/ / Language: Русский / Genre:det_hard

Дело Фергюсона

Росс Макдональд


Росс Макдональд. Дело Фергюсона. Последний взгляд РПК «Текст» Москва 1991 5-85950-001-7 Ross MacDonald The Ferguson Affair

Росс Макдональд

Дело Фергюсона

1

Началось это дело очень тихо в женском отделении окружной тюрьмы. Я приехал познакомиться с новой своей клиенткой, молоденькой медсестрой Эллой Баркер, обвиненной в сбыте краденого. Она продала брильянтовое кольцо, похищенное в числе прочего во время недавней кражи со взломом. Скупщик подержанных вещей, которому она его продала, сообщил об этом в полицию.

Разговор наш начался не слишком многообещающе.

— А почему именно вы? — осведомилась она подозрительно. — Я думала, что попавшие в беду люди имеют право сами выбирать защитника. И особенно когда они ни в чем не виноваты, как я.

— Вопрос о виновности или невиновности, мисс Баркер, здесь вообще не встает. В суде имеется список всех городских адвокатов. И мы по очереди защищаем тех обвиняемых, кто не в состоянии сам оплатить услуги адвоката. Моя фамилия оказалась очередной в списке, только и всего.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Гуннарсон. Уильям Гуннарсон.

— Странная какая-то фамилия, — заметила она, морща нос.

Она не была сознательно груба со мной, но просто мне не доверяла: страх пробудил в ней тупое упрямство. Я пожалел, что разговаривать мы вынуждены в тюремном помещении.

— Старинная скандинавская фамилия. А Баркер ведь английская?

— Кажется. Или это имеет значение?

Она изо всех сил старалась держаться с непринужденной иронией, укрыться за каким-нибудь щитом от того, что было сейчас вокруг. Ее взгляд скользнул по стенам камеры, по стальной двери с глазком из бронестекла, по решеткам на окнах, по столу и стульям, наглухо привинченным к стальному полу. Ее темные глаза раскрывались все шире, словно в попытке осмыслить все это, постигнуть положение, в каком она очутилась. Провела она в тюрьме одну ночь.

— Вы ведь не хотите остаться здесь?

— Наоборот! Я только и мечтаю поселиться тут навсегда и обзавестись хозяйством!

— Я просто имел в виду, что быстрее всего выбраться отсюда можно, сказав правду. Объясните мне, как к вам попало брильянтовое кольцо, которое вы продали Гектору Бродмену?

— Чтобы вы раззвонили об этом всем и каждому?

— Я ваш адвокат, мисс Баркер. Почему вы решили, что я злоупотреблю вашим доверием?

— Что такое адвокаты, я знаю! — бросила она загадочно. — А заставить меня говорить у вас руки коротки. Вот так.

Она поглядела на меня с унылой гордостью. Худая брюнетка, по-своему привлекательная. В соответствующем обрамлении, элегантно одетая, она, возможно, выглядела бы красавицей — такой женщиной, которой хочется подарить кольцо.

— Кто дал вам кольцо, мисс Баркер? Я убежден, что вы его не украли. Вы не грабительница. Даже полиция не считает, что вы сами проникли в дом Симмонсов.

— Тогда почему меня арестовали?

— Вы это знаете не хуже меня. Последнее время произошло несколько крупных краж со взломом. Без сомнения, работа организованной банды.

— Вы считаете, что я в нее вхожу?

— Нет. Но ваш отказ дать объяснение волей-неволей подводит полицию к такому выводу. Они знают, что вы покрываете преступников, и, упорствуя, вы навлекаете на себя подозрения в соучастии. Вы очень себе вредите.

Она облизнула пересохшие губы кончиком языка. Я подумал было, что сейчас услышу правду, но темные глаза скосились вбок и вниз.

— Кольцо я нашла, — произнесла она глухо. — Подобрала на тротуаре, когда возвращалась домой из больницы. Как я и объяснила полицейским.

— Вы говорите неправду, мисс Баркер. Кольцо вам кто-то дал. Если вы доверитесь мне и позволите вести ваше дело, я убежден, что добьюсь для вас условного приговора. Но для этого вы должны рассказать все без утайки.

— Ну хорошо. — Она прижала ладонь к груди. — Мне его подарили... как обручальное.

— Кто вам его подарил?

— Один человек. Я с ним познакомилась в Сан-Франциско. Во время отпуска.

Лгунья она была никудышная: голос у нее вдруг понизился почти до шепота, словно ей не хотелось выслушивать собственную ложь.

— Вы не могли бы описать его?

— Очень красивый, высокий, смуглый. Как говорится, неотразимый. Примерно вашего роста. Ну, и возраста тоже вашего, — добавила она неуверенно.

— А его фамилия?

— Фамилии он мне не сказал. Я ведь видела его только один раз.

— Но он же подарил вам обручальное кольцо. С брильянтом, который стоит долларов четыреста — пятьсот.

— Возможно, он не знал, сколько оно стоит. И вообще это была любовь с первого взгляда. — Она попыталась изобразить восторг и гордость, стремясь претворить эту выдумку в реальность хотя бы для себя.

— Если вы намерены лгать, мисс Баркер, то уж лучше вернитесь к версии, что нашли его на тротуаре.

Она царапала юбку ногтями в проплешинках облупившегося лака.

— Не понимаю, почему вам надо меня мучить! Вы хуже, чем лейтенант Уиллс. Почему вы не оставите меня в покое?

— И оставлю, когда вы скажете правду.

— Ну, а если я скажу... скажу вам все про этого типа в Сан-Франциско? Его фамилию и остальное. Тогда что?

— Думаю, мне удастся вас вызволить. Он ведь здесь, в Буэнависте, верно? Вы в него влюблены?

— Не смешите меня. — Ей вовсе не было смешно. — Ну вы меня вызволите. А дальше что?

— Для вас — ничего. В худшем случае два года условно.

— Вы так думаете? А я твердо знаю, что двух лет не проживу.

— Но ведь это же совсем не страшно.

— Я не о том. Я об этом.

Она провела пальцем по горлу и со свистом втянула воздух между зубами и языком. Эта зловещая пантомима удивила меня и встревожила. А ее как будто напугала даже больше, чем она уже была напугана. Кровь отхлынула от ее лица. Оно стало землистым.

— Вам угрожали?

Она подергала себя за нижнюю губу и кивнула — чуть-чуть, словно в зарешеченное окно за нами подглядывали.

— Кто вам угрожал?

Она промолчала, не спуская с меня настороженных глаз.

— Если член банды, вы окажете услугу всем нам, назвав его. Поможете мне, полиции, себе. И исполните свой гражданский долг.

— Как же! Как же! И кончу на кладбище. Ушли бы вы, мистер Гуннарсон, и оставили меня в покое, а? Вы же ничего не понимаете. Я хочу помочь и вам и всем и выбраться отсюда хочу. Да только, кроме того, я хочу жить.

— Кто вам угрожал?

Она дважды мотнула головой — сердито и упрямо. Потом поднялась и отошла к окну. Ее больничные туфли ступали по стальным плитам совсем бесшумно. Она встала спиной ко мне, глядя на башенку с курантами, венчающую здание суда.

Я остался сидеть, раздраженно уставившись на ее затылок, на темные, гладко причесанные волосы. Угадать, какие секреты прятались в голове под ними, я не мог, но не сомневался, что ничего криминального в этих секретах нет. Все необходимые приметы у Эллы отсутствовали — ни тупой покорности судьбе, ни бешеных вспышек протеста, ни неуловимого звериного запаха хищницы, отрастившей когти.

Мои мысли прервал скрип ключа в замке. Старшая надзирательница, которая проводила меня сюда, приоткрыла тяжелую дверь.

— Лейтенант Уиллс просит вас, сэр, выйти к нему.

Девушка у окна вздрогнула, но тут же справилась с собой и продолжала смотреть сквозь решетку, словно стрелки часов на башенке ее гипнотизировали. Я вышел в коридор.

Лейтенант уголовной полиции Харви Уиллс навалился грудью на перила верхней площадки винтовой лестницы. Ему было за пятьдесят, и за ним тянулись, будто дорога вверх по склону, три десятка лет, отданных поддержанию закона и порядка. Седые волосы подстрижены ежиком, нос как таран. Его облик и манера держаться хорошо гармонировали с серо-стальной угловатостью тюрьмы.

— Мне это не нравится, — сказал я, едва надзирательница закрыла дверь. — Расспрашивать клиента здесь достаточно трудно и без вмешательства полицейского управления.

— Вмешиваться я не собираюсь. Просто выяснилось еще кое-что, и, по-моему, для вас не безынтересное. А что, вам с ней не легко? — добавил он с легким вопросом в голосе.

— Она перепугана.

— Так почему же она упирается и скрывает факты, которые нам нужны? Дело ведь не мелкое, Билл. Семнадцать краж со взломом, денег и ценностей похищено почти на сорок тысяч. В первый раз за пять месяцев мне что-то забрезжило, когда ваша клиенточка явилась в лавку Бродмена с брильянтовым кольцом миссис Симмонс.

— Продажи кольца она не отрицает. Но продажа еще не доказательство, что она соучастница краж.

— Доказательство, если добавить другие факты. Я кое-что вам скажу, поскольку не хочу видеть, как вы подставляете себя под удар. Выяснился важный факт, связывающий воедино больше половины этих краж. В девяти случаях — в девяти из семнадцати — в момент кражи кто-то из семьи потерпевших лежал в больнице. А остальные, если он жил не один, как раз навещали больного. Банда, совершенно очевидно, получала сигнал из больницы, что в доме никого нет.

— Но почему винить Эллу Баркер? В штате больницы не меньше двухсот человек.

— Двести сорок семь. Мы все эти месяцы их проверяли. Но только одна из них продала брильянтовое кольцо, похищенное у Симмонсов. И только у одной из них в ящике бюро были спрятаны платиновые часики, взятые у Дентонов.

— Какие еще часики?

— А вот эти! — И Уиллс жестом фокусника достал сверточек, развернул папиросную бумагу и показал мне дамские часики толщиной в спичку. — Мы нашли их нынче утром в комнате Эллы Баркер. Миссис Дентон их опознала.

Я ощутил пустоту у себя за спиной, точно камера с Эллой лифтом ухнула вниз, и тут понял, как много поставил на эту девушку. Возможно, я ошибся, поверив в ее невиновность. Возможно, ее безучастность была просто угрюмой настороженностью, ее страх — естественным страхом перед тем, что ее ожидало.

— Я хочу всего лишь спросить ее, как они к ней попали, — сказал Уиллс. — Против этого вы возражать не станете?

— Спрошу у нее я.

Но прежде чем мы успели вызвать надзирательницу, снизу кто-то крикнул:

— Лейтенант! Вы там? Уиллс нагнулся через перила:

— Что там еще, Гранада?

— Происшествие на Пелли-стрит.

— Какое происшествие?

На дне лестничного колодца среди изогнутых теней возникло смуглое мрачное лицо сержанта Гранады.

— Кто-то попытался пристукнуть Гектора Бродмена.

2

Уиллс разрешил мне поехать с ними, и я устроился на заднем сиденье его черного «форда-меркюри». Гранада сел за руль и включил сирену. У нас за спиной контрапунктом подвывала еще одна сирена. Мы не успели вылезти из нашего «мер-кюри», как сзади затормозила машина «Скорой помощи». Лавка Бродмена — в центре трущобного района — была втиснута между мексиканской закусочной, специализирующейся на тамале[1], и захиревшей гостиницей. На витринном стекле было крупно выведено от руки: «Покупаем и продаем все, включая кухонные раковины. Скупка старого золота по самым высоким ценам». Внутри она смахивала на гнездо гигантской сороки, буквально утопая в пестрых обломках человеческих жизней. В глубине пыльного сумрака точно призрачное облачко маячил белый колпак. Унылый голос произнес из-под него:

— Он вот тут.

Уиллс и Гранада двинулись на голос. Они шли, как ходят полицейские — тяжелой походкой, в которой таится смутная угроза. Следом рысили санитары из машины «Скорой помощи», один высокий, другой низенький, легкие на ногу, как привидения, а я заключал процессию.

На кушетке сидел лысый мужчина в поблескивающей накладной шевелюре из крови. Его поддерживал худой загорелый человек в белом колпаке и переднике, точно повар за барьером кафетерия. Человек с окровавленной головой тяжело дышал: с хрипом втягивал воздух и со стоном отдувался. Его глаза под мохнатыми бровями, спутанными как ветки в вороньем гнезде, повернулись к нам, точно два яйца в красных прожилках. Он отодвинулся от человека, который его поддерживал, умудрился встать на ноги и сделать несколько неуверенных шажков, будто толстый огромный малыш, который учится ходить, упал на колени и, тихо постанывая, пополз от нас в чащобу мебели.

— Что с ним такое? — сказал Уиллс.

— А вы не видите? — Человек в белом колпаке был серым — то ли от виноватой жалости, то ли от глубоко скрытой внутренней паники. — Кто-то стукнул его по голове, и крепко стукнул.

— А кто стукнул, Мануэль? — спросил Гранада.

Мануэль пожал плечами. Осторожно пожал. Шея его была напряжена, голова неподвижна — большой накрахмаленный колпак казался бруском льда, который он старательно удерживал в равновесии.

— Откуда мне знать? Стены толстые. Я раскладывал тамале по тарелкам. А потом услышал, как он вопит.

Его глаза опустились. Передник был в пятнах крови.

— Мы займемся беднягой, — сказал мальчик в белом халате. Высокий.

Я взглянул на него повнимательнее и увидел, что он вовсе не мальчик. Ему было по меньшей мере сорок. Под глазами у него набрякли голубоватые мешки. Тем не менее в нем чудилась гибкая легкость мужчины, который переступил порог пожилого возраста, но никак не расстанется с иллюзорно юношеской внешностью. Его напарник был много моложе, ясноглазый и пухленький, ну просто чуть-чуть подержанный херувимчик.

— Действуйте, Уайти, — сухо сказал Уиллс. — И не тяните.

Бродмен старался залезть под голливудскую кровать. Но она была слишком низкой, и он тщился поддеть ее разбитой головой, точно кабан, выкапывающий корешки.

Санитары ухватили его крепко, но бережно. Поддерживая с обоих боков, поставили на ноги. Он брыкался, как взбесившийся мустанг.

— Ну, ну, — уговаривал высокий пожилой юнец, — тебя, старичок, двинули крепко, но все пройдет. Вот отвезем мы тебя к доктору, и будешь ты здоровехонький.

Бродмен продолжал отбрыкиваться. Они приподняли его над полом, успокоительно бормоча с почти мазохистским терпением, свойственным санитарам.

— Он чего-то боится? — спросил Гранада.

Бродмен ответил ему страшным пронзительным голосом:

— Я не хочу никуда ехать. Вы не имеете права насильно класть меня в больницу.

И вновь принялся вырываться. Санитары устали. У низенького на подбородке кровоточила царапина. В белесых глазах Уайти стояли слезы, мышиного цвета волосы потемнели от пота.

— Сержант, вы нам не поможете?

— Вы ведь сказали, что сладите с ним, а мне конфликты с профсоюзом ни к чему! — с ехидной улыбочкой ответил Гранада.

— Хватит, Пайк! — рявкнул Уиллс. — Бродмену от этого пользы никакой.

Гранада был могучий мужчина с бычьими плечами, и Бродмен волей-неволей перестал брыкаться. Они вынесли его за руки и за ноги, головой вниз, хотя он все еще судорожно пытался вырваться.

Собравшиеся у машины зеваки при виде крови загудели, как мухи. Санитары уложили его на носилки и затянули ремни.

Гранада ухватил передние ручки, Уайти с напарником — задние, и они втолкнули Бродмена внутрь машины. Он снова закричал:

— Не поеду! А лавка как же? Они меня грабят, чуть отвернись. Разбойники и убийцы!

— Успокойся, а? — услышал я голос Гранады, неожиданно мягкий. — Никто тебе ничего плохого не сделает.

Бродмен умолк, а Гранада продолжал в убаюкивающем ритме:

— Не волнуйся, Гектор, за лавкой мы присмотрим, ведь за то нам и платят.

Гранада выбрался наружу и сказал Уайти:

— Вроде бы я его утихомирил. Везите побыстрее. Травма, пожалуй, опасней, чем кажется.

Уайти залез в машину, и она с ревом унеслась, заставив зрителей броситься врассыпную. Смуглая женщина в шали произнесла замогильным шепотом:

— Кто бы его ни пришиб, Бродмен давно напрашивался, чтобы с ним разделались.

Зеваки начали расходиться, возможно, не желая показывать, насколько они с этим согласны. Гранада повысил голос:

— Те, кто живет по соседству, зайдите, пожалуйста, в лавку. Все зайдите. Мистер Бродмен подвергся физическому воздействию и, возможно, был ограблен. Любые сведения будут приняты с благодарностью.

С заметной неохотой они по двое, по трое начали входить в лавку. Набилось их там человек двадцать: портье из гостиницы за стеной, повар из закусочной и еще несколько испано-американцев, женщины с испуганными глазами в жалких платьишках, пенсионер, опирающийся на палку, и смуглая Кассандра в шали.

Они неловко оглядывались, на что бы присесть среди бродменовской коллекции старой мебели. Гранада задавал им вопросы, а Уиллс бродил по лавке. Я сел на потертый кожаный пуфик в углу и слушал, надеясь почерпнуть из ответов что-нибудь полезное для моей клиентки.

Напрасная надежда. Обитатели Пелли-стрит в присутствии представителей закона, казалось, утрачивали дар речи. Когда Гранада спросил женщину в шали, что, собственно, означали ее слова, она сослалась на полученные из пятых рук сведения, будто бы он давал деньги в рост из двадцати процентов еженедельно. Врагов у него хватало, но она никого из них не знает.

Старик с палкой, судя по его поведению, знал еще что-то — подобных глухих маразматиков в природе не существует, — но сохранил свой секрет при себе. Я запомнил, что зовут его Джерри Уинклер и живет он, по его словам, в гостинице рядом.

Оставив Мануэля напоследок, Гранада нажимал на него как мог. Однако кровавые пятна на его фартуке объяснялись крайне просто — Бродмена он нашел на полу почти без сознания и помог ему добраться до кушетки. А потом позвонил в полицию. И больше ничего не делал, ничего не видел, ничего не слышал.

— Бродмен ничего тебе не говорил?

— Сказал, что его хотели ограбить.

— Кто хотел?

— Он не сказал. А сказал, что сам с ними посчитается. Он даже не хотел, чтобы я вызвал... вас вызвал.

— Почему?

— Не сказал.

Гранада сердито махнул, чтобы Мануэль ушел, но тут же позвал его назад.

— Еще что-нибудь, мистер Гранада?

Гранада сказал, блеснув зубами в улыбке, которую его угрюмое лицо не подхватило:

— Просто хочу передать привет твоему брату. Напомнить о себе.

— А он не забывает. Моя невестка, Секундина, все время ему про вас напоминает.

Улыбка Гранады, вроде бы ни в чем не изменившись, превратилась в злобную гримасу.

— Приятно слышать. А где Гэс сейчас?

— Поехал ловить рыбу. Я его отпустил на день.

— Так он теперь у тебя работает?

— Вы же сами знаете, мистер Гранада.

— А прежде работал у Бродмена, так?

— И это вы знаете. Гэс ушел от него. А мне был нужен помощник.

— Я немного не то слышал. Будто Бродмен его выгнал.

— Люди чего не наврут, мистер Гранада. — Слово «мистер» Мануэль иронически подчеркнул.

— Лишь бы ты с них примера не брал. И скажи Гэсу, когда он вернется с рыбой, что он мне требуется.

Мануэль вышел, балансируя тяжелым колпаком на голове.

— Пелли-стрит! — произнес Гранада, ни к кому не обращаясь, встал, повернулся ко мне и сказал энергично: — Может быть, сведение счетов, мистер Гуннарсон. Двадцать процентов в неделю — вполне побудительная причина для тех, кому нечем уплатить. Я уже слышал, что Бродмен ничем не брезгует. Может, он давно подпольный миллионер. Вроде тех бродяг, у которых в лохмотья зашиты чековые книжки.

— Если бы мне кто-нибудь зашил за лацкан пухленькую чековую книжку!

— А я думал, все адвокаты купаются в деньгах.

Следом за Уиллсом мы направились в глубину лавки. Там часть помещения была превращена в прямоугольную клетку со стенами и потолком из стальной сетки. Дверь из той же сетки в стальной раме стояла распахнутая, навесной замок был отперт, и мы вошли в этот странноватый кабинет Бродмена.

В дальнем углу клетки чернел куб старомодного железного сейфа. Упиравшаяся изголовьем в сейф незастеленная койка была полускрыта массивным старым письменным столом. На нем среди бумажных сугробов виднелся телефонный аппарат со снятой трубкой. Я протянул руку, чтобы положить ее на рычаг, и чуть не провалился сквозь пол. Гранада вцепился мне в плечо железными пальцами.

— Осторожнее, мистер Гуннарсон!

Я попятился от открытого люка и поглядел на деревянные ступеньки, исчезавшие в желтоватом сумраке. Гранада положил трубку на рычаг, и телефон тут же зазвонил. Уиллс взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и выхватил трубку у Гранады.

— Дай мне, Пайк.

Слушая, Уиллс бледнел, и на его лице четко вырисовывались грязные потеки пота.

— Нехорошо. Срочно пошлите туда бригаду. Понятно? — Он повесил трубку и сказал Гранаде: — Бродмен умер.

— От ударов по голове?

— Будем считать, что так, если вскрытие не обнаружит чего-то другого. Пока точно мы знаем только, что его убили. Пошарь в подвале, Пайк. Там полно старых ковров и матрасов, и вроде бы кто-то их ворочал. Я ничего интересного не нашел, но, может, тебе повезет больше.

— А что мне надо искать?

— Тупое орудие со следами крови. — Гранада полез в подвал, а Уиллс повернулся ко мне: — Мистер Гуннарсон, я рад, что вы задержались тут. Мне надо с вами поговорить. То, что произошло, меняет ситуацию вашей клиентки.

— К лучшему или к худшему?

— Ну, это зависит главным образом от нее самой, ведь так? И от вас. Последние сутки она провела в тюрьме, и, следовательно, в отличие от прочих членов банды, руки у нее этим убийством замараны быть не могут. Так что у нее нет никаких разумных причин не пойти с нами в открытую и тем, возможно, избавить себя от больших неприятностей.

— Но что она может знать об этом убийстве?

— Я ведь не утверждаю, что ей о нем известно что-нибудь конкретное. Но опознать других членов банды она способна. Если она даст честные показания... — Уиллс сделал жест, совсем не гармонировавший с его личностью: разжал кулак, словно выпуская на волю птичку. — Поймите меня правильно, я не предлагаю сделки. Но что бы с нами было, если бы люди не шли нам навстречу?

То же, что и сейчас, подумал я, ведь навстречу они не идут. Тем не менее попытка Уиллса перейти на мой язык произвела на меня впечатление.

— По-вашему, это убийство — работа той же банды?

Он кивнул.

— Мы некоторое время подозревали, что Бродмен — их скупщик. Во всяком случае, что он один из их каналов сбыта. На прошлой неделе мы получили конкретную улику: на аукционе в Лос-Анджелесе были выставлены старинные часы из золоченой бронзы. Кто-то из тамошних специалистов по кражам заметил их, потому что вещь уникальная, и заглянул в наш список. Часы значились среди похищенного у Хемшайров в Футхилском округе, а на аукцион их вместе с другими вещами прислал Бродмен. Ну, конечно, у него было наготове объяснение: часы он купил у оказавшейся в стесненных обстоятельствах почтенной старушки, которую никогда прежде не видел. Откуда ему было знать, что они краденые? Да, конечно, наш список ему прислали, как всем закладчикам, но у него плоховато со зрением. Если он все время будет перечитывать полицейские списки, так когда же ему заниматься делом?

Уиллс прислонился к письменному столу и задумчиво посмотрел сквозь сетку. Сваленные в беспорядке вещи неопровержимо свидетельствовали, что ничего этого туда с собой не возьмешь.

— Бродмену было бы лучше попасть за решетку, — сказал он, — но часы на арест не потянули. Доказать, что он знал их происхождение, мы не могли. Однако он понял, что мы его вычислили, и хотел очиститься. Когда вчера Элла Баркер продала ему этот брильянт, он бросился к телефону, едва она вышла из лавки.

— Вы думаете, он знал, что кольцо краденое?

— Уверен. Кроме того, он знал ее.

— А вы можете доказать это, лейтенант?

— Безусловно. И говорю это, чтобы дать вам возможность выйти из-под удара. Примерно полгода назад Бродмен лежал в больнице, и Элла была одной из его палатных сестер. Они словно бы подружились. Спросите у нее сами, когда заговорите с ней о платиновых часиках. И добейтесь ответа — вы ей услугу окажете. Ей-богу, мне совсем не хочется смотреть, как вашу клиенточку переедет паровой каток.

— Так вы, по-вашему, паровой каток?

— Не я, а закон.

Тут появились другие служители закона с фотокамерами и наборами для снятия отпечатков пальцев. Я вышел на улицу. В глаза ударил режущий солнечный свет, двумя лезвиями отражавшийся от хромировки двух полицейских машин у тротуара.

На этой убогой улице они привлекали внимание, но в обратном смысле. Прохожие отворачивали от них головы, точно пытаясь избежать их черных чар. Я догадался, что слух о смерти Бродмена распространился по городу, как зловещее пророчество о бедах, поджидающих Пелли-стрит.

Перед подъездом гостиницы, опираясь на палку, стоял Джерри Уинклер — шаткий треножник, поддерживающий тяжелую седую голову. Тщательно уравновесившись, он взмахнул палкой. Я подошел к нему.

— Говорят, сынок, Бродмен умер?

— Да, умер.

Старик захихикал — в просвете между усами и бородой завибрировал красный язык.

— Так, значит, дело убийством обернулось?

— По-видимому.

— А вы адвокат, верно? — Узловатая рука в синей сетке вздутых вен прикоснулась к моему локтю. — Я Джерри Уинклер, меня все знают. Мне на суде быть свидетелем не доводилось. А вот мой приятель был. Так он говорил, что свидетелям платят.

— Несколько долларов. Суд просто оплачивает вам потраченное время.

— Времени-то, чтобы тратить, у меня хоть отбавляй. — Он потер волосатый подбородок и заглянул мне в лицо, как старый голодный пес в надежде на косточку. — А вот долларов маловато.

— У вас есть какие-то сведения, касающиеся смерти Бродмена?

— Может, и есть, только бы оно того стоило. Подниметесь ко мне в номер, поболтаем немножко?

— Кое-какое время потратить я могу, мистер Уинклер. Моя фамилия — Гуннарсон.

Он провел меня через затхлый вестибюль вверх по узким истертым ступенькам и по тесному коридору в свою конурку в дальнем конце. Железная кровать, умывальник, комод с мутным зеркалом, старомодная качалка и атмосфера одиночества и бесцельного ожидания.

Он усадил меня в качалку у единственного окна, выходившего в проулок, а сам, покряхтывая, медленно опустился на край кровати и наклонился вперед, по-прежнему опираясь на трость.

— Я хочу поступить по совести. Да только не хочу, чтобы мне от этого стало хуже, чем было.

— Но почему?

— А всякие косвенные следствия. У всего есть косвенные следствия. Попробуйте прожить на пенсию шестьдесят долларов, коли думаете, что это так просто. Одежду я получаю от Армии спасения, и все-таки остаюсь без цента к концу месяца. Иногда Мануэль меня бесплатно кормит. То есть в конце месяца.

— Так Бродмена убил Мануэль?

— Я этого не говорил. Я еще ничего не сказал. Само собой, я хочу исполнить свой долг, но какой будет вред, если я еще и немножко заработаю, а?

— Вы обязаны сообщать властям все, что вам известно, мистер Уинклер. Вам уже грозят неприятности за сокрытие сведений.

— Я не скрываю, а просто припомнил только сейчас. Память-то у меня уже не та.

— Что вы припомнили?

— То, что видел. — Он замялся. — Я думал, что мне за это что-нибудь причитается.

Комнатушка, хитрый несчастный старик угнетали меня, и я сделал жест, который был мне не по карману, — достал пять долларов из своего довольно тощего бумажника и протянул ему.

— Ну, во всяком случае за несколько обедов вы заплатить сможете.

Он взял их со светлой улыбкой.

— А как же! Хороший вы мальчик. И Джерри Уинклер будет поминать вас в молитвах. — Не меняя тона, он продолжал: — Голову Бродмену разбил Гэс Донато. Младший брат Мануэля.

— Вы видели, как это случилось, мистер Уинклер?

— Нет. Но я видел, как он туда вошел и как вышел. Я сидел тут у окошка, вспоминал былые деньки, и, смотрю, Гэс на пикапе въехал в проулок. Берет из кузова монтировку, засовывает под брючину и тихонько открывает заднюю дверь Бродмена. А через несколько минут выходит с мешком на спине, бросает его в машину и идет за новым.

— Вы не знаете, что было в мешке?

— Нет. Только он был набит битком. И другие тоже. Он еще четыре-пять принес. Сложил в пикап и укатил.

Я поглядел в его выцветшие глаза:

— Вы уверены, что это был именно он?

— А как же! — Он постучал тростью по голым половицам. — Я Гэса Донато чуть не каждый день вижу. А тут особое внимание обратил, потому что ему не положено водить машину.

— Слишком молод?

— Чего нет, того нет. Но условно освобожденным водить машину запрещается. А у него из-за машин неприятностей и так хватало — из-за них-то его и арестовали.

— А Гэс ваш друг?

— Не сказал бы. Вот Мануэль — тот друг.

— Но, по вашим словам, вы с Гэсом постоянно видитесь.

— Верно. В закусочной у Мануэля. С тех пор как Бродмен его турнул на той неделе, он у Мануэля посуду мыл.

— А почему Бродмен его уволил?

— Я так толком и не понял. Что-то из-за часов. Золотых настольных часов. Гэс отправил их куда-то, куда не следовало. Я слышал, как Мануэль спорил с Бродменом в проулке.

Я открыл окно. У задней двери бродменовской лавки о чем-то совещались двое в штатском. Они подозрительно уставились на меня. Я попятился и закрыл окно.

— А вы ничего не упускаете, мистер Уинклер?

— Стараюсь.

3

Я оставил его в бродменовской клетке с Уиллсом, а сам взял такси — мне не терпелось продолжить разговор с Эллой Баркер. Вот только она совсем не хотела его возобновлять.

Когда надзирательница ввела меня в камеру свиданий, Элла даже не подняла головы. Она сидела, положив худые руки на стол, поникшая, съежившаяся, точно птица, утратившая надежду вырваться на волю. Позади нее в зарешеченное окно било предвечернее солнце, расчерчивая ей спину полосками теней.

— Возьмите себя в руки, Баркер. Первый день всегда самый тяжелый. — Надзирательница потрогала ее за плечо. Возможно, намерения у нее были самые лучшие, но голос звучал наставительно, почти угрожающе. — К вам опять пришел мистер Гуннарсон. Вы же не хотите, чтобы он смотрел, как вы киснете.

Элла отдернула плечо от ее руки.

— Если ему не нравится смотреть, так пусть не приходит. Ни опять, ни потом!

— Чепуха! — сказала надзирательница. — В вашем положении адвокат вам очень нужен, хотите вы того или нет.

— Миссис Клемент, вы не оставите нас вдвоем?

— Как скажете.

И надзирательница удалилась, потряхивая связкой ключей, точно тоскливыми кастаньетами. Я сел к столу напротив Эллы.

— Гектор Бродмен умер. Его убили.

Темные ресницы прикрывали ее глаза. Она упорно их не поднимала. Мне почудилось, что я ощущаю запах ее страха — какую-то едкость в воздухе. Но, может быть, это был запах тюрьмы.

— Вы ведь были знакомы с Бродменом?

— Как с пациентом. Таких знакомых у меня не сосчитать.

— А что с ним было такое?

— У него удалили опухоль. Доброкачественную. Прошлым летом.

— Но вы виделись с ним и после?

— Один раз он меня пригласил, — ответила она все тем же монотонным голосом. — Я ему как будто нравилась, а приглашениями меня не слишком заваливают.

— О чем вы разговаривали с Бродменом?

— Да почти только о нем. Он ведь был пожилым человеком. Вдовцом. Все время рассказывал про великую экономическую депрессию. У него где-то в восточных штатах было свое дело. А в депрессию он и его первая жена потеряли все, что успели скопить. Ну все-все.

— Так у него была и вторая жена?

— Я этого не говорила. — Наконец она подняла на меня глаза. Полные испуга. — Вы что, думаете, я бы вышла за жирного лысого старика? Хотя, при желании, и могла бы.

— Значит, он сделал вам предложение? В первый же вечер?

Она замялась.

— Я с ним виделась еще раза два. Ну, пожалела его.

— И где он вам его сделал?

— В машине. Выпил лишнего у... — Ее губы на мгновение остались открытыми, потом крепко сжались.

— Так где же?

— Где пришлось. Он меня катал. По городу. Свозил в горы.

— К своим друзьям?

— У него не было друзей, — ответила она чересчур быстро.

— Так где же он пил в тот вечер, когда сделал вам предложение? У себя дома?

— У него своего дома не было. Ел в ресторанах, а спал в лавке. Я ему сказала, что никакая женщина не согласится вести такую жизнь. Тогда он предложил переехать ко мне и обставить мою квартиру.

— Как щедро!

— Да уж куда щедрее. — Ее губы тронула улыбка. — Он все уже рассчитал. Ну, и в этот последний вечер я, пожалуй, крепко наступила ему на ногу. Он совсем скис. — В ее улыбке промелькнула жестокость.

— Так где, вы сказали, он пил?

— Я ничего не говорила. Но вообще-то пил он у меня. Сама я не пью, но держу бутылку для друзей.

— Каких, кроме Бродмена?

— Ну, для девочек из больницы. А про него я не говорила, что он был моим другом.

— Как же так? Он ведь подарил вам платиновые часы.

Она выпрямилась, напряженно вытянув шею, словно я накинул ей на шею петлю и открыл люк у нее под ногами.

— Никаких часов он мне не дарил!

— Если не он, то кто?

— Никто. Если вы воображаете, будто я принимаю от мужчин дорогие подарки...

— Часы нашли сегодня у вас дома.

Она закусила нижнюю губу. В окне над ее головой я видел башенку с курантами на здании суда. Солнце уже скрылось за ней. Тень башенки легла на окно, как осязаемый сгусток тьмы. Где-то в железном чреве здания гремели кастрюли и сковородки. Стрелки на циферблате показывали половину шестого.

— Часы мне подарил не Гектор Бродмен, — сказала она. — Я не знала, что они краденые. Когда молодой человек дарит девушке часы или кольцо, как-то не думаешь, что они могут быть крадеными.

— С вами поступили подло и грязно, — сказал я. — На вашем месте я бы постарался расквитаться с тем, кто это сделал.

Она кивнула, прикрыв рот ладонью, внимательно глядя на меня.

— Вы не расскажете мне все, Элла? Скоро ужин, и меня попросят отсюда. А если вы отложите на завтра или послезавтра, может быть уже поздно.

— Поздно? — переспросила она из-за ладони.

— Для вас — поздно. Сейчас у вас есть шанс помочь полиции найти убийцу Бродмена. И я настоятельно рекомендую вам воспользоваться им. Если вы этого не сделаете, а его поймают, ваше положение очень затруднится.

— А как он... Бродмена?

— Размозжил ему голову. И вы будете сидеть здесь и молчать, а он тем временем ускользнет?

Элла провела рукой по собственной голове. Образ, возникший в ее сознании, был настолько ярким, что она взъерошила свои темные волосы и не пригладила их.

— Я понимаю, вы не хотите, чтобы это случилось и с вами. Но как насчет других людей? В конце-то концов вы — медицинская сестра, и, держу пари, чертовски хорошая.

— Льстить мне незачем, мистер Гуннарсон. Я и так скажу вам, кто мне дал кольцо и часы.

— Гэс Донато?

На это имя она никак не отреагировала.

— Нет. Его зовут Ларри Гейнс.

— Человек из Сан-Франциско?

— Он служит спасателем в клубе «Предгорья». Никакого человека из Сан-Франциско не было.

Это признание обошлось ей дороже всех остальных. Она поникла и надолго замолчала. А я с готовностью воспользовался паузой, чтобы закурить сигарету и собраться с мыслями. Защитнику вести допрос — тяжелая работа даже при самых благоприятных обстоятельствах. И хуже всего не в суде, а с глазу на глаз, когда приходится вбивать клиентам в глотку их собственную ложь, пока они ею не подавятся.

Элла устала лгать. И рассказала мне короткую, но отнюдь не простую историю своих отношений с Ларри Гейнсом.

Познакомилась она с ним через Бродмена. Во второй раз, когда они встретились вечером, он повез ее к Ларри Гейнсу. Видимо, он чувствовал, что не слишком способен составить ей компанию в одиночку. Ларри оказался совсем другим — настолько, что она недоумевала, как между ним и Бродменом могли завязаться дружеские отношения. Он был красив, воспитан и старше ее лишь на три-четыре года. Жил он в каньоне за городской чертой. Это было замечательно — сидеть между двумя мужчинами в маленьком домике Ларри, пить кофе по-турецки, который сварил Ларри, слушать пластинки на его проигрывателе. И, сравнивая их, она про себя решила, что Гектор Бродмен ей не подходит.

Во второй вечер, который они провели втроем, в ней пробудилась сладкая надежда, что, может быть, Ларри... Он всячески показывал, что она ему нравится! Например, они серьезно заговорили о жизни, и он очень интересовался ее мнением. А Бродмен сидел в углу с бутылкой.

В тот же вечер она порвала знакомство с Бродменом. И вообще, она не терпит пьяниц. Ларри выждал четыре дня — самые длинные четыре дня в ее жизни — и позвонил ей. Она испытала такую радость и благодарность, что позволила соблазнить себя. Она берегла свое девичество, но он был таким ласковым, таким бережным!

И после он совсем не изменился к ней, как заведено у мужчин, а оставался все таким же нежным и звонил чуть не каждый вечер. Он сказал, что хотел бы жениться на ней, но может предложить ей так мало! Они оба понимали, что человек с его умом и характером рано или поздно пробьется. Но для этого требовалось время или счастливое стечение обстоятельств. А пока того, что он получал в клубе, включая и чаевые, еле-еле хватало ему одному. Богачи, члены «Предгорий», все скряги, говорил он. Чтобы отодрать от их ладони пять центов, нужны клещи.

А ему особенно тяжело, объяснял он ей, потому что он сам из богатой семьи. Только все свои капиталы они потеряли в биржевом крахе еще до его рождения. И можно взбеситься, надрываясь за гроши, пока члены клуба посиживают на жирных задницах, а деньги для них растут на деревьях!

Вот и ему требуется деревце с долларами вместо листьев, говорил он, и он даже знает, как им обзавестись. Если его план удастся, они смогут пожениться еще в этом году и до конца своих дней жить ни в чем не нуждаясь. Но ему необходима ее помощь. Нужно, чтобы кто-нибудь, работающий в больнице, сообщал фамилии поступающих туда пациентов, особенно толстосумов из отдельных палат.

— И вы помогли ему, Элла?

Она замотала головой.

— Конечно нет!

— Так откуда же у вас брильянтовое кольцо и часы?

— Он мне подарил их до того, как я с ним порвала. Наверное, думал, что после этого я соглашусь. Но чуть я в нем разобралась, так сразу твердо решила ничего общего не иметь ни с ним, ни с его планами. С медсестры, которая подобным образом злоупотребит своим положением, надо сорвать халат у всех на глазах!

— Но полиции вы о его планах не сообщили.

— Ну, не могла я. — Она опустила глаза. — Порвать порвала, но ведь сердцу не прикажешь. А до Ларри я ни в кого по-настоящему не влюблялась. Я совсем потеряла голову. Вот на прошлой неделе... — Она снова оборвала фразу.

— Что на прошлой неделе?

— Я читала в газете про ограбление домов и магазинов у нас в городе. И не могла поверить, что грабитель — Ларри. Ко знала, что он тут как-то замешан. Ну, и почувствовала, что должна узнать точно, так это или не так. Я взяла машину у подруги и поехала к Ларри домой. Думала спросить его напрямую, грабитель он или нет. Правду он мне вряд ли сказал бы, но я хотела увидеть, какое у него будет лицо, когда я спрошу. А уж тогда соображу, как поступить. В доме горел свет. Я оставила машину на шоссе, а сама... ну, подкралась к двери, что ли. Слышу внутри голоса, он был с женщиной. Тут я постучала: мне все равно было, чем это кончится. Он открыл дверь, и я ее увидела — сидит на кушетке блондинка в японском кимоно, том самом, которое я у него надевала. Меня как ожгло, и я его обозвала. Ларри вышел, закрыл за собой дверь. Прежде он никогда не злился. А тут до того разъярился, что у него даже зубы застучали. Сказал, что, если я еще хоть раз туда приеду или буду ему еще как-то надоедать, один его друг пырнет меня ножом в сердце. Я перепугалась. Меня просто ноги не держали. Еле дошла до машины.

— А по имени он этого друга не назвал?

— Нет.

— Может быть, Гэс Донато?

— Ни про какого Донато я ни разу не слышала. Он сказал «друг». Хороши же у него друзья!

— Вам следовало пойти в полицию, Элла.

— Да знаю я. Вы считаете, что мне лучше рассказать им все сейчас, так?

— Безусловно.

— Вы правда уверены, что меня отпустят, если я дам показания?

— Так просто, боюсь, не получится. Если окружной прокурор признает их чистосердечными, он, конечно, согласится снизить сумму залога. Ведь она очень высока.

— Пять тысяч долларов. Таких денег мне взять неоткуда, и пяти сотен заплатить поручителю у меня тоже нет. А насколько вы сможете ее снизить?

— Обещать я ничего не могу. Все зависит от обстоятельств.

— Каких?

— Ну-у... сказали вы мне всю правду или нет. И скажете ли всю ее полиции и прокурору.

— А вы не верите, что это правда?

— Откровенно говоря, мисс Баркер, кое-что меня смущает. Почему вы продали Бродмену кольцо, которое подарил вам Ларри?

— Я хотела, чтобы Ларри знал, что я думаю о нем и о его паршивом кольце. Бродмен ведь был его приятелем, и я думала, что он ему доложит.

— А как мог Бродмен узнать, откуда у вас оно?

— Я ему сказала.

— Сказали Бродмену?

— Да.

— Он знал, что кольцо вам подарил Ларри?

— После того как я ему сказала, естественно, знал. Мы уставились друг на друга.

— Вы думаете, Бродмена убил Ларри? — спросила она.

— Или подослал к нему убийцу.

4

Я связался с Уиллсом и помощником прокурора Джо Ричем. Мы сидели с Эллой в комнате для допросов на первом этаже здания суда. Она повторила свой рассказ, а пожилой судебный секретарь Эл Джелхорн стенографировал его на машинке.

Нередко честные люди оказываются плохими свидетелями, так как неспособны дважды рассказать свою историю хоть сколько-нибудь убедительно. А история Эллы, даже в первый раз звучавшая не слишком правдоподобно, при повторении, когда истерическая настойчивость вдруг сменялась унылой неуверенностью в себе, производила впечатление неуклюжей импровизации. Уиллс и Рич ей не поверили. А вдобавок решили, что и я не верю.

Уиллс то и дело возвращался к Донато, стараясь вынудить ее к признанию, что она знакома с подозреваемым. Рич настаивал на том, что она прекрасно знала, чем занимается Гейнс, и, конечно, была его сообщницей. Чтобы про своего сожителя и не знать...

Тут я его перебил:

— Хватит, Джо! Мисс Баркер добровольно дала исчерпывающие показания, а вы пытаетесь извратить их и подать как признание.

— Если кто-то что-то извращает, так я знаю — кто.

— Ну а эта блондинка, — вмешался Уиллс, — которую вы, по вашим словам, видели у Гейнса в каньоне?

— Да, я ее видела, — ответила Элла.

— А описать ее можете?

Она обвела мужские лица взглядом, полным отчаяния.

— Я спрашиваю, описать ее вы можете?

— Дайте же ей собраться с мыслями, лейтенант! Уиллс свирепо оглянулся на меня:

— Описать кого-нибудь, если ты говоришь правду, можно и не собравшись с мыслями.

— Но зачем бы я стала врать про нее? — сказала Элла.

— Если она не существует, например. А если она существует, так опишите ее нам.

— Так я же не отказываюсь. Она очень красивая. Хотя свежести уже нет — ну, вы понимаете, о чем я говорю. И крашеная, по-моему. Но все равно очень красивая. Вы в кино ходите?

— При чем тут это?

— А вы когда-нибудь видели новую звезду, ну, Холли Мэй? Так вот женщина, которую лапал Ларри, похожа на Холли Мэй.

Уиллс и Рич обменялись ироническим взглядом. И Рич сказал:

— Какое отношение кинозвезда может иметь к таким подонкам?

— Но я же не сказала, что это она. Я сказала, что она похожа на нее!

— А вы уверены, что она существует на самом деле? Тут я озлился, сказал Элле, чтобы она перестала отвечать, и вышел. Уиллс и Рич вышли следом за мной.

— Вы совершаете ошибку, — сказал лейтенант. — Ведь теперь речь идет об убийстве. Ваша клиенточка сильно вляпалась. Лучше откройте все свои карты.

Джо Рич кивнул.

— Ваш долг перед вашей клиенткой — втолковать ей, что она должна рассказать правду. Я знаю, к чему клонится дело, когда свидетель начинает описывать лица с экрана. У меня гораздо больше опыта...

— Но пользы вам от него чуть. Слышите правду и не узнаете ее!

— Да неужели? Пусть она изложит эту версию в суде, и мы от нее камня на камне не оставим.

— Как бы не так!

Уиллс положил мне на плечо ладонь:

— Ладно-ладно, не нервничайте. Так до конца жизни и будете вспыхивать по всякому поводу? Пора бы чему-то научиться.

— Она же водит вас за нос, — сказал Рич. — А вам самолюбие мешает признать это.

Но я уже ослеп от ярости, пропитавшись адреналином. Повернувшись на каблуках, я вышел. На этот раз они не последовали за мной.

Телефонная будка в вестибюле остановила меня, точно часовой. Я прыгнул в нее и позвонил домой.

— А я поняла, что это ты, — сказала Салли. — Чуть он затрезвонил. Теперь ты поверишь в телепатию?

— Ну, раз уж у тебя столь сильно развито умение читать мысли на расстоянии, так скажи, зачем я звоню.

— Только не говори, что ты не вернешься домой к обеду! Я обошел этот скользкий вопрос:

— Ты все время ходишь в кино. Имя актрисы Холли Мэй тебе что-нибудь говорит?

— Еще бы! Ее все знают.

— Кроме меня.

— Только потому, что ты помешан на своей работе. Води ты меня в кино почаще, знал бы, что делается на свете. Но только она больше не снимается. Решила покончить с крысиными гонками, пока безвозвратно не лишилась душевного здоровья. Последнее — прямая цитата.

— Ты опять почитываешь журналы о кино?

— Нет. Так она мне сама объяснила.

— Ты знакома с Холли Мэй?

— С понедельника.

— А почему мне ничего не сказала?

— Вчера вечером попыталась, но ты не стал слушать. Мы встретились в больнице в понедельник днем. Она спросила у меня, который час. Я ей сказала и спросила: «А вы не Холли Мэй?» Она не стала отрицать, но добавила, что не хочет, чтобы об этом стало известно. Она предпочтет сохранить инкогнито.

— А что она тут делает?

— Насколько я поняла, она живет тут с мужем в уединении. Но разговаривали мы минуты две — меня позвал доктор Тренч. Он говорит, что для женщины на девятом месяце я в прекрасной форме.

— Чудесно. А фамилии мужа она не назвала?

— Нет. Но я запомнила ее с прошлого лета, когда читала в газетах об их свадьбе. По-моему, она вышла за канадца, разбогатевшего на нефти. Фамилия у него вроде бы шотландская — Баллантайн или что-то в этом духе. Во всяком случае она как будто не прогадала, если судить по норковому манто и прочему и прочему.

— Но что она за женщина?

— Для киноактрисы очень симпатичная, без вывертов. Спросила, когда мой срок и вообще. Сногсшибательная красавица, но головы ей это вроде бы не вскружило. А что?

— Да, собственно, ничего. Просто ее упомянули. А я и понятия не имел, что она живет тут.

— Ну тут полным-полно людей, про которых ты даже не слышал. — В голосе Салли появились зловещие ноты. — Например, никому не ведомая домохозяйка, умеющая сотворить шедевр из ноги барашка. Она сидит в своем скромном жилище, ожидая, когда же ее талант получит признание...

— Ты готовишь ногу барашка?

— Уже приготовила. С мятным желе. Я знаю, Билл, что мы не можем позволять себе подобную роскошь, но мне захотелось угостить тебя чем-нибудь повкуснее, а то последнее время я часами грежу и совсем тебя забросила. Ты ведь вернешься к обеду?

— Потороплюсь как смогу. Поставь в духовку.

— Ногу барашка в духовку ставить нельзя! Она высохнет!

— Так это же объедение! Что может быть вкуснее вяленого мяса?

Салли повесила трубку, не дослушав меня, а в моих жилах опять разбушевался адреналин. Я решил прогуляться пешком, чтобы его утихомирить. И что-то — но только не телепатия! — повлекло меня по длинной Главной улице в сторону трущоб.

5

На двери в лавке Бродмена красовалась полицейская печать. Я заглянул в запыленную витрину. Косые лучи вечернего солнца ложились на мебель и всякий брик-а-брак, припасенные Бродменом на черный день до того, как дни перестали для него существовать.

Тут я обнаружил, что прислушиваюсь к голосам, доносящимся из-за соседней двери: надрывный женский и пробивающийся сквозь него мужской — глуховатый и сердитый. Я направился туда и заглянул в окно закусочной. Мужчина в белом колпаке препирался через стойку с черноволосой женщиной, цеплявшейся за край стойки словно за уступ скалы, сорваться с которого означало бы смерть.

— Но они его убьют! — кричала она.

— И пусть. Он сам напросился.

— А как же я?

— Тебе будет только лучше.

Его глаза под белым колпаком были словно две щелки, залитые коричневой жидкостью. Вдруг они расширились — он увидел меня сквозь стекло двери. Я подергал ручку. Заперто.

Он помотал кудрявой головой и махнул мне — уходи. Рука его двигалась толчками, точно крыло семафора. Я указал на плакатик в витрине: «Открыто с 7 утра до полуночи». Он вышел из-за стойки, приоткрыл дверь и высунул нос наружу. Нос казался длиннее и острее, чем в первой половине дня.

— Извините, но закрыто. За углом на Главной улице есть очень хороший ресторан. — Тут он всмотрелся в меня внимательнее. — Вы что, полицейский? Я вас видел днем с мистером Гранадой.

— Я адвокат Уильям Гуннарсон. Нельзя ли мне поговорить с вами, мистер Донато?

— О моем брате я уже говорил с полицией.

Женщина почти навалилась ему на плечо. Она была молодой и хорошенькой, но ее лицо опухло и исказилось от горя. Запустив пальцы в спутанные блестящие волосы, она крикнула:

— Ничего ему не говори!

— Помолчи, Секундина. Ты дура. — Он обернулся ко мне, пытаясь справиться с обуревавшими его чувствами. По его щекам и лбу разбегались тени тревоги, точно трещины на засохшей глине. — Вы, значит, узнали, что полиция ищет моего брата. И предлагаете свои услуги?

— Вовсе нет. Я хотел бы поговорить о Бродмене, вашем соседе... вашем бывшем соседе.

Но Донато, казалось, меня не слышал.

— Мне адвокат не нужен. У меня нет денег платить адвокату. (Я понял, что он все еще продолжает свой спор с женщиной.) Будь у меня деньги, я бы сходил купить новую веревку покрепче и повесился.

— Врешь! — сказала она. — У тебя есть денежки в банке, а он твой единственный брат!

— А я — его единственный брат. Ну и что он сделал для меня?

— Он на тебя работал.

— Бил тарелки. Не протирал пол, а размазывал грязь. Но я ему платил. И ты не голодала.

— Фу-ты ну-ты!

— Фу-ты ну-ты — это Гэс. Он изображает из себя, а я подбираю осколки.

— Ведь он же невинен!

— Как сам дьявол невинен. Ее зубы бешено сверкнули.

— Врун поганый! Ты не смеешь так говорить.

— А Гэс, значит, правдивый? Вот что: мне до Гэса больше дела нет. Он мне не брат. Пусть живет, пусть подыхает, я про это знать ничего не хочу! — Он повернулся ко мне. — Ушли бы вы, мистер, а?

— Где ваш брат?

— В камышах где-нибудь. Почем я знаю! А знал бы, так сдал бы его в полицию. Он забрал мой пикап.

— На время взял, — возразила миссис Донато. — Он хочет его вернуть. Он хочет поговорить с тобой.

— Вы его видели, миссис Донато?

Ее лицо утратило всякое выражение.

— Откуда вы взяли?

— Значит, я вас неверно понял. Не могли бы мы пойти куда-нибудь побеседовать? Мне очень нужно задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— О людях, про которых вы, возможно, слышали. Например, есть такой Ларри Гейнс. Он работает спасателем в клубе «Предгорья».

Глаза у нее стали тусклыми, смутными, пыльными, как стеклянные глаза оленьих чучел.

— Я там в жизни не была. И никого из тамошних не знаю.

— Тони Падилью ты знаешь, — сказал ее деверь, многозначительно на нее взглянув.

— Кто он такой, мистер Донато?

— Бармен в этом клубе.

— А какое он имеет ко всему этому отношение?

— Никакого, — ответил он невозмутимо. — Как и мы с ней. А теперь, может, вы извините нас, мистер? Вы же видите, у нас семейная беда. И посторонним тут делать нечего.

В «Предгорья» я поехал на такси и сказал шоферу, чтобы он меня не ждал. На окруженной тенистыми деревьями автостоянке среди «кадиллаков» и спортивных машин приютился полицейский «форд-меркюри». Беседовать с полицейскими у меня никакого желания не было. Я прислонился к стволу подальше от «форда» в ожидании, когда подчиненные Уиллса покинут клуб.

Даже мысль о полицейских в этом клубе была ни с чем не сообразна. Клуб «Предгорья» принадлежал к тем монументально благопристойным заведениям, в стенах которых все еще можно тешиться иллюзией, будто солнце никогда не заходит над международной элитой. Вступительный взнос составляет здесь пять тысяч долларов, а число членов строго ограничено тремястами. Даже если у вас нашлись бы лишние пять тысяч, вам бы пришлось ждать смерти одного из них. А потом пройти проверку на голубизну крови.

С поля для гольфа от девятнадцатой лунки по двое, по трое к клубу тянулись его члены, выглядевшие так, словно каждый намеревался жить вечно. Мужчины с начищенными до блеска кожаными лицами, следующие за солнцем от Акапулько до Жуан-ле-Пэн. Пожилые широко шагающие женщины в туфлях на среднем каблуке с английскими интонациями возмущались ценами напитков или намерением клуба сократить расходы на обогревательную систему бассейна.

Одна из них громогласно поинтересовалась, что произошло с этим милым мальчиком, дежурившим в бассейне. Сребровласый мужчина, кутавший шею белым шарфом, ответил не без злорадства, что его выгнали. Он позволил себе слишком уж большую вольность ну-вы-знаете-с-кем, хотя, по его собственному мнению (его голос теперь холил и лелеял каждое слово), она виновата не меньше спасателя, как бишь его там? Слишком много новых лиц, клуб сдает позиции.

Автостоянка была обсажена эвкалиптами, которые называют «серебряными долларами» — в данном случае более чем уместно. Их металлические листья посверкивали в угасающем закате. Сумерки скапливались в складках предгорий и синим туманом скатывались в долину, запутываясь в ветвях разбросанных по ней дубов. Склон с полем для гольфа растворился в темноте. На западном небосклоне Венера зажгла свою лампаду. Я подумал о Салли, о ноге барашка. От клуба веяло запахом жаркого. Может быть, бифштекс из единорога или грудка феникса под стеклом.

Здание клуба расползлось примерно на акр — красная черепичная крыша, минимум четыре крыла и множество входов. Оно, подобно горам вдали и деревьям вокруг, казалось, стояло тут очень давно. Я и сам уже начинал чувствовать себя неотъемлемой частью окружающего. Нет, не членом клуба — ни в коем случае! — а диким созданием природы, обитающим в здешних местах.

На шоссе со стороны города появился автомобиль. Перед въездом на стоянку лучи его фар задвигались, как усики насекомого. Он остановился между каменными столбами ворот.

Из автомобиля вылез мужчина и торопливо направился ко мне.

— Поставь ее на место, приятель.

Он был низенький, широкоплечий, со скуластым лицом и грудью колесом, словно в детстве его слегка пристукнуло паровым молотом. Светлый костюм, галстук с солнцем в сиянии лучей, светлая шляпа и лента на ней под стать галстуку. Голос его напоминал сирену на маяке, а дыхание, которым он обдал меня, подойдя поближе, — атмосферу в задней комнате бара.

— Ты что, оглох?

Я почувствовал себя деклассированным бродягой, но ответил достаточно мягко:

— Я не сторож. Поставьте сами. Но он не стронулся с места.

— Так управляющий, э? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Хорошенькое у вас заведеньице. Я бы и сам не отказался от такого клуба: высший класс, богатая клиентура, тихое место. Сколько гребете в неделю?

— К управлению клубом я ни малейшего отношения не, имею.

— А-а! — По какой-то неясной причине он решил, что я член клуба и брезгаю им. — По этому «форду» обо мне не судите. Прокатная дрянь. А дома у меня гараж на четыре машины, и только «кадиллаки». Не хочу хвастать, но клуб ваш я могу купить за наличные — и деньги на бочку.

— Рад за вас, — ответил я. — Вы занимаетесь недвижимостью?

— Пожалуй, оно так и выходит. Солемен моя фамилия.

Он протянул мне руку. Я ее не взял. Она повисла в воздухе, как мертвая камбала. Его глаза под надвинутой на лоб шляпой влажно заблестели.

— Значит, руку дружбы пожать не желаете? — сказал он голосом, в котором угроза и сентиментальность мешались, точно асфальт с патокой. — А, ладно. Забудем. В Калифорнии я прежде не бывал, но сразу видно, что хваленым ее радушием здесь и не пахнет. Если хотите знать мое мнение, одно хамство, и ничего больше.

Он снял шляпу, и казалось, вот-вот в нее расплачется. Его густая курчавая шевелюра сразу бойко вздыбилась, прибавив ему роста несколько дюймов и изменив его внешность. Вопреки его нахальству в нем было что-то жалобное.

— А вы откуда, мистер Солемен?

Он ответил сразу, точно ждал моего вопроса:

— Из Майами. У меня там деловое предприятие. И не одно. А сюда я прилетел, чтобы, как говорится, соединить приятное с полезным и сэкономить на налоге. У вас в клубе состоит дамочка по имени Холли Мэй?

— Холли Мэй?

— Может, вы ее знаете как миссис Фергюсон. Как я понял, она выскочила за какого-то Фергюсона. После того, как мы с ней... подружились. — Он причмокнул на этом слове или от ассоциации, им порожденной. — Между нами, девочками, говоря, высокие блондинки — это моя слабость.

— Ах, так! — Мои запасы нейтральных ответов истощились. Как и мое терпение.

— Вы с ней знакомы?

— Собственно говоря, нет.

— А разве она не член клуба? В газете же так прямо и указано. В заметочке о том, что у нее шашни со здешним спасателем.

Он грозил вот-вот наступить на носки моих ботинок и дышал мне прямо в лицо. Я оттолкнул его, вернее слегка отодвинул. Последовало конвульсивное преображение, и он измученно затявкал:

— Держи свои лапы при себе! Вот прострелю тебе башку!

Его рука нырнула под пиджак и принялась дергать бесформенную опухоль под левой мышкой. И вдруг он окаменел. Застывшее лицо с оскаленным ртом превратилось в маску дьявола, вырезанную из бело-синего камня.

Я сказал внезапно осипшим голосом:

— Проваливай! Убирайся в свою подворотню! И, как ни странно, он послушался.

6

Упоение своей духовной силой мгновенно рассеялось, стоило мне поглядеть по сторонам. Из клуба к стоянке шли трое мужчин. Двоих из них я видел в проулке под окном Джерри Уинклера. Солемен явно обладает встроенным радаром для обнаружения полиции, подумал я.

Третий был в смокинге, который носил профессионально. Он проводил полицейских до машины и выразил сожаление, что оказался не в силах помочь им так, как хотел бы. Они уехали, а он пошел назад в клуб. Я перехватил его у дверей.

— Мое имя Уильям Гуннарсон, я адвокат. Дело одного из моих клиентов имеет касательство к служащему клуба. Вы ведь администратор?

Его блестящие печальные глаза оглядели меня. Он обладал тем нервным спокойствием, которое вырабатывается, когда приходится организовывать званые обеды и званые вечера для других, но насмешливый рот смягчал это впечатление.

— Пока еще да. Но завтра, возможно, буду уже подыскивать себе другое место. Идущие на смерть приветствуют себя. Опять Гейнс? Непотребный Гейнс?

— Боюсь, что да.

— Гейнс наш бывший служащий. На той неделе я его уволил. И только-только начал проникаться надеждой, что навсегда благополучно извлек его из своих печенок, и вот — пожалуйста.

— Но что произошло?

— Вероятно, вы знаете об этом больше меня. Его ведь подозревают в грабежах? Я только что беседовал с парой сыщиков, но они старательно ничего мне не говорили.

— Так не могли бы мы обменяться сведениями?

— Почему бы и нет? Моя фамилия Бидуэлл. А вы Гуннарсон, вы сказали?

— Билл Гуннарсон.

Его кабинет был обшит дубовыми панелями, устлан пушистым ковром, обставлен тяжелой темной мебелью. На подносе на углу письменного стола нетронутый бифштекс оброс коркой застывшего соуса. Мы сели за стол напротив друг друга. Я рассказал ему ровно столько, сколько, на мой взгляд, требовалось, а затем начал задавать вопросы:

— Вы не знаете, Гейнс уехал из города?

— Насколько я понял, да. Во всяком случае, это вытекает из слов блюстителей закона. Но при данных обстоятельствах иного было бы трудно ожидать.

— Потому что его разыскивают для допросов?

— В частности, и поэтому, — ответил он неопределенно, пожав плечами.

— Почему вы его уволили?

— Я предпочел бы этого не касаться. Тут замешаны другие люди. Скажем, что по настоянию одного из членов клуба, и на том кончим.

Кончать на том я не хотел.

— Есть ли какое-нибудь основание для слухов, что он довольно грубо приставал к даме?

Бидуэлл выпрямился в своем вращающемся кресле:

— Боже мой! Об этом уже в городе говорят?

— Я, во всяком случае, слышал.

Он провел по губам кончиками пальцем. Настольная лампа освещала только нижнюю часть его лица, и глаз я не видел.

— Ну, это не совсем так. Он просто проявлял излишний интерес к супруге одного из членов клуба. Был к ней очень внимателен, а она, возможно, слегка этим злоупотребляла. Во всяком случае, супруг узнал, и ему это не понравилось. Ну, и я уволил Гейнса. Слава Богу, еще до полицейского расследования! — добавил он.

— А по поведению Гейнса можно было заключить, что он использует свое положение здесь для преступных целей? Например, намечает подходящую жертву для ограбления?

— Полиция меня об этом спрашивала. И я должен был ответить «нет». Но они напомнили, что за последние полгода двоих наших членов ограбили. Последними были Хэмшайры.

Бидуэлл следил за своим голосом, но внутренне был перенапряжен: на кончике его носа образовалась капля пота, отяжелела, засверкала и упала, расплывшись темным кровавым пятном на красной промокательной бумаге.

— А каким образом вы вообще взяли Гейнса?

— Позволил себя провести. Я горжусь своим умением разбираться в людях, но Ларри Гейнс меня провел. Видите ли, говорил он очень хорошо, а к тому же прислал его колледж. Мы почти всегда нанимаем спасателей по рекомендации здешнего колледжа. Возможно, Гейнс именно поэтому и записался туда.

— Он что, записан в колледж?

— Так мне сказали. По-видимому, через несколько недель, если не дней, он перестал посещать занятия. Но мыто продолжали считать его студентом. Для такой роли он, пожалуй, уже недостаточно юн, но, с другой стороны, в наши дни это вовсе не редкость.

— Да, конечно, — сказал я. — Колледж и юридический факультет я окончил после Кореи.

— Неужели? Самому мне даже поступить в колледж не удалось. Наверное, потому-то я и питаю определенную симпатию к молодым людям, которые стараются получить образование. Гейнс сыграл на моем сочувствии, и не только на моем. Среди членов клуба многие были растроганы его академическими устремлениями. Он обладал определенным обаянием. Пожалуй, немного сальным, но действенным.

— Вы не могли бы описать его?

— А нужно ли? Полиция просила меня поискать его фотографии. Гейнс обожал фотографироваться. И сам много снимал.

Бидуэлл достал из ящика стола пять-шесть глянцевых снимков и протянул их мне. Почти на всех них Гейнс был запечатлен в плавках. Узкие бедра, широкие плечи, актерский наигрыш в позе — старающееся сойти за уверенность в себе самодовольство, которое меня всегда настораживает. По-военному остриженная голова была красива, но в темных глазах пряталось тупое упрямство, а губы говорили об избалованности. Вопреки наготе, загару, лепной мускулатуре, он, казалось, терпеть не мог солнца. На вид я дал ему лет двадцать пять — двадцать шесть.

Я отобрал одну фотографию, а остальные вернул Бидуэллу.

— Вы не разрешите мне просмотреть список членов?

Список лежал на письменном столе, и Бидуэлл молча пододвинул его ко мне, — несколько листов со столбцами фамилий, написанных изящным косым почерком. Фамилии были расположены по алфавиту, и перед каждой стоял номер. Патрику Хэмшайру предшествовал номер 345, полковнику Йену Фергюсону — 459.

— Сколько у вас членов?

— Правила ограничивают их число тремястами. Первые имели номера от одного до трехсотого. Когда кто-нибудь... э... удаляется в мир иной, мы исключаем его номер и добавляем новый. Последний номер — четыреста шестьдесят первый, из чего следует, что с момента основания клуба мы потеряли сто шестьдесят одного члена и приобрели соответствующее число новых.

Он излагал эти факты, словно читал торжественное заклинание. Мне пришло в голову, что он говорит со мной только для того, чтобы не разговаривать с самим собой.

— А вы не знаете, Гейнс не был с Хэмшайрами в несколько особых отношениях?

— Боюсь, что был. Он давал их детям уроки плавания в их собственном бассейне.

— Ас Фергюсонами?

Он выпятил нижнюю губу, обдумывая ответ, но тут же снова ее поджал.

— Но разве их ограбили? Я что-то не слышал.

— И я нет. Их номер четыреста пятьдесят девять. Значит ли это, что они стали членами клуба недавно?

— Да, значит! — ответил он сердито. — Ответственность, естественно, лежит на клубном комитете, но у меня есть право вето, и я должен был бы им воспользоваться!

— Но почему?

— Мне кажется, вы знаете почему! — Он встал, прошелся до стены и резко повернулся, точно увидел на ней огненные письмена. Остановившись у стола, он уперся в край кончиками пальцев и наклонился надо мной. — Перестанем ходить вокруг да около, хорошо?

— Ко мне это не относится.

— Пусть так. А ко мне относится. Признаю, но извинений не приношу. Ситуация слишком взрывчатая.

— Вы имеете в виду — между полковником Фергюсоном и его женой?

— Отчасти. Вижу, вам про это кое-что известно, и буду с вами откровенен. Клуб находится на грани чудовищного скандала. И я прилагаю все усилия, чтобы его предотвратить. — Его тон был исполнен невыразимой важности. Так он мог бы сообщить мне, что объявлена война. — Вот поглядите.

Бидуэлл выдвинул ящик, достал сложенную газетную вырезку, дрожащими руками развернул ее и положил передо мной.

«Есть слушок, что аппетитная экс-звезда Холли Мэй, морщившая носик на киногород, старательно доказывает правоту известного присловья про жену полковника. Партнер ее в Великом Эксперименте — великолепный клубок мышц (так она, видимо, считает), который занимается спасением утопающих в клубе для миллионеров, включающих и ее миллионера-муженька. Мы, простые смертные, тоже очень хотели бы ухватить свое. Но рвите розы, пока можно, миссис Фергюсон, и молчок!»

Бидуэлл читал через мое плечо и постанывал.

— Это было напечатано на прошлой неделе. Разослано агентством по всей стране.

— Но ведь никаких доказательств здесь нет.

— Так-то так, но для нас подобный выпад все равно ужасен. Могу ли я на вас положиться, мистер Гуннарсон?

— В каком смысле?

— Что вы не будете никому повторять того, что сейчас сказали мне.

Я, собственно, ничего не говорил, но раз уж ему почудилось...

— Если этого не потребуют интересы моей клиентки. Даю вам слово.

— Но при чем тут интересы вашей клиентки?

— Ее подозревают в том, что она сообщница Гейнса. Между ними действительно что-то было, но вполне невинное. Она в него влюбилась.

— Еще одна? Как это у него получается? Красивое животное, не спорю. Но грубое.

— Некоторые любят грубую пищу. Видимо, миссис Фергюсон принадлежит к таким.

— Ну, и она сама, и ее муж не столь уж восхитительны. В этом году я допустил две большие ошибки: нанял Гейнса и не воспрепятствовал Фергюсонам проникнуть в клуб. И две эти ошибки вместе составили самую огромную ошибку моей жизни.

— Ну, вряд ли все-таки дело обстоит так скверно.

— Ах, вряд ли? Моя жизнь, возможно, находится под угрозой.

— Со стороны Гейнса?

— Да нет. Его давно и след простыл. Они уже наверное в Акапулько. Или на Гавайях.

— Они?

— Я думал, вы знаете. Эта Холли Мэй удрала с ним. А полковник Фергюсон винит во всем меня. Он сейчас сидит в баре и лакает шотландское виски. Я уверен, он набирается смелости убить меня.

— Вы серьезно, Бидуэлл?

Он наклонился так, что на его лицо упал свет. Глаза у него были абсолютно серьезными.

— Он же маньяк. Запил с той минуты, как она улепетнула, и ему втемяшилось взвалить их бегство на меня.

— Когда она уехала?

— Вчера, и прямо отсюда. Обедала с мужем в столовой. Ее позвали к телефону. А она, как повесила трубку, сразу вышла на стоянку. Гейнс ждал ее там.

— Откуда вы знаете?

— Их видел там член клуба, а потом сказал мне.

— Полиции вы об этом сообщили?

— Разумеется нет. Ситуация очень деликатная, мистер Гуннарсон. Кошмарная, но очень деликатная. — Он выдавил бледную улыбочку. — Наш клуб — наиболее уважаемый к западу от Миссисипи...

— Но ему недолго таким оставаться, если один из членов пристрелит администратора за то, что тот содействовал спасателю в покушении на целомудрие Холли Мэй.

— Не надо, будьте так добры! — Он с содроганием закрыл глаза. — Впрочем, если он меня пристрелит, всем моим тревогам придет конец.

— Вы, кажется, почти не шутите? Он широко открыл глаза.

— Пожалуй, что и так.

— У Фергюсона есть пистолет?

— Целый арсенал. Нет, серьезно. В числе прочего, он еще и охотник на крупную дичь. Ему нравится убивать.

— А не поехать ли вам домой?

— Ему известно, где я живу. Он уже являлся туда рано утром. Орал у дверей.

— Мне кажется, вам следовало бы вызвать полицию. Он может оказаться опасным.

— Он опасен без всяких «может». Но я не могу и не стану впутывать в это полицию. Слишком многое поставлено на карту.

— Что именно?

— Репутация клуба. Ни даже тени скандала после двойного самоубийства Абернети, а это было еще до меня. Пока мне остается только стоять твердо и уповать на спасение без пяти двенадцать.

— Ну, будем надеяться, мистер Бидуэлл.

— Зовите меня Артуром, если хотите. Давайте я вам налью.

— Нет, спасибо.

Он старался затянуть разговор. Я поглядел на часы. Не без пяти двенадцать, но все-таки почти девять. Дело Эллы Баркер завело меня очень далеко и угрожало увести еще дальше. Пора было возвращаться домой к Салли. Мысль о ней была точно резинка, которая растягивается, но никогда не лопается.

Вот только иногда она продолжала и продолжала растягиваться.

Телефон на столе Бидуэлла зазвонил. Он поднял трубку с усилием, точно тяжелую гантель, послушал шелестящий голос и сказал:

— Ради всего святого, Падилья, я же сказал вам, чтобы вы его спровадили... Нет, не вызывайте! На мою ответственность.

Бидуэлл кинулся к двери, захлопнул ее, запер и прижался к ней спиной, раскинув руки, словно готовясь быть распятым.

— Падилья говорит, что он идет сюда.

— Так лучше отойдите от двери. А кто такой Падилья?

— Бармен. Фергюсон сказал ему, что ждать больше не желает. — Его лицо покрывалось каплями, точно холодное стекло. — Поговорите с ним, а? Объясните, что я совершенно ни при чем. Абсолютно. И не имею никакого отношения к тому, что его благоверная уехала.

Он на заплетающихся ногах отошел в угол и прислонился к стене.

— А откуда у него такая мысль?

— Он сумасшедший. Делает из мухи слона. Я просто позвал ее к телефону к себе в кабинет.

— Звонил Гейнс?

— Если он, то сильно изменил голос. Мне он показался женским. Но незнакомым. А Фергюсон, видимо, воображает, что я в сговоре с Гейнсом — и только потому, что я вызвал его жену из столовой!

— Я тебя слышу, Бидуэлл! — донесся голос из-за двери.

Бидуэлл подпрыгнул, как от удара током, и привалился к стене, точно ток его убил.

— А если бы я не слышал тебя, Бидуэлл, то учуял бы. По запаху узнал бы, что ты там. — Дверная ручка задергалась, голос поднялся на октаву. — Впусти меня, свинья трусливая! Мне с тобой, свинья Бидуэлл, надо потолковать. И ты знаешь о чем, Бидуэлл.

При каждом упоминании своей фамилии Бидуэлл вздрагивал. В третий раз он бросил на меня отчаянный взгляд.

— Поговорите с ним! Когда я пытаюсь что-то сказать, это только разъяряет его еще больше. Вы же адвокат, вы умеете говорить с людьми!

— Вам нужен не адвокат, а телохранитель.

Фергюсон подтвердил мой вывод сокрушительным пинком в нижнюю филенку.

— Открывай, Бидуэлл, не то я высажу дверь ко всем чертям!

Он пнул еще раз, филенка треснула, на ковер посыпались хлопья лака.

Бидуэлл взмолился:

— Выйдите к нему! Вам бояться нечего. Он не на вас зол, а на меня.

От третьего пинка филенка подалась. Встав сбоку, я отпер дверь и распахнул ее.

Фергюсон пнул пустоту и ввалился внутрь — дюжий мужчина лет пятидесяти с лишним в костюме из мохнатого твида, словно обросший медвежьей шерстью. Длинное лошадиное лицо, под косматыми бровями — маленькие глазки, глубоко и близко посаженные. Они свирепо шарили по комнате.

— Где он? Где паршивый сводник?

Бидуэлл пребывал между дверью и стеной, где и остался.

— Крепковатые выражения, вам не кажется? — спросил я.

Фергюсон стремительно повернул голову в мою сторону, потерял равновесие и привалился к косяку. В кармане у него что-то металлически звякнуло.

— Пистолет лучше отдайте мне, полковник. Не то ненароком прострелите себе бедро, а такие раны бывают очень болезненными.

— Я умею обращаться с огнестрельным оружием.

— И все-таки лучше отдайте его мне на некоторое время. Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь пострадал...

— Не хочу? Бидуэлл у меня еще как пострадает! Продырявлю ему шкуру, освежую проклятого койота и прибью шкуру сушиться к его собственной двери.

Разбушевавшийся пьяница. Но разбушевавшиеся пьяницы бывают опасны.

— Нет. Как представитель закона я вас арестую! Отдайте пистолет.

— Катитесь к черту! Еще один бидуэлловский красавчик, специалист по краже жен!

Он ринулся на меня, опять потерял равновесие и еле успел уцепиться за край двери, потянув ее на себя. Перед нами возник вжавшийся в стену Бидуэлл. Фергюсон захрипел, как волынка, и потянулся к карману.

Я ухватил его за воротник рубашки под торчащим кадыком, рванул на себя и ударил в тяжелый подбородок. Съездить по физиономии полковника было моей давней мечтой.

Этот выпрямился во весь рост, торжественно прошествовал к бидуэлловскому столу, повернулся на каблуках, опасно накренившись, и грузно плюхнулся в бидуэлловское кресло. Затем открыл рот, словно председатель правления, готовый сформулировать новую политику фирмы, улыбнулся нелепости всего сущего и впал в глубокое забытье. Кресло закрутилось и сбросило его на пол.

— Что вы натворили! — сказал Бидуэлл. — Он предъявит нам иск.

— Иск мы ему сами предъявим.

— Ничего не выйдет. С двадцатью миллионами не судятся. Он наймет лучших адвокатов в стране.

— Вы сейчас разговариваете с одним из них, — сообщил я, продолжая испытывать душевный подъем, потому что мне таки довелось съездить полковника по физиономии. — Всю жизнь предвкушал такой иск!

— Но он же меня не тронул, — возразил Бидуэлл.

— Вы как будто разочарованы? Бидуэлл смерил меня угрюмым взглядом.

— Полагаю, мне следует поблагодарить вас за спасение моей жизни. Только, честно говоря, никакой благодарности я не испытываю.

Присев на корточки рядом с распростертым на полу полковником, я извлек из его кармана симпатичный короткоствольный пистолет, довольно увесистый, потому что обойма была полна, и показал его Бидуэллу.

Но он отвел глаза.

— Будьте добры, спрячьте.

— А, так вы забрали у него пистолет! — произнес кто-то с порога. — Часа два назад я убедил его отдать мне тот, который был при нем. Значит, в его машине имелся еще один.

— Убирайтесь, Падилья, — сказал Бидуэлл. — Не входите.

— Слушаюсь, сэр.

Падилья ухмыльнулся и вошел. Кудрявый, с изуродованным ухом молодой человек в белой куртке бармена. Он окинул Фергюсона профессиональным взглядом.

— Ссадина на подбородке. Пришлось дать ему раза?

— В тот момент мне это показалось самым уместным. Хотя мистер Бидуэлл и предпочел бы получить пулю. Но было бы жаль, если бы такой ковер залила кровь.

— Не смешно, — сказал Бидуэлл. — А что нам с ним теперь делать?

— Пусть отоспится, — весело порекомендовал Падилья.

— Только не здесь! Не у меня в кабинете.

— Зачем же? Доставим его домой. Скажите Фрэнки, чтобы он меня подменил, а мы отвезем его к нему домой, уложим в постельку, и утром он ничего помнить не будет. Решит, что порезал подбородок, когда брился.

— Откуда вы знаете, что он ничего не вспомнит?

— Так ведь поил его я. Он дул виски с шести часов. Я наливал и наливал в расчете, что он вот-вот одуреет. Но у него желудок из дубовой клепки, стянутой медными обручами.

Он нагнулся и ткнул Фергюсона в живот указательным пальцем. Фергюсон улыбнулся во сне.

7

Падилья знал, где живет Фергюсон, — ему уже доводилось отвозить его домой в голубом «империале». Я отправился с ним прокатиться и получить ответ на некоторые вопросы.

— Вы хорошо знали Ларри Гейнса?

— Бывшего спасателя? Естественно. Я сразу вычислил, что он подонок, только это меня не касалось. Но в первую же неделю, как он там появился, у меня был с ним разговор по душам. Еще в сентябре. Он вздумал угостить в баре шестнадцатилетнюю девочку. Так я сказал, чтобы он шел вон и больше не возвращался. — Падилья нажал на кнопку, опускавшую стекло левой передней дверцы, сплюнул в темноту и, посмотрев через плечо на Фергюсона, поднял стекло. — От ветра в лицо он может очнуться. Алкоголь он переносит будь здоров, можете мне поверить.

Я тоже оглянулся на Фергюсона. Он мирно спал.

— Миссис Фергюсон, я полагаю, вы тоже знали?

— Естественно. Редкостная женщина. С обслуживающим персоналом всегда мила, умеет пить и не терять себя. По моим меркам настоящая леди. Пока я работал в «Оазисе» в Палм-Спрингсе, насмотрелся на голливудскую шатию-братию. Только успеют сунуть передние ноги в корыто, и сразу выламываются, будто им весь мир принадлежит. А Холли не такая. То есть миссис Фергюсон.

— Вы называли ее Холли?

— Естественно. А она меня — Тони. Холли я называл ее в баре. Только там. Настоящая демократка. Из рабочей семьи. Она мне сама сказала.

— И с Ларри Гейнсом она была демократичной?

— Говорят. — В голосе у него прозвучало разочарование. В Холли? Или во мне? — Вместе я их ни разу не видел. Он старался держаться от меня подальше. Что-то там было, но ставлю сто против одного, совсем не то, что думают некоторые. Я полгода наблюдал за ней из-за стойки, а оттуда людей видишь такими, какие они есть. И любовался, как она давала по рукам большим докам по этой части. Ей просто было неинтересно. Не такая она, и все тут.

— А я слышал другое.

— Ну, кое-кому она не нравится, так и что? — воинственно спросил Падилья. — Свои недостатки у нее есть, я же не отрицаю. А сказал только, что она не из тех, кто погуливает на стороне. И хотите знать мое мнение? Мужа она любит по-настоящему. Красавцем его не назовешь, но что-то, значит, в нем должно быть. Только войдет в бар, а она уже вся словно светится изнутри.

— Так почему же она от него сбежала?

— По-моему, она не сбежала, мистер Гуннарсон. По-моему, с ней что-то случилось. Сами прикиньте: только что она была душой компании, а в следующую минуту вдруг исчезла.

— Куда?

— Не знаю. У меня секунды свободной не было смотреть по сторонам. Как она уходила, я не видел. Знаю только, что ушла и не вернулась. И ее муж с ума сходит от страха за нее. Потому-то он и бесится, если вас интересует мое мнение.

— Но что могло с ней случиться? Падилья вздохнул.

— Этот город, мистер Гуннарсон, мне известен куда лучше, чем вам. Я тут родился и вырос — прямо в конце Пелле-стрит. Здесь найдутся люди, которые вас прикончат, чтобы выгрести мелочь у вас из карманов. А вчера на Холли... на миссис Фергюсон брильянтов было за пятьдесят тысяч.

— Откуда вы знаете, сколько стоили ее драгоценности?

— Еще не хватает вам меня подозревать! Да я бы волоска у нее на голове не повредил. Покажите мне этого подонка — я его до смерти измордую!

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Про брильянтовую брошь? Подарок мужа, ну, она и хвастала немножко. Я ее предостерег, что язык надо держать за зубами. Даже в «Предгорьях» не стоит кричать направо и налево, сколько... Э-эй! (Машина вильнула в сторону, так сильно дернулись его руки.) По-вашему, Гейнс подбирался к ее драгоценностям?

— Не исключено. — У меня в сознании складывались два образа Холли Мэй, но они никак не хотели слиться в одну доступную пониманию женщину. — А вы говорили о своих подозрениях кому-нибудь?

— Только Фрэнки. Он мой помощник. Попробовал поговорить с мистером Бидуэллом. Но он и слушать не захотел. А полковнику и так тревог хватает.

— Он считает, что его жена стала жертвой преступления?

— По-моему, да. Только он не хочет себе в этом признаться. И притворяется перед собой, будто она сбежала с любовником, лишь бы бушевать, а не... не дергаться от страха.

— Вы психолог, Тони.

— Во-во! С вас двадцать пять долларов! — Но он не засмеялся. Ему удалось напугать не только меня, но и себя.

Мы перевалили за гребень гряды, отделяющей долину от побережья. Я вдохнул запах моря, ощутил его необъятность, открывающуюся во мраке внизу под обрывом. Ночь рассекал вращающийся луч маяка. Он скользнул по шпалере деревьев на обрыве, по плоской крыше одинокого дома и повернулся к морю, где его поглотила стена тумана.

Падилья свернул на дорогу между двумя живыми изгородями, в зеленую траншею, вырванную из темноты. Она вывела нас на разворот за домом с плоской крышей. Подогнав машину ко входу, Падилья вытащил из замка зажигания связку ключей, отпер входную дверь и зажег свет внутри и снаружи.

Совместными усилиями мы извлекли Фергюсона из машины и пронесли через весь дом в спальню. Он обмяк тряпичной куклой, но оказался таким тяжелым, словно кости у него были чугунными. Меня начинала мучить тревога.

Я зажег лампу на тумбочке и посмотрел на его застывшее лицо. Оно покоилось на подушке, как в изголовье гроба.

— Да ничего с ним такого нет, — сказал Падилья, разгоняя мои опасения. — Отсыпается, только "И всего.

— А вы не думаете, что надо бы вызвать врача? Ведь я ударил его довольно сильно.

— Ну, проверить это нетрудно.

Он вошел в смежную ванную, вернулся с водой в пластмассовом стакане и вылил немного на лицо Фергюсона. Вода расплескалась о лоб, стекла в височные впадины, смочила жидкие волосы. Глаза Фергюсона сразу открылись. Он приподнялся, сел на кровати и сказал очень внятно:

— Что там еще, ребята? Землянка протекла?

— Ага. Виски льет как из ведра, — ответил Падилья. — Как вы себя чувствуете, полковник?

Фергюсон сидел, опираясь на локти, вжав голову в приподнятые плечи и соображая, как он себя чувствует.

— Я пьян. Мертвецки. Господи, ну и пьян же я! — Он прижал волосатый кулак к одному глазу, а другой глаз скосил на Падилью. — Зачем ты мне наливал, Падилья?

— Вы из тех людей, полковник, которым трудно сказать «нет». Даже невозможно.

— Все равно не наливай.

Фергюсон спустил отяжелевшие ноги на пол, встал на них, как на каучуковые ходули, и, пошатываясь, побрел через комнату к двери в ванную.

— Надо влезть под холодный душ. Прочистить старые мозги. Нельзя, чтобы Холли увидела меня в таком виде.

Он встал под душем как был, одетый, и стоял под струями очень долго, отфыркиваясь и ругаясь. Падилья заботливо следил за ним.

Я оглядел комнату. Это была женская спальня. В старину ее назвали бы будуаром — всюду шелк и стеганый атлас. Верх тумбочки делили розовый телефон и розовые часы. Они показывали без пяти десять. Мысль о Салли свела меня судорогой.

Я протянул руку к трубке, и в тот же миг телефон зазвонил, словно мое движение замкнуло контакт. Сняв ее, я сказал:

— Дом Фергюсона.

— Полковника Фергюсона, пожалуйста.

— Очень сожалею, но полковник занят.

— Простите, кто говорит? — Голос был мужской, негромкий, нарочито спокойный и бесцветный.

— Знакомый.

— А полковник здесь?

— Да. Он, собственно, принимает ванну.

— Дайте-ка его на провод, — произнес голос, утрачивая бесцветность. — И пошевеливайтесь, приятель.

Меня тянуло возразить, но я почувствовал, что дело действительно не терпит отлагательств, и подошел к двери в ванную. Падилья помогал полковнику стаскивать набухший от воды твид. Фергюсона бил такой озноб, что пол под моими подошвами вибрировал. Он слепо посмотрел на меня:

— Чего вам надо? Падилья, чего ему надо?

— Вас к телефону, полковник. Вы можете взять трубку? Падилья помог ему доплестись до кровати. Фергюсон присел на край и поднес трубку к уху. Он был голым по пояс. Покрывшаяся пупырышками кожа отливала мертвенной бледностью. Грудь покрывали спутанные седеющие волосы. Он слушал, полузакрыв глаза, лицо его вытягивалось, дряблело. Я думал было, что на него снова накатывается пьяное забытье, однако он несколько раз четко произнес «да», а потом сказал:

— Да, обязательно. Можете рассчитывать твердо. Очень жаль, что мы не установили контакта раньше.

Он положил трубку, не сразу попав на рычаг, встал, посмотрел на Падилью и уставился на меня из-под набрякших век.

— Свари мне кофе, а, Падилья?

— Один момент! — И Падилья бодрой рысцой исчез из спальни.

Фергюсон повернулся ко мне.

— Вы из ФБР?

— Отнюдь. Я адвокат. Мое имя Уильям Гуннарсон.

— Трубку вы сняли?

— Да.

— Что вам сказали?

— Звонивший мужчина сказал, что хочет говорить с вами. И срочно.

— А о чем, он не сказал?

— Нет.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен.

Говорил он оскорбительным тоном, но я подыгрывал ему, не зная, насколько он отрезвел и обрел ясность мысли.

— И вы не представитель закона?

— В известном смысле представитель. Но активная его защита в мои обязанности не входит. А в чем дело, полковник?

— Чисто личное, — ответил он резко. — Могу ли я узнать, почему вы находитесь в спальне моей жены?

— Я помог Падилье доставить вас домой из «Предгорий». Вы ничего не соображали.

— А-а! Благодарю вас. А теперь вы не откажете в любезности уехать?

— Когда освободится Тони Падилья. Мы приехали на вашей машине.

— А-а! Еще раз благодарю вас, мистер Гуннарсон. Он утратил ко мне всякий интерес. Его глаза беспокойно шарили по стенам. Внезапно он душенадрывающе вскрикнул «Холли!», а потом со словами «нашел время нализаться!» прошел к туалетному столику и уставился на свое лицо. Видимо, ему не понравилось то, что он увидел, — под его кулаком зеркало разлетелось вдребезги.

— Прекратить! — рявкнул я своим сержантским голосом.

Он оглянулся и ответил с нежданной кротостью:

— Вы правы. Сейчас не время для детских выходок.

В дверь заглянул Падилья.

— Что тут еще?

— Ничего, — ответил Фергюсон. — Я просто разбил зеркало. Утром я куплю жене другое. Как насчет кофе, Тони?

— Закипает. А вы бы надели что-нибудь сухое, полковник. Еще воспаление легких схватите.

Падилья, видимо, питал к нему теплые чувства. В отличие от меня. Но я все-таки остался. Телефонный звонок и реакция на него Фергюсона меня заинтриговали. После звонка атмосфера стала тяжелой, заряженной электричеством.

Падилья подал кофе в гостиную — огромную комнату с окнами по двум стенам, отделанную тиковыми панелями с легким креном в корабельную романтику. Плеск прибоя внизу и то возникающий, то исчезающий луч маяка поддерживали иллюзию, будто мы расположились в судовой рубке.

Фергюсон выпил по меньшей мере кварту кофе. Чем больше он трезвел, тем напряженнее становился. Закутанный в махровый халат, он походил на гималайского святого на грани мистического озарения.

Наконец он встал и прошел в соседнюю комнату. Когда он зажег там свет, за аркой двери я увидел белый концертный рояль и задрапированную арфу. На рояле стояла фотография в серебряной рамке.

Фергюсон взял ее, несколько секунд пристально рассматривал и прижал к груди. Его словно свела судорога, некрасивое лицо стало почти уродливым. Казалось, он рыдает — беззвучно и без слез.

— Бедняга, — сказал Падилья, подошел к арке и остановился, чтобы не вторгаться в чужое горе.

Я был менее деликатен и прошел через арку.

— Фергюсон, звонили о вашей жене?

Он кивнул.

— Ее нет в живых?

— Они говорят, что она жива. Не знаю.

— Они?

— Ее похитители. Холли увезли.

— Похитили?

— Да. Они требуют двести тысяч долларов. Падилья у меня за спиной присвистнул.

— Они вам уже звонили?

— Да. Но меня не было дома. Я весь день сюда почти не заглядывал.

— Этот звонок — ваш первый контакт с ними?

— Да.

— Почему вы сразу не сказали? Нам, возможно, удалось бы установить, откуда они звонили.

— В этом направлении я ничего делать не хочу. И вам с Падильей ничего объяснять не хотел. Очень жалею, что проговорился.

— Один вы не справитесь.

— Почему? Деньги у меня есть. Пусть забирают, лишь бы вернули мне Холли.

— У вас есть двести тысяч наличными?

— Даже больше. Я перевел их в местное отделение Американского банка, потому что думал купить тут участок. И могу получить их утром, как только банк откроется.

— Когда и где вы должны отдать деньги?

— Он сказал, чтобы я ждал дальнейших инструкций.

— Вы узнали голос?

— Нет.

— Значит, это был не Ларри Гейнс?

— Нет, не Гейнс. А и будь он, какая разница? Она у них. Я готов ее выкупить.

— Возможно, все не так просто. Мне очень неприятно говорить это, полковник, но что, если вас дурачат? Какой-нибудь мелкий мошенник узнал, что ваша жена пропала, и пытается нагреть руки.

— Об этом я не подумал. — На его лицо легла черная тень сомнения, но он тут же ее прогнал. — Исключено. Но если и нет, то меня такой риск не остановит.

Он все еще прижимал к груди фотографию. Протер рукавом стекло, а потом повернул к свету, благоговейно ее созерцая. На снимке была блондинка лет двадцати пяти.

Фергюсон бережно поставил фотографию на место, словно икону, точное положение которой на рояле могло решить судьбу его жены. Я посмотрел внимательнее и вспомнил, что видел это лицо на киноафишах и в газетах.

Стандартно безупречное в канонах киноремесла, оно в то же время сохраняло индивидуальность. Это лицо знавало разные беды и улыбалось им. Улыбка казалась чуть-чуть слишком дерзкой для душевного спокойствия, глаза — чуть-чуть слишком знающими. Холли Мэй могла увлекать, но жизнь с ней не обещала быть легкой.

— Хорошая фотография, — сказал Падилья у меня за плечом. — Вы ее когда-нибудь видели?

— Не во плоти.

— Черт! Хорошо, если она жива и здорова. Так я и думал, что с ней что-то случилось, я же говорил вам. Но даже в голову не пришло, что ее увезли насильно.

Фергюсон встал между нами и фотографией. Может быть, он ревновал к нашим взглядам. Почему его грызла ревность к Гейнсу, я мог понять. Он был почти вдвое старше своей жены и внешностью никак ей не пара. Странный брак, каким бы богатым ни был — или ни считался — полковник.

— Я хочу, чтобы вы оба держали язык за зубами. Это абсолютно необходимо. Если дойдет до полиции, ее жизнь окажется в опасности.

— Сволочи, — проворчал Падилья. — Они так и сказали?

— Да. Он сказал, что у них есть возможность следить за любыми действиями полиции. Если я обращусь к властям, они убьют мою жену.

— Но это не слишком надежный способ спасти ее, полковник, — сказал я. — У вас был тяжелый день, и вы несколько утратили ясность мысли. В подобной ситуации вам необходима вся помощь, какой вы только можете заручиться. Доверьтесь местной полиции. Уиллс, начальник уголовного отдела, мой хороший знакомый. Он мог бы связать вас с ФБР...

— Об этом речи быть не может! — перебил меня Фергюсон. — Дайте мне честное слово, что не сообщите в полицию и вообще никому!

— А все-таки вы бы его послушали, — вмешался Падилья. — Он верно сказал, вы порядком нагрузились. Ну и совет-другой вам не помешает.

— Я знаю, что мне делать. И сотня советов фактов не изменит. Я должен сдержать обещание и сделать то, чего они требуют.

— Ну, будем надеяться, Фергюсон, что и они свое сдержат. По-моему, вы совершаете большую ошибку. Но она — ваша жена.

— Вот и не забывайте этого. Вы оба. Не сообщайте в полицию и не ставьте жизнь Холли под угрозу. Ведь у преступников, видимо, есть там сообщник...

— В этом я сомневаюсь.

— Я кое-что знаю про американскую полицию. Вот в КККП[2] я за помощью обратился бы с радостью.

При других обстоятельствах его наивность была бы забавна. Я попытался в последний раз:

— Послушайте меня, Фергюсон! Обсудите это дело с кем-нибудь. Есть у вас адвокат, которому вы доверяете?

— В Калгари есть. Если вы воображаете, будто я вас найму слушать ваши советы, так я не желаю и не намерен...

— Я вовсе не хочу, чтобы вы меня наняли.

— Вот и хорошо, потому что я вас, американских законников, знаю. Имел дело с вашим племенем, когда Холли попробовала порвать со своей поганой студией... — Он умолк и смерил меня хитрым взглядом. — Ну, конечно, если небольшой аванс заткнет вам рот, то пару сотен можете получить.

— Оставьте их себе.

Он угрюмо улыбнулся, словно в атмосфере взаимной злости ему легче дышалось.

— Значит, мы пришли к согласию. Могу я рассчитывать, что вы не злоупотребите доверием, которое я вам оказал?

— Естественно! — Секундой позже я понял, что меня умело провели и поставили в двусмысленное положение.

— А ты, Падилья?

— Можете на меня положиться, полковник.

8

— Сердце у старика твердое, — сказал Падилья в машине.

— Да. Жаль только, что лоб еще тверже. Пожалуй, я свяжусь с полицией, что бы он там ни говорил.

— Ни в коем случае.

— Но почему? Вы же не думаете всерьез, что полиция в сговоре с похитителями?

— Нет, но так нечестно. Дайте ему возможность решать по-своему. Он ведь не дурак. Пусть говорит и ведет себя по-дурацки, но голова у него на плечах есть. Без головы на плечах вы таких денег не гребете.

— Я таких денег не гребу, и точка. А откуда у него деньги?

— Из земли, так он мне сказал. Начал в Альберте, на ранчо, где нашли нефть. На полученные деньги купил другие нефтеносные участки, ну и дальше так. Вроде бы в Канаде ему больше покупать нечего, вот он и перебрался в Калифорнию.

— И купил Холли Мэй?

— По-моему, все было по-другому. Хотите знать мое мнение, так она товаром никогда не была.

— Но стала.

— Да. Жаль, что я ничем помочь не могу.

Подъездная дорога между живыми изгородями уткнулась в шоссе. Падилья свирепо рванул баранку и выехал на него.

— Куда вас отвезти?

— В город, если позволяет время.

— Времени у меня полно. В клуб я уже не вернусь. Пусть Фрэнки моет бокалы и рюмки. Может, я потом вернусь поглядеть, как полковник. Его не стоит на всю ночь бросать одного. А в городе куда?

— Пелли-стрит.

— Что вам там понадобилось? Вас могут и ограбить.

— Уж как-нибудь... А вы эту улицу хорошо знаете?

— Как свои пять пальцев. — И он оглядел эти пальцы в свете приборной доски. — Еще и четырех лет не прошло, как я забрал оттуда мать. Когда отец умер. Четыре года будет двадцать третьего ноября.

— Вы знаете Гэса Донато?

— Знаю. Фрэнки сказал, будто по радио передавали, что Гэса разыскивают по подозрению в убийстве. Старика Бродмена. Вы тоже слышали?

— Это не слух. А вы его хорошо знаете, Тони?

— Не больше, чем хотелось бы. Здороваемся на улице. Его брата Мануэля я знаю лучше. Он у них в семье работник. Мы с Мануэлем год учились в одном классе в школе Святого Сердца, но он пошел работать. Гэс всегда был камнем у него на шее. Он еще в шестнадцать лет угодил в Престон.

— За что?

— Угон автомобилей и разное другое. Он угонял машины, еще когда лбом до баранки не доставал. В Престоне, думается, его обучили штукам похитрее. Он всю жизнь только и делал, что попадал за решетку. Ну а теперь угробил себя по-настоящему.

Падилья говорил с подчеркнутым безразличием и вновь ритуальным жестом опустил стекло, чтобы сплюнуть.

— Вечером я видел его брата и жену. Она утверждает, что он не виновен.

— Жена Гэса?

— Секундина. Так ее называл деверь. Вы ведь ее знаете?

— Знаю. Когда работаешь в разных барах, узнаешь множество людей. Я их наблюдаю, как вы — мух на стенах. Но давайте уточним одно, мистер Гуннарсон, — это не те люди, с какими я поддерживаю знакомство. — Тон его стал официальным. Такой оборот разговора внес в наши отношения скрытую напряженность.

— Я знаю, Тони.

— Так почему вы меня о них расспрашиваете?

— Потому что вы знакомы с Холли Мэй и хотите ей помочь. Между тем, что случилось с ней, и убийством Бродмена, видимо, есть какая-то связь. И, очень возможно, ключ к разгадке у Гэса Донато. А из разговора с его родственниками я вынес впечатление, что он, пожалуй, думает о том, чтобы добровольно явиться в полицию. Если осторожно связаться с ним через брата или жену...

— Не люблю наступать полиции на ноги.

— Я тоже. Но у меня как адвоката есть право попытаться отыскать Донато и уговорить, его сдаться.

— Только прежде нас могут и пришить. На это есть право у всякого. — И все же Падилья был готов помочь мне. — Я знаю, где живет Мануэль.

Береговое шоссе возносилось над магистральным по путепроводу и, изгибаясь влево, выводило на него в северном направлении. Над городом низко нависали подсвеченные неоном тучи, клубясь, точно красный дым.

Магистраль наискось пересекала лабиринт железнодорожных запасных путей, мастерских и складов, сменявшихся жилыми кварталами окраины, где густонаселенные дома и дворы были втиснуты, как живая губка, между шоссе и железной дорогой. Падилья свернул на развязке и проехал под шоссе между бетонными столбами, от которых веяло такой же древностью и заброшенностью, как от арок Колизея. Где-то впереди зверем в джунглях взвыла сирена. Вой перешел в животный стон и замер.

— Черт, до чего же я ненавижу их! — сказал Падилья. — Двадцать лет чуть не каждую ночь — сирена, сирена, сирена. Собственно, я постарался выбраться отсюда в первую очередь из-за них.

Но Мануэль Донато не выбрался и жил в белом дощатом домике, который выделялся среди окружающих. Прямоугольник газона за штакетником был зеленым, ухоженным, и его обрамляла живая изгородь из олеандров, усыпанных белыми цветами. Крыльцо освещал фонарь. Падилья постучал в дверь.

В соседнем дворе припозднившиеся мальчики и девочки еще похихикивали, играя в свои игры за темной Стеной олеандров. Один из мальчиков крикнул:

— Донато дома нету.

— Он еще в городе? — спросил Падилья.

— Вроде бы. — Мальчик подошел к штакетнику. Облаченный во флюоресцирующую рубашку торс, казалось, чудесным образом висел в воздухе сам по себе, но тут я увидел белки его глаз, отражавшие свет. — А вы полиция?

— Мы друзья Мануэля Донато, — ответил Падилья.

— Может, он в участке. Недавно явился легавый, и Мануэль уехал с ним. "Попался на чем-то?

— Надеюсь, что нет, — ответил Падилья.

— Я потому спросил, что он вроде бы плакал.

— И плакал, — сказала девочка из темноты. — Так плакал, что мне его жалко стало.

Дежурный сержант в участке объяснил нам причину этих слез. Гэс, брат Мануэля, лежал в морге. Его застрелил Пайк Гранада.

— Взял да и застрелил? — спросил Падилья.

Дежурный задумчиво посмотрел на него и перевел взгляд на меня.

— Вы представляете семью, мистер Гуннарсон? Я пропустил вопрос мимо ушей.

— Когда это случилось?

— Около часа назад. Передано было не через меня, — сообщил он с сожалением. — Пайк уже сменился. И тут ему сообщили, где прячется Гэс. А он молодой и горячий.

— Кто сообщил?

— Спросите у него. Он там в общей комнате составляет предварительный рапорт. Скорее всего, он вам ничего не скажет, но пойдите спросите.

Общая комната была погружена в сумрак; только лампа на столе Гранады отбрасывала круг света. Он бил двумя пальцами по пишущей машинке, но ее стук замер, едва мы вошли. Он поднял голову — с трудом, будто она была вылита из бронзы.

— Насколько я понял, вы застрелили Гэса Донато.

— Так он же схватился за пистолет.

— Жаль, что вы заткнули ему рот. Он мог бы рассказать много полезного.

— Вот и Уиллс то же самое твердил. Совсем мне плешь проел. Так уж вы не продолжайте, мистер Гуннарсон. — Он прищурился на Падилью. — А кто ваш приятель?

— Вы меня знаете, — сказал Падилья. — Я одно время работал в баре «Розариты».

— А-а! Тони. Все еще в городе работаешь?

— В клубе «Предгорья», — произнес Падилья официальным голосом.

Между ними ощущалась какая-то натянутость.

— А где вы отыскали Донато? — спросил я.

— На заброшенном заводе, где прежде делали лед. У путей. Очень подходящее место, чтобы прятаться вместе с «пикапом». Вот я и вычислил, что он там.

— С удивительной точностью.

— Ну, мне немножко помогли. Птичка мне спела, что «пикап» видели. А я сам живу там. Порыскал немного и поймал его, когда он выгружал барахло из машины.

— Какое барахло?

— Награбленное. Камеры, меха, платья. Бродмен, видимо, хранил их у себя в подвале. Гэс его из-за них и прикончил.

— А вы прикончили Донато.

— Выбор был — я или он. (В свете лампы под зеленым абажуром лицо Гранады приняло зеленоватый оттенок, глаза стали золотыми.) А вас вроде больше бы устроило, чтобы это был я. Мне медали не нужны, но я в одиночку вышел против убийцы-профессионала, когда мне положено было отдыхать.

— Его жена утверждает, что он не убийца.

— Еще бы! Она утверждала, что он ни в чем не виноват, всякий раз, когда его арестовывали, — раз пять, если не все шесть. Он никогда ничего дурного не делал, начиная с торговли наркотиками в школьном дворе и кончая вооруженным грабежом. А теперь вот он и не убивал никого.

— Не убивал и сам убит.

Гранада вздернул голову, и глаза его блеснули, как два золотых.

— Неужто вы ей верите, черт подери? Она за это время совсем изовралась.

— Кому же и знать, как не вам, — вставил Падилья.

Гранада медленно поднялся — три фута с лишним в плечах, обтянутых полотняной курткой, и выпрямился во весь свой почти семифутовый рост. Он наклонился и обеими руками ухватил край стола, словно намереваясь поднять его над головой и швырнуть в нас.

— Что это, собственно, значит? Я со многими гулял, пока не понял свою дурость и не взялся за ум.

— Но застрелили вы только ее мужа, — сказал Падилья. — Она и есть та птичка?

Гранада произнес кротко:

— Мать меня предупреждала, что таких вечеров мне не обобраться. Я жизнью рискую, чтобы взять убийцу, и что дальше? Лейтенант меня мордует, с улицы заходят всякие и делают из меня петрушку...

— Сейчас принесу полотенце, поплачьте хорошенько, — сказал Падилья.

Гранада назвал его нехорошим словом и поднял кулак. В коридоре послышались бегущие шаги и плач. В дверях с воплем возникла женщина. Гранада взглянул на стенные шкафы, точно ища, где бы укрыться.

— Кто ее впустил, черт дери!

Секундина Донато кинулась к нему, рыдая и спотыкаясь. Один чулок спустился и болтался на лодыжке.

— Убийца! Я знала, что ты его убьешь! Я его предупреждала. А теперь тебя предупреждаю. Берегись меня!

Гранада уже берегся — старательно держался так, чтобы их разделял стол.

— Успокойся, Секси! Ты угрожаешь полицейскому при исполнении служебных обязанностей. Я обязан тебя арестовать.

— Арестуй меня! Убей! Положи в морг рядом с Гэсом!

Она обрушила на Гранаду поток испанских слов, разорвала платье на груди и принялась царапать кожу ногтями с остатками карминного лака.

— Не надо, — сказал растерянно Гранада. — Перестань! Ты же только себе хуже делаешь.

Он обошел стол и схватил ее за запястья. Она впилась зубами ему в руку. Гранада отшвырнул ее, она с треском ударилась спиной о дверцу шкафа и села на пол.

Гранада посмотрел на свою прокушенную руку — ту, которой стрелял. Указательный палец, нажимавший на спусковой крючок, заливала кровь. Зажав рану другой рукой, он пошел в умывальную.

Падилья нагнулся над женщиной.

— Встань, Секундина. Давай я отвезу тебя домой, пока ты еще чего-нибудь не натворила.

Она накинула юбку себе на голову.

— Во всяком случае, птичка Гранады — не она.

— Не знаю, мистер Гуннарсон. Женщины способны делать одно, а думать совсем другое.

— Но не на этот раз. Тони, не попадайтесь на психологический крючок. А что она говорила Гранаде по-испански?

Он смерил меня холодным взглядом.

— Я испанский сильно подзабыл. Дома мы говорим только на американском. А она и вообще болтает только на Bracero[3]. Ее отец сюда тайком из Мексики пробрался.

— Ну ладно, Тони. Не валяйте дурака.

Он смущался ее присутствия и, поманив меня в дальний угол, забарабанил, точно школьник, отвечающий урок:

— Она сказала, что Гэс был очень красивый, куда красивей Гранады даже теперь, когда... даже мертвый. Сказала, что Гэс и мертвый ей дороже живого Гранады. Сказала, что Гэс не убивал Бродмена и ничего у него не крал. А взял у Бродмена только свое, и Богоматерь последит, чтобы Гэс получил на небесах все, что ему положено. Сказала, что ждет не дождется того дня, когда вместе с Гэсом полюбуется с небес, как Гранада поджаривается в аду, и они по очереди будут в него плевать. — Смущение Падильи достигло предела. — Они всегда так говорят, когда разволнуются.

Вернулся Гранада и застонал, увидев, что Секундина сидит на полу, укрыв голову и обнажив белые бедра. Он ткнул в нее забинтованным пальцем.

— Уберите ее, не то она у меня насидится.

Мне не удалось ее уговорить — я ведь адвокат, а значит, хитрее полицейских и вероломнее врачей. Падилья вежливо отодвинул меня, поднял ее на ноги, убедил не падать снова, улещивая и подталкивая, вывел в коридор, и она покорно пошла с ним сквозь строй закрытых дверей справа и слева.

— Что случилось? — спросил дежурный сержант.

— Она укусила Гранаду.

— Да неужто?

9

Дверь нашей квартиры открывается прямо в гостиную. Свернувшись в клубочек, Салли спала в углу дивана. На ней был стеганый халат — мой подарок на ее двадцатитрехлетие. В тусклом свете прикрученной лампы ее расчесанные щеткой волосы сияли, как золото.

Я стоял и смотрел на нее. Она пошевелилась во сне и причмокнула губами — как младенец, подумал я. Если бы не грушевидный живот и налитые груди, распиравшие халат, она сошла бы за двенадцатилетнюю девочку. Но мысль, что ей вдвое больше, меня ничуть не огорчила.

На цыпочках пробравшись в кухню, я зажег свет над плитой и заглянул в духовку. Газ был выключен, но дверца была еще теплой. Мой ужин стоял за ней в прозрачной кастрюле. Я поставил кастрюлю на край мойки и принялся за еду, не садясь. Фарфоровые часы глядели на меня со стены сверху вниз, укоризненно показывая двадцать минут первого.

Я услышал, как Салли в тапочках идет через гостиную.

— А, ты все-таки соизволил вернуться домой! — сказала она с порога.

— Погоди! Приговоренный к смерти имеет право в последний раз поесть перед казнью. Ну, пожалуй, не совсем юридическое право, однако традиционно за ним признаваемое. — Я сунул в рот еще кусок барашка и, начав жевать, улыбнулся ей.

Она не улыбнулась в ответ.

— Так тебе и надо, если подавишься!

— Да что ты! Редкая вкуснятина.

— Ты врун, Билл Гуннарсон. Мясо совсем пересохло. Я же слышу, как ты хрустишь, будто собака костью. А я-то так старалась с этим ужином. Честное слово, просто плакать хочется. И не плачу я только тебе назло.

— Мне очень грустно. Но все равно, необыкновенная вкуснятина. Съешь кусочек.

— Я вообще есть не способна, — произнесла она холодно. — Но не беспокойся. Я поужинала. Ждала чуть не до половины десятого. А потом не выдержала и поела одна. Пока ты там шлялся.

— Шлялся не совсем то слово.

— Найди лучше.

— Старался и надрывался. Гонялся за лишним долларом. Создавал себе блестящую репутацию.

— Пожалуйста, не пытайся острить. Смешон ты не больше костыля.

Это меня задело, и я ответил, что при столь блистательных уподоблениях ее остроумия с лихвой хватит на нас обоих. Костыль! Не разрешит ли она мне процитировать это друзьям?

Глаза у нее стали блестящими и матовыми, как циферблат фарфоровых часов на стене.

— Может быть, я не могу соперничать с киноактрисами. Я отяжелела, растолстела, стала физически отталкивающей. Неудивительно, что ты где-то шлялся, а меня бросил в беде.

— Ты не толстая и не отталкивающая. А я не шлялся. В жизни не был знаком ни с единой киноактрисой. И в беде тебя не бросал.

— А что же, по-твоему, беда? Ты ведь даже не позвонил!

— Знаю. Я несколько раз пытался, но все время что-то мешало.

— Что?

— Ну, там, люди и еще всякое, — ответил я неопределенно.

— Какие люди? С кем ты был?

— Погоди минутку, Салли. Мы ведь таких вопросов не задаем. Помнишь?

— Я всегда тебе говорю, где я была, и с кем, и вообще все.

— Если бы я тебе говорил все, то был бы паршивым адвокатом.

— Тебе не удастся всякий раз прикрываться своей профессией.

— Прикрываться?

— Вместо того чтобы прямо признать, что муж ты никакой, — сказала она назидательно. — Когда мужчина старательно избегает возвращаться домой, нетрудно понять, что это означает. Внутренне ты не женат — ты вечный холостяк. Ты не хочешь брать на себя ответственность за жену и семью. Неудивительно, что ты зафиксировался на своих клиентах. Необременительные отношения, деятельность, которая льстит твоему «эго», не накладывая никаких обязательств на твое внутреннее "я".

— О-го-го! — сказал я. — Что ты читала?

— Я вполне способна сама проанализировать свой брак и прийти к неизбежным выводам. Этот брак висит на волоске, Билл.

— Ты серьезно?

— В жизни не была серьезней. Знаешь, что ты такое, Билл Гуннарсон? Ты всего-навсего профессия, которая ходит, как человек. Когда я попыталась рассказать тебе по телефону, как доктор Тренч сказал, что я в прекрасной форме, ты все мимо ушей пропустил. Тебе даже Билл Гуннарсон-младший ни чуточки не дорог.

— Он мне очень дорог.

— Может быть, ты так думаешь, но ты ошибаешься. Тратишь дни и недели напролет, спасая преступников от тюрьмы, где им самое место. Но когда я тебе говорю, что Биллу Гуннарсону-младшему нужна своя комната, ты отделываешься от меня пустыми обещаниями.

— Не пустыми! Я сказал, что мы подыщем дом побольше, и подыщем!

— Когда? Когда ты позаботишься о всех убийцах и всех грабителях? Когда Билл Гуннарсон-младший будет стариком с длинной седой бородой?

— Черт побери, Салли! Он же еще даже не родился.

— Как ты смеешь посылать меня к черту!

Она оглядела свою кухню, точно прощаясь с ней навсегда. Ее взгляд скользнул по моим волосам, стальным гребнем расчесав их. Она величественно повернулась и вышла. Стукнувшись бедром о косяк.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Торопливо доел ужин, однако тщательно его разжевывая. Прекрасный предлог, чтобы поскрипеть зубами.

Десять минут спустя, приняв горячий душ, но без холодного, я забрался в кровать. Салли лежала лицом к стене. Я подсунул руку под мягкую складку у нее на талии. Она притворилась мертвой.

Я продвинул руку подальше. Кожа у нее была нежная, как сливки.

— Прости! Конечно, я должен был тебе позвонить. Но меня это дело прямо-таки засосало.

— Сразу понятно, что за дело, — ответила она через некоторое время. — Я очень беспокоилась. Прочла об убийстве в газете. И подумала, что для успокоения почитаю книгу, которую мне мама прислала, — о том, как быть счастливыми в браке. Ну, и одна глава меня очень расстроила.

— О вечных холостяках? Она хмыкнула.

— Но ты же не вечный холостяк, Билл? Тебе нравится быть женатым на мне и все прочее?

— И все прочее.

Она повернулась ко мне, но не совсем.

— Конечно, последнее время всего прочего было не очень.

— Я могу и подождать.

— И тебя это не угнетает? В книге говорится, что для мужчин это тяжелое время, потому что они страстные. Для тебя это тяжелое время?

— Это чудесное время! — Я провел ладонью по ее животу. Даже в темноте она вся светилась.

— Ой! — сказала она.

— Почему «ой»?

— Вот, потрогай.

Она передвинула мою ладонь, и я почувствовал, как он брыкается. Конечно, с тем же успехом могла родиться не он, а она, однако удары, которые ощущала моя ладонь, были явно мужскими.

Дыхание Салли стало спокойным и размеренным. Я повернулся на бок, намереваясь тоже уснуть. Зазвонил телефон, точно сигнал тревоги, включенный моим движением. Я одним прыжком очутился на полу и на цыпочках добрался до проклятой штуки, прежде чем она снова затрезвонила. Приглушенный голос произнес:

— Гуннарсон? Уильям Гуннарсон, защитник?

— Да. Я адвокат.

— И хотите им остаться?

— Не понял?

Но я прекрасно понял. В словах крылась опасность, оттененная мягкой угрозой в голосе. Тот, кто звонил Фергюсону, решил я, но полной уверенности у меня не было. Голос был смазанный, точно человек на том конце провода говорил сквозь маску.

— Ты же хочешь, жить, Гуннарсон, верно?

— Кто говорит?

— Доброжелатель. — Он хихикнул. — Так если хочешь жить, брось дело, которое ведешь. Все целиком.

— Идите к черту!

— Лучше подумай. Я слышал, у тебя есть жена, и я слышал, что она беременна. Ты ведь не хочешь, чтобы она неудачно шлепнулась или еще что-нибудь? А потому забудь про Холли Мэй и ее дружков. Усекли, мистер Гуннарсон?

Я промолчал. Гнев жег мне мозг, как кусок льда. Я бросил трубку на рычаг, тотчас пожалел об этом и снова схватил ее. Но в ней раздался только длинный гудок, голос идиотичной пустоты. Я опять положил трубку на рычаг, на сей раз осторожнее.

Но в спальне уже вспыхнул свет, и в дверях стояла Салли.

— Билл, кто это?

Я попытался вспомнить, что именно я сказал. Слишком много, чтобы сейчас сослаться на чей-то ошибочный звонок.

— Какой-то пьяный. Хочет с кем-то свести счеты.

— С тобой?

— Нет, не со мной. Со всем миром.

— Ты послал его к черту.

— И ты послала бы, если бы слышала, что он плел.

— Но он тебя расстроил, Уильям?

— Не люблю, когда меня будят психи.

— Что он сказал?

— Повторению не поддается. Чушь.

Она приняла мое объяснение, во всяком случае пока. Мы вернулись в постель, и Салли тут же снова уснула. А я долго лежал рядом с ней, стараясь дышать ровно и спокойно.

Мы прожили вместе почти три года, однако только сейчас я вполне осознал, как она мне дорога. Но моя решимость исполнить свой долг и довести дело до конца только укрепилась.

Когда я все-таки заснул, в окне уже голубел рассвет. В семь меня разбудил радиоприемник Перри. Как почти всегда. Перри, супруги-педагоги, стремясь к совершенству, жили по расписанию. Утро они начинали с зарядки.

Некоторое время я ворочался на своей половине постели, стараясь отключиться от голоса диктора, орущего за стеной. В конце концов я встал, и мое лицо стянула серая паутина бессонницы. Салли продолжала спать как сурок.

Раз уж она отсыпалась за двоих, я тихонько оделся и отправился завтракать в город, купив по дороге утреннюю газету. На первой странице была фотография Донато — скорченная фигура под простыней, позволявшей увидеть только копну черных индейских волос.

Ожидая яичницу с грудинкой, я прочитал заметку рядом с фото. Гранаду хвалили за мужество и меткость, а главное — за то, что он раскрыл механику серии краж со взломом. Заметка намекала, что Донато действовал не один, но из членов банды никто больше назван не был. Даже Гейнс. Я решил, что Уиллс темнит и убедил местную газету подыграть ему.

Официантка поставила на столик мой завтрак. Яичница смотрела на меня с тарелки круглыми желтыми глазами. Поджаренный хлеб отдавал порохом. Я поймал себя на том, что напрягаюсь на стуле, как приговоренный к смерти в ожидании, когда палач включит рубильник.

Не потому что я полностью примыслил себя к Донато — не уверен, что полное примысливание вообще возможно. Но ведь я по неясной причине утаивал от полиции важную информацию, хотя тот, чью просьбу я выполнял, даже не был моим клиентом.

Конечно же, все, что Фергюсон говорил и думал о своей жене, — пьяный бред. Или с самого начала было рекламным трюком. Киноактрис в Буэнависте не похищают. Почти все наши преступления совершались в районе у железной дороги: мелкие мошенничества, бессмысленные избиения. Но от неизбежного вывода о связи между убийством Бродмена и делом Фергюсона я уклониться не мог. И всем нутром чувствовал, что полночный звонок не был глупым розыгрышем.

Безобразную яичницу я оставил на тарелке нетронутой и отправился в участок. Уиллса еще не было, но дежурный сержант заверил меня, что поручит патрульным приглядывать за моим домом. Когда я прошел несколько кварталов до моей конторы мимо знакомых фасадов, мне стало легче. В Буэнависте Салли ничто угрожать не может.

Моя контора (два кабинета с общей приемной) помещалась за почтамтом на втором этаже старого оштукатуренного дома горчичного цвета. Посреди дворика, вымощенного поддельными каменными плитами, имелся фонтан — сухая бетонная впадина, где обитал металлический дельфин, давным-давно испустивший свой последний водяной вздох.

Контору и миссис Уэнстайн я делил с другим адвокатом, пожилым человеком, которого звали Барни Милрейс. Он специализировался на налогах и завещаниях. Партнерами мы не были. Я тешил себя мыслью, что пролагаю себе путь наверх. Барни, боюсь, уже шел под уклон. Он был тихим алкоголиком, настолько тихим, что я порой надолго забывал о его существовании.

Зато Белла Уэнстайн ни на секунду не давала мне забыть о ней. Вдова лет сорока с хвостиком, смуглая и волевая, она назначила себя моим личным погонялой. Едва я вошел в приемную, она впилась в меня глазами и сказала, поздравляя:

— Сегодня вы рано, мистер Гуннарсон.

— Потому что всю ночь колобродил. Шлялся и веселился.

— Ну, еще бы! В десять пятнадцать придет миссис Эл Стейбил. По-моему, она опять решила развестись.

— Хорошо, я ее выслушаю. А причину она назвала?

— Нет, в кровавые подробности она не входила. Но, насколько я поняла, Стейбил опять колобродит, шляется и веселится. Сами видите, к чему это ведет. Да, и еще вам звонил какой-то Падилья.

— Давно?

— Несколько минут назад. Он оставил номер. Позвонить ему?

— Да, да, сейчас же. Трубку я возьму в кабинете.

Я закрыл за собой дверь и сел за старинное дубовое бюро с выпуклой крышкой, которое, не постояв за расходами, доставил сюда из пенсильванского городка, где я родился. Его мне завещал отец вместе с небольшой юридической библиотекой, которая занимала почти все полки на стене.

Сидеть за рабочим столом отца... В этом есть странная приятность. Но и что-то гнетущее. Проходит долгое время, прежде чем возникает ощущение, что ты этого достоин. У меня оно как раз начинало возникать. Я снял трубку и услышал голос Падильи:

— Мистер Гуннарсон? Я у полковника Фергюсона. Он меня торопит.

— В чем дело, Тони?

— Объяснять по телефону я не хотел бы. Вы бы не приехали сюда?

— Лучше приезжайте ко мне в контору.

— Я бы рад, но не могу оставить полковника одного. Ему требуется кто-то — утешать его и успокаивать.

— Черта с два, требуется! — рявкнул Фергюсон, и тут же его голос загремел мне прямо в ухо: — Освободите линию!

Я освободил линию и вышел в приемную. Миссис Уэнстайн остановила меня одним из своих сложносочиненных взглядов, объединявших ироническую насмешку, трогательность и отчаяние.

— Вы уходите, мистер Гуннарсон? — произнесла она своим любезным, бешено однотонным голосом.

— Да. Ухожу.

— Но миссис Стейбил будет тут через несколько минут.

Что я ей скажу?

— Скажите, что я приму ее попозже.

— Она обратится к другому адвокату.

— Ну, нет. Стейбил ей не разрешит.

10

Днем фергюсоновское жилище производило внушительное впечатление: современный серо-зеленый дом из камня, дерева и стекла, невысокий, искусно вписанный в пейзаж. Он не выделялся на фоне моря и холмов, а сливался с ними.

Дверь открылась, едва моя машина свернула на подъездную аллею. Из дома вышел полковник Фергюсон, а за ним по пятам — Падилья. Вид у Падильи был бледноватый и не первой свежести, но он сумел улыбнуться. Угрюмое лицо Фергюсона застыло в глубоких неподвижных складках. Подбородок вокруг ссадины покрылся густой щетиной — угольно-черной вперемежку с серебряно-белой. Он подошел к моей машине.

— Какого черта вам тут надо?

— Естественно, я беспокоюсь о вашей жене...

— Это мое дело. Я сам решаю. Я вышел из машины.

— Но и мое, хочу я того или нет. И требовать, чтобы я сидел сложа руки, вы не можете.

— А я вот сижу.

— Больше вы никаких известий не получали?

— Нет. Но одно я вам все-таки скажу, хоть это вас и не касается. Я связался с управляющим банком — деньги будут готовы.

— Раз уж вы зашли так далеко, почему бы не сделать еще шаг и не обратиться к властям?

Он ощетинился:

— Чтобы Холли убили?

— Вы можете обратиться к ним тайно, без фанфар.

— А толку? Раз у преступников есть связь с полицией?

— Этому я не верю. Они вас просто запугивают, стараются парализовать, чтобы вы не принимали никаких мер. Как я вам уже говорил вчера, я знаю местную полицию: очень порядочные люди.

Падилья беспокойно нахмурился. До известной степени я разделял его тревогу, но подавлял ее. Фергюсон слушал меня, зажав длинный подбородок между большим и указательным пальцами. Я заметил, что ноготь на большом пальце обгрызен почти до мяса.

— Рисковать я не буду, — ответил он.

— Но, возможно, рисковать вам уже нечем.

— Не понял?

— Вашей жены, возможно, уже нет в живых.

Я рассчитывал его встряхнуть, но он окаменел от ужаса. Челюсть отвисла так, что открылись нижние зубы. Он провел по губам кончиком языка.

— Нет в живых? Ее нашли мертвой?

— Этого я не говорил. Но может так случиться, что и найдут.

— Почему? Я же отдам им деньги. А они только о деньгах и думают. Зачем им причинять ей вред? Для меня деньги — ничто...

Я перебил его:

— Вполне вероятно, что деньги вы отдадите, а ее так и не увидите. Вы это понимаете, Фергюсон? Едва они получат деньги, какая им выгода возвращать ее вам? Ни малейшей, а риск большой.

— Не могут же они взять деньги и все равно ее убить?

— Они профессиональные убийцы. Во всяком случае, некоторые из них. Каждый лишний час с ними — опасность для нее.

— Зачем вы ему это говорите? Он и без вас знает. — Падилья покачал темноволосой головой. — Оставьте его в покое, а?

Фергюсон сказал сердито:

— Хватит меня опекать. Можете обо мне не беспокоиться!

— Я больше беспокоюсь о вашей жене. Возможно, ее убивают вот сейчас, пока мы стоим здесь и разговариваем, а своими деньгами вы поможете убийце спастись.

— Я знаю, что ей грозит опасность. Я всю ночь только об этом и думал. Перестаньте долбить одно и то же.

— Поезжайте в полицию.

— Не поеду. И довольно ко мне приставать!

Он провел пальцами по жидким волосам. Они вздыбились и затрепетали под ветром с моря, как серые перья. Фергюсон отошел к обрыву и остановился, глядя вниз. Я слушал, как бьется и плещет прибой — непрерывная горестная нота, пронизывающая утро.

— Оставьте его в покое, а? — повторил Падилья. — Вы хотите, чтобы он сорвался?

— Я ведь не для развлечения это делаю. Ситуация на редкость скверная, куда ни кинь.

— Но вы ее не облегчаете, мистер Гуннарсон.

— Должен же кто-то хоть что-нибудь сделать!

— Может, да, а может, нет. Вот ошибки сделать нам нельзя. Это уж точно. А если полковник прав? Он в жизни много чего видел. И достиг своего потому, что не позволял другим решать за себя.

— Беда в том, что никто ничего не решает.

— Иногда нужно ждать, и только. А перегнешь палку — и все посыплется.

— Без поучения я как-нибудь обойдусь. Падилья обиженно отвернулся.

— Послушайте меня, — сказал я в спину Фергюсона. — Ведь это касается не только вас. А в первую очередь — вашей жены, и гораздо больше. Вы берете на себя тяжелейшую ответственность.

— Знаю, — ответил он, не обернувшись.

— Ну так разделите ее с другими. Дайте возможность помочь вам.

— Вы мне поможете, если отвяжетесь от меня! — Он обернулся. Близко посаженные глазки были сухими и жгучими. — Я должен сам с этим разобраться. Для себя и для Холли. Один.

— У вас в Калифорнии совсем нет друзей?

— Ни одного, кому я мог бы довериться. В клубе я для них пустое место. А наши знакомые в Голливуде и того хуже. У них на меня зуб, и по веской причине. Я обнаружил, что так называемые друзья моей жены жили за ее счет, как пиявки. И я ее от них избавил.

— Так, значит, здесь вы совсем один?

— По собственному выбору. Надеюсь, я говорю достаточно ясно?

— Без слуг?

— Шпионящие за мной слуги мне ни к чему. Холли только радовалась, что мы с ней тут вдвоем, и сама все делала. Я не люблю, чтобы за мной шпионили, вам понятно?

Он направился к дому, подняв голову, вздернув плечи. Рядом, передразнивая, бежала его укороченная тень. Кое-что в нем становилось понятным. Упрямый канадец шотландского происхождения, которого деньги обрекли на надменное одиночество. Но он сохранил способность чувствовать, глубины которой я и не подозревал. Трудно что-то понять в человеке, не проникнувшись прежде к нему симпатией.

Падилья не пошел за ним.

— Нельзя ли поговорить с вами, мистер Гуннарсон? С глазу на глаз. Ума у меня немного, а законы я не изучал...

Мне не понравился его осторожный извиняющийся тон.

— Можно сесть в мою машину.

Я сел за руль. Он влез в правую дверцу, закрыв ее очень мягко, словно боялся сломать. Я предложил ему сигарету и хотел дать ему огня, но он ловким движением бармена опередил меня: поднес мне зажигалку и закурил сам.

— Спасибо, Тони. Я был немножко многословен, но это профессиональная болезнь.

— Да, за адвокатами такое водится. Я подумал, не пережимаете ли вы, гоня его в полицию. Против полицейских я ничего не имею. Люди как люди, хотя видывал я, как они мажут. Да и вы это знаете. Чаще они стараются. Но иной раз просто махнут рукой и отвернутся.

— Ну, а конкретно?

— Вчера вечером я отвез Секундину Донато к ней домой. Она много чего наговорила. И дела и ерунды. Я и решил поговорить с кем-то, кто сообразит, что лучше предпринять. А к полицейским тут не обратишься.

— Почему?

Он замялся, а потом сказал быстро:

— Она думает, что Пайк Гранада стакнулся с грабителями. Только не ссылайтесь на меня. И на нее. — Он посмотрел в небо сквозь ветровое стекло, словно высматривая вертолеты. — Ей и так уж скверно, дальше некуда. Осталась без мужа, а детей кормить надо. И я не хочу, чтобы они совсем осиротели.

— Так вы ей верите?

— Сам не знаю. — Падилья затянулся так, что его сигарета сразу укоротилась на полдюйма, и выдохнул коричневато-серое облачко дыма. — Может, она и выдумывает, да только, по-моему, на такое у нее ума не хватило бы. С Гранадой она давно знакома. Когда-то он был одним из ее дружков. Она, Гэс и Гранада состояли в одной уличной шайке. Очень буйной — курили травку, крали машины, избивали прохожих. Собирались на заброшенном ледяном заводе... там где Гранада пристрелил Гэса.

— А давно это было?

— Да не так уж. Лет десять, не больше. Они же еще все молодые. Секси — они ее Секси прозвали — Секундина говорит, что как-то вечером Гэс и Гранада подрались из-за нее. Гранада играл в футбол, и голыми руками Гэс с ним справиться не мог бы. Но он его подколол. Чуточку продырявил ему грудь ножиком, и Гранада убежал. А потом на завод явилась полиция, и Гэс угодил в исправительную школу за кражу машины.

— Но это вовсе не обязательно причина и следствие.

— Я-то понимаю, но Секундина стоит на своем. Чуть Гэс перестал ему мешать, как Гранада прямо прилип к ней. По ее словам, так оно и продолжалось. Гранада все время допекал Гэса, чтобы приставать к ней.

— Но ведь ее особенно привлекательной не назовешь, верно?

— Видели бы вы ее десять лет назад или даже пять! От нее асфальт плавился. И я точно знаю, что Гранада много лет гонялся за ней и на Гэса зуб держал. Если верить Секундине, он Гэсу не простил, что тогда убежал от его ножа. Из-за этого он вчера и выстрелил в него.

— Я бы сказал, что подано все это очень односторонне. Она пытается отплатить Гранаде.

— Надеюсь, что так. Но она еще много чего говорила. Что Гранада то и дело заглядывал в лавку Бродмена. Мануэль и Гэс видели его там каждую неделю, а то и чаще. Они уходили в заднюю комнату и там разговаривали.

— Интересно...

— Вот-вот. Ведь Бродмен сбывал награбленное, тут сомнений нет. А Гэс был взломщиком и, естественно, про это знал. И еще он говорил Секундине, что они получают сведения из полиции, когда и где безопасно идти на дело. Она думает, что получали от Гранады.

— Не верю.

— Ваше право. — По тону Падильи было ясно, что сам он верит. — Тогда я ничего добавлять не стану.

— А есть что добавить?

— Угу. Добавлю, если хотите. Конечно, может, все это и бред. Как я уже сказал, надеюсь, что так. Но какая-то правда все-таки тут есть, потому что концы сходятся. Вот, например, это похищение. Секундина о нем давно слышала. То есть что задумано крупное дело, а вот какое, она не знала. И Гэс не знал. Но крупное — куча денег на долю каждого, и больше никаких забот. — Падилья иронически улыбнулся.

— А остальные участники кто?

— Она не знает. Один, естественно, был Гэс. И этот тип Гейнс. Гэс знавал его раньше. Познакомились они в Престоне. Только фамилия у него была другая.

— Какая?

— Секундина не знает. Гэс ей не все рассказывал. Да и вообще многое она сама сопоставила из разных разговоров. О том, что главарь у них Гейнс, она узнала только после того, как Бродмен порвал с бандой. Он допустил какую-то промашку, перепугался полиции, ну и решил втянуть рожки. А о намечавшемся деле и слышать не хотел. Секси говорит, что они потому его и прикончили. Он уже готов был их всех заложить.

Мой скептицизм все больше рассеивался. Эти сведения увязывались с тем, что было известно. Разрыв между Гейнсом и Бродменом объяснял, почему Бродмен донес о кольце Эллы Баркер в полицию.

— А что Гэс убил Бродмена, Секундина не отрицает?

— Наоборот. По ее словам, Гэса послали разделаться с Бродменом. Гейнс велел ему прихлопнуть старика и забрать вещи у него из подвала. Но у Гэса не хватило духа. Он никогда еще никого не убивал. Бродмена он раза два стукнул и сбежал. Она видела его сразу же после этого, и ему стыдно было, что он струсил. Слышите — стыдно! Такого она сочинить не могла.

— А если сочинил сам Гэс?

— Он? Так он же был тупица, каких мало.

— Но он мог просто не разобраться в том, что произошло. Не сообразил, что нанес Бродмену смертельный удар.

— А вы уверены, что Бродмена не задушили?

— Я ни в чем не уверен! А почему вы спрашиваете?

— Секундина так думает.

— Что его задушил Гранада?

— Имена никакие не назывались, — сказал Тони. Трусом он не был, но в голосе у него звучал страх. — Мистер Гуннарсон, как мне поступить? С той минуты, как она мне все это выложила, я себе места не нахожу. Мне такое дело не по зубам.

— Я поговорю с ней. Где она живет?

— За железной дорогой. — Он продиктовал мне адрес.

Тони выбрался из машины и посмотрел на небо. В бездонной глубине реактивный самолет чертил двойной белый след, волоча по нему грохочущий груз оглушительных звуков. Телефон Фергюсона зазвонил, словно в знак протеста.

Я кинулся к черному ходу. Падилья опередил меня и преградил мне дорогу.

— Что это вы?

Он ответил негромко:

— Это его дело, мистер Гуннарсон. Не мешайте ему поступать по-своему.

— А по-вашему, он для этого годится?

— Не меньше любого другого.

Падилья скользнул ладонью по изуродованному уху и заслонил лицо растопыренными пальцами. Из глубины дома доносился невнятный голос Фергюсона, внезапно сорвавшийся на крик:

— Холли! Это ты, Холли?

— Господи, он разговаривает с ней, — пробормотал Падилья.

Он забыл о своем намерении не пускать меня в дом, и мы вместе вбежали туда. Фергюсон встретил нас в коридоре. Задубевшую кожу его лица морщинила радостная улыбка.

— Я разговаривал с ней. Она жива, здорова и сегодня же вернется домой.

— Значит, ее все-таки не похитили? — спросил я.

— Похитили, она у них в руках. — Казалось, он считал это мелочью. — Но обходятся с ней хорошо. Она мне сама сказала.

— А вы уверены, что говорили со своей женой?

— Абсолютно. Ошибиться в ее голосе я не мог.

— Звонили по местному телефону?

— Да, насколько я мог судить.

— Ас кем еще вы говорили? — спросил Падилья.

— С мужчиной. Одним из ее похитителей. Голос был незнакомый. Но какое это имеет значение? Они ее отпускают!

— Без выкупа?

Он посмотрел на меня не слишком ласково. Разговор с женой принес ему такое облегчение, что всякое напоминание о препятствиях, пока еще мешающих ее возвращению, было ему неприятно. Подобное ликование, подумалось мне, сродни отчаянию.

— Выкуп я уплачу, — ответил он бесцветным голосом. — И с радостью.

— Когда и где?

— С вашего разрешения, полученных мною инструкций я касаться не буду. И каждая минута у меня теперь на счету.

Он с неуклюжей поспешностью повернулся и неверными ногами пошел к себе в спальню. Я последовал за ним. Комната была просторной. За одним окном земля обрывалась в голубизну моря, скудная обстановка оставляла ощущение пустоты. Голые плоскости мебели, на стенах фотографии жены и его самого. Он с костлявой лихостью позирует в форме под шляпой-блином. Он делает стойку на параллельных брусьях. На одном снимке он стоял, выпрямившись, совсем один на фоне плоской прерии под пустым небосводом.

— Что вы тут делаете, Гуннарсон?

— Вы убеждены, что звонок этот не мог быть ложным?

— Каким образом? Я же говорил с Холли.

— А не было это магнитофонной записью?

— Нет... — Он взвесил мое предположение. — Ведь она отвечала на мои вопросы.

— Почему она содействует им?

— Потому что хочет вернуться домой, естественно, — сказал он с широкой застывшей улыбкой. — А почему бы и нет? Она знает, что деньги меня не волнуют. Она знает, как я ее люблю.

— Конечно знает, — сказал Падилья с порога и движением головы поманил меня к себе.

Воздух был словно заряжен электричеством, хотя я не понимал почему. Вздрагивая, будто от ударов током, Фергюсон подошел к зеркалу на стене и начал расстегивать воротник рубашки. Пальцы плохо его слушались, и с бешеным нетерпением он рванул рубашку обеими руками. Отлетевшие пуговицы застучали по зеркалу, как крохотные пули.

Лицо Фергюсона в стекле выглядело изможденным. Он увидел в зеркале, что я слежу за ним. Наши взгляды встретились. Глаза у него были старыми и ледяными, по лбу стекал пот.

— Запомните, если вы как-то помешаете ее благополучному возвращению, я вас убью. Я уже убивал людей.

Сказал он это не обернувшись. Своему отражению и моему.

11

Я проехал под колизеевскими арками путепровода, потом — между товарной станцией и лесными складами. Пахло свежими опилками и дизельным топливом. За высокой проволочной изгородью станции на фоне глухих складских стен виднелись освещенные солнцем смуглые фигуры. Я свернул на Пелли-стрит.

Домик семьи Донато стоял среди смахивающих на курятники дощатых лачуг, которые располагались по трем сторонам пыльного квадратного двора, замыкавшего тупик. Одинокий кизиловый куст, способный расти где угодно, тянул к солнцу кисти ярко-красных ягод. В его длинной перистой тени компания ребятишек сосредоточенно играла среди пыли.

Они изображали индейцев. Многие из них, наверное, и в самом деле оказались бы индейцами, если бы удалось проследить их родословную. Старуха с лицом индианки, изборожденным морщинами, следила за ними с крылечка одной из лачуг.

Она сделала вид, будто не замечает меня. Не тот цвет кожи и приличный костюм, а приличный костюм стоит денег. А откуда берутся деньги? Из пота и крови бедняков.

— Миссис Донато здесь живет? — спросил я. — Секундина Донато?

Старуха не подняла глаз и ничего не ответила. В моей тени она окаменела, как ящерица. Дети у меня за спиной умолкли. Из открытой двери доносился женский голос, тихонько напевающий испанскую колыбельную.

— Секундина живет здесь, верно?

Старуха пожала плечами. Под порыжелой черной шалью это движение было еле заметно. В дверях появилась молодая женщина с младенцем на руках. У нее были глаза Мадонны и печальный рот — прекрасный, пока не раскрылся.

— Чего вам тут надо, мистер?

— Я ищу Секундину Донато. Вы ее знаете?

— Секундина моя сестра. Ее тут нет.

— Где она?

— Не знаю. Вы ее спросите. — Она посмотрела вниз, на безмолвную старуху.

— Она не отвечает. Или она не понимает английского?

— Понимать-то понимает, но сегодня она молчит. Одного из ее мальчиков вчера застрелили. Вы же сами знаете, мистер.

— Да. И мне надо поговорить с Секундиной о ее муже.

— Вы из полиции?

— Я адвокат. Сюда меня прислал Тони Падилья. Старуха быстро и хрипло заговорила по-испански.

Я разобрал имена Секундины и Падильи, но это было все.

— Вы друг Тони Падильи? — спросила молодая.

— Да. А что она говорит?

— Секундина в больнице.

— С нею что-нибудь случилось?

— Там в морге ее Гэс.

— А что она сказала про Тони Падилью?

— Да так. Она говорит, что лучше бы Секундине выйти за него.

— Выйти замуж за Тони?

— Так она говорит.

Старуха все еще говорила, опустив голову, уставившись на пыль между своими черными потрескавшимися башмаками.

— Что еще она говорит?

— Да так. Она говорит, что в больницу только дура пойдет. Ее-то вот никто не заставит. Больницы — это там, где умирают, говорит она. У нее сестра — medica[4].

Я поехал в больницу, но меня тут же остановила мысль о многом другом, что мне нужно было сделать безотлагательно. В первую очередь я обязан был подумать об Элле Баркер. Начинался ее третий день в тюрьме, а я обещал, что попытаюсь снизить сумму залога. Правда, я не надеялся чего-то добиться, но попытаться все же следовало.

Время было самое подходящее. Куранты на башенке суда показывали одиннадцать, и когда я вошел в зал, там был перерыв — объявленный, видимо, ненадолго, так как подсудимые, скованные попарно, оставались на своих местах. Они сидели неподвижно и молча под охраной вооруженного судебного пристава. Почти все они походили на мужчин, прислонявшихся к стенам и изгородям Пелли-стрит.

Из своих комнат, волоча черную мантию, вышел судья Беннет. Я перехватил его взгляд, и он кивнул. В свои шестьдесят лет судья был очень импозантен. Он напоминал мне кальвинистского Бога моей бабушки минус борода плюс чувство юмора. Но во время судебных заседаний юмор этот не давал о себе знать, и всякий раз, когда мне по дороге к судейскому креслу приходилось пересекать колодец старомодного зала с высоким потолком, меня мучило ощущение, что наступил Судный день, а грехи мои все при мне.

Судья наклонился в мою сторону боком, словно отъединяясь от величия Закона.

— Доброе утро. Как Салли?

— Все хорошо. Благодарю вас.

— Ведь уже скоро?

— Ждем со дня на день.

— Она молодец. Мне нравится, когда милые люди обзаводятся детьми. — Его умудренный жизнью взгляд остановился на моем лице. — Вас что-то тревожит, Уильям?

— Не Салли, а Баркер, медицинская сестра... — Я замялся. — Мистеру Стерлингу следует выслушать то, что я собираюсь сказать, ваша милость.

Кит Стерлинг, окружной прокурор, сидел за своим столом справа, склонив седеющую голову над бумагами. Судья подозвал его к себе и сел прямо. Я продолжал:

— Мне кажется несправедливым, что Элла Баркер в тюрьме. Я твердо убежден, что никакого отношения к кражам она не имела. Похищенные ценности она получила как подарки. Единственная ее вина — излишняя доверчивость, так за что же ее карать?

— Ее не карают, — возразил Стерлинг. — Она просто задержана до расследования всех обстоятельств.

— Но факт остается фактом: она в тюрьме.

— Я назначил залог, мистер Гуннарсон, — сказал судья.

— Но пять тысяч долларов — не слишком ли это крупная сумма?

— По нашему мнению, нисколько, — ответил Стерлинг. — Она обвинена в серьезном преступлении.

— Я сказал «крупная» в том смысле, что такой суммы ей взять неоткуда. У нее нет семьи, нет сбережений, нет собственности...

— Временем выслушивать споры я сейчас не располагаю, — перебил судья и, дернув плечом, водворил мантию на место. Секретарь, ожидавший этого сигнала, объявил заседание суда открытым. Стерлинг сказал мне вполголоса:

— Обратись с этим к Джо Ричу, Билл. По-моему, он вообще хочет с вами поговорить.

Джо был у себя в кабинете на втором этаже. Он сидел за письменным столом, заваленным бумагами и кодексами, щетинившимися закладками. Джо был рабочей лошадкой прокурора, и дело Баркер входило в десяток других, которыми он занимался в данное время.

Заставив меня потомиться минуту, он бросил на меня взгляд исподлобья, который обычно предназначал для свидетелей защиты.

— Тяжелая ночь, Билл? Вид у вас как с похмелья.

— Только не алкогольного. За это ручаюсь. От мыслей.

— Садитесь. Вы все еще кипятитесь из-за этой Баркер? Видно, она порядочно отложила на черный день.

— Я рад, что вы заговорили об этом. У нее нет ничего. Пять тысяч долларов слишком высокая сумма для одинокой девушки без состояния и доходов. Первый арест, не говоря уж о том, что она невиновна.

— Это я от вас уже слышал. Но мы расходимся во мнении. Да и вообще залог назначил судья Беннет.

— Мне кажется, он снизит сумму, если вы здесь возражать не будете.

— Но мы будем возражать. — Рич открыл ящик, извлек шоколадный батончик с миндалем, развернул его, переломил пополам и протянул мне кусок поменьше. — Возьмите. Для восстановления энергии. Мы не можем допустить, чтобы она внесла залог и сбежала, когда речь идет уже об убийстве. Послушайте моего совета и не поднимайте этого вопроса. Не то сумма залога может быть повышена.

— Это смахивает на предвзятое отношение. Рич свирепо захрустел миндалем.

— Весьма сожалею, что вы это сказали, Билл. Она ухитрилась заручиться вашими симпатиями, э? Жаль-жаль. Научитесь, наконец, не относиться к подобным вещам серьезно.

— Я ко всему отношусь серьезно. Вот почему я плохо лажу с легкомысленными людьми вроде вас.

Рич сделал обиженную мину. Легкомыслия в нем не больше, чем в Верховном суде.

— По-моему, сегодня я от вас уже достаточно натерпелся. Уберите-ка булавку и включите свое прославленное умение мыслить. Попробуйте охватить взглядом всю картину. Дружок Эллы Баркер был вдохновителем банды грабителей, а то и похуже. Но она не желает говорить о нем. Она не хочет помочь нам в розысках.

— Она сказала все, что ей известно. И кстати, как только она его раскусила, он перестал быть ее дружком.

— А почему она тогда же не пришла к нам?

— Боялась. В законе ничего не сказано о том, что люди обязаны бежать к вам, чуть что узнав. — Слушая свои слова, я вдруг заподозрил, что оправдываю не только Эллу Баркер, но и себя.

— Она бы избавила нас от больших неприятностей и избежала бы их сама.

— И потому вы ее наказываете.

— Награждать ее медалью за гражданское мужество мы действительно не собираемся.

— Я утверждаю, что это жестокое и неоправданное наказание...

— Поберегите такие рацеи для суда.

— Какого суда? Расписание забито, и раньше чем через полмесяца ее дело рассматриваться не будет. И все это время она будет гнить в тюрьме!

— А она согласится пройти проверку на детекторе лжи? Вопрос не только мой. Его задают и репортеры.

— С каких это пор вы идете на поводу у прессы?

— Не лезьте в бутылку, Билл. Дело получило большой резонанс. Оно затрагивает многих людей в городе, а не только вашу клиенточку. Вот если бы она вывела нас на Гейнса...

— Ладно. Поговорю с ней еще раз. Но я убежден, что вы ставите не на ту лошадь.

— А я ни в чем не убежден, Билл. Вы слишком полагаетесь на априорные выводы. Не стоит. Я двадцать лет играю в эти игры, и все-таки люди то и дело меня удивляют. И не только лживостью, но и правдивостью. Дайте Элле Баркер возможность удивить вас. Что вас останавливает?

— Я же сказал, что поговорю с ней сегодня еще раз. А пока забудем про нее. Наверное, на Гейнса должны быть и другие выходы. Неужели он не оставил никаких следов в квартире, которую снимал?

— Ни единого. Марсианин, да и только, из чего следует, что за ним уже что-то числится и Ларри Гейнс — временное имя. Водительские права он получил на Гейнса и не пожелал дать отпечатки пальцев.

— Какая у него машина?

— Зеленый «плимут» последней модели. Я щедро делюсь с вами информацией, а когда получу что-нибудь в обмен?

— Сию минуту. В сентябре Гейнс поступил в колледж Буэнависты. Значит, у них должна быть копия его школьного аттестата.

— Но ее нет. Уиллс побывал там утром. Гейнса приняли условно до представления копии. Он со дня на день обещал принести ее, но так и не принес, и его выгнали вон.

— А что он намеревался изучать?

— Театральное искусство, — ответил Рич. — Он актер, ничего не скажешь.

12

— Он мне рассказывал, что всегда хотел стать актером, — говорила Элла. — Вообще знаменитостью, но лучше всего — актером. По-моему, актер из него вышел бы хоть куда!

Тон ее был сардоническим. Она наращивала броню, закаляла свою личность для обитания в тюрьме. Глаза у нее были острыми, как осколки разбитой мечты.

— Почему вы так считаете?

— А посмотрите, до чего он задурил мне голову. Когда он дарил мне кольцо и часы, я не сомневалась, что он купил их для меня. Честное слово.

— Я вам верю.

— В отличие от всех здесь. Даже девочки в камере думают, что я держу язык за зубами. Расспрашивают про Ларри так, словно мы вправду были близки и я все про него знаю. Мне столько вопросов назадавали, что у меня мысли путаются. Проснусь ночью, а в ушах жужжат голоса, задают мне вопросы. Я свихнусь, если не выберусь отсюда.

— Если бы удалось арестовать Гейнса, это вам помогло бы.

— А где он?

— В том-то и вопрос. Поэтому я вам снова и надоедаю.

— Вы мне не надоедаете. Так хорошо увидеть дружеское лицо, увидеть человека, с кем я могу поговорить. Я ничего дурного про других арестованных сказать не хочу, но они мне все чужие. Слышали бы вы, как они говорят о мужчинах!

— Все это вы забудете, едва выйдете отсюда. Вы ведь медсестра. Так считайте, что заболели и надо потерпеть.

— Попытаюсь.

Я выждал, пока ее лицо не стало спокойным. За окном с решеткой башенка суда резко белела в лучах утреннего солнца. С балкончика, опоясывающего ее под курантами, двое туристов смотрели на город. Они опирались на чугунные перила — молодой человек и девушка в голубом платье и шляпке. Такие платья и шляпки носят новобрачные в свадебном путешествии.

Элла проследила мой взгляд.

— Счастливцы!

— Вы скоро будете освобождены. Ваше счастье еще впереди.

— Ну, будем надеяться. Вы со мной очень добры, мистер Гуннарсон. Не думайте, что я этого не ценю. — И она неуверенно мне улыбнулась. Ее первая улыбка.

— Вам следует улыбаться почаще. Улыбка очень вам идет.

Комплимент был не слишком тонкий, но отвечал моменту. Элла улыбнулась по-настоящему и помолодела на пять лет.

— Благодарю вас, сэр.

— Вернемся к Гейнсу, если вы стерпите. Он много говорил с вами о карьере актера?

— Нет. Раза два, не больше. Упомянул, что играл на сцене.

— Где?

— По-моему, в школьном театральном кружке.

— А где он учился в школе, он не упоминал? Постарайтесь вспомнить.

Она послушно наморщила лоб.

— Нет, — сказала она после некоторой паузы. — Про это он ничего не говорил. Он вообще о своем прошлом мне ничего не рассказывал.

— А о своих друзьях и знакомых?

— Только о Бродмене. Называл его подонком.

— А об актерах или актрисах он что-нибудь говорил?

— Нет. И даже ни разу не пригласил меня в кино. Наверное, экономил деньги для блондинки, — добавила она зло.

— Какой блондинки?

— Ну, с которой я его поймала в каньоне. Наверное, он с ней гулял все это время.

— Какое время?

— То, когда я думала, что у нас с ним серьезно и, может, мы поженимся, и вообще. А он скорее всего по-настоящему только ею интересуется.

— Откуда у вас такое впечатление?

— Из того, что она сказала.

— А я и не знал, что вы с ней разговаривали. Вы часто ее видели?

— Только один раз. Я же вам говорила. Когда она сидела там в кимоно Ларри. Я ее слова точно запомнила, потому что почувствовала себя такой ничтожной. Она засмеялась мне в лицо и сказала Ларри: «А ты, блудный котик, шашни у меня за спиной заводил?» И еще сказала: «Мне не льстит твой выбор... э... выбор замены» — ну, что-то в таком роде.

Волна краски поднялась от шеи Эллы к щекам, смягчила очертания губ, а потом выражение глаз. Она сказала неуверенным голосом, который то повышался, то понижался:

— Какой дурой я была, что попалась Гейнсу на удочку...

— Ну, у всякого есть право на одну большую ошибку. Вы могли бы заплатить куда более дорогую цену.

— Да. Если бы он и вправду женился на мне. Теперь-то я вижу. И знаете, вот вы сказали про болезнь, так это относится к нему. Он был для меня как болезнь — болезнь, которая выдавала себя совсем за другое. Все мои мечты сбываются, собравшись в один великолепный букет. Я же знала, что так быть не может, но мне хотелось верить, ужасно хотелось.

— Кроме часов и кольца, он вам что-нибудь еще дарил?

— Нет. Один раз подарил цветы. Вернее, один цветок — гардению, и сказал, что теперь это наш с ним цветок. В тот вечер он посвятил меня в план краж. Слава Богу, что я хоть на это не согласилась.

— У вас нет ничего, что принадлежало ему? Какие-нибудь предметы одежды, например, которые он у вас оставил?

— За кого вы меня принимаете? У меня в квартире он не раздевался!

— Извините, я ничего дурного в виду не имел, мисс Баркер. Я просто подумал, что, быть может, у вас есть какая-нибудь его вещь. Что-то взятое на память.

— Нет. Было только кольцо, и я его продала. Про часы я просто забыла... — Она снова наморщила лоб. — И еще про одну вещь. Только она ничего не стоит. Старый бумажник из акульей кожи.

— Бумажник Ларри?

— Да. Как-то вечером я подарила ему свою фотографию — ну, знаете, размером как раз для бумажника — и заметила, что бумажник у него совсем истрепанный. На другой день я купила ему новый, крокодилий. С налогом он мне обошелся в двадцать долларов. И подарила, когда мы в следующий раз увиделись. Бумажник ему понравился. Он переложил в него все деньги и бумаги, а старый хотел выбросить. Но я не дала.

— В бумажнике что-нибудь осталось?

— Не думаю. Нет, погодите. В заднем отделении лежала бумажка. Газетная вырезка.

— Из какой газеты?

— Не знаю. Просто заметка, вырезанная из середины страницы.

— Заметка о чем?

— О какой-то постановке. По-моему, о школьном спектакле.

— А Ларри вы про нее спрашивали?

— Нет. Он бы подумал, что с моей стороны глупо было сохранить бумажник.

— А заметка цела?

— Да. Я положила ее назад. Точно деньги или ценность какую-нибудь. Какой же дурой бываешь!

— Бумажник все еще у вас? Элла кивнула.

— Забыла выбросить. Он у меня дома.

— А где именно?

— В бюро. В верхнем ящике бюро в спальне. У меня есть шкатулка из красного дерева. Я ее называю моей сокровищницей. И бумажник я положила в нее. Миссис Клайн вас впустит... — Она покачала головой. — Даже подумать боюсь, какого она теперь обо мне мнения!

— Я уверен, что оно осталось прежним. А ключ, чтобы отпереть сокровищницу?

— Ах да! Она заперта. Но где ключ, я не знаю. Наверное, потеряла. Да вы взломайте ее. Я куплю другую.

Она подняла голову и поглядела мне прямо в лицо мягкими блестящими глазами.

Миссис Клайн, дыша мне в плечо, смотрела, как я открываю ящик бюро. Она была низенькой женщиной с яйцеобразной фигурой и перевернутым гнездом седых волос на голове. Остренькие подозрительные глазки, мягкий рот и общий вид обескураженной добропорядочности. Хотя она не сказала ни слова, но я со стыдом понял, что мое присутствие в спальне Эллы она считает непростительным вторжением в личный мир женщины.

Я вынул шкатулку из красного дерева. Обитые медью уголки, медный замочек.

— А ключ у вас есть? — спросила миссис Клайн.

— Нет. Элла его потеряла. Она разрешила мне взломать шкатулку.

— Жалко портить вещь. Она же у нее еще со школы. Дайте-ка мне!

Толстой рукой она прижала шкатулку к внушительной груди, вытащила из волос старомодную стальную шпильку и поковыряла в замочке. Он открылся.

— Из вас вышел бы отличный взломщик, миссис Клайн.

— Неостроумно, молодой человек, если учесть, что произошло. Ну да вы, юристы, бывает, становитесь совсем бессердечными. Мы юристов хорошо знали. Мой муж был бухгалтер, и в Портленде, штат Орегон, он с ними имел много дел. Мы с ним жили в Портленде. Но после его кончины у меня не было сил там оставаться. Ведь каждый дом, каждый перекресток о чем-нибудь напоминал. Вот я и сказала себе — пора начать новую главу.

Она умолкла и, против моих ожиданий, не продолжала. Это было все. Она рассказала мне исчерпывающую историю своей жизни.

А содержимое сокровищницы по кусочкам поведало историю жизни Эллы Баркер: открыточка ко дню святого Валентина от мальчика по имени Крис, который, расписавшись, добавил в скобках: «Твой хороший»; школьная характеристика, в которой Эллу хвалили за послушание и аккуратность и мягко журили за пассивность; фотоснимки девочек-старшеклассниц, в том числе и самой Эллы, и двух-трех мальчиков; групповой портрет: улыбающийся мужчина в несминаемом костюме и соломенном канотье, грустная женщина, облик которой позволял догадаться, какой станет Элла через десяток-другой лет, и девчушка в накрахмаленном платьице — ее детский вариант с теми же темными, полными надежд глазами. Программа школьного выпускного вечера, в которой фигурировала ее фамилия, программка танцев, заполненная именами мальчиков, карточка с черной каймой, оповещающая о кончине Эйзы Баркера, и карточка с золотой каймой, оповещающая, что Элла Баркер кончила медицинское училище.

Ларри Гейнс был представлен побуревшей гарденией и истертым бумажником из акульей кожи.

Я открыл заднее отделение бумажника, нашел ветхую газетную вырезку, которая уже начинала рваться на сгибах. Как и сказала Элла, это, видимо, был отзыв на школьный спектакль. Верхняя часть с заголовком отсутствовала. Далее следовало:

"Дороти Дреннан, как обычно, была очаровательна в роли инженю. Клэр Занелла и Маргерит Вуд были очаровательными подружками невесты. Стивен Рок и Хильда Дотери превосходно сыграли комическую пару слуги и служанки и привели в восторг многочисленных друзей и родителей в зрительном зале, как и Фрэнк Треко с Уолтером Ван-Хорном, не скупившиеся на акробатические трюки.

Сюрпризом и гвоздем вечера оказался Гарри Хейнс в трудной роли Джека Трелора. Гарри лишь недавно вступил на театральные подмостки нашей школы и произвел на всех нас большое впечатление своим талантом. Заслуживают похвалы Шейла Вуд и Меса Мак-Наб на вторых ролях, равно как и Джимми Спенс. Пьеса с литературной точки зрения оставляет желать лучшего, однако наши юные служители Мельпомены доставили истинное удовольствие всем присутствовавшим и участникам".

То, что относилось к Гарри Хейнсу, было отчеркнуто карандашом. Для мальчика с таким именем вполне естественно было назваться Ларри Гейнсом. Я перевернул заметку. На обороте был кусочек репортажа об избрании Дуайта Эйзенхауэра президентом глубокой осенью 1952 года. Я аккуратно сложил заметку, убрал ее в бумажник, а бумажник положил к себе в карман.

Тем временем миссис Клайн кончила изучать открыточку ко дню святого Валентина.

— Элла очень хорошая девочка, одна из лучших моих жиличек. Очень жаль, что она попала в такую историю.

— Единственным ее преступлением была наивность. А за то, что человек позволил себя обмануть, в тюрьму не сажают.

— То есть она не виновата?

— Я в этом убежден.

— А полиция убеждена в ее виновности.

— Так всегда бывает, когда они кого-нибудь арестуют. Только одного их убеждения мало.

— Но лейтенант Уиллс показал мне краденые часики.

— Элла не знала, что они краденые.

— Я рада, что вы так считаете. Краденые вещи не сочетаются с моим мнением об Элле.

— А какого вы о ней мнения?

— Она всегда казалась мне хорошей девушкой из тихого городка — не святая, конечно, но такая, на какую можно положиться. Летом она выходила меня, когда у меня давление скакало, и ни цента за это взять не захотела. Таких теперь редко встретишь. Когда она зимой хворала, я тоже за ней ухаживала, но ведь я не медсестра. Очень меня тревожило, как она лежала и смотрела перед собой карими своими глазищами.

— Когда это было?

— В январе. Весь месяц она плакала. Доктор сказал, что физически она здорова, но у нее не хватало сил работать. Она мне за квартиру задолжала. В начале февраля я дала ей денег съездить на север, и она словно встряхнулась.

— Она должна вам?

— Ни цента. В наших денежных делах она всегда была скрупулезно честной. И тогда очень мучилась.

— Если дело дойдет до суда... не думаю, чтобы это случилось, но если все-таки дойдет — вы готовы засвидетельствовать честность и порядочность Эллы под присягой?

— Да, конечно. И не только я. Из больницы ей звонили друзья — другие сестры, старшие сестры и даже один врач. Все спрашивали, можно ли навестить ее в... в тюрьме. — На этом слове она сморщила нос. — Я бы и сама ее повидала.

— Погодите день-два, миссис Клайн. Я добиваюсь, чтобы ее выпустили под залог. Беда в том, что для этого нужны деньги.

Ее лицо словно накрыла стеклянная маска.

— Сколько вы запросите?

— Деньги не для меня. А для внесения залога. Мне не удалось снизить сумму.

— Пять тысяч, верно? — Она прищелкнула языком, и стеклянная маска растаяла. — У меня и половины не наберется.

— Хватит и пятисот долларов, если обратиться к профессиональному поручителю. Но назад вы их не получите.

Она прищурила глаза, словно мысленно вглядываясь в свой банковский счет после убыли пятисот долларов.

— Возьмет себе в уплату?

— Да. Они берут десять процентов от суммы.

— А другого способа нет?

— Можно предложить недвижимость. Но тогда сумма удваивается. Пяти тысячам долларов наличными соответствует недвижимость, оцененная в десять тысяч. Но должен вас предупредить: если Элла скроется, вы своей собственности лишитесь.

— Это я понимаю. — Она снова сощурилась, представляя себя без собственности. — Есть о чем подумать. Но я подумаю. Только Элле ничего не говорите. Не хочется будить в ней ложные надежды.

— Я не проговорюсь. И, насколько я понимаю, обратиться с этим не к кому. Ни состоятельных друзей, ни родственников?

Миссис Клайн покачала головой.

— У нее никого нет. В том-то вся беда. Ей не хватает кого-то, кто о ней заботился бы, — хорошего мужчины. Только кто же в этом не нуждается?

— Мужчины, — сказал я. — Мы нуждаемся в хороших женщинах. Хотя лично у меня она есть.

— Рада слышать.

Она вышла следом за мной из чистенькой спаленки и проводила через крохотную, обставленную плетеной мебелью гостиную до двери.

— Ну, а об этом я подумаю. Как вы считаете, способна она сбежать и лишить меня крова над головой?

— Только если очень испугается.

— Тюрьмы?

— Того, что ее убьют, — сказал я. — А вы видели Ларри Гейнса, молодого человека, который ее обманул?

— Нет. Насколько я знаю, сюда он ни разу не приходил. Вот мистера Бродмена я один раз видела. Он казался совсем безобидным. Но с людьми разве угадаешь?

13

По двум недлинным улицам я доехал от дома миссис Клайн до больницы. Она размещалась в пятиэтажном кирпичном здании посреди тихого благопристойного района. Окутывавшие ее тишина и покой почему-то показались мне зловещими. Я вдруг спросил себя, а не заручился ли Ларри Гейнс помощью кого-то из персонала, после того как Элла Баркер ответила ему решительным отказом. Преступники, тайно орудующие в больнице, — от этой мысли мороз пробегал по коже.

Быть может, посетила она и полицию. Во всяком случае, на больничной автостоянке я увидел полицейскую машину. Спускаясь по лестнице в морг, я почти столкнулся с Уиллсом и Гранадой.

Они поднимались по ступенькам, одинаково набычившись. (Гранада всегда старательно подражал жестам и манерам лейтенанта.) Уиллс сердито остановился ступенькой ниже меня, точно я сознательно преградил ему путь.

— Что вас привело сюда?

— Убийство Бродмена. У вас найдется свободная минута?

— Нет. Но чем могу служить?

Гранада молча прошел мимо меня. Укушенную руку он держал в кармане. На верхней площадке железной лестницы он остановился и выставил вперед губы и подбородок, как янычар, ожидающий приказа.

— Меня очень интересуют результаты вскрытия Бродмена. Они уже получены?

— Угу. Доктор Саймон как раз прислал протоколы. А почему вы так заинтересовались?

— Отчего Бродмен меня интересует, вы знаете. Сначала казалось, что он в неплохом состоянии. И я не понимаю, отчего он умер.

— Он умер от полученных повреждений, — резко ответил Уиллс.

— Каких конкретно?

Я смотрел на Гранаду. По его лицу нельзя было понять, расслышал ли он мои слова и, если да, значили они для него что-то или нет. Он сунул в рот сигарету, левой рукой поднес к ней зажженную спичку, которую тут же бросил в лестничный колодец.

— У Бродмена была травма головы, — говорил тем временем Уиллс. — Иногда такие травмы дают о себе знать не сразу.

— Понимаю. Вы не против, если я поговорю с патологоанатомом?

— Валяйте. Доктор Саймон скажет вам то же самое, — вежливо и холодно ответил Уиллс. — Джо Рич упомянул, что вы собирались еще раз побеседовать с Баркер.

— С мисс Баркер, — поправил я. — Я беседовал с ней сегодня утром.

— Какие-нибудь результаты?

— Это я предпочел бы обсудить в менее людном месте.

Уиллс посмотрел вниз на пустую лестницу, потом вверх на площадку, где ждал Гранада.

— Какое же оно людное?

— Тем не менее.

— Гранада моя правая рука.

— Но не моя.

Уиллс посмотрел на меня очень хмуро, но крикнул вверх Гранаде:

— Пайк, подожди меня снаружи! — Гранада ушел, и Уиллс опять повернулся ко мне: — Что еще за тайны?

— Никаких тайн, лейтенант. Во всяком случае у меня. Моя клиентка говорит, что Гейнс в близких отношениях с какой-то блондинкой.

— Нам это известно из других источников. А кто эта блондинка, она знает?

— Нет. — Я болезненно ощущал пределы правды, за которые пытался не выходить. — Она ее не знает. И видела всего один раз.

— Ну, а что у вас за сведения, не терпящие свидетелей?

— Вот! — Я достал единственную материальную улику, бумажник из акульей кожи, и протянул Уиллсу.

— А что это такое? — спросил лейтенант угрюмо.

— Бумажник Гейнса. Элла Баркер спрятала его на память.

— Весьма трогательно. — Уиллс открыл его и презрительно понюхал. — Провонял духами. Его вам она дала?

— Бумажник я нашел у нее дома. Она сказала мне, где он лежит. Она старается помочь следствию, насколько это в ее силах.

— Ну, не совсем. Джо Рич говорил с вами о детекторе лжи?

— Упомянул.

— Так чего же тянуть? Ведь люди гибнут.

— Один из них погиб от полицейской пули, а второй от причины, на мой взгляд, еще не выясненной.

— На ваш взгляд, черт дери! — Уиллс ругался редко. — Кем вы себя, собственно, считаете?

— Адвокатом, пытающимся оградить своего клиента от преследований.

Уиллс вытянул губы и с шумом выдохнул.

— Слова! Звонкие пустые слова. Не больше. И меня от них мутит. Что все это в конце концов означает? Стараетесь подковырнуть Гранаду или еще что-нибудь?

— Вчера вечером вы дали ему нагоняй — после того как Донато получил пулю. За что?

— Это касается только его и меня. Хотя, — добавил он, — никакого секрета тут нет. Естественно, было бы лучше, если бы Донато остался жив и дал показания. А вышло иначе, вот и все. Гранада исполнил свой долг — как он его понимал.

— А вы всегда разрешаете ему истолковывать свой долг, как он считает нужным?

Уиллс ответил упрямо:

— Пайк Гранада хороший полицейский. Чем era потерять, я предпочту, чтобы подонка вроде Донато пристрелили хоть десять раз.

— А вам известны его прежние отношения с Донато?

— Да, известны! — Уиллс повысил голос. — Пайк с рождения живет здесь и знает в городе всех. В частности, и это делает его для меня особенно ценным.

— Он хорошо знал Бродмена?

— Очень хорошо. Он работал в отделе, занимающемся закладчиками... — Лицо Уиллса превратилось в серебряную маску. Потом потемнело, словно серебро мгновенно покрыла чернь. Он сказал глухо: — Что такое?

— Гранада вчера успокаивал Бродмена, который до этого был достаточно бодр. А потом Бродмен внезапно умер.

— Бродмена убил Донато, вы же знаете.

— Отрицать Донато уже ничего не может.

Уиллс молча посмотрел на меня. Молчание это было прошито и заткано больничными шумами: мягкими шагами сестер, отзвуками голосов, стуком закрываемой двери.

— Мне это не нравится, мистер Гуннарсон. Вы распускаете язык, и это мне не нравится. Гранада один из лучших моих людей. И то, что вы говорите, — подсудная клевета.

— Вы его начальник. Кому еще мог бы я сообщить свои подозрения?

— Уж во всяком случае никому другому, учтите на будущее.

— Это угроза?

— Я не то имел в виду. Хотите знать мое мнение, так вы перегибаете палку. Вам надо осторожнее выбирать выражения.

— Вас устраивает, что Гранада вам не подчиняется? Во мне говорил гнев, и я сразу же пожалел о вырвавшихся у меня словах. Мои глаза обжигала боль и проникала глубоко в мозг, но хуже всего была невозможность решить, рождена ли она тем, что я знаю правду, или тем, что я ее не знаю. Уиллс буркнул что-то невнятное и рефлекторным движением ударил по стене рукой. Тут он вспомнил о зажатом в ней бумажнике.

— Берите. Кому он нужен?

Возможно, он хотел протянуть бумажник мне, но разжал пальцы слишком рано, бумажник вырвался из них и заскользил по железным ступенькам. Я пошел вниз за ним, а Уиллс пошел вверх, к Гранаде. Дверь за ним закрылась.

Доктор Саймон был пожилым человеком, сохранившим увлечение своей профессией. Кабинет его помещался в угловой комнате с окошком почти под потолком и был освещен плафоном, который, видимо, никогда не выключали. В его мертвенном свете доктор выглядел землисто-бледным, точно один из кадавров, находящихся в его ведении.

— Травма головы дает порой непредсказуемые последствия, — сказал он. — И может проявиться не сразу, как я уже объяснил лейтенанту Уиллсу. Причина — кровоизлияние и возникновение тромба.

— А тромб вы обнаружили?

— Нет. И череп цел. — Он поднял изящную руку с пожелтелыми от никотина пальцами и выстучал несколько глухих тактов на собственном черепе. — По правде говоря, я подумываю о том, чтобы еще раз в нем покопаться.

— То есть полного вскрытия вы не произвели?

— Оно было настолько полным, насколько подсказывали обстоятельства. Я обнаружил несколько кровоизлияний в мозг, которые могли стать причиной смерти... — Он явно не договаривал.

— Вы не убеждены, что он умер от повреждений головы?

— Не вполне. Мне доводилось видеть людей, которые спокойно разгуливали с такими же серьезными травмами. Хотя, — добавил он сухо, — я отнюдь не рекомендую прогулки для лечения травм мозга.

— Но если не они стали причиной его смерти, то что же? Его задушили?

— Никаких признаков этого я не обнаружил. Практически всегда остаются Внешние повреждения — разрывы подкожных сосудов. Подобных внешних следов я не нашел, как и внутренних повреждений в области шеи.

— Вы абсолютно уверены?

Вопрос был нетактичным. Доктор бросил на меня быстрый настороженный взгляд. Я уязвил его профессиональную гордость.

— Можете сами взглянуть на труп, если вам угодно.

Труп лежал на столе в соседнем помещении. Я хотел подойти к нему и не смог. Моя корейская закалка, видимо, заметно поизносилась. Покойник словно излучал знобкий холод. Я понимал, что это фантазия, — просто помещение было холодным. Однако к Бродмену я так и не смог подойти. Саймон посматривал на меня с легким злорадством.

— Я намерен заглянуть в грудную полость. Если обнаружу что-нибудь, мистер Гуннарсон, то сообщу вам.

Но я почти его не слушал. За прорезиненными занавесками, неплотно закрывавшими арку двери, я увидел в соседнем помещении стену, составленную из ящиков. Один из них был наполовину выдвинут; на табурете возле него, низко склонив закутанную в шаль голову, сидела женщина, вся в черном.

Саймон прошел сквозь занавески и потрогал ее за плечо:

— Миссис Донато, вам нельзя оставаться в таком холоде. Вы простудитесь.

Я решил, что это мать Гэса Донато. Но тут она повернула лицо с глазами как два черных ожога. Секундина, вдова Донато.

— Я рада буду схватить двустороннюю аммонию и умереть, — ответила она.

— И глупо. Поезжайте домой, поспите — и почувствуете себя лучше.

— Я не могу спать. У меня все в голове вертится.

— Я выпишу вам рецепт на снотворное. Зайдете с ним в больничную аптеку.

— Нет. Я хочу тут остаться. У меня есть право. Я хочу остаться тут с Гэсом.

— Разрешить вам это я не могу. Вы вредите своему здоровью. Идемте-ка ко мне в кабинет! — потребовал Саймон. — Я дам вам рецепт.

— У меня нет денег.

— Я выпишу вам бесплатный рецепт.

Он сжал ее руку повыше локтя и заставил встать. Она поплелась рядом с ним, волоча ноги.

14

Я ждал у дверей аптеки. Наконец Секундина вышла, щурясь от слепящего света.

— Миссис Донато?

Она узнала меня не сразу, как и я ее в морге. В двух шагах от нее под ярким солнцем мне стало понятно, что с ней сделала эта ночь. Изменился ее возраст. В ее облике и жестах исчезла молодость, появилась свинцовость пожилых лет. Сила тяготения лишила ее плоть упругости, а солнце было к ней беспощадно.

— Я Гуннарсон, адвокат, миссис Донато. Вчера вечером я виделся с Тони Падильей. И сегодня утром у меня с ним был небольшой разговор. Он сказал, что у вас есть важные сведения.

Ее лицо обмякло.

— Тони это приснилось. Я ничего не знаю.

— Что-то, связанное со смертью вашего мужа, — сказал я. — И не только. Он сказал, что Гэс не убивал Бродмена.

— Этого не говорите! — Ее пальцы клещами сомкнулись на моей руке.

Она оглянулась по сторонам, посмотрела на озаренный солнцем перекресток. На автобусной остановке студентки-практикантки щебетали, как белогрудые пичужки. Взгляд Секундины, казалось, с силой отодвинул реальность. Он создал зону отчуждения, пустую и холодную, вакуум в солнечном свете, и туда хлынул мрак, переполнявший ее душу.

Я взял ее под локоть и повел. Тело ее двигалось медленно и неохотно. Мы перешли улицу наискось к автобусной остановке на противоположном углу. Я уговорил ее сесть на пустую бетонную скамью под перечным деревом. Тень его листьев легла на наши лица, словно прохладное кружево.

— Тони сказал, что ваш муж не убивал Бродмена.

— Тони сказал?

— Насколько я понял, вы думаете, что его убил Гранада.

Она чуть очнулась от летаргии горя.

— Думаю, не думаю — что толку? Доказать я ничего не могу.

— Пусть так. Но другие могут.

— Кто бы это?

— Доктор Саймон. Полиция.

— Не смешите меня. Им так удобнее. Все решено и подписано.

— Только не мной.

Она поглядела на меня с вялой подозрительностью.

— Вы же адвокат, да?

— Совершенно верно.

— Денег у меня нет. И взять их негде. У Мануэля, моего деверя, деньги есть, но вмешиваться он не желает. Так что вам тут поживиться нечем.

— Я это понимаю. Просто я хочу добраться до правды.

— Выставляете куда-то свою кандидатуру?

— Со временем, возможно, и выставлю.

— Ну так улещивайте кого-нибудь еще. А я устала и совсем больна. Мне надо домой.

— Я вас отвезу.

— Нет уж, спасибо.

Но сохранять гордое безразличие дальше у нее не хватило сил. Она заговорила по-испански и совсем другим голосом — он шумел и трещал, как огонь. Казалось, голос этот принадлежал иной ее сущности, сохранившей и юность, и женственность, и гнев. Ее тело ожило, лицо преобразилось.

Я не понимал ни слова.

— Скажите это по-английски, Секундина.

— Чтобы вы побежали в суд и меня арестовали?

— С какой стати?

Она замолчала, хотя ее губы продолжали шевелиться.

— Не понимаю, чего вы от меня хотите?

— Сведений об убийстве Бродмена.

— Я все рассказала Тони. Спрашивайте его.

— Это правда?

Она вспыхнула темным пламенем:

— Вы меня вруньей считаете?

— Нет. Но в суде вы это повторите под присягой?

— В суд мне не попасть, вы не хуже меня знаете. Он и со мной то же сделает.

— Кто?

— Пайк Гранада. Он всегда на меня зарился. А как не получил ничего, озлился. Один раз вечером на ледяном заводе принудить хотел. И Гэс его хорошо порезал. А он выдал Гэса легавым, будто он машину украл. Они и меня забрали. А когда меня выпустили из исправительной школы, Пайк со мной свел счеты.

— Но ведь все это, кажется, было давно.

— Началось давно. Но он с тех пор только и думал, как нагадить Гэсу и мне. А вчера вечером взял, сволочь, и застрелил его.

— Но он исполнял служебный долг, ведь так?

— А стрелять было зачем? Гэс никогда с пистолетом не ходил. Кишка у него тонка была. Позволил Гранаде подстрелить себя, точно собаку.

— За что вы так ненавидите Гранаду?

— А он купленный легавый. Легавый сам по себе пакость, а купленный легавый гаже самой последней твари.

— Вы по-прежнему утверждаете, что он убил Бродмена?

— Конечно, убил.

— Откуда вы знаете?

— А я много чего слышу.

— Голоса?

— Я еще в своем уме, если вы на это намекаете. У меня есть подружка, помощница сестры в «Неотложной помощи». В больнице она двадцать лет работает. И такое знает, о чем доктора и не слыхивали. Она сказала, что Бродмен мертвый был, когда его внесли. И вид у него был, будто у задушенного. А Мануэль видел, как Гранада забрался за ним в машину. Гранада с Бродменом разговаривал, только Бродмен-то молчал. — Она мрачно покосилась на меня, и словно само зло проглянуло между ее веками. — Вы ведь тоже там были. И видели.

Мои мысли понеслись назад через дистанцию с препятствиями, преодолевая события этого дня, — назад к тому, что произошло вчера. Бродмен кричал от страха и ярости. Гранада был с ним в машине один, якобы его успокаивал. Быть может, он и успокоил его навсегда.

— Я не могу себе представить, что же произошло, — сказал я. — А как зовут вашу подругу, помощницу медсестры?

— Я ей дала слово никому ее не называть. И свое слово сдержу.

— Но зачем бы Гранаде понадобилось убивать Бродмена?

— Чтобы заткнуть ему рот. Бродмен знал, что Гранада куплен.

— Бандой грабителей?

— Может быть.

— Но если бы Гранада участвовал в грабежах, Гэс знал бы это.

— Они Гэсу всего не говорили.

— Значит, вы не можете утверждать, что Гранада был соучастником?

— Твердо — нет, но думаю, что был. Когда Гэс забирался в дом или в магазин, он всегда знал, где полицейские. Не рентгеном же он их просвечивал. У него был на них выход.

— Он сам вам сказал?

Она энергично кивнула. Шаль соскользнула у нее с головы. Нечесаные волосы сбились в колтун, точно рваный черный войлок. Быстрым сердитым движением она накинула на них шаль.

— Но он не сказал, что это Гранада?

— Нет. Не сказал. Может, не знал. Не то бы я докопалась. Он бы и хотел скрыть от меня, да не получалось.

Ее отказ прямо обвинить Гранаду казался наиболее убедительным из того, что она наговорила. После того, как я изложил свои подозрения Уиллсу, уверенность моя поколебалась, и теперь без прямых доказательств вины Гранады я рта не открыл бы.

— Кто еще был в банде, Секундина?

— Больше я никого не знаю.

— Женщин не было?

Ее глаза сузились в блестящие темные острия, нацеленные в меня из-под края шали.

— Вам нечего в меня пальцем тыкать. Я Гэса отговаривала впутываться в такие дела.

— Я не про вас. Вы ведь не единственная женщина в мире. У Гейнса подружек не было?

Густые черные ресницы опустились и замаскировали глаза.

— Нет. То есть мне-то откуда знать?

— Я слышал, он гулял с блондинкой.

Веки ее дрогнули, но губы остались упрямо сжаты.

— Значит, вы слышали больше, чем я.

— Кто она, Секундина?

— Говорят же вам, что никаких блондинок я не знаю. Да и его самого я почти не видела. Может, пару раз за последние два месяца.

— При каких обстоятельствах?

— Не понимаю, о чем вы...

— А вот о чем: где вы видели Гейнса? Что он делал?

— Не помню, — ответила она упрямо.

— А давно вы знакомы с Гейнсом?

— Гэс — давно. Лет шесть-семь. Познакомился с ним в Престоне, а когда они вышли, то некоторое время вместе колесили по стране, жили тем, что под руку подвертывалось. А потом Гэс вернулся и женился на мне, но все время поминал Гарри. В те дни Гейнс называл себя Гарри. Для Гэса он был герой — такие сумасшедшие штуки выкидывал.

— Например?

— Например, надувал дураков, угонял машины, ездил быстрее всех, ну и вообще. Бог знает что. Я Гэса предупреждала, когда он прошлой осенью опять связался с Гейнсом. Я его предупреждала, что от Гейнса добра не жди. Но он не стал меня слушать. У него никогда не хватало ума меня послушать.

Она посмотрела через улицу на больницу. На углу напротив остановился городской автобус, и практикантки попрыгали в него. Секундина заметила автобус, только когда он, взревев, проехал мимо.

— Ну вот! Я пропустила автобус!

— Я отвезу вас домой.

— А что толку ехать домой? — воскликнула она хрипло. — Рассказать детям, что у них нет больше отца? И вообще, зачем все?

Она застыла, точно памятник собственному горю. Что-то сломалось в ней и выпустило на свободу ожесточенные силы ее натуры. Казалось, она отдавалась на их волю в надежде, что они ее уничтожат.

— Вы нужны вашим детям, миссис Донато. Вы должны думать о них. — Других слов я не нашел.

— А, пошли они к черту!

Собственные слова привели ее в ужас. Она перекрестилась и забормотала молитву. Хотя тень перечного дерева была прохладной, я вспотел. Никогда еще я так пронзительно не осознавал глухой стены, отделяющей мою часть города от ее.

Мимо больницы проехал грязный черный «бьюик». Тони Падилья вел машину медленно, кого-то высматривая. Увидев нас на скамье, он затормозил у тротуара.

— Здравствуйте, мистер Гуннарсон, — сказал он тихо. — Я спрашивал о вас в больнице, миссис Донато. Ваша сестра просила привезти вас домой. Вы поедете? — Он перегнулся через переднее сиденье и открыл дверцу.

На мгновение я увидел ее маленькую изящную ножку. Сквозь пластиковый носок туфли просвечивали алые ногти.

— Можно вас на минутку, Тони?

— Вот же я, — сказал он, используя Секундину как буфер. Разговаривать со мной он не хотел.

— А что с полковником Фергюсоном? Мне казалось, вы его опекаете?

— Опекал, пока он не послал меня подальше, а сам поехал оставить деньги...

— Где?

— Не знаю. Он мне не сказал. И с собой меня не взял. Тогда я поехал домой к Секундине. Хотел с ней еще поговорить. Ее сестра сказала, что она тут, в больнице. — Он машинально улыбнулся, пожал плечами и взглянул на часы у себя на запястье. — У меня времени до работы только-только отвезти ее домой.

И он тронул машину.

15

Направляясь к больничной автостоянке, я поравнялся со входом в травматологическое отделение. На той стороне улицы выстроились машины «Скорой помощи», одна стояла на выезде. За рулем, небрежно откинувшись, слушал радио пожилой юнец Уайти. Когда я подошел, он убавил звук.

— Могу я чем-нибудь помочь вам, сэр?

— Не исключено. Вчера я видел вас в лавке Бродмена, когда вы его увозили. Моя фамилия Гуннарсон.

— Я вас помню, мистер Гуннарсон. — Он попытался улыбнуться, но без заметного успеха. Его бледное губастое лицо не было создано для улыбок. — Бродмен умер на пути сюда, бедный старичок. До того горько было смотреть на него.

— Вы его близко знали?

— В первый раз видел. Да только у меня с ними всеми внутреннее сродство. Все мы братья, все смертные, понимаете? Живые и мертвые.

Я понимал, хотя мне не слишком понравилось, как он это сформулировал. Видимо, больничный философ, один из тех чувствительных уязвленных душ, которые по собственному выбору обитают в атмосфере болезни и, как грибы, благоденствуют в тени смерти.

Глаза Уайти были точно два нервных окончания.

— Смотреть, как они умирают, — это меня просто убивает!

— А как умер Бродмен?

— Разом. Сию секунду вопил, вырывался — он же в настоящей панике был, а в следующую вздохнул, и его не стало. — Уайти вздохнул, и его будто тоже слегка не стало. — Я виню себя.

— Почему?

— Потому что мне даже в голову не пришло, что он может умереть у меня на руках. Если бы я знал! Дал бы ему кислород, сделал бы укол. А я позволил ему проскользнуть у меня между пальцев.

Он поднес руку к окошку и посмотрел на свои вяло расслабленные пальцы. Его подбородок опустился на_ грудь, длинное лицо растворилось в грусти. Из белесых глаз, казалось, вот-вот брызнут слезы.

— Не знаю, почему я не ухожу с этой жуткой работы. Столько таких вот ударов. Проще сразу пойти в гробовщики, и дело с концом. Нет, я серьезно.

И он в третий раз утонул в океане жалости к себе.

— А отчего он умер? — спросил я.

— Спросите кого-нибудь другого. Опыт у меня большой, но я же не медик. Об этом с докторами побеседуйте. — Его тон смутно намекал, что доктора способны ошибаться — и не так уж редко.

— Доктора, видимо, не вполне разобрались. Так не поделитесь ли вы со мной своим опытом?

Он настороженно покосился на меня:

— Что-то не понимаю, к чему вы клоните.

— Я хотел бы узнать, что, по вашему мнению, убило Бродмена.

— На мнения у меня права нет. Я тут мальчик на побегушках. Но думается, от повреждений на затылке.

— А какие-нибудь еще повреждения у Бродмена были?

— Вы про что?

— Например, на шее.

— Господи, нет, конечно! Что-что, но уж он не задохнулся, это точно. Если вы к этому клоните.

— Я буду с вами откровенен, Уайти. Есть предположение, что Бродмен получил смертельное повреждение после того, как его нашли в лавке. Между этой минутой и той, когда вы его увезли.

— Да от кого же?

— Пока не выяснено. Есть предположение, что с ним обошлись не слишком бережно.

— Нет! — Он был глубоко обижен, даже потрясен. — Я его укладывал, как новорожденного. С травмами головы я всегда очень осторожен.

— Но ведь укладывали его вы не один.

Глаза его вдруг стали совершенно белыми, кожа вокруг них сморщилась, как голубоватый креп. Рот то открывался, то закрывался, побулькивая на манер встряхиваемой грелки.

— Вы что, на моего напарника киваете? Да Ронни же мухи не обидит. Мы с ним столько лет вместе работаем! С тех самых пор, как он уволился с санитарной службы в армии. Он даже комара не обидит! Я сам видел, как он снимал комара с руки за крылышки и отпускал летать.

— Да успокойтесь, Уайти. Я ни на вас не киваю, ни на вашего приятеля. Я просто хочу знать, не заметили ли вы чего-нибудь необычного.

— Послушайте, мистер Гуннарсон, — сказал он жалобно, — я же должен слушать полицейские сигналы. Вот начальник увидит, что я тут развожу тары-бары...

— Если вы что-нибудь заметили, вам и минуты хватит рассказать мне.

— А заодно и на свою шею петлю накинуть.

— Все, что вы мне скажете, дальше никуда не пойдет. Но это может быть крайне важно. Речь идет не о смерти одного человека, хотя и она очень важна.

Он запустил пальцы в волосы и медленно сомкнул их в кулак. Пряди белесых волос поднялись и заколыхались, как бесцветные водоросли.

— Чего вы от меня добиваетесь, и куда это дальше пойдет?

— Дальше меня — никуда.

— Я вас не знаю, мистер Гуннарсон. Зато знаю, что будет со мной и моей работой, если кое-какие люди заимеют на меня зуб.

— Назовите их.

— Как я могу? Чем я защищен? Драться я не способен и особым умом не отличаюсь.

— Вот ведете вы себя не особенно умно. Видимо, вам что-то известно об убийстве и вы намерены скрывать это, пока не будет поздно!

Он заерзал на сиденье и отвернул лицо. Шея у него была тонкая и слабая, точно у ощипанного цыпленка.

— Бродмена убил какой-то Донато. Я по радио слышал. Может, кончим на этом?

— Нет, не кончим, если это не так.

— Донато убили, верно?

— Да. Его застрелил Пайк Гранада. Вы ведь Гранаду знаете?

— Само собой. По работе встречаюсь. — По его длинному узкоплечему туловищу пробежала дрожь. Оно испуганно скорчилось на сиденье, подобрав колени. — По-вашему, я хочу, чтобы и меня пристрелили? Отвяжитесь от меня. Я ж не герой.

— Это заметно.

На протяжении нашего разговора приемник то начинал бормотать, то стихал. Но теперь ритм диспетчерского голоса убыстрился. Уайти протянул руку и усилил звук. Голос объявил, что новый голубой «империал» был засечен на скорости шестьдесят миль — направляется по Оушен-бульвару к востоку от пристани.

Я крикнул, перекрывая голос диспетчера:

— Гранада что-то сделал с Бродменом?

Уайти притворился глухим. Голос диспетчера гремел, как голос Рока. «Империал» столкнулся с грузовиком на пересечении Оушен-бульвара с Раундтейбл-стрит. Патрульной машине службы движения номер семь следовать к месту происшествия. Несколько секунд спустя диспетчер передал сообщение, что шофер ранен.

— Вот видите! — расстроенно воскликнул Уайти. — Из-за вас я чуть было не проморгал дорожную катастрофу!

Он включил сигнал и негромко гуднул. Его толстенький напарник, освободитель комаров, выбежал из гаража. Машина выкатила на улицу и, заведя свою песнь сирены, помчалась к Оушен-бульвару.

Я поехал следом. У полковника Фергюсона был голубой «империал».

16

Длинный голубой автомобиль расквасил нос об алюминиевый бок автоприцепа. Регулировщик дирижировал движением вокруг поврежденных машин. У тротуара другой полицейский разговаривал с дюжим детиной в замасленном комбинезоне. С сердитым сочувствием они поглядывали вниз на третьего человека, который сидел на краю тротуара, пряча лицо в ладонях. Это был Фергюсон.

Уайти и его напарник выскочили из машины и зарысили к нему. Я не отставал от них. Уайти озабоченно спросил у полицейского:

— Бедняга сильно пострадал, Мейен?

— Не очень. Но лучше все-таки свезти его в больницу.

Фергюсон поднял голову.

— Чушь. Никуда меня везти не надо. У меня все нормально.

Он явно выдавал желаемое за действительное: из его ноздрей в рот ползли червячки крови.

— Поезжайте-ка в больницу, — сказал Мейен. — Похоже, у вас нос сломан.

— Пустяки. Не в первый раз. — Фергюсон был немного пьян от шока. — Мне надо глотнуть чего-нибудь покрепче, и все как рукой снимет.

Мейен и санитары переглянулись, тревожно улыбаясь. Детина в комбинезоне буркнул, ни к кому не обращаясь:

— Видно, уже перебрал. То-то попер на красный свет. Фергюсон услышал его и рывком встал на ноги.

— Уверяю вас, я не пил. Но всю ответственность за случившееся беру на себя и приношу извинения за причиненные вам неудобства.

— Еще бы! А кто будет платить за ремонт прицепа?

— Я, разумеется.

Фергюсон делал все, чтобы ему вчинили внушительный иск, и я не мог не вмешаться:

— Ничего больше не говорите, полковник. Возможно, вина и не ваша.

Мейен набросился на меня:

— Он держал на бульваре скорость в шестьдесят миль. Лепил нарушение на нарушение. Да вы поглядите на его тормозной след!

Я поглядел. Широкие черные полосы, которые фергюсоновские покрышки оставили на бетоне, тянулись почти на двести футов.

— Я же принес извинения.

— Это не так просто, мистер. Мне надо знать, как это произошло. Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Фергюсон, — ответил я. — И полковник Фергюсон не обязан отвечать на ваши вопросы.

— Как бы не так! Почитайте Правила дорожного движения.

— Я их читал. Я адвокат. Он представит вам объяснения позже. А сейчас он, совершенно очевидно, не в полном сознании.

— Правильно, — сказал Уайти. — Мы отвезем его в больницу, и все будет в порядке.

Он положил бледную худую руку на плечо Фергюсона, как мясник, щупающий тушу. Фергюсон нетерпеливо дернулся, оступился и чуть не упал. Он смотрел вокруг на разрастающееся кольцо зевак, и в глазах у него рождался страх.

— Выпустите меня отсюда. Моя жена... — Он прижал ладонь к лицу и отнял всю в крови.

— Ваша жена? — переспросил Мейен. — Она была в машине?

— Нет.

— Как произошло столкновение? Что вам вообразилось? Я встал между ними:

— Полковник Фергюсон ответит на необходимые вопросы позднее, когда придет в себя.

И, сжав костистый локоть Фергюсона, провел его через толпу к моей машине.

Мейен шел за нами, размахивая бланками протоколов.

— Куда это вы собрались?

— К врачу. На вашем месте я бы не торопился раскручивать это дело.

Я открыл дверцу перед Фергюсоном. Он забрался внутрь сам, не пожелав воспользоваться моей помощью. Мейен моргая смотрел нам вслед, а пальцы его теребили книжку бланков.

— Куда ни повернись, всюду вы, а? — сказал Фергюсон.

— Я случайно слушал полицейское радио, и тут сообщили про вашу машину. У вас есть в городе свой врач?

— Я по врачам не хожу! — Он гнусаво фыркнул через поврежденный нос. — Послушайте, мне надо выпить. Мы никуда не могли бы заехать?

Я отвез его в гриль-бар ближе к окраине. Полуденные посетители рассосались, и лишь за двумя-тремя столиками несколько человек еще допивали свой обед. Я провел Фергюсона в глубь помещения и порекомендовал ему умыться.

Из уборной он вышел в несколько более пристойном виде и заказал виски со льдом. Я заказал бутерброд с мясом. Как только официант ушел, Фергюсон наклонил ко мне через столик свое истерзанное лицо. Глаза у него были беспросветно унылыми.

— Что вы за человек? Могу я вам довериться?

— По-моему, можете.

— А вы не просто увиваетесь вокруг в надежде, что вам отвалится кругленькая сумма?

Вопрос был оскорбительный, но я не стал оскорбляться. Ради откровенного разговора стоило кое-что вытерпеть.

— Вполне естественная надежда, верно? Но деньги для меня еще не все, как, возможно, вы уже заметили.

— Да. Вы со мной говорили без экивоков. Хотелось бы мне поверить, что и я могу говорить с вами прямо. — Его голос дрогнул. — Видит Бог, мне надо с кем-то поговорить.

— Валяйте. Моя профессия подразумевает умение слушать и забывать услышанное.

Официант принес виски. Фергюсон жадно припал к бокалу, а потом поставил его со стуком.

— Я хочу прибегнуть к вашим профессиональным услугам, мистер Гуннарсон, что гарантирует вашу забывчивость, верно? Без права разглашения и все такое прочее.

— Для меня это вполне серьезно.

— Я не хотел вас задеть. Нет, я отдаю себе отчет, что держался с вами непростительно грубо, когда все это началось. Приношу свои извинения. — Он старался быть сдержанным и обаятельным. Мне он больше нравился несдержанным и естественным.

— Извинения не нужны. Вы были в шоке. Но мы не сдвигаемся с места.

— Сдвинемся, если договоримся. Согласны вы быть моим юридическим советником в этом деле?

— С удовольствием. До тех пор, пока не будут затронуты интересы моей клиентки. Моих других клиентов.

— Каким образом?

— Подробности можно опустить. Моя клиентка находится сейчас в окружной тюрьме. Она оказалась втянутой в дела Ларри Гейнса. Сама о том не подозревая, как и ваша жена.

Его глаза дрогнули.

— И, как вашей жене, — добавил я, — ей приходится терпеть последствия.

Фергюсон с зевком вздохнул.

— Я сегодня видел Гейнса. Вот почему я потерял голову. Послал всякую осторожность к чертям и попытался его нагнать. Только Богу известно, что произойдет теперь.

— Деньги вы отвезли?

— Да. И увидел его. Мне было велено взять картонную коробку, положить в нее деньги и оставить картонку на переднем сиденье, а дверцу не запирать. По их указанию я припарковал машину на Оушен-бульваре неподалеку от пристани и ушел, оставив ее стоять там с деньгами внутри. Мне было приказано дойти до конца пристани. Это шагов двести.

— Я знаю. Мы с женой часто там гуляем.

— Ну так вы, наверное, помните, что там установлен платный телескоп. Я не удержался, бросил пятицентовик в щель и навел трубу на мою машину. Вот так я их и увидел.

— Их?

— Его. Гейнса. Он затормозил рядом с моей машиной, забрал картонку и укатил. Будь со мной хорошее охотничье ружье, я бы мог его подстрелить. Надо было взять ружье.

— А его машина?

— Совсем новая, зеленого цвета. Марку точно не назову. Дешевые машины я знаю плохо.

— Так она была дешевой?

— Да. Возможно, «шевроле».

— Или «плимут»?

— Может быть, и «плимут». В любом случае, вылез из нее и взял деньги Гейнс. И тут я взбесился. Просто пролетел по пристани и решил догнать их... его любой ценой. Чем это кончилось, вы знаете.

Кончиками пальцев он легонько потрогал свой распухший нос.

— Вы лжете очень неумело, полковник. Кто был в машине с Гейнсом?

— Никого не было.

Но он отвел глаза. Взгляд его пошарил по комнате и остановился на голове лося на противоположной стене высоко над стойкой. Официант принес мой бутерброд. Фергюсон заказал еще виски — двойную порцию.

Я машинально откусывал и жевал, а мои мысли неслись вихрем, соединяя обрывки фактов. Картина вырисовывалась далеко не полная, но уже вырисовывалась.

— С Гейнсом в машине была ваша жена? Его голова упала, словно подрубленная.

— Она сидела за рулем.

— Вы уверены, что не обознались?

— Абсолютно.

Официант принес ему виски. Он выпил его, точно цикуту. Памятуя вчерашний вечер в «Предгорьях», я уговорил его не заказывать больше.

— Нам необходимо продолжить разговор, Фергюсон. Но не обязательно здесь.

— Мне здесь нравится. — Его взгляд вновь обежал комнату, уже совсем опустевшую, и вернулся к дружественному лосю.

— Вы охотились на лосей?

— Ну как же. У меня дома есть несколько прекрасных голов.

— А где, собственно, ваш дом?

— Свои трофеи я храню преимущественно в моем охотничьем домике в Банффе. Но ведь вы о другом? Вы хотите знать, где я живу постоянно, но на это трудно ответить. У меня есть дом в Калгари, а в Монреале и Ванкувере я постоянно держу номер в отеле. Но вот дома я себя нигде там не чувствую. — Как многие одинокие люди, он был рад облегчить бремя своего одиночества. — Домом для меня всегда была наша семейная ферма в Альберте. Но теперь это нефтяные разработки — и все.

— Про свой дом здесь вы не упомянули.

— Да. В Калифорнии я себя чувствую совсем чужим. Я приехал сюда в расчете на выгодное помещение капитала. И еще потому, что Холли не хотелось расставаться с Калифорнией.

— И вы поссорились из-за этого?

— Не сказал бы. Да нет. Мне приятно было уступать ей. Мы ведь женаты всего полгода. — Последние минуты он поутих, но мысль о жене словно обожгла его. Он извернулся на стуле, как от удара в пах. — К чему эти вопросы о домах и вообще? Почему мы говорим не о деле?

— Я пытаюсь получить какое-то представление о вас и о всей ситуации. Давать советы в полной темноте бессмысленно. Вы не разрешите задать вам еще несколько личных вопросов о вашей жене и ваших отношениях?

— Хорошо. Может, это даже поможет мне разобраться в собственных мыслях. — Он помолчал, а потом сказал с удивлением человека, открывшего в себе что-то новое и неожиданное: — Оказывается, я эмоционален! Всегда считал себя сухарем. Холли все это изменила. Не знаю, радоваться или жалеть.

— У вас к ней какое-то двойственное отношение. Горячо — холодно, горячо — холодно, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Прекрасно понимаю. То вскипаю, то замораживаюсь. И оба эти состояния равно мучительны. — Фергюсон не переставал удивлять меня. Он добавил: — Odi et amo. Excrucior. Вы знаете латынь, Гуннарсон?

— Юридическую немного знаю.

— Сам я не латинист. Но моя мать кое-чему меня научила. Это Катулл. «Ненавижу ее, и люблю ее, и я на дыбе». — Он почти взвизгнул, точно его и правда вздернули на дыбу. — Потом сказал низким голосом: — Она единственная, кого я по-настоящему любил. За одним исключением. Но ту я любил недостаточно сильно.

— Вы были женаты прежде?

— Нет. Я успел прийти к убеждению, что брак не для меня. И не надо было отступать. Удача дважды не улыбается.

— Я не вполне понимаю...

— Мне повезло в том смысле, что я сумел разбогатеть. И инстинктивно понимал, что такому человеку, как я, в любви повезти не может. И всегда чурался женщин. Хотя женщины часто вешались мне на шею, но хвастать мне нечем, потому что я прекрасно знаю причину.

— И Холли?

— Вот она нет. Преследователем был я. И очень упорным.

— Как вам случилось с ней познакомиться?

— «Случилось» в строгом смысле слова тут не подходит. Я это устроил сам. Увидел ее в фильме прошлой весной в Лондоне — я туда ездил на торговую конференцию — и решил, что обязательно должен с ней познакомиться. Месяца три спустя в июле я проездом оказался в Ванкувере. У меня есть финансовые интересы в Британской Колумбии, и кое-какой моей недвижимости угрожали лесные пожары. В отеле я взял газету и увидел фотографию Холли. Там как раз шел кинофестиваль, где демонстрировался ее фильм, и она была приглашена на просмотр. С этой минуты я думал только о том, как с ней познакомиться.

— Не хотите же вы сказать, что влюбились в нее с первого взгляда прямо в кинозале?

— Это кажется глупым и сентиментальным?

— Невероятным.

— Нет, если вы поймете, что я чувствовал. Она воплощала все, чего мне не хватало всю мою жизнь. Все то, от чего я отвернулся в юности. Любовь, брак, отцовство. Чудесная девушка, которую я мог бы назвать моей. — Он словно погрузился в грезы, в розовые сентиментальные грезы того сорта, что вспыхивают как целлулоид и запорашивают глаза жгучим пеплом.

— И вы почувствовали все это, просто увидев ее на экране?

— Не только. Но этого я бы не хотел касаться.

— По-моему, у вас нет выбора.

— Но зачем? Та девушка никакого касательства к Холли не имеет. Разве что Холли мне ее напомнила.

— Расскажите мне про ту девушку.

— Копаться в этом теперь слишком поздно и бессмысленно. Просто девушка, с которой я сошелся двадцать пять лет назад в Бостоне, когда учился в Гарвардской коммерческой школе. Одно время я думал на ней жениться, а потом решил, что не стоит. Возможно, зря. — Он смотрел в свой бокал, поворачивая его так и эдак, словно волшебный хрустальный шар, который показывал прошлое вместо будущего. — Холли была как второе воплощение той девушки из Бостона.

Он умолк, точно забыв, что я сижу напротив него.

— И вы сумели познакомиться с Холли, — подсказал я.

— Да. Это было несложно. В Ванкувере у меня большие связи, в том числе и с устроителями фестиваля. В ее честь был устроен банкет, и меня посадили на почетное место рядом с ней. Она была обворожительна и так... так юна... — Его голос дрогнул, не вызвав у меня никакой жалости. — Словно мне был дан шанс снова стать молодым.

— Видимо, вы сумели его не упустить.

— Да. Мы с самого начала понравились друг другу — без всяких сложностей, открыто, по-дружески. Она ничего про меня не знала. Просто сосед за столом с какими-то деловыми интересами. В этом и была вся прелесть. Про мои деньги она узнала только после того, как мы начали постоянно видеться. — О своих деньгах Фергюсон говорил словно о заразной болезни.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. — Он энергично закивал, точно убеждая себя. — Холли не знала, кто я, пока не выяснилось, что она едет в Банфф. Я пригласил ее остановиться в моем охотничьем домике, — ну, разумеется, не одну. У нас образовалась небольшая компания, и мы поехали в собственном вагоне одного моего знакомого. Удивительная была поездка! Я чувствовал такое волнение от того лишь, что она рядом. Нет, не в сексуальном смысле. — Глаза Фергюсона становились тревожно-виноватыми всякий раз, когда он касался этой области. — Я бывал близок со многими женщинами, но к Холли я чувствовал совсем другое. Она сидела в вагоне у окна, точно золотое видение. Я стеснялся смотреть на нее в упор и глядел на ее отражение в стекле. Следил за ее отраженным лицом, а сквозь него скользили горы, и фоном были тоже горы. У меня возникло ощущение, что вместе с ней я погружаюсь в самое сердце жизни, в золотой век... Вы понимаете?

— Не очень.

— Я и сам толком не понимаю. Знаю только, что прожил двадцать пять лет без этого ощущения. Двадцать пять лет делал что-то, наживал деньги, приобретал недвижимость. И вдруг Холли стала причиной, смыслом всего. И она поняла, когда я вот так объяснил ей. Мы уходили вдвоем далеко в горы. Я изливал ей душу, и она понимала. Она сказала, что любит меня и разделит мою жизнь.

Шок и виски воздействовали на него, как вакцина правды. В его голосе не было и тени самоиронии, ничего, кроме трагической иронии обстоятельств. Он построил свой недолгий брак на грезах и пытался убедить себя, что мечта была реальностью.

— Разделит и ваши деньги? — спросил я.

— Холли вышла за меня не ради денег, — упрямо возразил он. — Не забывайте, она же была восходящею кинозвездой с большим будущим. Правда, студия связала ее очень невыгодным контрактом, но, останься она в Голливуде, ей был бы обеспечен денежный успех. Ее агент говорил мне, что она обязательно станет звездой первой величины. Но ее-то не интересовали ни деньги, ни жизнь, какую ведут знаменитые киноактрисы. Она хотела приобрести культуру, стать по-настоящему образованной женщиной. Мы ради этого и приехали сюда. Думали вместе учиться, читать стоящие книги, заниматься музыкой и другими искусствами.

Он оглядел убогий ресторанчик так, будто угодил в ловушку. Мне вспомнились задрапированная арфа, белый концертный рояль.

— Ваша жена занималась музыкой серьезно? Он кивнул.

— У нее ведь есть голос. Я нанял ей преподавателя пения. И преподавателя речи. Ей не нравилась ее собственная манера выражаться. Я сам говорю не так уж правильно, но все время должен был ее поправлять.

— Все эти уроки — инициатива была ее или ваша?

— Вначале только ее. У меня еще есть десяток лет в запасе, но мне не очень понравилось, что мы потратим из них год-два на приобретение культуры и так далее. И согласился только потому, что любил ее, был ей благодарен.

— За что благодарен?

— За то, что она вышла за меня. — Его как будто удивила моя тупость. Озадаченное выражение грозило навсегда застыть на его лице. — Я некрасив, я немолод. Собственно говоря, вряд ли у меня есть право винить ее за то, что она сбежала от меня.

— Но, может быть, это и не так. Гейнс, скажем, держал ее под прицелом.

— Нет. Я же видел, как он вышел из машины. Она сидела за рулем и ждала его.

— Ну так у него есть над ней еще какая-то власть. Она давно с ним познакомилась?

— Когда мы приехали сюда.

— Вы уверены?

Он покачал головой.

— Нет. Возможно, она была знакома с ним раньше и обманула меня.

— А ее прошлое вам известно? Откуда она? Какое у нее было детство?

— Тяжелое. Но почему и где оно прошло, я не знаю. Холли не любила говорить о себе. Когда мы поженились, она сказала, что намерена начать новую жизнь и не плакать над разлитым молоком.

— Вы видели ее родителей?

— Нет. Я даже не знаю, существуют ли они. Возможно, она их стыдится. И своего настоящего имени она мне не открыла, а вышла за меня под своим профессиональным псевдонимом.

— Она сама вам сказала это?

— Нет. Ее агент Майкл Спир. Я познакомился с ним осенью, когда добивался расторжения ее контракта. Он был долгосрочный и не содержал почти никаких зацепок.

— Вы не будете возражать, если я поговорю со Спиром?

— Только не рассказывайте ему, что случилось. — Голос Фергюсона стал почти жалобным. Прошлое раскрылось, точно рана, только вместо крови он терял душевные силы и энергию. — Мы должны оградить Холли, заслуживает она того или нет. Если бы мне только удалось вытащить ее из жуткой трясины, в которой она увязла...

— Большой надежды на это я не вижу. Но есть еще способ, которого мы не касались. В Лос-Анджелесе я знаю прекрасных частных сыщиков...

— Нет! На такое я не пойду!

Он стукнул кулаком по столику. Его бокал подпрыгнул и звякнул о мою тарелку. Из носа у него снова потекла кровь. Я встал и увел его.

— Едем к врачу, — сказал я в машине. — Вы, наверное, знаете какого-нибудь местного доктора. Если нет, поедем в больницу, в травматологию.

— С какой стати? Я нормально себя чувствую.

— Не будем спорить, полковник. Вы к какому-нибудь врачу здесь обращались?

— Як врачам не хожу. Эти сволочи убили мою мать! — Голос у него звучал напряженно и пронзительно. Возможно, он это услышал, потому что добавил уже спокойнее: — Холли раза два была в больнице в Буэнависте.

— Очень хорошая больница. А кто ее врач?

— Тип по фамилии Тренч.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет, доктор Тренч. — Он вопросительно посмотрел на меня. — А он что, шарлатан?

— Отнюдь. Он врач моей жены. Лучший акушер в городе.

— А ваша жена ждет... — Тут он полностью осознал все и не договорил.

— Да, — ответил я. — А ваша?

— Не знаю. Мы об этом никогда не говорили.

Я все больше убеждался, что не говорили они об очень многом.

17

Я заставил Фергюсона войти в больницу и записал его к хирургу-травматологу доктору Руту. Там у них все поставлено на широкую ногу и буквально для каждого человеческого органа имеется свой особый врач. Я оставил Фергюсона в приемной, предупредив, что вернусь за ним через полчаса. Он сел на край кожаного кресла с прямой спинкой, держа спину не менее прямо, точно каменное изваяние на старинной гробнице.

Когда я вошел в свою приемную, миссис Уэнстайн подняла глаза на часы.

— Почти два, мистер Гуннарсон. Надеюсь, вы хорошо перекусили?

— Спасибо за напоминание. Будьте так добры, позвоните моей жене и скажите, что я не успею заехать домой.

— Полагаю, она уже это поняла.

— Но все равно позвоните, хорошо? А потом соедините меня с Майклом Спиром в Беверли-Хиллз. — Я продиктовал адрес, который дал мне Фергюсон. — Думаю, телефон вам даст справочная. Я буду ждать в кабинете.

Закрыв дверь, я сел за свой письменный стол, положил на него старую газетную вырезку из бумажника Ларри Гейнса и в алфавитном порядке переписал все упомянутые в ней фамилии: Ван-Хорн, Вуд, Дотери, Дреннен, Занелла, Мак-Наб, Рош, Спенс, Треко, Хейнс. У меня уже сложился план.

Зазвонил телефон.

— Мистер Спир на проводе, — сказала миссис Уэнстайн. Одновременно мужской голос произнес:

— Майкл Спир слушает.

— Говорит Уильям Гуннарсон. Из Буэнависты. Я адвокат. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Не сейчас. Я в телецентре. Моя секретарша дала станции этот номер. А в чем дело?

— Оно касается вашей клиентки. Холли Мэй.

— Что Холли нужно?

— Это не телефонный разговор, — ответил я как мог интригующе. — Нельзя ли нам поговорить лично, мистер Спир?

— Пожалуйста. После трех я вернусь к себе, в контору. Вы знаете адрес? Рядом с бульваром Санта-Моника.

— Спасибо. Приеду.

Я повесил трубку и отнес миссис Уэнстайн свой список.

— У меня для вас небольшая работа. Если повезет, она займет четверть часа. Но не исключено, что и весь день, и еще несколько часов завтра. Пожалуйста, ничем другим не занимайтесь, пока не доведете ее до конца.

— Но мне необходимо заполнить для мистера Милрейса кипу налоговых деклараций.

— Подождут. Это дело не терпит ни малейшей отсрочки.

— Почему?

— Я объясню, когда оно кончится. Может быть. Не исключено, что вопрос идет о жизни или смерти.

— Правда?

— Вот в чем ваша задача. В пятьдесят втором году перечисленные здесь люди жили в каком-то небольшом городке. Надеюсь, что в Калифорнии. Название городка я не знаю. И мне необходимо его установить. Название городка.

— Вы это уже сказали. — Миссис Уэнстайн явно заинтересовалась. — Так что я должна сделать?

— Отправляйтесь с этим списком в телефонную компанию и сверьте его с их загородными справочниками, предпочтительно небольших городов. Найдите такой, где будут фигурировать эти фамилии, хотя бы значительная их часть. Начните с ближайших.

Она пробежала список глазами.

— А имена?

— Имена роли не играют. Когда найдете группу этих фамилий в одном справочнике, выпишите для меня адреса.

— Вряд ли это будет так уж просто. С пятьдесят второго года много воды утекло, а люди теперь все время переезжают.

— Я знаю. Но все-таки попытайтесь. Это правда крайне важно.

— Можете на меня положиться.

Фергюсон ждал меня в тени козырька у входа в больницу. Глаза его хранили все то же невидящее выражение. Он, казалось, не замечал ничего вокруг себя. Хотя мы говорили с ним на более или менее одном языке, я вдруг понял, насколько он чужероден в Южной Калифорнии. А то, что с ним происходило, удвоило эту чужеродность.

Я перегнулся через сиденье, чтобы открыть дверцу машины.

— Как ваш нос?

— Мне не до носа, — ответил он, усаживаясь рядом со мной. — Я разговаривал с этим вашим доктором. С Тренчем.

— Что он сказал?

— Моя жена на третьем месяце беременности. Ребенок скорее всего Гейнса.

— Это Тренч сказал?

— Естественно, я его не спрашивал. Но и так очевидно. Неудивительно, что она решила бежать с ним. Неудивительно, что им понадобились деньги. Ну, теперь они у них есть. — Он свирепо улыбнулся неизвестно чему. — Отчего она попросту не попросила у меня денег? Я бы дал.

— Дали бы?

Он разжал кулаки и взглянул вниз на ладони.

— Я мог бы и убить ее. Когда я гнался за ними сегодня, то думал убить их обоих. И тут увидел на перекрестке этот прицеп. И на секунду принял решение покончить с собой. Но рефлексы оказались сильнее. — Он топнул правой ногой. — Мужчине стыдно признаваться в подобном.

Он не объяснил, в чем именно — в мысли о самоубийстве или в неспособности привести ее в исполнение.

— На три часа у меня назначена встреча с Майклом Спиром. Завезти вас домой? Это почти по дороге. Объяснение в дорожную полицию можно представить позднее.

— Да. Лучше я вернусь домой. Вдруг они снова позвонят. Я включил передачу и свернул в сторону шоссе.

— А вы хотя бы примерно представляете, куда они поехали?

— Нет. И пожалуйста, ничего не выдумывайте. У меня нет ни малейшего желания, чтобы их выследили. Вы поняли? Я не хочу, чтобы с ними что-нибудь сделали — ни с ней, ни с ним.

— Это вряд ли исполнимо.

Он словно не услышал меня, вновь уйдя в свой душевный разлад, стараясь побороть одолевавшее его смутное ощущение вины.

— Видите ли, я виню себя почти так же, как и ее. Мне не следовало уговаривать ее выйти за меня замуж. Она принадлежит другому поколению, ей требуется кровь помоложе. И я был мечтательным дурнем, когда вообразил, будто могу что-то предложить молодой красивой женщине.

— Очень альтруистичная позиция, Фергюсон, но, боюсь, не слишком разумная.

— Это касается только меня и моей... моей совести.

— Не совсем. Гейнс — заведомый преступник, которого разыскивает полиция, — сказал я в ответ на его яростный и раненый взгляд. — Нет, я не обманул вашего доверия и в полицию не обращался. Гейнса разыскивают по другим делам, в частности за кражу со взломом. Если вашу жену задержат вместе с ним, расплачиваться придется очень дорого по всем статьям. А то, чего вы желаете или не желаете, для исхода никакого значения не имеет.

— Конечно, я не могу взять на себя ответственность за то, что с ней случится в дальнейшем. (И у его великодушия оказались пределы, отчего оно сразу внушило мне больше доверия.) Я просто отказываюсь способствовать их поимке.

— Может быть, и это стоило бы взвесить. Не исключено, что вина вашей жены много меньше, чем вы полагаете. Гейнс, судя по всему, умеет втираться в доверие как никто, — один из тех, кто ловко кормит соловьев баснями. Возможно, он наплел ей что-нибудь очень убедительное.

— Холли не дура.

— Каждая женщина становится дурой, безоглядно влюбившись. Насколько я понимаю, вы не сомневаетесь, что они любовники.

— Боюсь, это так. Он несколько месяцев ее обнюхивал, а я не вмешивался, хотя все происходило прямо у меня под носом.

— Вы хоть раз застали их in flagrante delicto?[5]

— Ничего похожего. Впрочем, я часто уезжал. И возможностей у них было хоть отбавляй. Он ее обхаживал, как профессиональный сутенер. Целые вечера они проводили вдвоем в моем доме якобы за чтением пьес.

— Откуда вы знаете?

— Так это и при мне бывало. А в других случаях Холли мне сама говорила. Наверное, боялась, как бы я не узнал помимо нее.

— А как она это вам объясняла?

— Ну... она помогает этому типу развивать его актерское дарование, а заодно и свое собственное. Она утверждала, что ей для работы нужен партнер. — Он хмыкнул. — Конечно, мне не следовало попадаться на такой дурацкий предлог. Но она сумела убедить меня, что он для нее ничто. Я даже думал, что она считает его порядочным пошляком и просто использует в своих профессиональных целях.

Я сделал левый поворот и по виадуку поднялся на магистральное шоссе над железнодорожным районом.

— У них были общие профессиональные планы?

— Насколько я знаю, нет. Холли хотела со временем попробовать свои силы в театре.

— И с тем, чтобы вы финансировали постановку?

— Пожалуй, да.

— Она когда-нибудь убеждала вас поддержать Гейнса в финансовом смысле?

— Нет. Она знала, как я смотрю на этого подонка. Дешевый сутенер.

— Она платила за его общество?

— А зачем бы? И не вижу, что, собственно, вы выясняете.

— Пытаюсь установить, не было ли между ними каких-либо деловых отношений до нынешней операции. Не мог он снабжать ее наркотиками?

— Полная нелепость! — презрительно бросил он.

— И все же не столь невероятная, как то, что она сделала. Забудьте личные чувства и взгляните на ситуацию трезво. Ваша жена бросает богатство, уже находившееся в ее распоряжении, бросает человека, который дал бы ей все, чего бы она ни пожелала, и предпочитает разделить судьбу разыскиваемого преступника. Вы можете усмотреть здесь хоть какую-то логику?

— К сожалению, могу! — Его голос звучал жалобно-ворчливо, возможно потому, что тампон в носу делал его высоким и пронзительным. — Причина во мне. Я ей физически противен.

— Она когда-нибудь вам это говорила?

— Это говорю я! Другого объяснения нет. Она вышла за меня ради денег, но даже они не смогли ее удержать.

Я искоса взглянул на него. Страдание ухмылялось сквозь плоть его лица, точно череп.

— Я был просто грязным старикашкой, который ее лапал. У меня нет на нее никаких прав.

— Но все-таки вы не совсем столетний старец. Сколько вам лет?

— Не будем об этом.

— Пятьдесят?

— Больше.

— А сколько у вас денег?

Его глаза подернулись пленкой, как у птицы.

— Об этом надо спросить моего старшего бухгалтера.

— Все-таки ответьте мне примерно, чтобы я мог оценить картину. И поверьте, я не выуживаю сведения в надежде назначить гонорар побольше. Давайте сразу определим его в пятьсот долларов, если вас такая цифра устроит.

— Хорошо. — Он даже улыбнулся. — Думаю, в случае необходимости я могу реализовать десять — двенадцать миллионов. Но почему это вас интересует?

— Если бы ваша жена думала о деньгах, она могла бы забрать у вас куда больше двухсот тысяч. И не делясь с Гейнсом.

— Каким образом?

— Разведясь с вами. Это ведь случается чуть ли не ежедневно. Или вы не читаете газеты?

— Я не давал ей никаких оснований.

— Ни единого раздраженного слова?

— Практически нет. Я безумно любил жену. И сейчас люблю, если сказать правду.

— Позволили бы вы ей вернуться, появись такая возможность?

— Не знаю. Но думаю, что да. — Его голос изменился, как изменилось выражение глаз, когда я упомянул про деньги. Мы уже свернули с шоссе и приближались к дороге между живыми изгородями, которая вела к его дому. — Только трудно вообразить, что она может вернуться.

Но он наклонился вперед, словно подгоняя машину в бессознательной лихорадочной надежде.

Когда он вышел из машины, плечи его поникли. Дом на обрыве выглядел покинутым.

Вдали над морем пунктирной линией летела птичья стая, словно разорванная на части фраза, смысл которой остается не вполне внятным. И всю дорогу до Беверли-Хиллс я думал об этих птицах. На таком расстоянии я не сумел определить их вид. В это время года некоторые морские птицы мигрируют, только я точно не знаю, куда и почему.

18

Здание было длинным, низким, и от улицы его почти загораживали искусно расположенные зеленые насаждения. Пастельно-розовые стены, двери цвета лаванды, выходящие на подобие террасы. На одной из них со вкусом маленькими буквочками были выведены имя и фамилия Майкла Спира — точно строка супермодернистского стихотворения.

Так называемая контора-студия, внушающая, что здесь все дела ведутся строго эстетично. Секретарша в приемной подкрепляла впечатление: матиссовские линии фигуры, голос, как скрипки на брачном пиру. Этим голосом она и сообщила мне, что мистер Спир еще не вернулся из своих утренних разъездов. Мне назначено?

Я ответил, что да — на три часа. Она взглянула на часы, погруженные в золотистое дерево стены. На циферблате не было ни единой цифры, но часы слегка намекали, что сейчас десять минут четвертого.

— Видимо, мистера Спира задержали. Я ожидаю его с минуты на минуту. Вы не присядете, сэр? А как было ваше имя?

— Уильям Гуннарсон. И осталось тем же.

Она бросила на меня взгляд вспугнутой лани, но сказала только «благодарю вас, сэр». Я осторожно сел на сооружение из полированных дощечек и стеклянных трубок, но оно оказалось вполне удобным. Девица вернулась к своей электрической машинке и принялась играть на клавиатуре, как котенок.

Я сидел и разглядывал ее. Волосы у нее были рыжевато-каштановыми, но в остальном она поразительно походила на Холли Мэй. Этот феномен я замечал и прежде: целые поколения девушек выглядели как кинозвезды того времени. Быть может, они подделывались под киноактрис. Быть может, киноактрисы подделывались под некий общий идеал. А быть может, киноактрисами они стали потому, что уже походили на некий общий идеал.

Мои глаза все еще были обращены на девицу, хотя почти ее не видели. Под моим пристальным взглядом она начала утрачивать равновесие. Все в ней — покрытые лаком волосы, оттененные голубизной веки, ярко-карминные губы, настойчиво требующая внимания грудь — ну, словом, все предназначалось для того, чтобы привлекать и удерживать взгляды. Однако девушка за выставкой этих приманок чувствовала себя неловко, когда они срабатывали: рекламы косметических средств не объясняли, что делать дальше.

Зеленые глаза поглядели на меня с оборонительной суровостью. И совсем иной голос — ее собственный — произнес:

— Ну?

— Извините, я не хотел быть назойливым. Но меня поразило ваше сходство с одной...

— Я знаю. С Холли Мэй. Я это от всех слышу. А пользы?

— Вы хотите стать актрисой?

— Не хотела бы, так меня бы здесь не было. А сидела бы я у себя дома в Индиане, рожала бы детей. — Брачные скрипки в ее голосе потеряли настрой. — А вы снимаетесь?

— Я был звездой семейного альбома. Но и только.

— «Семейного альбома»? В первый раз слышу. А на экраны он вышел?

— Я храню его дома. В сундуке, — ответил я. — Семейный альбом. Для фотографий.

— Вы что — острите?

— Не слишком удачно. Простите меня.

— Ничего, — сказала она великодушно. — Мистер Спир говорит, что у меня совсем нету... нет чувства юмора. — Сдвинув бровки, она поглядела на часы. — Не понимаю, что могло его так задержать.

— Не страшно, я не спешу. А вы знакомы с Холли Мэй?

— Ну, не то чтобы знакома. Она уехала через несколько месяцев после того, как я устроилась на это место. Но я ее видела, когда она приходила и уходила.

— А что она за человек?

— Трудно сказать. Девочки на студии говорили мне, что она по-настоящему симпатичная — простая, не напускает на себя. То есть так они говорили. А меня она всегда держала на расстоянии. По-моему, я ей не нравилась. — Задумчиво помолчав, она добавила: — Может, потому и не нравилась, что я на нее похожа. Она, когда увидела меня в первый раз, прямо впилась в меня глазами. И после новой паузы:

— Некоторые даже думают, что я красивей ее. А какая мне от этого польза? Я просила мистера Спира, чтобы он устроил меня ее дублершей. А он сказал, что я не знаю, куда девать руки-ноги. И я прошла курс, как стоять, как ходить. В сто шестьдесят долларов обошлось, и только у меня стало получаться, как ей взбрендило бросить кино.

— Да, вам не повезло, — сказал я. — Мне непонятно, отчего вдруг она так решила.

— Замуж захотелось. Но если бы вы его видели, так и вовсе не поняли бы, с чего девушке вздумалось жертвовать карьерой, чтобы выйти за такого. Конечно, говорят, что в Канаде он прибрал к рукам половину тамошней нефти, только сам-то безобразный старый хрыч. Я бы за него не пошла хоть за все деньги в мире.

В голосе и глазах у нее появилось легкое сомнение. Зеленый взгляд был бессознательно устремлен на меня, но взвешивала она деньги Фергюсона и его привлекательность.

— Так вы знаете полковника Фергюсона?

— Один раз видела. Как-то прошлым летом он явился сюда. Мистер Спир был занят с очень важными клиентами, но разве его это остановило? Вломился в кабинет мистера Спира и затеял спор прямо в присутствии звезды!

— Спор о чем?

— Ее студия не хотела, чтобы она вступала в брак. И мистер Спир тоже. Его можно понять. У нее ведь был шанс завоевать всемирную славу. Но ей другое подавай! — Она снова задумалась. — Нет, вы представьте, взять да самой отказаться от такого шанса!

В дверь вошел театрально запыхавшийся мужчина в голубом итальянском костюме и внушающем доверие галстуке. Встав, я сверху вниз взглянул на проплешину в его приглаженных черных волосах.

— Мистер Спир?

— Ага. А вы Гуннарсон. Они записывали на пленку новое шоу, и дама, которую мы называть не будем, впала в истерику, потому что ей не позволили щегольнуть ее дурацкими картами. Мне пришлось нежно поглаживать ее по плечику, так не удивляйтесь, откуда на мне следы когтей. Идемте же!

Я прошел за ним по коридору со стеклянным потолком в комнату, где вдобавок к кабинетной обстановке имелась кушетка и небольшой бар. Он порхнул к бару, как голубь к родному гнезду.

— Нет, мне необходимо выпить. Разделите компанию?

— Виски на донышке, благодарю вас. Он налил до краев. Как и себе.

— Садитесь же. Вам нравится мебель? Шторы? Все выбирал я сам. Приют, где можно расслабиться в процессе творчества.

— Вы ведь артист?

— Более чем! — ответил он между глотками виски. — Я творю артистов. Создаю имена и репутации.

Свободной рукой он указал на стену возле письменного стола. С нее смотрели фотографии — дерзкие, робкие, застенчивые, надменные, жаждущие лица актеров. Некоторых я узнал, но Холли Мэй среди них не увидел. Большинство составляли актеры, о которых уже много лет ничего слышно не было.

— Как Холли? — спросил он, читая мои мысли. — Я убрал ее фотографию, поддавшись детской обиде. Но храню в ящике. Скажите ей это.

— Скажу, если увижу.

— А я думал, вы ее адвокат.

— Я адвокат ее мужа.

На мгновение его лицо болезненно посерело, он прикрыл проплешину левой рукой, словно боясь, что с него снимут скальп, если уже не сняли, и одним глотком допил виски. Оно настолько его подкрепило, что он принялся ломать комедию:

— Что ему нужно? Высосать мою последнюю кровь? Скажите, что у меня и капли не осталось. Пусть обращается на медицинский склад!

— Он так скверно с вами обошелся?

— Скверно? Да он меня выпотрошил. Три года трудов — продвигай ее, выбивай для нее роли, оберегай от беды — и все псу под хвост. Чуть она вышла на прямую, ей приспичило выскочить замуж, и обязательно за него! Он человек грубый. Как вы, без сомнения, знаете, раз служите у него.

— Я не служу, а даю ему юридические рекомендации.

— Ах, так! — Он налил себе еще виски. — А он им следует?

— Надеюсь, что последует.

— Ну, так порекомендуйте ему нырнуть в Тихий океан и не всплывать. Я знаю одно глубокое местечко с полным набором акул. — Он подкрепился половиной второго стакана. — Валяйте, выкладывайте. Чего ему от меня надо, и во что это мне обойдется?

— Ни во что. Я буду с вами откровенен. (О нет — далеко не до конца!) Я приехал к вам практически по собственному почину. В поисках информации.

— О чем бы?

— О миссис Фергюсон.

Он взвесил мой ответ и пришел к тому выводу, на который я его и наталкивал.

— Ну, и как поживает их брак?

— Не очень. Разумеется, это между нами.

— Разумеется, — ответил он, стараясь скрыть злорадство. — Я знал, что долго это не протянется. Такая девочка, как Холли, с ее-то будущим, связывается с ископаемым. Так кто же с кем разводится?

— Об этом говорить еще рано. Сформулируем так: полковник Фергюсон женился на женщине, о которой не знал ничего. Шесть-семь месяцев спустя он решает навести справки о ее прошлом. И я подумал, что вы могли бы тут помочь.

— С клиентами я так не поступаю. Даже с бывшими. А кроме того, — добавил он с кривой улыбкой, проводя ладонью по макушке, — что мне с этого перепадет?

Глаза у него были рыбьи, и я без всяких угрызений вываживал его, как рыбу.

— Она ведь связана с вами контрактом? Если будет работать?

— А зачем ей работать, когда она за развод отхватит куш?

— Если на развод подаст он, никакого куша ей не видать. И уж тем более если брак признают недействительным.

В нем вновь взыграло тайное злорадство. И он ощутил родство наших душ.

— Ах, вот что! Как, вы сказали, ваше имя? Билл?

— Билл.

— Зовите меня Майклом, Билл. — Он обошел письменный стол и плюхнулся во вращающееся кресло. — Так какие сведения тебе требуются?

— Да все, что вам известно. Ее семья, интересы, характер, привычки, мужчины в ее жизни.

— Черт! — сказал он. — Такой свиньи я ей подложить не могу. Своим клиентам я верен. С другой стороны, ей же лучше, если она снова начнет сниматься. Такой девочке вредно ломать свою карьеру. Черт, я окажу ей услугу, и кино тоже. Но если она узнает, тогда что?

— Не узнает. Даже Фергюсон от меня ничего не услышит. Все это строго для общего ориентирования.

— Будем надеяться, Билл. Я же искренне к девочке привязан. И не хотел бы, чтобы между нами пробежала черная кошка. Ты понимаешь?

— Понимаю. Отлично понимаю, Майкл.

— Вот и хорошо. Мы друг друга понимаем. Если ты на меня сошлешься, я буду все отрицать. (Но сведения, которыми он жаждал поделиться, уже пузырились на его губах.) Для целей развода, полагаю, тебе всего интереснее узнать, спала ли она с кем ни попадя.

— Не только. Но это тоже. Так как же?

— Ничего сенсационного. Мужчины ей нравились. Большинство ее друзей были люди в возрасте.

— Назвать какие-нибудь имена вы можете?

— А зачем они — если это для общего ориентирования?

— Вы же сказали, что должны были оберегать ее от беды?

— Естественно. Одна из моих обязанностей по отношению ко всем клиентам. Я, Билл, стараюсь быть им вторым отцом. А у Холли нет отца, который мог бы давать ей советы.

— Так от какой беды вы ее уберегли?

— Она совсем не умеет обращаться с деньгами. В неделю получала всего четыре сотни. А разные фантазии при маленьком жалованье сильно подрывают кредит. Вот у нее и были всякие неприятности с кредитом.

— Долги? Он кивнул.

— На что она тратила деньги?

— Больше всего на одежду и побрякушки.

— И наркотики?

Он прищурился на меня:

— Билл, ты не любитель валять дурака, а?

— Нет, Майкл. Так она употребляет какие-нибудь наркотики?

— Сомневаюсь. Хотя категорически утверждать не могу. Их ведь употребляют люди, про которых такого никак не подумаешь. А у тебя есть причины подозревать наркотики?

— Ничего определенного. Просто пришло в голову.

— А почему, можно спросить?

— Ну, во-первых, это основание для расторжения брака. Нет, в суд мы обращаться не намерены. Нам просто нужен какой-нибудь рычаг.

— Понятно, понятно. — Он вновь ощутил во мне родственную душу. — Вот только на наркотики лучше не рассчитывай. Я ведь за этим слежу. И работать с наркоманом не буду, это против моей профессиональной этики. Разве что он... или она уже... — Он запнулся в поисках нужного слова.

— Уже добились успеха?

— Во-во, уже утвердились. Тогда ответственность лежит не на мне.

— А когда вы взяли Холли, она уже утвердилась?

— Черт! Нет, конечно. Ноль без палочки. Вот что меня бесит. Ни одной приличной роли ни разу не получила. А имущество — только одежда, что на ней. Но я разглядел в ней что-то. У меня на талант глаз особый. Я распознал что-то свое, единственное, и взращивал, как цветок. — Голос его обрел напевную лиричность. — Я научил ее говорить. Я ее пигмалионизировал.

— Что-что?

— Пигмалионизировал ее. Это литературная иллюзия. Из одной пьесы. Ну, будто ты Бог, понимаешь? Я ей даже имя дал. И биографию.

— А своей у нее разве не было?

— У кого же ее нет? Только свою она утаивала. Ни словечка, кто ее родители или откуда она. Если у нее есть близкие, она их стыдится. А может, опасалась, что они ей помешают. Когда я попробовал ее расспросить, она заперла роток на замок. — Он помолчал, рассеянно листая лежавший перед ним номер «Голливуд вераити». — А может, боялась их. Вела она себя так, словно чего-то опасалась.

— И вы о них совсем ничего не знаете?

— Ровным счетом ничего, Билл. Насколько мне известно, ни от каких родственников известий она не получала и не желала получать. Все документы она подписывала Холли Мэй.

— А ее настоящая фамилия?

— Дай-ка вспомнить! — Он сморщил физиономию, как шимпанзе. — Фамилия нечастая, но для серьезных ролей абсолютно неподходящая. Холли Мэй я подобрал в масть образу, который творил для нее. — Он умолк.

— Дотти... — сказал он затем. — Дотери. Д-о-т-е-р-и. — И увидел, как я переменился в лице. — Говорит о чем-нибудь?

— Не исключено, — ответил я любезно. (Дотери — одна из фамилий в списке миссис Уэнстайн!) — Вы сказали, что большинство друзей Холли, ее друзей-мужчин, были много старше нее?

— Совершенно верно. Ей нравилось отцовское внимание. У многих актрис так, не знаю почему.

— А молодых людей в ее жизни не было?

— Были, конечно. Электрой ее не назовешь. Время от времени я встречал ее и с куда более молодым эскортом. Некоторое время она очень интересовалась одним мальчиком. Мне она не докладывала, но я не слепой.

— Когда это было?

— Вместе я их видел прошлой весной и летом в клубах. Терлись коленями под столиком, ну и прочее в том же духе. Сколько времени это продолжалось, не знаю.

— А его фамилия?

— Не помню. Она нас познакомила, когда я столкнулся с ними в Лас-Вегасе. Но я не обратил на него внимания. Так, еще один бездельник. Сторож на автостоянке со смазливой рожей.

— Имя Ларри Гейнс вам слышать не случалось? Или Гарри Хейнс?

— Точно не скажу. Может быть. — Он тщательно выбирал слова.

Я достал фотографию Ларри Гейнса, встал и положил ее на «Вераити».

— Вы его узнаете? Спир вгляделся в снимок.

— Это он.

— Что они делали в Лас-Вегасе?

— Занимались музыкой.

— Вы это точно знаете?

— Логический вывод. Я сидел с Холли за рюмкой у нее в номере. Вваливается красавчик — у него был свой ключ. Уже собрался мне врезать, но тут Холли объяснила, кто я. — Он ухмыльнулся. — Ее персональный евнух.

— Очень интересно.

— Почему? Или это еще продолжается? Они по-прежнему занимаются музыкой?

— На такой вопрос мне лучше не отвечать.

— Ну и хорошо, Билл. Всегда восхищался людьми, которые умеют молчать. И полагаюсь на тебя. Если из этого разговора что-то воспоследует, так его никогда не было. Мы друг друга в жизни не видели.

Меня это вполне устраивало.

19

Машины на Уилтшире и Сан-Висенте то рвались вперед, то еле ползли. До своей конторы я добрался только в начале шестого. Белла Уэнстайн ждала за своим столом. Она улыбнулась мне довольно криво.

— Мне очень жаль, мистер Гуннарсон, но с вашим списком я ничего не выяснила. Телефонная компания выставила меня за дверь ровно в пять.

Отказаться от своей идеи мне было невыносимо. Вероятно, я подсознательно искал оправдания тому, что скрываю от Уиллса существенные сведения.

Миссис Уэнстайн посмотрела на мое лицо и сочувственно сморщила свое.

— Если это действительно так важно, то, пожалуй, я знаю, где могу найти нужные книги. У Вельмы Копли в справочной есть полный набор.

— Обратитесь к ней, хорошо? Это правда очень важно. Говоря между нами, это первое по-настоящему важное дело в моей жизни.

— Ну так я сейчас и попробую. — Она встала и взяла со стола свою сумочку. — Да, совсем забыла! Вам звонил какой-то доктор Саймон. Просил передать, если вы хотите с ним поговорить, то он едет домой обедать, а потом вернется в больницу.

— А что он установил, не сказал?

— Нет. Это доктор миссис Гуннарсон?

— Господи! Нет, конечно! — При одной мысли об этом у меня мороз по коже прошел. — Ее ведет Тренч.

— Я так и думала.

— Доктор Саймон — патологоанатом и производит вскрытия для полиции. Я пообедаю, поговорю с ним и встречусь с вами здесь.

Салли сидела в гостиной под торшером с голубым вязаньем на коленях. Она считала петли и не подняла глаз. В мягком свете она выглядела собственным портретом кисти какого-нибудь прерафаэлита. Я стоял и смотрел на нее, пока она не кончила считать.

— Никогда мне не выучиться вязать по-настоящему, — сказала она. — Nimmer und nimmermehr[6]. А от тебя помощи никакой. Нависаешь надо мной и хихикаешь.

— И не нависаю и не хихикаю. — Нагнувшись, я поцеловал ее. — А просто думал, какой я счастливец, что у меня есть ты и я иду домой к тебе. И как только мне удалось заманить тебя в ловушку брака!

— Ха! — ответила она со своей изумительной медленной улыбкой. — На хитрости пускалась и капканы расставляла я. Ты даже понятия не имеешь. Но все равно, ничего чудеснее ты мне сказать не мог. Наверное, день у тебя был хороший.

— День был на редкость паршивый, если сказать правду. Самый путаный и сумасшедший день в моей жизни. И хорошо мне сейчас по контрасту.

— Так и сыплем пышными комплиментами! — Она одарила меня долгим всепроникающим взглядом. — Ты здоров, Уильям?

— Совершенно здоров.

— Нет, я серьезно. Ты какой-то осунувшийся и сосредоточенный.

— Сосредоточен я на тебе.

Но прозвучало это фальшиво. Я снова поискал ее губы, но она отстранила меня и принялась изучать. Чувствовать на себе эти серьезные ясные глаза было удивительно приятно, но я занервничал. По-моему, я испугался, что в моих глазах она прочтет много лишнего. Мысль о Спире ударила мне в голову, как скверный запах.

— Что случилось сегодня, Билл?

— Много всякой всячины. Всей ночи не хватит рассказать.

— Так у нас же есть вся ночь... — Тон был чуть вопросительный.

— Боюсь, что нет, радость моя. Мне надо будет уехать, как только мы пообедаем.

Она сдержала рвущийся протест и заморозила его у себя на лице.

— О!.. Ну... Обед в духовке, можем сесть за стол хоть сию минуту.

— Я вовсе не так тороплюсь, — ответил я и тем не менее посмотрел на часы.

— А куда тебе надо?

— Будет лучше, если я не отвечу.

— Во что ты впутался, Билл?

— Ни во что. Обычное дело.

— Не верю. С тобой что-то случилось. С самим тобой.

— Только косвенно. Я столкнулся с парой необычных ситуаций, с необычными людьми. Ну, и в тот момент они меня встревожили. Но все прошло.

— Ты уверен?

— Не трать на меня материнских забот!

Я думал сказать это шутливо, а вышло резко. В воздухе стояли губительные миазмы, они просачивались внутрь и жгли глаза, как невидимый смог. Я не хотел, чтобы он коснулся Салли, я не хотел, чтобы она даже подумала о нем.

Но она заморгала, словно ее глаза ощутили его едкость.

— Избави меня Бог окружать тебя материнскими заботами! Ты уже большой мальчик. А я большая девочка, правда? Большая, большая, большая!

Она отодвинула вязанье резким движением, которое меня напугало. До меня начало доходить, что мои нервы перенапряжены. Как и ее.

— Дай-ка мне руку, — сказала она. — Матерь Гуннарсон хочет встать. Нет, это не землетрясение, друзья и соседи, это просто Матерь-Земля Гуннарсон возносится из кресла. Алле-оп!

Она ухватилась за мою руку и с улыбкой встала, но весело не было ни ей, ни мне. Она тяжело побрела на кухню. Моя удача взлетела у меня в мыслях, как золотая монета, и с пронзительной ясностью я увидел ее оборотную сторону: в Салли и под ее сердцем сосредоточивалось все, что было мне дорого в мире. Мой мир висел на тоненькой пленке.

Я пошел в ванную умыться. Я мыл руки и лицо, словно совершая ритуал, и не смотрел на себя в зеркале над раковиной. Салли крикнула из кухни:

— Суп на столе! То есть будет, когда ты доберешься до стола, копуша.

Я пошел на кухню.

— Сядь. Дай я за тобой поухаживаю. Тебе пора поберечь себя.

Она сверкнула улыбкой через плечо.

— Не трать на меня отцовских забот. Доктор Тренч сказал, чтобы я двигалась и хлопотала столько, сколько мне хочется. Так вот: мне хочется. Я люблю тебя кормить.

Она пронесла мимо меня две тарелки с дымящимся супом.

— Лапшу я сама сделала, — продолжала она, когда мы сели за стол. — Весь день сушила ее на решетке холодильника. Не спорю, получилась она толстоватой, но выяснилось, что нужна гигантская сила, чтобы раскатать лапшу тоненько. На вкус ничего?

— Отлично. Я люблю лапшу потолще.

— Во всяком случае суп не из банки, — заявила она горячо. — Доедай. А потом будет жаркое по-испански.

— Ты становишься великой кулинаркой.

— Ага. Смешно, правда? Я же терпеть не могла готовить. А теперь у меня от всяких идей отбою нет. Пусть даже я не умею вязать.

— Погоди, пока не обзаведешься пятью или шестью. К тому времени ты будешь вязать, как художница.

— Ни пятью, ни шестью я обзаводиться не собираюсь. Мой предел — трое. Трое уже орда. И в любом случае, слишком уж это окольный способ учиться вязать. Как у Чарлза.

— Кого-кого?

— Чарлз Лэм об изобретении жареной свинины. Всякий раз, когда им хотелось жареной свинины, они сжигали хлев. Будет дешевле и проще брать уроки вязания. Подумай только, какая экономия на докторских счетах, не говоря уж о нагрузках на мой костяк.

— Ешь суп, — сказал я. — Твой костяк надо укреплять. Я съел все до последней капли, а ты ни ложки не съела.

Она виновато покосилась на полную тарелку.

— Знаешь, Билл, я эту лапшу есть не могу. Я так долго ее готовила, что у меня к ней какое-то материнское чувство. Может быть, испанское жаркое во мне таких личных эмоций не пробудит. С тех пор, как я прочла «По ком звонит колокол», Испания у меня особого восторга не вызывает. — Она было приподнялась, но снова села. — Ты не достанешь кастрюлю из духовки? Я что-то скисла немножко.

— Я знаю. Ты всегда много говоришь, когда скисаешь. — Я снова посмотрел ей в глаза и заметил, какие они огромные и темные, даже кожа вокруг поголубела. — Сегодня что-то случилось, Салли?

Она закусила пухлую нижнюю губу.

— Я не хотела тебе говорить. У тебя и так тревог хватает.

— Но что произошло?

— Да ничего. Днем кто-то позвонил. Ну и я слегка расстроилась.

— Что он сказал?

— Я даже не знаю твердо, что звонил «он». Он только дышал мне в ухо. Я слышала одно пыхтенье, и ни единого слова. Точно какое-то животное.

— А что ты сделала?

— Ничего. Повесила трубку. А надо было что-то сделать?

— Не обязательно. Но если это повторится или кто-то захочет войти — любой незнакомый или малознакомый человек, — тут же звони в полицию. Спроси лейтенанта Уиллса. А если его не будет на месте, попроси, чтобы к тебе прислали кого-нибудь, кроме...

Я замялся. Кроме сержанта Гранады, хотел я сказать. И не смог. А уж тем более не смог предупредить Салли, чтобы она сказала так. Между людьми существует особая солидарность, нерушимая даже при подобных обстоятельствах, — символ веры, от которого нельзя отречься. Предписание закона, что человек невиновен до тех пор, пока его вина не доказана, стало такой же неотъемлемой частью моей души, как и любовь к Салли.

— Кроме кого?

— Без всяких исключений. Вызывай полицию, если кто-нибудь тебя потревожит. И лучше держи дверь запертой.

— Кто-то охотится на нас?

— У меня на руках уголовное дело. И были угрозы...

— Тебе?

— Нескольким людям.

— А телефонный звонок вчера ночью тоже был угрозой?

— Да.

— Так почему ты мне не сказал?

— Мне не хотелось тебя пугать.

— Я не боюсь. Ну, честно. Поезжай, занимайся своей работой, а о себе я сумею позаботиться. Не надо из-за меня тревожиться.

— Ты замечательная женщина.

— Самая что ни на есть обыкновенная. Просто, Билл, ты еще очень мало знаешь о женщинах. Я не слабонервная викторианская дама, хлопающаяся в обморок при малейшем поводе. У меня в спальне твой армейский пистолет, и если кто-нибудь покусится на Билла Гуннарсона-младшего, я буду драться как тигрица с очень крепкими нервами.

Говорила она почти спокойно, но глаза у нее сверкали, а лицо раскраснелось.

— Не кипятись, Салли. Ничего случиться не может.

Я обошел стол и прижал ее голову к своей груди. Бесценное золотое руно у меня между ладонями. Смерть прищурилась на нее сквозь пленку, точно громила в резиновой маске. Но я смутно чувствовал, что, сидя дома, уберечь ее не смогу. Сохранить то, что у тебя есть, можно лишь им рискуя.

— А знаешь, — сказала она из моих ладоней, — у меня разыгрался аппетит. Не спрашивай, по ком в духовке томится кастрюля, ибо томится она по мне.

20

Доктора Саймона я нашел в секционной. Он раскладывал режущие инструменты на столе из нержавеющей стали. Свет плафона лился на его чистый белый халат, как люминисцентная краска. Под затянутыми в резиновую перчатку пальцами блестели хромированные инструменты — ножи и пилы. На втором столе у стены, почти замаскированный его тенью, под простыней лежал труп.

— Входите, входите, — сказал он радушно. — Боюсь, утром вы из-за меня пережили неприятную минуту. Во всех нас одни и те же органы, та же матушка-кровь и кишки, но напоминания об этом нам не нравятся. Предпочитаем воображать, будто мы — оболочка из кожи, наполненная гелием или другой столь же эфирной субстанцией.

— Я был захвачен врасплох.

— Естественно. Шок осознания собственной смертности. Не принимайте близко к сердцу. Я пережил жуткую неделю на первом курсе, когда мы начали вскрывать кадавры.

Против воли я покосился на труп у него за спиной. Из-под простыни высовывалась ступня. Ногти были в крови.

— Я обещал связаться с вами, — говорил Саймон, — когда обследую Бродмена полностью. Кончил я с ним еще днем, но вас трудно поймать.

— Пришлось поехать в Беверли-Хиллз. Я очень вам благодарен и прошу прощения, что так вас затруднил.

— Нисколько. Собственно говоря, я у вас в долгу. Вы спасли меня от ошибки. Нет, при обычных обстоятельствах я бы ее не допустил. И все равно обнаружил бы, когда добрался бы до анализа крови. Но ушло бы лишнее время.

— Отчего умер Бродмен?

— Задохнулся.

— Его задушили? Саймон покачал головой.

— Никаких признаков удушения я не обнаружил. Мышцы шеи не повреждены. И вообще внешних следов насилия, кроме как на затылке, нет нигде. Однако все внутренние показатели удушья налицо: отек легких, некоторое расширение правого предсердия и желудочка, точечные кровоизлияния в плевре. Бродмен, безусловно, умер от недостатка кислорода.

— Но как это произошло?

— Трудно сказать. Не исключен несчастный случай, если Бродмен потерял сознание и проглотил язык, как говорится. Но вероятность этого крайне мала. Когда он попал ко мне, язык, кстати, был в нормальном положении. Я бы сказал, что его лишили воздуха.

— Каким образом?

— Если бы я знал, мистер Гуннарсон! Поскольку он очень ослабел, кто-нибудь мог просто зажать ему нос и рот. Я видывал младенцев, убитых таким способом, однако взрослых людей — никогда.

— Но тогда бы у него на лице остались следы?

— При обычных обстоятельствах почти наверное. Но, как я сказал, он очень ослаб. Возможно, был без сознания. И особых усилий не потребовалось.

— Вы сообщили об этом в полицию?

— Естественно. Лейтенант Уиллс очень заинтересовался.

И сержант Гранада не меньше. — Его взгляд ничего не выражал. — Гранада заходил сюда перед обедом.

— По поводу Бродмена?

— Спрашивал он и про Бродмена. Но в основном его интересовал другой труп.

— Донато?

— Жены Донато. Интерес Гранады понятен: ее же нашел он.

Меня как током ударило, и я еле устоял на ногах.

— Жена Донато?

— Она самая. Наглоталась снотворных таблеток. Так, во всяком случае, думает Гранада.

— А что думаете вы, доктор?

— Я подожду, пока состояние ее внутренних органов не укажет, что мне думать. Одно мне известно твердо: то количество таблеток, которое я ей выписал, смертельной дозы не составляет. Но, возможно, у нее уже был их запас, или она где-то взяла еще.

Он откинул простыню. Труп блестел, как рыба, выброшенная на железный берег. Ногти на ногах были красными не от крови, а от лака. Лицо Секундины было погружено в непробудный сон.

— А теперь предупреждаю вас заранее, — сказал Саймон, беря кривой нож с острым кончиком, — вам лучше уйти, если вы не хотите наблюдать, как я сделаю разрез-бабочку. Для непрофессиональных глаз зрелище не из приятных.

Он занес нож, и я повернулся, чтобы уйти. В дверях стоял Тони Падилья.

— Господи! Он хочет ее резать? — В его голосе было испуганное недоумение, глаза остекленели.

— Вреда ей не будет, Тони. Она ведь мертва.

— Я знаю. Фрэнки слышал по радио.

Он прошел мимо меня и остановился, глядя на покойницу. Она смотрела на него из-под опущенных век без страха и без радости. Его рука погладила обнаженное плечо.

— Для чего вам ее резать, доктор?

— Боюсь, это необходимо. В случае насильственной смерти или смерти по неустановленным причинам вскрытие обязательно. А при данных обстоятельствах оно обязательно вдвойне.

— Как она себя убила?

— Знай мы это, мне бы не для чего было ее резать. Сержант Гранада считает, что она приняла смертельную дозу снотворных таблеток.

— При чем здесь Гранада?

— Он ее нашел. Поехал к ней домой, чтобы задать ей кое-какие вопросы...

— О чем?

Этот выкрик заставил Саймона поднять брови, но ответил он вполне вежливо:

— О деятельности ее мужа, насколько я понимаю. Она лежала в постели, а ее дети стояли возле и плакали. Видимо, она уже умерла, но он на всякий случай поторопился привезти ее сюда в машине «Скорой помощи». К несчастью, она действительно умерла.

— Прямо как Бродмен, а?

Саймон пожал плечами и бросил на нас нетерпеливый взгляд.

— Простите, но у меня нет времени обсуждать с вами все эти подробности. Лейтенант Уиллс и сержант Гранада ждут результатов вскрытия.

— Почему такая спешка? Они разве и так не знают? — При каждом слове Падилья дергался всем телом, как лающая собака.

— Что, собственно, это означает? — Саймон повернулся ко мне. — Насколько я понимаю, он ваш приятель. Объясните ему, что я прозектор, хорошо? Ученый. И не могу обсуждать действия полиции.

— По-вашему, я недоумок? — крикнул Падилья.

— Во всяком случае, ведете вы себя как недоумок, — сказал я. — Уважайте хоть мертвых, если не уважаете живых.

Падилья умолк. Виновато посмотрев на покойницу, он повернулся и побрел вон из секционной. Я вышел в коридор следом за ним.

— Я не знал, что она была вам так дорога, Тони.

— И я не знал. Я думал, что ненавижу ее, давно так думал. Видел ее на улицах и в барах — с мужем видел, с Гранадой. И всегда злился, когда видел. И вдруг вчера вечером, когда Гэса пристрелили, я подумал: я же могу теперь жениться на ней. Прямо как озарило: я могу теперь жениться на ней. И женился бы.

— А вы были женаты?

— Нет. Никогда. И уже не женюсь.

Металлическая дверь закрылась за нами. У Падильи был такой вид, будто жизнь была по ту ее сторону и она навсегда отрезала его от жизни.

— Сейчас не время принимать решения, — сказал я. — Вернитесь на работу, забудьте про смерть и крушение надежд.

— Уж конечно! А Гранада пусть выйдет сухим из воды?

— Вы как будто твердо уверены в его вине.

— А вы — нет, мистер Гуннарсон?

Ответить было трудно. Уверенность моя со вчерашнего дня поубавилась. Я знал, что Гранада застрелил Донато. Я вполне мог допустить, что он убил Бродмена. Но мне представлялось невозможным, чтобы он убил Секундину — женщину, которую, по слухам, прежде любил. Да и убежденность Тони в его вине вызвала у меня профессиональную реакцию, то есть сомнение.

— Я вовсе не уверен. Но в любом случае считаю, что вам не следует бросаться такими обвинениями.

— Так-так, — сказал он деревянным голосом. Он задал вопрос человеку, а ответ получил от профессии. Но пока меня это устраивало.

Я предложил Падилье сигарету, он отказался. Я сел на скамью у стены, Падилья остался стоять. Воцарилось неловкое молчание, и продолжалось оно очень долго.

— Может, вы и правы, мистер Гуннарсон, — сказал он наконец. — Этот день у меня тяжелый. Месяц, другой, третий я спокоен, нормален, а потом что-нибудь стрясется, и я теряю голову. По-вашему, может, я с придурью? Когда я был мальчишкой, мне в драках часто по голове попадало.

— Нет, по-моему, вы просто хороший человек. После нового долгого молчания он сказал:

— Я бы покурил, если вы так любезны. Свои сигареты я забыл в клубе.

Я достал сигарету и дал ему прикурить. Он еще не докурил, когда доктор Саймон открыл металлическую дверь и высунул голову.

— А, вы здесь! Я не знал, будете вы ждать или уйдете. Кое-что я уже установил. Практически бесспорно, что она, как и Бродмен, умерла от удушья.

— Так что же, ее газом отравили? — перебил Падилья.

— Это одна из форм удушья. Но их есть несколько. И в данном случае, как было и с Бродменом, все указывает на нехватку кислорода, и только. Такой же отек легких. И опять-таки никаких внешних следов насилия. Мышцы шеи я еще не исследовал и тем не менее полностью убежден, что ее удушили. — Саймон вышел в коридор. — Позвоню Уиллсу и продолжу.

Я стоял рядом со столом Саймона, пока он пытался дозвониться Уиллсу, а потом Гранаде. Через пять минут тщетных усилий он повесил трубку.

— Ни того, ни другого. Ну да это им не терпелось.

— Но таблетки она приняла? — спросил я.

— По-видимому. Позднее я смогу ответить вам более точно. А теперь мне лучше вернуться к даме, возможно, ей есть что сказать мне еще.

Падилья у двери испепелил его взглядом, возмущенный таким бездушием. Саймон словно бы не заметил. Он вышел, и его резиновые подметки зашептались, удаляясь по коридору.

Я сказал Падилье:

— Поедем домой к Секундине.

* * *

Вечерний свет струился по проулку, как алая вода. Ягоды кизильника были цвета маникюрного лака и крови. Мы постучали, дверь открыла сестра Секундины с младенцем на руках.

Она смерила Падилью жестким взглядом.

— Опять ты!

— Опять я.

— Что тебе теперь нужно?

— Спросить тебя кое о чем, Аркадия. Не надо так.

— Я уже ответила на все вопросы. Толку-то что? Старуха говорит, что в больнице захотели ее смерти и дали ей смертельные пилюли. Может, и правда.

— В больницах так не делают, — сказал я.

— Откуда мне знать, что они там делают? — Она отодвинула младенца от меня, заслоняя ладонью его личико от моего взгляда.

— Это мистер Гуннарсон, — сказал Падилья. — Он не сглазит маленького. Он адвокат и хочет узнать, что тут сегодня было. — И добавил, обернувшись ко мне: — Это миссии Торрес, сестра Секундины.

Аркадия Торрес пропустила его слова мимо ушей. Ее напряженный темный взгляд был прикован к Падилье.

— Что было сегодня? Секундина умерла сегодня. И ты это знаешь.

— Она покончила с собой, приняв снотворные таблетки?

— Она приняла пилюли из больницы, все, сколько их было в пузырьке. Легавый... полицейский сказал, что их там не хватило бы убить ее. Но она ведь умерла, верно?

— Что ее толкнуло на такое? — спросил Падилья.

— Она же на своем Гэсе совсем свихнулась. Ну и боялась. А когда ее вот так скручивало, она что угодно пила. Миссис Донато говорила, что у нее было susto.

— Вы сказали «что угодно», миссис Торрес. Но что именно?

— А все, что ей под руку попадало. Снотворные пилюли, или микстуру от кашля, или другое что. Ее фамилия была в списке во всех аптеках. В запрещенном списке.

— А еще что-нибудь она принимала, если могла достать?

Ее красивый рот с опущенными уголками сжался в жесткую линию. Глаза Мадонны превратились в пыльные стекляшки — такие я наблюдал и у ее сестры.

— Я не хочу об этом говорить.

— Она втянулась? — негромко спросил Падилья.

— Да нет. Давно бросила. Может, иногда марихуану покурит на вечеринке.

— Вы упомянули, что она боялась, — сказал я. — Чего?

— Что ее убьют.

— И потому постаралась убить себя сама? Где тут смысл?

— Ну, вы не знали Секундину.

— Но вы-то ее знали, миссис Торрес. И вы серьезно верите, что она убила себя или пыталась убить?

— Старуха говорит, что так. Она говорит, что моя сестра за это горит сейчас в аду.

— Миссис Донато тут? Аркадия покачала головой.

— Она пошла к albolaria[7]. Она говорит, что семью поразило проклятие и снять его может только albolaria.

— Вы были здесь, когда ее увезли на машине «Скорой помощи»?

— Я их видела.

— Она была еще жива?

— Я думала, что жива.

— Кто вызвал «Скорую помощь»?

— Полицейский.

— Сержант Гранада? Она кивнула.

— Что тут делал Гранада?

— Он хотел поговорить с ней о Гэсе.

— Откуда вы знаете?

— Она мне сказала. Он прислал ей записку с мальчиком из угловой бакалеи. Но когда он пришел, она уже лежала на кровати и не двигалась. Он вошел и увидел ее.

— А вместе вы их видели?

— После того, как он вызвал машину, видела.

— И она была жива?

— По-моему, она дышала. Но не проснулась.

— Она боялась Гранады?

— Не знаю. Она много чего боялась.

— Отвечай! — резко сказал Падилья.

Она мотнула головой вбок, полуотвернув от меня лицо, и ответила ему по-испански.

— Что она говорит, Тони?

— Она, извините, больше не хочет с вами разговаривать. Когда такое несчастье случается с нами... то есть они не хотят иметь дела с людьми из вашей части города. Вот если вы позволите с ней поговорить мне?

— Конечно. Я подожду в машине.

Я выкурил пару сигарет, следя, как сумерки окутывают Пелли-стрит. По тротуарам по двое, по трое расхаживали смуглые мальчики. Неоновые вывески баров и кафе мерцали на фоне темнеющего неба как ignis fatuus[8]. Механическая музыка отдавалась в моих ушах точно дальние боевые кличи и стенания. Соперничая с ней, за закрашенными окнами смахивающей на склад церкви загремел хор. Он пел «Позвоните Иисусу по телефону».

Из проулка вышел Падилья. Он двигался с робостью собаки, получившей пинка, и оглядел улицу слева и справа, словно бы не заметив меня. Я вылез из машины.

— Она вам еще что-нибудь сказала?

— Угу. — Он неловко стал на цыпочки, приподняв левое плечо. — Только я не понимаю. Она говорит, что Секундина боялась Холли Мэй.

— Она ее назвала?

— Сомневаться все равно не приходится. Точно она. Секундина видела ее с Гейнсом и Гэсом Донато позавчера вечером, ну, когда та исчезла. Они устроили в горах вечеринку и накурились.

— Где в горах?

— Аркадия не знает. Ей известно только то, что она слышала от Секундины. У Гэса были связи, и марихуану достал он. Секундина поехала покурить. Она много чего понарассказала сестре. Вечеринка была та еще. Холли затевала ссоры со всеми подряд, кричала, что она самая великая актриса в мире. И что у нее самая красивая фигура в мире. Потом в доказательство разделась донага. Гэс полез к ней, Секундина набросилась на него, а Холли отбила горлышко у бутылки и кинулась к ней. Не понимаю. Она, выпив, никогда себя так не вела.

Падилья опустил защитное левое плечо и стал на всю ступню.

— Холли курила марихуану?

— Чем-то она одурманилась, это точно.

— От этого люди иногда меняются, Тони. Особенно неуравновешенные.

— Угу. Я знаю, сам пробовал. — Он спохватился. — Ну, давно. Очень. — Глаза у него стали жалкими.

— Где?

— Когда был мальчишкой.

— Здесь, в городе?

— Угу. — Он посмотрел налево и направо. — Я не хотел вам это говорить, мистер Гуннарсон. Мне тут нечем гордиться. Одно время я был в шайке, которая собиралась на ледяном заводе. До того как сообразил, к чему это ведет. Мы курили марихуану, чуть удавалось ее раздобыть.

— Вы были тогда знакомы с Гэсом?

— И с ним и с Секундиной.

— А с Гранадой?

— Угу. И я был там в тот вечер, когда у него с Гэсом завязалась драка. Я бы мог их остановить. В те дни я неплохо боксировал. Но, черт, я не стал вмешиваться. И надеялся, что они хорошо изуродуют друг друга. Только вышло не так.

— А что вы имели против них?

Лицо у него побелело. После паузы он сказал:

— Погодите, мистер Гуннарсон. Вы что, хотите и меня приплести? — Он оглянулся через плечо на полный теней проход. — Это когда было! Я только школу кончил и искал острых ощущений, как всякий мальчишка.

— Как и Гранада?

— Они с Гэсом были другие. Я их всегда ненавидел, сволочей.

— Из-за Секундины?

— Угу. — Кровь снова прихлынула к его лицу, и оно стало сафьяново-красным. — Я ее знал еще в школе Святого Сердца. Она в третьем классе училась, а я в шестом. Ясноглазая такая девчушка, веселая и беззаботная. Мать отправляла ее в школу в чистом платье, с ленточкой в волосах. Господи, она же была ангелом в живой картине Рождества Христова! А поглядите на нее теперь.

— За это нельзя винить мужчин в ее жизни. Люди уходят из детства.

— Под землю они уходят, — сказал он. — Под землю! — И хмуро уставился на тротуар, словно видел под ним геенну.

— Прошу вас, Тони, хорошенько подумайте. Может быть, вы ошибаетесь относительно Гранады?

— Угу, — ответил он медленно, — могу и ошибаться. Я в ком угодно могу ошибиться. Очень жалею, если сбил вас с толку.

Я ничего не ответил. Жалел я много сильнее.

— Может, меня занесло. Слишком уж много всего сразу. У меня бывают дни, когда вся моя проклятая жизнь вдруг встает на дыбы и бьет меня копытами по голове.

Он ударил невидимого противника левой в челюсть. Кривую кулак завершил возле его собственного подбородка. Он повернулся в сторону проулка.

— Куда вы, Тони? Разве вы не вернетесь в бар?

— Аркадия хочет, чтобы я остался у нее. Она засадила Торреса в тюрьму за оставление семьи без средств к существованию. А теперь боится быть одна. Думает, что и сама теперь susto.

— А что такое susto?

— Черная болезнь. Доктор говорит, чисто психологическая. А моя мать говорит, что она от злого духа.

— А что говорите вы?

— Не знаю. В школе учили, что никаких злых духов нет. А я не знаю. — Глаза у него были как погасшие фонари.

Он скрылся в проулке, а я поехал к себе в контору. Мысли мои оставались с Тони и Аркадией, замкнутые в смутном мраке между двумя частями города, между двумя магиями.

21

Моя собственная фамилия У. Гуннарсон, написанная по штукатурке стены над моим местом на автостоянке, напомнила мне, где я и почему. Я выключил мотор, прошел к задней двери и собственным ключом отпер ее. В приемной горел свет.

— Я вас разыскивала, — сказала миссис Уэнстайн. Вид у нее был усталый, улыбка поблекла. — Мне кажется, я нашла нужный вам городок. Маунтин-Гроув, примерно в шестидесяти милях отсюда вверх по долине. Больше половины фамилий сошлось. Адреса я выписала.

Она протянула мне аккуратно отпечатанный список из шести фамилий с названием улицы и телефонным номером. В том числе Аделаида Хейнс, живущая на Канал-стрит. Меня захлестнула волна удовлетворения. Как я нуждался в такой удаче!

— А Дотери не было? — спросил я и повторил по буквам.

— Нет. Правда, книга в справочной довольно старая. Кстати, пока я сидела там, вам звонил какой-то человек. Полковник Фергюсон. Сказал, что просит вас заехать к нему, и дал понять, что дело очень срочное.

— Давно?

— Минут двадцать назад. Я только что вернулась сюда.

— Белла, вы — сокровище.

— Знаю. Погребенное сокровище. А вы все-таки рассказали бы мне, что происходит?

— Может быть, завтра, когда вернусь из Маунтин-Гроува.

Она поглядела на меня с тревогой.

— Домой вы не заедете? Выдержка у миссис Г. железная, но всему есть предел.

— Вы мне оказали огромную услугу. Можно, я попрошу вас еще об одной?

— Знаю. Переночевать у миссис Г. Ничего другого я не ждала.

— Но вы согласны?

— Буду рада, Билл. (Она очень редко называла меня по имени.) И вы себя поберегите. Мне нравится работать для вас всем тревогам и утомительным поручениям вопреки.

Перед домом Фергюсона горели прожектора, отбрасывая черные тени вдоль обрыва и поперек подъездной дороги. На развороте стоял пыльный «форд» последней модели. Мне он показался знакомым, и я заглянул внутрь. Прокатная машина, как свидетельствовала регистрационная бирка. На переднем сиденье лежала летняя шляпа с сияющим солнцем на ленте.

Когда Фергюсон открыл дверь, рядом с ним возник страстный коротышка из Майами. Он спросил у Фергюсона:

— Это кто, вы сказали?

— Мистер Гуннарсон, мой здешний поверенный. Мистер Солемен, мистер Гуннарсон.

— Мы знакомы.

— Верно, — вставил Солемен. — В клубе «Предгорья» на автостоянке. Чего же вы не сказали, что работаете у Фергюсона. Мы прямо на месте все и уладили бы. — Он улыбнулся, не показав зубов.

Фергюсон выглядел обессиленным и несчастным.

— Не будем стоять в дверях, господа.

Мы пошли следом за ним в большую комнату, выходившую окнами на океан. Солемен занял позицию в центре, словно хозяин. При таком освещении вздутие у него под мышкой сразу бросалось в глаза. От нее по габардиновому пиджаку разбегались морщинки.

— В чем, собственно, дело? — спросил я. Солемен кивнул Фергюсону.

— Объясните ему.

— Мистер Солемен — бизнесмен из Флориды, — хрипло произнес Фергюсон. — Он утверждает, будто моя жена должна ему крупную сумму.

— «Будто» не то слово. Она ее должна и уплатит!

— Но моей жены здесь нет. Сколько раз мне повторять, что я не знаю, где она!

— Да ладно вам! — Солемен покачал головой с грустной снисходительностью. — Вы знаете, где она. И скажете мне. А нет, так мы ее сами разыщем. У нас за спиной надежная организация. Только лучше бы по-хорошему. Для вас лучше.

— Насколько я тогда понял, вы питаете к этой даме самые теплые чувства? — заметил я.

— Так-то так, только не на шестьдесят пять тысяч долларов. Да и вообще, — добавил он деликатно, — стоит ли сюда на слуху у ее старика секс примешивать? Я законный брак уважаю. И мне ничего не нужно, кроме моих шестидесяти пяти тысяч.

— Шестидесяти пяти тысяч за что?

— За полученный эквивалент. В векселях так и обозначено. А векселей она подписала — будьте спокойны.

— Покажите мне векселя.

— Я их с собой не вожу. Только зарубите себе на носу, все строго по закону. Как сами сможете убедиться, если заставите меня подать в суд. Только вам-то это ни к чему.

— Да, — сказал Фергюсон. — Ни к чему.

— А на что эти деньги потрачены?

Солемен протянул руку ладонью вверх, тыча большим пальцем в сторону Фергюсона.

— Скажите ему.

Фергюсон сглотнул горькую усмешку и чуть не задохнулся.

— Незадолго до того, как мы поженились, Холли много проиграла. Денег покрыть проигрыш у нее не было, и она заняла их у финансовой компании, управляемой игорным синдикатом в Майами. Мистер Солемен самый крупный акционер этой компании. Первоначальная сумма не достигала пятидесяти тысяч, но, по-видимому, наросли проценты.

— Проценты и оплата услуг. Просрочка больше полугода. А на то, чтобы взыскивать деньги, нужны деньги. И по-моему, полковник, такому вороти... человеку в вашем положении проще уплатить.

— Это что — шантаж? — спросил я.

Лицо Солемена приняло обиженное выражение.

— Жалею, что вы употребили такое слово, мистер.

Только если вы в вашем деле понаторели, так порекомендуйте своему боссу уплатить. Ведь дамочка денежки спускала не только за игорным столом.

Фергюсон отвернулся к окну. Он заговорил, пряча лицо, но я видел его призрачное отражение в стекле, мучительно выдавливающее каждое слово:

— Часть денег ушла на наркотики, Гуннарсон. Если верить этому человеку, играть она начала, чтобы раздобыть денег на наркотики. И увязала все глубже, глубже...

— Какие наркотики?

— Почем я знаю? — Солемен пожал плечами. — Наркотики не по моей части. — Он улыбнулся своей запечатанной улыбкой. — Мне известно только то, что я читаю в газетах. Вот, скажем, про нее и клубного спасателя. Такая добавочка тоже все газеты обойдет.

Фергюсон обернулся. Он был бледен, как его отражение.

— Это еще что?

— По-моему, шантаж, — ответил я.

— Как бы не так! — сказал Солемен. — Этот ваш мальчик, папаша, видно, дурак набитый. Мой вам совет — обменяйте его на другую шавку, да побыстрее. Вам нужен мальчик, который разбирался бы, что к чему в таких делах. У меня есть право охранять мои законные интересы.

— Я понимаю, — сказал Фергюсон, уныло взглянув на меня. — Но таких денег у меня под рукой нет.

— Сойдет и завтра. Но это последний срок. Я не могу торчать в этой дыре, пока вы тут мямлите. Мне пора назад. Меня дела ждут. Так завтра в это же время, подходит?

— Ну, а если я не заплачу?

— Тогда вашей куколке в кино больше уже не сниматься. Ну, разве в фильмах ужасов. — Солемен показал зубы. Очень скверные.

Фергюсон произнес голосом, пронзительным от отчаяния:

— Она же у вас, так? Я с радостью уплачу, только верните ее!

— Вы что, одурели? — Солемен рывком повернулся ко мне. — Дурдом тут, что ли? Старикан свихнулся?

— Вы не ответили на его вопрос.

— А чего отвечать? На такую чушь собачью? Да будь Холли у меня, так она бы тут сейчас деньги выпрашивала. На коленях бы ползала.

— Но вы же дали понять, что можете ее захватить.

— Со временем и могу. Разошлю частное оповещение во все крупные игорные дома и ко всем букмекерам. Рано или поздно она где-нибудь да объявится. Но чем дольше я буду ждать, тем дороже это обойдется. И я ведь не только о деньгах говорю.

— Мы с моим клиентом хотели бы обсудить это наедине.

— Естественно! — Рука Солемена описала великодушную дугу. — Хоть всю ночь обсуждайте. Только завтра приготовьте верный ответ. И меня не разыскивайте. Я сам найдусь. — Он поднял два пальца в прощальном жесте и вышел. Я услышал, как «форд» прошумел по дороге.

Молчание нарушил Фергюсон:

— Что мне делать?

— А что вы собираетесь сделать?

— Наверное, надо им заплатить.

— Деньги у вас есть?

— Позвоню в Монреаль. Меня не деньги заботят. — После паузы он добавил: — Я не понимаю, на какой женщине я женат.

— Во всяком случае не на святой, это очевидно. У вашей жены есть свои беды. II начались они до того, как она вышла за вас. А вы не думаете поставить точку?

— Что-то не понимаю, Гуннарсон. Я не в лучшей форме. — Он опустился в шезлонг. Голова его откинулась на спинку, одна нога вытянулась.

— Вы не обязаны платить ее долги, если не хотите.

— Я не могу ее предать, — ответил он растерянно.

— Но она вас предала.

— Может быть. Но мне она все еще дорога. А деньгами я не дорожу. Ну, почему все всегда облекается для меня в деньги?

Ответить на это было нечего. Разве напомнить, что он имел деньги и использовал их, чтобы жениться на девушке вдвое моложе себя. Впрочем, вопрос был задан потолку. И потолку же он заявил:

— Черт побери, противно уступать их подлым угрозам. Но их подлые деньги я им уплачу.

— Разумно ли вы поступите? Это может положить начало длинной серии выплат. И вообще не исключено, что вы один раз им уже платили.

Он привстал, моргая.

— Как это?

— Деньги, которые вы утром отвезли Гейнсу и вашей жене, могли быть первым взносом. А это — второй.

— Вы полагаете, что похищением руководил Солемен?

— Никакого похищения не было, полковник. Теперь это уже ясно. Набирается все больше подтверждений того, что ваша жена сговорилась с Гейнсом, чтобы завладеть этими деньгами. Возможно, для уплаты игорного долга. Если такой долг действительно существует. Она при вас когда-нибудь о нем упоминала?

— Нет.

— И не просила крупных сумм?

— Ей этого не требовалось. Я отдал в полное ее распоряжение сумму более чем достаточную для ее нужд.

— Возможно, она так не считала. Наркотики, например, требуют огромных расходов.

— Можете считать меня круглым дураком, — сказал он, — но я просто не могу поверить, что она наркоманка или была наркоманкой прежде. Я прожил с ней здесь полгода и ни разу не заметил ни малейших признаков.

— Какие-нибудь сигареты с непривычным запахом?

— Холли и обыкновенные не курит.

— Есть у нее шприц? На руках или ногах есть следы уколов?

— Нет — и на первый вопрос, и на второй. Руки и ноги у нее чистые, как ивовый прут, когда с него сдирают кору.

— Снотворными типа люминала она пользовалась?

— Очень редко. Я был против. И Холли часто говорила, что кроме виски ей другие транквилизаторы не требуются.

— Она много пила, так?

— И она, и я.

— Наркоманы редко пьют. Возможно, она отказалась от наркотиков и заменила их алкоголем. Она всегда много пила?

— Нет. В Ванкувере, когда мы познакомились, она вообще избегала пить. Вероятно, это я ее приучил. Она очень... ну, первое время робела. А виски снимало нагрузку. Но последние недели она пила мало.

— Беременные женщины обычно воздерживаются.

— Вот именно, — сказал Фергюсон. Глаза на рубленом лице влажно заблестели. — Она боялась повредить ребенку... ребенку Гейнса.

— Откуда вы взяли, что ребенок его? Вполне возможно, что он ваш.

— Нет. — Он безнадежно покачал головой. — Я понимаю свое положение и не стану закрывать глаза на факты. У меня не было права ждать от жизни столь многого. Говорю вам, это расплата. Миновали годы, но я от нее не ушел.

— Расплата за что?

— За душевную подлость. Давным-давно молоденькая девушка забеременела от меня, а я ее бросил. Когда Холли бросила меня, мне просто воздалось моей же монетой.

— Никакой связи тут нет и быть не может.

— Да? Мой отец говаривал, что книга жизни — огромный гроссбух. И был прав. Ваши хорошие поступки и ваши плохие поступки, ваши удачи и ваши неудачи в итоге уравновешиваются. И вы получаете свое. Неизбежно.

Он опустил ребро ладони, как лезвие гильотины.

— Я вышвырнул эту бостонскую девочку из моей жизни, сунул ей тысячу долларов, чтобы заткнуть ей рот. И тем навлек на себя проклятие. Проклятие, обернувшееся кучей денег, понимаете? В моей жизни все так или иначе сводится к деньгам. Но, Господи Боже ты мой! Я ведь не создан из денег. Мне помимо денег многое другое дорого. Мне дорога моя жена — не важно, как она со мной поступила.

— Как, по-вашему, она с вами поступила?

— Она ограбила меня и предала. Но я способен простить ее. Это правда. И обязан простить не только ради нее, но и ради той девочки в Бостоне. Вы меня не знаете, Гуннарсон. Вы не знаете, как глубоко коренится во мне зло. Но столь же глубока и моя способность прощать.

На него рушился один нравственный удар за другим, но переносил он их скверно. Я сказал:

— Обсудим это завтра. Прежде чем принять окончательное решение, вам следует собрать все факты, касающиеся вашей жены, того, что она делала.

Он сжал руки на коленях в кулаки и крикнул хрипло:

— Мне безразлично, что бы она ни делала!

— Все-таки это зависит от тяжести ее преступления.

— Нет. Не говорите этого!

— Вы все еще готовы принять ее так, словно ничего не произошло?

— Если бы я мог добиться ее возвращения. По-вашему, есть шансы? — Кулаки на коленях разжались, пальцы попробовали ухватиться за воздух.

— Шансы есть всегда, мне кажется.

— То есть положение вы считаете безнадежным, — отрезал Фергюсон. — А я нет. Я знаю себя. Знаю мою жену. Холли — заблудившийся ребенок, который наделал глупостей. Я способен простить ее и уверен, что мы можем попробовать заново.

Глаза его сияли фальшивым эйфорическим светом, и мне стало не по себе.

— Сейчас бессмысленно обсуждать это. Я еду в один городок, где надеюсь узнать что-нибудь определенное о ее прошлом, о ее связи с Гейнсом. Вы можете до завтра полностью отключиться? Вообще ни о чем не думать?

— Куда вы едете?

— В городок под названием Маунтин-Гроув. Холли его когда-нибудь упоминала?

— По-моему, нет. А она прежде жила там?

— Не исключено. Утром я все вам доложу. До утра вы продержитесь?

— Конечно, — сказал он. — Я не бросил надеяться, вовсе нет. Я преисполнен надежды.

Или отчаяния, такого острого, подумал я, что он даже не ощущал, как оно в него въедается.

22

Горы, от которых городок получил название Маунтин-Гроув[9], возвышались на юго-западном горизонте, как безглазые гиганты. Их огромную темноту и колоссальную темноту неба беспутным пунктиром нахально прострочили фонари главной улицы.

Она была точным подобием сотен других главных улиц небольших городов в стороне от побережья: закрытые на ночь продовольственные магазины и магазины готовой одежды, еще открытые рестораны, бары и кинотеатры. Правда, на тротуарах, пожалуй, было больше людей, а на мостовой — больше машин, чем в обычном городке после девяти вечера. Пешеходы по большей части были в шляпах и сапогах с каблуками, какие носят на ранчо. Молодые люди за рулем гнали свои машины так, словно их армию обратили в паническое бегство.

Я остановился у бензоколонки, купил бензина на два доллара, разменяв мою последнюю десятидолларовую бумажку, и попросил у владельца разрешения заглянуть в телефонную книгу. Он был стар, с лицом красным, как индюшачий гребень, и глазами как два кусочка слюды, которыми он впивался в меня на случай, если бы мне вздумалось утащить книгу, прикованную цепочкой к стенке.

Из книги следовало, что миссис Аделаида Хейнс проживает в доме номер 225 по Канал-стрит, как значилось и в адресе, записанном миссис Уэнстайн. Краснолицый старик объяснил мне, как туда добраться. По городу, как ни душило меня волнение, я ехал, строго соблюдая ограничение скорости.

Канал-стрит была обсажена деревьями, за которыми стояли дома, построенные лет тридцать назад. Номер 225 оказался деревянным бунгало с фонарем на веранде, свет которого, зеленея, просачивался сквозь густую завесу плюща, доходящую до карниза. В окне у двери белела карточка, и, поднимаясь по ступенькам, я прочел: «Уроки пения и игры на фортепьяно».

Я нажал на кнопку звонка рядом, не услышал внутри никакого звука и постучал в затянутую металлической сеткой дверь. Дыры в сетке были небрежно заделаны чем-то, смахивавшим на шпильки для волос. Внутреннюю дверь открыла пожилая женщина, чего я и ожидал, памятуя о шпильках.

Она была высокая, с хрупкими костями и тонкая до голодной худобы. Лицо и шея загрубели от долгих лет под калифорнийским солнцем, и прижатые к горлу пальцы, казалось, ощущали это. И все-таки в ней чувствовалось умение держаться и какая-то упрямая моложавость. Уложенные кольцами густые черные волосы были как свернувшиеся во сне опасные воспоминания.

— Миссис Хейнс?

— Да, я миссис Хейнс. — Жилы у нее на шее напрягались, точно канаты лебедки, поднимающей звуки из гортани. — А кто вы, сэр?

Я протянул ей мою карточку.

— Уильям Гуннарсон, адвокат в Буэнависте. Если не ошибаюсь, у вас есть сын Гарри.

— Генри, — поправила она. — Я называла его Гарри, когда он был ребенком. Но теперь он взрослый, и его имя — Генри.

— Я понимаю.

В ее жеманные интонации вплеталась дисгармонирующая дикая нота, и я внимательнее вгляделся в ее лицо. Она улыбалась — но не так, как улыбаются матери, говоря о своих сыновьях. Ее губы казались сдвинутыми по отношению к костям лица. Они были открыты и скошены в кривой усмешке.

— Генри нет дома, как вы, конечно, знаете. — Она поглядела мимо меня на темную улицу. — Он уже много лет не живет дома. Но вы же это знаете. Он живет в Буэнависте.

— Разрешите, я войду, миссис Хейнс? Возможно, вас заинтересует то, что я вам скажу. Мне очень хотелось бы поговорить с вами.

— Я здесь совсем одна. Но, разумеется, вы понимаете это. Мы будем с вами совсем вдвоем.

Нервный смешок вырвался из-под ладони, с запозданием прижатой ко рту. Помада перекочевала на пальцы. Они дрожали, как камертон, все время, пока она отпирала дверь из сетки.

Я вошел, и меня обдало ее духами. Она была надушена так крепко, что казалось, скрывала за этим свой страх.

Следом за ней я вошел в довольно большую комнату, которая явно предназначалась для занятий музыкой. У внутренней стены стояло пианино того же возраста, что и дом. С мохерового кресла, подвергавшегося потрошению, взвился сиамский кот, повис в воздухе, сверкая на меня золотистыми глазами, затем оттолкнулся от ручки раскоряченного кресла, собрав все четыре ноги вместе, как горный козел, приземлился на табурете перед пианино, взял гневный аккорд и взлетел на крышку. Там, попетляв между метрономами и пюпитрами, он скорчился позади старомодной фотографии девушки в шляпе колоколом.

Фотография была превосходной. Надменная красота девушки бросалась в глаза, как маска гордости и боли.

— Снято в Сан-Франциско, — сказала миссис Хейнс светским тоном. — Лучшим фотографом города. Я была очень красива, не правда ли? Я давала концерты в Сакраменто и Окленде. Оклендская «Трибьюн» предсказывала мне большое будущее. Затем, к сожалению, я потеряла голос. Одно несчастье следовало за другим. Мой второй муж выпал из окна как раз тогда, когда он успешно завершал крупную биржевую операцию. Мой третий муж покинул меня. Да, покинул. И предоставил мне содержать и растить нашего младенца сына на то, что еще приносила мне музыка.

Это был монолог из пьесы — пьесы, разыгрываемой тенями в театре ее сознания. Она стояла рядом с пианино и декламировала монотонным голосом без малейшего чувства и выражения.

— Но ведь вы все это знаете, не правда ли? Я не хочу занимать... надоедать вам своими печалями. Во всяком случае, у медалей есть другая сторона и ад имеет свои пределы. — Она улыбнулась той же расплывчатой улыбкой. — Садитесь же, не будьте так робки. Разрешите, я угощу вас кофе. У меня еще сохранилась моя серебряная кофеварка.

— Благодарю вас, не утруждайте себя.

— Боитесь, я подолью отраву вам в чашку? — Возможно, это была милая шутка, но она провалилась с треском, а миссис Хейнс продолжала, словно про отраву сказал кто-то другой, какой-то невидимый третий: — Как я уже говорила, жизнь дарит и приятные неожиданности. Например, ко мне возвращается голос, как иногда бывает, когда женщина достигает полного расцвета. — В доказательство она надтреснуто пропела гамму, села за пианино и швырнула в комнату мешанину нот, резанувших слух, как аккорд, взятый котом. — С тех пор как мои ученики и ученицы оставили меня — впрочем, все на редкость бездарные, — я получила возможность работать над своим голосом и даже сочинять музыку. Слова и музыка приходят ко мне вместе из воздуха. Вот так.

Она прищелкнула пальцами, извлекла из инструмента еще один нестройный звук и запела, импровизируя:

— Из воздуха мая, измены не зная, принес ты любовь мне без дна и без края... Две песни в течение пяти минут!

— А другая?

— «Совсем вдвоем», — ответила она. — Едва я произнесла эти слова, как они запели во мне. — Она вновь повысила голос в столь же немелодичной мелодии. — Совсем вдвоем с тобой я, блаженство дорогое, и телефон не зазвонит, нас беспокоя.

Она засмеялась и повернулась на табурете ко мне. Кот воспарил на ее плечо, как легкий клочок бурого меха, сбежал по ней на пол и расположился между ее туфлями на высоком каблуке.

— Он ревнует, — сказала она со своим нервным смешком. — Он видит, что меня влечет к вам.

Я сидел на ручке выпотрошенного кресла, напустив на себя самый неприступный вид, какой мог.

— Мне надо бы поговорить с вами о вашем сыне, миссис Хейнс. Вы не против?

— Напротив, — сказала она. — Это большое удовольствие. Нет, я серьезно. Соседи не верят, когда я рассказываю им, как Гарри преуспевает. Они думают, будто я живу своими снами. Правда, мне редко выпадает случай побеседовать с культурным человеком. Район этот утратил былую избранность, и я серьезно подумываю о том, чтобы переехать.

— Переехать куда? — спросил я в надежде направить ее мысли в более реалистическое русло.

— Может быть, в Буэнависту. Я бы хотела, но Генри против. Он не хочет, чтобы я ему мешала, я понимаю. И я не гожусь для общества людей высокого полета, с которыми он поддерживает знакомство. Пожалуй, я останусь здесь и обновлю дом. — Она оглядела убогую комнату: истертый ковер, выцветшие обои, сотворенные пауками облачка тумана в углах под потолком. — Бог видит, он в этом нуждается.

Мечта таяла на глазах. Я ударил по ней самыми жестокими словами, какие у меня хватило духа пустить в ход:

— Откуда вы возьмете деньги?

— Генри для меня ничего не жалеет, или вас это удивляет? Мне очень тяжело брать у него деньги. Он ведь молодой человек, пролагающий себе путь к успеху. Ему необходим оборотный капитал — потому-то я и работаю над моими песенками. Какая-нибудь обязательно принесет мне славу, и я перестану быть обузой для Генри. У меня нет сомнений, что я напишу песню, которая разойдется в миллионах экземпляров. Я вовсе не глупа. И с первого взгляда отличаю истинно умных людей. Но вы это знаете.

Это убеждение, что я знаю все, что знает она, было в ней особенно пугающим, хотя и не только оно. Меня душила жалость и что-то близкое к панике — каким же было детство Генри? Разгуливал ли он по стенам ее фантазий, веря, что твердо стоит на земле? А когда его ноги проваливались сквозь хлипкие досочки, настоящую землю землей не признавал?

— Как Генри зарабатывает деньги?

— Он занимается коммерцией, — ответила она с гордостью. — Покупает и продает предметы искусства избранному кругу друзей. Разумеется, это временно. Генри не отказался от своих артистических устремлений, как вам, разумеется, известно. Но мистер Спир сказал, что время для него еще не настало. Ему необходимо еще поработать над собой. И Генри занялся коммерцией. У него особый глаз на все истинно ценное, который, будет только справедливо сказать, он унаследовал от своей матери. — Улыбка ее стала широкой и зубастой, грозя вырваться за пределы рта. — Вы хорошо знаете Генри?

— Не так хорошо, как мне хотелось бы. Вы упомянули Майкла Спира, агента?

— Да. Генри надеялся, что мистер Спир будет его представлять. Но мистер Спир сказал, что для профессионального дебюта ему необходимо еще поработать над собой. Искусство — взыскательная госпожа, кому же знать, как не мне.

Она растопырила пальцы и несколько раз согнула и разогнула их. Кот встал на задние лапы, а передними принялся игриво бить по ее рукам.

— Лежи, Гарри, — сказала она. — Я называю его Гарри. Я спросил из далекого угла:

— Со Спиром Гарри познакомила Хильда Дотери?

— Генри, — поправила она меня. — Этого я предпочту не обсуждать. Есть люди, которыми я не хочу грязнить свой рот. И все Дотери возглавляют мой личный черный список.

— Но Генри знаком с Хильдой Дотери? Они вместе играли в школьном спектакле, верно?

Без видимой перемены ее улыбка превратилась в сердитый оскал.

— Я не желаю говорить о ней. Она принесла грязь в мой дом. Генри был хорошим чистым юношей, а она его испортила. Эта Дотери — причина всех его страшных несчастий.

— Так что же она ему сделала?

— Впилась в него, как суккуб, обучила его разным гнусностям. Я поймала их на чердаке в этом самом доме. — Кот принялся ходить, постанывая, взад и вперед, словно тигр по клетке. — Они притворились, будто переодеваются, примеривают костюмы для спектакля, но я-то знала, чем они занимаются. Даже в том возрасте о ней ходила дурная слава. Я схватила со стены веревку и изгнала ее отсюда, полураздетую, как она была. Вниз по чердачной лестнице и через черный ход. Я сдержанная женщина, вы это знаете. Но Христос изгнал менял из храма, не так ли? Я уверена, вы знаете Святое писание. Человек с вашим интеллектом.

Ее лесть, если это была лесть, звучала сардонической насмешкой. Самые решительные ее утверждения, казалось, выражали тягостное сомнение. Я ощущал ее внутренний мрак, скрытое "я", управлявшее ее улыбками и жестами, как кукловод — марионеткой. Но нитки перепутались.

— Гарри, сказала я ему (он тогда был Гарри), твоя мать любит тебя, как никто никогда любить не будет. Обещай мне на коленях, что больше ты не будешь с ней видеться! Я рассказала ему об ужасах, которые подстерегают мальчиков, о падении и болезнях. Он был очень кроток и ласков. Он плакал у моих колен и обещал всегда быть хорошим мальчиком. Но он предал меня, предал мое доверие к нему.

Кот замер, как фигурка мраморного фриза, обращенный в камень ее высоким, пронзительным голосом. Постанывание перешло в свирепое ворчанье, а длинный хвост вздернулся.

— Успокойся, Гарри. Те же тревоги у меня были и с тобой, пока я тебя не привела в порядок. Верно, мальчик? — спросила она певуче. — Но ты все равно любишь мамочку, верно, мальчик? Э, Гарри?

Она согнула палец. Кот вскочил к ней на колени и свернулся в неподвижный клубок. Поглаживая его, она сюсюкала ласковые слова.

Я прервал их беседу:

— Вы упомянули про несчастья Генри, миссис Хейнс. Какие несчастья?

— А, да. Они винили его в разных поступках, совершенно невозможных поступках, поступках, которых он не совершал и не помыслил бы совершить. В те вечера, когда, по их словам, он залезал в чьи-то дома, мы с ним мирно сидели дома. Или он задерживался в библиотеке, или был в кино — изучал технику актерского мастерства. Он никогда не пил, никогда! Единственный раз, когда он вернулся домой и от него пахло, его принудили какие-то негодяи. Подстерегли в переулке и насильно влили ему в рот виски из бутылки. Он выплюнул его и объяснил им, что он о них думает. А вещи, которые они нашли в комнатке, которую я ему выгородила в подвале, он купил открыто и честно у знакомого мальчика в школе.

Ее руки торопливо гладили кота.

— Я знаю, почему они обвинили его. Я это отлично понимаю. Только потому, что его видели с этой девчонкой Дотери. Дурные знакомства портят репутацию. О нем ходили слухи, а что могла я сделать для мальчика без отца, когда надо было зарабатывать на хлеб в этой Богом забытой дыре? Могла ли я выйти на улицу и объяснить им? Или защитить его на суде? Адвокат сказал, что ему лучше признаться. Не то его будут судить не как несовершеннолетнего, а как взрослого и посадят в тюрьму. Ну, он, естественно, признался, а мне в тот же вечер объяснил, что все это ложь. Он не взломщик. Он поклялся мне, что он не взломщик. Но как он мог это доказать? Человек виновен, пока не будет доказана его невиновность. Вы адвокат, вы это знаете. И еще вещи в подвале, которые он честно купил у мерзкого мальчишки, а тот убежал из школы. Я пошла к директору и изложила ему все факты. Но он наотрез отказался принять меры, чтобы того мальчишку нашли, мальчишку, который занимался взламыванием. Наотрез отказался, и тут мне стало ясно, что директор и начальник полиции по каким-то своим соображениям покрывают истинных преступников. Их побуждения стали мне ясны благодаря тому, что я слышала о торговле белыми рабынями в дни моей юности. Платки с хлороформом, белые гробы. Я написала письмо губернатору штата, а когда он не ответил, позвонила ему лично. Я сказала ему, кто я такая. Мой отец был одним из основателей водоснабжения Маунтин-Гроува, богатым человеком в свое время, и всегда верно трудился в интересах партии. Но в нынешнем мире лояльности нет ни внизу, ни наверху. За все мои старания они прислали человека, который мне угрожал. Обещал, что меня запрут в сумасшедший дом, если я попытаюсь найти управу на губернатора. Вот каких сфер достиг заговор — Капитолия штата! Я поняла, что бороться бесполезно. Они отправили моего сына в исправительную школу на много-много лет. Все та же старая история... В конце-то концов, Христа ведь распяли.

Ее пальцы сжимали кота — крепче, крепче. Он вырвался, пронесся по комнате, как струя бурого пара, и укрылся в углу позади моего кресла. Опустившись на колени рядом с креслом, она тянула руку к коту и умильно звала:

— Иди к мамочке. Иди же, Гарри! Мамочка не хотела сделать бобо своему мальчику.

Но кот не давался. Глядя на ее затылок, я увидел седые волоски, ускользнувшие от краски. Ее духи били мне в ноздри, как аромат похоронных цветов, маскирующий запах тления.

— А Дотери все еще живут тут?

— Откуда мне знать? — Она присела на корточки и сердито поглядела на меня снизу вверх. — Уверяю вас, я не имею ничего общего с подобными людьми. Мой отец был почтенным человеком, а в свое время и богатым человеком. Он происходил из старинного рода штата Огайо. Откуда взялись Дотери? Никому не известно. Это люди без истории.

И она вновь принялась выманивать кота:

— Выходи, Гарри! Не будь дурачком, милый. Мамочка знает, мы просто дуемся. Мамочка не хотела сделать нам бобо.

Она заползла в угол. Кот презрительно увернулся от ее протянутых рук и скрылся за пианино. Это была игра. Возможно, заключавшая каждый вечер. Но надменный кот и женщина в закрученных чулках действовали на меня угнетающе.

— Где живут Дотери?

Видимо, она расслышала нетерпение в моем голосе. Поднявшись на ноги, она вернулась к табурету перед пианино и с чопорной вежливостью опустилась на него, как будто я отвлек ее от хозяйственных забот.

— Дотери, — сказал я. — Где они живут?

— Вы сердитесь. Не сердитесь. Все на меня сердятся, и тогда я желаю им смерти — еще один грех на моей совести. Вы адвокат, вы должны понять. Прежде они жили над лавчонкой в том конце города. Лавчонку они использовали как ширму для своих темных делишек. А что теперь, не знаю. Я уже много лет не осмеливаюсь бывать в той части города. Иногда на рынке я вижу женщину, внешностью напоминающую миссис Дотери. Возможно, ее подсылают, чтобы спровоцировать меня на признание. А потому я с ней, разумеется, не говорю, но внимательно слежу, не украдет ли она что-нибудь. Если бы мне удалось хоть раз поймать ее, весь заговор был бы раскрыт.

— Никакого заговора нет! — Я не знал, стоило ли говорить это, но обязан был сказать, прежде чем серая паутина затянула бы всю комнату.

Она потрясенно молчала почти минуту.

— Может быть, я неверно поняла ваши слова? Мне показалось, вы сказали, что никакого заговора нет?

— Его нет в том смысле, какой вы имеете в виду.

Она кивнула.

— Вижу. Я вижу, что вы такое. Я приняла вас за умного, образованного и доброжелательного человека. А вы еще один фальшивый притворщик, еще один враг моего сына.

Я встал.

— Миссис Хейнс, вы никогда не обсуждали все это с доктором?

— А что может об этом знать доктор?

— Он дал бы вам полезный совет.

Она поняла, о чем я говорю, и, по-моему, даже секунду взвешивала мои слова. Но страдальческая ярость перед лицом реальности взяла верх.

— Вы подвергаете сомнению здравость моего рассудка?

— Я имел в виду совсем другое.

— Не лгите мне! — Она ударила кулаком по бедру. — Я разговаривала с вами откровенно и доверчиво, а вы сидели тут и скрывали, что у вас на уме. Генри знает истинность всего, что я говорила. Его отправили в исправительную школу по лживому обвинению. Они преследуют и травят его уже более семи лет. Спросите его, если не верите мне.

— Я спросил бы, если бы знал, где он.

— Генри сказал, что приедет... — Она прижала ладонь ко рту.

— Приедет сюда? А когда?

— На следующей неделе. В следующем месяце. Больше вы у меня ничего не выведаете, ничего не выпытаете. Не понимаю, зачем вы явились сюда отрицать факты, неопровержимые, как нос на вашем лице.

— Возможно, я ошибся, миссис Хейнс. — Спорить с ней не имело смысла, и я направился к двери. — Благодарю вас за вашу любезность.

Она вскочила и встала между мной и дверью. В ее движениях было неуклюжее бешенство, как будто она хотела броситься на меня. Однако причинить вред она не была способна. Весь вред, какой она могла причинить, был причинен давным-давно. Ярость, глодавшая ее внутренности, угасла, оставив ее глаза пустыми, а рот расслабленным. Помада, размазанная ее ладонью, была точно запекшаяся кровь на ране.

В первый и единственный раз она показала мне себя. Женщина, которая обитала в глубинах ее собственной опустошенности, укрытая ловкими трюками сознания и игрою теней, сказала:

— Он попал в очень тяжелое положение?

— Боюсь, что да. Хотите узнать подробнее, миссис Хейнс?

— Нет-нет. Моя голова!

Она стиснула свою темную голову, как зверя, которого надо усмирить. Кот вышел из-за пианино и потерся о ее ногу. Она упала на колени, чтобы поговорить с ним.

— Вот где ты, Гарри! Какое он утешеньице для своей старой мамочки! Он любит свою мамусеньку, ведь правда?

Кот допустил, чтобы его погладили.

23

В ресторане на главной улице я взял чашку кофе и кусок пирога, чтобы восстановить силы. Зал был полон молодежи. Проигрыватель наяривал рок — музыка падения цивилизации, ясно, чувак? Официантка ответила — да, у них где-то есть городской справочник. И принесла его мне.

Джеймс Дотери значился в нем как владелец магазина новинок в Норт-Энде. Его домашний адрес был тем же. Я выяснил у официантки, как туда проехать, дал ей на чай пятьдесят центов, что ее как будто удивило, и отправился дальше.

Магазин ютился в одном из тех районов неудачной застройки, которые закупоривают подъезды ко многим большим и малым городам в стране. Бакалейные и винные магазины, забегаловки и закусочные чередовались с мотелями и жилыми особнячками. Дома выглядели так, словно их только что наспех соорудили, хотя многие были построены настолько давно, что успели обветшать.

Магазин Джеймса Дотери занимал нижний этаж двухэтажной оштукатуренной обувной коробки. В витринах скудно красовались покоробленные хула хупы, пакетики с булавками, флюоресцентные носки, ледяные кубики из пластмассы с мушками внутри и другие непредсказуемые товары. Написанный от руки плакатик оповещал, что все продается со скидкой двадцать пять процентов.

На втором этаже светились окна. Дверь, которая вела на лестницу, была полуоткрыта. Карабкаясь по темным ступенькам, я почувствовал бодрящее волнение. Будто наверху меня ждала сама Холли Мэй.

Открывшая мне женщина в фартуке на мгновение поддержала эту иллюзию. Спрашивать, не мать ли она Холли, было излишне. Те же черты лица и цвет глаз. Только подернутые сединой волосы были каштановыми. Красивая женщина, прекрасно сохранившаяся для своих сорока или более лет.

— Миссис Дотери?

— Она самая.

Я протянул ей мою визитную карточку.

— Уильям Гуннарсон, адвокат.

— Может, вы к Дотери, так его дома нет. Загляните в «Повремени», может, он там. — Она недоуменно всматривалась в карточку. — Только учтите, Дотери страховых агентов на дух не переносит. И их, и все прочее, напоминающее ему, что жить вечно, на манер Бога всемогущего, он не будет.

— Я не страховой агент, миссис Дотери. Я адвокат.

— Ага. Это я и сама вижу. (Она поднесла карточку к свету и по слогам прочла: «Ад-во-кат».) Без очков-то я буквы не очень различаю.

Вряд ли она различала их много лучше и в очках.

— Попозже я буду рад поговорить и с вашим мужем...

— Он в «Повремени» виски лакает. Чуть у нас лишний доллар заведется, как его никакой зарок трезвости не удержит.

— А пока я хотел бы задать несколько вопросов вам. Вы когда-нибудь слышали про такую Хильду Дотери?

— Вы что — шутите? Уж какая-никакая, а моя старшая дочка.

— Давно вы ее видели?

— Недели две будет, если не все три. — Тут она что-то припомнила, возможно, всего лишь, что я адвокат. Главным ее свойством, видимо, было простодушие, и все ее чувства отражались у нее на лице. Сейчас оно говорило о настороженной растерянности, словно она спускалась в лифте в какой-то невообразимый подвал. — Ей что-то паяют?

— Насколько мне известно, нет. А что, по-вашему, ей могли бы паять?

— Да ничего такого. — Она неуклюже отступила с опасной высотки. — Вы же адвокат, вот мне и подумалось... то есть я и подумала, ей чего-нибудь паяют.

— Нет. Но ее разыскивают. А где вы ее видели недели две-три назад?

— Да тут и видела. В этой самой квартире. Уже лет шесть-семь, как она сбежала — не то чтобы я ее очень винила. И вдруг как с неба сваливается, разодетая в пух и прах — одних драгоценностей тонну на себя нацепила. Как Дотери выражается, ударь вы меня паровым молотом, я бы на ногах не удержалась. А он накинулся на нее, как собачья свора. Всегда ее на дух не переносил, да и вообще он видеть не может, когда кто-то чего-то добивается. И давай ее с усмешечкой своей подкалывать, спрашивать, какую она себе кормушку нашла, что так одевается.

— И что она сказала?

— Да ничего. Пыль ему в глаза пускала. Дескать, она актриса и в кино ее нарасхват рвут. А откуда у нее деньги, не сказала. Так откуда они? По какой причине ее разыскивают?

— Почему вы решили, что ее разыскивают?

— Так вы же сами сказали, что ищете ее.

— Потому что не знаю, где она.

Но мысли ее упрямо катились по одному желобу.

— Ну колечки и брошки свои она не в коробках с кукурузными хлопьями нашла. А что не в кино на них заработала, это уж я знаю.

— Вы уверены?

— Я Хильду знаю как облупленную, и пока ее тут не было, она ни чуточки не изменилась. Всегда была ломака и врунья, задирала нос и притворялась, будто она и то и это. Как же такой девчонке пробраться в кино?

— В кино берут не за моральные качества, миссис Дотери. Приготовьтесь к неожиданности.

— Она что — померла? — тоскливо спросила женщина.

— Нет, насколько мне известно. Но ваша дочь действительно была киноактрисой и снималась с большим успехом, пока не вышла замуж.

— Во-во! Так она нам и говорила. И уж конечно за миллионера выскочила, — добавила она с неуклюжей иронией.

— Совершенно верно, миссис Дотери.

— Господи, так это правда, что ли? Она не врала?

— Об этом — нет.

— Подумать только! — произнесла она с благоговением. Ведь ее дочь сделала явью американскую мечту: стала киноактрисой и вышла замуж за миллионера.

Миссис Дотери поглядела вниз на свое тело, источник всех этих чудес, и одобрительно потерла бедро под передником.

— Мужиков к ней всегда тянуло. Что так, то так. Дотери это не нравилось. Но больше по злобе. Он на всех девочек злобился, чуть они подрастали. Выжил всех их из дома не мытьем, так катаньем. Вот я ему скажу!

Ее восторг отдавал тоскливым злорадством. Она, казалось, хотела извлечь как можно больше из счастливой новости, прежде чем, по обыкновению, новость эта окажется вовсе не счастливой.

— Могу ли я узнать, что вас привело сюда? — вдруг осведомилась она по всем правилам хорошего тона, словно ответ на столь светский вопрос не мог не оказаться приятным. — Вы же говорите, что устроилась она хорошо и драгоценности эти некраденые. Так адвокат тут для чего?

— Это долгая история. (Не такая уж долгая, но мне надоело стоять в дверях, и я хотел посмотреть, в каких условиях росла Холли Мэй.) Вы не разрешите мне войти?

— Войдите, пожалуй. Правда, беспорядок тут. Никак не успеваю с уборкой. Весь день в лавке. Вечером только и убираюсь.

Она попятилась, снимая передник, как будто в результате должна была преобразиться она сама или комната. А комната в этом решительно нуждалась. Розовый фанерный ящик, заставленный дешевой мебелью и замусоренный осадками невеселой жизни — смятые газеты, пепельницы, извергающие окурки, немытые стаканы. Центром комнаты был телевизор. На нем стояла фарфоровая лампа в виде фигуры нагой женщины. Сквозь дырку в жалюзи, точно красный подмигивающий глаз, заглядывала неоновая вывеска бара напротив.

— Присядьте. — Она сняла с кресла охапку грязного белья и пошла с ним вон из комнаты, но по дороге остановилась возле телевизора и передником стерла пыль с фарфоровой женщины. Какие мечты о красоте и свободе воплощали для нее фарфоровые груди с алыми кончиками?

Кресло охнуло под моим весом и попыталось ужалить меня остриями пружин. В соседней комнате послышался звук льющейся воды, потом позвякивание бутылки. Миссис Дотери вернулась с двумя стаканами, до краев полными бурой жидкости.

— По такому случаю надо выпить. Ничего, что кола? Крепким я не угощаю, если могу. И всегда так. Дети ведь росли, и надо было кому-то подавать им хороший пример, раз уж Дотери не подавал. Ну, хоть у одной жизнь заладилась, чего не про всякую семью скажешь.

Она протянула мне стакан. Я почувствовал, что она оттягивает неизбежную минуту, когда счастливая новость обернется скверной. И подыграл ей:

— Сколько у вас детей? Она прикинула.

— Всего пятеро, а живых четверо. То есть надеюсь, что они живы. — И принялась загибать пальцы. — Хильда, Джун, Фрэнк, Рене и Джек. Фрэнк был третьим с обоих концов, тот, что разбился на машине. Хильда Фрэнка любила ну до того сильно, как ненавидела Джун — как старшая следующую, понимаете? На той неделе она чуть с ума не сошла, когда я ей сказала, что Фрэнк разбился. И ведь за рулем-то не он сидел. Я ей сказала: вот что бывает, когда девушка бросает свою семью, как она бросила. Хочешь вернуться, ан их уже никого и нет. Так вот и со мной и моей семьей было, когда я... когда я вышла за Дотери и мы переехали жить в Калифорнию. — Она продолжала, не меняя тона: — И хорошенькую жизнь он мне устроил со своими кроликами-шиншиллами, пышечными да магазинами новинок. А сам все время лакал спиртное.

— Что произошло с другими вашими детьми?

— Джун и Рене уехали, ну, как Хильда. Джун связалась с коммивояжером, который жил в отеле «Звезда». Он нейлоновыми чулками торговал. Ходил с ними от двери к двери, а ей в отцы годился. Когда Дотери узнал, он избил ее рукояткой молотка, да разве их этим остановишь! Последний раз я про нее слышала, что она ходила с чулками от двери к двери в Комптоне. Очень мне горько стало. Я ведь всегда думала, если из них кто чего добьется, так Джун. Всегда на нее надеялась. Только выходит, что Хильда. Ну Богу оно виднее.

— А Рене?

— Рене уехала и нашла работу, чуть ей восемнадцать сравнялось. Где-то в Сан-Франциско устроилась. Официанткой. Написала мне на Рождество, только обратный адрес на конверте поставить забыла.

— А Джек?

— Он мой младшенький. Ему еще семнадцати нет. Ну и хорошо, он ведь в исправительном заведении для малолетних. Полицейские мне сказали, что, будь он постарше, они бы его в тюрьму упрятали за кражу машины, которую он украл.

Тягостный итог. Да еще сразу вслед за миссис Хейнс с ее упорным отрицанием очевидного. Я не знал, то ли мне рассмеяться в лицо миссис Дотери, то ли разрыдаться в ее кока-колу, и спросил себя, что я делаю тут, в шестидесяти милях от своего дома, копаясь в развалинах жизней, которые для меня ничего не значат. Нет, поправился я, — жизней, которые прежде для меня ничего не значили.

Прихлебывая кока-колу, совсем уже теплую, и глядя на потухшее лицо миссис Дотери, я вдруг ощутил, как необъятна Земля, вращающаяся между светом и мраком, и что это значит — давать жизнь детям в нашем мире. Что-то землетрясением всколыхнулось в таких глубинах моего сознания, о каких я и не подозревал, — безмолвная молитва за Билла Гуннарсона-младшего.

— Вы не разрешите мне позвонить, миссис Дотери?

— У нас тут телефона нет. Если очень важно, так он внизу, в магазине. — Она замялась, а потом рискнула: — Вы ведь хотели мне про Хильду рассказать.

— Да. Она внезапно исчезла при подозрительных обстоятельствах. Ее муж очень за нее тревожится. Кстати, я представляю его.

— При каких таких подозрительных?.. Так она, значит, все-таки что-то натворила?

— Не исключено. Но, возможно, что и нет. Видимо, она каким-то образом связана с человеком, которого зовут Гарри или Генри Хейнс.

— Это что же, она с ним по-прежнему путается? — Волна краски поднялась от ее шеи до самых глаз.

— Как будто так. А вы знаете Хейнса?

— Знаю? Еще бы не знать! Это он всему ее обучил.

— Чему именно?

— А всему, чего девушке не положено. Помню, как она первый раз домой пришла, а от нее разит. Пятнадцать-шестнадцать лет девочке, а она до того напилась, что еле на ногах держится. «Налакалась?» — говорю я ей, а она — нет и нет. Тут Дотери вваливается, пьяный в дымину, и накидывается на нее. Переругались они — жуть. Он бы ее до крови избил, только я сбегала за резаком и сказала, чтоб ее не трогал. «Не трогай ее, — говорю, — если тебе жизнь дорога». Он увидел, что я всерьез, ну и отвязался от нее. Да только поздно. После с ней никакого сладу не стало. Дотери на меня валил, дескать, я ее распустила. Так ведь нельзя же забить девочку до смерти. Или держать под замком. Да она все равно в окно выскочила бы, совсем без царя в голове была. Пила, носилась в машинах, крала с прилавков, кабы не хуже. И всему этому ее Гарри Хейнс обучил.

— Следовательно, они держались друг друга несколько лет?

— Я все что могла сделала, только бы положить этому конец. В школе они в одном спектакле участвовали, и он повадился в пышечную ходить. Мы тогда пышки пекли, а Хильда и Джун после школы помогали подавать их посетителям. Джун подглядела, как они лапались на кухне и пили ванильный экстракт из пинтовых бутылок. Ну, я и подстерегла его, как он пришел в следующий раз. Уж я ему выдала! А Хильду предупредила, что он для нее хуже отравы, и для нее, и для любой девушки. Знаю я таких, которые гордые рожи корчат. Воображают, будто им все позволено. Заберут у девушки что сумеют, а ее бросят с пустыми руками. — Она говорила с такой горечью, словно испытала это на собственном опыте.

— Вы Хейнса недавно не видели?

— Уже много лет не видела. А последнее, что слышала, так про то, как его в Престон спровадили, где ему самое место. Хильду тоже было забрали, видно, он на нее накапал, но потом отпустили. Уехала она сама через год-два. И пропала. Пока в прошлом месяце не заявилась сюда.

— Про Хейнса она что-нибудь говорила?

— Не при мне. Тараторила про своего богатого муженька, нефтепромышленника, да только ни Дотери, ни я ей не поверили. Ее вроде бы как заносило, понимаете, о чем я? А что он за человек?

— Судя по всему, очень неплохой и преуспевающий. Но Хейнс ей нравится больше.

— Она с самого начала в него втюрилась. Иногда мне сдается, что женщине для счастья всего две вещи нужны: топор и плаха. Положит голову на плаху и подыскивает какого-нибудь в брюках, чтобы он ее оттяпал, и довольна.

— Почему Хильда вдруг решила приехать домой?

— Похвастать тряпками, по-моему. Очень она разочарована была, что остальных тут больше нет. Девочки, они всегда друг перед другом тянулись. Сестринская ревность. Ну, и с Фрэнком хотела повидаться, я же уже говорила. Когда я ей сказала, что Фрэнк погиб, она совсем взбеленилась. Рыдала, орала, винила нас за всякое, чего мы и не делали никогда. И ведь даже не Фрэнк машину-то вел, а другой парень, Ральф Спиндл.

— У Хильды были какие-нибудь эмоциональные трудности?

— А как это — эмоциональные?

— Вы сказали, что ее заносило, что она совсем взбеленилась. Это в ней что-то новое?

— Да нет, куда там. Характер у нее всегда был бешеный, даже когда она маленькой была. Сдерживается, сдерживается, да как выдаст! Только с Фрэнком и ладила. А с девочками — никогда. Вот когда Джун на нее наябедничала тогда в пышечной, так Хильда схватила сковороду с кипящим жиром и чуть не плеснула в лицо младшей сестре. А кипящий жир знаете какой горячий! Хорошо, я там была, остановила ее. Дамочка из города сказала, что она крайне уравновешенная.

— Неуравновешена?

— Ага. Крайне неуравновешена. Объяснила, что Хильда вроде как бурю переживает, и, может, с возрастом это пройдет, а может, и не пройдет. Только вроде бы прошло, верно же? Я про то, что киноактрисе настоящая выдержка требуется. А фильмов с ней много наснимали? Как мы телик завели, в кино совсем перестали ходить.

— Я тоже никогда ее на экране не видел. Но, по-моему, она кончила сниматься после двух картин.

— С чего бы ей кончать? Молода еще, чтоб об отдыхе думать.

— А сколько лет Хильде?

— Дайте-ка сообразить. Я ее в восемнадцать родила. У меня вот тоже была буря взросления или как ее там называют. Сейчас мне сорок три. Так что ей выходит... Сейчас подсчитаю. — Она принялась загибать пальцы и сразу же сбилась.

— Двадцать пять. Она кивнула.

— Ага. Голова у вас на цифры хорошая. Вот и у Дотери неплохая, если он ей пользовался бы. С его-то мозгами он тоже мог в адвокаты выйти. Нет, вы не обижайтесь. Джим правда соображать умеет. Он потому и детей не терпел. Они все в меня дуростью пошли. Ну, Хильда вроде бы получается не дура, да только она такое вытворяла, что ум-то ее неизвестно где был. — Это отступление привело ее к исходной мысли. — А все-таки двадцать пять это не те годы, когда на покой уходят. Или ее выгнали?

— Нет. Я говорил с ее агентом. Студия будет рада снова ее взять.

— Так она, что же, и вправду хороша?

— Видимо, в ней есть то, что требуется им. Но чего требуется ей, у них нет.

— Хильда всегда была красивой, — сказала ее мать. — Вам-то ее видеть приходилось?

— Только на фотографиях.

— У меня тоже есть ее снимки. Схожу принесу.

Прежде чем я успел возразить, она поспешно вышла из комнаты, словно было еще не поздно насыпать соли на хвост мечте с рубиновой грудкой.

Из прихожей без стука вошел мужчина в спортивной рубашке. На первый взгляд он казался молодым и красивым. Затем я заметил муть в его глазах, серый пепел, подернувший волнистые золотые волосы, улыбку, которая, как рыболовный крючок, застряла в уголке губ.

— А я не знал, что у нас гости.

— Всего один. И не совсем гость. Я здесь по делу.

Последнее слово сыграло роль красной тряпки. Он сказал со сдержанной злобой:

— Зарубите себе на носу, делами в этом доме занимаюсь я. Деньгами распоряжаюсь я. Что вы старались всучить моей жене у меня за спиной?

Я встал и оказался в зоне его дыхания, такого же мерзкого, как и его характер.

— Золотые слитки, — ответил я. — Она решила взять десяток.

— Остряк, а? — Покачиваясь на каблуках, он разглядывал меня с безопасного расстояния. — Что вы тут делаете?

— Ваша жена знает, что я тут делаю. Спросите у нее.

— Где она? — Он дико огляделся по сторонам, но затем услышал, как она чем-то шуршит за стеной, и ринулся в дверь, не то как спаситель, не то как завоеватель.

Послышались приглушенные вопросы и ответы, потом его голос перешел в странное визгливое тявканье:

— Дурой родилась дурой и помрешь с чего это ты выбалтываешь семейные тайны пусть прежде заплатит за них а раз у муженька денег куры не клюют так пусть выложит наличные дура проклятая.

— Ну не подумала я.

— Думать я буду оставь думать мне а сама слушай что тебе говорят вот тогда толк будет о чем ты думаешь суешь ему снимки они за снимки деньги платят сведения продаешь столько-то за слово я в таких делах понимаю девчонка денег стоит живая или мертвая а ты чуть даром не отдала.

— Ш-ш-ш, Джим! Он тебя услышит.

— Пускай слышит пускай знает что тут ему не деревенские пентюхи я не идиот хоть ты-то идиотка дрянь безмозглая всю жизнь камнем у меня на шее висишь я бы поступил в колледж вышел бы в люди так нет заставила меня жениться и двадцать пять лет таскаю тебя как покойника на спине а сейчас когда за одну из макак вроде бы можно вернуть хоть малость из того что мы на ее образование потратили ты хочешь даром отдать чем он тебя умаслил наврал что у тебя фигура хорошая жаба ты раздутая?

— Зачем ты так говоришь? — сказала она за стеной. — Поимей гордость.

— Какая тут гордость раз уж я живу в дыре с жабой и чуть отвернусь ты мигом пускаешь на ветер счастливый случай уж конечно я должен Бога благодарить да только не мне а тебе жаба ты надо меня на коленях благодарить что я тебя терплю жаба ты.

За стеной раздался хлопок пощечины и вскрик боли. Я прошел на кухню, где они стояли друг против друга, а на табурете возле них старая картонка пучилась бумагами и фотографиями.

Миссис Дотери держалась за щеку, но зарыдал Дотери.

— Прости меня, Кэт, я не хотел!

— Ничего, ничего, мне не больно... Я знаю, тебе никогда не везет, бедненький!

Она обняла его, и он прижался головой к ее груди как ребенок. Она гладила его запыленные сединой волосы и безмятежно смотрела на меня с зачарованного берега по ту сторону горя.

— Лакал бы ты поменьше спиртного, — сказала она. — Тебе ведь вредно, Джим. А теперь ложись спать, будь умницей, а утром встанешь, как новый.

Он, пошатываясь, побрел в мою сторону. Его глаза взглянули мне в лицо с неугасимой злобой, сохранявшей его почти молодым. Но он вышел, ничего не сказав.

Она разгладила платье на груди. Случившееся не оставило на ней никакого следа, только глаза потемнели.

— Жить с Дотери не так-то просто, — сказала она. — Мое счастье, что я-то человек легкий. Живи и жить давай другим, вот мое правило. Начинаешь нажимать, а дальше что? Тут все и рассыплется, как дважды два четыре.

Я не вполне уяснил смысл последней сентенции, но она казалась очень уместной.

— Вы хотели показать мне фотографии, миссис Дотери.

— Верно.

Она извлекла из картонки пачку фотографий и начала их тасовать, как гадалка — карты. Затем с внезапной радостной улыбкой протянула мне одну.

— Догадайтесь, кто это?

Старый любительский снимок запечатлел девочку-подростка. Белое тюлевое платье обрисовывало юную грудь. В руке девочка держала за ленту широкополую белую шляпу и улыбалась солнцу.

— Ваша дочь Хильда, наверное?

— А вот и нет! Это я. Тридцать лет назад в Бостоне в день конфирмации. Конечно, не мне бы говорить, а в школьные годы я красотка была. Хильда и Джун обе в меня.

Остальные снимки подтвердили ее слова и рассеяли последние сомнения в том, что Холли Мэй была дочерью миссис Дотери. А та сказала грустно:

— Нам нравилось делать вид, будто мы сестры — мне и старшим моим девочкам, пока не начались в семье свары.

Свары в семье еще не кончились. За стеной раздался голос Дотери, дрожавший от яростной жалости к себе:

— Ты что, всю ночь колобродить будешь? Мне утром на работу вставать, не то что тебе. Ложись сейчас же, слышишь?

— Я пойду, — сказала она. — Не то он вскочит, и уж тогда только Богу известно, что начнется. А вообще-то Хильда — девочка просто залюбуешься, правда?

— Какой были и вы.

— Благодарю вас, сэр. Дотери повысил голос:

— Ты меня слышишь? Ложись спать!

— Слышу, Джим, сейчас иду.

24

На улице я увидел телефонную будку перед закрывшейся на ночь аптекой. Я вошел в стеклянную кабинку и заказал разговор с Буэнавистой. После нескольких попыток телефонистка сказала:

— Абонент не отвечает, сэр. Позвонить позже?

Страх пронзил меня и превратился в ощущение неизбывной вины. Последние несколько недель Салли никуда по вечерам не уезжала. А в такой час вряд ли она могла задержаться у соседей. И Перри, и соседи с другой стороны вставали рано.

— Позвонить позже, сэр?

— Да-да. Я в телефонной будке. Позвоню вам через несколько минут.

Повесив трубку, я поглядел на часы. До полуночи оставалось несколько минут. Ну, конечно, Салли уже легла. А последнее время спит она очень крепко, дверь в спальню закрыта, и она не услышала звонка.

И тут я вспомнил, что миссис Уэнстайн обещала побыть с ней. В будку скользнула смерть в жуткой своей маске и остановилась позади меня справа, оставаясь чуть-чуть вне моего поля зрения. Когда я оглянулся, она отступила так, чтобы ее нельзя было увидеть.

Я еще раз попробовал дозвониться домой. Никто не подошел. Я позвонил в полицейский участок в Буэнависте, но линия была занята. Из бара напротив долетали музыка и смех. «Повремени» — твердили неоновые вспышки над дверью.

Повремени? К черту! К черту Маунтин-Гроув и чье-то разбитое прошлое, к черту дело Фергюсона! Я о нем и думать не мог. А думал только о том, чтобы обнять Салли, почувствовать, что она цела и невредима. Если гнать всю дорогу, через час я уже дома.

Я кинулся к моей машине и включил мотор. Но дело Фергюсона не желало меня отпускать. Под вой мотора мужской голос у меня за спиной скомандовал:

— Положите руки так, чтобы я их видел, Гуннарсон. На баранку. Я держу ваш затылок под прицелом.

Я оглянулся и в перемежающемся багровом свете и багровой тьме увидел его лицо. Скрытое и таинственное в этом полумраке, с влажно поблескивающими глазами и металлически поблескивающими волосами. По фотографиям я узнал Хейнса.

Он скорчился между передним и задним сиденьями, накинув на спину плед. Выпростав руку, он показал мне тяжелый револьвер:

— Если понадобится, я выстрелю. Не забывайте.

В голосе его не было подлинной угрозы, не было ни малейшего подлинного чувства. Пугала именно эта пустота. Голос обитателя космоса, никому и ничем по-человечески не обязанного. Гарри Хейнс, самозачатый из пустоты, человек без отца, с револьвером в руке тщится украсть для себя реальность.

Я ощутил на шее его дыхание. Это разъярило меня больше удара.

— Вон из моей машины! Убирайся к какой-нибудь из своих баб, Гарри-Ларри. Укроешься под ее юбкой и не будешь так дергаться.

— Чтоб тебя черт побрал! — сказал он. — Я тебя убью?

— Мамочке это не понравится.

— Ты мою мать не приплетай. У тебя не было права вламываться к ней в дом. Она добропорядочная женщина...

— Вот именно, и ей не понравится, если ты меня пристрелишь. Прямо здесь, в Маунтин-Гроуве, где ты пожинал плоды первых успехов. Вновь мальчик из нашего городка доказывает, чего он стоит.

— Во всяком случае стою я побольше вас, Гуннарсон. Голос его обрел болезненную визгливость. Он плохо переносил нажим. Я закрутил винт еще на оборот:

— Не спорю, как грошовый гангстер ты почти неплох. У меня в бумажнике наберется долларов семь. Можешь ими воспользоваться, если уж ты настолько изголодался.

— Оставьте свои деньги себе. Как раз хватит на первый взнос за могильную плиту в рассрочку.

Жалкое подобие эсэсовца. Впрочем, оригиналы, как правило, были не менее жалки.

Я был достаточно начитан в криминологии и знал, что ночные взломщики действительно опасны. Они убивают по неведомым причинам в самое неожиданное время. Реальность, которую они крадут, в конце концов оборачивается смертью.

Быстрым кошачьим движением Гейнс перемахнул через спину переднего сиденья, скорчился на коленях рядом со мной и ткнул меня в бок револьвером:

— Езжай прямо вперед!

— Что ты сделал с моей женой?

— Ничего. Езжай, кому говорят!

— Где она?

— По городу шляется, почем я знаю? Я твою паршивую жену в глаза не видел.

— Если с ней хоть что-то сделали, ты долго не протянешь. Понял, Гейнс? Я сам тобой займусь.

Я перехватил его роль, и он занервничал.

— З-заткнись. П-поезжай, или я т-тебя п-прикончу! — До этого он не заикался.

Револьвер ткнулся мне в бок. В жесте этом было больше бравады, чем предосторожности. Я прикинул, что могу его обезоружить — пятьдесят шансов на пятьдесят. Но такое соотношение меня не устраивало. Вот девяносто на десять... Терять мне было несравненно больше, чем ему. Я надеялся. Отчаянно надеялся. И подчинился.

Шоссе уводило из городка на север через темные поля — прямое, как стрела. Я прибавил газу, и стрелка спидометра подобралась к восьмидесяти милям. Что бы ни предстояло, я хотел побыстрее с этим покончить.

— Не гоните так, — сказал он.

— Боишься? А я думал, что ты любишь гонять на пределе.

— И люб-блю. Я устраивал г-гонки на этом самом шоссе. Н-но сейчас ведите машину на шестидесяти. Патрульная машина мне на хвосте не нужна.

— Садись за руль сам.

— Так вот и сяду, а револьвер попрошу подержать вас.

— А что, держать револьвер до того уж интересно?

— Заткнись! — Внезапно он впал в визгливую ярость. — Заткнись и сбрось газ, как я велю!

Ствол вдавился в мякоть у меня под ребрами. Я сбросил скорость до шестидесяти миль. Впереди засветились огни, островок смутного света среди тьмы — там, где дорога под прямым углом вливалась в магистральное шоссе, протянувшееся с запада на восток.

— С-сделаете там левый поворот. И никаких штучек! Приближаясь к перекрестку, я еще сбросил скорость, а потом остановился на красный свет. У ярко освещенной круглосуточной бензоколонки заправлялись две машины. У стойки за стеклами закусочной рядом сидели люди спиной ко мне.

— Т-ты слышал, что я сказал? Без штучек! Отвечай, ты слышал? — Он вжал револьвер мне в бок изо всех сил. Он уже не думал о своей безопасности. Красный свет сменился зеленым. Ему надо было навязать мне свою волю. — Отвечай, ты слышал? Я молчал.

— Отвечай, ты слышал? — повторил он угрожающе.

Я стиснул губы, руки на рулевом колесе побелели. Мгновение растягивалось, как гнилая резинка. Позади нас из простора ночи вырвались два луча фар. Свет опять стал красным.

Одна из заправлявшихся машин выехала с бензоколонки и свернула прямо перед нами на восток, набирая скорость. Я ощутил себя невидимкой. Горячий ветер пустыни продувал меня насквозь, как дыхание пустоты.

— Чего вы добиваетесь? — сказал Гейнс. — Вы добиваетесь, чтобы я вас уб-бил?

Я пытался найти в себе звериное мужество, которого хватило бы открыть дверцу, вылезти и неторопливо пойти к бензоколонке. Мысль о том, чего я могу лишиться, меня парализовала. Качающиеся лучи фар позади приближались, становились все ярче. Еще несколько секунд — и они озарят меня, точно прожектор, создавая зону безопасности, по которой я спокойно пройду.

Они заполнили машину нежданными тенями. Хотя еще горел красный свет, они метнулись вправо, огибая нас. Я услышал визг покрышек и разглядел бледное мальчишеское лицо над рулевым колесом. На шофере сбоку, точно огромная белокурая пиявка, висела девочка. Он проделал передо мной лихой поворот и умчался по шоссе на восток, оставляя позади шлейф шума. Бесполезный для меня. Бесполезный для всех и вся.

На зеленый свет я свернул влево.

Над горами всплыла поздняя луна, неясно огромная за тонкой облачной пеленой. Шоссе карабкалось по предгорьям вверх прямо к ней, а затем широкими дугами поднялось к перевалу. Я почувствовал, как у меня от изменения давления запищало в ушах.

Мы миновали столб, отмечающий высшую точку. Далеко впереди и внизу алюминиевым куполом изогнулось море. У его края блеснул длинный луч — возможно, маяк на фергюсоновском об