдемся без нравоучений. Мне понравилось, как он вел себя сегодня вечером. Конечно, речь его была далека от совершенства, но он не выглядел запуганным, хотя основания были...

— Я горжусь им... Настоящий сын своего отца!

— Да нет, просто он называл вещи своими именами... А к нему пока больше всего подходит слово «лодырь»...

Дверь открылась, и в комнату вошел взволнованный Стивен. Филис Тривейн посмотрела на сына.

— Я должен кое-что вам сказать... От Свенсонов я уехал без пятнадцати одиннадцать. Я попросил полицейского подбросить меня к моей машине. Затем взял Джинни, и мы заехали в Кос-Коб — в половине двенадцатого. В ресторане я выпил только три бутылки пива... больше ничего...

— Но для чего ты все это рассказываешь? — спросила Филис.

— Мы уехали оттуда около часа назад, — продолжал Стив, явно чувствуя себя все более неуверенно — он даже стал заикаться. — А когда я сел в машину, то сразу увидел, что кто-то в ней побывал: там был настоящий свинарник! Переднее сиденье залито вином или виски, кожа порезана, окурки из пепельниц вывалены в салон. Какая-то идиотская шутка! По дороге домой, на перекрестке, меня прижала к тротуару полицейская машина, хотя я вовсе не нарушил правила, — она в меня чуть не врезалась! Но я ничего не сделал, я их не задел! Полицейский велел мне показать права и регистрационную карточку. Потом, почувствовав запах спиртного, приказал выйти из машины...

— Он был из Гринвича? — спросил Тривейн.

— Не знаю, папа... Вряд ли. Ведь я все еще находился в Кос-Кобе...

— Продолжай!

— Один из полицейских обыскал меня, а второй осмотрел машину так, будто она принадлежала, по крайней мере, самой «Френч коннекшн»[1].

Вообще, я сразу понял, что меня хотят втянуть в какую-то историю. Но ведь я был совершенно трезв и у меня ничего не нашли! Тогда они заставили меня положить руки на капот, сфотографировали и обыскали мои карманы. Затем спросили, откуда еду. Ну, я им все объяснил, и тогда один из них с кем-то связался по радио, а потом спросил меня, не сбивал ли я старика милях в десяти от того места, где мы находились. Я, конечно, ответил: нет. И тогда полицейский сказал, что старик сейчас в больнице, в очень тяжелом состоянии...

— В какой больнице? Как она называется?

— Он не говорил...

— А ты спросил его?

— Нет, отец! Я так перепугался! Но, клянусь тебе, я никого не сбивал, никто вообще не переходил дорогу... Шоссе было пустым: за все время я встретил только две машины...

— Боже мой! — воскликнула Филис, глядя на мужа. — Что же это такое?

— Что было потом? — задал третий вопрос Тривейн.

— Второй полицейский сделал еще несколько снимков — моей машины и меня. У меня до сих пор в глазах эти вспышки! Боже, как я испугался! Но тут они сказали, что я свободен...

Юноша замолчал. По испуганному выражению глаз и поникшим плечам было видно, что он до сих пор не пришел в себя.

— Ты все мне рассказал? — спросил Тривейн.

— Да, отец... — еле слышно проговорил Стив, и в голосе его звучал страх.

Эндрю подошел к столу, стоявшему рядом с кушеткой, и снял телефонную трубку. Набрав справочную, попросил управление полиции в Кос-Кобе.

— Меня зовут Эндрю Тривейн, — сказал он. — Я только что узнал о том, что одна из ваших патрульных машин остановила моего сына... Где это случилось, Стив?

— На перекрестке Джанкшн-роуд... Четверть мили от железнодорожной станции.

— Его остановили на Джанкшн-роуд, — сказал в трубку Тривейн, — на перекрестке, не более получаса назад... Не могли бы вы сообщить мне, что говорится в рапорте? Хорошо, я подожду...

Эндрю взглянул на сына, усевшегося в кресло, и на застывшую рядом с ним Филис. Стив дрожал и, тяжело дыша, испуганно смотрел на отца.

— Да, — нетерпеливо подтвердил Тривейн в трубку, — Джанкшн-роуд, со стороны Кос-Коба... Конечно, уверен: ведь мой сын находится рядом со мной! Да, да... Нет, не могу сказать... Одну минуту... А ты видел, — обратился он к сыну, — на полицейской машине название «Кос-Коб»?

— Нет, не видел. Машина стояла у обочины...

— Он не видел... — проговорил в трубку Тривейн. — Но ведь это, должно быть, ваша машина, раз его остановили в Кос-Кобе?.. Что? Да, конечно... А вы не могли бы выяснить? В конце концов, его задержали в вашем районе... Что? Хорошо, понял. И хотя мне это не нравится, постараюсь узнать... Благодарю вас!

Тривейн положил трубку на стол, вытащил из кармана сигареты.

— В чем дело, отец? Это были не они?

— Нет. У них всего две патрульные машины, и ни одна из них в последние два часа не находилась на дороге в Джанкшн...

— Тогда объясни, пожалуйста, — попросила Филис, — что ты «понял» и что тебе «не нравится»?

— Они не имеют права проверять машины из других городов без официального запроса, который следует регистрировать... И никогда этого не делают, поскольку между полицейскими существует определенная договоренность. Машина, вторгшаяся во время преследования в чужие владения, тут же возвращается без всяких записей о случившемся...

— Но ты должен был хоть что-то выяснить! Ведь они фотографировали и машину и Стива, обвинили его в том, что он кого-то сбил!

— Я знаю, и я непременно выясню... А ты, Стив, прими ванну, а то пахнет от тебя, как в баре на Восьмой авеню. И успокойся, пожалуйста, ведь ты не сделал ничего дурного...

Тривейн поставил телефон на чайный столик и уселся в кресло.

Уестпорт, Дриен, Уилтон, Нью-Кэнен, Саутспорт... Ничего.

— Отец, — Стив, в банном халате, снова появился в кабинете, — поверь, что мне не приснилось!

— Да я и не сомневаюсь, Стив. Но надо проверить... Сейчас, например, я позвоню в Нью-Йорк...

Порт-Честер, Райя, Хэриссон, Уайт-Плейнз, Мэмаронек... Все напрасно: никто так ничего и не сообщил о таинственной патрульной машине...

И все время перед глазами Тривейна стояла одна и та же картина: ночное шоссе, полицейские, фотовспышки, допрос, сбитый кем-то старик и Стив, сын, — руки на капоте машины, насквозь пропахшей спиртным. Все это чудовищно, нереально, в это невозможно поверить! Это так же нелепо, как то, что его дочь с подругами имеет отношение к героину, найденному в ящиках для молока в подъезде Свенсонов и оцененному в четверть миллиона долларов. Да, это как кошмарный сон, если бы только это не было правдой.

— Девочки наконец уснули, — сообщила Филис, возвращаясь в комнату. Стрелки часов приближались к четырем. — Ничего, Энди?

— Ничего!

Он повернулся к сыну, который сидел в кресле у огромного, во всю стену, окна и смотрел на море. Страх, судя по выражению его лица, уступил место возмущению.

— Постарайся вспомнить, Стив, какого цвета была машина? Может быть, темно-синяя или зеленая?

— Темного... Это все, что я могу сказать. Синяя или зеленая... Но только не белая.

— Может, на ней были какие-нибудь полоски или что-то еще?

— Не знаю... Ведь я ее не рассматривал... Но я никого не сбивал, клянусь!

— Конечно, конечно! — поспешила успокоить сына Филис и прижалась к нему щекой. — Ужасное недоразумение, мы знаем!

— Какая-то идиотская шутка, — с недоумением добавил Тривейн.

И тут зазвонил телефон. Это было так неожиданно, что все трое вздрогнули. Тривейн поспешно взял трубку.

— Да, да, — ответил он кому-то, — он живет здесь. Вы говорите с его отцом...

Стив резко вскочил и подошел к отцу. Испуганная Филис замерла у окна.

— Бог мой! Я обзвонил все полицейские управления в Коннектикуте и Нью-Йорке! Да, мой сын еще несовершеннолетний, а машина зарегистрирована на мое имя! И конечно, я хотел бы получить объяснения немедленно!

Несколько минут Тривейн молча слушал, затем сказал несколько слов:

— Благодарю вас! Я буду на них рассчитывать. Положив телефонную трубку, он повернулся к жене и сыну.

— Все в порядке, Энди?

— Да... Все разъяснилось... Это из полицейского управления Хайпорта, небольшого городка в пятнадцати милях к северу от Кос-Коба. Они преследовали подозреваемых в грабеже, но упустили машину и повернули на запад, на Брайяр-Клифф-авеню. Там-то они и увидели, как кто-то сбил старика. Дождавшись «скорой помощи» и доложив о случившемся в кос-кобскую полицию, полицейские поехали к Хайпорту. Потом заметили на Джанкшн-роуд тебя, свернули на параллельную улицу и ехали по ней целую милю, пока не вышли на перекресток. Конечно, им нужно было отпустить тебя сразу, как только они связались с кос-кобской полицией и узнали, что машина, сбившая старика, найдена. Но их насторожил запах виски, и они решили тебя на всякий случай проверить... Вот и все, Стив! А фотографии они нам вышлют...

* * *

Стивен Тривейн лежал в постели и смотрел в потолок. По радио звучал бесконечный треп, в котором каждый участник старается перекричать другого. Может быть, именно эта какофония поможет ему уснуть? Однако сон не шел...

Конечно, следовало рассказать о случившемся — молчать было бы глупо, — но он не смог подобрать нужных слов. Теперь же покой был таким полным, таким желанным, что ему меньше всего хотелось придумывать объяснения или мучиться сомнениями.

Отец первым, сам того не зная, нашел нужные слова: «Постарайся вспомнить, Стив, какого цвета была машина...»

Возможно, темно-синяя, а может быть, и зеленая.

Да, конечно, она была темной. Стив вспомнил, когда отец сказал «Хайпорт».

На дорожном указателе этот небольшой, даже крошечный городок значился как Хайпорт-на-Океане. Там было два или три частных пляжа, недалеко друг от друга. Жаркими летними ночами они с друзьями часто пробирались на эти пляжи, оставив машину в двух сотнях ярдов от Коуст-роуд.

И всякий раз им приходилось быть начеку, а потому они не спускали глаз с «Желтой птицы». Да, они именно так и называли ее: «Желтая птица». Потому что в Хайпорте была только одна полицейская машина — ярко-желтого цвета.

Глава 4

Мощный «Боинг-707», совершавший свой обычный часовой перелет из аэропорта Джона Кеннеди в Вашингтон, набрал высоту. Надпись «Пристегните ремни» погасла, и Эндрю Тривейн отстегнул ремень. Пятнадцать минут четвертого... Он опаздывает на встречу с Робертом Уэбстером, помощником президента. Конечно, говоря откровенно, он предпочел бы остаться у себя в Дэнфорте, вместо того чтобы мчаться по вызову Уэбстера в Белый дом. Правда, он предупредил, что задержится, и Уэбстер поменял место встречи, оставив инструкции в аэропорту Даллеса. Впрочем, это мало волновало Тривейна: он уже смирился с мыслью о том, что ему придется ночевать в Вашингтоне.

Взяв у юного стюарда стакан водки с мартини, Тривейн сделал большой глоток. Затем, поставив стакан на поднос, откинул сиденье и разложил на коленях «Нью-Йорк мэгэзин».

Просматривая журнал, он вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд пассажира, сидевшего рядом. Где-то он видел это лицо... Конечно, видел. Разве можно забыть эту мощную фигуру с огромной головой, смуглую — больше от рождения, нежели от солнца — кожу? На первый взгляд этому могучему парню в очках с роговой оправой было чуть больше пятидесяти. Но кто же он? Сосед первым прервал молчание.

— Имею честь говорить с мистером Тривейном? — спросил он чуть дребезжащим, но тем не менее весьма приятным мягким голосом.

— Совершенно верно. Похоже, мы с вами встречались. Простите, но я не помню...

— Де Спаданте. Марио де Спаданте.

— Ах да, конечно!

Тривейн тут же все вспомнил. Он знал Марио по Нью-Хейвену, куда тот приехал лет девять назад. Он представлял в те годы некую строительную фирму, с которой сотрудничали Тривейн и его двоюродный брат. Потом Тривейн от сотрудничества отказался, полагая, что оно не принесет ему реальной выгоды, а де Спаданте, если, конечно, верить газетам, продолжал в ней работать. Поговаривали, что он стал одним из воротил преступного мира, и называли его обычно Марио де Спаде — из-за смуглой кожи и числившихся за ним жестоких расправ. Но если против первого у Марио не было никаких возражений, то со вторым он не соглашался.

— А ведь с того самого дня, как вы отвергли меня с этими строительными работами, — любезно улыбаясь, проговорил де Спаданте, — прошло уже девять... нет, целых десять лет! Помните? Надо сказать, что вы были абсолютно правы, мистер Тривейн! Ведь у нашей компании, в общем-то, не было опыта в таких делах...

— Что же, возможно, это стало для вас хорошим уроком, — ответил Тривейн. — Рад, что вы на меня не сердитесь...

— Ни в коей мере, мистер Тривейн! — Подмигнув, де Спаданте добродушно рассмеялся. — К тому же та компания принадлежала не мне, а моему кузену, я только его представлял. А он перекладывал на меня всю работу! Но все рано или поздно образуется, со временем я стал разбираться в его бизнесе лучше, чем он сам. И теперь это моя компания... Прошу прощения, мистер Тривейн, что прервал ваше чтение, но дело в том, что мне нужна ваша помощь. Следует просмотреть несколько контрактов, а в них вереницы скучнейших параграфов, заполненных совершенно непонятными цифрами. Вы не поможете мне разобраться? Таким образом, вы компенсируете нанесенный мне десять лет назад моральный ущерб! Идет? — хмыкнул де Спаданте.

Рассмеявшись, Тривейн взял с миниатюрного подноса стакан и поднял его, как бы приветствуя де Спаданте.

— Ну это-то мне нетрудно сделать!

За пятнадцать минут до посадки в аэропорту Даллеса Марио де Спаданте попросил его разъяснить самый трудный параграф. Текст был действительно сложным, и Тривейн, прочитав его несколько раз, чтобы наконец разобраться, посоветовал де Спаданте изложить параграф своими словами, попроще.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — они хотят, чтобы вы сначала разобрались с крупными делами и только потом взялись за мелкие...

— А что же здесь нового? Я и так делаю огромные панели, а прибыль покрывает расходы...

— Видимо, именно это и имеется в виду, ведь вы субподрядчик?

— Да, конечно!

— Так вот, головная фирма хочет, чтобы все делалось постепенно... Во всяком случае, так я понял.

— Значит, я буду, к примеру, делать створки дверей или только косяки, а остальное они будут покупать у других?

— Возможно, я ошибаюсь... Вам лучше проконсультироваться еще с кем-нибудь, более опытным.

— Да нет, мистер Тривейн, ясно, что речь идет о том, чтобы удвоить цену. Никто не хочет работать за других! Вы прекрасно доказали нам это десять лет назад. Ну что ж, мистер Тривейн, теперь я просто обязан вас угостить!

Де Спаданте сложил бумаги в большой плотный конверт и, подозвав стюарда, заказал виски.

Самолет меж тем пошел на снижение. Тривейн закурил и взглянул на де Спаданте. Тот смотрел в иллюминатор, на коленях у него лежал конверт, а на конверте было написано: «Министерство армии. Инженерная служба».

Ничего удивительного, усмехнулся Тривейн, что документы столь запутанны и сложны. Инженеры Пентагона непревзойденные специалисты в запутывании любых вопросов, связанных с бизнесом...

Следовало бы знать.

* * *

На записке, оставленной для Тривейна в аэропорту, значилось его имя и номер телефона. Было около четырех, когда Тривейн набрал номер, полагая, что звонит на коммутатор. Однако выяснилось, что это прямая линия в Белом доме. Странно: когда он там работал, помощники президента не оставляли номеров своих прямых телефонов.

— Через коммутатор вы бы не дозвонились, — объяснил ему Уэбстер. — Слишком много звонков...

Это объяснение несколько встревожило Тривейна: не стоило говорить о столь незначительной детали. К тому же коммутатор в Белом доме работал без перерывов.

Уэбстер предложил встретиться после обеда в коктейль-холле отеля, где остановился Тривейн.

— Кое-что обсудим перед завтрашней встречей с президентом. У него мало времени, и он хочет встретиться с вами между десятью и половиной одиннадцатого. Точное расписание на завтра будет у меня через час...

Тривейн вышел из кабины и направился к выходу из аэропорта. Он захватил с собою только одну смену белья, и теперь ему предстояло убедиться, быстро ли работает прачечная в отеле: ведь впереди аудиенция в Белом доме.

Почему президент пожелал с ним встретиться? Не преждевременно ли? Ведь формальности, связанные с его назначением, еще не закончены. Может быть, президент в личной беседе хочет подтвердить заявление Болдвина о том, что подкомитет будет стоять над самой высокой в стране инстанцией?

Если так, то завтрашняя встреча — весьма благосклонный жест со стороны президента.

— Здравствуйте, мистер Тривейн! Тривейн повернулся на голос и увидел Марио де Спаданте.

— Вас подвезти? — спросил тот.

— Мне не хотелось бы затруднять вас, мистер Спаданте! — ответил Тривейн. — Я возьму такси.

— О каком затруднении вы говорите? Вот моя машина... — Спаданте указал на стоящий с ним рядом длинный темно-голубой «кадиллак».

— Благодарю вас, мистер Спаданте. Вы очень любезны... Водитель открыл одну из задних дверей, и Тривейн вместе с Марио уселись в машину.

— Где вы остановились?

— В «Хилтоне»...

— Прекрасно! Как раз по дороге... А я буду жить в «Шератоне».

Судя по «кадиллаку» — телефон, бар, телевизор и стереоустановка, — Марио де Спаданте прошел после Нью-Хейвена длинный путь.

— Прекрасная машина!

— Если желаете увидеть танцующих девочек, нажмите вон ту кнопку! Мне лично не очень нравится эта машина, слишком уж она пижонская. Впрочем, она принадлежит моему кузену.

— У вас много кузенов...

— Да, семья большая... А я... Я всего лишь человек, преуспевший в строительном бизнесе.

Де Спаданте рассмеялся веселым, заразительным смехом.

— Семья! — продолжал он. — Чего только обо мне не пишут, Бог мой! Того и гляди, состряпают фильм...

Нет, я не настолько глуп, чтобы утверждать, будто мафия — всего лишь выдумки. Но смело могу сказать: встреться мне мафиози, я бы вряд ли догадался, кто он такой...

— Им приходится торговать газетами, — сказал Тривейн то единственное, что удалось в данный момент придумать.

— Да, конечно... Знаете, мистер Тривейн, моему младшему брату приблизительно столько же лет, сколько вам. Так вот, он приходит ко мне и спрашивает: «Что это такое, Марио? Неужели все это правда?» И знаете, что я ему отвечаю? «Ты знаешь меня, Оджи, вот уже сорок два года, — говорю я ему. — Разве мне легко досталось все, что я имею? Разве я не бегал по десять часов в день, стараясь сбить цены, уговорить всякие там союзы и вовремя уплатить долги? Ха... Да будь я тем, за кого меня принимают, нужно было бы всего лишь снять телефонную трубку, и мне тут же принесли бы деньги прямо домой! А я вместо этого мотаюсь по банкам!»

— Однако видно, мистер Спаданте, что вы весьма преуспели!

Марио де Спаданте снова засмеялся и заговорщически, как в самолете, подмигнул своему спутнику.

— Вы правы, мистер Тривейн. Конечно, я преуспеваю! Дело это не легкое, но мне оно удается — с Божьей помощью и тяжелым трудом. Пока справляюсь... А вы приехали в Вашингтон по делам вашего фонда?

— Нет... Я должен здесь кое с кем встретиться...

— Да, Вашингтон... Самое популярное место для встреч во всем западном полушарии... И знаете, что любопытно, мистер Тривейн? Когда кто-то говорит, что ему надо кое с кем встретиться, это значит, что он не хочет сообщать, с кем именно.

Эндрю Тривейн улыбнулся.

— Вы все еще живете в Коннектикуте? — спросил де Спаданте.

— Да, рядом с Гринвичем...

— Прекрасное место... Я строю там сейчас жилые дома, у залива.

— И я живу на берегу залива...

— Возможно, в один прекрасный день мы с вами встретимся, и я предложу вам, ну, скажем, флигель для вашего дома...

— Попробуйте...

* * *

Тривейн вошел в коктейль-холл и окинул взглядом разношерстную публику, удобно расположившуюся в мягких легких креслах и на низких кушетках. Метрдотель в смокинге сразу же двинулся ему навстречу.

— К вашим услугам, сэр!

— Я должен встретиться здесь с мистером Уэбстером, но не знаю, заказан ли столик.

— Конечно! Вы мистер Тривейн?

— Да...

— Мистер Уэбстер позвонил и предупредил, что на несколько минут задержится... Идемте, мистер Тривейн, я провожу вас.

— Спасибо.

Метрдотель отвел Тривейна в дальний, подозрительно пустой угол холла. Казалось, это небольшое пространство существует само по себе, независимо. Именно здесь находился заказанный Уэбстером столик. Тривейн попросил принести ему виски и постарался вспомнить те дни, когда работал в государственном департаменте.

Удивительное это было время! Напряженная работа потребовала от него той особой собранности, которая отличала его в первые годы работы в собственной компании. Своей деятельностью он как бы бросал вызов тем, кто не верил в его способности, а таких, надо признать, оказалось большинство. Тривейну приходилось заниматься координацией торговых договоров с некоторыми восточными странами, гарантируя деловым кругам каждой из них самые благоприятные условия. Причем договоры эти не должны были нарушать политического баланса. Вот так, ни много, ни мало! Впрочем, это оказалось не так уж трудно. Потягивая виски, Эндрю вдруг вспомнил о том, как умело повел себя уже на первой конференции. Он буквально обезоружил обе стороны, предложив устроить международную пресс-конференцию госдепартамента Соединенных Штатов и представителей коммунистических стран, предложив экономистам самим договориться по интересующим их проблемам. Его идея нашла понимание с обеих сторон. Так был заложен фундамент на будущее.

Да, ему нравилось работать в Вашингтоне, приятно было ощущать себя причастным к высшей власти и знать, что к твоему мнению прислушиваются люди, от воли которых зависело практически все. Это были и в самом деле значительные персоны, независимо от их политических амбиций...

— Мистер Тривейн?

— Мистер Уэбстер? — Тривейн встал и пожал руку помощнику президента, заметив, что тот, пожалуй, его ровесник, а может, и младше, и производит приятное впечатление.

— Прошу простить за опоздание. Возникли кое-какие проблемы с расписанием на завтра, и президент попросил нас не покидать свои кабинеты, пока все не утрясется.

— Надеюсь, вам это удалось? — Тривейн сел, то же сделал Уэбстер.

— Хотелось бы так думать! — засмеялся Уэбстер и подозвал официанта. — Но с вами все ясно. Вы будете приняты в одиннадцать пятнадцать, а все остальные — потом, после обеда...

Сделав заказ, он откинулся в кресле и вздохнул.

— Вы не знаете, мистер Тривейн, что это за фермер из Огайо — тот, что не только носит мою фамилию, но идет по моим следам в делах?

— Весьма удачливый парень...

— Понятно... Но боюсь, что уже началась путаница с именами. Жена говорила, что некто, по фамилии Уэбстер постоянно появляется на улицах Акрона. Ей не совсем понятно, с какой стати он тратит столько денег на предвыборную кампанию... Может, ему не дают покоя лавры однофамильца?

— Вполне возможно, — ответил Тривейн, прекрасно зная о том, что Уэбстер был назначен помощником далеко не случайно. Обладая блестящими способностями, он довольно быстро добился политического признания в штате Огайо и пользовался большим доверием в команде президента. Правда, Франклин Болдвин предупредил Тривейна, что с этим молодым человеком надо держать ухо востро.

— Долетели нормально?

— Да, благодарю вас... Полет, я полагаю, прошел намного спокойнее, нежели ваша сегодняшняя работа...

— Еще бы!

Официант принес виски, и они замолчали.

— Вы говорили с кем-нибудь, кроме Болдвина? — спросил Уэбстер.

— Нет... Фрэнк просил меня не делать этого...

— А сотрудники Дэнфортского фонда?

— Они не имеют ни о чем ни малейшего понятия... К тому же вопрос еще не решен...

— За этим дело не станет: ведь президент согласен. Впрочем, он сам вам скажет...

— Но есть еще сенат, а там могут думать иначе!

— На каком основании, позвольте вас спросить? Вы им не по зубам... Единственное, за что они могут зацепиться, так это только за хорошую прессу о вас в Советском Союзе!

— За прессу?

— Да, да, о вас хорошо отзывался ТАСС...

— Но я и понятия не имел...

— Не беспокойтесь, мистер Тривейн, все это чепуха... К тому же Советам нравится, например, даже Форд. Кроме того, всем известно, что вы работали для Америки!

— Но мне не хотелось бы оправдываться!

— Я уже сказал, что это не должно вас тревожить...

— Что ж, будем надеяться. Однако у меня есть еще кое-что, мистер Уэбстер. Мы должны сразу поставить все точки над "и"...

— Что вы имеете в виду?

— В основном это касается двух предметов, о которых я уже говорил Болдвину: сотрудничество и невмешательство... Для меня это весьма важно. Иначе я не смогу работать... Я не очень-то уверен в том, что сработаюсь с ними, — Тривейн сделал особое ударение на последнем слове, — но и без них вряд ли что-нибудь можно сделать...

— Иными словами, вы не хотите никаких осложнений... Думаю, что таких условий вам не может создать никто...

— Создать их можно, — возразил Тривейн, — а вот добиться на них согласия действительно трудно... Не забывайте, мистер Уэбстер, что я уже имел счастье поработать на этой кухне...

— Что-то я не совсем понимаю вас... Кто и каким образом будет вмешиваться в ваши дела?

— Меня смущают все эти категории: «секретность», «ограниченность», «сверхсекретность» и прочие тайны, связанные с работой комиссии...

— Ну, это чепуха! Со временем вы будете знать все.

— Но я хотел бы знать все уже сейчас, перед началом работы! Я настаиваю!

— В таком случае попросите об этом, и, думаю, ваша просьба будет удовлетворена... До тех пор, пока вы будете всех дурачить, к вам будут относиться с должной почтительностью. Более того, вам даже позволят держать в руках этот черный ящичек с тайнами!

— Нет, благодарю вас, пусть он остается на своем месте.

— Хорошо... Теперь давайте поговорим о завтрашней встрече с президентом...

Роберт Уэбстер говорил о процедуре аудиенции в Белом доме, и Тривейн понимал, как мало там все изменилось со времени его пребывания. Как и прежде, он должен был прибыть в Белый дом за тридцать — сорок минут до приема в Овальном кабинете. К президенту его введут через специальный вход — за это отвечал Уэбстер. Он не должен иметь при себе металлических предметов размером более кольца для ключей. Встреча будет ограничена во времени и может завершиться в любой момент: если, например, президент решит, что сказал все, что хотел, и услышал все, что ему требовалось... Тривейн кивал, понимая и соглашаясь. Деловая часть встречи окончилась, и Уэбстер заказал еще виски.

— Я обещал вам по телефону, — сказал он, — что кое-что объясню, и я весьма ценю вашу сдержанность: вы не спешите мне об этом напомнить.

— Не важно, мистер Уэбстер, ведь президент может ответить на любой интересующий меня вопрос...

— И вопрос этот — зачем он хочет вас видеть?

— Да.

— Видите ли, мистер Тривейн, тут все взаимосвязано. Именно поэтому вы знаете мой прямой телефон. Звоните, если понадобится, в любое время дня и ночи.

— Думаете, возникнет такая необходимость?

— Вряд ли. Но так хочет президент, а я предпочитаю с ним не спорить...

— Я тоже...

— Президент и в самом деле намерен поддерживать подкомитет и лично вас. Это главное. Но есть и другой аспект, о котором я хочу рассказать. И поймите меня правильно, мистер Тривейн: если я ошибаюсь, это будет лично моя ошибка — ни в коем случае не президента...

— Но вы ведь уже все обсудили? — внимательно посмотрел на Уэбстера Тривейн. — Отклонение, я думаю, будет минимальным.

— Конечно! Да вы не беспокойтесь: то, что я скажу, пойдет вам только на пользу... Как вы, наверное, и предполагаете, президент причастен к настоящей политической войне. И он весьма искушенный боец, мистер Тривейн. Он хорошо знает, что из себя представляет и сенат, и Белый дом — вся та государственная машина, с которой вам придется столкнуться. У президента много друзей, но, вероятно, столько же и врагов. Понятно, что лично он в этих боях не участвует, у него хватает сил на стороне. И он хотел бы, чтобы вы знали об этих силах, о том, что они станут вашими союзниками...

— Весьма признателен.

— Есть и еще одна тонкость, мистер Тривейн... Вы не должны стараться сами выйти на президента. Вашим посредником, так сказать мостиком, буду я...

— Надеюсь, этого не потребуется!

— Хочу вас предупредить вот еще о чем. Никто не должен догадываться, что за вами стоит вся мощь президентской власти, хотя вы получите ее, как только она вам потребуется...

— Понятно... Спасибо, мистер Уэбстер.

— Надеюсь, вы понимаете, что не должны упоминать имени президента, — на всякий случай добавил Уэбстер, дабы у Тривейна не осталось ни малейших сомнений в отношении сказанного.

— Понятно.

— Ну и прекрасно. И если он завтра коснется этой темы, скажите ему, что мы уже все обговорили. Можете и сами сказать, что знаете о его предложении, что весьма признательны, ну и так далее.

Уэбстер допил виски и поднялся из-за стола.

— Бог мой! Еще нет половины одиннадцатого, а я скоро буду дома! Жена глазам своим не поверит! До завтра, мистер Тривейн!

С этими словами он пожал Тривейну руку и пошел к выходу.

— Всего доброго, мистер Уэбстер!

Сидя в кресле, Тривейн следил за тем, как Уэбстер, обходя столики, шел к выходу, полный какой-то особой энергии. «Эту энергию дает ему работа, именно она его держит», — подумал Тривейн. Он называл эту энергию синдромом приподнятого настроения, возможного только в этом городе. Все здесь — от реклам до умения жить — создавало такое настроение. Хотя, конечно, за ним всегда скрывался тайный страх потерпеть поражение. Правда, если ты в Вашингтоне, значит, на вершине. А если к тому же ты еще и в Белом доме, значит, ты на самой вершине.

Правда, работа на самой вершине забирает слишком много знаний и таланта. В обмен на приподнятое настроение...

Он посмотрел на часы. Спать еще рано, читать не хочется. Он решил поехать к себе и дозвониться до Филис. А уж потом можно будет поваляться с газетой или посмотреть что-нибудь по телевизору.

Он подписал чек и встал. Пощупал карман пальто, чтобы удостовериться, на месте ли ключ, вышел из коктейль-холла и пошел налево, к кабинам лифта.

По дороге, проходя мимо журнального киоска, заметил двоих мужчин в хорошо отутюженных, дорогих костюмах, которые явно за ним наблюдали. У лифта они встретились. Один из них вытащил из кармана маленькую черную карточку — удостоверение. Второй последовал его примеру.

— Мистер Тривейн?

— Да, это я.

— Специальная служба Белого дома, — мягко представился первый. — Не могли бы мы поговорить, ну, скажем, вон там?

Он указал на закуток между лифтами.

— Конечно...

Второй протянул Тривейну удостоверение.

— Взгляните, пожалуйста, мистер Тривейн, — предложил он. — Мне надо отойти на минуту...

Взглянув на фотографию и на лицо агента, Тривейн убедился, что удостоверение истинное, и кивнул, подтверждая это, и агент тут же удалился.

— В чем дело?

— Я хотел бы подождать, пока вернется мой коллега, сэр. Он вам все объяснит... Не хотите ли закурить?

— Нет, благодарю. Но все-таки объясните, что это значит?

— Сегодня вечером вас хочет видеть президент.

Глава 5

Коричневая машина спецслужбы стояла рядом с отелем. Водитель предупредительно открыл заднюю дверцу Тривейну, все сели, и машина, набрав скорость, рванула на юг, к Небраска-авеню.

— Мы едем не в Белый дом, — пояснил агент. — Президент сейчас в Джорджтауне...

Через несколько минут машина уже катила среди жилых кварталов по узкой дороге, вымощенной булыжником. Теперь они ехали на восток, в район, застроенный огромными домами — памятниками давно ушедшему доброму времени. Вскоре остановились у массивного кирпичного здания с множеством окон. Вдоль дома тянулся длинный ряд ухоженных деревьев. Один из агентов вышел из машины и сделал Тривейну знак следовать за ним. У входа в здание стояли двое в штатском. Узнав агента, переглянулись и вынули руки из карманов.

Человек, который первым заговорил с Тривейном в отеле, провел его через коридор к лифту. Войдя в кабину, захлопнул медную решетку и нажал на кнопку с цифрой четыре.

— Тесновато здесь, — удивленно сказал Тривейн.

— Посол говорил, что тут играют его внуки, когда к нему приезжают. Может, это детский лифт.

— Посол?

— Посол Хилл. Уильям Хилл... Это его дом... Уильям Хилл... Богатый промышленник с Восточного побережья, друг президента, посол по особым поручениям, герой войны, разменявший совсем недавно восьмой десяток. Большой Билли Хилл... Именно таким не совсем почтительным прозвищем наградил в свое время журнал «Тайм» этого рассудительного сдержанного человека с ровным, спокойным голосом.

Лифт остановился. Они вышли и снова двинулись по коридору, в конце которого стоял еще один агент в штатском. Завидев приближавшихся к нему людей, он быстро достал из кармана какой-то предмет, чуть побольше пачки сигарет, и несколько раз как бы перекрестил им Тривейна.

— Похоже на благословение, — сказал агент. — Не так ли? Можете считать, что вы его получили!

— Что это?

— Сканнер. Не обижайтесь, таковы инструкции... Идемте!

Человек с прибором распахнул перед ними двери, и они оказались в огромной библиотеке с высокими, до самого потолка шкафами, толстыми восточными коврами и массивной деревянной мебелью. Комната была освещена мягким, падающим под углом светом из шести ламп. В ней стояли несколько кожаных кресел и огромный стол красного дерева. За столом сидел Уильям Хилл, а справа от него, в кресле, — президент Соединенных Штатов.

— Господин президент, господин Хилл... господин Тривейн! — Агент спецслужбы повернулся и вышел, плотно закрыв за собою дверь.

Тривейн направился к президенту, который при его приближении встал со своего кресла, как, впрочем, и Хилл.

— Добрый вечер, господин президент! — поздоровался Тривейн, пожимая протянутую ему руку.

— Весьма признателен, мистер Тривейн, за то, что вы пришли к нам. Надеюсь, я не очень вас затруднил?

— Вовсе нет, сэр.

— Вы знаете мистера Хилла?

— Рад познакомиться. — Тривейн пожал руку послу.

— Сомневаюсь, чтобы в столь поздний час! — засмеялся тот, подходя к столу. — Позвольте предложить вам виски, Тривейн. Насколько мне известно, в конституции ничего не говорится о том, что необходимо воздерживаться от выпивки при встрече, назначенной после шести вечера!

— Что-то я не припомню параграфов, воспрещающих выпивку и до шести! — сказал президент.

— Уверен, что при желании какие-нибудь фразы в духе восемнадцатого века обнаружить можно! Так что вы будете пить, Тривейн?

Тривейн попросил виски, понимая, что подобным вступлением и президент, и хозяин дома старались дать ему время освоиться. Президент указал ему на кресло, а Хилл подал стакан со спиртным.

— Мы уже встречались с вами, мистер Тривейн. Если вы помните...

— Конечно, помню, господин президент! Это было четыре года назад...

— Да, именно так! Я тогда был сенатором, вы служили стране. Наслышан о вашем нашумевшем выступлении на конференции профсоюзов. Знаете ли вы, что тогдашний госсекретарь был весьма раздражен вашей деятельностью?

— Какие-то слухи до меня доходили, но сам он ничего мне не говорил.

— А как бы он, интересно, мог это сделать? — удивился Хилл. — Ведь вы справлялись с работой, и ему оставалось одно: не высовываться!

— Что было весьма забавным, — добавил президент.

— Мне казалось, что в то время это был единственный путь растопить лед, — сказал Тривейн.

— Это была прекрасная работа, прекрасная! — произнес президент, подаваясь вперед и глядя на Тривейна. — Когда же я говорил о том, что вы оказались в затруднительном положении, неожиданно получив приглашение на сегодня, я имел в виду, что завтра вам все равно придется ко мне приехать. Однако мне показалось крайне важным увидеть вас сегодня. Впрочем, не стоит попусту тратить время. Уверен, что вы жаждете вернуться в отель.

— Мне некуда спешить, сэр...

— Благодарю вас, весьма любезно с вашей стороны, — улыбнулся президент. — Как прошла встреча с Бобби Уэбстером?

— Прекрасно, сэр! По-моему, я все понял. Весьма ценю ваше предложение о помощи.

— Она вам понадобится... Наше сегодняшнее свидание зависело от Уэбстера. Как только вы расстались, он сразу мне позвонил, и мы поняли, что должны встретиться именно сегодня...

— О-о-о... Но почему?

— Вы сказали Уэбстеру, что не говорили о подкомитете ни с кем, кроме Болдвина... Так?

— Да, сэр. Фрэнк меня предупредил... Но поверьте, и без предупреждения я бы ни с кем не стал беседовать на эту тему! К тому же ничего еще не решено...

Президент Соединенных Штатов взглянул на Уильяма Хилла, а тот, в свою очередь, внимательно посмотрел на Тривейна. На мгновение повернувшись к президенту, Хилл снова сконцентрировал свое внимание на Тривейне.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Конечно!

— Может быть, ваша жена? Ведь вы ей сказали?

— Да, но дальше это не пошло, я абсолютно уверен! А почему вы спрашиваете?

— Дело в том, мистер Тривейн, — вступил в беседу президент, — что мы намеренно проговорились о том, что вы подходите для этой работы, как никто другой...

— До меня дошли слухи, господин президент...

— Этого мы и хотели... А известно ли вам, что в Комиссию по обороне входят девять профессионалов, которые являются не только лидерами в своих отраслях, но и самыми уважаемыми людьми в стране?

— Фрэнк Болдвин мне говорил...

— А он сказал о том, что им нужен человек, который не допустит утечки информации, сумеет хранить все решения в тайне?

— Нет, но это я понял сам.

— Хорошо... Далее. Неделю назад мы распространили другие слухи — одобренные, надо заметить, комиссией. Мы постарались, чтобы как можно больше людей знало о том, что вы категорически отказались от предложенного вам поста. Особое ударение делалось на том, что вы резко отвергли всю концепцию, считая ее агрессивной, и обвинили мою администрацию в том, что она применяет методы, свойственные полицейскому государству. Чтобы в это поверили, мы представили все как утечку секретной информации.

— И что же? — не скрывая возмущения, спросил Тривейн. Никто, даже сам президент, не имеет права приписывать ему подобные инсинуации!

— Очень скоро мы узнали о том, что вы не отказались, а, напротив, приняли предложение. Гражданская и военная разведки установили, что именно так считают и в некоторых влиятельных кругах. Наше опровержение просто игнорировали...

Президент замолчал. Молчал и Хилл. Видимо, они полагали, что их откровения должны подействовать на Тривейна. Так и произошло: Тривейн явно растерялся, не зная, как реагировать на то, что услышал.

— Значит, — произнес он наконец, — в мой «отказ» не верят... Впрочем, это неудивительно — для тех, кто меня знает. Во всяком случае, их должна была насторожить форма...

— Даже если об этом говорил сам президент? — спросил Уильям Хилл.

— И не только я, мистер Тривейн, но и все мои сотрудники! Кем бы ни были эти люди, они занимают высокое положение. Так просто их лжецами не назовешь. Особенно здесь.

Тривейн обвел обоих взглядом. Он начинал что-то понимать, хотя до полной ясности было еще далеко.

— Значит, — сказал он, — следовало создать атмосферу замешательства? И не важно, кто возглавит подкомитет?

— Нет, важно, мистер Тривейн! — ответил Хилл. — Мы прекрасно знаем, что за подкомитетом ведется наблюдение, и это понятно. Но нам неизвестно, насколько оно серьезно. Мы использовали ваше имя, а затем стали усиленно отрицать ваше согласие. Казалось бы, этого достаточно, чтобы переключить внимание на других кандидатов. Однако трюк не удался. Заинтересованные лица, серьезно озабоченные услышанным, принялись копать дальше и копали до тех пор, пока не узнали правды...

— Извини, Хилл, что я вмешиваюсь, — прервал посла президент, — но все сказанное означает, что возможность вашего назначения встревожила слишком многих и они сразу стали выяснять, кто вы и откуда. Им хотелось убедиться в вашем отказе, но выяснилось, что это не так, и слухи на сей счет распространились мгновенно. Думаю, они и сейчас готовятся...

— Господин президент, — ответил Тривейн, — я понимаю, что подкомитет заденет много крупных фигур, если станет работать как следует. И я сразу понял, что за мной будет наблюдать множество глаз.

— Наблюдать? — Хилл даже привстал со своего кресла. — Вы думаете, то, что будет происходить вокруг вас, уложится в простое понятие «наблюдать»? В таком случае знайте, что речь пойдет об огромных суммах, старых долгах и целой серии весьма опасных ситуаций, угрожающих самыми непредсказуемыми последствиями! Уверяю вас, так и произойдет!

— И мы хотим, — сказал президент, — чтобы вы знали об этом... Более того, хотим предупредить вас, мистер Тривейн, что слишком многие сейчас напуганы, и этим испугом они обязаны вам!

— Вы предлагаете мне, господин президент, — Тривейн медленно поставил стакан с виски на столик, стоявший рядом с его креслом, — пересмотреть мое отношение к назначению?

— Ни одной минуты! Ведь вас рекомендовал Фрэнк Болдвин, так что вряд ли вы относитесь к людям, которых можно запугать! И еще: ваше назначение ни в коей мере не какая-то дежурная акция, цель которой — остудить слишком горячие головы с помощью известного на всю страну предпринимателя. Отнюдь нет! Мы хотим видеть в первую очередь результаты. И я просто обязан предупредить вас о той грязи, с которой вам придется иметь дело, став председателем.

— Мне кажется, я для этого достаточно подготовлен.

— Так ли, Тривейн? — воскликнул Хилл, снова вставая с кресла. — Вы действительно так считаете?

— Да, мистер Хилл! Я довольно долго думал над всем этим, советовался с женой, а она весьма благоразумная женщина... И я далек от иллюзий, что это популистское назначение...

— Хорошо, — сказал президент. — Необходимо, чтобы вы поняли это.

Хилл встал и взял с бювара коричневую папку с металлическими застежками, необычайно толстую.

— Мы можем поговорить сейчас кое о чем другом? — спросил он.

— Да, конечно, — ответил Тривейн.

Он чувствовал на себе пристальный взгляд президента, но когда к нему повернулся, тот быстро перевел взор на посла. Не очень-то приятно.

— Это ваше досье, мистер Тривейн, — нарушил неловкое молчание Хилл, указывая на папку, которую как бы взвешивал в руке. — Чертовски тяжелая! Вы не находите?

— Толще, чем я думал... Сомневаюсь, чтобы содержимое было особенно интересным...

— Почему же? — улыбнулся президент.

— Потому что моя жизнь не богата событиями, поражающими воображение...

— Мне кажется, история любого человека, который к сорока годам достиг такого богатства, всегда представляет интерес, — сказал Хилл. — Одна из причин толщины этой папки в том, что я запрашивал дополнительную информацию. Замечательный документ! Правда, кое-что в ней неясно... Не могли бы вы, мистер Тривейн, помочь мне разобраться в некоторых деталях?

— Конечно.

— Вы покинули факультет права в Йеле за шесть месяцев до получения степени и более не пытались ни вернуться на факультет, ни заняться юридической практикой. И все же ваше положение не пошатнулось. Руководство университета уговаривало вас остаться, но безуспешно... Все это довольно странно...

— Ни в коей мере, мистер Хилл. К тому времени вместе с мужем сестры мы уже начали работать в нашей первой компании в Меридене, штат Коннектикут. Ни на что другое не хватало времени...

— А вашей семье не было тяжело обучать вас?

— Я получал стипендию... Неужели этого нет в досье?

— Я имею в виду налоги, мистер Тривейн.

— А-а-а... Понимаю, куда вы клоните. Не следует придавать этому такое значение! Да, действительно, в пятьдесят втором году мой отец объявил себя банкротом.

— При неясных обстоятельствах, полагаю. Вас не затруднит просветить нас на сей счет, мистер Тривейн? — спросил президент Соединенных Штатов.

— Конечно, нет. — Тривейн спокойно выдержал их взгляды. — Отец потратил тридцать лет на то, чтобы построить небольшой завод по производству шерстяной ткани в Хэнкоке, маленьком городишке неподалеку от Бостона, штат Массачусетс. Товар его был довольно высокого качества, и компаньоны из Нью-Йорка потребовали, чтобы на нем стоял фирменный знак. Они стали спонсорами фабрики, пообещав отцу сохранить за ним место управляющего до конца его дней. А потом обманули: присвоили его фирменный знак, закрыли фабрику и укатили на Юг, где дешевые рынки. Отец решил снова использовать старый фирменный знак — что было незаконно, — снова открыл фабрику и разорился...

— Грустная история, — спокойно сказал президент. — А ваш отец не пробовал обратиться в суд? Чтобы заставить компанию возместить убытки: ведь она не выполнила свои обязательства.

— Так ведь не было невыполнения каких бы там ни было обязательств. Отец ничего не смог подтвердить документально! С точки зрения права, он был обречен!

— Понятно, — сказал президент. — Тяжелый удар для вашей семьи, должно быть.

— И для города тоже, господин президент, — добавил Хилл. — Статистика...

— Это было тяжелое время, но оно прошло... — сказал Тривейн.

Да, время было тяжелым. Эндрю прекрасно помнил ярость, крушение... Разъяренный и сбитый с толку отец пытался что-то доказать молчаливым людям, а те лишь улыбались и показывали ему какие-то параграфы и подписи.

— Поэтому вы и оставили юридический факультет? — спросил Уильям Хилл. — Эти два события совпадают по времени... К тому же оставалось всего шесть месяцев до окончания университета, и вам предложили финансовую помощь...

Тривейн взглянул на старого посла с невольным уважением. Он начинал постигать жесткую логику его вопросов.

— В какой-то степени вы правы, — ответил он. — Но были и другие соображения. Мне казалось по молодости лет, что существуют более важные приоритеты...

— А может быть, мистер Тривейн, — мягко предположил Хилл, — уже в то время у вас появилась какая-то определенная цель?

— Почему вы не спросите прямо о том, что хотите услышать, мистер Хилл? Вам не кажется, что мы напрасно отнимаем время у президента?

Президент не проронил ни слова, продолжая изучать Тривейна, как врач — пациента.

— Что ж, пусть будет так, — согласился Хилл, закрытая папку и постукивая по ней стариковскими пальцами. — Я прочитал ваше досье раз двадцать, благо оно находится у меня уже около месяца. И все-таки повторю вам то, о чем уже говорил в начале беседы: мне нужны дополнительные сведения. Сначала меня просто разбирало любопытство: побольше узнать о везучем молодом человеке, поскольку Фрэнк Болдвин убежден в том, что этот человек — единственная достойная кандидатура на пост председателя подкомитета. Но потом появились и другие причины. Следует выяснить, почему реакция на возможное назначение Тривейна оказалась такой, я бы сказал, враждебной. Причем, враждебность эта скорее угадывалась, никаких особых высказывании или действий не было...

— Я бы назвал эту враждебность вопиющим безмолвием! — заметил президент.

— Согласен, — кивнул Хилл. — Ответ должен был находиться здесь, — он снова постучал пальцами по досье, — но сначала я не смог найти его. Однако потом, разложив все по временным полочкам, вернувшись к марту пятьдесят второго года, я понял, в чем дело. В тот год вы совершили свой первый, казалось бы, лишенный всякого смысла поступок, вставили, так сказать, капсюль в гранату...

И посол Хилл принялся нудно, пункт за пунктом, излагать свои умозаключения. А Тривейн слушал его и думал о том, действительно ли старику удалось во всем разобраться. Да, у него тогда была только одна цель: делать деньги, чтобы раз и навсегда избавить себя от случайностей. Он не хотел повторить печальный опыт отца, свидетелем чему был во время слушания дела в бостонском суде. Да, конечно, наблюдая за процессом, Эндрю тогда пришел в ярость. Но главное было в другом: в пустой трате ресурсов, не важно каких — финансовых, физических или умственных. Вот что было подлинным злом!

Он видел, как мешали отцу претворить в жизнь задуманное, как искажали все, что он делал. И что в результате? Бедность, а вместе с ней прекращение всякой деятельности. Фантазии стали для отца реальностью, желание защитить себя — своего рода манией. Больное воображение рисовало искаженные образы, некогда энергичный, гордый, полный любви к людям, преуспевающий человек превратился в ничтожество. А дальше... Бессмысленное, исполненное жалости к самому себе существование, движущей силой которого стала ненависть...

Когда-то энергичный, полный любви к людям человек превратился в некоего чудика из-за того, что существование потеряло для него смысл. В марте пятьдесят второго, с последним ударом судейского молотка, отец Тривейна понял, что отныне ему запрещено заниматься бизнесом. Таким образом, суд фактически оправдал жуликов, а все наилучшие стремления и надежды Тривейна-старшего были похоронены навсегда.

Отец превратился в настоящего импотента, растерянного евнуха, который пытался что-то еще доказать. Но срывающийся голос даже отдаленно не напоминал мужской.

А сын его потерял интерес к юриспруденции, а тут как раз некий Дуглас Пейс предложил ему открыть собственное дело. Разочарование и вновь обретенная надежда совпали во времени, и это совпадение оказалось счастливым еще и потому, что младшая сестра Пейса стала впоследствии миссис Тривейн. Однако словам Эндрю мало кто верил. Почему-то предпочитали искать глубже, объясняя его уход из университета неким эмоциональным взрывом, чуть ли не бунтом... Какая чепуха!

Что там говорить, Дуглас Пейс удачно выбрал момент. Это был превосходный, сосредоточенный на себе самом инженер-электронщик, который работал в Хартфорде в «Пратт энд Уитни». Дуглас, крайне стеснительный, чувствовал себя счастливым только в своей лаборатории в Хартфорде. Правда, у этого стеснительного парня была такая особенность: он всегда считал, что он прав, а все другие заблуждаются. В данный момент под другими Дуглас подразумевал своих хозяев, которые наотрез отказались вкладывать деньги в разработку и производство сфероидных дисков. Пейс же был убежден, что именно эти диски — важнейший компонент развивающейся техники. Как выяснилось, он и в самом деле обогнал свое время, правда, лишь на тридцать один месяц.

Их первая «фабрика» разместилась в части заброшенного склада в Меридене. Первый станок, уже сменивший двоих хозяев, они купили у разорившейся фирмы, которая срочно продавала имущество. Ну, а свою деятельность начали с выполнения заказов по производству дисков для реактивных самолетов. Заказчиками выступали фирмы, связанные с Пентагоном, включая, кстати сказать, и «Пратт энд Уитни».

Поскольку их основной заказ был не очень большим, они заключили несколько контрактов с военными организациями, для чего пришлось купить еще два станка и арендовать уже весь склад. Через два года выяснилось, что реактивные самолеты на авиалиниях — это весьма выгодно: будущее за ними! В конце пятидесятых новые грандиозные планы потребовали новых самолетов, и знания, ранее применявшиеся лишь при строительстве военных машин, пригодились и для гражданских нужд. Так что идеи Дугласа, который уже далеко ушел в своих разработках сфероидных дисков, пришлись весьма кстати.

Подъем был крут, и очень скоро Дуглас и Эндрю стали владельцами десяти заводов, которые работали в три смены целых пять лет.

И вот тогда-то Эндрю открыл в себе совершенно новое качество: он, оказывается, умеет продать товар, недаром ему часто говорили об этом. Нет, он вовсе не спекулировал на рынках, где их товары пользовались большим спросом. Его таланты были совсем иного рода: он оказался прирожденным администратором, обладая потрясающей способностью в считанные часы привлечь к работе талантливых специалистов, из-за отсутствия которых другие фирмы так часто несли убытки. Одаренные люди верили в Тривейна, а он, мгновенно оценивая их, выискивая их слабости, умело играл на этом. С его редким талантом создавать в коллективе творческую атмосферу, он умел создать мощные стимулы для хорошей работы, находил, если надо, общий язык с профсоюзами. Контракты Тривейн подписывал лишь после того, как выяснял, что они повлекут за собой рост денежного и торгового оборота в Нью-Хейвене, особенно оговаривая те пункты, в которых шла речь о плате по конечному результату. Его называли «прогрессивным», но он хорошо знал, что этот термин не отражает истины. Он никогда не скрывал, что защищает собственные интересы, проповедуя теорию просвещенного эгоизма.

Что ж, его теория оправдалась, со временем Тривейн доказал это.

Но самой удивительной, необъяснимой способностью, обнаруженной Тривейном в самом себе, оказалось умение помнить пункты и нюансы всех договоров, что позволяло ему обходиться без каких-либо записей. Иногда он заводил разговор о том, что, возможно, обладает абсолютной памятью, но Филис легко опровергала подобные утверждения, приводя в качестве неопровержимого доказательства тот факт, что день своего рождения он не помнил. Жена напомнила ему и о том, что он никогда не шел на переговоры без предварительного, изматывающего, детального анализа дела. Она мягко замечала, что причина тому кроется в подсознании: в страхе повторить судьбу отца.

Со временем росло количество авиалиний и денежные обороты, да и вся производственная сеть, распространившаяся по Атлантическому побережью. Компаньоны понимали, что достигли всего, о чем мечталось. Но в ночь на четвертое октября пятьдесят седьмого года мир был потрясен известием о том, что Москва запустила первый космический спутник. Стало вдруг ясным: старой эре приходит конец, начинается новая...

Страну охватила лихорадка. Коренным образом изменилась вся система индустриальных и политических приоритетов: ведь Соединенные Штаты Америки неожиданно были оттеснены на второе место! Гордость самого изобретательного в мире народа оказалась задетой, а сам он поставлен в тупик. Требовалось восстановить статус-кво, причем любой ценой.

В тот вечер, когда было получено известие о запуске спутника, Дуглас Пейс приехал к Эндрю домой, в Нью-Хейвен, и Филис до четырех утра варила для них кофе. Результатом этого ночного бдения явилось решение о том, что уверенно стоящая на ногах «Пейс — Тривейн компани» должна стать главным подрядчиком для управления по исследованию космического пространства НАСА и поставлять сфероидные диски, способные обеспечить запуск ракет. Речь шла о мощном двигателе с тягой в шестьсот тысяч фунтов. А потом они вообще решили переключиться на работу с космосом. Конечно, они могли бы продолжать выгодное сотрудничество и с авиалиниями, но вместо этого принялись оснащать свои фабрики новой техникой для космической промышленности. Оба понимали, что в конце шестидесятых появятся новые летательные аппараты. И хотя риск был велик, Пейс и Тривейн с их великолепными природными данными пошли на него...

— В конце концов, — снова заговорил Хилл, — я обнаружил в этом в высшей степени замечательном документе, мистер Тривейн, то, что нас с президентом как раз интересовало. Вернемся к пятьдесят второму году...

«Бог ты мой! Они докопались до этого, Филис! Докопались до той самой „игры“, как ты ее называла, которую ненавидела, считая, что она марает меня. А началось все с того грязного маленького ублюдка, с того щеголя флейтиста. Да, все началось с Алена...»

— Ваша компания, — продолжал Большой Билли Хилл, — сделала смелый шаг. Без каких бы то ни было гарантий вы переориентировали семьдесят процентов ваших фабрик и почти все ваши лаборатории на неизведанный рынок. Понятно, что вы понимали, какая складывается обстановка...

— Относительно рынка мы никогда не сомневались, — сказал Тривейн. — Мы лишь оценивали спрос...

— Понятно. Как ясно и то, что это вам удалось. И пока другие еще только раскачивались, вы уже готовились выпускать продукцию!

— Я бы хотел заметить, уважаемый господин посол, — сказал Тривейн, — что все это было не так-то просто! Два года все только и делали, что болтали, а деньги не вкладывали. Если бы так продолжалось еще месяцев шесть, мы бы разорились. Но мы продолжали работать.

— Вам требовались контракты с НАСА, — произнес президент. — Без них вы бы оказались на весьма зыбкой почве: ведь до полной конверсии было еще далеко...

— Это правда. Мы рассчитывали, что у нас останется время на подготовку... К тому же в те дни никто не мог конкурировать с нами, именно мы держали банк.

— Но ваши идеи о конверсии не были тайной для других промышленников, не так ли? — спросил Хилл.

— Это невозможно скрыть...

— Но вы рисковали! — изумился Хилл.

— В какой-то степени... Правда, мы представляли собою частную компанию и старались не распространяться о своем финансовом положении.

— Однако его всегда легко выяснить, — снова воскликнул Хилл.

— Конечно.

Хилл вытащил из досье лежавшую на самом верху бумагу и протянул Тривейну.

— Помните это письмо? Оно написано министру обороны, а копии отправлены в Комитет по ассигнованиям сената и в Комиссию палаты представителей по делам вооруженных сил. Датировано апрелем тысяча девятьсот пятьдесят девятого года...

— Да. Я был тогда так взбешен!

— В письме вы категорически утверждаете, что «Пейс — Тривейн компани» — частное предприятие и не входит ни в какие ассоциации...

— Да, так...

— Но в приватной беседе вы сказали, что с вами ищут контакта те, кто мог бы обеспечить вам контракты с НАСА!

— Да... Я был растерян... И наши возможности были ограничены...

Откинувшись в кресле, посол Хилл улыбнулся.

— Это письмо — всего-навсего стратегический ход, не так ли? И надо сказать, оно подействовало и обеспечило вас работой!

— Мне просто представилась возможность...

— И тем не менее вы, несмотря на свою декларированную независимость, шесть лет, — а «Пейс — Тривейн компани» стала в те годы признанным лидером в этой области промышленности, — активно искали сотрудничества с нужными вам людьми...

«Ты помнишь, Фил, как, вы с Дугом тогда разъярились? Вы ничего не могли понять...»

— Мне необходимо было добиться некоторых преимуществ.

— Конечно! Ведь вы были настроены так серьезно!

— У вас есть основания сомневаться в моих намерениях?

«Бог мой, Фил! Это же было так серьезно! Я был так встревожен, так молод и зол!»

— Я пришел к такому выводу, мистер Тривейн, — продолжал Хилл, — как, думаю, и все остальные: вы нарочно заявили о том, что вас интересуют предложения по слиянию с другими предприятиями. За три года вы провели одну за другой весьма успешные встречи с почти семьюдесятью подрядчиками, связанными с обороной. Отчеты о некоторых из встреч попали в газеты. — Хилл вытащил из папки кучу газетных вырезок. — Надо сказать, что список подрядчиков выглядит весьма внушительно...

— Да, мы многим предлагали... «Мы должны лишь предложить. Фил, и больше ничего... Никогда ничего...»

— Но в своих намерениях, — продолжал Хилл, — вы зашли так далеко, что с некоторыми даже заключили пробные соглашения... А ведь Нью-йоркскую биржу тогда лихорадило!

— Мои счета подтвердят, что я не выходил на рынок...

— По какой же, позвольте вас спросить, причине? — спросил президент.

— Была причина, — ответил Тривейн.

— А почему ни один из договоров о намерениях не был оформлен надлежащим образом? Впрочем, это касается и ваших встреч с представителями фирм...

— Передо мной стояли непреодолимые преграды.

«И в первую очередь люди, те самые манипуляторы...»

— Могу ли я предположить, мистер Тривейн, что на самом деле вы не собирались ни с кем заключать договоры?

— Можете, господин посол.

— Значит, можно также предположить, что подобным образом вы получили исчерпывающую информацию о проводимых этими подрядчиками финансовых операциях и затратах на оборону? Такое предположение не будет, так сказать, несколько вольным?

— Не будет. Но все это было в прошлом, около десяти лет начал...

— Тот самый короткий период времени, когда вы говорили о корпоративной политике, — вступил в разговор президент. — Но ведь большинство из тех подрядчиков остаются на своих местах и по сей день...

— Возможно...

Уильям Хилл встал с кресла, сделал несколько шагов к столу из красного дерева и, добродушно глядя сверху вниз на Тривейна, спросил:

— Похоже, в те дни вы заклинали демонов? Я не ошибаюсь?

Встретившись глазами с Хиллом, Тривейн почувствовал себя совершенно беспомощным и, улыбнувшись вымученной улыбкой, признавая свое поражение, произнес:

— Не ошибаетесь.

— Таким образом, вы отомстили тем, кто разорил вашего отца... В марте пятьдесят второго...

— Я был еще мальчишкой... Бессмысленная, глупая месть...

"Помнишь, Фил, как ты сказала: «Оставайся самим собой. Это не ты, Энди. Остановись!»

— Ну, — Хилл обошел стол и остановился между президентом и Тривейном, — по-моему, достаточно... Вы заставили целую группу влиятельных людей создавать концессии, терять время и защищаться. И все это вы проделали в ваши тридцать с небольшим: держали у них перед носом морковку, а они считали это чем-то серьезным. Что ж, более чем достаточно... Но почему вы вдруг остановились? Если моя информация верна, то вы ведь тогда процветали, нет ничего удивительного в том, что вы оказались среди самых богатых людей в мире. Вам удалось разорить тех, кого вы считали своими врагами, особенно на рынке... Так почему вы остановились?

— Я пришел к вере в Бога, — ответил Тривейн.

— Так бывает, — снова вступил в разговор президент, — мне говорили...

— Это пришло ко мне... с помощью жены... Ну, а то, что случилось в марте пятьдесят второго, было той же пустой тратой времени, о которой я уже говорил. Я находился от этих людей по другую сторону, но пустота была одинакова... Это все, господин президент и господин посол, — все, что я могу сказать... Искренне хотел бы надеяться, что вы меня поняли...

Тривейн улыбнулся самой лучшей своей улыбкой: он говорил искренне. Хилл кивнул и уселся в кресло, а президент поднял стакан с виски.

— Мы получили ответы на все наши вопросы, — сказал он, — которые, как отметил посол, нас интересовали. И я хочу вас заверить в том, что мы не сомневаемся в вашей порядочности, в которой, кстати, не сомневались никогда.

— Того, кто оставляет собственную фирму, чтобы взяться за неблагодарную государственную работу, — рассмеялся Хилл, — да еще при этом взваливает на себя благотворительный фонд, можно назвать Цезарем финансового мира!

— Благодарю вас.

Наклонившись вперед, президент посмотрел Тривейну прямо в глаза.

— Вы даже не представляете себе, мистер Тривейн, какое огромное значение мы придаем этой работе! Но я советую вам все-таки держать дистанцию с теми, кого вы встретите на вашем пути. Столкновение финансов и политики всегда имеет отпечаток нечистоплотности, когда же об этом начинают говорить, ситуация усугубляется... Иными словами, если вы примете наше предложение, мистер Тривейн, обратного пути для вас уже не будет.

Тривейн прекрасно понимал, что президент дает ему последний шанс. Но он уже принял решение — и не сейчас, а лишь только возникли первые слухи о его назначении. Да, он именно тот, кто сделает эту работу. И он хочет ее сделать! Причин более чем достаточно. Одна из них — память о зале суда в Бостоне...

— Я согласен, господин президент, — сказал Тривейн. — Я берусь.

— Верю в вас, мистер Тривейн!

Глава 6

Нельзя сказать, чтобы Филис часто испытывала раздражение по отношению к мужу. Правда, порой он казался слишком уж беззаботным, но Филис объясняла это его огромной занятостью, а вовсе не равнодушием к окружающим. Скептически настроенный ко всякого рода тонкостям, сам он тем не менее являлся довольно тонкой натурой: резким, но в то же время обходительным. Иногда, правда, он бывал резок и с ней, но всегда справедлив. К тому же он всегда приходил ей на помощь, когда она больше всего в нем нуждалась. Особенно в те ужасные годы...

Но сегодня вечером Филис была недовольна: Эндрю опаздывал на встречу, которую сам же назначил ей в половине восьмого в Палм-Корте, в отеле «Плаза». Никаких причин опаздывать у него не было, во всяком случае, он ее об этом не предупреждал.

Пробило уже четверть девятого, и Филис терялась в догадках: что же произошло? Ни звонка, ни предупреждения. Она была голодна как черт, кроме всего прочего, на этот вечер у нее была запланирована масса дел. Дети уже целую неделю ходили в свои респектабельные школы: Памела — к мисс Портер, а Стив — в Хейверфорд. Мужья, конечно, не понимают, что этому предшествует. А ведь отправляя детей из дому на целых три месяца, приходится принимать решения, мало в чем уступающие решениям бизнесменов. Вот и сегодня она собиралась кое-что в этом плане сделать. Кроме того, ей нужно подготовиться к лекции. Вместо этого ей пришлось тащиться в Нью-Йорк!

А теперь она сидит здесь и ждет!

Сто раз она собиралась поговорить с Энди о том, что ему нужен шофер. Она ненавидела этот проклятый «линкольн», хотя идея нанять шофера была не менее ненавистна. Но Энди не позволял ей ездить в Нью-Йорк на маленькой машине, приводя в доказательство неопровержимую статистику дорожных происшествий, из которой явствовало, что маленькие машины попадают в аварию чаще.

О-о-о, к черту, к черту, к черту! Где же он? Двадцать минут девятого. Это уже просто оскорбительно!

Она заказала второй бокал вермута и почти допила его. Этот безобидный, можно сказать, женский напиток было приятно потягивать маленькими глотками, что Филис и делала. Ей льстило, что мужчины, проходившие мимо ее столика, бросали на нее восхищенные взгляды. Не беда, что ей уже сорок два, вот-вот стукнет сорок три и у нее двое детей! Нужно обязательно сказать об этом Энди. Он, наверное, рассмеется и скажет что-нибудь вроде того, что недаром же он на ней женился: она не какая-то там замарашка...

Мысли ее обращены были в прошлое. Она вдруг подумала, что ей повезло и в сексе. Энди был страстным и разборчивым любовником, им было хорошо в постели. Как это сказал Теннесси Уильямс? Это был Уильямс? Да, должно быть... Одна из его ранних пьес об итальянцах... Там один сицилианец сказал: «Если все в порядке в постели, то все в порядке и в браке!» Что-то вроде этого.

Ей нравился Теннесси Уильямс. Он был и поэтом и драматургом. Возможно, больше поэтом.

И вдруг Филис почувствовала страшную слабость. Весь Палм-Корт закружился у нее перед глазами.

Откуда-то сверху доносились чьи-то встревоженные голоса:

— Мадам, мадам! Вам плохо? Мадам! Принесите скорее соли!

Потом раздались совсем другие слова, смысл которых ускользал от нее, потому что Филис утратила всякое чувство реальности. Что-то твердое ударило ее по лицу, и она догадалась, что это мраморный пол, значит, она упала. Вокруг становилось все темнее и темнее.

— Я сам позабочусь о ней! — сказал чей-то голос. — Это моя жена. Наша комната наверху. Дай мне руку! Вот так, хорошо.

Но это не был голос ее мужа.

* * *

Эндрю Тривейн был взбешен. Такси, которое он поймал рядом со своим офисом в Дэнфорте, врезалось в кузов идущего впереди «шевроле», и полиция не отпускала его, пока не были оформлены все бумаги. Ожидание казалось бесконечным. Он говорил полицейскому, что спешит, но в ответ услышал, что если уж пассажир «шевроле» ждет «скорой помощи», то ему-то, как говорится, сам Бог велел.

Тривейн дважды ходил на угол звонить жене в отель «Плаза», но оба раза, когда он называл фамилию Филис, ему отвечали, что ее нет в Палм-Корте. Может, она опоздала, попав в пробку, когда ехала из Коннектикута, может, не нашла его, расстроилась и не стала ждать? Черт бы побрал эту аварию! К черту, к черту!

Наконец без пятнадцати девять полицейские его отпустили, получив от него объяснение, позволили следовать дальше.

Пока он ловил другую машину, он вдруг подумал, что когда вторично звонил в «Плазу», метрдотель узнал его голос. Во всяком случае, его ответ на просьбу подозвать к телефону жену последовал намного быстрее, чем в первый раз. Может быть, ему показалось? В ярости он становился особенно нетерпелив, он знал это.

Но если так, то почему отрезок времени между вопросом и ответом не показался ему слишком длинным? Скорее коротким.

* * *

— Да, сэр, да, сэр, это была она, вон за тем столиком!

— Так где же тогда она?

— Ее забрал муж, они поднялись в свой номер.

— Послушайте, вы, болван, ее муж — это я! Рассказывайте все мне!

Разъяренный Тривейн схватил официанта за воротник.

— Пожалуйста, сэр! — вскрикнул официант, и все сидевшие в Палм-Корте повернулись на громкие голоса: голос Тривейна заглушил даже квартет скрипачей.

Два детектива Плазы оттащили его от перепуганного официанта.

— Он сказал, что они пошли наверх! — Тривейн стряхнул с себя их руки и кинулся к стойке.

Один из полицейских поспешил за ним. И тут совершенно неожиданно для себя Тривейн сделал то, чего, как он думал, никогда бы не смог сделать: дал ему по шее. Полицейский упал, а его напарник выхватил пистолет.

В тот же момент перепуганный портье истерически закричал:

— Это здесь, мистер Тривейн! Миссис Тривейн в номере 5Н и I! Его сняли сегодня после обеда!

Не обращая внимания на окружающих, Тривейн кинулся к двери с надписью «Лестница» и помчался вверх по ступенькам. Он чувствовал, что детективы бежали за ним, он слышал их приказы остановиться, но и не думал им подчиняться. Скорее, скорей найти этот номер в отеле «Плаза»: 5Н и I!

Всем своим весом толкнув дверь, Тривейн вбежал в коридор, покрытый тонким ковром — свидетельство былой роскоши, — и принялся рассматривать таблички на дверях: 5А, потом 5В, затем 5С и D. Повернув за угол, он наконец увидел номер 5Н и I.

Дверь была заперта, и он ударил в нее всем телом. Дверь едва поддалась. Тогда Тривейн принялся молотить по двери ногами. Она трещала, но не поддавалась.

— Проваливай отсюда, сукин сын! — услышал он голос одного из полицейских, средних лет. — Или я пристрелю тебя!

— Не хватит духу! Здесь моя жена!

Ярость Тривейна возымела действие. Детектив посмотрел на оскорбленного мужа и присоединился к его атаке на дверь, наподдав по двери ботинком. Дверь в конце концов поддалась и, слетев с верхней петли, рухнула на камин внутри комнаты. Тривейн вместе с детективом ворвался внутрь.

Представшая их взорам картина не удивила детектива отеля: подобное он видел уже много раз. Прислонившись к двери, он наблюдал за Тривейном, стараясь понять, было ли тут насилие.

Филис Тривейн, совершенно обнаженная, лежала на кровати, на белых простынях, рядом с которой в беспорядке валялась одежда. На ночном столике слева стояла бутылка «Драмбуи» и два наполненных до половины стакана.

На ее груди виднелись следы поцелуев, а сверху вниз от ключиц к соскам были нарисованы два фаллоса.

«Похоже, тут неплохо повеселились», — решил полицейский и возблагодарил Бога за то, что тот, третий, успел покинуть комнату. Ну, и дурак же он был бы, если бы не сделал этого.

* * *

Филис Тривейн, закутанная в махровую простыню, сидела в постели с чашкой кофе. Врач только что закончил осмотр и вместе с Тривейном вышел в другую комнату.

— Мне кажется, вашей жене дали огромную дозу снотворного, мистер Тривейн. Но никаких побочных эффектов не будет. Возможно, заболит голова, расстроится желудок...

— Ее... ее изнасиловали?

— Трудно сказать без более тщательного осмотра... Во всяком случае, следы борьбы налицо. Впрочем, не думаю, что насильник добился своего... А попытка, вернее всего, была, мне бы не хотелось ничего от вас скрывать...

— И она о ней знает? Об этой... попытке?

— Простите, но тут может ответить только она.

— Благодарю вас, доктор!

Проводив врача, Тривейн вернулся к жене и, опустившись на колени рядом с кроватью, взял ее за руку.

— Ну, старушка, ты меня слышишь?

— Энди? — спокойно проговорила Филис, но в глазах ее он увидел страх, которого никогда прежде не видел. — Кто-то пытался меня изнасиловать... Это я хорошо помню...

— Я рад, что ты помнишь... — сказал он. — Ему это не удалось.

— Не думаю... Но почему, Энди, скажи, почему?

— Не знаю. Фил, но я постараюсь выяснить.

— Где ты был?

— Дорожная авария. По крайней мере, я так думал, хотя теперь не уверен.

— Что же нам делать?

— Не нам, Фил, а мне. Я должен кое с кем встретиться в Вашингтоне... Я не желаю иметь с ними никаких дел!

— Не понимаю...

Я тоже еще не все понимаю, Фил, но думаю, что связь здесь все-таки есть...

* * *

— Президент сейчас в Кэмп-Дэвиде, мистер Тривейн. Неудобно беспокоить его, извините. А что случилось?

Тривейн рассказал Роберту Уэбстеру о том, что произошло с женой. От изумления и растерянности помощник президента в первый момент не нашелся, что и сказать.

— Вы меня слышите?

— Да... Слышу... Ужасно...

— И это все, что вы можете сказать? Вы знаете, что на той неделе сказали мне президент и Хилл?

— Да-да, мы с ним говорили...

— Все это связано одно с другим, не так ли? И я имею право знать, почему такое случилось!

— Но мне нечего вам ответить... Думаю, что президенту — тоже. Где вы сейчас — в «Плазе»? Я вам перезвоню через несколько минут!

Он действительно сразу перезвонил. Тривейн, нетерпеливо схватив трубку, высказал не стесняясь все, что считал нужным.

Пусть все катятся к черту! Ему наплевать на то, что завтра в два тридцать сенатские слушания! Он всех их пошлет к чертям собачьим! Филис не является частью сделки! Назначение касается только его, но ни в коей мере не его семьи! Завтра он отделает всех этих сенатских ублюдков так, как еще никто их не отделывал. А затем соберет пресс-конференцию и объявит на всю эту чертову страну, какие свиньи обосновались в Вашингтоне! Именно так он и сделает, не будь он Эндрю Тривейн!

Он швырнул трубку на рычаг и подошел к кровати. Филис спала. Он опустился в стоявшее рядом кресло и погладил ее по волосам. Она слегка шевельнулась во сне, открыла и тут же снова закрыла глаза. Ей немало пришлось натерпеться, а тут еще новые испытания!

Снова зазвонил телефон. Со страхом и яростью Тривейн подошел к аппарату.

— Тривейн? Говорит президент! Мне только что все рассказали. Как чувствует себя ваша жена?

— Она спит, сэр... — ответил Тривейн, удивляясь самому себе: даже сейчас, в полном смятении чувств, он все же добавил «сэр».

— Боже, мой мальчик! — продолжал президент. — У меня просто нет слов! Что я могу сказать вам? Что сделать?

— Освободите меня, господин президент, от данного слова, пожалуйста... Если вы не сделаете этого, я найду, что заявить на завтрашних слушаниях... Да и не только там...

— Конечно, Эндрю, разумеется! — Президент Соединенных Штатов Америки помолчал секунду и добавил: — С ней все в порядке? Ваша жена в порядке?

— Да, сэр... Это было самое настоящее нападение, уверен. — Тривейн с трудом сдерживал дыхание. — Такая грязь... — Он боялся слов, которые могли сорваться у него с языка.

— Выслушайте меня, Тривейн. Послушайте, Эндрю! Возможно, вы никогда не простите мне того, что я вам сейчас собираюсь сказать, и все-таки... Если вы твердо решили уходить, то я не буду препятствовать. Но подумайте, хорошо подумайте! Я бывал в тяжелых ситуациях сотни раз, однако никогда не принимал решения сгоряча! Вся страна знает, что мы выбрали вас. Завтрашние слушания — всего лишь формальность. И если завтра в сенате вы скажете то, что хотите, то причините вашей жене новую боль! Неужели вы в самом деле не понимаете? Ведь они именно этого и хотят!

Тривейн глубоко вздохнул.

— Я вовсе не собираюсь причинять боль своей жене и не допущу, чтобы кто-то из вас лез в наши дела! Я не нуждаюсь в вас, господин президент. Надеюсь, я ясно выразился?

— Да, конечно, и я полностью согласен с вами. Но дело в том, что я нуждаюсь в вас. И я предупреждал вас, что возможна всякая мерзость...

«Всякая мерзость!» Какие ужасные слова!

— Именно мерзость! — свирепо прорычал Тривейн в трубку.

— Вам следует подумать о том, что случилось, — продолжал президент, словно не замечая грубость Тривейна. — Если такое произошло с вами, с одним из самых уважаемых людей в стране, то представьте, что может произойти с другими. Не мы ли должны положить этому конец? Не нам ли именно этим и заниматься?

— Никто меня никуда не выбирал. И я никому ничем не обязан! Вы, черт побери, прекрасно знаете! Не желаю я ни с кем иметь дела!

— Но вы же знаете, что это невозможно, — сказал президент. — Не надо мне сейчас отвечать. Подумайте, посоветуйтесь с женой. Я могу отложить слушания на несколько дней под предлогом вашей болезни.

— Мне уже ничего не нужно, господин президент, я не принесу вам никакой пользы...

— И все-таки прошу вас подумать... Дайте мне несколько часов. Вся моя команда просит вас об этом. И сейчас я обращаюсь к вам не как президент, а просто как человек! Я прошу вас остаться! Курки взведены, и пути назад нет. По-человечески я вполне понимаю ваш отказ... Передайте мои наилучшие пожелания вашей супруге... Спокойной ночи, Эндрю!

Тривейн услышал щелчок разъединения и медленно положил трубку. Достав из кармана рубашки сигареты, он закурил, чиркнув спичкой по фирменному коробку с надписью «Плаза». Не о чем ему думать! Он не изменит своего решения, как бы ни настаивал президент.

Он — Эндрю Тривейн, и всегда должен помнить об этом. Ему никто не нужен. Даже президент Соединенных Штатов Америки...

— Энди?

Тривейн посмотрел на кровать. Голова его жены была повернута к нему, а глаза открыты.

— Да, дорогая? — сказал он, встав с кресла и быстро подойдя к ней. Его жена была еще в полубессознательном состоянии.

— Я слышала. Я слышала, что ты сказал.

— Ни о чем не беспокойся. Утром снова придет доктор, а потом мы поедем в Барнгет. Ты уже в порядке, поспи еще.

— Энди?..

— Что, дорогая?

— Он хочет, чтобы ты остался, да?

— Он не отдает себе отчета в своих желаниях.

— Он прав... Неужели ты не понимаешь? Если ты уйдешь, значит, они тебя победили...

Филис Тривейн медленно закрыла глаза. У Эндрю сжалось сердце, когда он увидел боль на осунувшемся лице. Он понимал, что за ней кроется — гнев и отвращение...

* * *

Уолтер Мэдисон, повернув медную ручку, заперся у себя в кабинете. Тривейн вытащил его из ресторана, и, несмотря на тревогу, вызванную звонком, Мэдисон выполнил его указания: встретился с полицейским из «Плазы» и убедил его не подавать рапорта. Он дал понять полицейскому, что Тривейн хочет уберечь жену, а вместе с нею и всю семью, от комментариев прессы. К тому же, добавил он, жена Тривейна все равно не помнит насильника, все ее показания весьма туманны.

Детектив из «Плазы» знал, что устами влиятельного адвоката говорит сам могущественный Тривейн, и его не особенно интересовали комментарии Мэдисона. Адвокат хотел сначала дать ему денег, но юрист в нем взял верх, и он передумал, хотя в его желании не было ничего предосудительного. Он хорошо знал, что ушедшие в отставку офицеры, подрабатывавшие в модных отелях, прекрасно понимают всю щекотливость подобных ситуаций: человек верит в то, во что он хочет верить. Именно за это им и платят жалованье.

Мэдисон уселся за письменный стол и взглянул на свои трясущиеся руки. Слава Богу, что жена еще спит. Спит или отключилась? Впрочем, какая разница...

Он старался привести свои мысли в порядок.

Все началось три недели назад, когда он получил одно из самых выгодных предложений в своей жизни. Это был некий тайный договор, о котором никто в его фирме не знал. Договор весьма необычный, хотя с чем-то подобным ему уже приходилось сталкиваться. Правда, не слишком часто, поскольку ситуации не стоили той секретности и напряжения, с которыми были сопряжены.

Эта — стоила. Семьдесят пять тысяч долларов в год, никому не известных и не облагаемых налогом. Деньги переводились из Парижа на его счет в Цюрих. Договор был заключен на сорок восемь месяцев и тянул на триста тысяч долларов.

Условия сделки были совершенно очевидны: их интересовал Тривейн, с которым Уолтер Мэдисон работал вот уже десять лет.

Теперь он должен поставлять своим новым клиентам информацию о деятельности патрона во вновь создаваемом подкомитете, которого пока еще не было в природе. Конечно, где гарантия, что Тривейн станет с ним консультироваться? Вот что следует понять. Это был риск — новые клиенты хорошо понимали. Правда, если бы так произошло, Мэдисон мог бы получить информацию из дюжины других источников и в конечном счете отработал бы свои триста тысяч долларов.

Но о случаях, подобных истории в «Плазе», они ведь не договаривались? Совсем нет! Просто глупо втягивать его в такие дела...

Мэдисон открыл верхний ящик стола и вытащил записную книжку в кожаном переплете. Открыв ее на букве "К", записал какой-то номер. Затем поднял трубку.

— Сенатор? Говорит Уолтер Мэдисон...

Через несколько минут руки у адвоката уже не дрожали: случай в «Плазе» не имел к его новым клиентам никакого отношения.

А сенатор был шокирован. И испуган.

Глава 7

В закрытых слушаниях участвовали восемь сенаторов, представлявших различные оппозиционные группы, а также Эндрю Тривейн, кандидатуру которого им следовало утвердить.

Тривейн вошел и сел на свое место рядом с Уолтером Мэдисоном и огляделся... Все как прежде: тот же длинный стол на возвышении, а вокруг строго определенное количество стульев, те же микрофоны напротив каждого кресла, у стены — тот же флаг Соединенных Штатов. И еще столик для стенографиста. Пока не начались слушания, чиновники, разбившись на группки, мирно беседовали. Но вот стрелки часов показали два тридцать, и группки начали рассыпаться. Сенатор от Небраски и Вайоминга по имени Джиллет занял место в центре стола. Подняв молоток, он ударил им по столу.

— Господа, мы начинаем!

Эти слова служили сигналом для тех, кто не принимал участия в слушаниях, покинуть зал. Затем Джиллет объявил повестку дня, и Тривейн сразу почувствовал обращенные на него взгляды присутствующих. Моложавый чиновник в строгом костюме подошел к столу, за которым сидел Тривейн, и поставил на стол пепельницу, кисло улыбнувшись Тривейну, словно собираясь что-то сказать. Но, так ничего и не сказав, удалился. Забавно...

Сенаторы рассаживались, обмениваясь дружескими приветствиями и улыбаясь. Так, видимо, полагалось в той атмосфере деловитости, которая царила в зале. И вдруг Алан Нэпп, сенатор лет сорока, с высоким лбом и прямыми черными, зачесанными назад волосами, включил свой микрофон и дунул в него. Реакция собравшихся оказалась на редкость дружной: все как по команде повернулись в его сторону и серьезно воззрились на Нэппа, что немало удивило Тривейна. В их глазах застыло тревожное ожидание: Нэпп отличался непримиримостью, а порою и грубостью.

Старик Джиллет был из Вайоминга? Нет, из Небраски, подумал Тривейн. Джиллет мгновенно почувствовал возникшее напряжение и постучал молотком. Откашлявшись, еще раз сказал о том, что им предстоит принять ответственное решение.

— Господа, уважаемые коллеги, господин заместитель министра, — сказал он, — шестьсот сорок первая сессия сенатских слушаний объявляется открытой! Стенографиста прошу приступить к своим обязанностям!

Впрочем, стенографист в указаниях не нуждался: с первых же слов Джиллета его пальцы запорхали по клавиатуре. Тривейн понял, что «заместитель министра» — это он, один из многих.

— Прежде чем приступить к изложению той задачи, ради которой мы сегодня собрались, — продолжал Джиллет, — я хотел бы выразить надежду, что настоящие слушания пройдут в обстановке взаимопонимания и согласия и наши политические взгляды ни в коей мере не будут мешать их достижению!

Ответом спикеру послужили кивки, несколько глубоких вздохов и дежурные улыбки. Джиллет открыл папку и принялся монотонно излагать стоявшие перед сенатом задачи.

— Состояние нашей обороны, — говорил он, — весьма плачевно, и это мнение разделяет каждый здравомыслящий гражданин Соединенных Штатов. Наша с вами задача заключается в том, чтобы, используя гарантированные нам конституцией права и оправдывая высказанное всем нам доверие избирателей, сделать все возможное для того, чтобы исправить ситуацию. По-моему, мы можем сделать это. По просьбе Комиссии по ассигнованиям на оборону, мы уже подготовили проект создания Наблюдательного подкомитета, который будет изучать самые крупные контракты — как одобренные, так и представленные на рассмотрение между министерством обороны и корпорациями, занятыми в оборонной промышленности. Мы с вами должны определить точку отсчета деятельности созданного нами подкомитета. И я считаю, что такой точкой должна стать цифра в полтора миллиона долларов. Договоры с министром обороны на большие суммы станут предметом исследования подкомитета. Он сам будет решать, когда и в каком случае назначить расследование...

Джиллет вздохнул и продолжал все так же монотонно:

— Нам с вами, уважаемые господа, надлежит утвердить на пост председателя подкомитета Эндрю Тривейна, бывшего заместителя министра. Все, что прозвучит сегодня в этом зале, должно быть сохранено в строгой тайне. А теперь мне хотелось бы, чтобы вы, уважаемые господа, сказали все, что считаете нужным, по данному поводу. Кроме того...

— Господин председатель, — перебил оратора Тривейн. Его мягкий, слегка смущенный голос прозвучал так неожиданно, что многие вздрогнули, а стенографист, давно потерявший интерес ко всему происходящему в зале, удивленно воззрился на человека, осмелившегося перебить спикера.

Уолтер Мэдисон, не ожидавший от своего патрона подобной выходки, инстинктивно схватил его за руку.

— Мистер Тривейн?.. Господин заместитель министра?.. — произнес сбитый с толку Джиллет.

— Прошу прощения. Может быть, еще не время... Извините...

— В чем дело, сэр?

— Мне надо кое-что выяснить, господин председатель, это не может ждать! Еще раз прошу меня извинить...

— Господин председатель!

Это был голос не знающего компромиссов сенатора Нэппа.

— Меня несколько удивляет бесцеремонность бывшего заместителя министра. Для всяческих выяснений отводится специально предназначенное время!

— Я не знаком с вашими правилами, сенатор. Я просто боялся потерять мысль, но вы, конечно, правы, — согласился с ним Тривейн, делая какие-то пометки в записной книжке.

— Вероятно, господин заместитель министра, эта мысль весьма важная, если вы решились прервать спикера? — проговорил сенатор из Нью-Мехико, человек лет пятидесяти, которому безусловно не понравилось грубое вмешательство Алана Нэппа.

— Да, это так, сэр, — ответил Тривейн, глядя в свои бумаги.

В комнате установилась мертвая тишина.

— Хорошо, мистер Тривейн, — нарушил ее пришедший в себя сенатор Джиллет. — Возможно, вы поступили правильно, хотя и в несколько необычной форме.

Впрочем, я никогда и не считал, что замечания спикера являют собою нечто священное, и всегда старался свести их к минимуму... Пожалуйста, господин заместитель министра, мы слушаем вас!

— Благодарю вас, сэр. Вы сказали, что высказывать свои мнения по поводу предстоящего назначения могут только сенаторы, участвующие в слушаниях. Однако, мне кажется, я тоже имею на это право, и поэтому хочу заявить вам о своих сомнениях, господин председатель.

— У вас есть сомнения, мистер Тривейн? — удивленно спросил Митчелл Армбрастер, сенатор от Калифорнии, маленький и веселый толстяк, за которым прочно укрепилась репутация остряка. — Что ж, понятно, — продолжал он иронически, — мы с ними рождаемся и растем... Чем же вызваны ваши сегодняшние сомнения, мистер Тривейн? Может быть, уместностью наших слушаний?

— Мои сомнения вызваны тем, — ответил Тривейн, — что подкомитету вряд ли будет дан статус некоего независимого органа. И я искренне надеюсь, что на слушаниях этот вопрос будет рассмотрен самым серьезным образом!

— Похоже, — не удержался от реплики Нэпп, — вы ставите нам ультиматум, мистер Тривейн?

— Ни в коем случае, сенатор, ничего даже близкого к ультиматуму я не имел в виду, — ответил Тривейн.

— И все же, — продолжал Нэпп, — ваша просьба кажется мне в высшей степени дерзкой! Вы что, намерены вызвать Сенат Соединенных Штатов на суд и испытать его на прочность?

— Мне не приходило в голову, что это суд, — мягко заметил Тривейн, уклоняясь от прямого ответа.

— Интересный подход! — усмехнулся Армбрастер.

— Хорошо, мистер Тривейн, — снова заговорил Джиллет, — ваша просьба внесена в протокол и обязательно будет рассмотрена. Вы удовлетворены?

— Да, конечно. Весьма признателен вам, господин председатель!

— Еще несколько замечаний, — сказал Джиллет, — и мы приступим к обсуждению.

Несколько минут Джиллет говорил о вопросах, которые будут рассмотрены. Он подчеркнул, что их можно разделить на две группы: к первой относится обсуждение кандидатуры Эндрю Тривейна, ко второй — анализ предполагаемых конфликтов.

— Заканчивая свое выступление, — сказал Джиллет, — я бы хотел услышать от вас, уважаемые господа, предложения или дополнения по нашей повестке дня, если, конечно, они у вас есть.

— Разрешите, господин председатель?

— Сенатор от Вермонта, пожалуйста.

Джеймс Нортон, разменявший недавно седьмой десяток, обладатель сильно тронутой сединой шевелюры, говоривший с заметным восточным акцентом, посмотрел на Тривейна.

— Господин заместитель министра, мистер Тривейн, — глядя на бывшего заместителя министра, сказал тот, — уважаемый председатель, как всегда, весьма четко рассказал нам о том, чем мы будем заниматься. Вполне понятно, что сейчас мы начнем обсуждать вопросы, входящие в компетенцию подкомитета, а также те противоречия, которые возникнут в процессе его деятельности. Но мне хотелось бы, мистер Тривейн, поговорить и о ваших взглядах, о вашей, так сказать, философии... Не могли бы вы сказать, мистер Тривейн, с кем вы?

— Конечно, сенатор! — улыбнулся Тривейн. — Могу заверить вас, что по отношению к подкомитету я занимаю общую с вами позицию.

— А мы пока еще ничего не утвердили, — грубо вмешался в их разговор Алан Нэпп.

— В таком случае мне остается повторить то, что я уже сказал, — мягко ответил Тривейн.

— Господин председатель, — обратился к спикеру Уолтер Мэдисон, слегка коснувшись руки Тривейна, — могу я поговорить с моим клиентом?

— Да, конечно... мистер... э... Мэдисон...

Сенаторы, сидевшие на возвышении, чтобы продемонстрировать свою деликатность, принялись проговариваться между собой и шелестеть бумагами; при этом большинство из них не сводило глаз с Тривейна и его адвоката.

— Энди, что вы делаете? Вы хотите скандала?

— Я делаю только то, что наметил...

— Но зачем?

— Хочу, чтобы все было ясно с самого начала! Хочу знать, что думает каждый из них, и пусть мнение каждого занесут в протокол. Если они ответят на все мои вопросы, значит, они поняли, чего я от них ожидаю.

— Но тем самым вы берете на себя функцию сената!

— Полагаю, что да.

— Чего же вы добиваетесь?

— Я должен подготовить поле битвы... Можете расценивать мои слова как вызов!

— Ваш вызов? Но какой? Почему?

— Потому что между нами огромная разница...

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что все эти люди — мои враги! — улыбнулся Тривейн.

— Вы с ума сошли!

— Если это так, то прошу меня извинить... А теперь продолжим игру.

Тривейн медленно обвел взглядом присутствующих, внимательно вглядываясь в каждого, и заявил:

— Господин председатель, мы обсудили возникшие у нас проблемы... Я к вашим услугам!

— Да, да, конечно... — несколько растерянно ответил тот. — Поскольку сенатор от Вермонта предложил, чтобы господин заместитель министра изложил свою, так сказать, философию, я хочу заявить следующее. Если речь идет о фундаментальных политических воззрениях, то мы принимаем предложение сенатора. Если же он намерен услышать нечто о симпатиях к той или иной партии, то мы рассматриваем это предложение как неуместное...

И Джиллет сквозь очки внимательно посмотрел на Нортона из Вермонта, стараясь понять, насколько тот его понял.

— Полностью согласен с вами, господин председатель.

— Да, да, вы абсолютно правы, — хихикнул сенатор от Калифорнии, которого разделял с Нортоном не только длинный ряд кресел, но и политические воззрения, так же, как их штаты отличались географически.

— Если я не ошибаюсь, — не спросив разрешения спикера, проговорил со своего места Нэпп, — мистер Тривейн пытался противопоставить мнения наших коллег своему собственному. Похоже, господин заместитель министра оставляет за собой право и впредь ставить перед нами подобные вопросы. Непонятно, на что он рассчитывает?

— Ничего подобного я не имел в виду, сенатор, — возразил Тривейн ровным голосом, в котором, однако, слышалась непоколебимая твердость. — Если это было истолковано подобным образом, прошу меня извинить. Естественно, что у меня нет никаких прав и даже повода для того, чтобы выяснять ваши убеждения... Я только хотел убедиться в том, что у нас одинаковые подходы к нашему будущему сотрудничеству...

— Позвольте мне, господин председатель? — попросил слова сенатор Тэлли от Западной Вирджинии, пожилой джентльмен, не очень известный за стенами сената, но высоко ценимый внутри за легкий характер и живой ум.

— Сенатор Тэлли.

— Я бы хотел вас спросить, мистер Тривейн, зачем вы вообще поднимаете этот вопрос? Ведь все мы хотим одного, в противном случае нас здесь просто не было бы! Мне кажется, эти слушания будут самыми короткими за всю их историю. Что же касается меня, то я верю в вас, мистер Тривейн. Хочу надеяться, что и вы отвечаете мне взаимностью. Я имею в виду всех нас...

Тривейн вопросительно взглянул на председателя, испрашивая разрешения на ответ, и незамедлительно получил его.

— Так оно и есть, сенатор Тэлли, — произнес он. — Я испытываю ко всем вам не только доверие, но и огромное уважение. Именно потому я и затронул этот вопрос: чтобы мы полностью смогли понять друг друга. Скажу больше: подкомитет сможет работать только до тех пор, пока за его работу будут отвечать такие беспристрастные и влиятельные люди, как вы!

Тривейн сделал паузу и, обведя всех сидящих за столом долгим взглядом, продолжал:

— И если вы утвердите мою кандидатуру, на что я очень надеюсь, мне понадобится ваша помощь...

— Позвольте спросить вас, господин заместитель министра, — заговорил сенатор от Западной Вирджинии, не замечая того дискомфорта, который вызвали среди присутствующих последние слова Тривейна. — Человек я немолодой и, возможно, наивен. Видимо, поэтому мне трудно поверить в то, что люди, обладающие известной самостоятельностью, с различными точками зрения на целый ряд вопросов, могут объединиться для выполнения общей задачи. Ваша вера в нас, насколько я понимаю, будет зависеть от того, что именно каждый из нас скажет в этой комнате и что, соответственно, будет занесено в протокол. Если вы решите, что кто-то недостаточно лоялен по отношению к вам, это позволит вам выставить его в неприглядном свете... Не так ли?

— Боюсь, сенатор Тэлли, — ответил Тривейн, — что та нервозность, которую я испытывал в начале слушаний, наложила известный отпечаток на мои слова... Впредь постараюсь не поднимать этого вопроса...

Судя по тому, как смотрел на Тривейна поверх очков Джиллет, он волновался.

— Вы можете задавать любые вопросы, — поспешил сказать спикер, как только умолк Тривейн. — Точно так же, как все присутствующие... Сенатор Нортон, вы хотели выяснить, каких взглядов, — продолжал он, сверившись со своим блокнотом, — придерживается мистер Тривейн. Не могли бы вы разъяснить нам, что именно вы имеете в виду? Мне кажется, вас вряд ли удовлетворит его ответ о том, что он одобряет основные законы нашей страны...

— Господин заместитель министра, — произнес Нортон на своем вермонтском диалекте, в упор глядя на кандидата. — Буду краток, дабы не тратить ни ваше, ни наше время... Устраивает ли вас, мистер Тривейн, та политическая система, в рамках которой существует наша страна?

— Конечно, устраивает! — ответил Тривейн, слегка удивленный наивностью вопроса.

Однако его удивление длилось недолго, поскольку сразу же заговорил словно ожидавший этого момента Алан Нэпп.

— Господин председатель... — Настала его очередь. — Господин заместитель министра! Вы известны как независимый в политическом отношении человек, если я, конечно, не ошибаюсь.

— Вы не ошибаетесь, сенатор.

— Это весьма интересно... Мне, конечно, известно, что во многих кругах выражение «политически независимый» пользуется известным уважением. И звучит оно, надо признать, здорово!

— Не я придумал его, сенатор.

— Но есть и оборотная сторона медали, — продолжал Нэпп, не обращая внимания на реплику Тривейна, — и она весьма далека от понятия «независимый»... Мистер Тривейн, правда ли, что ваши компании неплохо заработали на государственных контрактах? Особенно когда расходы на освоение космоса достигли пика?

— Да, правда... Но я могу доказать законность всей полученной нами прибыли.

— Хотелось бы надеяться... Однако, скажите, не стояло ли за вашим сотрудничеством с другими фирмами нечто большее, нежели политические убеждения? Вы ведь не были сторонником ни одной политической группировки, ведь вы устранились от участия в каких бы то ни было политических конфликтах, не так ли?

— Подобная тактика не мое изобретение.

— Но это значит, никто не сможет говорить с вами о политике: ярлык «независимого» служит вам щитом...

— Подождите, сенатор! — перебил Нэппа встревоженный таким поворотом дела Джиллет.

— С вашего разрешения, я мог бы ответить сенатору...

— Вы сможете, мистер Тривейн, но только после моего замечания. Сенатор Нэпп, — повернулся спикер к сенатору, — я полагаю, что выразился достаточно ясно, предупредив присутствующих о том, что у нас двухпартийные слушания. И я нахожу ваши вопросы неуместными и даже не совсем приличными! Теперь предоставляю слово вам, господин заместитель министра.

— Мне хотелось бы заверить сенатора Нэппа, — сказал Тривейн, — что никто и никогда не сможет узнать о моих политических убеждениях, задав мне этот вопрос так вот, как вы. Я не из пугливых! Но я никогда не слышал о том, что правительство заключает контракты с фирмами на основании их политической лояльности...

— Это именно то, мистер Тривейн, о чем я и хотел говорить, — повернулся Нэпп к председателю. — Господин председатель, за семь лет моего пребывания в сенате я неоднократно поддерживал тех, чьи политические взгляды весьма отличаются от моих. Случалось также, что я не оказывал поддержку членам моей партии. В любом случае мои поддержка или неодобрение были обоснованы спецификой вопроса. Впрочем, подобным образом ведут себя все, здесь присутствующие. Но меня тревожит тот факт, что наш кандидат не принадлежит ни к одной партии. Мне не нравится, когда подобные люди приходят к власти, поскольку я не всегда понимаю, что они подразумевают под своей так называемой независимостью. Флюгер этой самой независимости в любой момент может повернуться туда, куда дует ветер!

В комнате воцарилось молчание. Джиллет снял очки и внимательно посмотрел на Нэппа.

— Обвинение в двойной игре, сенатор, — сказал он, — штука серьезная.

— Прошу прощения, господин председатель, но вы ждали от нас искренности... И если я завел подобный разговор, то лишь потому, что считаю: быть честным только ради честности недостаточно... Убежден, что вопрос о нашей интеграции скорее второстепенен. Жена Цезаря должна быть выше подозрений, господин председатель!

— Вы предлагаете мне, сенатор, — скептически хмыкнул Тривейн, — вступить в какую-либо политическую партию?

— Я ничего вам не предлагаю. Я просто высказываю свои сомнения, как того и требуют мои обязанности!

Джон Моррис, сенатор от Иллинойса, нарушил молчание. Это был самый молодой из присутствующих, блестящий тридцатипятилетний адвокат, которого прозвали Подростком. Моррис был черным, негром, который весьма успешно делал карьеру в системе.

— Господин председатель...

— Прошу вас, сенатор!

— Вы, мистер Нэпп, — сказал Моррис, — не поделились с нами вашими сомнениями, а просто выдвинули обвинение. Вы также обвинили значительную часть избирателей в том, что они могут нас обмануть. Правда, сделали это весьма искусно, говоря о них как об избирателях второго сорта. И вот что я хочу вам сказать, мистер Нэпп. Мне понятны ваши ухищрения, я даже готов признать их обоснованность, но только в иной обстановке. Здесь им не место.

Пока говорил Моррис, сенатор от Нью-Мехико, всеобщий любимец, наклонившись вперед, внимательно слушал.

— Сенатор, — произнес он, как только Моррис замолчал, — лишь мы с вами понимаем, что такое избиратели «второго сорта». Мне кажется, вопрос сенатора весьма важен для обсуждения. У всех у нас есть только одна гарантия: сама сущность нашей системы. Но раз уж вопрос поставлен, то наш кандидат должен на него ответить. Господин заместитель министра, можем ли мы быть уверены в том, что вы не измените своих воззрений под влиянием, как здесь уже было сказано, какого-нибудь более сильного течения? Являются ли ваши суждения столь же независимыми, как ваша политика?

— Да, сэр.

— Я так и думал. Больше вопросов нет.

— Сенатор...

— Да, мистер Тривейн?

— А ваши?

— Простите?

— Я имею в виду ваши личные воззрения, сенатор. Как, собственно, и всех находящихся здесь сенаторов. Можно ли назвать их независимыми?

Ответом послужил хор гневных голосов, одновременно загудевших в микрофоны. Армбрастер откровенно расхохотался, сенатор Уикс от Восточного побережья Мэриленда прикрыл улыбку носовым платком, вовремя вытащенным из кармана его великолепно пошитого блейзера, а Джиллет схватился за молоток.

Но ничего необычного не случилось, и, как только порядок был восстановлен, Нортон коснулся рукава Нэппа, сидевшего с ним рядом. Это был сигнал. Нэпп взглянул на соседа, и тот покачал головой. Они не произнесли ни слова, но прекрасно поняли друг друга.

Нэпп достал из-под лежащего перед ним блокнота папку и незаметно вложил ее в свой портфель. На папке было написано только имя: «Марио де Спаданте»...

Глава 8

В пятнадцать минут пятого объявили перерыв. Каждому участнику слушаний было дано ровно сорок пять минут, чтобы позвонить домой, продумать еще раз расписание на вечер, поговорить с помощниками и отпустить по домам тех сотрудников, которые уже не нужны.

И когда ровно в пять все снова собрались в зале, Джиллет, учитывая ту напряженную атмосферу, которая образовалась в сенате после неожиданного и весьма опасного по своим последствиям вопроса Тривейна, повел обсуждение таким образом, что жесткие и нелицеприятные вопросы кандидату носили уже конкретный характер.

Но Эндрю был к ним готов: его ответы были быстрыми, четкими и полными. Своей осведомленностью он поразил даже Уолтера Мэдисона, давно уже, казалось бы, потерявшего способность удивляться поведению своего в высшей степени непредсказуемого клиента. Тривейн, не глядя ни в какие записи, продолжал сыпать фактами, давая блестящие объяснения — как по форме, так и по содержанию. Он говорил с такой легкостью и уверенностью, что те, кто был настроен против него, растерялись. Объяснение по поводу прежних экономических контактов было настолько исчерпывающим, что никто не задал больше ни одного вопроса. В конце концов, Джиллет объявил еще один перерыв, заметив, что, если дело пойдет таким же темпом и дальше, слушания могут закончиться к семи часам.

— Вы выиграли все заезды, Энди! — сказал Мэдисон, вставая с кресла.

— Ну что вы! Всерьез гонки еще и не начинались! Ведь это пока лишь второй акт нашего представления...

— И все же убедительно прошу вас, — сказал Мэдисон, — не уподобляйтесь Чарли Брауну, пожалуйста. Вы прекрасно работаете — думаю, мы уйдем отсюда к шести часам. По-моему, у всех сложилось впечатление, что перед ними какой-то компьютер, в который вложили человеческие мозги... И не надо больше ловить блох...

— Это вы им посоветуйте. Пусть они остановятся!

— Боже мой, Энди! — изумился Мэдисон. — Вы по-прежнему...

— Весьма впечатляющее зрелище! — раздался вдруг рядом чей-то голос. — Очень впечатляющее, молодой человек!

Старик Тэлли, бывший судья из Западной Вирджинии, незаметно подошел к ним и довольно бесцеремонно вмешался в беседу.

— Благодарю вас, сэр! Познакомьтесь, это мой адвокат Уолтер Мэдисон...

Сенатор и адвокат обменялись рукопожатием.

— Мне кажется, мистер Мэдисон, вы чувствуете себя здесь лишним! Такое редко случается со столь превосходными нью-йоркскими адвокатами!

— Мне не привыкать, сенатор. Наш договор, мне кажется, просто уникален: он не оставляет мне никаких шансов показать себя...

— Что на самом деле означает совершенно обратное, мистер Мэдисон. Поверьте мне, я сижу на этой скамье около двадцати лет...

Тут к ним подошел Алан Нэпп, и Тривейну сразу стало как-то не по себе. Ему не нравился Нэпп, и не только из-за его грубости. Нэпп позволял себе посматривать на него взглядом инквизитора, изучающего свою жертву. Как это сказал посол Хилл, «нам не нужен инквизитор...».

Впрочем, сейчас Нэпп вовсе не походил на неприступного, холодного сенатора, только что сидевшего за длинным столом. Широко улыбнувшись, он пожал Тривейну руку.

— Да, это была блестящая работа! Вам позавидовал бы любой ведущий пресс-конференции на телевидении...

Они пожали друг другу руки. Все улыбались, дружески беседовали, и трудно было поверить, что несколько минут назад обстановка, благодаря стараниям этих самых людей, была совершенно иной — напряженной, взрывоопасной. Тривейн чувствовал наигранность ситуации, и она ему явно не нравилась.

— Но вы-то, сенатор, — сказал он, холодно улыбаясь Нэппу, — вовсе не желали облегчить мою работу!

— Да плюньте вы на это, дружище! Я делал свое дело, вы — свое! Верно, Мэдисон? Или вы тоже со мной не согласны?

Однако Тэлли от Вирджинии согласился с Нэппом не так быстро, как Мэдисон.

— Конечно, Алан, вы правы. Ссоры мне не по душе... Хотя... должен заметить, большинство из вас это вообще не волнует...

— Никогда не думал об этом!

— Я вот сейчас скажу, господа, — попыхивая трубкой, проговорил калифорнийский сенатор Армбрастер. — Но прежде всего позвольте поздравить вас, мистер Тривейн, с блестящей работой!

— Здесь вообще-то никто не собирается ссориться. Помнится, тот же Нэпп просто замучил какого-то парня, рекомендованного президентом, своими вопросами. В какой-то момент я даже подумал, что они еще достаточно молоды для того, чтобы пустить в ход кулаки. Но лишь только кончилось заседание, они вместе бросились ловить такси. Оно и понятно, — насмешливо закончил он, — ведь оба спешили на ужин, к женам... Должен заметить, сенатор, что вы большой оригинал!

— А вы не знали, что тот самый парень несколько лет тому назад был тамадой на моей свадьбе? Протеже президента, — засмеялся Нэпп.

— Господин заместитель министра...

Сначала прозвучал титул. Затем чья-то рука легла на плечо Тривейна. Он повернулся и увидел сенатора Нортона.

— Можно вас на минуту?

Тривейн отошел в сторону от группы, в которой Нэпп и Мэдисон тут же принялись спорить по поводу какого-то закона, Армбрастер же — расспрашивать Тэлли о предстоящей осенней охоте в Западной Вирджинии.

— Да, сенатор?

— Вас, наверное, уже информировали о том, — сказал Нортон, — что, несмотря на бурное море, порт уже в пределах видимости. К двенадцати мы будем там.

— Я родился в Бостоне, сенатор, и люблю ходить под парусом, но я отнюдь не морской охотник... Что вы имеете в виду?

— Ладно, оставим комплименты, мистер Тривейн... Я хочу вам сказать вот что. Я переговорил с некоторыми из моих коллег, — впрочем, мы советовались друг с другом в течение всех этих слушаний, — и мы пришли к выводу, что вы, безусловно, лучшая кандидатура на пост председателя. Так что мы согласны с мнением президента.

— Извините меня, сенатор, но я нахожу способ передачи мне вашего одобрения несколько странным...

Нортон улыбнулся так, как обычно улыбаются торговцы-янки. Собственно, он и был торговец!

— Здесь нет ничего странного, мистер Тривейн, — сказал он. — Так здесь положено. Вы, наверное, успели заметить, молодой человек, что попали на довольно горячее место. И если ситуация изменится к худшему, — чего, вообще говоря, никто не хочет, — слушания получат скверную репутацию. Постарайтесь понять, что здесь мало что зависит от отдельного человека...

— Мне уже сказал об этом сенатор Нэпп.

— И он прав! Хотя сомневаюсь, что чудак Тэлли понял, о чем идет речь... Впрочем, что можно ожидать от Западной Вирджинии, если она не смогла выставить кандидатуру посерьезнее этого старика...

— Насколько я понимаю, Тэлли не входит в число тех коллег, с кем вы успели поговорить.

— Откровенно говоря, нет.

— И вы так и не скажете мне того, что хотите?

— Черт побери! Поосторожней на поворотах, молодой человек!.. Ладно, — уже спокойнее продолжал он, — постараюсь объяснить... Так вот, мистер Тривейн, можете считать, что ваше назначение состоялось, но хочу сразу предупредить: вас будут поддерживать, если только вы не вынудите нас уйти в оппозицию. Это мало кому понравится...

Тривейн в упор смотрел на сенатора. Он видел в своей жизни много таких людей: худых, морщинистых, выглядывающих из-за оград своих ферм или подозрительно косившихся на обитателей морского побережья в Марблхеде. Типичный представитель этого племени!

Невозможно понять, что скрывается за их сухими, обветренными лицами.

— Поймите, сенатор, я хочу от вас только одного: подтверждения того, что подкомитет будет самостоятелен. И если я не смогу получить от вас согласия на активное участие в его работе, то хочу, по крайней мере, заручиться гарантией, что вы защитите подкомитет от вмешательства в его дела... Неужели это так много?

— Значит, вы хотите свободы и самостоятельности? — спросил Нортон так, как говорят торговцы, расхваливающие свой товар. — Да-а-а... Дело хорошее, но вот что я хочу вам сказать, молодой человек! Люди начинают нервничать, если кто-то слишком настаивает на особой самостоятельности или заявляет, что не потерпит давления. Но ведь давление бывает разным: желательным и нежелательным. Понятно, последнее никому не нравится, что же касается первого... Как вы считаете, мистер Тривейн, это хорошо или плохо — верить, что человек должен отчитываться еще перед кем-то, кроме Господа Бога?

— Я вовсе так не считаю...

— А вот это уже кое-что, Тривейн, не так ли? Хорошо, если вы понимаете, что подкомитет создается не для удовлетворения амбиций отдельного человека. Да и работы там будет столько, что одному с ней, пожалуй, не справиться. Даже с вашим характером! Мне хочется, Тривейн, чтобы вы ясно представляли себе свое будущее... Нам не нужен Савонарола...

Закончив свою довольно туманную речь, Нортон пристально посмотрел на Тривейна. Что и говорить, этот торговец продавал воздух, как если бы это были говяжьи туши. Достойный продукт взрастившей его почвы!

Тривейн, глядя Нортону прямо в глаза, напрасно пытался разгадать: притворяется он или нет? Так и не разобравшись, ограничился фразой:

— Вам придется принять решение, сенатор.

— Вы не будете возражать, если я перекинусь парой слов с вашим адвокатом? Как, кстати, его имя?

— Мэдисон, Уолтер Мэдисон... Конечно, поговорите, сенатор. Боюсь, он пожалуется вам на то, что у него ужасный клиент. Он убежден, что я не обращаю внимания на серьезные ситуации...

— Может, полезно прислушаться к его совету, молодой человек. Ведь вы упрямы! И тем не менее, вы мне нравитесь!

С этими словами Нортон повернулся и направился к Мэдисону и Нэппу.

Тривейн взглянул на часы. Через двадцать минут возобновятся слушания, будут подведены итоги. Интересно, вернулась Филис в отель после прогулки по магазинам? Ведь сам президент хотел, чтобы к завершению слушаний она приехала в Белый дом. Кроме того, они должны сфотографироваться все вместе, когда его кандидатура будет утверждена президентом. Филис будет стоять рядом.

Тем временем Джеймс Нортон протянул руку Мэдисону, и всякому, кто наблюдал эту сцену со стороны, показалось, что они дружески здороваются друг с другом. Однако это было далеко не так.

— Что за черт, Мэдисон? — вместо приветствия произнес Нортон. — Что это за номера? Он что-то разнюхал? А вы ни слова нам не сказали!

— Я ничего не знаю и только что сказал об этом Нэппу! Более того, мне трудно представить, что будет дальше!

— Было бы куда лучше, — холодно обронил Нэпп, — если бы вы все же выяснили...

* * *

Слушания возобновились только в семь минут шестого. Причиной послужило опоздание трех сенаторов, не успевших вовремя закончить свои дела. Благодаря этим семи минутам Уолтер Мэдисон сумел переговорить со своим клиентом.

— Со мною сейчас беседовал Нортон, — сказал он.

— Я знаю, — улыбнулся Тривейн. — Он просил у меня разрешения.

— Энди, — продолжал адвокат, — мне кажется, какая-то логика в его словах есть... Они не утвердят вас, если почувствуют, что вы собираетесь демонстрировать силу. Будь вы на их месте, вы поступили бы так же. А может, еще резче. Вы это и сами знаете.

— Согласен...

— Тогда в чем дело?

— Я не очень уверен, что мне нужна эта работа, Уолтер. Особенно в ситуации, когда я не смогу делать то, что считаю нужным. Я говорил это и вам, и Болдвину, и Роберту Уэбстеру. — Тривейн повернулся к адвокату. — Они вряд ли поверят тому, кто возьмет на себя роль Савонаролы...

— Что?

— Так меня назвал Нортон: Савонарола. А вы назвали мою позицию «демонстрацией силы». Но это ни то, ни другое, и они это прекрасно знают. Если меня утвердят, я получу возможность свободного входа к любому сенатору. Более того, если мне понадобится, им придется мне помогать, причем без всяких объяснений. У меня должна быть такая возможность! Все эти люди подобраны далеко не случайно, и они вовсе не простаки, Уолтер. Каждый из них связан с Пентагоном серьезнейшими контрактами. Правда, у кого-то эти связи слабее, но таких меньшинство. Они своего рода занавес на окнах. Сенат четко знает, что делается, только тогда, когда собирает всех их вместе. И единственное средство оградить подкомитет от вмешательства сената — заставить всех этих сторожевых псов расписаться в их готовности его защищать.

— И что же вы собираетесь сделать?

— Заставить их официально пообещать мне поддержку! Пусть напишут специальное приложение о деятельности подкомитета. Заключат своего рода договор о партнерстве...

— Они не пойдут на это! Ведь они и собрались-то здесь лишь для того, чтобы утвердить вас, и все! Ничего больше.

— Если я выясню, что подкомитет не сможет полнокровно функционировать без сотрудничества с сенатом, и не добьюсь сегодня от них того, что мне надо, то нет смысла продолжать всю эту болтовню!

— И что вы тогда выиграете? — Мэдисон уставился на своего клиента.

— Они станут частью той инквизиции... Каждый сам по себе, независимо от участия других. Будут делить ответственность и богатство.

— И риск? — вкрадчиво спросил адвокат.

— Вы сами произнесли это слово... Не я.

— А если они вас прокатят?

Тривейн отсутствующим взглядом обвел собравшихся за столом сенатора и холодно сказал:

— Завтра утром я соберу пресс-конференцию, она вывернет этот чертов город наизнанку...

Уолтер Мэдисон не произнес в ответ ни слова. Он понимал: говорить больше не о чем...

* * *

Тривейн хорошо знал, как проходят подобные процедуры: размеренно и спокойно. Интересно, кто начнет первым и задаст тон? Он совсем не удивился, когда таким человеком оказался старый сенатор Тэлли, бывший окружной судья из Западной Вирджинии, член меньшинства, явно не входивший в компанию Нортона.

Это произошло в пять пятьдесят семь. Тэлли наклонился вперед и, внимательно изучив свое кресло и пол вокруг, повернулся к кандидату и заговорил:

— Мистер Тривейн, если я вас правильно понял, — а я на это надеюсь, — прежде всего вы хотите выяснить, кто из нас и в какой степени готов оказывать вам содействие? Согласен с вами, это очень важный пункт... Но вам должно быть известно, что сенат Соединенных Штатов являет собой не только совещательный орган, но также некий конгломерат преданных своему делу людей. Иными словами, мистер Тривейн, мой офис всегда открыт для вас... У нас, в Западной Вирджинии, много правительственных учреждений, и я надеюсь, что вы получите всю информацию, которую мы сможем для вас собрать!

«Боже мой! — подумал Тривейн. — Он ведь действительно говорит то, что думает! Правительственные учреждения!»

Вслух же произнес:

— Благодарю вас, сенатор! И не только за ваше предложение, но и за практическую помощь. Еще раз благодарю вас, сэр... Мне бы хотелось надеяться, что вы выразили общую точку зрения!

Армбрастер из Калифорнии улыбнулся и спросил медленно:

— А у вас есть причины сомневаться?

— Нет, нисколько.

— И вы чувствовали бы себя увереннее, — продолжал Армбрастер, — если бы уже сегодня была принята резолюция об оказании помощи подкомитету?

— Безусловно, сенатор!

Армбрастер повернулся к центру стола.

— Не нахожу в таком желании ничего предосудительного, господин председатель.

— Да будет так! — глядя на Тривейна, резко ударил молотком по столу Джиллет. — Давайте оформим все документально.

Итак, свершилось. Сенаторы один за другим подписывались под своими обязательствами, столь же искренними и щедрыми, как только что сделанное заявление.

Тривейн сидел, откинувшись назад в своем кресле, вслушиваясь в красивые слова, не содержавшие в себе никакого смысла. Да, ему удалось претворить в жизнь задуманное. Он сумел навязать этим людям свою волю. Он не придавал большого значения всем этим восторженным речам. Главное — он победил.

Уэбстер обещал дать ему копию договора, а сделать так, чтобы кое-какая информация о нем просочилась в прессу, будет нетрудно...

* * *

Джиллет сверху вниз, со своего трона, расположенного в святая святых, смотрел на Тривейна. Голос его оставался ровным, а глаза, увеличенные двойными линзами очков, смотрели холодно и даже враждебно.

— Не желает ли кандидат сказать что-нибудь в заключение?

Эндрю взглянул на него тоже.

— Да, сэр, желаю.

— Хотелось бы надеяться, что вы будете кратки, господин заместитель министра, — сказал Джиллет. — Мы должны решить этот вопрос, как просил президент, а время позднее...

— Я буду краток, господин председатель. — Тривейн, глядя на сидящих за столом сенаторов, выбрал какой-то листок из лежавших перед ним бумаг. — Прежде чем вы примете то или иное решение, господа, я хотел бы познакомить вас с результатами моих предварительных исследований. — Голос его был совершенно бесстрастен. — Эти результаты послужат для меня той отправной точкой, с которой я хотел бы начать работу в подкомитете, если, конечно, буду утвержден. Поскольку слушания носят закрытый характер, я уверен в том, что мои слова не выйдут за пределы этого зала... Благодаря любезности аппарата генерального инспектора последние несколько недель я имел возможность изучить оборонные контракты с такими компаниями и корпорациями, как «Локхид», «Ай-Ти-Ти корпорейшн», «Дженерал моторс», «Линг-Темпко», «Литтон» и «Дженис индастриз» и пришел к выводу, что лишь три из них заключены с ведома федерального правительства. Все остальные — результаты должностных преступлений. Должен сказать вам, что основная вина падает на одну из компаний, которая и начала всю эту преступную деятельность. Понимая всю серьезность обвинения, я не стану называть компанию, не выяснив всех обстоятельств дела. Таково мое заявление, господин председатель!

Все молчали. Каждый буквально впился глазами в Тривейна, но никто не говорил и не двинулся с места.

Сенатор Джиллет ударил молотком по столу.

— Вы утверждены, господин заместитель министра, — спокойно сказал он. — Благодарю вас...

Глава 9

Расплатившись с водителем, Тривейн вышел из такси. Было тепло, дул теплый вечерний ветерок. Сентябрь в Вашингтоне... Тривейн взглянул на часы: половина десятого. Хотелось есть. Филис обещала заказать ужин в номер. Она, конечно, устала от магазинов, ужин в номере — как раз то, что ей нужно. Тихий, спокойный ужин под охраной двоих сотрудников безопасности в коридоре, как это требовалось по правилам Белого дома. Этот чертов коридор...

Тривейн подошел к крутящимся дверям, и тут навстречу ему поспешил шофер, стоявший у входа.

— Мистер Тривейн?

— Да.

— Не будете ли вы столь любезны, сэр? — Шофер указал на черный «Форд ЛТД», явно принадлежавший какому-то правительственному чиновнику. Тривейн подошел к машине и увидел на заднем сиденье сенатора Джиллета: съехавшие на кончик носа очки, хмурый взгляд.

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут, мистер Тривейн? — спросил Джиллет, опустив стекло. — Лоренс покатает нас вокруг квартала.

— Конечно, сенатор. — Тривейн сел в машину.

— Большинство считает весну в Вашингтоне лучшим временем года, — заговорил Джиллет, когда машина поехала вниз по улице. — А мне по душе осень... Видимо, из духа противоречия...

— Вовсе нет, сенатор! — усмехнулся Тривейн. — Впрочем, может, дух противоречия присущ и мне. Сентябрь — октябрь лучшие месяцы, особенно в Новой Англии...

— Черт, осень нравится многим, всем вашим поэтам... Из-за ее красок, я думаю...

— Возможно, — согласно кивнул Тривейн и выжидательно посмотрел на старого политика.

— Надеюсь, вы не подумали, что я пригласил вас прокатиться со мной только затем, чтобы сообщить вам о моей любви к осени в Новой Англии?

— Я так не думаю.

— Нет, нет, конечно, не за этим... Итак, вас утвердили. Рады?

— Естественно...

— Понимаю вас, — глядя в окно, совершенно безразличным тоном произнес Джиллет. — Чертовы туристы, — поморщился он, — скоро из-за них невозможно будет проехать по улицам!

Джиллет повернулся к Тривейну.

— За долгие годы, проведенные в Вашингтоне, я еще не видел, чтобы кто-нибудь применял такую тактику — немыслимо самоуверенную, — какую вы, мистер заместитель министра, столь успешно продемонстрировали! Что и говорить, вы, вероятно, намного тоньше, нежели, скажем, ныне покойный и не особенно почитаемый мною Надутый Джо, я имею в виду Маккарти... И тем не менее вы достойны порицания!

— Не согласен с вами...

— Да? Хотите сказать, что это не было тактикой, а был естественный ход, продиктованный вашими убеждениями? В таком случае это еще опасней! И если бы я поверил в это до конца, то снова созвал бы слушания и сделал все, чтобы переиграть ваше назначение!

— Вы и сегодня можете поделиться своими мыслями и чувствами с остальными...

— Что? Если бы я сделал это, вас утвердили бы еще быстрее! Но хочу вам напомнить, господин заместитель министра, что вы все-таки имеете дело не со стариком Тэлли. О нет! Я, знаете ли, пошел за вами! Более того, дал возможность каждому заявить о своем участии в вашем крестовом походе. Только особого смысла я в этом не вижу. Нет, сэр! Здесь нет никакой альтернативы, и вы это знаете!

— Но какая-то все же может появиться? Я имею в виду, добиться отмены моего назначения?

— Да, потому что за последние восемнадцать часов я изучил вашу жизнь, молодой человек, буквально по неделям. Разделил ее, разобрал все ее ингредиенты, а затем сложил вместе снова. А когда закончил, то увидел, что ваше имя следовало бы занести в список генерального прокурора...

Пришла очередь Тривейна смотреть в окно. Да, президент был прав: в этом городе возможно все. Все происходит так просто: обвинения появляются на странице номер один, отвергаются на тридцатой странице, перед вами извиняются на странице сорок восьмой — сандвичи среди дешевой рекламы...

Таков был этот город, таковы были порядки. Но ему этот город не нужен, меньше всего он собирался жить по его законам. Сейчас самое время сказать об этом.

— Почему же вы не спешите к генеральному прокурору, господин председатель? — Это не был вопрос.

— Потому что я звонил Фрэнку Болдвину, молодой человек. Вам следовало бы вести себя менее самоуверенно... Ведь вы же на самом деле совсем другой, сэр.

— И что вам сказал Болдвин? — Тривейн нахмурился, услыхав это имя.

— Только то, что вас спровоцировали, а сами вы не способны на дурной поступок. Он добавил еще, что знает о том, как вы провели те десять дурацких лет, и не может ошибиться...

— Понятно... А что вы сами думаете по этому поводу? — Тривейн достал из кармана сигарету.

— К тому, что говорит Фрэнк Болдвин, я отношусь как к Священному писанию... Но сейчас мне хотелось бы узнать от вас, что случилось?

— Ничего... Ничего не случилось.

— Вы повели себя так, что каждый из сенаторов почувствовал себя виноватым, и в то же время вы не дали никому возможности покаяться в своих грехах... Да, да, именно это вы и сделали! Вы превратили слушания в посмешище, и мне это не нравится, сэр.

— А что, всегда полагается добавлять обращение «сэр», когда вы вот так проповедуете?

— Есть много способов употребления слова «сэр», господин заместитель министра.

— Уверен, что тут вы мастер, господин председатель.

— Так как же? Значит, Болдвин прав, утверждая, что вас спровоцировали? Но кто?

Тривейн тщательно загасил сигарету на краю пепельницы и посмотрел на этого старого человека.

— Предположим, действительно была провокация, сенатор... Что бы вы предприняли в таком случае?

— Ну, сначала я бы выяснил, провокация это или случайность. Если первое, — а это легко установить, — я вызвал бы виновных к себе и заставил убраться из Вашингтона... Подкомитет должен стоять выше всяческих мерзостей!

— Вы говорите об этом как о деле решенном!

— Так оно и есть. Время работать, и я приму самые строгие меры для того, чтобы пресечь любое вмешательство или попытки оказывать влияние на подкомитет!

— Я полагал, что именно этого мы и добились сегодня вечером...

— А теперь ответьте мне, Тривейн, не был ли нарушен этикет на сегодняшних слушаниях?

— Нет...

— Так в чем же дело?

— В том, что была провокация... Не знаю, кто ее инициатор, но если так будет продолжаться и впредь, я окажусь в ситуации, когда мне придется либо использовать ее в своих целях, либо раз и навсегда пресечь все поползновения...

— Но если все-таки этикет был нарушен, вы обязаны сообщить!

— Кому?

— Компетентным инстанциям.

— Возможно, я это и сделал...

— В таком случае вы обязаны были сказать сенаторам.

— Господин председатель, сегодня и без того было много работы... К тому же большинство сенаторов представляют штаты, чья экономика в значительной степени зависит от правительственных контрактов...

— Выходит, вы всех нас считаете виноватыми!

— Ничего подобного. Просто принимаю меры, которые диктуют обстоятельства и которые оградят меня от помех.

Старый Джиллет видел, что машина уже приближалась к отелю. Он наклонился на сиденье.

— Еще немного, Лоренс. Несколько минут. Вы ошибаетесь, Тривейн, вы все видите в искаженном свете. Вы слишком мало знаете, чтобы судить! На основании нескольких поверхностных наблюдений вы поспешили сделать ошибочные выводы. Обвинив всех, вы не пожелали даже выслушать хоть какие-то объяснения. Но хуже всего, что вы скрыли от нас весьма важную информацию и присвоили себе роль этакого надзирателя! По-моему, Фрэнк Болдвин и его комиссия совершили большую ошибку, рекомендовав вас на этот пост, введя тем самым в заблуждение самого президента... Завтра утром я буду настаивать на новых слушаниях и постараюсь добиться отмены назначения! Ваша самонадеянность не имеет ничего общего с интересами страны... и я думаю, что у вас еще будет возможность ответить на все вопросы... Доброй ночи, сэр!

Тривейн открыл дверцу и вышел из машины. Но прежде чем закрыть ее, он нагнулся к окну и сказал:

— Мне кажется, следующие восемнадцать часов вы тоже посвятите... Как это? Изучению моей жизни...

— Не собираюсь впустую тратить время, господин заместитель министра. Ваша жизнь и не стоит того, вы просто болван!

Джиллет нажал кнопку, и стекло поползло вверх. Тривейн захлопнул дверцу автомобиля.

* * *

— Поздравляю, дорогой! — воскликнула Филис, поднявшись с кресла и бросив журнал на столик. — Я все слышала в семичасовых «Новостях»!

Тривейн закрыл дверь и оказался в объятиях жены. Ласково поцеловав ее в губы, сказал:

— Еще ничего не решено, и мы пока остаемся здесь!

— О чем ты говоришь, Энди? — изумилась Филис. — Ведь чтобы прочитать бюллетень об этом, специально прервали какую-то передачу! Я была так горда, когда услышала о назначении! Ты — в бюллетене!

— С того момента я уже успел довольно чувствительно их задеть. Может быть, завтра вечером выйдет новый бюллетень — назначение будет отозвано.

— Что?

— Я только что провел несколько веселеньких минут с почтенным господином председателем, разъезжая в его машине вокруг квартала... Мне надо срочно связаться с Уолтером!

Тривейн подошел к телефону и взял трубку.

— Объясни же мне, Бога ради, что случилось?

Тривейн сделал жене знак подождать. Пока он набили номер, она подошла к окну, вглядываясь в залитый огнями город.

Беседа с женою Мэдисона ничего не дала: Тривейн знал по опыту, что не стоит полагаться на сказанное ею после семи вечера. Дав отбой, он позвонил в аэропорт Ла-Гардиа, куда должен был прилететь адвокат, и попросил клерка срочно связать его с ним.

— Если не позвонит через час, придется снова звонить домой... Его самолет прилетает в Нью-Йорк в десять с чем-то...

— Так что же все-таки случилось? — Филис видела, что муж не просто зол, но расстроен, а он не часто бывал расстроен.

— Джиллет поразил меня своими домыслами. Он, видишь ли, считает, что моя самоуверенность не имеет ничего общего с интересами страны! Он также уверен в том, что я скрываю от них какую-то информацию... Помимо всего прочего, он обозвал меня болваном!

— Кто это сказал?

— Джиллет! — Тривейн снял пиджак и повесил на кресло. — По-своему он, может, и прав, но, с другой стороны, я знаю чертовски точно, что я прав! Вполне возможно, что он самый честный человек в конгрессе, но это вовсе не значит, что все конгрессмены, столь же благородны! Он может этого хотеть, но это вовсе не означает, что так оно и есть на самом деле! В довершение всего Джиллет заявил, что завтра соберет сенат и добьется пересмотра сегодняшнего решения.

— И он может это сделать? Ведь они уже согласились!

— Думаю, да... Скажет, что открылись новые факты или что-нибудь в этом роде... Уверен, он может это сделать.

— Но ведь ты добился их согласия работать с тобой?

— Да, и оно подтверждено документально... Завтра Уэбстер вручит мне копию... Но это все не то!

— Насколько я понимаю, Джиллет что-то подозревает?

— Да они все подозревают! — рассмеялся Тривейн. — Видела бы ты их лица! Они словно бумаги наглотались... Да, уж эти отведут душу, случись все так, как обещал Джиллет! И если Джиллет скажет им, что я утаил какую-то информацию, для них это — бальзам на раны...

— Ну а ты что собираешься делать?

— Во-первых, принять все меры предосторожности в дэнфортском офисе. Правда, может быть, уже поздно... Конечно, я могу справиться и сам, но, думаю, Уолтеру это удастся лучше... И еще мне важно знать, могу ли я завтра уехать и как далеко, чтобы меня потом не разыскивали судом?

— Энди, мне кажется, тебе надо рассказать им о том, что случилось в отеле!

— Нет, никогда.

— Ты воспринимаешь все ближе к сердцу, чем я. Ну, сколько раз говорить: меня это не смущает. Грязь ко мне не прилипнет... Ничего не случилось!

— Это было мерзко...

— Да, мерзко... Так ведь мерзости случаются каждый день. Ты думаешь, что защищаешь меня, а я не желаю подобной защиты!

Филис подошла к столику, на который положила журнал, и, обдумывая каждое слово, сказала:

— Ты не думал о том, что лучшей защитой для меня будет правда, рассказ о том, что случилось, в газетах?

— Думал, но всякий раз отказывался от этого... Ведь можно навести их на мысль... Знаешь, как похищение детей...

— Хорошо, — сказала Филис. Продолжать разговор не имело смысла: Энди не любил бесед на эту тему. — В таком случае пошли их завтра всех к черту!

Она замолчала, и Тривейн не мог не заметить того выражения боли и горечи, которое словно тень пробежало по ее лицу. Он знал, что, несмотря ни на что, она считала себя ответственной за случившееся. Он подошел к жене, обнял ее.

— А ведь мы не любим Вашингтон, — сказал он. — Помнишь, в наш последний приезд сюда мы еле-еле дождались уик-энда? Искали малейший предлог, чтобы поскорее вернуться в Барнгет...

— Ты отличный парень, Эндрю, — улыбнулась Филис. — Напомни, чтобы я купила тебе новый катамаран!

Тривейн усмехнулся в ответ. Это была их старая шутка. Несколько лет назад, когда его компания боролась за выживание, он как-то заметил, что почувствует успех лишь тогда, когда сможет пойти в магазин и купить небольшой катамаран, не задумываясь о цене. В принципе это, конечно, имело отношение и ко всему другому...

— Давай закажем обед, — проговорил он, отпуская Филис, и, подойдя к чайному столику, открыл лежавшее на нем меню.

— О чем ты хотел говорить с Уолтером? — спросила Филис. — Что он может сделать?

— Я хочу, чтобы он объяснил мне, с точки зрения права, какая разница между мнением и фактической оценкой. Первое может разозлить меня, а второе кончится вызовом в министерство юстиции...

— А что, тебе очень важно разозлиться?

Оторвавшись от чтения меню, Тривейн взглянул на жену и кивнул.

— Да, — сказал он, — важно... И не потому, что задели мое самолюбие, вовсе нет! Просто я хочу видеть их испуганными. В конце концов, кто бы ни возглавил подкомитет, этот человек будет нуждаться в помощи! И если я как следует встряхну все это сборище, моему преемнику будет намного легче...

— Ты великодушен, Энди!

— Не совсем. Фил, — усмехнулся он, кладя меню рядом с телефоном. — Мне нравится наблюдать, как все эти надутые болваны извиваются, словно черви, особенно некоторые из них... У меня есть кое-какие цифры по оборонным показателям всех восьми штатов, которые они представляют. И самое страшное для них, если я просто-напросто зачитаю завтра эти цифры...

Филис засмеялась.

— Это и в самом деле ужасно, Энди! Больше того, уничтожающе!

— Да, неплохо. Даже если я, кроме цифр, вообще ничего не скажу, одного этого будет достаточно... О черт, как я устал и проголодался! Не хочу больше ни о чем думать! И не могу ничего делать, пока не поговорю с Уолтером!

— Успокойся. Поешь что-нибудь и поспи. Ты выглядишь таким измученным!

— Как воин, вернувшийся с поля битвы домой...

— Которого у нас в данный момент нет!

— А ты, знаешь, чертовски привлекательна!

— Заказывай ужин, Энди. Попроси бутылку хорошего красного вина, если у тебя, конечно, есть такое желание...

— У меня есть такое желание, — ответил Тривейн, — а ты не забудь, что должна мне катамаран.

Филис ласково улыбнулась в ответ, и Тривейн принялся набирать номер отдела заказов. Пока он объяснялся с клерком, Филис пошла в спальню — переодеться, сменить платье на пеньюар. Она знала, что после ужина они вдвоем прикончат бутылку бургундского, а потом займутся любовью. И очень хотела этого...

* * *

Филис лежала, уткнувшись лицом в грудь мужа, а он нежно ее обнимал. Оба чувствовали приятную усталость, которая всегда наступает после любви и вина.

Тривейн потянулся за сигаретами.

— Я не сплю... — сказала Филис.

— А должна была бы... Судя по фильмам хотя бы. Хочешь сигарету?

— Нет, спасибо... — покачала головой Филис, натягивая на себя рубашку. — Уже пятнадцать минут двенадцатого, — продолжала она, взглянув на часы. — Будешь звонить Уолтеру?

— Через несколько минут... Впрочем, не думаю, что он уже дома, сама знаешь, что значит с нашими пробками добраться домой из аэропорта... Ну а беседовать в этот час с Элен Мэдисон у меня нет никакого желания.

— Она очень несчастна... и мне так жаль ее...

— И все-таки я не хочу разговаривать с ней... А вот Уолтер, похоже, так ничего и не сказал о моем звонке...

Филис коснулась плеча мужа, погладила его по руке, как бы утверждая свое на него право.

— Энди, ты будешь говорить с президентом?

— Нет. Я сдержу свое слово и не уйду. К тому же не думаю, чтобы он приветствовал подобный шаг с моей стороны. Когда все будет кончено, позвоню, как это обычно делается в таких случаях, — обычный служебный звонок... Но давай вернемся ко всему этому завтра...

— По-моему, он оценит это... Во всяком случае, должен. Боже мой, но ведь ты опять начнешь думать о том, что потеряешь работу, которая тебе нравится, об оскорблениях и нападках, о потраченном зря времени!

— Успокойся, Филис! — перебил жену Тривейн. — Речь с самого начала шла не о благотворительной миссии, к тому же я предупрежден...

Телефонный звонок не позволил закончить фразу. Тривейн быстро взял трубку.

— Слушаю!

— Мистер Тривейн? — раздался в трубке голос дежурной.

— Да, это я...

— Извините, сэр, вы просили не беспокоить, но так много звонков...

— Что? — изумился Тривейн. — Не беспокоить меня? Я не давал никаких распоряжений... А ты, Филис?

— Конечно, нет! — покачала та головой.

— И тем не менее это так, сэр!

— Это ошибка! — Тривейн опустил ноги на пол. — Кто же пытался дозвониться?

— Распоряжение не беспокоить вас было передано на коммутатор в девять тридцать пять...

— Но послушайте, мы не отдавали никаких распоряжений! Я спрашиваю, кто мне звонил?

Выждав несколько секунд, чтобы дать успокоиться забывчивым постояльцам, дежурная сообщила:

— На линии мистер Мэдисон, сэр! Он настаивает на том, чтобы вы его выслушали, говорит, у него срочное дело, сэр!

— Соедините меня с ним, пожалуйста! Алло, это вы, Уолтер? Не знаю, в чем дело, но чертов коммутатор...

— Энди, это ужасно! Я знал, что вы хотели поговорить со мной, только поэтому я настаивал!

— Что именно ужасно, Уолтер?

— Настоящая трагедия, Энди!

— Что вам известно? Откуда?

— Как откуда? Да об этом твердят наперебой радио и телевидение!

— Уолтер, — задержав на мгновение дыхание прежде, чем говорить, спросил Тривейн. Его голос был спокоен и сдержан. — Может, вы наконец объясните, в чем дело?

— Сенатор... Старый Джиллет... Он погиб два часа назад. Автомобильная катастрофа на Феарфэкском мосту...

— Что такое ты говоришь?

Глава 10

Катастрофа была очень странной. Лоренс Миллер, шофер, находившийся в госпитале, рассказал, что произошло. Они доехали почти до центра, затем вернулись к сенату, и он поднялся на второй этаж за портфелем Джиллета, который тот забыл. Они переехали Потомак, и сенатор велел ехать в Феарфэкс, где у него был дом по старой дороге. Несмотря на возражения шофера — дорогу как раз ремонтировали, и не горели светильники, — раздраженный старик настоял на своем. Лоренс Миллер не знал почему.

За милю или около того от дома Джиллета они въехали на узкий железный мост, перекинутый через один из притоков Потомака. Правая сторона, у въезда в Феарфэкс, была намного ниже левой — Миллер хорошо это запомнил. Они доехали до середины, и тут с другой стороны прямо на них на огромной скорости помчался какой-то автомобиль с включенными фарами. Пришлось резко свернуть вправо, к перилам, чтобы не столкнуться. Встречную машину занесло в ту же сторону, и тогда Миллер сделал все возможное, чтобы проскочить между перилами и автомобилем. Он резко вывернул влево, и машина скатилась с моста на тормозах. Но старый Джиллет еще при первом вираже с такой силой ударился головой о дверцу, что скончался на месте.

Второй автомобиль благополучно переехал мост и скрылся из виду. Шофер не смог описать машину: свет фар его ослепил. Да и вообще, ему было не до того — он и сам находился в тяжелом состоянии...

Все случилось в девять часов пятьдесят пять минут.

Эндрю прочитал отчет в «Вашингтон пост» за завтраком. Он перечитал его несколько раз, стараясь обнаружить хоть что-нибудь, чего не передавали по радио и телевидению. Ничего нового, кроме информации о забытом портфеле, за которым ездили в здание сената. Однако, перечитывая в который раз заметку, он вдруг обратил внимание на час, когда случилась авария: двадцать один пятьдесят пять...

Значит, катастрофа произошла через двадцать минут после того, как на коммутаторе кто-то повесил на его номер табличку «Не беспокоить»?

Кто это сделал? Зачем? Неужели лишь для того, чтобы ему ничего не сообщили? Нет, ерунда. И он и Филис могли узнать обо всем по радио или посмотрев телевизор.

Так почему же?

Для чего кому-то понадобилось, чтобы он был оторван от мира с девяти тридцати пяти до того момента, когда прорвался Мэдисон, — одиннадцати пятнадцати? Почти два часа! Может быть, просто ошиблись на коммутаторе? Нет, он не поверил в это ни на минуту.

— До сих пор не могу поверить, — вышла из спальни Филис. — Это ужасно! Что ты собираешься делать, Энди?

— Пока не знаю. Нужно, наверное, позвонить Уэбстеру: сказать о вчерашней беседе с Джиллетом... И конечно, о том, что сенатор хотел добиться отмены назначения...

— Нет, Энди! Не надо!

— Но это случилось... К тому же Джиллет мог кому-нибудь намекнуть, что собирается вывести меня на чистую воду. Лучше уж я сам скажу о нашем разговоре — до того, как меня спросят!

— А по-моему, следует подождать... Ты не заслуживаешь того, чтобы тебя поставили у позорного столба, как кто-то на это рассчитывает... Ты же знаешь, что Прав... Ты сам сказал мне об этом сегодня ночью!

Тривейн молча потягивал кофе, выигрывая секунды, прежде чем ответить. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она не догадалась о его подозрениях. Если она верит, что Джиллет погиб случайно... Что ж, пусть так и думает...

— Уэбстер, наверное, согласился бы с тобой, не исключено, что и президент тоже... И все-таки, Филис, я хочу, чтобы они все знали...

* * *

И в самом деле, мнение президента Соединенных Штатов совпало с мнением Филис. Он попросил через Уэбстера никому не сообщать о беседе с Джиллетом, пока сведения о ней не поступят из других источников. Но даже в этом случае президент просил Тривейна не вдаваться в подробности их разговора до специального разрешения из Белого дома.

Уэбстер также познакомил Тривейна с мнением Хилла, посла по особым поручениям. Тот вообще считал, что старик Джиллет хотел испытать Тривейна на стойкость. Большой Билли много лет знал этого придирчивого вояку, знал его особую тактику, которую тот обычно применял в подобных случаях. Вряд ли Джиллет созвал бы повторные слушания. Скорее всего, старик хотел как следует «прощупать» кандидата и, если бы Тривейн выдержал его натиск, утвердить кандидатуру с чистым сердцем.

На взгляд Тривейна, все это было слишком сложно. Его ни на миг не успокоили умозаключения Большого Билли.

С утра Филис ушла из номера: сказала, что посмотрит выставку НАСА в Смитсоновском центре. Эта выставка была всего лишь предлогом: Филис хорошо понимала, что Эндрю будет отвечать на бесконечные телефонные звонки. А в такие минуты он предпочитал одиночество.

Приняв душ и одевшись, Тривейн выпил четвертую за это утро чашку кофе. Часы показывали половину одиннадцатого, он обещал Мэдисону позвонить до полудня. Правда, он пока не знал, что сказать адвокату. Вообще-то он хотел сообщить адвокату о разговоре с Джиллетом и об их кружении вокруг квартала; в случае, если повторные слушания состоятся, тот должен об этой встрече знать. У Тривейна мелькнула эта мысль одиннадцать часов назад, во время их последнего разговора. Но сложность обстановки и странное возбуждение Мэдисона остановили его. Зачем усложнять и без того запутанную ситуацию? Состояние адвоката можно понять: накаленная обстановка на слушаниях, возвращение к постоянно пьяной жене и, наконец, эта в высшей степени странная трагедия. Тут даже блестящие адвокаты из Манхэттена не выдержат... Хорошо, что он обещал позвонить Мэдисону только к полудню: у обоих к этому времени будут ясные головы.

В дверь постучали. Тривейн взглянул на часы: наверное, кто-нибудь из прислуги.

Он отворил и увидел на пороге незнакомого майора в помятой форме, на которой поблескивали какие-то медные нашивки. Майор вежливо улыбнулся.

— Мистер Тривейн?

— Да, это я...

— Майор Пол Боннер, из министерства обороны... Вас должны были предупредить о моем визите. Рад познакомиться, мистер Тривейн!

Майор протянул руку, Тривейн машинально пожал ее.

— К сожалению, меня никто не предупреждал о вашем приходе, — сказал он.

— Не очень удачное начало! И тем не менее, мистер Тривейн, перед вами, так сказать, верный Пятница. К вашим услугам, сэр, — по крайней мере, до тех пор, пока не начнет функционировать ваш собственный штат!

— Даже так? А я и не знал, что мы уже начали работать!

Боннер уверенно прошел в комнату — сразу видно, что привык командовать. Лет сорока, короткая стрижка, загорелое, обветренное лицо — много бывает на воздухе.

— Что ж, — заметил он, — мы оба с вами в одном деле, мистер Тривейн. Вы по желанию, я по приказу...

Майор положил фуражку на стул, взглянул на Тривейна и улыбнулся.

— Я знаю, — продолжал он, — что вы весьма счастливы в семейной жизни, возможно, даже слишком счастливы... Ваша жена сейчас в Вашингтоне, вместе с вами... Так что один пункт можно вычеркнуть. Дальше, мистер Тривейн. Вы богаты как Крез, следовательно, не имеет смысла предлагать вам прогулку по реке: вдруг вы владеете самой рекой? А поскольку вы уже поработали в столице, вас вряд ли заинтересуют местные сплетни. Ко всему прочему, подозреваю, что вы знаете их лучше меня! Вы любите ходить под парусом — что ж, постараюсь научиться этому тоже. Сам я, к вашему сведению, прекрасно хожу на лыжах. Лучше всего вы чувствуете себя на средних высотах, поэтому нет смысла забираться куда-нибудь к черту на кулички... Короче говоря, мистер Тривейн, мы подыщем для вас прекрасный офис и арендуем его!

— Вы просто задавили меня, майор, — усмехнулся Тривейн, закрывая дверь. Он повернулся к офицеру.

— Прекрасно. Все идет по плану!

— Звучит так, словно вы прочитали мою биографию, которую я не писал...

— Вы — нет. Ее написал «Дядюшка Сэм». А я, естественно, прочитал написанное. Да, вы крепкий орешек!

— Но вы говорите так, будто страшно этим недовольны. Я не прав?

— Может быть, и правы, мистер Тривейн! — прекратил улыбаться Боннер. — Возможно, это не совсем вежливо с моей стороны, но я скажу. Я знаю, правда, лишь часть вашей истории...

— Понятно.

Тривейн подошел к чайному столику и указал майору на стоявшее рядом с ним кресло.

— Благодарю вас, — отказался тот. — Полагаю, для крепких напитков еще слишком рано...

— Я тоже так думаю, — ответил Тривейн. — Кофе?

— С удовольствием!

Тривейн налил кофе, и Боннер, потянувшись через стол, взял свою чашку.

— Что-то вы помрачнели, майор.

— Откровенно говоря, мне не нравится порученное Дело...

— Почему? Мне неизвестно, в чем состоит ваше задание, но, полагаю, где-то происходит схватка, к которой вы опоздали? Так?

— Я всегда успеваю, куда мне надо.

— Я тоже...

— В таком случае еще раз прошу прощения.

— Мне кажется, вы что-то недоговариваете...

— Тогда прошу извинить меня в третий раз, — откидываясь в кресле, проговорил Боннер. — Мистер Тривейн, два дня назад мне дали ваше досье и сказали, что я прикреплен к вам. Мне также сообщили, что вы очень важная персона и все, что я сделаю для вас, — на какой бы то ни было широте или долготе, где бы то ни было, — все будет воспринято с пониманием... Правда, мне нужно удостовериться, что вы в курсе дела... Вчера же стало ясным, что вы постараетесь распять нас, вбив в руки и ноги большие острые шипы. Мое положение отвратительно...

— Но я не собираюсь никого распинать!

— В таком случае мне будет проще... Вы не производите впечатление человека тяжелого...

— Благодарю вас, но не уверен, что полностью разделяю ваше мнение...

Боннер снова улыбнулся, чувствуя себя уже совершенно свободно.

— Я вынужден извиниться уже... в четвертый или пятый раз?..

— Не считал.

— Все время повторяю одно и то же... Но теперь я хотел бы предоставить возможность и вам высказать свои сомнения... Может быть, я помогу вам в них разобраться...

— Что ж, пожалуй... Ответьте, кого это я собирался распять?

— Видите ли, всем известно, что вы ярый антимилитарист и вам не нравятся методы Пентагона. Вы считаете, что на оборону идет намного больше средств, нежели требуется. Более того, вы хотите доказать это в вашем подкомитете. А что это значит? Только то, что полетят наши головы! Надеюсь, теперь вам понятно, мистер Тривейн, кого вы собираетесь пригвоздить?

— Может быть... Если не считать того, что все ваши обвинения весьма спорны...

И вдруг Тривейн замолчал: он вспомнил, что нечто подобное говорил ему погибший Джиллет. И он повторил фразу старого сенатора:

— Думаю, что они недоказуемы...

— Если это так, то я могу считать себя уволенным...

— Мне совершенно все равно, майор, — перебил его Тривейн, — уволят вас или нет, но если вы намерены оставаться со мной, нам лучше все выяснить с самого начала. Идет?

Пол Боннер достал из куртки конверт, вытащил из него три отпечатанных на машинке листка и, не говоря ни слова, протянул их Тривейну. Первый содержал в себе список правительственных офисов; второй представлял ксерокопию с именами, которую Тривейн вручил Фрэнку Болдвину почти две недели назад, накануне того ужасного события в «Плазе». Этих людей Тривейн собирался привлечь к работе в своем подкомитете. В списке было одиннадцать человек: четыре адвоката, три бухгалтера, два инженера — военный и гражданский — и два секретаря. Пять имен оказались помеченными какими-то загадочными знаками. Третий лист тоже содержал в себе имена, правда, Тривейну незнакомые. Рядом с каждым именем стояли квалификация сотрудника и предыдущее место работы. Просмотрев листки, Тривейн взглянул на Боннера.

— Это что такое, черт возьми?

— Вы о чем?

— Об этом. — Тривейн слегка подбросил на ладони последний листок. — Я не знаю из этого списка ни одного человека.

— Эти люди проверены службой безопасности на всех Уровнях...

— Я так и думал... А значки означают... — Тривейн взял вторую страницу списка. — Это означает, что эти люди не проверены?

— И эти люди проверены!

— А шестой не проверен?

— Нет...

Тривейн положил на кофейный столик первые два листка, взял третий, аккуратно сложил его и разорвал пополам. Затем протянул клочки Боннеру. Майор с явной неохотой взял их.

— Первым вашим заданием, майор, — проговорил Тривейн, — будет следующее: вы вернете странички тому, кто их вам вручил. Я сам наберу штат. Проследите, чтобы и против моих сотрудников стояли ваши крючки...

Боннер попытался возразить, но не стал. Тривейн взял первые два листка со стола и пересел на кушетку.

— Дело в том, мистер Тривейн, что нас не волнует, кого вы пригласите к себе на работу. Но все люди должны быть проверены службой безопасности. И третий список лишь упрощал вашу работу...

— Держу пари, что это далеко не так, — пробормотал Тривейн, делая пометки на листке с адресами офисов. — Постараюсь, кстати, не привлекать тех людей, которых оплачивает президиум... Что это за комнаты в «Потомак-Тауэрз», майор? Это жилое здание?

— Да... Договор об аренде с правительством на четырнадцать месяцев. Было снято в прошлом году для разработки какого-то проекта... Потом, правда, исследования прекратились: урезали фонды... Но это все не подходит, мистер Тривейн!

— А что вы предлагаете?

— Где-нибудь рядом с Небраска— или Нью-Йорк-авеню... Ведь вам придется встречаться со многими людьми...

— Что ж, возьму такси.

— Я не об этом... Они захотят прийти к вам...

— Очень хорошо, майор, — поднялся с кушетки Тривейн. — В вашем списке я отметил пять адресов. Взгляните и сообщите мне ваше мнение.

Тривейн протянул офицеру листок.

— Мне нужно кое-куда позвонить, — продолжал он. — Звонить я буду из спальни, затем мы поедем... А пока пейте кофе, майор!

Тривейн вошел в спальню и закрыл за собой дверь. Не было никакого смысла тянуть со звонком Мэдисону: уже десять сорок пять. Скорее всего, адвокат пришел в себя и начал работать.

Однако все оказалось по-другому.

— Энди, — сказал Мэдисон, когда Тривейн до него дозвонился, — я никак не могу успокоиться! Это ужасно!

— Должен вам рассказать еще кое-что, не менее ужасное...

Как Тривейн и предполагал, его рассказ о вчерашнем разговоре с Джиллетом произвел на адвоката сильное впечатление.

— И он намекнул, что уже переговорил с другими? — помолчав, спросил Мэдисон.

— Нет... Наверное, не успел: ведь он собирался объявить о новых слушаниях только утром...

— Вряд ли ему это так бы легко удалось... Скажите, Энди, по-вашему, это действительно был несчастный случай?

— Я все время думаю об этом, — ответил Тривейн, — но ни к какому выводу не пришел. Ведь что получается, Уолтер! Если это была не катастрофа, а обдуманное убийство, и причина его — новые слушания, то, значит, те, кто решился на этот шаг, если они есть, хотят, чтобы председателем подкомитета стал именно я! Какой смысл, скажите, убирать Джиллета тем, кто пытается избавиться от меня? Не понимаю...

— А я не понимаю, Энди, как можно идти на такие крайние меры! Все могу допустить: подкуп, уговоры, даже угрозы, но убийство? Однако, насколько я смог понять из газетных статей, это все-таки не убийство, Энди! Несчастный случай, ужасный, но случай!

— Наверное...

— Вы с кем-нибудь говорили уже на эту тему, Энди? Тривейн хотел рассказать Мэдисону правду: о своем разговоре с Уэбстером в Белом доме, — но передумал. И вовсе не потому, что не доверял адвокату. Просто не хотелось нарушать обещание, данное президенту. Упомянуть Уэбстера значит намекнуть, что сам президент Соединенных Штатов вовлечен в происходящее. Если не лично, то через свой штат.

— Нет. Никому. Только Филис...

— Ну, это можно при желании исправить. Я поговорю кое с кем, а потом позвоню вам!

— С кем же вы собираетесь говорить, Уолтер?

— Пока не знаю, — с некоторой запинкой ответил Мэдисон, и оба почувствовали какую-то неловкость. — Еще не думал над этим... Наверное, с кем-нибудь из тех, кто участвовал в слушаниях. Я спрошу, может ли мой клиент сделать заявление или что-нибудь в этом роде... Придумаю...

— Хорошо... Вы позвоните мне?

— Да, конечно!

— Тогда звоните позже... У меня тут появился собственный майор из министерства обороны. Он поможет мне выбрать помещение для подкомитета.

— Господи! Времени они не теряют... И как его имя?

— Пол Боннер...

Мэдисон засмеялся. Похоже, он знал этого человека или слышал о нем, но слышал не самое лестное.

— Пол Боннер? Да, в тонкости их не заподозришь!

— Не понимаю. Что тут смешного?

— Этот ваш Боннер — один из пентагоновских младотурков, — сказал Мэдисон. — Не очень симпатичный, прибыл из Юго-Восточной Азии... Помните события двухлетней давности? Когда шесть, кажется, офицеров были выдворены из Индокитая за подрывную деятельность?

— Помню... Но расследование было прекращено...

— Так вот, значит, вы знаете. Горячее было дельце. А командовал теми парнями Пол Боннер.

Глава 11

К двум часам дня Тривейн с Боннером объехали три из пяти помещений, предлагаемых под офис. И хотя посланец министерства обороны пытался оставаться нейтральным, ему с трудом удавалось скрывать свое мнение: он был слишком непосредственным для этого. Скоро Тривейн заметил, что по некоторым параметрам этот Боннер похож на него самого.

Нетрудно было заметить, что Боннеру нравилось все, что они видели. Он никак не мог понять, зачем Тривейну осматривать еще два здания, которые к тому же находятся далеко от центра? Вполне можно остановиться на одном из тех, что они уже посмотрели. Боннеру хотелось, чтобы окна будущего офиса действительно выходили на Потомак, и Тривейн в душе был с ним согласен. Про себя он уже решил, что его контора будет расположена именно здесь, у Потомака. Но ему хотелось, чтобы аргументы выглядели б. ice убедительно, чем просто вид на реку. Вовсе ни к чему, чтобы у этого майора Пола Боннера, младотурка из Пентагона, сложилось впечатление, что такая важная персона может при выборе офиса руководствоваться видом из окон. Как-никак у него, Тривейна, репутация человека, чья деятельность несколько лет назад перепугала могущественное министерство обороны...

— Вы ничего не имеете против, если мы отправимся завтракать, майор?

— Видит Бог, нет, мистер Тривейн! Я так голоден, что готов сожрать собственную задницу! Вообще-то, я полагал, вы поручите все это кому-то другому...

— Кому, например?

— Черт... Не знаю... Но есть же у вас люди, которые могут подыскать помещение?

— Конечно. Однако на сей раз речь идет об очень важном деле...

— Да-да, я все забываю, что имею дело с человеком, который сам себя сделал миллионером... Во всяком случае, так утверждают те, кто писал о вас...

— Потому что писать об этом намного легче, майор.

Они пришли в «Чесапик-Хаус», и за завтраком недюжинные способности Боннера поглощать алкоголь сначала позабавили, а затем изумили Тривейна. Не моргнув глазом, тот принял шесть двойных «бурбонов»: три перед завтраком, два во время и один после. И каждый последующий выпивал так, словно это был его первый бокал. А ведь никогда не подумаешь, что у этого человека слабость к возлияниям!

За кофе Тривейн решил, что он постарается быть дружелюбнее, чем он был все это утро.

— Знаете, Боннер, я действительно высоко ценю то, что вы взялись за столь неблагодарную работу, — сказал он. — И прекрасно понимаю причины, по которым вам не нравится это дело.

— Да нет, я вообще-то ничего не имею против, мистер Тривейн... Все понятно, чего уж теперь! А ведь я представлял вас этаким запрограммированным — прошу прощения — хером! Этаким, знаете ли, арифмометром, который только подсчитывает бабки, а до остального ему и дела нет...

— Вы это вычитали в моем досье?

— Если хотите, да. Напомните мне, чтобы я вам показал кое-что оттуда — через месяц-другой, если мы с вами, конечно, еще будем вместе, — засмеялся Боннер и допил остатки «бурбона». — А вы знаете, что самое чудное в вашем досье, мистер Тривейн? В нем нет фотографии! Ведь люди, его составлявшие, за редким исключением никогда не имели дела с гражданскими лицами. Странно, не правда ли? На войне я никогда не заглядывал в досье, если там не было по крайней мере трех-четырех фотографий... А одна? Ну скажите, что можно узнать о человеке по одному снимку?

Тривейн подумал. Майор был прав: по одной фотографии бессмысленно судить о человеке.

— Я читал о вашей... боевой деятельности... Хочу вам сказать, ваша биография впечатляет...

— Боюсь, мистер Тривейн, что эта тема для меня закрыта. Мне бы не хотелось говорить об этом, притворяясь, что я никогда не был в западной части Сан-Диего...

— Ну да, делая из меня дурака...

— И из себя тоже... Не заставляйте меня отделываться дежурными фразами, мистер Тривейн! Они вам ничего не дадут.

Тривейн понимал, что майор искренен. В самом деле, зачем выслушивать какие-то ничего не значащие объяснения? Однако Тривейн чувствовал, что майор далеко не все еще рассказал. Надо попытаться выведать...

— Я бы выпил еще коньяка, — сказал Тривейн. — А вы, майор?

— Двойной «бурбон»!

— Прекрасно.

Тривейн убедился в том, что был прав, едва они опорожнили по полбокала.

— А что это за подкомитет, мистер Тривейн? — спросил Боннер. — И почему все так таинственно?

— Вы же сами сказали утром, что на оборону тратится намного больше денег, чем нужно, — ответил Тривейн.

— Понимаю... С этим никто и не спорит... Но почему в первую очередь обвиняют нас? Ведь в эту работу втянуты тысячи! Почему же именно мы — мишень для критики?

— Только потому, майор, что вы предлагаете контракты.

— Да, но одобряет-то их конгресс!

— Я не стал бы обобщать... Мне вообще кажется, что конгресс одобряет сначала одну сумму, а потом его вынуждают принять другую, намного большую...

— Но мы не отвечаем за экономику!

Тривейн поднял наполовину опорожненный бокал и повертел в руках.

— А вы согласились бы с таким доводом во время войны, майор? — спросил он. — Не сомневаюсь, что у вас хватило бы мудрости признать, что ваши люди могут ошибаться, но стали бы вы терпеть стопроцентный бардак?

— Это не одно и то же, мистер Тривейн!

— А мне кажется, что это две стороны одной медали...

— Нельзя приравнивать человеческую жизнь к деньгам!

— Ваш аргумент представляется мне несколько натянутым, майор... Вряд ли на поле боя вам приходило в голову, что война не стоит столь многих человеческих жизней!

— Дерьмо! Была война, военная ситуация.

— Еще бы не дерьмо! Однако были люди — тысячи людей, которые считали, что война им совершенно ни к чему!

— Почему же тогда они ничего не делали? Почему не кричат сейчас во весь голос?

— Насколько я помню, они старались, — рассматривая свой бокал, проговорил Тривейн.

— И провалились! Потому что не представляли, о чем идет речь... Их взгляд на ситуацию был очень односторонним!

— Интересное замечание, майор... Я бы даже сказал, провокационное...

— Видите ли, в чем дело, мистер Тривейн, по-моему, та война, которую мы вели, была необходима по многим причинам, и те люди — не мне чета — знали, когда ее начинать. Конечно, цена оказалась слишком высокой... Но именно на нее обычно и не обращают внимания.

— Вы восхищаете меня, майор, — допил свой бокал Тривейн, — интересно, а как можно было бы ей воспротивиться?

— Не знаю... Может быть, агитируя? И я даже знаю как!

— Может быть, просветите? — улыбнулся в ответ Тривейн.

— Пожалуйста! Основа: правительственный заказ и полторы тысячи гробов. Разделить их на три группы: по пятьсот штук. Гробы, если купить оптом, обойдутся по двести долларов. Затем устроить манифестации сразу в трех городах: в Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе. На Пятой авеню, Мичиган-авеню и на бульваре Сансет, понимаете? Каждый сотый гроб должен быть открыт, чтобы все видели покойника, и пусть он будет как можно более страшным... Возле гробов будут идти по два человека, еще по сотне жителей из Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса должны отвлекать полицию, пресекать все попытки помешать шествию. Думаю, что тридцати грех тысяч для этого дела хватит... Ну и, конечно, потребуется сто пятьдесят трупов... Уверен, что такая процессия на две мили — с мнимыми и настоящими покойниками — остановит движение и будет весьма убедительна...

— Но ведь это все нереально. По-вашему, это сработает?

— А вы никогда не наблюдали за прохожими: как они глазеют на катафалки? Массовые похороны заставят задуматься над поднятыми нами вопросами миллионы людей, мистер Тривейн!

— Но ведь подобное выступление невозможно осуществить. Власти сразу примут меры: в их распоряжении и полиция, и национальная гвардия...

— Все так, мистер Тривейн, но при желании можно организовать отвлекающие маневры... Скажем, проводить марши ранним воскресным утром или в понедельник, когда полиция не столь бдительна. А на подготовку и проведение маршей во всех трех городах потребуется меньше сорока пяти минут... Всего-то надо тридцать тысяч! Да вы в одном Вашингтоне собрали бы более полумиллиона!

— Да, забавно, — проговорил Тривейн серьезно, думая о том, что Боннер впервые сказал «вы», говоря о манифестации. Вероятно, знал точку зрения патрона на войну в Индокитае и хотел, чтобы Тривейн знал, что он ее знает.

— Вот так, мистер Тривейн!

— Да, майор, вижу, вы не только подготовили маневры, но разработали целую стратегию!

— Я профессиональный солдат и обязан думать о стратегии... Более того, должен предусмотреть контрмеры...

— И уж, конечно, разработали их для вашего случая?

— Конечно! Правда, они не очень-то мягкие, но это ведь неизбежно. Сводятся они к подавлению — быстрому и решительному. С помощью, естественно, оружия. Одна идея быстро заменяется другой! Вот и все...

— Но ведь прольется кровь. Много крови!

— Это неизбежно, — хмыкнул Боннер. — Впрочем, это ведь только игра!

— Только не для меня, — заметил Тривейн.

Боннер взглянул на часы и как ни в чем не бывало воскликнул:

— Почти четыре часа, черт побери! Если мы хотим осмотреть оставшиеся помещения, надо спешить, пока они не закрылись!

Тривейн встал с кресла, чувствуя себя слегка оглушенным. За эти несколько минут майор Боннер раскрыл ему глаза на многое. Просто и убедительно доказал: Вашингтон перенаселен такими боннерами. И всем этим людям на самом законном основании позволено действовать в силу их возможностей и способностей. Эти профессионалы вполне способны присвоить себе право думать за других, полагая, что другие думать не могут. До поры до времени они были лояльны по отношению к своим запутавшимся согражданам. Но сейчас, в эпоху всеобщего взаимоуничтожения, абсолютно убеждены, что нерешительным и мятущимся нет места! Эти боннеры полагают, что защита нации — огромные, разрушительные силы. И крайне нежелательно, чтобы между этими силами и ими стоял кто-нибудь. Этого они не потерпят...

Невероятно, что после столь кровавых откровений Боннер как ни в чем не бывало воскликнул: «Почти четыре часа, черт побери!» И при этом никакого испуга в глазах...

* * *

Конечно, у здания на Потомаке было еще одно преимущество помимо того, что его окна выходили на реку, — кроме обычных пяти комнат и зала ожидания, в нем имелись кухня и кабинет, в котором можно проводить совещания и работать. Если нужно, в кабинете можно даже ночевать: на огромной кожаной кушетке. Одним словом, дом показался Тривейну идеальным, и Боннер немедленно подал заявку.

После того как были завершены все формальности, они вернулись в отель.

— Не хотите ли выпить, майор? — спросил Тривейн, выходя из армейской машины, на обеих дверях которой стояли знаки, позволяющие парковку в любом месте.

— Благодарю вас, мистер Тривейн, но мне надо готовить отчет... По меньшей мере дюжина генералов мается сейчас в ожидании!

При этих словах лицо Боннера просветлело, он засмеялся. Похоже, ему самому понравилась нарисованная им картина. И Тривейн прекрасно знал почему: освободившись от навязанных ему обязанностей, младотурок мог в какой-то степени отыграться на своих начальниках. Но почему все-таки обязанности ему так не нравились?

— Что ж, — сказал Тривейн, — развлекайтесь! Значит, завтра в десять?

— Хорошо. Я потороплю службу безопасности с вашим списком... Если возникнут проблемы, позвоню... И договорюсь насчет сотрудников...

Боннер с улыбкой взглянул на Тривейна.

— Я имею в виду ваших сотрудников, хозяин.

— Прекрасно. Благодарю вас!

Тривейн подождал, пока армейская машина тронется с места и вольется в поток машин, заполнивших в этот час вашингтонские улицы, и вошел в гостиницу.

Портье сообщил, что поступившие на его имя сообщения забрала в пять десять его жена. Лифтер, завидя Тривейна, приложил три пальца к козырьку и, назвав вошедшего по имени, пожелал ему доброго вечера. На девятом этаже один из охранников, удобно расположившийся в кресле, улыбнулся Тривейну, а его напарник, стоявший в нескольких ярдах от двери в номер, почтительно поклонился. Казалось, пока Тривейн добирался до своего номера, он прошел через увешанную зеркалами комнату, отразившись в них несчетное множество раз. Но удовольствие от этого испытал не он, а совершенно другие люди...

— Привет, Фил! — Тривейн закрыл за собой дверь. Его жена в спальне говорила с кем-то по телефону.

— Приду через секунду, — крикнула она ему. Сняв пиджак и ослабив галстук, Тривейн подошел к бару, налил бокал воды со льдом. Через несколько секунд вошла Филис, и по ее глазам Тривейн понял, что случилось что-то не совсем приятное.

— С кем ты говорила?

— С Лилиан. — Так звали их экономку в Барнгете. — Там у нее кое-какие сложности с электричеством, но скоро придут монтеры, и все будет в порядке.

Она подошла к мужу, и они привычно поцеловались.

— И какие же у нее там осложнения? — спросил Тривейн.

— Вдруг погасли все лампы в северной части дома... Лилиан только и умеет, что включать радио, которое, кстати, тоже забарахлило...

— И что, так и не заработало?

— Думаю, нет. Но они ждут мастера, так что все будет в порядке.

— Фил, ведь в Барнгете есть запасной генератор. Он начинает работать, как только отключается основная сеть...

— Дорогой, — удивленно взглянула на мужа Филис, — не думаешь ли ты, что я знаю об этом? Запасной генератор... Зачем мне это? Придет мастер и все сделает... Скажи-ка лучше, как у тебя дела? Куда вы ездили?

Слушая жену, Тривейн думал о том, что вряд ли в Барнгете могла случиться авария: ведь вся система сделана братом Филис по последнему слову электронной техники. Нужно пригласить зятя в Барнгет — пусть проверит, в чем дело. Конечно, лучше сделать это как-то небрежно, шутливо.

— Куда я ездил? Мы буквально исколесили весь город с одним прекрасным молодым человеком, который по ночам изучает Клаузевица...

— Кого?

— Был такой деятель военной науки...

— В таком случае молодой человек заслуживает награды.

— Возможно... Вообще просвещенный человек, как правило, аккуратнее в делах... Так вот, Фил, сегодня мы с этим поклонником Клаузевица сняли помещение под офис. И знаешь где? У реки!

— Как тебе это удалось?

— Ну, моей заслуги тут нет. Нам этот дом предложили...

— А что говорят о слушаниях и твоем утверждении?

— Ничего нового. Портье сообщил, что ты забрала все записки... Уолтер звонил?

— Я еще не смотрела. Только вошла, как позвонила Лилиан... Вот они.

Тривейн подошел к чайному столику и взял лежавшие на нем бумажки. Их было около дюжины, и большинство от друзей. От Мэдисона ничего, зато звонил Марио де Спаданте!

— Интересно... Звонок от Спаданте!

— Кто это? Я такого не знаю.

— Мы встретились в самолете... Знакомы по первым годам нашей жизни в Нью-Хейвене. У него там строительная фирма...

— И он, конечно, хочет пригласить тебя на ужин? Ты ведь теперь величина!

— По некоторым соображениям я не буду ему звонить... О, смотри-ка, а это Йенсены. Ведь мы не виделись почти два года!

— Они очень милые, давай пригласим их завтра или в субботу на обед? Если они, конечно, свободны.

— Хорошо... А теперь я приму душ и переоденусь. Если позвонит Уолтер, дай мне знать.

— Да, конечно.

Филис допила воду со льдом, опустилась на кушетку и принялась просматривать записки. Несколько имен она никогда раньше не слышала, видимо, это были партнеры Энди. Остальных, кроме, естественно, Йенсенов, Фергюсонов и Прайоров, знала понаслышке. Хроники старого Вашингтона времен государственного департамента...

Прислушиваясь к шуму воды в ванной, она подумала о том, что ей тоже пора переодеваться. Ведь сегодня они приглашены на ужин в Арлингтон, к атташе французского посольства, который несколько лет назад помог ее мужу на одной из конференций в Чехословакии. «Начинается вашингтонская карусель», — подумала Филис. Господи, как она ее ненавидит!

Когда зазвонил телефон, Филис с надеждой подумала, что это, наверное, Мэдисон, который хочет увидеть Энди. Тогда их визит в Арлингтон будет отложен.

«Нет, — подумала затем Филис, — не надо! Такие срочные встречи ничего хорошего не сулят».

— Слушаю...

— Будьте любезны, пригласите, пожалуйста, мистера Эндрю Тривейна! — произнес дребезжащий, но мягкий, вежливый голос.

— Простите, но он сейчас в ванной. А кто его спрашивает?

— Я говорю с миссис Тривейн?

— Да, это я...

— Не имел чести быть вам представленным. Мое имя де Спаданте... Марио де Спаданте... Я знаком с вашим мужем уже несколько лет, а вчера мы летели с ним в одном самолете...

Но ведь Энди только что сказал ей, что не хочет говорить с этим человеком...

— Прошу прощения, мистер Спаданте. Муж сегодня очень занят, вряд ли он сможет сразу вам позвонить.

— Может быть, я оставлю номер своего телефона? Запишите, пожалуйста, если это не затруднит вас. Возможно, он захочет со мной повидаться. Дело в том, что я тоже должен сегодня быть в Арлингтоне у Деверо, поскольку я кое-что сделал для «Эйр Франс». Вполне вероятно, что ваш супруг захочет, чтобы я нашел благовидный предлог отказаться...

— Почему у него должно появиться столь странное желание?

— Я читал в газетах о его подкомитете, миссис Тривейн... И прошу вас передать вашему мужу, что за мной следили от самого аэропорта Даллеса, а ведь мы ехали в одной машине...

— Что значит: за ним следили? — спросила Филис мужа, когда он вышел из ванной. — И почему он повез тебя в город на своей машине?

— Просто предложил подвезти... А вот следить за ним действительно могли: говорят, что он связан с рэкетом...

— В «Эйр Франс»?

— Нет, — засмеялся Тривейн. — Он строитель... Наверное, у него с ними контракт. Где его номер?

— Я записала в блокнот...

Тривейн, как был в майке и трусах, прошел в гостиную, где на белом столе лежал зеленый гостиничный блокнот. Он снял трубку и стал медленно набирать номер, вглядываясь в торопливо записанные его женой цифры.

— Это девятка или семерка, Филис? — крикнул он жене.

— Семерка, Энди. Девяток в номере вообще не было... Что ты хочешь ему сказать?

— Поставить на место! Впрочем, не удивлюсь, если выяснится, что он занимает соседний номер или намерен фотографировать меня на Первое мая. Но в такие игры я не играю и, черт побери, заставлю его это понять... Мистера де Спаданте, пожалуйста!

Итальянец взял трубку, и Тривейн спокойно, но с некоторым раздражением в голосе высказал де Спаданте все, что о нем думал, выслушав в ответ его горячие извинения. Их разговор длился не более двух минут, но, когда он закончился, у Тривейна осталось ощущение, что его собеседник их диалогом доволен.

Так оно и оказалось.

* * *

Темно-синий «кадиллак» де Спаданте остановился возле старинного, в викторианском стиле, дома, находившегося в Северо-Западном районе Вашингтона, всего в двух милях от отеля, где жил Тривейн. Судя по всему, этот дом, как, впрочем, и вся прилегающая к нему местность, помнили лучшие времена. Правда, дом и по сей день хранил былое величие, хотя и потускневшее. Жители этого района делились на три категории. К первой относились доживавшие свой век старики — не было денег, чтобы переехать в другое место. Вторую составляли молодые пары, только начинавшие карьеру, — их привлекали невысокие цены за жилье. И наконец, третья группа, самая опасная с точки зрения социальных конфликтов, была представлена молодыми бродягами, нуждавшимися в пристанище. Там, где они жили, терялось всякое представление о дне и ночи: непрерывный шум, восточная музыка с утра и до вечера стирали всякие временные границы. Серые сумерки да стоны тех, кто еще пытался выжить, — вот что представлял собой этот старый дом в викторианском стиле... И, конечно, наркотики, поскольку здесь жили и те, кто продавал их, и те, кто покупал.

«Кадиллак» де Спаданте остановился рядом с домом, принадлежавшим одному из его кузенов. Тот пользовался большим влиянием в вашингтонском управлении полиции, приобрел дом совсем недавно, и теперь это был некий центр по распространению наркотиков. Спаданте заехал, чтобы выяснить кое-что о своих вложениях в недвижимость и встретиться с Робертом Уэбстером.

Теперь они сидели в комнате без окон, по стенам которой были развешаны высокие зеркала, прикрывавшие, кстати, и трещины. Кроме них двоих, в комнате никого не было.

— Он раздражен, — сказал де Спаданте, ставя телефон на место и откидываясь назад в кресле, стоявшем рядом с грязным, замызганным столом. — Только что отшил меня... Это хорошо!

— Было бы намного лучше, если бы ты со своими дурацкими выходками не мешал естественному ходу событий! Слушания должны быть возобновлены, а Тривейн должен уйти!

— Ты не умеешь думать. Что ж, это твои проблемы... Ищешь быстрых решений, а это глупо, особенно сейчас...

— Ты не прав, Марио! — Уэбстер буквально выплюнул из себя эти слова, мускулы на его шее вздулись. — Ведь ты же ничего не добился, только осложнил ситуацию... Какое-то недомыслие...

— Не надо говорить мне о недомыслии! Ведь это я выложил двести тысяч в Гринвиче и еще полмиллиона на «Плазу»!

— И тем не менее ты поступил опрометчиво! — настаивал Уэбстер. — Не было в этом никакой необходимости. Пора кончать со старомодной дикой тактикой: она может нам повредить... Надо тщательно обдумывать каждый шаг!

— Не смей так со мной говорить, Уэбстер! — вскочил де Спаданте с кресла. — Придет день, когда вы поцелуете меня в задницу за то, что я сделал!

— Ради Бога, Марио, говори потише и не упоминай моего имени! Пожалуй, Ален был прав, и я сделал большую ошибку, связавшись с тобой...

— Послушай, Бобби, ведь я не искал с тобой встречи, это ты нашел меня — и не по телефонному справочнику. Ты сам пришел ко мне, малыш! Потому что тебе понадобилась помощь. И я ее оказал! Я ведь уже давно помогаю вам, Бобби, так что не надо со мной говорить таким тоном.

Уэбстер выслушал эту гневную тираду и не мог не признать, что мафиози прав. Да, этот мафиози действительно был им полезен, и он сам, Бобби Уэбстер, обращался к нему чаще других. И времена, когда с де Спаданте можно было особо не церемониться, канули в вечность. Теперь Уэбстер уже не мог на него давить, как прежде.

— Неужели ты не понимаешь, Марио? Мы не хотим на это место Тривейна! Новые слушания помогут скинуть его с поста председателя.

— Ты так думаешь? Ошибаешься, мистер Кружевные Штанишки... Вчера вечером я говорил с Мэдисоном. Я просил его позвонить мне из аэропорта перед самым вылетом, поскольку уверен, что кто-то должен знать, что делает Тривейн...

Это известие подействовало на Уэбстера самым неожиданным образом. На смену враждебности пришла досада на самого себя: как же он сам не додумался?

— И что сказал Мэдисон?

— Да, ни одна из ваших задниц не сообразит ничего подобного!

— Что ответил Мэдисон?

— Почтенный адвокат в большом замешательстве. — Де Спаданте сел и откинулся в кресле. — Бормочет что-то невразумительное вроде того, что едет домой, чтобы выпить вместе со своей вечно пьяной женой...

— Так что он сказал?

— Тривейн заявил, что с этими слушаниями, а заодно и со всеми сенаторами ему все ясно. Понятно, что на слушаниях Мэдисон и пальцем не шевельнул, чтобы помочь своему клиенту... По очень простой причине. А тот сообщил, что, если все эти недоделки-сенаторы прокатят его, он просто так из Вашингтона не уедет. Он созовет пресс-конференцию, и, уж будьте уверены: ему есть что сказать журналистам...

— Что именно?

— Мэдисон не знает. Но считает, что дело серьезное:

Тривейн обещает «перевернуть город вверх тормашками». Понимаешь? Вверх тормашками!

Отвернувшись от мафиози, Уэбстер несколько раз глубоко вздохнул, стараясь подавить распиравшую его ярость. Он почему-то особенно остро почувствовал запах пота, которым был пропитан этот старый дом.

— По-моему, — произнес он наконец, — все это абсолютно бессмысленно. Ведь я говорил с ним на этой неделе ежедневно! Нет, все чепуха!

— Мэдисон не лжет...

— Тогда в чем же дело? — повернулся Уэбстер к де Спаданте.

— Выясним, — доверительно проговорил де Спаданте. — Думаю, обойдемся без поротых задниц на какой-нибудь дурацкой пресс-конференции... Но если слушания возобновятся и Тривейна все-таки прокатят, он выпалит из всех стволов. Я знаю этого человека, и он не блефует. А ведь никто из нас не готов к такому повороту событий... А старик... Он должен был умереть...

Уэбстер уставился на грузного человека, развалившегося перед ним в кресле.

— Но ведь мы не знаем, что он собирается сказать! Неужели твои неандертальские мозги не в состоянии уразуметь, что это может оказаться такой же чепухой, как происшествие в «Плазе»? Мы должны сделать все возможное, чтобы остаться от всего такого в стороне!

Не глядя на Уэбстера, де Спаданте сунул руку в карман. Внезапно Уэбстер почувствовал страх, но де Спаданте всего лишь вытащил очки в толстой черепаховой оправе. Нацепил на нос и впился глазами в какие-то бумаги.

— Ты все время пытаешься запугать меня, Бобби... Мы должны, мы могли, мы обязаны... Брось ты все это к чертовой матери! Мы не знаем намерений Тривейна — вот что главное! И в вечерних известиях по радио мы этого не услышим. Лучше всего тебе сейчас вернуться на работу. Может, тебя уже хватились...

Кивнув в знак согласия, Уэбстер направился к потертой и поцарапанной двери. Но, взявшись за разбитую стеклянную ручку, вдруг повернулся и сказал:

— Марио, ради твоего же благополучия, не принимай самостоятельных решений! Прошу тебя, посоветуйся с нами! Сейчас очень сложное время...

— Ты хороший парень, Бобби, но у тебя есть один недостаток: ты слишком молод... Когда станешь старше, поймешь, что все на этом свете гораздо проще... Овцы не могут жить в пустыне, а кактус не растет в джунглях. Так и Тривейн. Парень просто в плохом окружении! Все очень просто, Бобби...

Глава 12

Этот скромный белый дом с четырьмя сделанными в ионическом стиле колоннами, которые поддерживали балкон над главным входом, располагался посреди живописно поросшего лесом участка площадью в три акра. К нему вела дорога, которой, впрочем, никто не пользовался. Огибая с правой стороны находившуюся перед домом ухоженную лужайку, эта дорога каким-то немыслимым образом уходила за дом и неожиданно там кончалась. Агент из бюро по торговле недвижимостью в свое время объяснил Филис, что прежний владелец хотел построить в конце дороги гаражи, но не успел, так как вынужден был переехать в Мускатон, в Южную Дакоту.

Конечно, это не Хай-Барнгет, но все же и этот дом имел свое имя, от которого, к великому сожалению Филис, оказалось невозможным отделаться. Прямо под парадным балконом, которым, кстати, тоже никто и никогда не пользовался, красовались выложенные из камня буквы: «Монтичеллино»...

За годы, проведенные в доме, Филис так и не собралась их убрать. В конце концов она решила, что название должно быть сохранено — в честь Бога, прежнего владельца и Томаса Джефферсона.

Таунинг-Спринг в Мэриленде являл собою полную противоположность Гринвичу, хотя, конечно, что-то общее между ними было: такое же богатое здание, почти абсолютно белое, с претензией на элегантность. Дом был заселен людьми, которые очень хорошо знали, что они покупают. Может быть, именно об этом они и мечтали: владеть таким вот уединенным жилищем на юго-востоке страны, где-нибудь в Маклине или Феарфэксе, штат Вирджиния, — райском уголке для охотников.

И все же Филис имела все основания полагать, что люди, владевшие домом, даже не догадывались о проблемах, которые неизбежно встанут перед ними после такой покупки.

Ей же эти проблемы были хорошо знакомы. Эти проблемы! Правда, чтобы узнать их, ей понадобилось почти шесть лет, которые она провела в этом почти аду. Ничьей конкретно вины здесь не было, хотя, с другой стороны, можно сказать — виноваты все. Просто должно быть так, и не иначе, как с сутками, в которых — непонятно почему — двадцать четыре часа, а не тридцать семь или сорок девять. Или, еще лучше, шестнадцать.

Считайте их слишком длинными или очень короткими — все зависит от того, кто и как на это смотрит...

Правда, в первое время таких философских мыслей у нее не было. Первое очарование любви, связанное с ним постоянное волнение, тот невероятный подъем, которые испытывали все они — Энди, Дуглас и она, — все эти чувства были сконцентрированы на скромненьком складе, который они называли своей компанией. И если она над чем-либо и задумывалась в те дни, так это над тем, как идут дела.

Тогда у нее было три основных занятия. Во-первых, она была секретаршей у Энди, во-вторых, вела бухгалтерский учет с его непонятными терминами и целыми горами сложных, весьма запутанных цифр, и, наконец, она была женой.

Их женитьба, как шутил ее брат, совпала с двумя знаменательными для них событиями: контрактом с «Пратт энд Уитни» и грядущей презентацией в «Локхид». Энди и Дуг сошлись тогда в одном: три недели медового месяца, проведенные на Северо-Западе, — это идеально. Молодожены могли бы полюбоваться огнями Сан-Франциско, успеть покататься на лыжах в штате Вашингтон или Ванкувере, а Энди к тому же мог бы еще и заехать в «Дженис индастриз», где делалось все — от поездов до самолетов. Там же уделяли весьма большое внимание исследованиям в области электроники.

Она хорошо помнила, как они начинали работать: это были тяжелые, трудные годы. Запомнила она и тот день, когда впервые поняла, что ждет ее в будущем. Это случилось после их возвращения из Ванкувера, когда она увидела новую служащую, которую нанял брат. Сначала эта женщина весьма ее удивила. Милая и не нуждавшаяся в деньгах, она тем не менее сама искала себе работу, делая намного больше того, что ей было положено в оговоренные восемь часов в день. И только потом спешила домой к мужу и детям. Она не только не выдвигала никаких дополнительных требований, но испытывала глубокую благодарность за то, что ей дали возможность работать.

Филис много думала об этой женщине, но поняла ее намного позже, когда Энди уже твердо стоял на ногах, а у нее появились сначала Стивен, а потом и Памела, которых счастливый отец окружил удивительной заботой и любовью.

Да, это был период, когда он наконец оседлал время. Постепенно в нем стали нуждаться многие. Компания «Пейс — Тривейн» становилась все мощнее и мощнее буквально на глазах, и Филис не могла не чувствовать этого. Иногда ей даже казалось, что Энди не сможет управлять всей этой махиной, но она ошибалась. Он не только справлялся с делами, но и, выражаясь боксерским языком, умело держал удары, которые, надо сказать, сыпались на него со всех сторон. А если он был в чем-нибудь не уверен или даже напуган, то просто отказывался от затеянного, заставляя тем самым и других прекращать всякую деятельность в данном направлении. В таких случаях Энди говорил жене, что его неуверенность или страх — результат непонимания каких-либо аспектов проблемы. Он предпочитал потерять выгодный контракт, чем потом сожалеть, что заключил его.

Эндрю никогда не забывал судилища в Бостоне. Такое не должно с ним случиться! И он, надо отдать ему должное, процветал, наполняя рынок тем, в чем тот отчаянно нуждался. Работал он весьма умело, тщательно взвешивая все «за» или «против», идя на сделку лишь тогда, когда был твердо уверен в том, что она выгодна. Но при этом никогда не переступал той черты, за которой преимущества добивались любой ценой. Главным критерием в работе для него всегда оставалась честность.

Вместе с мужем росли и дети. Они кричали, бегали, съедали огромное количество каши, бананов и молока, им без конца меняли трусишки и маечки. Филис безумно любила их, казалось, жизнь ее наполняется каким-то новым смыслом. Но потом... Потом она вдруг поняла, что все идут вперед — и муж и дети, — только она отстает. Счастье и радость постепенно оставляли ее, как это случалось со многими.

Особенно она это почувствовала в те дни, когда дети пошли в школу. Поначалу ей нравились мир и тишина, когда умолкли в доме пронзительные, постоянно чего-то требующие детские голоса. Но потом Филис поняла, что осталась совсем одна. Служанка, прачка и мастера, приходившие в дом, были не в счет...

Ее немногие подруги уехали вместе с мужьями, окрыленные мечтами о том, что им удастся что-нибудь сделать в окрестностях Нью-Хейвена — Хартфорда. Своих же соседей, представлявших высший и средний классы, она могла выносить час-два, не более. А вообще-то у них сложился свой круг, и Ист-Хейвен был самым подходящим для них местом. К тому же ист-хейвенские жены недолюбливали Филис из-за того, что она не нуждалась в их обществе и совсем его не ценила. Это недружелюбие, как часто бывает в подобных случаях, привело к тому, что Филис оказалась в изоляции. Что делать, она была и оставалась для них чужой.

Постепенно Филис стало казаться, что она сама старая, никому не нужная вещь. Муж ее чаще отсутствовал, чем бывал дома, и, хотя она прекрасно понимала, что так и должно быть, отделаться от мысли, что безвозвратно потеряла свой собственный мир, в котором что-то значила и что-то делала, не могла.

Особенно остро это почувствовала Филис, когда ушли постоянные заботы о детях, и ей уже не нужно было терпеливо объяснять что-то непонятливым няням, следить за тем, как дети едят, отдыхают. Теперь все это было ни к чему: дети отправлялись в частные школы в восемь тридцать утра и возвращались лишь в половине пятого, когда вот-вот должен был начаться час «пик» на дорогах. Этот промежуток времени, когда богатые белые дети находились в богатых частных школах, их богатые белые матери называли «восьмичасовым освобождением».

Чтобы чем-то занять себя, Филис попробовала ходить в различные светские клубы. Надо сказать, Эндрю приветствовал ее начинание, сам, правда, появляясь там довольно редко. Однако и эти клубы, и их члены быстро надоели Филис, в чем она сначала боялась признаться даже себе самой. Потом Филис решила, что во всем виновата сама. Сотни раз она задавала себе один и тот же вопрос: чего же она, в конце концов, хочет, но так и не смогла найти ответа.

И тогда она решила вернуться на работу в компанию. Правда, теперь она работала уже не на каком-то там складе: ее контора находилась в центре города, среди самых что ни на есть современных зданий. Фирма «Пейс — Тривейн», постоянно наращивая и без того высокую скорость, активно участвовала в гонках за прибылью, и Филис быстро поняла, что жене молодого президента неудобно сидеть в одной из контор. Она ушла, и Эндрю вздохнул свободнее, чего Филис, естественно, не могла не заметить.

В конце концов она нашла способ облегчить свою участь: средство от депрессии в огромных количествах подавалось на всех приемах. Все началось с небольшой порции «Харвиз бристол крим». Затем она перешла на простой «Манхэттен», который очень скоро был заменен двойным. А еще через несколько лет Филис уже всему предпочитала водку: именно она давала ей жизненную силу.

Боже, как она понимала Элен Мэдисон! Бедную, растерявшуюся, богатую, нежную и избалованную Элен, которая нашла способ успокаиваться. «Никогда не звоните ей после шести часов вечера...»

Ее память с болезненной ясностью хранила воспоминание о том дождливом дне, когда Энди нашел ее. Она попала в аварию — не очень серьезную, но которая ее тем не менее испугала. Возвращаясь с очередного приема, она не удержала машину на скользком шоссе и врезалась в дерево всего в ста ярдах от ведущей к дому дороги. Выскочив из разбитой машины, в панике бросилась к дому и заперлась в спальне, предварительно закрыв и входную дверь.

Напрасно примчавшийся следом взволнованный сосед пытался выяснить, в чем дело. Служанке пришлось звонить Эндрю в офис. Уговорив Филис открыть дверь, Эндрю произнес всего несколько слов, но они полностью изменили ее жизнь, положив конец этому ужасному марафону.

«Ради Бога, Филис, помоги мне!»

* * *

— Мама! — Голос дочери нарушил тишину новой спальни. Филис почти закончила разбирать вещи. — Тебе пришло письмо из Бриджпорта, из университета... Ты будешь читать этой осенью лекции?

Транзистор Пэм гремел внизу. Филис и Энди расхохотались, когда встретили свою дочь вечером в аэропорте Даллеса: они услышали ее транзистор прежде, чем она появилась у выхода.

— Только двухнедельные семинары... Принеси, пожалуйста, письмо.

Бриджпортский университет... Странное совпадение. Дочь упомянула о нем именно тогда, когда она предалась воспоминаниям. Ведь, по сути, именно письмо из Бриджпорта стало результатом ее «решения», как она сама называла его.

— Конечно, здесь не обошлось без Энди. Хотя он и считал, что тяга Филис к спиртному стала уже чем-то большим, чем просто привычкой, он отказывался видеть в этом проблему. У него и без этого забот выше головы, а пристрастие Филис к выпивке вполне объяснимо: большая домашняя нагрузка, отсутствие своего дела. Ничего сверхъестественного он в этом не находил: в кругу его друзей подобное случалось часто. Причину все видели в одном: жизнь взаперти, выпавшая на долю их жен. Пришлось и ему убедиться в этом. Филис пила только тогда, когда оставалась одна. Стоило им поехать куда-нибудь вместе, ни о каких выпивках не было и речи.

И все-таки именно в тот дождливый вечер они поняли, что проблема существует и решать ее следует вместе. Тогда же родилась идея найти для Филис интересное дело, которое потребует много времени и значительных энергетических затрат. Идея эта пришла в голову Эндрю, но он заговорил о ней так мягко и ненавязчиво, что оба поверили, будто она принадлежит Филис...

Она не долго искала интересное дело, воспылав вдруг любовью к истории средневековья и Ренессанса. Она буквально зачитывалась историческими хрониками Даниеля, Холиншеда, Фруассара и Виллани, погружаясь в неведомый, мистический и прекрасный мир реальности и легенд, замешанных на были и фантазии.

Начав с весьма прохладного слушания специальных курсов в Йеле, она почувствовала, что увлечена, что в этой страсти вполне может соперничать с мужем, который с тем же пылом отдавался делам своей компании. Более того, в один прекрасный день Филис почувствовала, что академический подход к изучению вечно живой истории бесконечно далек от нее. Ужасны были давно устаревшие методы, с помощью которых академики все еще пытались исследовать в высшей степени поэтическое творчество средневековых мудрецов. И Филис поклялась себе в том, что сумеет настежь открыть все двери и проветрить затхлые коридоры старинных архивов. Давно пора по-новому взглянуть на исторические проблемы, ничего при этом не выдумывая и сохраняя верность великим источникам!

Да, теперь Филис смело могла бы сказать, что и у нее" как у Эндрю, есть любимое дело. И чем больше она отдавалась ему, тем быстрее все становилось на свои места. Очень скоро их дом вновь стал таким, каким был раньше, когда каждый занимался собственным делом. Менее двух лет понадобилось Филис для того, чтобы получить ученую степень, а еще через два с лишним года она стала доктором английской литературы. Эндрю отметил это событие огромным званым вечером, и тогда же, исполненный безграничной любви к жене, сказал ей о своем намерении построить Хай-Барнгет. В тот час они оба знали, что заслужили это....

— О, — входя в спальню, произнесла Памела Тривейн, — да ты уже почти закончила разбирать вещи!

Окинув взглядом комнату, Памела протянула матери конверт с красной маркой.

— Знаешь, мама, мне не очень-то нравится та скорость, с которой ты раскладываешь вещи... Хотя получается все просто здорово. Все на своих местах...

«Чем больше я отдавалась своему делу, тем быстрее все становилось на свои места...»

— Я много раз проделала все это, Пэм... — сказала Филис, все еще думая о прошлом. — К тому же не всегда все стояло на своих местах...

— Что?

— Ничего... Я имею в виду, что много переделала подобной работы...

Филис внимательно посмотрела на дочь. Совсем большая, взрослая девушка... Красивые каштановые волосы, падая на плечи, обрамляют юное личико с карими глазами, полными жизненной силы. Женская копия брата. Пэм трудно назвать красавицей в полном смысле этого слова, но в ней есть нечто большее, более глубокое, нежели обычная привлекательность. Что-то притягивало к этой девушке взгляд, и тот, кто посмотрел бы на нее внимательнее, увидел бы за яркой внешностью и тонкий ум, и пытливость нетерпеливой юности, которая так редко бывает удовлетворена ответами, получаемыми на свои многочисленные вопросы.

Глядя, как Пэм раздвигает шторы, чтобы выйти на балкон, Филис подумала, что ее дочь, со всеми ее пристрастиями к дружбе с мальчиками и к транзисторам, наполнявшими дом грустными старинными балладами, с ее любовью к афишам, изображавшим звезд эстрады, стала неотъемлемой частицей ее жизни. Как это прекрасно!..

— Какой все же дурацкий балкон, мама! Тебе не приходило в голову поставить там складной стул?

— Я вовсе не собираюсь устраивать там званые обеды, — рассмеялась Филис, которая успела вытащить из конверта письмо из Бриджпорта и пробежать его глазами. — О Боже, они прислали мне расписание на пятницы, а я просила их совсем о другом!

— Семинары? — спросила Памела, выглядывая из-за штор.

— Ну да. Я просила любое время — с понедельника до четверга, чтобы пятницы остались для уик-эндов...

— Вы не очень-то дорожите своими обязанностями, госпожа профессор!

— Вполне достаточно одного члена семьи, — ответила Филис. — Кстати, твой отец тоже большой любитель отдыха по уик-эндам. Если ему, конечно, удается... Надо, кстати, ему позвонить.

— Но сегодня уже суббота, мама! — напомнила Памела.

— Ах, да, верно... Значит, позвоню в понедельник...

— А когда приедет Стив?

— Твой отец просил его доехать поездом до Гринвича, а уж оттуда сюда — на пикапе. У него есть список того, что нужно привезти. Лилиан уже сказала, что уложила все купленные веши в машину...

— Почему же ты не сказала мне раньше? — разочарованно протянула Памела. — Я бы могла приехать вместе с ним!

— Только потому, что ты нужна мне здесь. Пока я была в Барнгете, отец жил в полуобставленном доме без еды и какой бы то ни было помощи... Именно мы с тобой, Пэм, как женская половина нашего дома, должны привести все в порядок...

С этими словами Филис вложила письмо в конверт и положила на трюмо.

— Я в корне против такого подхода! — засмеялась Памела. — Даже домохозяйки уже эмансипированы.

— Ну и будь против, будь эмансипированной, только распакуй, пожалуйста, тарелки! Потом мы поставим их в шкафчик на кухне...

— Хорошо, через минуту, — ответила Памела, усаживаясь на краешек кровати и расправляя несуществующую складку на своих «Левис». — Но скажи мне, почему ты не привезла сюда Лилиан или не наняла кого-нибудь? Ведь все было бы намного проще...

— Может, я сделаю это позже... Ведь до сих пор у нас нет полной ясности с расписанием. К тому же довольно много времени придется проводить в Коннектикуте, особенно по выходным. Нельзя же полностью оставить тот дом... Вообще-то я вовсе не ожидала, что ты станешь такой привередой, — закончила Филис, глядя на дочь с ироничной улыбкой.

— О, конечно! Ума не приложу, как жить без моей фрейлины!

— Тогда зачем спрашивать? — Филис переставила безделушки на трюмо, поглядывая в зеркало на дочь.

— Недавно я прочитала статью в «Санди таймс», — продолжала Памела. — В ней говорилось о том, что отец взялся за работу, с которой провозится целых десять лет, не занимаясь больше ничем. Особое ударение делалось на том, что он, со всеми его способностями, сможет за этот срок сделать лишь половину того, что ему предстоит... Там написано, что он столкнется с невозможным!

— Не с невозможным... В «Таймс» написано — с «невероятным». «Таймс» склонна к преувеличению...

— Там написано еще о том, что ты признанный авторитет по средним векам...

— Что ж, — рассмеялась Филис, снимая с кресла пустой чемодан, — они не всегда преувеличивают... Ну, в чем дело, дорогая? Ты хочешь, чтобы я подтвердила это их заявление?

Памела откинулась на спинку кровати, и Филис только сейчас заметила, что ее дочь босая.

— Нет, — ответила Памела, — но у меня к тебе другой вопрос.

— Что ж, спрашивай!

— Я читала и другие газеты и журналы и даже слышала новости по телевидению Эрика Севарейда — они называют это комментариями... Все в один голос утверждают, что это мертвое дело! Почему же отец за него берется?

— Именно потому, что оно мертвое! Твой отец очень талантлив, и слишком много людей, зная это, считают, что именно ему удастся что-то сделать, — пояснила Филис, направляясь вместе с чемоданом к двери.

— Он не сможет ничего сделать, мама!

— Что ты сказала? — взглянула на дочь Филис. Она уже почти не слушала ее, занятая тысячей дел, которые предстояло сделать.

— Я сказала, что он ничего не сможет сделать! Медленно подойдя к кровати, Филис присела рядом с дочерью.

— Почему ты так думаешь? — спросила она.

— Он ничего не сможет изменить... Никакой комитет, никакие правительственные слушания и никакое расследование не в силах ничего изменить в этом мире!

— Но почему?

— Да потому, что правительство будет расследовать собственную деятельность! А это похоже на то, как если бы изучение банковских документов доверили тому самому растратчику, который этот банк обокрал! Все бессмысленно, мама...

— Мне кажется, Пэм, ты повторяешь чужие слова!

— Согласна, но ведь именно так говорят! Да и мы сами много спорим по этому поводу!

— Это, конечно, хорошо, но мне кажется, ты упрощаешь... Да, беспорядка много, все это знают, но что же делать? Если ты что-то критикуешь, то предложи свой выход... Ты знаешь его?

Пэм наклонилась вперед, упершись локтями в колени.

— Да, — проговорила она, — так обычно говорят, но на деле все иначе... Предположим, ты знаешь, что кто-то болен, но ведь это вовсе не значит, что ты возьмешься его оперировать, верно?

— Снова чужое, Пэм...

— Нет, мама, на этот раз мое!

— Тогда извини...

— А выход есть, просто надо подождать... Если, конечно, мы к тому времени будем живы, и ничего не случится. Ты спросишь, в чем он? Во всеобщей перестановке сверху донизу! Должно произойти глобальное изменение всего существующего... Может быть, должна прийти к власти какая-то третья партия!

— Ты имеешь в виду революцию?

— Господи, нет! Избави Бог! Это было бы ужасно! Нам не нужны эти насильники, они не лучше тех, кого мы имеем сейчас! К тому же они глупы... Будут разбивать головы и при этом считать, что решают великие задачи...

— Ну, хорошо, хоть в этом ты меня успокоила, — сказала Филис, с некоторым удивлением глядя на дочь.

— Видишь ли, мама, люди, принимающие решения, должны быть заменены другими, которые будут принимать иные решения. Они должны видеть истинные проблемы, пресекать малейшие попытки подтасовки фактов и желание некоторых работать только на собственное благо!

— Но ведь вполне возможно, что именно это и сделает твой отец... Если он обнародует отдельные факты, то его просто обязаны будут выслушать!

— О да! Они выслушают его и даже кивнут головами в знак согласия, признав, что имеют дело с порядочным человеком... Потом создадут еще один комитет, который займется тем, что будет следить за деятельностью его комитета, и еще один — наблюдающий за обоими. Вот что получится, мама. Именно так и случится! И совершенно ничего не изменится, неужели ты этого не понимаешь? Ведь прежде всего должны измениться люди, стоящие наверху!

— Но это цинизм, Пэм, — просто ответила Филис, удивленная страстностью дочери.

— Я тоже так думаю, мама! Но признайся, что и ты и отец согласны со мной.

— В чем?

— В том, что все непостоянно в этом мире... Тебе нужны примеры? Пожалуйста! Лилиан сейчас с нами нет, и этот дом выглядит совсем иначе!

— И тем не менее у нас есть серьезные причины для того, чтобы жить именно в этом доме, Пэм... Отец получил здесь относительное уединение, к тому же, — ты знаешь, — он ненавидит отели...

Филис говорила быстро и даже как-то небрежно. Она вовсе не собиралась объяснять дочери, что домик для гостей, находящийся в глубине, весьма удобное место для двух «приписанных» к их семье агентов спецслужбы. Это называлось, насколько ей было известно из меморандума Роберта Уэбстера, «Патруль-1600».

— Ты же сама говорила, что дом только наполовину обставлен!

— У нас не было времени...

— Тем не менее ты продолжаешь читать лекции в Бриджпорте!

— Но у меня же контракт! К тому же это совсем рядом с домом...

— Однако ты даже не знаешь своего расписания!

— Дорогая моя! Ты хватаешься за отдельные, оторванные от всего остального факты и пытаешься подкрепить их весьма сомнительными аргументами...

— Но ведь и ты, мама, вряд ли смогла бы опровергнуть мнения других!

— Думаю, что смогла бы, Пэм, и довольно успешно, — возразила Филис. — Поверь мне, я видела в жизни много плохого и несправедливого... То, что сейчас делает твой отец, очень важно для него. Он принял несколько мучительных для него решений, и поверь мне, они дались ему не легко... Мне не очень нравится, что ты обвиняешь его в легкомыслии, Пэм! И уж тем более в притворстве.

— Да нет же, мама, — воскликнула Памела, вставая с кровати, смущенная тем, что огорчила мать. — Я неправильно выразилась! Я никогда не скажу ничего подобного ни об отце, ни о тебе! Я слишком высоко вас ценю!

— Значит, это я неправильно поняла тебя, Пэм, — заметила Филис, бесцельно подходя к трюмо. Она была собой недовольна: какой смысл ловить дочь, когда мужчины и женщины, гораздо более осведомленные, говорят об этом по всему Вашингтону. И это не притворство, а просто бессмыслица. Пустая трата времени, чего больше всего на свете не любит Эндрю.

Ничего нельзя изменить. Так они говорят.

— Я просто хотела сказать, что отец не совсем уверен... Вот и все...

— Да, конечно, — поворачиваясь к дочери, понимающе улыбнулась Филис. — Возможно, ты и права, говоря о том, что трудно изменить порядок вещей... И все же мы с тобой должны его поддержать, так?

— Конечно, мама! — обрадовалась Памела улыбке матери и улыбнулась тоже. — Вообще-то отец, с его энергией, смог бы переделать весь существующий флот в парусный!

— Экологи только сказали бы ему за это спасибо... Вынь, пожалуйста, вот эти тарелки, Пэм! Стив наверняка приедет голодным...

— Он всегда голодный, — ответила Памела, направляясь к двери.

— А, кстати, где же наш неуловимый отец? Интересная привычка исчезать, когда в доме масса дел...

— Он осматривает южную часть этого гигантского кукольного дома и прелестную дорогу, которую, как мне кажется, кто-то залил цементом...

— Монтичеллино, дорогая...

— Что это значит?

— Я думаю, что это беременный Монтичелло, Пэм...

— Потрясающе!

* * *

Закрыв дверь домика для гостей, Тривейн в очередной раз, к своему удовольствию, убедился в том, что установленное там оборудование для «Патруля-1600» исправно работает. Два микрофона фиксировали малейший шум в холле и столовой, лишь только кто-нибудь наступал на закрепленный под ковром выключатель. Тривейн услышал, как открылась входная дверь, как его Дочь говорит с почтальоном. Затем Памела крикнула матери, что пришло письмо. Тривейн положил на подоконник открытого окна книгу и снова с удовольствием услышал, что из третьего микрофона — того, что был скрыт под пронумерованной панелью, — донесся легкий шум. У каждой комнаты был собственный номер, и никто не мог пройти мимо окна незапеленгованным.

Он попросил двух агентов секретной службы подежурить на улице, пока дети не вернутся домой на уик-энд. Он догадывался, что и в их машинах установлено оборудование, связанное с находящейся в домике техникой, но спрашивать не стал. Он нашел бы повод сказать этим ребятам о «Патруле-1600», только не хотел лишний раз их тревожить, тем более что обстоятельства этого и не требовали. Оба агента работали по собственному расписанию и были весьма симпатичными парнями.

Его договор с Робертом Уэбстером, а значит и с президентом, был прост. По договору, его жена должна была находиться под наблюдением. Да, так оно и называлось: «наблюдение за безопасностью», но ни в коем случае не «охрана». По каким-то причинам первое казалось для министерства юстиции более приемлемым, поскольку предоставляло широкое поле деятельности. За детьми предполагалось осуществлять «местное наблюдение», что и делали местные власти. Понятно, что дирекции школ были в курсе событий, и им, в свою очередь, предлагалось оказывать всяческое содействие службе безопасности.

В то же время оговаривалось, что наблюдение будет не слишком пристальным. Вероятность покушения на жизнь Тривейна была слишком мала, и он отказался от какого бы то ни было сотрудничества с министерством юстиции. Правда, не обошлось без конфликта. Позже Бобби Уэбстер рассказывал, как смеялся президент, узнав, что Тривейн протестовал именно против «расширенного поля деятельности» — любимого детища министерства. Термин этот ввел в оборот предыдущий генеральный прокурор Митчелл.

Услышав гудок, Тривейн взглянул в окно: Стив пытался подогнать машину к главному входу задом. Она была нагружена до самой крыши, и Тривейн подумал, что сын не в состоянии увидеть в зеркале, что там сзади.

Однако Стив четко подогнал машину к подъезду и поставил так, чтобы можно было ее разгружать. Он выпрыгнул из кабины, и Тривейн с грустным удивлением подумал, что сын с его длинными волосами напоминает какого-то церковного служку.

— Привет, па! — крикнул Стив, улыбаясь, — рубаха под цвет брюк, широченные плечи. — Ну, как наша «десница карающая»?

— Ты это о чем? — удивился Тривейн, пожимая сыну руку.

— Цитирую «Таймс»!

— Они преувеличивают...

* * *

Работа по благоустройству дома закончилась намного позже, нежели предполагал Тривейн. Разгрузив машину, они с сыном приступили к расстановке мебели. При этом Филис, взявшая на себя руководящую роль, двигала ими — и шкафами тоже — так, словно это были шахматные фигурки. Очень скоро Стив заявил, что почасовая оплата новой компании по перевозке и установке мебели «Тривейн и Тривейн» растет с каждым часом; им положена двойная цена за водворение каждой тяжелой вещи на старое место. А затем, свистнув, объявил, что настало время для перерыва; каждый имеет право выпить по банке пива.

Отец, разжалованный в вице-президенты единодушным голосованием единственного избирателя, подумал, что его «мальчик на посылках» — большой хитрец в переговорах. Пиво принесли и поставили между кушеткой и двумя креслами, что было весьма неудобно. Но все же для них, в их положении, банка пива была небольшой дополнительной порцией.

Лишь в половине шестого Филис наконец сообщила, что удовлетворена их работой, все передвижения были сделаны, все было внесено в дом, в кухне прибрано, а спустившаяся к ним Памела сообщила, что кровати для них готовы.

Бывший владелец дома, которого здесь, впрочем, без особого почтения называли просто «он», смастерил в кухне весьма полезную вещь — решетку для приготовления мяса. Так что на семейном совете решили, что Эндрю должен съездить в Таунинг-Спринг и купить там хорошую вырезку. Тривейн с радостью подхватил эту идею: ему хотелось перекинуться парой слов с «Патрулем-1600».

Так он и сделал. Не столько удивившись, сколько обрадовавшись, он обнаружил под приборной доской своего правительственного автомобиля дополнительные приборы, по сложности не уступающие авиационным.

Что ж, прекрасно!..

Когда Тривейн вернулся, и вся семья занялась мясом, выяснилось, что агрегат, созданный для этого прежним владельцем, сильно дымит. Тривейн наступил на выключатель, находившийся под ковром, и неожиданно, громко, к удивлению детей, пожаловался на дым и нерадивость бывшего хозяина. Открыв окна и дверь, он постарался как можно скорее разогнать дым.

— Знаешь, мама, — сказал Стив, наблюдая, как отец открывает и закрывает входную дверь, что, впрочем, ничуть не уменьшало количество дыма в холле, — тебе, наверное, следует посоветовать ему вернуться на яхту. На земле он чувствует себя так неуютно!

— И лучше кормить его, мама, — добавила Памела. — Как ты сказала? Он здесь уже три недели обходится без пищи!

— Если вы не замолчите, — не остался в долгу Тривейн, — я оставлю вас без подписки на «Жизнь детей»!

Огромный кусок мяса, привезенный Тривейном, оказался хорош, но не больше. Покончив с ним, Филис и Памела принялись готовить кофе, а Стив и Эндрю убрали грязную посуду.

— И все-таки, — спросила Памела, — когда приедет Лилиан? Ее так здесь не хватает!

— К тому же, — заметил Стив, наливая сливки в кофе, — она любит эту работу. Да и с рабочими сумеет разобраться. А мама, по ее собственному признанию, слишком уж либеральна.

— Ничего подобного, я не могу быть ни либеральной, ни строгой: я их редко вижу!

— А Лилиан считает, — произнес Стив, — что тебе надо за ними приглядывать... Помнишь, Пэм, — повернулся он к сестре, — что она говорила нам, когда мы отвозили ее в город? Что зря поменяли рабочих: так много времени было потрачено на бессмысленные объяснения, а порядка в саду не прибавилось. Она у нас молодец, настоящий Людовик Четырнадцатый!

Тривейн незаметно взглянул на сына. Было в его словах нечто такое, что привлекло его внимание. И в самом деле, почему вдруг служба охраны заменила персонал? Работу по дому вела одна итальянская семья — многодетная, как все итальянцы, и потому недостатка в рабочей силе не было. К тому же Тривейны хорошо ее знали по Барнгету. Придется, видимо, заглянуть в службу охраны, разобраться с этим Айемо Лэндскейрс. Может быть, лучше от нее вообще избавиться?

— Лилиан всегда заботится о нас, — сказал он. — И мы должны быть ей благодарными!

— А мы и так благодарны! — отозвалась Филис.

— Как дела с твоим комитетом, отец? — спросил Стив и снова добавил в кофе сливок.

— Это подкомитет, а не комитет, — поправил сына Тривейн. — Хотя разница важна только для Вашингтона. Мы набрали штат и получили помещения... Кстати, работаем почти без перерывов и без пива!

— Наверное, из-за плохого руководства?

— Наверное, — кивнул Тривейн.

— А когда вы намерены начать свои подрывные работы? — снова спросил сын.

— Подрывные работы? Где ты откопал это слово?

— В газетных карикатурах! — ответила за брата Памела.

— Но разве это имеет отношение к вашему отцу? — спросила Филис, поймав тревожный взгляд мужа.

— Ладно... Надеюсь, вы не собираетесь действовать, как налетчики Нейдера?

Стив невесело улыбнулся.

— У нас разные обязанности, — ответил Тривейн.

— Какие? — не отставал Стив.

— Ральф Нейдер занимается потребительскими проблемами, а мы изучаем специфику контрактов, имеющих отношение к правительственным соглашениям...

— Но ведь это одни и те же люди! — сказал сын.

— Не обязательно.

— В большинстве, — обронила дочь.

— Вовсе нет! — парировал Тривейн.

— Ты пытаешься что-то скрыть, — сказал Стив, делая глоток кофе и не спуская глаз с отца, — а это значит, что ты не очень уверен в том, что говоришь!

— Не думаю, что отец что-то скрывает, Стив, — сказала Филис, — просто у него еще не было времени досконально во всем разобраться...

— Ты права, Фил, — подхватил Тривейн. — Это разумная скрытность... Мы не уверены, но дело вовсе не в том, люди ли это Нейдера или другие, поскольку мы Имеем дело со специфическими злоупотреблениями...

— В любом случае это лишь часть общей картины, — сказал Стив. — Имущественные права...

— Подожди минуту, Стив, — попросил Тривейн, наливая себе еще кофе. — Я не согласен с этим определением — «имущественные права». Точнее было бы сказать: «хорошо финансированные»!

— Положим...

— Хорошее финансирование позволяет заниматься многими полезными вещами, среди которых на первое место я бы поставил исследования в области медицины. Затем идут совершенствование технологии в сельском хозяйстве, строительство, транспорт... Думаю, что пользу от столь крупных вложений получит каждый. Здравоохранение, питание, жилище... Всего этого можно добиться с помощью закрепленных законом имущественных прав! Это что, не серьезно?

— Серьезно. Но только если речь идет о производстве чего-либо, а не денег!

— Ты говоришь о прибыли?

— В какой-то степени...

— Но прибыль лишь доказывает их жизнеспособность! Особенно если сравнить с другими системами... А заложенная в ней конкуренция делает многое доступным широкому кругу людей!

— Ты неправильно меня понял, — сказал сын. — Никто не собирается спорить о прибыли, отец... Я имел в виду совсем другое.

— Знаю, — сказал Эндрю. И он знал в самом деле.

— Ты уверен, что сможешь что-то сделать, отец?

— А ты не веришь в это?

— Мне хочется тебе верить... Приятно читать статьи тех, кто тоже верит в тебя...

— Так что же тогда мешает? — спросила. Филис.

— Точно не знаю. Лучше бы отец рассердился...

Эндрю и Филис обменялись быстрыми взглядами, и Филис поспешно сказала:

— Гнев, дорогой мой, не решение проблемы, а состояние ума!

— И в нем нет ничего конструктивного, Стив, — добавил Эндрю.

— Но Бог мой! — воскликнул Стив. — Ведь это же только начало, отец! Я считаю, ты сможешь сделать что-то. Да, это тяжело, но это же реальный шанс! Ты надорвешься, если будешь заниматься «специфическими злоупотреблениями»!

— Почему? — возразил Тривейн. — Это и будет началом!

— Да нет же, нет! Ты убьешь себя! К тому времени, когда ты кончишь обсуждать самый мелкий вопрос, ты просто утонешь в канализации! Ты будешь сидеть по горло...

— Можешь не заканчивать столь образное сравнение, — перебила сына Филис.

— ...в тысячах совершенно чуждых тебе дел, которые по воле могущественных адвокатских контор никогда не дойдут до суда!

— Насколько я понял, — сказал Тривейн, — ты сторонник жестких методов управления... Однако подобное лечение может оказаться хуже, чем сама болезнь. Оно весьма опасно.

— Возможно, хотя, думаю, ты несколько преувеличиваешь, — простосердечно улыбнулся Стивен Тривейн и добавил: — Прошу тебя, подумай о том, что я сказал, с позиций завтрашнего дня. Нам надоедает ждать!

* * *

Тривейн в махровом халате стоял перед миниатюрным французским окном, выходившим на балкон. Был уже час ночи, и они с Филис только что закончили смотреть какой-то старый фильм по телевизору. Засиживаться допоздна у телевизора давно уже стало для них привычкой. Плохой привычкой. Но что делать, если старые фильмы действовали так успокаивающе!

— В чем дело, Энди? — окликнула его Филис. Она уже легла.

— Ничего. Смотрел на машину с людьми Уэбстера...

— Они намерены использовать коттедж?

— Я разрешил им... Но они уклончиво ответили, что подождут день-два...

— Наверное, не хотят расстраивать детей... Одно дело сказать детям, что это обычные меры предосторожности по отношению к председателю подкомитета, и совсем другое — постоянно шатающиеся незнакомцы...

— Согласен, Фил... Как по-твоему, Стив был искренен?

— Как тебе сказать? — слегка нахмурилась Филис, взбивая подушку. — Не думаю, что стоит обращать особое внимание на его слова... Он еще слишком молод и, как все его друзья, склонен к преувеличениям. Они не могут, а возможно, и не хотят считаться с тем, что мир слишком сложен. Может, поэтому мечтают о железной руке...

— Чтобы через несколько лет воспользоваться ею!

— Вряд ли они захотят, Энди!

— Не рассчитывай на это. Иногда мне и самому кажется, что именно так решаются вес вопросы... Смотри-ка, еще машина...

Часть вторая

Глава 13

Было почти половина шестого, и большинство сотрудников подкомитета около часа назад разошлись по домам. Тривейн стоял за письменным столом, небрежно поставив ногу на кресло и опершись локтем о колено. Вокруг стола с разбросанными на нем диаграммами собрались те, кто составлял ядро его группы. Именно эти четверо были столь неохотно допущены к работе руководством Пола Боннера из министерства обороны.

Напротив Тривейна стоял Сэм Викарсон, юрист. Впервые Эндрю встретил этого энергичного, молодого парня на слушаниях в Дэнфортском фонде. Тогда он защищал — и как защищал! — интересы некой гарлемской организации, весьма себя скомпрометировавшей и тем не менее искавшей помощи. Конечно, откровенно говоря, ей следовало бы отказать, однако Викарсон с таким блеском находил оправдания ее ошибкам, что Дэнфортский фонд вынужден был уступить. Тривейн немедленно навел справки о Викарсоне и очень скоро выяснил, что Сэм был одним из юристов нового поколения, которые не боялись социальных проблем. Эти парни днем работали в своих кабинетах, а по вечерам консультировали владельцев магазинов в еврейских кварталах — тем и зарабатывали на жизнь. Короче говоря, это был в высшей степени одаренный молодой человек, невероятно находчивый и с великолепной реакцией.

Справа от Викарсона стоял, наклонившись над столом, Алан Мартин, человек средних лет, всего лишь шесть недель назад служивший инспектором на заводах Нью-Хейвена, принадлежащих фирме «Пейс — Тривейн». До недавнего времени он занимался изучением статистических данных и показал себя осторожным и тонким специалистом. Еврей по национальности, он отличался твердостью в убеждениях и неповторимым чувством юмора, который впитывал в себя с детства.

Слева, пуская клубы дыма из огромной чашеобразной трубки, расположился Майкл Райен, который, как и его сосед Джон Ларч, был превосходным инженером. Правда, первый занимался аэронавтикой, а второй — строительством. Райену было уже под сорок. Здоровый, жизнерадостный, всегда готовый повеселиться, он сразу становился серьезным, лишь только речь заходила о работе. В отличие от него Ларч представлял собою тип человека в высшей степени созерцательного, довольно медлительного, с тонкими чертами лица. Трудно сказать почему, но он всегда выглядел крайне усталым, чего нельзя было сказать о его уме. Такими же были и его коллеги: всех их отличали широта взглядов и острая реакция.

Эти-то специалисты и представляли собой мозговой центр подкомитета. Именно такие люди были необходимы для выполнения задач, возлагавшихся на Комиссию по обороне.

— Итак, — произнес Тривейн, — мы уже все проверили и перепроверили... Каждый из вас внес лепту в подготовку этих документов, каждый имел возможность самостоятельно, без чьих-либо комментариев изучить их. И теперь я хотел бы услышать ваше мнение...

— Настал момент истины, Эндрю! — выпрямился Алан Мартин. — Смерть после полудня?

— Какое же это все-таки дерьмо! — вытащив трубку изо рта, ухмыльнулся Майкл Райен. — Валяется всюду...

— Я думаю, — произнес Сэм Викарсон, — следовало бы сгрести его в кучу и предложить тому, кто даст самую высокую цену! Глядишь, осуществилась бы моя мечта о собственном ранчо в Аргентине...

— Ну да, — согласился с ним Джон Ларч, отгоняя от себя дым от трубки Райена, — а закончится все в Тьерра-дель-Фуго.

— Кто хочет начать? — спросил Тривейн. Первыми изъявили желание быть все. Причем голос каждого звучал весьма уверенно, стараясь заглушить остальные. Победил Алан Мартин: он догадался поднять руку.

— По-моему, — начал он, — во всех этих ответах много неточностей. Конечно, здесь нет ничего неожиданного: проверка бухгалтерских книг «Ай-Ти-Ти» проведена — в основном по проектам, имеющим субконтракты. Опрос служащих я нахожу в общем-то удовлетворительным. За одним исключением. В каждом более-менее значительном случае приводятся сомнительные цифры. «Ай-Ти-Ти» откликнулась крайне неохотно... Опять-таки за одним исключением.

— Хорошо, Алан, отложим это, — сказал Тривейн. — Теперь вы, Майкл и Джон! Вы работали вместе?

— Мы перепроверяем друг друга, — сказал Райен.

— Конечно, есть дублирование. Как и у Алана, оно касается субподрядчиков. Заметьте: «Локхид» и «Ай-Ти-Ти» всегда выручали друг друга. «Ай-Ти-Ти» знай себе жмет на клавиши компьютера, а «Локхид» вовсю трясет...

— Так им и надо! — перебил Райена Сэм Викарсон. — Нечего пользоваться моими деньгами!

— Они просили меня поблагодарить вас от их имени, — заметил Алан Мартин.

— У «Дженерал моторс» и «Линг-Темпко», — продолжал Райен, — тоже есть проблема... Но справедливости ради следует заметить, что у них намного меньше путаницы и довольно просто выяснить, кто за что отвечает. Один из наших провел на «Дженерал моторс» целый День. Разговорился с парнем, который пытался выяснить, кто руководит отделом дизайна. Оказалось, он сам и должен руководить.

— Обычная лихорадка, она всегда трясет корпорации в таких случаях, — вступил в разговор Джон Ларч. — Особенно это касается «Дженерал моторс»: строгая субординация редко помогает расследованию.

— Как бы там ни было, — продолжал Майкл, — пока мы получаем то, что хотим. «Литтон» безумно чистый псих. Они вкладывают деньги, и это дает им право держаться подальше от практических проблем. Я бы сам вложил деньги в этих ребят. Но тут есть загадка...

— Мы разгадаем ее, — пообещал Тривейн, убирая ногу со стула и доставая сигарету. — Что у тебя, Сэм?

— Я благодарен богам, — насмешливо поклонился тот, — что судьба свела меня с таким количеством престижных юридических контор! Моя слабая голова просто идет кругом...

— В переводе на нормальный язык, — пояснил Алан Мартин, — это означает, что он стащил их книги...

— Или серебро, — попыхивая трубкой, усмехнулся Райен.

— Ни то, ни другое. Просто мне удалось заглянуть в их документацию о заказах. Не могу согласиться с Май-ком: считаю, что и «Дженерал моторс» идет на многочисленные ухищрения. Согласен с Джоном: та нервная дрожь, о которой он говорил, царит всюду, порой ее можно принять за белую горячку... Но тем не менее при известной настойчивости можно получить ответы... За исключением, естественно, ответов на вопросы об «исключении» Алана и «загадке» Майка. Для меня это юридическая головоломка, решения которой не найти ни в одном справочнике.

— Ну так вот, — сообщил Тривейн. — «Дженис индастриз»...

— Значит, «Дженис», — сказал Сэм.

— Пятна на шкуре леопарда ничем не вытравить. — Эндрю смял в пепельнице почти не начатую сигарету.

— Что все это значит? — спросил Ларч.

— Много лет назад — точнее, двадцать, — начал рассказывать, Тривейн, — «Дженис индастриз» несколько месяцев обхаживала нас с Дугом Пейсом. Как вы понимаете, одно подношение следовало за другим... Я только что женился и вместе с Фил ездил по их просьбе в Пало-Альто. Мы отдали им все, что они хотели, и они тут же к нам охладели, стали самостоятельно гнать продукцию, используя наши разработки...

— Молодцы ребята! — восхитился Сэм Викарсон. — А вы не могли привлечь их к ответу за кражу патента?

— Таких голыми руками не возьмешь! Этот чертов принцип не запатентуешь. Они изменили допуск на выносливость металла.

— Да, тут ничего не докажешь, — сказал Райен, выбивая трубку. — У «Дженис» лаборатории в двенадцати штатах, а исследования она проводит чуть ли не еще в двадцати четырех. В таких условиях «Дженис» может красть любые проекты, доказывая в суде под присягой, что это их собственные! И если бы такой суд состоялся, «Дженис» вышла бы победителем...

— Точно, — согласился Эндрю. — Но это другая история и другое время. У нас много проблем сегодняшних. Где мы сейчас? Что мы делаем?

— Позвольте мне сложить все воедино. — Алан Мартин взял со стола схему, на которой стояла надпись «Дженис индастриз».

Каждая диаграмма была размером двадцать четыре на двадцать четыре дюйма. На диаграммах обозначены всевозможные подразделения компании. Ниже и справа от каждого заголовка напечатаны даты контрактов по каждой сфере: торговля, инженерные работы, строительство, финансовые операции. А также возможные юридические трудности — в основном касающиеся финансовых операций. Были и таблицы индекса, отсылающие читателя к тому или иному файлу.

— Преимущество финансовой картины в том, что она охватывает все сферы деятельности... За последние недели мы разослали в компании анкеты, которые, как вам известно, были закодированы — примерно так же, как кодируются объявления в газетах. Затем мы провели опросы сотрудников. В результате удалось выяснить, что «Дженис» буквально погрязла во всевозможных ухищрениях. А ответы, которые нам надлежало получить из головных организаций, были разосланы ими по дочерним фирмам. Вот почему опрашиваемые держались в рамках, предписанных им головными организациями. Более того, эти организации стали отсылать наших сотрудников в подчиненные им фирмы и компании, расположенные за сотни, а то и тысячи миль или вообще за границей... Тогда мы попытались договориться с руководством профсоюзов. Куда там! Повторилась та же история, только в более грубой форме. По всей стране, от побережья до побережья, прозвучала команда: «Ни в какие объяснения не вдаваться!» Заговорили о вмешательстве государства в дела частных фирм... Короче говоря, «Дженис индастриз» вовлечена в широкую и эффективную деятельность, тщательно скрытую от посторонних глаз...

— Ну, видимо, все-таки не во всем эффективную! — спокойно обронил Тривейн.

— Дорогой мой Эндрю, — ответил Мартин, — вспомни о двухстах тысячах сотрудников «Дженис», о многомиллионных контрактах, которые заключаются каждые четверть часа под тем или иным именем, а также о недвижимости компании — она оценивается выше той, что принадлежит министерству внутренних дел. И пока мы собирали анкеты, «Дженис» продолжала заниматься своими делишками...

— С такими волками, как вы, этот номер не пройдет! — усмехнулся Сэм Викарсон, усаживаясь на подлокотник кресла и забирая у Мартина схему.

— А я и не говорю, что их трюки удались, — ответил Мартин.

— Что меня удивляет, — продолжал Сэм, — и чему, возможно, не придают большого значения все остальные, так это истинные размеры «Дженис»! Ей подчинено невероятное количество фирм и компаний. Конечно, мы годами слышали — «Дженис» то, «Дженис» это, но все это не производило на меня особого впечатления. В самом деле, вы же не удивляетесь рекламе в журналах, наоборот, прочитав перечень услуг, говорите: «Прекрасно! Вот это фирма!» Но здесь... Думаю, список подчиненных фирме организаций побольше, чем телефонная книга!

— И при этом никакого нарушения антитрестовского законодательства, — добавил Тривейн.

— "Теско", «Дженукрафт», «Сикон», «Пал-Ко», «Кал-Джен», «Сикэл»... Черт его знает, кого здесь только нет! — постучал Сэм пальцем по графе с подзаголовком «Филиалы». — Но я начинаю опасаться, что на самом деле их раз в пятнадцать больше!

— Бог с ними, — со скорбным выражением лица заметил Джон Ларч. — С нас пока хватит и этих...

Глава 14

Майор Пол Боннер поставил машину рядом с «Потомак-Тауэрз», отыскав на стоянке свободное место. Теперь он смотрел из окошка на реку, которая осенью, как всегда, текла особенно медленно и величаво, и думал о том, что ровно семь недель назад впервые оставил здесь свою машину и — тоже впервые — встретился с Эндрю Тривейном. В те дни он с нескрываемым отвращением приступил к исполнению своих обязанностей. Впрочем, и к самому Тривейну не испытывал особого расположения. Со временем раздражение от нелюбимой работы только усилилось, хотя с самим Тривейном все было иначе: оказалось, что к нему трудно относиться с неприязнью.

Дело, конечно, не в этом проклятом подкомитете, возглавляемом Тривейном, хотя майор так и не смог смириться с мыслью о его существовании. На его взгляд, затея была дерьмовая. Такой же казалась и вся эта возня вокруг какой-то ответственности, которую кто-то должен был на себя взять, но никто не хотел этого делать. Однако больше всего майора раздражало, что никто в открытую не оспаривал необходимость создания полкомитета, в то же время ни секунды не веря, что он сможет функционировать.

Боннер всегда считал главным врагом человека время, а не других людей. Как они этого не понимают? Разве их ничему не научила программа по освоению космоса? В феврале семьдесят первого, когда был запущен «Аполлон-14», он стоил двадцать миллионов долларов. Но если бы его запустили в семьдесят втором, он стоил бы лишь десять миллионов, а еще через шесть месяцев, возможно, и того меньше: от пяти до семи с половиной миллионов долларов. Время — решающий фактор в безумной гражданской экономике, а раз военные вынуждены с ним считаться, то им приходится считаться и с этим Божьим наказанием — гражданской экономикой...

Все эти семь недель Боннер пытался растолковать Тривейну свою теорию. Однако тот, признавая известную ее справедливость, считал, что время — лишь один из факторов, но не главный. Он прямо заявил майору, что считает его теорию «простоватой», и рассмеялся ему в лицо, когда тот, естественно, вспылил. Впрочем, Боннер и сам не сдержал улыбки, вспомнив, что на языке гражданских «простоватый» нередко означает «идиотский».

Одним словом, Тривейн поставил ему мат в этой партии.

Сам же Тривейн считал, что если отбросить фактор времени, то можно было бы обойтись и без коррупции. Ведь если время не ограничено, значит, можно просто сидеть и ждать, когда установятся нормальные цены. И Боннер не мог с ним в этом не согласиться.

Но это только один аспект проблемы, настаивал он. Коррупция порождена не только желанием выиграть время. Что ж, Тривейн знал рынок, Боннер понимал, что он прав.

Снова мат!

Главное различие между двумя спорящими заключалось именно в их отношении к фактору времени: Боннер считал его важнейшим, а Тривейн — второстепенным. «Шпак» Тривейн придерживался к тому же того мнения, что в мире существует некая интернациональная интеллектуальная сила, которая спасет человечество от полного уничтожения. Боннер же думал иначе. Он видел врага, сражался с ним и знал, что им движет фанатизм. Он знал также, что фанатизм этот уходит корнями в строгие кабинеты многих столиц мира, через штабных офицеров проникает в батальоны, а уж потом охватывает полуодетую и зачастую полуголодную армию. Этот всепроникающий фанатизм представлял собой весьма мощное оружие. И Боннер вовсе не так примитивен: для него враг не просто политический ярлык. Он четко разъяснил Тривейну свою позицию по этому вопросу. Ни коммунисты, ни марксисты, ни маоисты или лумумбисты не были для него врагами. Все это лишь слова. Настоящие враги — это три пятых населения земного шара, увлеченных по своему невежеству идеей революции. Она захватила их целиком, и теперь они пытаются навязать ее человечеству.

Не важно, какие выдвигались причины, доводы, оправдания и объяснения, подкреплявшие всевозможные теории и дипломатические хитросплетения. Врагом был народ; и то меньшинство, что правило миллионами, со всей его новообретенной властью и технологией, тоже подвластно человеческим слабостям и имеет собственные фанатичные устремления. Так что остальная часть человечества должна готовиться к решительным и эффективным действиям против врага. Не важно, как там его, черт возьми, называют! Он существует, и этого достаточно.

А все это означает только одно: время... Время должно продаваться, независимо от того, какую за него запросят цену...

Выйдя из своей армейской машины, Боннер направился к зданию, в котором размещался офис. Он шел медленно, размышляя о том, что, будь его воля, он предпочел бы вообще здесь никогда не появляться. Во всяком случае, сегодня.

Потому что именно сегодня он должен приступить к выполнению того самого задания, ради которого его и включили в игру с Тривейном. С сегодняшнего дня он должен поставлять информацию своим начальникам в министерстве обороны.

Раньше он подобным не занимался и не имел к тому ни малейшей склонности. Но с самого начала прекрасно понял, что на роль посредника его выбрали вовсе не за блестящие знания и способности. Он понимал, что те безобидные инструкции, которые ему дали, на самом деле только введение к последующему. Его начальников вовсе не интересовала светская чепуха и ответы на дежурные вопросы типа: «Как обстоят дела?», «Довольны ли вы своим офисом и персоналом?», «А Тривейн — приятный парень?» и тому подобное. Нет, полковников и бригадных генералов интересовало совсем другое...

Неожиданно Боннер остановился и взглянул на небо. Там, на огромной высоте, летели, оставляя за собой белый след на голубом небе, три «Фантома-40». Ни звука, только чуть заметны линии трех крошечных треугольников, грациозно, как миниатюрные серебряные стрелы, пронзающих воздушные просторы и мчащихся на запад.

«Да, — подумал он, — вот она, истинная сила, способная одним ударом смести с лица земли сразу пять батальонов и мгновенно набрать высоту в семьдесят тысяч футов. В ней-то и есть решение всех вопросов».

Впрочем, он не хотел, чтобы вопросы решались этой силой.

* * *

Он вернулся к событиям сегодняшнего утра. Три часа назад он сидел в своем кабинете, размышляя над тем, как некий подполковник оценил новые должностные перемещения в Форт-Беннинге. Требовалось заменить восемьдесят процентов личного состава, а его, как это ни странно, гораздо более волновали собственные эгоистические устремления, нежели все остальное. Впрочем, ничего удивительного: обычная армейская партия, разыгрываемая второсортными игроками.

Едва Боннер успел вписать в конце доклада свои критические замечания, как по селекторной связи его вызвали на пятый этаж, или, как его еще называли офицеры рангом ниже полковника, «этаж золотых погон», к бригадному генералу Куперу. Генерал Лестер Купер, светловолосый жесткий человек, о котором говорили, что он за словом в карман не лезет, сочетал в себе все те качества, которые Пентагон предъявлял к офицерам. Бывший начальник Вест-Пойнта, он шел по стопам своего отца, занимавшего этот пост ранее. Одним словом, это был человек, созданный для армии.

Генерал все разъяснил Боннеру: не то, что тот должен делать, но — почему выбор пал именно на него. Задача, как и большая часть военных задач, была простой, — если не сказать простоватой, — и точной: Пол Боннер в силу военной необходимости должен стать осведомителем. Если что случится, вся ответственность падает на него, хотя, конечно, армия о нем позаботится, защитит и отблагодарит, как это уже случилось однажды в Юго-Восточной Азии.

А затем бригадный генерал рассказал Боннеру, в чем состоит задание.

— Вы должны понять, майор, — говорил Купер, — что мы поддерживаем все начинания Тривейна. Объединенный комитет начальников штабов потребовал от нас, чтобы мы сотрудничали с ним всеми доступными способами, но в то же время нельзя же позволить ему сократить производство! Вы должны узнавать обо всем в первую очередь: у вас сложились с Тривейном дружеские отношения...

Бригадный генерал говорил еще минут пять, и за это время он чуть было не потерял своего информатора. Он напомнил Боннеру, что тот не упомянул в отчетах о нескольких встречах с Тривейном и никому не сообщил о них в устной форме. Его не убедило возражение майора, который заявил, что не было никакого смысла информировать о встречах, не имевших отношения к министерству обороны. Это были самые обыкновенные Дружеские встречи, одна из которых состоялась в Хай-Барнгете, а другая была устроена Боннером и его приятельницей, когда Тривейн вместе с женой приезжал к ним на обед. Ни этот обед, ни верховая прогулка не имели никакого отношения к деятельности возглавляемого Тривейном подкомитета. В доказательство Боннер раздраженно заметил, что не взял на эти встречи ни единого цента.

— А почему я оказался под наблюдением? — спросил он.

— Не вы, а Тривейн.

— А он знает об этом?

— Возможно... Ведь знает же он о патрульных из министерства финансов, действующих по приказу Белого дома.

— Они заботятся только о его безопасности?

— Не только, если говорить откровенно...

— Но почему, сэр?

— А вот это уж не ваше дело, Боннер!

— Мне не хотелось бы выражать свое недовольство, генерал, но так как именно я приставлен к Тривейну, то считаю, что должен знать о подобных вещах... Люди из «1600» имеют для наблюдения все необходимое, но эта ситуация не используется — нами, по крайней мере. Вы привлекаете своих людей. Зачем? Либо мы дублируем друг друга, либо это какая-то игра.

— Хотя бы затем, майор, чтобы знать о тех встречах, о которых вы нас не информируете!

— Еще раз повторяю, генерал, что эти встречи не имеют никакого отношения к интересующим нас вещам! И если за Тривейном установлено наблюдение, я должен знать об этом. Вы поставили меня в довольно щекотливое положение, генерал...

— У вас достаточно опыта, майор!

— Сомневаюсь, что мне поручили бы это дело, если бы его не было!

Генерал встал с кресла и подошел к стоявшему у стены длинному столу, за которым обычно проводил совещания. Прислонившись к нему, взглянул на майора.

— Хорошо, майор, я разъясню вам, что означает эта «странная игра»! Не могу утверждать, что у нас сложились рабочие отношения с каждым представителем нынешней администрации. Кроме того, в окружении президента есть немало людей, чьи взгляды представляются нам крайне ограниченными. И мы не можем допустить, чтобы «1600» контролировал наши действия или вмешивался в них...

— Это мне понятно, генерал, — сказал Боннер. — Я только думаю, что меня следовало бы поставить в известность.

— Недосмотр, Боннер... Но после того, что я вам сказал, все в порядке, не так ли?

Оба офицера посмотрели друг другу в глаза. Оба прекрасно друг друга поняли, и Боннер почувствовал, что с этого момента допущен в верхние эшелоны министерства обороны.

— Да, генерал, — коротко ответил он, — понято! Седой подтянутый Купер, повернувшись к столу, открыл лежавшую на нем толстую книгу с большими металлическими кольцами.

— Подойдите сюда, майор, — попросил он Боннера. — Взгляните сюда. Вот это книга так книга, солдат!

Боннер прочитал напечатанные на первой странице слова: «Дженис индастриз»...

Боннер отворил стеклянные двери здания «Потомак-Тауэрз» и пошел по толстому голубому ковру к лифтам. Если он все рассчитал правильно, — а информация, полученная им по телефону, безусловно, верна, — то он приехал за полчаса до возвращения хозяина: тот все еще томился на совещании в сенате.

Его здесь уже хорошо знали и приветствовали без каких бы то ни было церемоний. Боннеру было известно, в чем причина его теплых отношений с небольшим штатом сотрудников подкомитета: в его нетрадиционном для военного поведении. Легкий в общении, склонный к юмору, лишенный даже капли заносчивости, он был своим у Тривейна. Боннер давно заметил, что гражданские хорошо относятся в людям в форме, — особенно в парадной, как того требовали правила Пентагона, — если тот, кто ее носит, настроен скептически по отношению к собственной профессии. Дело понятное...

Ему ничего не стоило зайти в офис Тривейна. Он мог снять китель и на пороге перекинуться шуткой с его секретаршей. Мог войти в любую комнату, ослабив узел на галстуке и расстегнув ворот рубашки, и поболтать пару минут с парнями вроде Майка Райена и Джона Ларча, а возможно, и с блестящим молодым юристом Сэмом Викарсоном. Вот и сейчас надо рассказать им парочку анекдотов, высмеивающих чопорно-важных, всем известных генералов. Затем он как бы спохватится, что отвлекает их от работы, и отправится просмотреть утренние газеты в кабинете Тривейна. Парни станут весело протестовать, а он, улыбнувшись, предложит им выпить после работы.

Все это займет каких-нибудь шесть-семь минут.

Итак, он отправится в кабинет Тривейна, отпустив секретарше комплимент относительно ее наряда, прически или еще чего-нибудь в этом роде, и подойдет к стоящему у окна креслу.

Ни отдыхать в этом кресле, ни листать газеты он, конечно, не собирается. Просто рядом, у правой стены, есть шкаф, где хранятся папки. Его-то он и откроет. Останется только выдвинуть ящик, на котором красуется буква «Дж»: «Дженис индастриз» — Пало-Альто, Калифорния. Достав папку, он задвинет ящик и вернется к креслу. У него будет пятнадцать минут для того, чтобы в полкой безопасности сделать выписки из документов и положить их на место.

Вся операция займет менее двадцати пяти минут, и единственный, на его взгляд, элемент риска заключается в том, что кто-то из сотрудников или секретарша могут войти в кабинет. В таком случае он скажет, что кабинет был открыт, и он заглянул из любопытства.

Правда, кабинет Тривейна никогда не оставался открытым. Он всегда был заперт. Всегда.

Майор Пол Боннер должен был открыть его тем самым ключом, который утром вручил ему генерал Лестер Купер...

Все это была проблема приоритетов. Боннера от нее тошнило!

Глава 15

Поднимаясь по ступенькам Капитолия, Тривейн знал, что за ним следят. В этом он убедился по дороге из своей конторы в центр города, когда дважды остановился: сначала у книжной лавки на Род-Айленд-авеню, где в тот час было мало машин, затем когда решил вдруг заехать в резиденцию посла Хилла в Джорджтауне (которого, правда, дома не оказалось).

Еще на Род-Айленд-авеню он заметил серый «понтиак» с закрытым кузовом, который встал в нескольких метрах от его машины. Он даже услышал, как «понтиак» задел колесами бордюр тротуара.

Еще через двадцать минут, когда Тривейн подходил к главному входу резиденции Хилла в Джорджтауне, он услышал звонок точильщика — тот медленно ехал по улице, мощенной булыжником, и зазывал служанок, расхваливая свой инструмент. Увиденное всколыхнуло память о далеком детстве в Бостоне, Тривейн улыбнулся и вдруг снова увидел «понтиак», который ехал вслед за медленно ползущим фургоном. Похоже, водитель нервничал: ему никак не удавалось обогнать фургон на этой узкой улице.

Поднимаясь по лестнице Капитолия, Тривейн мысленно перебирал вопросы, которые нужно обсудить с Уэбстером. Вполне возможно, что как раз Уэбстер и дал указание вести раздельную охрану, хотя, конечно, s этом не было никакой нужды. И дело здесь не в личной храбрости Тривейна, просто теперь он стал лицом весьма известным и редко передвигался один. Сегодняшняя поездка была не в счет, скорее исключение, чем правило.

Поднявшись на последнюю ступеньку, он оглянулся и посмотрел вниз, на улицу. Серого «понтиака» не было. Правда, внизу он увидел несколько машин — любая из них могла получить похожие указания из Джорджтауна.

Войдя в здание, Тривейн сразу направился в справочное бюро. Было уже около четырех, а к концу рабочего дня его ждали в Национальном статистическом управлении. Правда, он не был убежден, что информация окажется полезной, если ему даже удастся что-нибудь выудить. Однако, она могла помочь связать факты, не имеющие на первый взгляд друг к другу никакого отношения.

Национальное статистическое управление представляло собою лабораторию, набитую компьютерами. Вообще-то ей следовало бы находиться в министерстве финансов, но в этом городе контрастов во всем царила неразбериха. Управление занималось регистрацией и учетом бюро по найму служащих, напрямую связанных с правительственными проектами. По сути дела, оно дублировало работу чуть ли не дюжины других организаций, но его информация считалась главной. Проекты же включали в себя все — от частичного финансирования государственных дорог до самолетостроения и федерального участия в строительстве школ. Другими словами, это была всеохватывающая хитроумная организация, в любой момент способная объяснить, куда пошли налоги. К ее помощи постоянно прибегали политики, старавшиеся изо всех сил оправдать таким образом свое существование. Цифры, которыми здесь оперировали, можно было разбить на несколько категорий, однако к подобному прибегали редко: общие суммы выглядели намного внушительнее.

«Есть некая логика в том, что дверь ПСУ расположена именно здесь, рядом с теми, кто больше всего в ней нуждался», — подумал Тривейн. Собственно, он и сам приехал сюда именно по этой причине...

* * *

Оторвавшись от лежащих на столе бумаг, Тривейн взглянул на часы. Начало шестого... Значит, он просидел в этой комнатке около часа. Один из сторожей внимательно смотрел на него через стеклянную дверь. Рабочий день кончился — пора уходить. Пришлось пообещать сторожу десять долларов — за то, что он задержался. Смешно! За информацию, которая, по самым грубым подсчетам, скрывала двести тридцать миллионов, Тривейн заплатит всего десять долларов.

Эти двести тридцать миллионов состояли из двух сумм: сто сорок восемь и восемьдесят два миллиона долларов. И каждая из них являлась следствием контрактов, заключенных министерством обороны, закодированного как «ДФ», причем контракты эти не были предусмотрены, как писали о них в газетах, это было неожиданно свалившееся на головы избирателей каждого округа счастье.

Обе цифры с невероятной точностью предсказали два кандидата на перевыборах в Калифорнии и Мэриленде: низкорослый и плотный Армбрастер и утонченный аристократ Элтон Уикс с Восточного побережья, Мэриленд.

Армбрастер столкнулся с довольно серьезными проблемами.

Безработица в Северной Калифорнии достигла опасного уровня; списки избирателей недвусмысленно говорили о том, что противники Армбрастера могут оказать влияние на голосующих, используя неудачу сенатора в получении правительственных контрактов. Но в самые последние дни перевыборной кампании Армбрастер выкинул довольно ловкую штуку, склонившую чашу весов в его сторону. Он прозрачно намекнул на то, что вот-вот должен получить от министерства обороны около ста пятидесяти миллионов долларов. Этой суммы, по подсчетам экономистов, вполне хватило бы на то, чтобы поправить дела на севере штата.

Сенатор Уикс столкнулся с другой проблемой: нехваткой денег на проведение кампании, поскольку в казне Мэриленда остались весьма скромные суммы. По сообщению газеты «Балтимор сан», Элтон Уикс встретился с восемью предпринимателями штата и сообщил им о том, что Вашингтон готов вложить минимум восемьдесят миллионов долларов в промышленность Мэриленда. Результатом стала кругленькая сумма для проведения избирательной кампании Уикса.

Оба кандидата прошли в Сенат за шесть месяцев до получения ассигнований. Не исключено, что им тайно вручили суммы, предназначенные на оборону. В противном случае, откуда бы им с такой точностью знать цифры? Подрядчик же у них был один: «Дженис индастриз»...

Армбрастер вкладывал деньги в разработки компании по созданию самолета-перехватчика, способного подниматься на большую высоту, хотя проект с самого начала выглядел весьма сомнительным.

Не желая отставать от калифорнийца, Вике взял на себя финансирование не менее сомнительного начинания одного из филиалов «Дженис» в Мэриленде, работавшего над улучшением системы береговых радаров.

Сложив бумаги, Тривейн встал с кресла. Сделав знак стоявшему за стеклянной дверью служащему, он опустил руку в карман...

Выйдя на улицу, он позвонил Уильяму Хиллу: следовало поговорить по делу, касавшемуся морской разведки, которому можно было дать ход уже в ближайшие часы. Для этого-то он и заезжал в Джорджтаун утром, не доверившись телефону.

Дело заключалось в том, что министерству морского флота поручили установить на четырех атомных подводных лодках самое совершенное разведывательное электронное оборудование, и сделать это нужно было за двенадцать месяцев. Указанный срок давно прошел, а четыре подлодки по-прежнему находились в сухих доках. Как выяснил Тривейн, причиной послужило банкротство двух фирм, обязавшихся поставить электронное оборудование.

Командир одной из субмарин во всеуслышание обрушился на повинных в срыве контракта. А весьма агрессивный журналист Родерик Брюс, которому стали известны подробности скандала, угрожал поднять шум в печати. Понятно, что и ЦРУ, и министерство морского флота были в панике: опасно даже упоминать о подводном разведывательном оборудовании. А уж признаться, что четыре лодки находятся в совершенно небоеспособном состоянии, значило пригласить русские и китайские субмарины в моря и океаны.

Ситуация сложилась весьма щекотливая, и подкомитет Тривейна обвиняли в том, что он еще более осложняет ее.

Тривейн прекрасно понимал, что рано или поздно вопрос о его «опасном вторжении» в это дело будет поднят. Готовясь к нападкам, он обосновывал свою позицию тем, что причина срыва контракта в некомпетентности, защищенной грифами «секретно» и «совершенно секретно». Понятно, что работать под таким прикрытием куда как легко! А вообще-то все эти ярлыки скрывали чьи-то позиции и мнения.

Но существовали и другие мнения, от которых он не мог отмахнуться, не проанализировав их самым тщательным образом. Стоило хотя бы раз не сделать этого, и его подкомитет стал бы терять авторитет. А такого Тривейн допустить не мог. Была и другая причина — пока на уровне слухов, заставлявшая держаться настороже. И тут опять возникала «Дженис индастриз».

Упорно поговаривали о том, что «Дженис» собирала деньги, чтобы самой заняться установлением электронного оборудования на подлодках. Злые языки продолжали утверждать, что «Дженис» приложила руку и к банкротству тех самых злополучных фирм, которые так ничего и не сделали.

Зайдя в аптеку, Тривейн закрылся в кабинке и набрал номер Хилла. Тот попросил приехать немедленно...

* * *

— Начнем с того, что заявление ЦРУ о том, что русские и китайцы не имеют представления о положении Дел с подлодками, по крайней мере, смешно. Все четыре лодки стоят в доках Нью-Ланден уже несколько месяцев.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять, в каком они состоянии.

— Значит, я имею полное право сообщить об этом в газеты?

— Конечно! — ответил Хилл из-за своего письменного стола красного дерева. — Но я предложил бы вам любезно предоставить возможность ЦРУ и морской разведке самим побеседовать с этим парнем, Брюсом, если вам, конечно, удастся с ним поладить... А их страхи... В конечном счете, они беспокоятся лишь о собственной шкуре!

— Не возражаю, но мне не хотелось бы, чтобы мои люди были отстранены от дела!

— Не думаю, что это произойдет...

— Благодарю вас.

Уильям Хилл откинулся на спинку кресла.

— Скажите, Тривейн... — Вопрос был решен, и можно было немного поболтать. — Уже два месяца, как вы на службе. Что вы думаете о ситуации?

— Это настоящий сумасшедший дом! Возможно, слово не совсем уместно, но оно отражает происходящее. Самой крупной корпорацией в мире правят лунатики. Может, так и было задумано.

— Вы хотите сказать, что все должно решаться на более высоком уровне?

— Вот именно, посол... Никто ничего не решает...

— Потому что все хотят избежать ответственности, Тривейн, — перебил его Хилл с легкой улыбкой. — Любой ценой! И в этом ваши лунатики не так уж отличаются от прочих смертных. У каждого свой уровень некомпетентности, каждый в меру собственных сил старается уйти от ответственности...

— Такое может быть в частном секторе: своеобразная форма борьбы за выживание. Но и там при желании можно все держать под контролем. Мы сейчас говорим о секторе государственном, где подобным теориям нет места. Тот, кому дано право принимать решения, автоматически получает от государства гарантии защиты. И здесь уже такие игры не нужны, да они и не пройдут...

— Вы упрощаете...

— Знаю... Но это точка отсчета! — Тривейн вдруг подумал о том, что повторяет слова собственного сына. Забавно!

— В этом городе на людей оказывают слишком сильное давление, что неизбежно ведет к остракизму. Он может стать столь же важным для всех, как та безопасность, о которой вы говорите... Не исключаю, что может оказаться даже сильнее! Огромное количество министерств, включая Пентагон, требуют во имя национальных интересов передать законопроекты на комиссию; производители требуют контрактов и посылают в конгресс высокооплачиваемых лоббистов; рабочие, играя на раздирающих общество противоречиях, постоянно угрожают забастовками и перевыборами. В результате сенаторы и конгрессмены от имени своих избирательных округов во всеуслышание заявляют о том, что претендуют на свою долю общественного пирога... Где же вы найдете в этой системе независимого и некоррумпированного человека?

Тривейн заметил, что Большой Билли смотрит не на него, а на стену. И тогда он понял: посол, старый политик и отъявленный циник, человек, проживший долгую жизнь, спрашивает не его, а себя.

— Ответ на ваш вопрос, господин посол, лежит где-то между правовым государством и относительно свободным обществом, в котором можно позволить себе и некоторые махинации.

Хилл рассмеялся. Это был усталый смех старого человека, сохранившего еще кое-какие силы.

— Слова, Тривейн, это все слова... Вы забываете, что в основе закона Мальтуса — заложенное в человеческой природе желание всегда иметь больше, а вовсе не стремление довольствоваться малым. Именно поэтому, кстати, теории Маркса и Энгельса не выдерживают критики. Нельзя изменить природу человека, Тривейн...

— Позволю себе с вами не согласиться, — возразил Тривейн, — дело не в русских, а в человеческой природе вообще. Она постоянно меняется, и особенно в периоды кризисов!

— Ну, конечно, кризисы, — согласился Хилл. — Только ведь это же самый обыкновенный страх. Коллективный страх, и ничего более. В эти периоды люди подчиняют личные желания стадному инстинкту, инстинкту выживания. Почему, как вы думаете, наши социалисты кричат постоянно о «критическом положении»? Потому что они его хорошо изучили. И они также знают, что кризисы не могут длиться до бесконечности. Это тоже идет вразрез с человеческой природой...

— Тогда я снова должен вернуться к тому, что называется системой сдержек и противовесов, вернуться к свободному обществу. Я, знаете ли, верю, что все это работает...

Наклонившись вперед, Хилл уперся локтем в стол. Он смотрел на Тривейна, и смех был в его глазах.

— Теперь я знаю, — сказал он, — почему Франк Болдвин на вашей стороне! Вы во многом похожи.

— Польщен, но, откровенно говоря, никогда не замечал между нами особого сходства!

— И тем не менее это так! Знаете, Тривейн, мы с Болдвином часто беседуем — так вот, как с вами. Иногда наши разговоры длятся часами. Мы, два старика, встречаемся в каком-нибудь клубе или библиотеке, вот как эта, пьем дорогое бренди и разговариваем. Слуги краем глаза следят за тем, не нужно ли нам еще чего-нибудь. Комфорт — главное для наших усталых, богатых, все еще дышащих тел... Мы делим планету на две части и стараемся убедить друг друга, что одна часть должна делать, а чего не должна... Вот и все. И никаких проблем с чужими интересами и побудительными мотивами. Остается сам образ жизни в чистом виде. Нас интересует только «что» и «как», но ни в коем случае — «зачем», «почему».

— Все тот же инстинкт выживания племени.

— Верно... И сам Фрэнк Болдвин, самый жесткий из всех известных мне ростовщиков, одна подпись которого может разорить небольшое государство, точно так же, как вы, Тривейн, говорит мне о том, что решение лежит где-то под тем огромным количеством воинствующей лжи, которая постепенно завоевывает мир. А я отвечаю ему, что никакого решения нет и вообще нет ничего, что могло бы хоть как-то повлиять на ход вещей...

— В мире всегда что-то меняется... И я согласен с Болдвином в том, что обязательно должно быть решение!

— Решение, Тривейн, есть не что иное, как постоянные искания одиночки, чередование надежд и отступлений... Вот что такое решение...

— Но ведь вы сами сказали, что люди не могут постоянно находиться в кризисе: это противоречит их природе!

— А такого и не бывает. После кризисов всегда следует некоторое отступление, периоды передышки...

— Но ведь они, являясь подготовкой к следующему кризису, не менее опасны... Следует найти лучший путь — он обязательно существует!

— Только не в этом мире... Мы уже опоздали...

— Снова не могу с вами согласиться! Мы еще только подошли к точке отсчета!

— Хорошо, тогда давайте поговорим о ваших собственных делах. Вы уже достаточно повидали, и мне хотелось бы узнать, как вы собираетесь претворить в жизнь свою систему сдержек и противовесов? А ведь по существу стоящие перед вами проблемы похожи на проблемы государств-союзников. С чего вы хотите начать?

— С подбора подходящей модели... Причем с широким спектром действия...

— Генеральному инспектору это удалось, именно поэтому мы создали Комиссию по военным ассигнованиям. То же самое, кстати, в свое время задумала и Организация Объединенных Наций, в результате чего мы получили Совет Безопасности. Но кризисы как были, так и остались, ничто не изменилось.

— Мы должны продолжать поиски... — начал было Тривейн, но Хилл перебил его.

— Решения, хотите вы сказать? — с победоносной улыбкой закончил он фразу. — Так его всегда ищут! Улавливаете мою мысль? Я хочу сказать, что пока продолжаются поиски решений, мы можем перевести дух...

Тривейн почувствовал, что тело его в мягком кожаном кресле затекло, и переменил позу. Именно в этом кресле он сидел десять недель назад на встрече с президентом.

— Не могу согласиться с подобным взглядом на вещи, мистер Хилл, — упрямо повторил он. — Это ошибочно и недолговечно... В мире есть более совершенные машины, нежели сработанные наполовину эшафоты. И мы найдем их...

— И все-таки я повторю свой вопрос, Тривейн. С чего вы начнете?

— Да я, собственно, уже начал, мистер Хилл, — ответил Тривейн. — Я имею в виду свои слова о поисках подходящей модели... Это должно быть некое предприятие, весьма крупное для того, чтобы требовать значительных вкладов, и многопрофильное — чтобы привлечь большое количество подрядчиков и субподрядчиков. Проект охватит двенадцать штатов, мистер Хилл! И уже нашел нечто подобное...

Не спуская с Тривейна глаз, Хилл задумчиво потер подбородок своими тонкими пальцами.

— Вы намерены заняться лишь одним предприятием? — с явным разочарованием спросил он. — Показать пример?

— Да. Помощники будут заниматься другими делами, и на работе это не скажется... Но я и четверо моих ведущих сотрудников займемся только одной корпорацией...

— До меня дошли странные слухи, — спокойно заметил Хилл. — Вполне возможно, что вы наживете себе врагов...

Тривейн закурил сигарету, наблюдая за тем, как гас нет пламя его зажигалки, превращаясь в маленький желтый шарик: кончался бутан.

— Господин посол, мы намерены обратиться к вам за помощью.

— Зачем она вам? — спросил Хилл, выводя каракули на лежавшем перед ним блокноте. Штрихи получались резкими и какими-то злыми.

— После того, как мы нашли модель, у нас возникло немало проблем. И чем понятнее становится нам эта модель, тем труднее оказывается получить о ней информацию... Похоже, нас начинают избегать: видимо, мы нащупали основное... Но вместо пояснений мы только и слышим: «справьтесь здесь», «справьтесь там», «справьтесь еще где-нибудь». О деталях вообще не говорят...

— Должно быть, — как бы скучая, проговорил Хилл, — вы имеете дело с весьма разветвленной и разносторонней организацией...

— Там есть филиал. Как выразился один из моих сотрудников, «черт знает каких размеров»... Основные заводы находятся на Западном побережье, но управляются они из Чикаго. Эта организация установила настоящую диктатуру...

— Вы бы еще прочитали мне списки выпускников-отличников военной академии, — насмешливо перебил Хилл.

— Я собирался подключить к нашей работе высокопоставленных резидентов в Вашингтоне: нескольких бывших сенаторов и конгрессменов, а также некоторых из тех, кто вернулся в свои кабинеты...

Уильям Хилл взял в руки исчерканный блокнот и положил на стол карандаш.

— Меня удивляет, Тривейн, — сказал он, — что вы открываете огонь одновременно по Пентагону, обеим палатам конгресса, сотне промышленных отраслей, рабочему классу и по некоторым правительствам штатов, втянутым в эту игру...

Он замолчал и неожиданно повернул блокнот исписанной страницей к Тривейну. Сотни тонких штрихов образовывали всего два слова: «Дженис индастриз»...

Глава 16

Его звали Родерик Брюс, и у всех, кто знал этого человека, создавалось впечатление, что имя специально придумано для него. Несколько театральное и запоминающееся, оно как нельзя более подходило этому журналисту с твердым взглядом и острым пером.

Его колонка перепечатывалась в восьмистах девяноста одной газете, издававшихся по всей стране, он получал гонорары по три тысячи долларов и неизменно тратил их на благотворительность, причем делал это всегда публично. Но что самое удивительное — он был любим своими собратьями.

Впрочем, его популярность среди представителей «четвертой власти» объяснялась довольно просто: Род Брюс был всюду свой — от Вашингтона до Нью-Йорка — он твердо помнил, что его настоящее имя — Роджер Брюстер, а родился он в пенсильванском городке Эри. Журналистской братии льстили также его щедрость и умение с легкой иронией отзываться о своем общественном положении.

Короче говоря, Род был отличным парнем, за исключением тех случаев, когда речь заходила об источниках, откуда он черпал информацию, или о его необузданном любопытстве.

Разузнав довольно подробно о Брюсе, Эндрю Тривейн решил с ним встретиться. Журналист с готовностью принял приглашение и согласился обсудить свою статью о четырех небоеспособных атомных субмаринах. Правда, сразу предупредил Тривейна, что статья не будет напечатана только в том случае, если автору представят веские доказательства ее несостоятельности. Иначе она появится уже через три дня.

Самым удивительным во всей этой ситуации было то, что Брюс сам обещал появиться в «Потомак-Тауэрз» в десять часов утра.

Когда в назначенное время Тривейн увидел входящего в дверь его кабинета журналиста, он едва сумел скрыть изумление. Его удивило не лицо Брюса, оно было ему хорошо знакомо по газетам, поскольку портреты ведущих обозревателей, как правило, печатались вместе с их материалами. Да и не было в лице Брюса ничего необычного: острые черты, глубоко сидящие глаза и длинные, еще до того, как это стало модным, волосы. Что поразило Тривейна, так это его рост. Родерик Брюс оказался настоящим коротышкой, это подчеркивалось и его манерой одеваться: темная, консервативная, не бросающаяся в глаза одежда. Он казался мальчиком, принаряженным для воскресной службы в церкви с обложки «Сатердей ивнинг пост». И только длинные волосы напоминали о его независимости — своеобразной независимости маленького мальчика, хотя журналисту было уже за пятьдесят.

Войдя вместе с секретаршей в кабинет, Брюс приблизился к столу, за которым сидел Тривейн, протянул руку. Эндрю встал гостю навстречу и смутился: вблизи Брюс казался еще меньше. Однако тот сам пришел на помощь. Улыбнувшись и крепко пожав руку Тривейну, журналист сказал:

— Не обращайте внимания на мой рост, на самом деле я еще ниже, поскольку ношу туфли на высоком каблуке... Рад познакомиться с вами, Тривейн!

Во время короткого приветствия Тривейн обратил внимание на две детали. Во-первых, журналист смягчил ту неловкость, которую испытывает человек, находясь, по сути дела, рядом с карликом. И во-вторых, назвал его просто Тривейном, сразу давая понять, что они на равных.

— Благодарю вас. Пожалуйста, садитесь! — И, обращаясь к секретарше, добавил: — Прошу вас, Мардж, пока ни с кем меня не соединяйте и закройте, пожалуйста, дверь.

Подождав, пока Брюс устроится в стоявшем у стола кресле, Тривейн вернулся на свое место.

— Далековато вы забрались от дороги, — проговорил журналист.

— Прошу прощения за причиненные неудобства, — ответил Тривейн. — Потому-то я и предлагал пообедать где-нибудь в городе.

— Ничего страшного. Хотелось своими глазами посмотреть на то, о чем столько слышал. Пока не вижу ни дыбы, ни кнутов, ни гильотины!

— Все это хранится в специальной комнате, в одном месте, — так удобнее...

— Хороший ответ! При случае непременно использую...

С этими словами журналист достал маленький блокнот, очень маленький, под стать его собственному росту.

— Вот уж воистину никогда не знаешь, — заметил он, взглянув на смеющегося Тривейна, — где найдешь хорошую фразу!

— Ну я-то ничего особенного в ней не нахожу...

— Очень человеколюбивая фраза. Вы, конечно, помните, что лучшие остроты Кеннеди звучали так же.

— Какого именно Кеннеди?

— Конечно, Джека... Бобби, тот всегда обдумывал и взвешивал слова. А вот Джек был очень человеколюбив. И насмешлив. Надо сказать, что насмешки его были весьма чувствительны...

— Что ж, хорошая у меня компания...

— Неплохая. Но вы же ничего не боитесь, верно? Так что это не так уж важно.

— Вы уже достали свой блокнот...

— Да, и не собираюсь его убирать, господин Тривейн. Что ж, давайте поговорим о четырех субмаринах, простаивающих в сухих доках, каждая из которых стоит сто восемьдесят миллионов. Подумать только, семьсот двадцать миллионов долларов выброшены на ветер! Мы знаем об этом, так почему же не поделиться этим знанием с другими? С теми, кто оплатил строительство атомных лодок, с налогоплательщиками?

— Возможно, и следует...

Брюс, не ожидавший подобного ответа от Тривейна, сменил позу в кресле и скрестил ноги. «Интересно, — подумал Тривейн, — достанут ли они до пола?»

— Все это, конечно, хорошо, — продолжал Брюс, — не стану даже записывать ваш ответ: и так запомню... Значит, у вас нет возражений против появления статьи?

— Откровенно говоря, нет. У других есть, но не у меня, — ответил Тривейн.

— Для чего же вы тогда хотели видеть меня?

— Для того, чтобы... попросить...

— Меня уже просили, — признался Брюс, — но я отказал... Не вижу причин, чтобы не отказать и вам!

— Такая причина есть, — произнес Тривейн. — Дело в том, что я лицо незаинтересованное... А это, в свою очередь, означает, что могу быть объективным. Думаю, у вас есть причины для того, чтобы нанести им чувствительное поражение, да еще публично. На вашем месте я без малейшего колебания опубликовал бы статью. Правда, у меня нет вашего опыта, и я не знаю границы между материалами о некомпетентности и посягательством на национальную безопасность. Надо бы пролить свет на это...

— Продолжайте, Тривейн, продолжайте! — раздраженно проговорил Брюс. — Я уже слышал подобные аргументы — они не выдерживают никакой критики!

— Вы в этом уверены?

— Да! И по причинам гораздо более серьезным, чем вы подозреваете!

— Если так, мистер Брюс, — Тривейн достал из пачки сигарету, — то вам следовало бы принять мое приглашение отобедать... Мы могли бы провести время в приятной беседе. Вы, конечно, не знаете об этом, но я с удовольствием читаю ваши материалы. Хотите сигарету?

Отвесив нижнюю губу, Брюс внимательно смотрел на Тривейна. Эндрю, так и не получив ответа, вытряхнул из пачки одну сигарету — для себя — и, откинувшись на спинку кресла, закурил.

— Господи! — сказал тихо Брюс. — А ведь вы говорите вполне серьезно!

— Конечно, — подтвердил Тривейн. — Подозреваю, что все ваши мотивы так или иначе связаны с безопасностью. А если так, то мне нечего возразить...

— Ну а если я откажусь от статьи, это будет вам на руку?

— Нет. Сказать по правде, только помешает... Однако это уже не мои проблемы.

Брюс слегка наклонился вперед: его миниатюрная голова выглядела весьма забавно на широкой кожаной спинке кресла.

— Вы не должны иметь проблем. И наплевать, даже если нас просвечивают!

— Что делают? — Тривейн от изумления даже привстал.

— Я хочу сказать, меня мало волнует, записывается ли наш разговор... Впрочем, едва ли. Давайте, Тривейн, заключим сделку... Никаких помех с моей стороны, никаких проблем с бардаком в Нью-Ланден. Обычная сделка. Я только задам вам несколько вопросов и хотел бы получить хоть какие-нибудь ответы...

— О чем вы говорите, черт побери?

Брюс медленно поднял правую полу своего пиджака и медленно спрятал в карман свой блокнот. Он проделал это с таким значительным видом, словно этот жест значил никак не меньше какого-то особенного доверия с его стороны. Затем стал вертеть в руках золотую авторучку.

— Начнем со вчерашнего дня, — произнес он наконец. — Вчера вы провели час двадцать минут в статистическом управлении. Появились там в начале пятого и просидели до закрытия, заказав документы по штатам Калифорния и Мэриленд за период, охватывающий последние восемнадцать месяцев. Мои люди легко смогли найти интересующие вас книги, а возможно, и то, что вы в них искали. Но, с другой стороны, в них несколько сотен страниц и двести тысяч всевозможных вставок! Естественно, меня заинтересовал вопрос: почему вы проделали эту работу сами? Не ваш секретарь и даже не помощник, вы сами!

Тривейн пытался разгадать, что скрывается за словами Брюса.

— Значит, это вы были в сером «понтиаке»? Вы следили за мной в сером «понтиаке»?

— Ошибаетесь, хотя это интересная ошибка...

— Сначала вы были на Род-Айленд-авеню, — продолжал Тривейн, — потом поехали в Джорджтаун, впереди вас тащился фургончик точильщика.

— Прощу прощения, но я же сказал, что вы ошибаетесь, — повторил Брюс. — Если бы я решил следить за вами, вы никогда бы об этом не узнали. И все же что вы искали в НСУ? Если это нечто стоящее, обещаю вам не возвращаться к истории с подлодками!

Тривейн молчал, все еще думая о сером «понтиаке». Следует, пожалуй, позвонить Уэбстеру и Белый дом, как только он отделается от журналиста. Он почти забыл о «понтиаке»...

— Ничего стоящего, Брюс, — сказал Тривейн. — Так, общая информация...

— Хорошо, — согласился с ним журналист, — попрошу моих ребят выяснить, в чем там дело с НСУ. Надеюсь, они справятся... Ну а теперь я задам вам второй вопрос, правда, он будет не очень тактичен. Ходят слухи, что шесть недель назад, сразу после вашего памятного выступления на слушаниях в сенате, вы встречались со старым сенатором из Небраски. Причем встреча эта произошла за несколько часов до трагедии. Как утверждают, ваш разговор носил далеко не дружеский характер. Это правда?

— Единственный человек, который мог слышать нашу беседу, — ответил Тривейн, — это шофер... Кажется, его зовут Лоренс Миллер. Спросите у него. Если информация идет оттуда, пусть он и доказывает.

— Этот человек верен памяти старого сенатора, он ничего не скажет. К тому же за долгие годы шофер приучился не слышать того, что говорится на заднем сиденье...

— Так вот. Никакой ссоры у нас с сенатором не было. Просто весьма корректное несовпадение во взглядах...

— И наконец, последний вопрос, Тривейн... Если мы не договоримся, я стану крупной помехой на вашем пути. Могу, например, рассказать, что вы пытались отговорить меня от публикации материала или дать положительный материал... Что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, что вы воинственный коротышка! Теперь я вряд ли захочу читать ваши творения.

— Это ваше дело.

— Скорее следствие нашей беседы...

— Тогда расскажите мне напоследок о Боннере.

— О Поле Боннере? — удивился Тривейн, подумав, что этот последний вопрос — главный. И дело не в том, что первые два были такими уж безобидными, вовсе нет. Однако на сей раз журналиста выдал голос: в нем прозвучала явная заинтересованность, а может быть, и прямая угроза...

— Майор Пол Боннер, — продолжал Брюс, — личный номер 1583288, войска особого назначения, приписанные к министерству обороны, разведывательное управление. Отозван из Индокитая в семидесятом году, после того, как он провел три месяца в военной тюрьме, ожидая суда трибунала. Ему запрещено давать интервью, о нем невозможно получить хоть какую-нибудь информацию. Только раз о майоре обронил одну фразу генерал корпуса: он назвал его «убийцей из. Сайгона». Вот об этом-то Боннере я и спрашиваю вас сейчас, мистер Тривейн! И если вы на самом деле читали мои материалы, как сказали в начале беседы, то должны помнить: я не раз заявлял, что этот сумасшедший майор должен быть заперт в Ливенуорте, а не разгуливать по улицам!

— Должно быть, эту газету я пропустил. — Я сказал «материалы», — напомнил Брюс. — В чем заключаются функции Боннера? Почему его приставили к вам? Вы знали его раньше? Вы просили об этом?

— Слишком много вопросов, Брюс.

— А мне ужасно интересно!

— Что ж, в таком случае удовлетворю ваше любопытство, — проговорил Тривейн, — но по порядку... Майор Боннер — обычное связующее звено между мной и министерством обороны. Если у меня в чем-то возникает нужда, он делает все необходимое. Во всяком случае, так говорит, и как бы то ни было, работает он весьма эффективно. Не знаю, кому принадлежит идея прикомандировать его ко мне, но мне хорошо известно, что он далеко не в восторге от этой работы. Я никогда не знал его раньше, а значит, не мог просить о назначении...

— Отлично, — сказал Брюс. Не спуская с Тривейна глаз, он снова сделал несколько быстрых, раздраженных движений авторучкой — вниз-вверх. — Все это можно проверить... Но вы-то сами верите?

— Во что?

— В то, что убийце из Сайгона отводится роль обыкновенного мальчика на побегушках?

— Да, конечно. Он весьма полезен и помогает мне... Все эти офисы, транспорт, предварительные заказы по всей стране... Каковы бы ни были его убеждения, работать они ему не мешают.

— И он помогал вам подбирать штат?

— Конечно, нет! — Тривейн заметил, что рассердился: Боннер ведь предлагал ему свои услуги. — Должен заметить, что у нас с ним совершенно разные взгляды и убеждения, и мы оба знаем об этом. Тем не менее я ему доверяю. В известных пределах, конечно. В наши дела он не посвящен.

— Я бы сказал обратное. Именно благодаря своей роли и положению он прекрасно осведомлен о том, что вы делаете, с кем встречаетесь, какой компанией интересуетесь...

— Но это только внешняя сторона. Содержательная же хранится в тайне, — перебил журналиста Тривейн. — Никакие могу понять, куда вы клоните?

— Но ведь это же очевидно! Если вы ведете расследование о деятельности шайки жуликов, то как можете доверять одному из последних мерзавцев в городе!

Тривейн вспомнил, как отреагировал на назначение Боннера его адвокат. Мэдисон сказал тогда, что министерство обороны в особой деликатности не упрекнешь.

— Я думаю, Брюс, — проговорил Тривейн, — что могу развеять ваши опасения. Майор Боннер в решении вопросов не участвует. Не обсуждаем мы с ним и сути наших дел и наши успехи. Мы можем обменяться парой фраз, но только на общие темы и в самых общих выражениях. Или перекинуться шутками. Иначе и быть не может: он занят текущими делами, и теперь, кстати, куда меньше, чем в самом начале. Основные хлопоты падают на мою секретаршу, которая обращается к Боннеру только в крайних случаях... Повторяю, он оказался очень полезен.

— Еще немного, и вы скажете, что он вам крайне необходим, — заметил Брюс. — И все же необычность ситуации чувствуете.

— Военные не отличаются особой чувствительностью, — ответил Тривейн, — может, оно и к лучшему... Но ведь мы имеем отношение к оборонной промышленности, следовательно, необходим посредник. Почему военные решили прислать именно Боннера, не знаю. Но его прислали, и он оказался довольно сносным парнем, хотя не думаю, чтобы он так уж был нам нужен... Как бы там ни было, он хороший солдат, способный выполнить любое задание, независимо от того, что он по этому поводу думает...

— Отлично сказано!

— Другого сказать не могу...

— Так вы говорите, он не пытается навязать вам точку зрения Пентагона?

— Иногда я спрашивал майора, что он думает по тому или иному поводу, но всякий раз он высказывался с точки зрения военных. Признаться, будь это иначе, я бы встревожился. Думаю, так же, как вы... По вашей логике получается, что мы знали, о том, кем на самом деле является майор Боннер, или узнали об этом. И это, естественно, нас встревожило. Однако тревоги оказались несостоятельны...

— Вы не ответили на мой вопрос, Тривейн!

— По-моему, вы ищете название для вашей очередной статьи о майоре Боннере, который «торпедирует деятельность подкомитета». Хотите убедиться в том, что он подослан ко мне с целью передачи секретной информации о нашей деятельности? Возможно, все это выглядит весьма логично, но это неправда. Это было бы шито белыми нитками...

— Ну а что он сам-то говорит? В чем заключается его «точка зрения военных»?

Тривейн внимательно взглянул на журналиста. Уж слишком резким и нервным казался тот в эти минуты: словно боялся упустить нечто весьма для себя важное. Он вспомнил, как Боннер представляет себе контрмеры против гипотетических «маршей мира» — ввод войск, быстрое подавление и репрессии, — и понял, что именно это хочет услышать от него журналист.

— Да у вас паранойя! Вы хотите замазать Боннера грязью, не так ли?

— Нет необходимости, Тривейн! Он и без того вымазан по уши! Этого бешеного пса следовало отправить в газовую камеру еще три года назад!

— Серьезный приговор, Брюс! И если вы действительно так считаете, вам следовало бы собрать пресс-конференцию по этому вопросу... Если, конечно, вы сможете что-либо доказать...

— Этого сукина сына тщательно оберегают — все как один! Его поместили на территории, на которую не может ступить нога постороннего! Даже с теми, кто проклинает его подвиги от Меконга до Дананга, невозможно обменяться хотя бы парой слов. Вот что меня тревожит! Думаю, это должно волновать и вас.

— Я не располагаю вашей информацией. К тому же у меня достаточно проблем, чтобы создавать еще дополнительные — из полуправды-полулжи. Меня совершенно не интересует майор Боннер!

— А следовало бы заинтересоваться!

— Подумаю...

— В таком случае, подумайте еще вот над чем — даю вам на это два дня. Вы много говорили с Боннером, он провел с вами уик-энд в Коннектикуте. Позвоните, мне и расскажите о ваших беседах. Вполне возможно, что вам его слова не представляются важными. Но вместе с той информацией, которой располагаю я, они могут дать интересные результаты. А вы тем самым окажете услугу не только себе, но и стране...

Тривейн встал с кресла и сверху вниз посмотрел на журналиста.

— Не стоит прибегать здесь к гестаповским методам, мистер Брюс! Здесь это не пройдет.

Родерик Брюс понимал, что стоит ему подняться, и он потеряет последние преимущества. А потому продолжал сидеть в кресле, по-прежнему нервно поигрывая авторучкой.

— Не делайте из меня врага, Тривейн. Это в высшей степени глупо! Ведь я могу преподнести историю с подлодками таким образом, что люди начнут отворачиваться от вас... Или — что еще хуже — смеяться!

— Убирайтесь вон, пока я вас отсюда не вышвырнул!

— Угрожаете представителю прессы, господин председатель? Грозите физической расправой «маленькому человечку»?

— Пишите все, что вам заблагорассудится, но только убирайтесь отсюда, — спокойно повторил Тривейн.

Брюс медленно поднялся с кресла и спрятал авторучку в нагрудный карман.

— Через два дня жду вашего звонка, Тривейн... Сейчас вы, конечно, расстроены, но через несколько дней все уляжется. Вот увидите...

С этими словами Брюс повернулся и засеменил к двери, так и не удостоив больше Тривейна взглядом. Он захлопнул за собой дверь с такой силой, что она ударила по стоявшему рядом креслу и еще долго вибрировала...

* * *

— Проклятый ублюдок! Чертов лилипут! Что ему нужно? — Генерал Лестер Купер, с красным от гнева лицом и набухшими на шее жилами, изо всех сил ударил кулаком по столу.

— Пока не знаем, — ответил стоявший перед ним Роберт Уэбстер. — Ведь наша основная задача — Боннер, и мы уже рассчитали момент, когда его можно вводить в игру...

— Вы рассчитали! А мы не желаем иметь с этим ничего общего!

— Мы знаем, что делаем...

— Лучше бы вы убедили в этом меня... Мне не нравится, что каждый может быть использован...

— Не будьте смешным! Просто надо сказать Боннеру, что его старый приятель Брюс кое-что против него имеет, так что пусть поостережется... Но не надо запугивать, — продолжал Уэбстер с чуть заметной улыбкой на губах. — Не нужно, чтобы он полностью замкнулся в себе... Он знает, что за Тривейном ведется наблюдение, не стоит, чтобы кто-то еще говорил об этом.

— Понятно... Тем не менее, надеюсь, что ваши люди заставят Брюса выйти из игры. Его нельзя подпускать так близко!

— Всему свое время, генерал!

— Этим следовало бы заняться сейчас... Чем дольше тянуть, тем больше риск! Не забывайте, что Тривейн охотится за «Дженис»!

— Именно поэтому мы и не предпринимаем необдуманных шагов... Особенно теперь. Тривейн ничего не выудит, а вот Роджер Брюстер может...

Глава 17

Эндрю Тривейн смотрел из окна своего кабинета на быстрое течение Потомака. Опавшие почерневшие листья, солоноватая вода в реке, футбольные матчи по субботам и воскресеньям... Одним словом, осень. Разгар осени характерен еще и тем, что газеты больше пишут о спорах в конгрессе, нежели о его достижениях.

Заседание прошло нормально, мозговой центр подкомитета сумел собрать достаточно информации, чтобы противостоять власть имущим из «Дженис индастриз», особенно одному из них — Джеймсу Годдарду, единственному, кто отвечал на вопросы. Следующей остановкой для Тривейна был Сан-Франциско.

Собственно, с задачей они справились, и не в последнюю очередь благодаря особому методу, рекомендованному Тривейном своим сотрудникам. Заключался он в том, что серьезная работа велась не в офисе, а в комнате отдыха в доме на Таунинг-Спринт. Понятно, что в этот своеобразный штаб допускались лишь избранные — Алан Мартин, Майкл Райен, Джон Ларч и неугомонный Сэм Викарсон. У Тривейна были к тому весьма веские основания. Когда пришли последние ответы от «Дженис» и ее заводов, а также от разбросанных по всей стране подрядчиков, Тривейн и его люди столкнулись с огромным объемом информации. Кабинет, где хранились папки, был забит до отказа. Ознакомившись с новыми документами, команда Тривейна поняла, что ответы весьма расплывчаты, и разослали главам компаний повторные запросы. Тривейн понял тактику «Дженис»: завалить его беллетристикой. Трудно было даже просто сопоставить огромное количество ответов, не говоря уже о том, что почти все они отличались уклончивостью.

Тривейн оказался в сложном положении: следовало найти кончик ниточки в этом огромном клубке лжи и, минуя тысячи преград, добираться до истины. Работа предстояла сложнейшая, можно сказать, исполинская, и, чтобы выполнить ее, нужно было найти удобное для всех место, где можно работать допоздна, по субботам и воскресеньям.

Была и еще причина, почему они выбрали Таунинг-Спринг: уединение... И к Райену и к Ларчу уже подкатывались некие типы, пытаясь выяснить, что известно команде Тривейна о «Дженис». Не обошлось, понятно, и без завуалированных намеков на солидное вознаграждение и отдых на Карибских островах. Но эти попытки ничем не кончились: и Райен и Ларч сразу поняли, о чем речь.

Произошли и три инцидента, в которых опять же чувствовался завуалированный, осторожный интерес.

В один прекрасный день сосед по дому пригласил Сэма Викарсона в загородный клуб в Чеви-Чейз. Небольшой коктейль, в котором приняли участие какие-то полузнакомые Сэму люди, очень скоро превратился в настоящую пьянку: едва знакомые друг с другом люди стали вдруг закадычными друзьями, настоящие же друзья перессорились. Веселье тем не менее продолжалось, алкоголь кружил головы, и очень скоро Сэм Викарсон оказался на площадке для гольфа вместе с женой мелкого конгрессмена из Калифорнии.

Потом, как рассказывал Сэм Тривейну, опуская некоторые подробности, — большая доза ликера, очевидно, вызвала и провалы в памяти, — им пришла в голову великолепная мысль прокатиться по площадке на тележке для гольфа. Однако проехать удалось лишь несколько сот ярдов: сел аккумулятор. Жена конгрессмена сначала испугалась, но потом повела себя весьма недвусмысленно, намекая, что ее тянет к Сэму. Они почти тут же направились в клуб и вдруг наткнулись на ее мужа, которого сопровождал незнакомый Сэму человек.

Последовала безобразная сцена: муж и не думал стесняться в выражениях, поскольку был пьян до бесчувствия. Отведя душу, он врезал жене пощечину и кинулся на Сэма. Тот отступил, готовясь защищаться, но тут приятель нападавшего схватил конгрессмена за руки, повалил наземь и велел успокоиться, не выставлять себя за посмешище. Обманутый муж еще более разъярился, принялся вырываться из рук приятеля и, убедившись, что это ему не удастся, прокричал Сэму:

— Убирайся к черту со своим Пало-Альто!

Жена конгрессмена тем временем кинулась к автомобильной стоянке.

Незнакомец зажал конгрессмену рот рукой, поднял его на ноги и потащил к стоянке, вслед за супругой.

Сэм Викарсон, стоя на траве, молча наблюдал за происходящим. Он тоже был пьян, но тем не менее понял, что рухнул какой-то договор, распалась какая-то связь с Пало-Альто... Это и есть «Дженис индастриз»...

Сэм рассказал Тривейну о своих подозрениях, и тот с ним согласился. Что ж, впредь надо быть осторожнее, принимая подобные приглашения...

О втором случае Тривейну рассказала его секретарша. По ее словам, она вот-вот должна была расстаться со своим женихом: их отношения давно изменились, не осталось и намека на чувство. Неожиданно он попросил ее вернуться к нему, хотя бы на несколько дней для видимости. С чего бы вдруг? К тому же он стал задавать ей слишком много вопросов. Затем вдруг уехал из Вашингтона, попросив ее снабдить его рекомендациями, что она и сделала. В день отъезда в Чикаго, к месту новой работы, жених позвонил. «Передай своему шефу, — сказал он, — что многие с Небраска-авеню заинтересованы в „Дженис индастриз“. И все они очень встревожены!»

Секретарша, понятно, все рассказала Тривейну. Так снова выплыла корпорация «Дженис индастриз».

И наконец, о третьем инциденте ему стало известно от Франклина Болдвина, того самого нью-йоркского банкира, которому Тривейн был обязан своим назначением на пост председателя.

Болдвин приехал в Вашингтон на свадьбу внучки, выходившей замуж за родовитого англичанина, атташе английского посольства. По словам Болдвина, «это была самая глупая церемония из всех, которую я когда-либо видел! Времена не меняются: скажите любой американской матери, что ее дочь нашла титулованного жениха, и вместо свадьбы она сразу же возмечтает о нудной коронации».

Итак, банкиру все-таки пришлось принять участие в этом погребальном обряде, и, когда уже Болдвин собирался уйти, один из его старых друзей, отставной дипломат, пригласил его «на лучшие воды Вирджинии», где можно превосходно отдохнуть.

Они поехали, но в доме старого друга Болдвин, к своему великому удивлению, встретил какого-то отставного адмирала.

Поначалу ему даже нравилась та безобидная игра, которую затеяли старики: они вели себя так, будто к ним снова вернулась молодость, избегавшая надоевших разговоров о делах.

Но мало-помалу атмосфера непринужденности и легкости исчезла. Адмирал принялся вдруг всячески поносить статью Родерика Брюса о четырех стоявших на приколе подводных лодках. Затем перешел к тому, как Тривейн трактует проблемы военных, в том числе министерства морского флота. Похоже, иронизировал он, у самого Тривейна никаких проблем нет.

В конце концов Болдвин был втянут в спор: ведь речь зашла о Комиссии по делам вооруженных сил, за деятельность которой он отвечал. Ему снова пришлось повторить, что кандидатура Тривейна была единогласно одобрена не только их комиссией, но сенатом и самим президентом. И военным, включая, естественно, министерство морского флота, лучше бы принять факты такими, каковы они есть...

Однако, как выяснилось, именно этого адмирал и не желал признавать. И когда Болдвин уже собрался уходить, старый моряк вдруг заявил, что вчерашнее одобрение может сегодня обернуться чем-то иным. Особенно если Тривейн будет продолжать беспокоить один из самых великих институтов, — «институтов, имейте в виду!» — от которого в значительной степени зависит положение в стране — «да, черт побери, зависит.». Понятно, что этим «институтом» оказалась «Дженис индастриз».

И теперь, глядя на реку, Эндрю думал о том, что пока знает лишь о пяти попытках выйти на его людей: это ситуации с Райеном, Ларчем, Сэмом Викарсоном, его секретаршей и Франклином Болдвином. Но ведь он практически ничего не знает о других сотрудниках, а их в подкомитете — двадцать один человек. Искали ли уже подходы к ним? Если да, то расскажут о них ему или нет?

Конечно, он мог бы собрать всю команду и спросить напрямую. Но он никогда не сделает этого, и не только потому, что считает такой шаг отвратительным. Главное — подобная тактика все равно не принесет успеха. Ведь если с кем-нибудь уже была проведена работа, а ему ничего не сказали, то маловероятно, что человек «расколется» на общем сборе. В глазах других такое промедление выглядело бы преступным...

К тому же, думал Тривейн, если кого-то из его сотрудников завербуют, — весьма сомнительно, но все может быть, — едва ли этот человек сможет поставлять своим новым хозяевам ценную информацию. Ведь папки с особо важными документами, касающимися «Дженис индастриз», хранятся в Таунинг-Спринг.

Досье на корпорацию были помечены следующими записями: «Статус — Текущие дела. Закончено. Удовлетворительно». Те папки, где содержались сведения о менее важных сделках, имели и другие надписи, например: «Статус — Текущие дела. Возможные решения». Хранившиеся в них документы не представляли особой важности.

Код «Удовлетворительно» был дан вовсе не для того, чтобы получше скрыть что-либо. Просто он подходил более всего. И только пять человек из штата подкомитета — четверо из «мозгового центра» и сам Тривейн — могли работать с этими папками, прекрасно зная, что означает этот термин. Если бы досье попали к непосвященному, он бы ничего не понял.

Отойдя от окна, Эндрю вернулся к столу, на котором один на другом лежали три блокнота. Все они имели отношение к «Дженис» и являли собой те самые концы ниточек, потянув за которые можно было распутать огромный клубок. В этом лабиринте кривых зеркал они были единственными источниками света, хотя и слабого. Что, черт возьми, скрывается в лабиринтах?

Интересно, а что предприняли бы люди типа Родерика Брюса — или Роджера Брюстера, — попади эти блокноты им в руки?

Родерик Брюс — крохотный охотник за драконами... Нет, его он пока не сразил. Несмотря на все свои угрозы, когда дело коснулось председателя подкомитета в деле о субмаринах, он повел себя как джентльмен. Хотя никто его ни о чем не просил, да и причин у него вроде не было.

Более того, можно считать, что Тривейн удостоился некоего подобия комплимента: «Сильный, невозмутимый председатель подкомитета, — писал Родерик Брюс, — по-прежнему недосягаем для высших чинов разведки, забивших тревогу. Контакты со средствами информации он предоставил другим — может быть, и не самый мудрый шаг, но кому на этом посту нужна мудрость; большее, что ему грозит, — это угодить на свалку. Возможно, такая угроза реальна. Но, может, он этого и добивается?»

Интересно, почему Брюс молчит о его просьбе не публиковать статью? Впрочем, ему нет дела ни до Родерика Брюса, ни до его читателей...

Ни при каких условиях не позовет он снова Брюса. Что бы ни отстаивал Пол Боннер — видит Бог, тяжеловесно и старомодно, — человек он настоящий. Его убеждения глубоко искренни, не бездумны, и он ими не бросается. Боннеров этого мира следует переубеждать, а не приносить их в жертву идеологическим стычкам, словно коз.

Прежде всего — переубеждать.

Тривейн взял в руки блокнот, лежавший поверх остальных. В правом углу красовалась римская цифра «один». Именно этот блокнот и был сейчас своеобразным путеводителем. Первая остановка — Сан-Франциско.

Обыкновенная работа, ничего особенного. Председатель подкомитета совершил поездку по расположенным на Западном побережье компаниям. И если заинтересованные лица возьмут на себя труд проверить, — а они обязательно это сделают, — то выяснят, что Эндрю Тривейн посетил около дюжины фирм. Вот и все, что они смогут узнать.

Ну, выяснят еще, что председатель не отказывался от партии в гольф или нескольких сетов в теннис — если, конечно, позволяла погода.

Общий настрой его поездки был вообще-то предопределен. Ходили слухи, что подкомитет скоро обретет нового председателя, что поездка Тривейна по стране — его прощальный визит, символическое завершение бессмысленной деятельности.

Прекрасно. Именно этого Тривейн и хотел.

Все было бы по-другому, если бы Родерик Брюс добрался до документов о «Дженис».

Сам Бог не допустил этого! То, чего следовало избегать любой ценой, выглядело сейчас туманными обвинениями. Основываясь на них, трудно было прийти к каким-либо выводам...

Звонок вывел Тривейна из задумчивости. Эндрю взглянул на часы. Начало шестого, сегодня он отпустил сотрудников пораньше и остался один.

— Слушаю.

— Энди? Это Пол Боннер!

— Вы ясновидящий! — воскликнул Тривейн. — Я только что о вас думал!

— Надеюсь, что-то хорошее?

— Не особенно... Как у вас дела? Мы не виделись почти две недели.

— Меня не было в городе... Каждые шесть месяцев мои начальники посылают меня в Форт-Беннинг на скачки с препятствиями. Хотят, чтобы я находился в форме...

— Ну, тут уж ничего не поделаешь. Видно, надеются таким образом вытрясти из вас враждебность, а заодно дать отдых вашингтонским дамам.

— Лучше так, чем холодные ванны... Что вы собираетесь делать вечером?

— Обедаем с Фил в «Авийоне». Пойдете с нами?

— Конечно, если не помешаю...

— Отлично! Встречаемся минут через сорок пять?

— Договорились! У нас еще будет время поговорить об этой вашей дурацкой поездке.

— Что вы сказали?

— То, что я вернулся, маса! Махните рукой или свистните, — и я к вашим услугам!

— Вот уж не знал, — с некоторым сомнением произнес Тривейн.

— Я получил указания... Думаю, мы переходим к активным действиям... А то вы слишком расслабились, Энди!

— Похоже, что так. До встречи в «Авийоне». Тривейн положил телефонную трубку и посмотрел на блокнот «Дженис», который все еще держал в левой руке.

Ни одного обращения в министерство обороны с просьбой о помощи не было. Практически Пентагон не должен был знать о его поездке. Во всяком случае, через служащих...

Глава 18

Марио де Спаданте поднялся на второй этаж аэропорта Сан-Франциско и направился к комнате отдыха. Для человека его комплекции он двигался довольно легко. На какую-то секунду остановился, ожидая, когда негр-носильщик пройдет мимо со своей тележкой для багажа. Добравшись до комнаты отдыха, Марио широко распахнул стеклянную дверь и, не сбавляя темпа, прошел мимо дежурной, предупредив ее невысказанный вопрос небрежным жестом. Здесь его уже ждали: двое сидели за столиком в самом углу.

— Если позволите высказать мое мнение, мистер де Спаданте, то скажу, что вы возбуждены без всякого на то основания...

— А если вы позволите высказать мое мнение, мистер Годдард, то я скажу, что вы — долбанный идиот!

Несмотря на крепкие выражения, фразы произнесены были вежливым тоном, хотя голос де Спаданте звенел чуть сильнее, нежели обычно.

Марио взглянул на второго господина, сидевшего за столом. Ален... Ему уже под шестьдесят, но одет по-прежнему модно, прекрасно сшитый костюм.

— Что Уэбстер?

— Не видел его и не говорил с ним с самого Нью-Йорка. В последний раз мы беседовали перед тем, как Болдвин выдвинул этого Тривейна. Надо было покончить с этим уже тогда!

— Серьезные люди вас не услышали: предложение глупо и безнадежно. Я принял другие меры, у нас теперь все под контролем, включая всякие там чрезвычайные меры.

Спаданте перевел взгляд на Годдарда, ангелоподобное лицо которого полыхало гневом, вызванным дерзостью итальянца. Средних лет, средней упитанности и среднего ума — вот кто такой Годдард. Типичный представитель какой-нибудь корпорации. Он и был им: Годдард работал в «Дженис индастриз».

Де Спаданте нарочито молчал, затягивая паузу, и просто смотрел на Годдарда. На этот раз была его очередь говорить, и Годдард знал об этом.

— Тривейн приедет завтра утром, — сказал наконец Годдард. — Где-то в половине одиннадцатого... У нас запланирован завтрак...

— Надеюсь, получите удовольствие.

— Нет причин придавать этой встрече большее значение, чем остальным... Самая обычная дружеская встреча. Он планирует провести конференции с шестью компаниями, расположенными в нескольких сотнях миль друг от друга. И все это в течение нескольких дней...

— Вы меня просто убиваете, мистер Одну Минутку! Ну просто по полу катаюсь со смеху! «Нет причин придавать!» Замечательно! Да вы неотразимы со своим детским лепетом!

— Вы оскорбляете меня, мистер де Спаданте, — вспыхнул Годдард, вынимая из кармана носовой платок и вытирая подбородок.

— Не смейте говорить об оскорблении! На этой земле пет оскорбительнее глупости! А еще хуже — самонадеянной глупости!

Де Спаданте помолчал и, обращаясь уже к Алену, спросил, кивая на Годдарда:

— Где вы откопали этого capo-zuccone?[2]

— Он вовсе не глупый, Марио, — мягко ответил Ален. — Он был лучшим бухгалтером, какого когда-либо имела «Дженис индастриз»! Именно он разрабатывал экономическую политику компании в последние пять лет...

— А, счетовод! Вшивый счетовод со слюнявым подбородком! Видал я таких...

— Я не намерен выслушивать ваши оскорбления! — воскликнул Годдард, пытаясь встать.

Марио де Спаданте, протянув руку, схватился за подлокотник кресла. Движение было быстрым и уверенным, как у человека, хорошо знакомого с тяжелой работой и решительными методами. Резким усилием он подтащил кресло вместе с Годдардом назад к столу.

— Сидеть! Ты... Ты никуда не уйдешь! И запомни: наши проблемы гораздо важнее твоих намерений. И моих, кстати, тоже, мистер Счетовод!

— Почему вы так уверены? — спросил Ален.

— Сейчас скажу. Может, вы и поймете кое-что из того, что так меня взволновало... Или вывело из себя. Долгое время мы только и слышали, как все прекрасно. Никаких серьезных проблем, за исключением некоторых пунктов, но и они контролируются. А потом вдруг узнаем, что все основные вопросы помечены грифом «Удовлетворительно». Все, конец. Тихое плавание... Даже я купился на это!

Де Спаданте отпустил ручку кресла, продолжая удерживать Годдарда на месте одним лишь взглядом своих выразительных глаз.

— Но, к счастью, — продолжал он, — нашлась пара любопытных ребят из Нью-Йорка, решивших проверить всю бухгалтерию. Конечно, они слегка понервничали: ведь им платят за решение проблем, так что если даже проблем нет, ребята их начинают выискивать, справедливо полагая, что лучше перестараться, чем что-либо упустить... Они взяли пять, всего лишь пять самых важных опросов, которые вернулись в подкомитет, и выяснили, что на всех пяти стоит пометка: «Удовлетворительно». Они послали дополнительную информацию Тривейну. Не было ничего такого, что нуждалось бы в объяснениях, и тем не менее информацию затребовали! Нужно объяснять, что произошло?

Годдард, по-прежнему сжимавший носовой платок, поднес его к подбородку. В глазах его светился страх. Он четко произнес два слова:

— Двойные входы!

— Если смысл вашей аллегории сводится к тому, что документы имеют дубликаты, то вы правы, мистер Счетовод!

— Вы это имели в виду, Годдард? — подавшись вперед, спросил Ален.

— Естественно! Только, возможно, я поспешил. Надо бы выяснить, нет ли на них пометки: «Требуют дальнейшего изучения»...

— Нет, — ответил де Спаданте.

— Тогда я уверен, что существуют дубликаты документов!

— Скорее всего, — подтвердил де Спаданте.

— Но где? — Ален начал уже терять свое хладнокровие.

— Какая разница? Вы же не собираетесь подменить содержимое...

— Хорошо бы все-таки знать, — проговорил Годдард. — Это бы нам помогло...

От его враждебности не осталось и следа. Её сменил страх.

— Следовало позаботиться об этом в последние два месяца, вместо того чтобы штаны просиживать!.. «Дружеские встречи»!..

— У вас нет никаких оснований...

— Заткнись! И вытри слюни! Масса типов заслуживает виселицы! Но есть и другие, с которыми этого не должно случиться! Можно принять чрезвычайные меры: свою работу мы делаем.

Де Спаданте вдруг сжал руку в кулак, лицо его исказила гримаса.

— Что с вами? — спросил Ален, с тревогой глядя на итальянца.

— Все из-за этого сукина сына Тривейна! — хрипло выдохнул Спаданте. — Уважаемый, ужасно уважаемый бывший заместитель министра! Какой он, к черту, уважаемый? Долбанный председатель! Грязная свинья!..

* * *

Майор Пол Боннер, сидя у окна «Боинга-707», наблюдал за Тривейном через проход. Вместе с Аланом Мартином и Сэмом Викарсоном Тривейн сидел прямо напротив. Все трое были погружены в изучение какого-то документа.

«Бобры! — думал о них Боннер. — Честные, сильные, перегрызают стволы и валят деревья, перекрывая движение водных потоков. Но ведь это нарушает естественный ход вещей, хотя тот же Тривейн назвал бы это экологическим равновесием».

Дерьмо все это...

Куда важнее, чем жизнь таких вот бобров, орошение полей, а ему мешает воздвигнутая ими запруда. Бобры сушат землю и уничтожают урожай, думая только о себе. Но в мире есть и другие заботы — этой мелюзге их не понять. Те заботы под стать только львам, царям природы. Лев идет по джунглям с достоинством, свойственным лишь ему. Только он знает, кто настоящий хищник. Лев, а не бобер.

Пол Боннер знал, что такое джунгли. Истекая кровью, он поползал по той земле, кишащей черт знает чем. Он помнил глаза, полные ненависти, в упор смотревшие на него. И он понимал, что должен убить обладателя этих глаз, вырвать их. В противном случае убьют его.

Это был его враг, это были их враги. А что, черт побери, могли знать такие вот бобры?..

Но вот Тривейн и его помощники принялись складывать документы в свои портфели. В салоне уже загорелись надписи «Не курить» и «Пристегните ремни» — подлетали к Сан-Франциско.

Ну, а что дальше?

На этот раз он получил задание не очень конкретное. Да и сама атмосфера вокруг отношений министерства обороны с Тривейном весьма осложнилась. После обеда с Энди и Филис генерал Купер учинил майору такой допрос, словно тот побывал в плену у партизан с удавкой на шее. К концу допроса Боннер стал всерьез опасаться, как бы генерала не хватил удар. Вопросы сыпались один за другим, словно из рога изобилия.

«Почему Тривейн не предупредил о поездке министерство обороны?.. Каков на самом деле его маршрут?.. Почему так много конференций и остановок?.. Не маневры ли это, не дымовая ли это завеса?»

В конце концов, майор разозлился. Не знает он, как отвечать на все эти вопросы, не знает! Если генералу нужна какая-то особая информация, пусть скажет! Боннер напомнил Куперу, что уже подготовил для него около пятидесяти сообщений, касавшихся «Потомак-Тауэрз». И если бы Тривейн узнал, что информация украдена из секретных досье, дело могло бы кончиться судом.

Он прекрасно понимает причины, по которым его прикрепили к Тривейну, согласен на риск и привык верить начальству. Но он же не ясновидящий, черт побери! Надо же понимать...

Реакция генерала на эту вспышку крайне удивила майора. Тот вдруг как-то засуетился, разволновался, даже стал заикаться. Вот уж что меньше всего укладывалось в сознании Боннера — генерал-заика! Но потом он понял: Купер столкнулся с совершенно новыми, не оцененными еще данными и испугался.

Интересно, что его так напугало? Боннер знал, что он не единственный информатор; в «Потомак-Тауэрз» работали еще двое. Темноволосая стенографистка, например, числилась заведующей машбюро. Однажды он видел на столе у Купера ее фотографию вместе с отчетами, под которыми лежали расписки о полученных на расходы деньгах. Обычная процедура.

Вторым был блондин лет тридцати, некто Ф.Д. из Корнелла, которого Тривейн взял к себе по просьбе старого приятеля. В один прекрасный вечер Боннер, который сам задержался у Купера, видел, как в здание через черный ход вошел Ф.Д. и направился к грузовому лифту. Как правило, именно этими лифтами пользовались информаторы, каждый из которых являлся сюда строго по расписанию. И когда Боннер, выйдя на улицу, взглянул на окна Купера, он увидел в них свет...

Купер был слишком расстроен, чтобы хитрить с Боннером или уклоняться от прямого ответа. Он просто приказал сообщать по телефону обо всем, что будут говорить Тривейн и оба его помощника. Передавать все абсолютно — важное, неважное, — все! Звонить самому Куперу, по прямому телефону. Боннеру поручалось выяснить истинные цели каждой встречи Тривейна и держать под контролем каждую его связь или контакт с «Дженис индастриз». В распоряжение Боннера передавались любые необходимые суммы, ему предоставлялась полная свобода действий в обмен на информацию.

Причем любую информацию, подчеркнул генерал. Никакой специфики, теперь важно все!

Боннер весьма неохотно признался самому себе, что поведение генерала его встревожило. Он не любил поддаваться чужому гневу или панике, но на сей раз дело обстояло именно так. Конечно, Тривейн не имел никакого права вмешиваться в дела «Дженис индастриз». По крайней мере, до такой степени, чтобы вывести из себя генерала. Ведь компания, — конечно, по-своему, — необходимое звено в системе оборонной промышленности. Может быть, даже более важное, чем любой заокеанский союзник. Во всяком случае, более надежное!

Ее истребителям не было равных: она производила четырнадцать видов вертолетов, от тяжелых — на них перевозились войска, техника и оружие — до быстрых, бесшумных «змей», доставлявших таких же солдат, как Боннер, в глухие джунгли. В ее двенадцати лабораториях разрабатывалось новое оружие, сотни типов защитного снаряжения, спасавшего от крупнокалиберных пуль и напалма. В ведении компании были многочисленные артиллерийские заводы, производившие самое мощное и разрушительное оружие на земле.

Какая сила! Какая власть! К черту, к черту! Как они не могут понять такой простой вещи?

Это же не просто обладание, это защита! Их собственная защита и безопасность. Неужто, черт возьми, бобрам непонятно? Неужели, черт бы его побрал, это непонятно Тривейну?

Глава 19

Обойдя дом, Джеймс Годдард вышел на лужайку. Заходящее солнце мягко освещало холмы Пало-Альто, окрашивая их в желто-оранжевые тона. Закат всегда действовал на Годдарда успокаивающе, особенно здесь, в этом чудном уголке природы. Собственно, поэтому он и решился двенадцать лет назад купить дом в Пало-Альто. Конечно, это влетело ему в копеечку, но к тому времени он занимал в «Дженис» такое положение, что должен был либо купить дом, — хотя бы в будущем, — либо остаться без будущего в «Дженис».

Правда, не так уж глубоко он был втянут в игру. Двенадцать лет назад Годдард начал быстрое восхождение в структуре «Дженис индастриз». Работа обеспечила ему благополучие, собственный дом, а также — при случае — владение одним из филиалов фирмы в Сан-Франциско. Хотя подчас напряжение становилось непереносимым. Как, например, сейчас.

Сегодняшняя беседа с Тривейном была мучительно-нервной. Прежде всего потому, что он так и не понял, зачем, собственно, они встречались? Проговорили о том о сем; покивали друг другу головами — в знак согласия неизвестно с чем; обменялись огромным количеством бессмысленных и насмешливых взглядов. Ко всему этому прибавились совершенно неуместные замечания и пустые вопросы помощников Тривейна. Один из них еврей, это уж точно, а другой — еще совсем юнец. Довольно оскорбительно!

Да и сама встреча прошла так себе, без какой-либо повестки дня. Правда, Годдард, как представитель «Дженис», пытался было навести хотя бы элементарный порядок, однако Тривейн — правда, довольно мягко — свел его попытки на нет. Выступил эдаким патриархальным дядюшкой: дескать, не следует волноваться, все будет в порядке. Этим утром нужно лишь прощупать основные сферы ответственности.

Сферы ответственности... Эта фраза поразила Джеймса Годдарда, словно разряд электричества.

В ответ он только кивнул головой, так же как трое его соперников: улыбаясь и раскланиваясь. Обычная ложь, подумал он тогда.

В половине четвертого, когда встреча закончилась, Годдард вернулся к себе и пожаловался секретарше на страшную головную боль. Необходимо было уехать, чтобы подумать над тем, что случилось за последние два с половиной часа. Несмотря на туманное вступление, главное было сказано. Проблема заключалась в том, что разговор шел не на языке цифр, понятном ему. Цифры для Годдарда были всем. Он мог процитировать, благодаря своим особым способностям, данные многих отчетов прошлых лет. Мог подготовить проекты с точностью до четырех процентов, взяв за основу горстку разрозненных чисел. Он поражал так называемых экономистов, академических теоретиков — тоже по большей части евреев — быстротой и аккуратностью, с которыми анализировал рыночные ситуации и статистику по общей занятости.

Даже сенатор Армбрастер из Калифорнии приглашал его в прошлом году для консультаций. Конечно, от какого бы то ни было вознаграждения Годдард тогда отказался, — он голосовал за Армбрастера, — да и компании не нужны были неприятности. Однако подарок от сенатора, переданный с одним из его друзей, пришлось принять: это был билет на «Транс Пасифик Эйруейз», действительный на десять лет. Его жена без конца мечтала о Гавайях, хотя Годдард не раз говорил ей: «Близок локоть, да не укусишь»...

Покинув офис, Годдард проехал вдоль океанского побережья около пятидесяти миль и через Ревенсвуд попал в Феар-Оукс.

Что было с Тривейном потом?

Когда бы Годдард ни пытался объяснять завышенную или, наоборот, недооцененную стоимость — а разве не эти вопросы составляли суть деятельности подкомитета? — его неизменно обескураживало отношение к этим проблемам помощников Тривейна и самого председателя. Вместо конкретного разговора затевалась общая дискуссия по поводу обоснованности производства продукции, ее качества, вопросов технологии, дизайна, обсуждали тех, кто утверждает планы, их ответственность за выполнение...

В общем, разговор на абстрактные темы, вокруг младшего персонала.

И теперь Годдард терялся в догадках: какой был смысл в этой встрече?

Только добравшись наконец до своего уединенного жилища в живописных, мирных холмах, Джеймс Годдард — главный бухгалтер корпорации «Дженис индастриз» — вдруг с ужасающей ясностью понял весь скрытый до сих пор смысл этой конференции, устроенной Тривейном.

Имена! Им нужны были лишь имена! Вот почему смиренными помощниками Тривейна делались торопливые записи — в самое неподходящее, казалось бы, время, вот в чем смысл их безобидных на первый взгляд вопросов.

Да, сомнений не было. Имена. Только ради этого if была затеяна вся эта канитель.

Его собственный штат преспокойно перекочевал и бумаги Тривейна. Они сами назвали ему имя главного инженера, консультанта по дизайну, посредника по найму рабочей силы, аналитика по статистике. Все это было выведано в совершенно безобидной болтовне!

Конечно, зачем им цифры! Им нужны люди, только люди! Именно за ними охотился Тривейн.

Недаром, значит, Марио де Спаданте говорил, что очень многих следовало бы повесить.

Люди. Анонимные персоны. Неужели он один из них?

Внимание Годдарда привлек ястреб: камнем упав вниз, он в ту же секунду взмыл вверх, из-за верхушек деревьев, и повис в свободном парении в небе. Правда, на этот раз без добычи.

— Джимми! Джимми! — услышал он голос жены. Гортанный, немного в нос, он всегда производил на Годдарда один и тот же эффект, независимо от того, звучал ли из окон или за обеденным столом. Раздражение.

— Да?

— Если ты собираешься разговаривать по телефону, то, ради Бога, возьми его наружу!

— Кто звонит?

— Какой-то де Спад... де Спадетти или что-то в этом роде... Он ждет!

Джеймс Годдард еще раз бросил взгляд на живописные холмы и поспешил к дому.

Ясно одно: он должен убедить Марио де Спаданте, что сделал все как надо. Рассказать подробно, о чем его расспрашивал Тривейн и о своих ответах. Так, чтобы никто не мог обвинить «счетовода» в том, что он проболтался. И вовсе не обязательно посвящать Марио де Спаданте в сделанные им выводы.

«Счетовод» не должен быть повешен...

* * *

Пол Боннер, толкнув дверь, вошел в погребок, один из сотни таких в Сан-Франциско. Его сразу же оглушили резкие звуки оркестра, разместившегося на небольшой эстраде, здесь же извивались в откровенных Движениях танцовщицы с обнаженной грудью. Впрочем, последнее обстоятельство никак майора не взволновало.

В принципе это был самый заурядный бардак. Боннер на секунду задумался, какой эффект произвело бы его появление, явись он сюда в форме, а не в спортивном пиджаке и брюках из грубой бумажной ткани. На всякий случай он снял галстук и сунул его в карман.

Тяжелый табачный запах забивал даже запах марихуаны.

Подойдя к стойке, майор достал из кармана пачку французских сигарет «Голуаз» и заказал «бурбон». Ему пришлось прокричать заказ — так было шумно, а когда он отпил глоток, то был изумлен вкусом пойла — вернее, его отсутствием — кислятина, явно разбавлено.

Майор старался усидеть на стуле, не двигаясь с места, что было не так-то просто: его постоянно толкали всякие бородатые выпивохи и полуобнаженные официантки, многие из которых уже положили глаз на чисто выбритое лицо и коротко остриженные волосы нового клиента.

Теперь он знал, что тот, ради кого он пришел, его видит. В джинсах и какой-то рубахе, смахивавшей на нижнее белье, его информатор стоял в каких-нибудь восьми футах. Почему-то в сандалиях, длинные волосы падали на плечи как-то слишком уж неестественно аккуратно. «Похоже, парик», — подумал Боннер. Хороший парик, правда, абсолютно не вяжется со всем видом незнакомца.

Взмахнув пачкой сигарет, Боннер поднял стакан с «бурбоном», как бы его приветствуя.

В следующее мгновение информатор подошел к Боннеру, остановился с ним рядом и, наклонившись к самому его уху, спросил:

— Прекрасное место, не так ли?

— Несколько утомительно... Впрочем, вы хорошо сюда вписываетесь...

— Это моя гражданская одежда, майор...

— Весьма подходящая... Пошли отсюда!

— Ну нет, поговорим здесь.

— Почему вы хотите остаться?

— Не хочется попадать в досье.

— Вам нечего бояться, обещаю... Идемте, будьте благоразумны. Здесь не место для подобных разговоров. О черт! Здесь как в парной!

Человек в парике внимательно посмотрел на Боннера.

— Вы правы. Об этом я не подумал. Нет, вы на само