/ / Language: Русский / Genre:det_hard / Series: Лью Арчер

Холод смерти

Росс Макдональд

Частный детектив Лу Арчер ведет расследование запутанного преступления, связанного с событиями двадцатилетней давности.

Росс Макдональд. Холод смерти Ада Москва 1993 5-77-94-0010-5 Ross MacDonald The Chill Lew Archer-11

Росс Макдональд

Холод смерти

Глава 1

Окна в зале суда были задернуты тяжелыми узорчатыми шторами. Желтоватый дневной свет, просачиваясь сквозь щели, смешивался с тусклым мерцанием электрических лампочек, свешивавшихся с потолка. Редкие солнечные лучи выхватывали из сумрака отдельные детали: графин с водой у стены напротив присяжных, карминовые ногти стенографистки, порхавшие над столом, внимательный взгляд миссис Перрин, пристально наблюдавшей за мной.

Было около полудня, шел второй и последний день судебного разбирательства по ее делу. Я был последним свидетелем защиты, и ее адвокат заканчивал опрашивать меня. Представитель окружного прокурора предложил начать перекрестный допрос, но присяжные лишь с недоумением взглянули на него. Наконец судья сообщил мне, что я свободен.

В первом ряду я заметил молодого человека, который не был похож на завсегдатаев судебных процессов — пенсионеров и домохозяек, заполняющих свободные утренние часы созерцанием чужих бед. Похоже, у него была своя. Он не сводил с меня задумчивого взгляда, и я начал подозревать, что он собирается чем-то поделиться со мной.

Как только я направился к выходу, он вскочил и остановил меня в дверях.

— Мистер Арчер, не мог бы я поговорить с вами?

— Конечно.

Тем временем судебный пристав выглянул и энергично замахал руками:

— Выходите, джентльмены, выходите. Вы мешаете, идет заседание.

В коридоре молодой человек кинул мрачный взгляд вокруг и произнес:

— Ненавижу, когда командуют.

— Разве это называется «командуют»? У вас неприятности, дружище?

Зачем только я спросил? Лучше бы сразу сел в машину и отправился в Лос-Анджелес. Но в его глазах застыла такая боль, этот типичный американский мальчик с короткой стрижкой был так трогателен, что я не устоял.

— Меня только что вышвырнули из приемной шерифа. А до этого уже дважды выставляли из кабинетов представителей местной власти. Я не привык к такому возмутительному обращению.

— Я не думаю, что они затаили что-то конкретно против вас.

— Вы занимаетесь сыскной деятельностью? Так я понял из ваших показаний. Кстати, вы здорово помогли миссис Перрин. Уверен, суд оправдает ее.

— Посмотрим. Пока решение не вынесено, нельзя быть ни в чем уверенным. — Его комплимент не вызвал у меня восторга — по-видимому, он означал лишь то, что он имеет на меня виды. Заседание суда, на котором я только что выступил, было последней точкой в длинном и неинтересном деле, и теперь я собирался отправиться на рыбалку в Ла-Пазу. — Надеюсь, я вам больше не нужен?

— Напротив, очень нужны, если только согласитесь выслушать меня. Дело в том, что у меня неприятности с женой. Она меня бросила.

— Я не занимаюсь бракоразводными процессами.

— Бракоразводными процессами? — Он натужно рассмеялся. — Я был женат один день, даже меньше. И все, включая моего отца, твердят, что я должен аннулировать брак. Но я не хочу ни аннулировать, ни разводиться. Я хочу, чтобы она вернулась.

— А где сейчас находится ваша жена?

— Не знаю. — Дрожащими руками он зажег сигарету. — Долли исчезла посредине нашего медового уик-энда, на следующий день после свадьбы. А вдруг она попала в плохую историю?

— Но, может быть, она просто передумала и решила, что ей не хочется замуж или, по крайней мере, замуж за вас. Такое случается.

— Вот и полиция говорит: «Такое случается». Как будто от этого легче! Как бы там ни было, но я-то знаю, что дело совсем не в этом. Долли любила меня, и я любил... я люблю ее.

Он произнес это очень искренне. Было видно, что ему едва удается справиться с переполняющими его чувствами.

— Вы не назвали своего имени.

— Простите. Кинкейд. Алекс Кинкейд.

— На какие средства вы живете?

— Последнее время я практически не работал, с тех пор, как мы с Долли... с тех пор, как все это случилось. А вообще-то я служу в нефтепроводной корпорации. Мой отец возглавляет их отделение в Лонг-Бич. Вы, наверное, слышали о Фредерике Кинкейде?

Я он нем не слышал. Судебный пристав открыл дверь. Приближалось время второго завтрака, и заседание было прервано. Присяжные потянулись к выходу. Движения их были медленны и покойны, как будто это входило в судебный ритуал. Алекс Кинкейд наблюдал за ними с таким видом, словно они должны были вынести ему обвинительный приговор.

— Здесь невозможно разговаривать, — произнес он. — Пойдемте позавтракаем. Я вас приглашаю.

— Хорошо. Однако я вполне кредитоспособен. — Мне не хотелось быть ничем ему обязанным, по крайней мере, до тех пор, пока я не узнаю его историю.

Ресторан находился напротив здания суда. В центральном зале висели клубы дыма и стоял гул голосов. Все столы, покрытые клетчатыми скатертями, были заняты. Основную часть посетителей составляли служащие суда, адвокаты, представители шерифа, полицейские инспекторы. И хотя Пасифик-Пойнт находился почти на пятьдесят миль южнее района, где я жил, человек десять — двенадцать из них я узнал.

Мы с Алексом направились в бар и отыскали в темном углу два свободных места. Он заказал двойной виски со льдом. Я последовал его примеру. Он выпил его, как горькое лекарство, и захотел тут же повторить.

— Спокойнее. Не спешите так.

— Вы еще будете меня учить? — нарочито отчетливо и раздраженно произнес он.

— Просто я хочу услышать вашу историю. А для этого вы должны быть в состоянии ее внятно рассказать.

— Думаете, я алкоголик?

— Думаю, что у вас нервы не в порядке. И если их сейчас смочить алкоголем, они превратятся в клубок змей. Я бы вам посоветовал не огрызаться на каждое мое слово и не искать поводов для ссоры.

Некоторое время он сидел, опустив голову. Лицо его было бледным и, казалось, светилось в сумраке, он дрожал.

— Да, конечно, я не в себе. Даже представить не мог, что со мной такое может случиться.

— Самое время рассказать, что с вами случилось. Почему бы не начать с начала?

— Как она исчезла из гостиницы?

— Хорошо. Начинайте с этого.

— Мы остановились в «Прибое» здесь, в Пасифик-Пойнт. Вообще-то для меня это дороговато, но Долли очень хотела — она никогда не жила в таких гостиницах. И я подумал, что из-за трех дней я не разорюсь. Я уже использовал свой отпуск, и мы поженились в субботу, чтобы иметь для себя хотя бы три выходных дня.

— Где был заключен ваш брак?

— В Лонг-Бич. Нас записал судья.

— Похоже на случайный брак.

— В каком-то смысле так оно и есть. Мы познакомились недавно. Долли хотела, чтобы мы сразу поженились. Только не подумайте, что я не хотел. Наоборот. Это мои родители считали, что нам надо подождать, найти дом, обставить его и всякое такое. Они хотели, чтобы мы венчались в церкви. Но Долли предпочла гражданский брак.

— А ее родители?

— Они умерли. У нее нет родственников. — Он медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Во всяком случае, она так говорила.

— Похоже, вы сомневаетесь.

— Не то чтобы сомневаюсь. Просто она всегда расстраивалась, когда я начинал расспрашивать ее о родителях. Естественно, я хотел познакомиться с ними, но ей это казалось нездоровым любопытством. В конце концов она сказала, что ее родители погибли в автокатастрофе.

— Какой?

— Не знаю. Теперь выясняется, что я не так уж много знаю о своей жене. Единственное, что я знаю — она замечательная девочка, — добавил он в порыве искреннего чувства, в котором уже слегка сказывалось влияние алкоголя. — Она красивая, интеллигентная, хорошая девочка и любит меня, — монотонно, как заклинание, повторял он, словно это могло вернуть ему жену.

— Ее девичье имя?

— Долли Макги. Дороти. Мы познакомились в университете: она работала в библиотеке, а я посещал летний курс по коммерческой деятельности...

— Этим летом?

— Да. — Он сглотнул. — Мы были знакомы всего шесть недель — шесть с половиной — до свадьбы. Но все это время виделись каждый день.

— И чем занимались?

— Это имеет значение?

— Конечно. Я должен знать ее привычки.

— У нее не было дурных привычек, если вы об этом. Она никогда не позволяла мне пить, когда мы были вместе. Ее не привлекали ни рестораны, ни кинотеатры. Она была очень серьезной девочкой. В основном мы разговаривали и гуляли. По-моему, мы обошли весь западный район Лос-Анджелеса.

— О чем же вы беседовали?

— О смысле жизни, — сказал он как о само собой разумеющемся. — Мы пытались спланировать свою жизнь, создать свод правил для себя и наших будущих детей. Дети для Долли значили очень много. Она хотела воспитать их так, чтобы они стали настоящими людьми. Она считала, что гораздо важнее быть честным человеком, чем гнаться за материальными благами. Но я не хочу обременять вас всеми этими подробностями.

— Вы меня совершенно не обременяете. Она говорила искренне?

— В жизни не встречал более искреннего человека. Вообще она хотела, чтобы я бросил работу, вернулся в университет и получил диплом. Она считала, что я не должен брать деньги у отца. Говорила, что будет работать и помогать мне. Но когда мы решили пожениться, отвергли этот план.

— Это не был вынужденный брак?

Он бросил на меня ледяной взгляд.

— Между нами ничего не было. Более того, мы даже... я хочу сказать, что я к ней не прикоснулся в первую брачную ночь. Она почему-то начала нервничать, как только мы приехали в Пасифик-Пойнт, хотя это была ее идея.

Поэтому мы решили отложить физическую близость. Сейчас очень многие так поступают.

— А как вообще Долли относилась к сексу?

— Нормально. Мы говорили с ней об этом. Если вы думаете, что она бросила меня, потому что испугалась, то ошибаетесь. Она была очень нежным существом.

— Почему же она оставила вас, Алекс?

Его глаза снова подернулись страданием.

— Не могу понять. Между нами ничего не произошло, я уверен. Ее исчезновение связано с бородатым человеком.

— Это еще кто?

— Он пришел в гостиницу днем... Я пошел купаться и заснул на пляже. Меня не было в номере пару часов. Когда я вернулся, Долли уже не было. Портье сказал, что к ней заходил бородатый мужчина и пробыл в номере около часа.

— Имя его?

— Он не назвал.

— Ваша жена ушла вместе с ним?

— Портье сказал, что сначала ушел мужчина. Потом Долли вызвала такси и поехала на автобусную станцию, но, насколько я смог узнать, она не покупала билет на автобус. Она также не покупала ни авиа-, ни железнодорожного билета. У нее нет машины. Поэтому я склоняюсь к мысли, что она все еще здесь, в Пасифик-Пойнт. Не могла же она уйти пешком?

— Она могла уехать с попутной машиной.

— Ни в коем случае.

— Где она жила до свадьбы?

— В Вествуде, в меблированной квартире. Но перед свадьбой, в субботу утром, мы перевезли ее вещи и машинку ко мне. Там все так и лежит, и вот как раз это-то меня и волнует. Я все внимательно перебрал, пытаясь за что-нибудь зацепиться, но ничего не обнаружил.

— А может, это и входило в ее планы — выйти за вас замуж и сбежать?

— Не думаю. Какой в этом смысл?

— Я могу предложить несколько вариантов. Например, у вас большая страховка?

— Довольно большая. Отец застраховал меня, как только я родился. Но держателем страховки остается он.

— Ваша семья богата?

— Не слишком. Отец хорошо зарабатывает. В любом случае, то, на что вы намекаете, не имеет никакого отношения к делу. Долли — честная девушка, ее совершенно не интересуют деньги.

— А что же?

— Мне казалось, что я. — Он снова опустил голову. — Надеюсь, что в этом смысле ничего не изменилось. С ней что-то случилось. У нее, например, могла начаться депрессия.

— Она была психически неустойчива?

Он задумался.

— Нет, не сказал бы. Но она порой впадала в мрачное настроение. По-моему, это бывает у всех. Я говорю то, что думаю.

— Очень хорошо. Продолжайте в том же духе. Трудно предугадать, что может оказаться важным. Вы, разумеется, искали ее?

— Как только мог. Но я мало что могу сделать без помощи полиции. Они записали все, что я им рассказал, положили в ящик и наградили меня соболезнующими взглядами. У них, кажется, сложилось впечатление, что Долли узнала обо мне что-то постыдное в первую брачную ночь.

— Но это ведь не так?

— Нет! Мы были без ума друг от друга. Я пытался объяснить это шерифу сегодня утром. Он посмотрел на меня понимающе и сказал, что ничего не может предпринять в связи с отсутствием фактов нарушения общественного порядка. Я его спросил, не считает ли он, что исчезновение женщины уже само по себе нарушение общественного порядка, но он возразил, что ей двадцать один год, она свободна и вольна располагать собой, а я не имею никакого права принуждать ее к возвращению. Он посоветовал мне аннулировать наш брак. А когда я ему сказал, что он может сделать со своим советом, он велел своим людям вышвырнуть меня вон. Я как раз собирался обратиться с жалобой к представителю окружного прокурора, но тут увидел вас.

— Значит, вам меня никто не рекомендовал?

— Нет, но я могу представить рекомендации относительно себя. Мой отец...

— Вы уже рассказывали о нем. Он тоже придерживается мнения, что вы должны аннулировать свой брак?

Алекс горестно кивнул:

— Папа считает, что я трачу время на недостойную девушку.

— Может, он прав?

— Нет же, нет! Я никого не любил, кроме Долли, и никогда не полюблю так, как ее. Если вы откажетесь помочь мне, я найду другого помощника!

Мне понравилась его настойчивость.

— У меня высокие расценки. Сотня в день плюс непредвиденные расходы.

— У меня хватит по крайней мере на неделю. — Он достал чековую книжку и с такой силой швырнул ее на стойку, что бармен подозрительно оглянулся на нас. — Выдать аванс?

— Не к спеху, — ответил я. — У вас есть ее фотография?

Он вынул из бумажника сложенную газетную вырезку и неохотно протянул ее мне, как будто расставался с самым ценным в своей жизни. Фотография была довольно потрепана — ее уже неоднократно складывали.

«Счастливые новобрачные в гостинице „Прибой“, — гласил заголовок, — мистер и миссис Алекс Кинкейд из Лонг-Бич». Снимок запечатлел улыбающегося Алекса и его невесту. У нее было округлое лицо правильной формы, умные серьезные глаза. Чуть горьковатая улыбка придавала ее облику неповторимое обаяние.

— Когда была сделана эта фотография?

— Три недели назад, в субботу, когда мы приехали в гостиницу. У них такой обычай — снимать всех новобрачных. В воскресенье снимок был напечатан в утренней газете, и я вырезал его. Хорошо, что я это сделал. Это единственная ее фотография, которая у меня есть.

— Можно заказать еще.

— Где?

— У фотографа, который вас снимал.

— Я не подумал об этом. Поговорю с ним. Как вы думаете, сколько нам потребуется экземпляров?

— Штук двадцать — тридцать. Лучше больше.

— Это обойдется недешево.

— Естественно. Я вам тоже встану в значительную сумму.

— Хотите отказаться?

— В общем-то, я не очень заинтересован, собирался отдохнуть.

— Ну и пошли к черту!

Он дернул у меня из рук фотографию, и она порвалась посредине. Не выпуская половинки счастливого свадебного снимка, мы с ненавистью уставились друг на друга.

Алекс разрыдался.

Глава 2

После завтрака я согласился помогать ему в поисках жены. Мое согласие, а также пирог с цыпленком немного его успокоили. Он ел с невероятной жадностью, оказалось, что он не мог даже припомнить, когда делал это в последний раз.

Потом мы сели каждый в свою машину и направились к гостинице. Она была расположена в фешенебельном районе города, на берегу океана: основной корпус и стодолларовые коттеджи, задуманные в стиле индейской деревни, были разбросаны по территории испанского сада. Широкие зеленые ступени террас спускались от главного здания прямо к морю.

Прогулочные катера и яхты покачивались у причала. Вдалеке, за мысом, на фоне серой пелены тумана мелькали белые паруса.

Портье был очень вежлив, но, к сожалению, в то воскресенье дежурил не он. Нужный мне портье оказался студентом, подрабатывавшим на летних каникулах и уже уволившимся в связи с началом занятий в колледже. Этот же ничего не знал ни о бородатом посетителе миссис Кинкейд, ни о ее исчезновении.

— Я бы хотел поговорить с вашим фотографом. Он здесь?

— Да, сэр. Должен быть у бассейна.

Нам удалось его найти довольно быстро. Это был худой подвижный человек с тяжелой камерой на шее. Среди ярких пляжных нарядов и купальников он в своем черном костюме смахивал на владельца похоронного бюро. Он снимал даму среднего возраста в бикини. Ее пуп, как глазница с вытекшим глазом, маячил перед объективом.

Закончив эту неблагодарную работу, он обернулся к Алексу и улыбнулся.

— Привет! Как жена?

— Я не виделся с ней давно, — мрачно ответил Алекс.

— Разве не вы были здесь пару недель назад? Разве не вас я снимал?

Алекс не ответил. Он рассматривал бездельников, слонявшихся по пляжу, словно привидения, припоминающие, что значит быть человеком. Я ответил вместо него:

— Мы бы хотели заказать несколько копий сделанного вами снимка. Миссис Кинкейд пропала. Я — частный детектив. Меня зовут Арчер.

— Фарго. Симми Фарго. — Он пожал мне руку и посмотрел отсутствующим взглядом, свойственным только фотографам, вся деятельность которых обращена к потомкам. — Что значит пропала?

— Второго сентября она села в такси и куда-то уехала. С тех пор мистер Кинкейд ее не видел.

— Круто, — сказал Фарго. — Значит, вам нужны фотографии, чтобы объявить розыск. И сколько вам потребуется?

— Тридцать.

Он присвистнул и стукнул себя по узкому веснушчатому лбу.

— У меня очень занят этот уик-энд. Сегодня пятница, так что считайте, что он уже начался. Раньше понедельника не успеть. А вам, наверное, они нужны были вчера.

— Ну почему, сегодня тоже устроит.

— Мда. — Он передернул плечами, и камера подпрыгнула у него на груди.

— Это очень важно, Фарго. Давайте сговоримся на десяти, но через два часа.

— Я бы очень хотел вам помочь, но я действительно занят. — Медленно, словно помимо своей воли, он повернулся и посмотрел на Алекса. — Знаете, вот что мы сделаем. Я попрошу жену помочь вам. Только смотрите не надуйте меня, как ваш предшественник.

— Какой предшественник?

— Здоровенный мужчина с бородой. Он тоже заказал копию этой фотографии и не пришел за ней. Я могу отдать ее вам, если хотите.

Это вывело Алекса из транса. Он схватил Фарго за руку и принялся трясти ее.

— Вы его видели? Кто он?

— Я думал, вы его знаете. — Фарго освободил руку и отошел на шаг в сторону. — Мне его лицо показалось знакомым. Могу поклясться, что я его когда-то снимал. Только не вспомню. Слишком много лиц уже пришлось запечатлеть.

— Он назвал себя?

— Должен был. Я обычно записываю имена заказчиков. Могу посмотреть, если хотите.

Мы последовали за ним в гостиницу, миновали лабиринт многочисленных коридоров и оказались в маленькой захламленной лаборатории. Он позвонил жене и погрузился в кипу бумаг, которыми был завален стол. Через некоторое время он извлек конверт, в котором хранились глянцевитые снимки новобрачных. Сверху на конверте карандашом было написано: «Чак Бегли. Винный погреб».

— Вспомнил! — воскликнул Фарго. — Он сказал, что работает в «Винном погребе». Это магазинчик по продаже спиртного недалеко отсюда. Когда Бегли не пришел за фотографией, я позвонил туда. Но мне сказали, что он больше не работает. — Фарго посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Алекса. — Имя Бегли вам ни о чем не говорит?

Мы покачали головами.

— Не могли бы вы его описать, мистер Фарго?

— Ну, только ту часть, которая не была закрыта бородой. Волосы седые, как и борода, волнистые и очень густые. Седые брови, серые глаза, нос прямой, облупившийся от солнца. Неплохо выглядит для своего возраста, только зубы плохие. Похоже, в свое время ему пришлось несладко. Не хотел бы оказаться его врагом. Он здоровенный парень и выглядит довольно сурово. На нем была спортивная рубашка с короткими рукавами, так что я мог рассмотреть его бицепсы.

— А рост?

— Дюйма на три-четыре выше меня. Значит, шесть футов с небольшим.

— Как он говорит?

— Ничего особенного. У него, конечно, не гарвардское произношение, но без вульгаризмов.

— Он не сказал, зачем ему нужна фотография?

— Сказал, что у него с ней связаны личные воспоминания. Он случайно увидел ее в газете, и она напомнила ему кого-то. Я тогда еще подумал, что быстро же он примчался. Фотографию опубликовали в утренней воскресной газете, а в полдень он уже был у меня.

— Вероятно, он сразу после этого направился к вашей жене, — заметил я Алексу. — А как эта фотография попала в газету? — обратился я снова к Фарго.

— В газете ее сами выбрали из пачки, которую я послал. Они часто печатают мои фотографии, я когда-то работал у них. А почему они выбрали именно эту, не могу сказать. — Он посмотрел на фотографию и протянул ее мне. — Просто она хорошо получилась, а мистер Кинкейд со своей женой — очень привлекательная пара.

— Спасибо, — горько произнес Алекс.

— Ну что ты, дружище, это ведь комплимент.

— Естественно.

Я забрал у Фарго снимок и подтолкнул Алекса к выходу, пока он не дал волю своему отчаянию, которое у него могло в любую минуту смениться яростью. Его мучило не только исчезновение жены, но и жалость к самому себе. Видно, его терзал вопрос, стал он мужчиной или нет.

Я не вправе был осуждать его за эти переживания, но должен признаться, что делу они не помогали. Поэтому, когда мы добрались до «Винного погреба» неподалеку от автомобильной стоянки, я не взял Алекса с собой, а оставил сидеть в его красной спортивной машине.

В магазинчике царила приятная прохлада. Я был единственным посетителем, и продавец выскочил из-за прилавка навстречу.

— Что угодно, сэр?

На нем был пиджак из шотландки, язык слегка заплетался, а маслянистые глаза указывали на то, что он относился к известному типу людей, которые начинают пить с утра и продолжают до вечера.

— Мне нужен Чак Бегли.

Он как-то скуксился, а в голосе появились жалобные нотки.

— Мне пришлось его уволить. Он работал на доставке, и частенько покупатели не получали своих заказов.

— И давно его уволили?

— Недели две назад. Он и проработал-то у меня всего пару недель. Эта работа не для него. Я ему не раз говорил, что он достоин лучшего. Чак Бегли — умный парень, когда в форме.

— Не знаю.

— Да? Я думал, вы его знакомый.

Я показал ему удостоверение.

Он выдохнул мне в лицо струю воздуха, пахнущего мятной жвачкой.

— Он что, в бегах?

— Может, и так. А почему вы так подумали?

— А я-то еще удивился, когда он пришел наниматься на работу, зачем такому человеку идти на доставку. А что он сделал?

— Еще не знаю. Вы не могли бы дать мне его адрес?

— Думаю, что могу. — Он погладил сизоватый нос, поглядывая на меня сквозь пальцы. — Только не говорите Бегли, что я дал его адрес, а то он меня прибьет.

— Ладно.

— Он живет у одной моей покупательницы. Можно сказать, гостит. Мне, конечно, очень не хотелось бы доставлять ей неприятности... — Он задумался. — Но если Бегли преступник, я этим только окажу ей услугу. Не правда ли?

— Думаю, что да. Так где она живет?

— Шируотер-Бич, семнадцатый коттедж. Ее зовут Мадж Герхарди. Поезжайте по шоссе к югу и через две мили увидите поворот на Шируотер. Только не говорите никому из них, что это я вас послал. О'кей.

— О'кей.

Я распрощался.

Глава 3

Шируотер-Бич оказался довольно старым кварталом, состоящим из нескольких десятков коттеджей, расположившихся вдоль берега. Синева океана проблескивала в узких просветах между домами. Внизу, за островерхими крышами, над самой водой кружила неутомимая крачка в поисках рыбы.

Мы поставили машины на дорожке, ведущей к дому, и я убедил Алекса пока не выходить. Коттедж номер семнадцать оказался, облезлым строением, державшимся на сваях, словно старик на костылях. Я постучал в серую обшарпанную дверь, в доме раздались тяжелые медленные шаги. Дверь открыл бородатый мужчина лет пятидесяти или около того.

На нем была черная рубашка с открытым воротом, голова напоминала обветренный и исхлестанный непогодой валун. Казалось, его глаза выгорели на солнце и теперь поблескивали, словно слюдяная крошка. Ногти на руках были обгрызены до мяса. Заметив взгляд, устремленный на них, он сжал руку в кулак.

— Я ищу пропавшую девушку, мистер Бегли. — Я решил сразу брать быка за рога. — Она могла попасть в дурную историю, и, если это так, похоже, вы были последним, кто видел ее живой.

Не разжимая кулака, он потер лицо. Оно было испещрено многочисленными шрамами: щербины под глазами, полоса от ранения на виске, которую в нескольких местах пересекали следы бывших швов. Он имел вид бывалого человека, который еще на многое способен.

— Вы сошли с ума. Не знаю я никаких девушек.

— Ты знаешь только меня, — раздался у него за спиной женский голос.

Женщина обошла Бегли сбоку и облокотилась на его плечо с выжидающим видом, как бы предлагая поддержать ее игривый тон. Судя по всему, она была ровесницей Бегли, а может, немного старше. В купальнике и шортах она выглядела вызывающе. Многократно перекрашенные волосы торчали на ее голове в разные стороны, как солома на пугале. На веки, из-под которых виднелись мутные глаза, были густо наложены синие тени.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — обратилась она ко мне.

Она говорила с ярко выраженным акцентом, свойственным коренным жителям восточного побережья. — Клянусь всеми святыми, Чак не имеет никакого отношения ни к каким девочкам. Он слишком занят своей старушкой. — И она обняла его пухлой белой рукой за шею. — Правда ведь, милый?

Бегли оказался просто зажатым между мной и женщиной. Я достал снимок Фарго.

— Вы ведь знаете эту девушку? Ее зовут Долли Кинкейд. Это фамилия мужа.

— Никогда в жизни не слышал о ней.

— Свидетели показывают другое. Они говорят, что вы навещали ее в «Прибое» три недели назад. Вы увидели эту фотографию в газете и заказали фотографу копию снимка.

Женщина с силой сжала его шею. Это уже перестало походить на любовное объятие.

— Кто это, Чак?

— Не имею ни малейшего представления, — произнес он и добавил словно про себя: — Ну вот, опять все сначала.

— Что вы имеете в виду?

Но тут снова вмешалась женщина:

— Можно, я сама поговорю с мистером Бегли? У него нет от меня секретов. — Она посмотрела на него с гордостью и некоторой долей беспокойства. — Правда ведь, милый? Мы по-прежнему собираемся пожениться?

— Может, ты перестанешь называть меня милым?! Хотя бы на пять минут? Пожалуйста!

Она обиженно отшатнулась от него, напомаженные губы поползли вниз, придавая ей вид печальной клоунессы.

— Пожалуйста, идите в дом, — сказал я. — Дайте нам поговорить.

— Но это мой дом, и я имею право знать, что здесь происходит!

— Конечно, Мадж. Но у меня тоже есть какие-то права, хотя бы как у твоего жильца. Пойди выпей кофе.

— У тебя неприятности?

— Нет. Ну что ты! — В его голосе не было уверенности. — Ну давай, будь хорошей девочкой.

Последнее, кажется, немного ее успокоило. И, несколько раз обернувшись, она исчезла в доме. Бегли закрыл дверь и прислонился к ней.

— Ну, теперь вы можете сказать мне правду, — произнес я.

— Ладно, я ходил к ней в гостиницу. Это был идиотский порыв. Он еще не дает вам права обвинять меня в убийстве.

— А вас никто не обвиняет.

— Я хотел помочь вам. — Он развел руками. — Вы, надо полагать, представитель местной власти?

— Сотрудничаю с ней. Моя фамилия Арчер. Вы не объяснили, зачем вам нужна была миссис Кинкейд. Откуда вы ее знаете?

— Я ее совсем не знаю. — Он опустил руки. Вся нижняя часть его лица была закрыта бородой, поэтому уследить за мимикой было невозможно. Взгляд бесцветных глаз был непроницаем. — Я думал, что знаю ее, но оказалось, нет.

— Что вы имеете в виду?

— Я решил, что, может быть, это моя дочь. На фотографии между ними было что-то общее, но в жизни этого сходства не было. Вполне допустимая ошибка. Я не видел ее много лет.

— Как ее зовут?

Он ответил не сразу:

— Мэри. Мэри Бегли. Мы не виделись почти десять лет. Я был на краю света. — Он произнес это таким тоном, как будто вернулся с невидимой стороны луны.

— Значит, ваша дочь была совсем ребенком, когда вы ее покинули?

— Да. Ей было лет десять-одиннадцать.

— Похоже, вы очень любили дочь, раз заказали фотографию только потому, что девушка напомнила вам ее.

— Да, любил.

— Почему же не пришли за заказом?

Он надолго замолчал, и я почувствовал, какая сила исходит от этого человека, уже тронутого годами стареющего зверя, еще не потерявшего былой мощи и обаяния.

— Мадж очень ревнива, я не хотел ее огорчать, — наконец, произнес он. — Я ведь живу на ее деньги.

Думаю, он врал. Но все могло быть еще сложнее. Есть люди, которые считают всю жизнь наказанием за один только факт своего рождения. Похоже, лицо Бегли было отмечено именно этим тавром.

— А как вы думаете, что случилось с миссис Кинкейд? — произнес он.

Вопрос был намеренно задан формальным безучастным тоном, словно его не интересовал ответ.

— Я надеялся, что, может быть, у вас есть какие-нибудь предположения. Уже три недели о ней никто не имеет сведений, и мне это не нравится. Девушки, конечно, зачастую ударяются в бега, но только не в медовый месяц и не от любимых мужей.

— Она любит его?

— По крайней мере, он так думает. Какое она на вас произвела впечатление? Не была ли в подавленном состоянии?

— Не сказал бы. Она очень удивилась, увидев меня.

— Поскольку вы давно расстались?

Он ухмыльнулся:

— Не надо расставлять мне ловушек. Я ведь вам сказал, выяснилось: она не моя дочь. Она меня видела впервые.

— О чем же вы с ней разговаривали?

— Мы не разговаривали. — Он помолчал. — Ну, может быть, я задал ей несколько вопросов.

— Например?

— Кто ее отец? Кто мать? Где она родилась? Она сказала, что в Лос-Анджелесе, что ее девичье имя Долли, как-то там, не помню. Родители умерли. Вот и все.

— Маловато.

— Ну, я ведь пробыл у нее минут десять — пятнадцать.

— Портье сказал — час.

— Он ошибся.

— Или вы ошибаетесь, мистер Бегли. Иногда время бежит очень быстро.

Он уцепился за это предположение:

— Может, я и правда пробыл дольше, чем мне показалось. Теперь я припоминаю, она хотела, чтобы я дождался ее мужа. — Взгляд его оставался спокойным, но я заметил в них легкий блеск. — Он все не приходил, ну я и ушел.

— Вы не предлагали ей встретиться еще раз?

— Нет. Ее совершенно не заинтересовала моя история.

— А вы рассказали ей о себе?

— Ну, естественно, не о себе, а о своей дочери. Я ведь уже говорил вам.

— Я это не уловил. Вы сказали, что вас не было здесь десять лет. Где вы жили это время?

— В основном, в Новой Каледонии. Добывал хромовую руду. Прошлой весной рудник был закрыт, все отправились по домам.

— И теперь вы ищете дочь?

— Конечно, это естественно.

— Чтобы она стала подружкой невесты на вашей свадьбе? — Я специально хотел досадить ему, интересно было, как он отреагирует.

Он не проронил ни слова.

— А что случилось с вашей женой?

— Она умерла. — Его глаза забегали. — Послушайте, что вам от меня надо? Потерять всех близких довольно тяжелая штука, не будем ворошить прошлое. — Трудно сказать, был ли искренним этот взрыв жалости к самому себе: такое состояние всегда отдает фальшью.

— Это, конечно, ужасно — потерять семью. Но, с другой стороны, на что вы могли рассчитывать, уезжая отсюда на десять лет?

— Я уезжал не по собственной воле. Меня вынудили обстоятельства.

— Это вы ей и рассказали? Ничего себе!

— Все еще гораздо страшнее, но не будем углубляться в подробности. Вы мне все равно не поверите. Да и никто не поверит.

— Ну отчего же? Попробуйте.

— Это займет слишком много времени. Думаю, у вас найдутся более полезные занятия, чем болтовня со мной.

— Например?

— Вы же сказали, что исчезла девушка. Ищите ее.

— Я думал, вы мне поможете. Я и сейчас продолжаю так думать, мистер Бегли.

Он опустил голову. Ноги у него были обуты в гуарачи.

— Я рассказал все, что мне было о ней известно. Не надо мне было вообще ходить в эту гостиницу. О'кей, это была моя ошибка. Но за ошибки у нас еще не вешают.

— Вы уже упомянули об убийстве, теперь о повешении. В чем дело, старина?

— Это так, к слову. — Казалось, уверенность понемногу покидала его. — Вы что, думаете, я убил ее? — произнес он, повысив голос.

— Нет. Я думаю другое. Между вами что-то произошло или вы ей что-то сказали, что заставило ее так скоропалительно исчезнуть. Попробуйте вспомнить.

Он начал медленно и непроизвольно поднимать голову и уставился на солнечный диск. Борода задралась и обнажила бледную тощую шею. Мне показалось, что все это время истинное его лицо было скрыто плотной маской, подобной тем, что носили древнегреческие актеры.

— Нет. Ничего такого я не говорил.

— Вы не, ссорились?

— Нет.

— А почему она впустила вас в номер?

— Наверное, заинтересовалась моей судьбой. Я сначала позвонил ей и сказал, что она похожа на мою дочь. Это была просто глупость. Как только я ее увидел, сразу понял, что ошибся.

— Вы не договаривались о новой встрече?

— Нет. Хотя я бы хотел с ней еще повидаться.

— И вы не ждали ее, выйдя из гостиницы, и не договаривались о встрече на автобусной станции?

— Нет. Чего вы добиваетесь? Что вам от меня надо?

— Только правды. Не уверен, что мне удалось получить ее от вас.

Его вдруг охватила ярость:

— Вы уже получили все, что... — Но он вовремя спохватился и не закончил свою фразу.

Повернувшись ко мне спиной, он вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Я еще немного подождал и сдался. Мне ничего не оставалось, как вернуться к нашим машинам.

Мадж Герхарди сидела рядом с Алексом в его красном «порше». Он сиял.

— Миссис Герхарди видела ее. Она видела Долли.

— С Бегли?

— Нет, не с ним. — Она открыла дверцу и вылезла из машины. — Это было в гараже по ремонту машин иностранных марок. Я со своей управляюсь сама, но мне надо было заправиться машинным маслом. Девушка была там с пожилой женщиной. Они уехали вместе в старом коричневом «роллс-ройсе». Машину вела девушка.

— Вы уверены, что это она? — Я показал ей фотографию.

Она энергично закивала головой:

— Конечно, если у нее только нет близнеца. Я потому и обратила на нее внимание, что у нее очень необычная внешность.

— А пожилую женщину, которая была с ней, вы знаете?

— Нет, но в гараже вам наверняка смогут сказать. — Она объяснила, как добраться до нужного места, и направилась к дому. — Пойду, а то Чак будет волноваться.

Глава 4

Механик лежал на подстилке под капотом седана «ягуар». Он выбрался из-под машины, оказавшись пухлым южанином в рабочем комбинезоне, поперек которого было вышито его имя — Марио. Я спросил о старом «роллс-ройсе» и его пожилой хозяйке, и он энергично закивал головой.

— Это миссис Брэдшоу. Я уже двенадцать лет занимаюсь ее «роллсом», с тех пор как она его купила. Отличная машина, бегает, как новенькая. — Он рассматривал свои грязные руки с таким удовлетворением, словно хирург, вспоминающий серию сложных, но успешных операций. — Только иногда она нанимает девочек, которые не знают, как надо обращаться с машиной.

— А кто ее возит сейчас?

— Не знаю, как ее зовут. Миссис Брэдшоу меняет их довольно часто. В основном это студентки из колледжа. Ее сын там декан, и он не позволяет матери самостоятельно водить машину. У нее ревматизм, и, кажется, она уже побывала в автомобильной катастрофе.

Я прервал многословные объяснения Марио и показал ему фотографию.

— Эта?

— Да. Прошлый раз она была с миссис Брэдшоу. Новенькая. Я уже сказал, миссис Брэдшоу меняет их довольно часто. Эти студентки не очень-то умеют подлаживаться к ней. Что касается меня, я умею ладить с миссис Брэдшоу...

— А где она живет?

Алекс не мог сдержать волнения, и, кажется, оно начало передаваться Марио.

— Зачем она вам нужна?

— Мне нужна не она, а девушка. Она моя жена.

— Вы что, поссорились?

— Не знаю. Мне надо поговорить с ней.

Марио поднял глаза и уставился на крышу гаража.

— Моя жена бросила меня два года назад. С тех пор я толстею и толстею.

— Так где живет миссис Брэдшоу? — переспросил я.

— Футхилл-Драйв, это недалеко отсюда. Первый поворот направо. Номер дома можете посмотреть в телефонном справочнике — он там, на столе. Ее сына зовут Рой Брэдшоу.

Я поблагодарил его, и он, скользнув под «ягуар», снова улегся на коврик. Справочник лежал на обшарпанном столе под телефоном. Я открыл алфавит и прочитал: «Рой Брэдшоу, 311 Футхилл-Драйв».

— Может, стоит позвонить прямо отсюда? — сказал Алекс.

— Такие дела лучше делать с глазу на глаз.

Несмотря на близость шоссе и промышленных предприятий, окружавших Пасифик-Пойнт, город сохранял неповторимую индивидуальность. Деревья с обеих сторон обрамляли улицу, создавая ощущение повторяемости. За резными изгородями, пережившими все землетрясения, продолжали существование семейные кланы, сменялись поколения садовников, и все так же зеленели газоны.

Кипарисовая изгородь почти полностью скрывала триста одиннадцатый дом. Я развернул машину и въехал в открытые ворота, Алекс последовал за мной. Мы миновали крохотную привратницкую с зеленой дверью и жалюзи, развернулись и подъехали к белому дому в колониальном стиле.

Женщина в широкополой соломенной шляпе, подвязанной под подбородком, стояла у входа, склонившись над цветами, которые скрывали ее почти до плеч. В ее руках были садовые ножницы. Как только заглохли моторы наших машин, стало отчетливо слышно их щелканье.

Она неловко распрямилась и направилась к нам, по дороге поправляя седые волосы, выбившиеся из-под шляпы. На ней были грязные тенниски и бесформенная синяя блуза, но она несла себя с таким достоинством, словно ее тело еще помнило времена, когда оно было молодо и прекрасно. Время и излишек веса размыли черты ее лица, и только взгляд черных глаз был живым и любопытным, словно птица или зверек выглядывал из руин здания.

— Миссис Брэдшоу? — нетерпеливо спросил Алекс.

— Да, это я. Что вам угодно, джентльмены? Если вы могли заметить, я занята. — Она щелкнула ножницами. — Никому не могу доверить подстричь свои розы. Но они все равно гибнут, бедняжки — прошептала она с сожалением.

— По-моему, они прекрасны, — с энтузиазмом произнес я. — Поверьте, мы с мистером Кинкейдом очень сожалеем, что помешали вам. Но дело в том, что он потерял жену, и у нас есть все основания полагать, что она работает у вас.

— У меня? У меня работает только одна испанская чета. Мой сын, — добавила она с гордостью, — сам ведет домашние расходы.

— Разве вы не нанимали девушку водить машину?

Она улыбнулась:

— Совсем забыла о ней. Но у нее неполный рабочий день. Как же ее зовут? Молли? Долли? Никогда не могу запомнить их имена.

— Долли, — сказал я и достал фотографию. — Это она?

Она сняла перчатку и взяла фотографию. Рука была сильно деформирована артритом.

— Похоже, что да. Но она не сказала мне, что замужем. Если бы я знала, никогда бы не взяла ее. Семейная жизнь — вещь обременительная, а я люблю совершать автопрогулки строго по расписанию.

Алекс прервал ее:

— Где она сейчас?

— Не могу сказать. На сегодня она уже закончила работы. Может, пошла в колледж, а может — в привратницкой. Я позволяю девушкам пользоваться этим помещением. Иногда они злоупотребляют этой привилегией, но эта, кажется, ведет себя скромно. — Она кинула на Алекса недружелюбный взгляд. — Надеюсь, она не переменится в связи с вашим появлением.

— Надеюсь, что она бросит работу у вас... — начал было Алекс.

Я оборвал его:

— Пойди посмотри, там ли она. — Потом снова повернулся к миссис Брэдшоу: — Давно она у вас работает?

— Недели две. Семестр начался две недели назад.

— Она посещает колледж?

— Да. Я всегда пользуюсь услугами студенток, кроме тех случаев, когда сын уезжает за границу, как было прошлым летом. Пришлось нанять компаньонку. Надеюсь, Долли не оставит меня. Она производит впечатление разумной и сообразительной девочки. Впрочем, если она уйдет, на ее место найдутся другие. В моем возрасте начинаешь понимать, что молодые всегда бросают стариков.

Она повернулась к розам, сверкавшим под лучами солнца всеми оттенками желтого и красного. Казалось, она не знает, как закончить мысль. Ей так ничего и не пришло в голову, и я решил сменить тему.

— А как она представилась? Под какой фамилией?

— Не помню. Я всегда обращаюсь к ним по имени. Наверное, мой сын знает.

— Он дома?

— Рой в колледже. Вообще-то он декан.

— Это далеко отсюда?

— Очень близко, вот там.

Она просунула свою артритную руку мне под локоть и осторожно повернула меня. В просвете между деревьями я увидел металлический купол небольшой обсерватории. Тем временем она наклонилась к моему уху и зашептала:

— А что между ними произошло, вашим молодым другом и его женой?

— Они приехали сюда провести медовый месяц, и она ушла от него. Теперь он пытается выяснить, в чем дело.

— Как странно, — произнесла она. — Я бы никогда так не поступила, я слишком уважала своего мужа. Но теперь девушки стали другими, не так ли? Уважение и целомудрие не значат для них ровным счетом ничего. А вы женаты, молодой человек?

— Был.

— Понимаю. Вы отец этого мальчика?

— Нет. Меня зовут Арчер. Я частный детектив.

— Правда? И что вы думаете по этому поводу? — Она неопределенно махнула ножницами в сторону привратницкой.

— Пока ничего особенного. Она могла уйти просто из женского каприза. Но не исключено, что у нее могли быть и более серьезные причины. Чтобы узнать наверняка, надо ее самое спросить об этом. Кстати, миссис Брэдшоу, она не упоминала при вас имя Бегли?

— Бегли?

— Высокий мужчина с короткой седой бородой. Он заходил к ней в гостиницу в день ее побега. Есть подозрение, что он ее отец.

Она облизнула губы кончиком языка.

— Нет, не упоминала. Я предпочитаю не откровенничать со своими девушками. Хотя, может, не права.

— А в каком настроении Долли была последнее время?

— Трудно сказать. У нее ровный характер. Спокойный. Она замкнута.

На дорожке появился Алекс. Он направился к нам быстрым шагом. Лицо его сияло.

— Да, это она. Я нашел ее вещи в ящике.

— Вам никто не позволял рыться в ее вещах, — заметила миссис Брэдшоу.

— Но ведь она сейчас занимает этот домик.

— Да, но, к слову сказать, принадлежит он мне.

— Но живет-то там она.

— Она, но не вы.

Еще не хватало, чтобы Алекс поссорился с хозяйкой Долли. Я встал между ними, развернул его за плечи и подтолкнул к машине, уже во второй раз уводя от неприятностей.

— Ты мне все время мешаешь, — сказал я ему, когда он забрался в машину.

— Но мне нужно увидеться с ней.

— Увидишься. А сейчас отправляйся в мотель и закажи нам номер. Он как раз на полпути отсюда до «Прибоя»...

— Знаю. А Долли?

— А я поеду в колледж и постараюсь встретиться с ней. И если она согласится, привезу ее с собой.

— А почему мне нельзя поехать в колледж? — спросил он, как капризный ребенок.

— Потому что я не хочу, чтобы ты туда ездил. Долли имеет право жить, как ей хочется. Тебе это может не нравиться, но ты не можешь принудить ее к чему бы то ни было. Встретимся в мотеле.

Алекс завел машину и выехал за ворота. Миссис Брэдшоу вернулась к розам. Я очень вежливо попросил у нее разрешения осмотреть вещи Долли, и она мне ответила, что это ее не касается.

Глава 5

Территория колледжа выглядела, как оазис среди пожухлых сентябрьских холмов. Большая часть зданий были новые, современные, украшенные панно и тропическими растениями. Босоногий юноша, сидевший под пальмой у дороги, отвлекся от своего Селинджера и любезно показал мне дорогу к административному корпусу.

Я поставил машину среди грузовых развалюх с факультетскими маркировками, припаркованных там и сям. В стороне стояла новенькая черная машина модели «тандерберд». Завершался последний день рабочей недели, приближался длинный академический уик-энд. Стеклянная будка со службой информации напротив входа была пуста. Безлюдно было и во всех коридорах.

Я без особого труда нашел кабинет декана. Приемная была обшита деревянными панелями и уставлена раскладной датской мебелью. За машинкой, охраняя вход во внутреннее помещение, сидела белокурая секретарша. На ее бледном худом лице выделялись большие голубые глаза, устало блестевшие от непрерывной работы при искусственном освещении.

— Чем могу быть полезна, сэр? — осведомилась она.

— Мне нужен декан.

— Декан Брэдшоу занят. Может, я могу чем-нибудь вам помочь?

— Возможно. Мне нужно повидаться с одной из ваших студенток. Ее зовут Долли Макги или Долли Кинкейд.

— Как? — в ее голосе послышались нотки раздражения.

— Ее девичья фамилия Макги, а по мужу Кинкейд. Не знаю, которой из двух она пользуется.

— Вы ее отец? — осторожно осведомилась она.

— Нет. Но у меня есть достаточно серьезный повод повидаться с ней.

Она посмотрела на меня так, словно я признался ей в том, что занимаюсь работорговлей.

— Мы никому, кроме родителей, не сообщаем сведений о наших студентах.

— А мужьям?

— Вы ее муж?

— Я представляю его интересы. Полагаю, что мне все-таки было бы лучше поговорить о ней с деканом.

— Я не могу вас пропустить, — категорическим тоном заявила секретарша. — Декан Брэдшоу проводит конференцию руководителей факультетов. А по какому поводу вам нужно встретиться с мисс Макги?

— По частному вопросу.

— Понимаю.

Мы зашли в тупик. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, я процитировал:

«Мы никому не сообщаем никаких сведений».

Она посмотрела на меня, словно я смертельно ее оскорбил, и вернулась к машинке. Я остался стоять. Шум голосов в кабинете декана то нарастал, то спадал. Наиболее часто повторяемым и различимым словом было «бюджет». Через некоторое время секретарша подняла голову и великодушно изрекла:

— Можете встретиться с деканом Сазерленд, если она еще не ушла. Она возглавляет женское отделение. Ее кабинет напротив.

Дверь в кабинет была открыта. За столом сидела аккуратная до педантичности особа из разряда тех, что в двадцать выглядят пожилыми, а в сорок — девушками. Ее темно-русые волосы были завязаны узлом на затылке. Тоненькая розовая полоска губной помады подчеркивала строгую линию рта и одновременно являлась единственной данью женственности.

Тем не менее она была довольно симпатичной: черты лица правильные, широкий ворот блузы глубоко открывал шею.

— Входите, — сказала она сурово (я уже начал привыкать к подобному обращению). — Что вам угодно?

Ее лучистые глаза привлекли мое внимание, они напоминали айсберг, отливающий зеленоватым блеском.

— Садитесь, — произнесла она. — В чем дело?

Я объяснил ей, кто я и что меня привело сюда.

— Но среди наших студенток нет ни Долли Макги, ни Долли Кинкейд.

— Значит, абсолютно точно, что она учится у вас. Она водит машину матери декана Брэдшоу. — Я показал ей фотографию.

— Но это Дороти Смит. Почему же она записалась под этим именем?

— Именно это и хотел бы знать ее муж.

— Это он на фотографии рядом с ней?

— Да.

— Выглядит довольно приятно.

— Видимо, она придерживается другого мнения.

— Интересно, почему. — Ее взгляд был устремлен мимо, и меня это задело. — К тому же я не понимаю, как ей удалось зачислиться под вымышленным именем, ведь она представила документы. — Мисс Сазерленд резко встала. — Извините меня, мистер Арчер.

Она вышла в соседнюю комнату, где высились металлические шкафы, напоминавшие поставленные на попа гробы, и тут же вернулась с папкой, которую раскрыла у себя на столе. Ее содержимое было невелико.

— Понимаю, — наконец произнесла она как бы самой себе. — Ее приняли условно. Здесь есть пометка, что ее документы еще не пришли.

— И как долго можно посещать занятия на подобных условиях?

— До конца сентября. — Мисс Сазерленд взглянула на календарь. — Это значит — еще девять дней. Но в любом случае ей придется давать объяснения. Мы не одобряем подобных уловок. А у меня сложилось впечатление, что она честная девочка. — Уголки ее губ опустились.

— Декан Сазерленд, вы с ней беседовали?

— Как и со всеми новыми студентками. К тому же я помогла ей получить работу в библиотеке.

— И работу у миссис Брэдшоу?

Она кивнула в знак согласия:

— Долли узнала, что место свободно, и я порекомендовала ее. — Она взглянула на часы — Может быть, вы еще сможете застать ее там.

— Там ее нет. Я только что от миссис Брэдшоу. Кстати, ваш декан шикарно живет. А мне всегда казалось, что академические ставки невелики.

— Так оно и есть. Просто декан Брэдшоу принадлежит к старому состоятельному роду. А как его мать отнеслась ко всему этому? — Она сделала нетерпеливый жест рукой.

— По-моему, спокойно. Она приятная пожилая дама.

— Я рада, что она вам понравилась, — произнесла она так, словно придерживалась другого мнения на этот счет. — Ну, теперь, наверное, надо узнать, не ушла ли из библиотеки миссис Смит — Кинкейд.

— Я могу сходить.

— Думаю, не стоит. Лучше сначала я с ней поговорю и попробую выяснить, что творится в ее маленькой головке.

— Мне не хотелось бы, чтобы у нее были какие-нибудь неприятности.

— Их и не будет. Они уже есть и были. Вы только вскрыли их. И мы вам за это благодарны.

— Может быть, учитывая вашу благодарность, вы все же позволите мне первым побеседовать с ней? — спросил я осторожно.

— Боюсь, что нет.

— Я достаточно опытен в общении с людьми и выяснении необходимых обстоятельств.

Это было ошибкой. Ее губы снова искривились, грудь угрожающе поднялась.

— Я тоже достаточно опытна в таких делах. Занимаюсь этим не первый год, к тому же являюсь дипломированным специалистом. А теперь попрошу вас выйти, а я позвоню в библиотеку. — Последний удар был нанесен мне уже в спину: — И пожалуйста, не пытайтесь перехватить ее по дороге сюда.

— Я и не думал об этом, мисс Сазерленд.

— Декан Сазерленд.

Я вышел в коридор и остановился у доски с расписанием. Объявления, свидетельствующие о веселой студенческой жизни, все эти танцы, встречи, поэтические вечера, французские завтраки лишь огорчили меня: частично из-за воспоминаний о собственной безуспешной попытке поступить в колледжи, частично из-за суеты с Долли.

Дверь открылась, и в холл вошла пара — девушка в очках с роговой оправой и огромный парень в свитере. Они прислонились к стене, и она продолжала ему что-то объяснять об Ахиллесе и черепахе. Ахиллес преследует черепаху, но, согласно Зенону, никогда ее не догонит — что-то в этом роде. Расстояние между ними делится на бесконечное число отрезков. Поэтому Ахиллесу потребуется бесконечное число отрезков времени, чтобы его преодолеть; к этому моменту черепаха будет уже где-нибудь в другом месте.

Молодой человек кивнул:

— Это я понимаю.

— Но на самом деле это не так, — воскликнула девушка. — Разделение пространства на бесконечное число отрезков является чисто теоретическим. Оно не влияет на действительное перемещение в пространстве.

— Этого я не понимаю, Хайди.

— Все ты понимаешь. Представь себя на футбольном поле. Ты стоишь на отметке двадцать ярдов, а черепаха ползет от тебя на отметке тридцать ярдов.

Я перестал прислушиваться: через прозрачную дверь я увидел Долли — темноволосую девушку в клетчатой юбке и длинной шерстяной кофте. Подойдя к двери, она чуть помедлила и открыла ее. По сравнению с изображением, хранившимся у меня в кармане, она выглядела изможденной: болезненно желтоватый цвет лица, спутавшиеся волосы. Ее подавленный блуждающий взгляд наткнулся на меня и скользнул дальше.

Не доходя до деканата, она внезапно остановилась и, резко повернувшись, пошла обратно. Но, миновав меня, снова замерла в задумчивости. Меня заворожили ее нежная красота, темные бездонные глаза и взгляд, обращенный в себя. Но в этот момент она снова повернулась и решительно направилась по коридору навстречу собственной судьбе.

Дверь за ней закрылась. Я подошел к кабинету и несколько раз прошелся мимо дверей, но женские голоса звучали неразборчиво. Из кабинета Брэдшоу многоголовой гидрой выползли руководители факультетов. Вопреки обычному академическому антуражу — очки, сутулые спины, высокие лбы — они чем-то напоминали школьников, выпущенных на каникулы.

В холл вошла женщина с короткой стрижкой; светло-пепельные волосы оттеняли загорелое лицо и обрамляли его, словно прозрачный нимб. Она подошла к мужчине, стоявшему в дверях кабинета.

Вопреки ожиданиям он не проявил к ней никакого интереса, смотрел спокойно и меланхолично взглядом, как правило, возбуждающим в женщинах материнские чувства. Несмотря на то что его русые волосы уже начали седеть на висках, он походил на студента, двадцать лет просидевшего над учеными книжками и вдруг обнаружившего, что он уже не мальчик.

Декан Сазерленд вышла из своего кабинета и поманила его рукой.

— Доктор Брэдшоу, не могли бы вы уделить мне несколько минут? У нас тут серьезное дело. — Она была бледна, и вид у нее был зловещий, как у палача.

Он извинился перед собеседницей, и оба декана уединились с Долли. Женщина с короткой стрижкой нахмурилась и бросила на меня оценивающий взгляд, словно прикидывая, смогу ли я заменить ей Брэдшоу. У нее был чувственный рот, великолепные ноги и глаза хищницы.

— Кого-нибудь ждете? — спросила она.

— Да.

— В ожидании Годо [1] или Левши[2]? Это существенно.

— Левши Годо. Под дверью.

— Над пропастью во ржи?[3]

— Предпочитаю бурбон[4].

— Я тоже. Впрочем, вы не слишком похожи на интеллектуала, мистер...

— Арчер. Я не выдержал тест?

— Ну, это зависит от установки экзаменатора.

— Да, я уже подумал, не вернуться ли к занятиям. Вы заинтересовали меня, и к тому же я всегда так неловко себя чувствую, когда мои высокообразованные друзья начинают рассуждать о высоких материях. Серьезно, если я вдруг решу вернуться в колледж, вы бы мне посоветовали этот?

Она наградила меня еще одним оценивающим взглядом.

— Вам нет, мистер Арчер. Я думаю, вы бы чувствовали себя лучше в каком-нибудь большом университете, скажем в Беркли или Чикаго. Я сама училась в Чикаго. Он сильно отличается от этого колледжа.

— В какую сторону?

— В самых разных отношениях. Во-первых, здесь очень низок уровень преподавания. В свое время это было сектантское учебное заведение, и духовная атмосфера здесь во многом отдает викторианской эпохой. — Она качнула бедрами, чтобы продемонстрировать, что на нее это не распространяется. — Говорят, что когда сюда приезжал Дилан Томас... впрочем, не будем об этом. О мертвых или хорошо, или ничего.

— Вы преподаете латынь?

— Нет, я мало занималась латынью и еще меньше греческим. Я преподаю современные языки. Кстати, меня зовут Элен Хагерти. Так что если серьезно, то я бы не советовала вам здесь учиться. Конечно, с каждым годом уровень подготовки повышается, но балласта еще слишком много. Сами можете убедиться.

Она бросила язвительный взгляд на группу своих коллег, обсуждавших только что завершившееся совещание.

— Человек, с которым вы разговаривали, — это декан Брэдшоу?

— Да. Его вы и ждете?

— И его тоже.

— Не пугайтесь его строгого вида. Он замечательный ученый, единственный обладатель докторской степени Гарвардского университета здесь и, конечно же, даст вам лучший совет, чем я. Но честно, вы это серьезно? По-моему, вы меня дурачите.

— Немножко.

— Ну, это вам удастся гораздо лучше, если мы немного выпьем. Как я уже упомянула, предпочитаю бурбон.

— Прекрасное предложение. — «И какое неожиданное», подумал я про себя. — Договоримся. А сейчас мне нужно дождаться Годо.

Это ее очень огорчило, и она даже не постаралась скрыть своего разочарования. Впрочем, простились мы тепло, заинтересованные друг другом.

Наконец дверь открылась. Долли выходила спиной, продолжая благодарить обоих деканов с чувством и даже оттенком подобострастия. Но, когда она обернулась, я увидел ее бледное застывшее лицо.

Я пошел за ней, чувствуя себя довольно глупо. Я почему-то вспомнил, как еще в школе провожал одну девочку домой: у меня так никогда не хватило смелости взять ее портфель. И Долли начала сливаться в моем воображении с той недосягаемой девочкой, чье имя я уже не мог теперь вспомнить.

Долли быстро шла по дорожке к библиотеке и уже начала подниматься по лестнице, когда я окликнул ее:

— Миссис Кинкейд?

Она остановилась так резко, словно я в нее выстрелил. Я машинально взял ее за руку, которую она тут же выдернула. Рот у нее открылся, как будто она собиралась закричать, но голос отказался повиноваться. Мимо проходили студенты, некоторые группами стояли на ступенях, но никто не обратил внимания на ее безмолвный крик.

— Я бы очень хотел поговорить с вами, миссис Кинкейд.

— Кто вы такой?

— Друг вашего мужа. Вы подарили Алексу три тяжелые недели.

— Возможно. — Она сказала это так, будто раньше об этом не догадывалась.

— Наверное, вам тоже было непросто, если вы любите его, не так ли?

— Что? — Она как будто удивилась.

— Если вы любите его.

— Не знаю. У меня не было времени думать об этом. И я не хочу это обсуждать ни с вами, ни с кем бы то ни было. Вы действительно друг Алекса?

— Надеюсь, что могу считать себя им. Он в полной растерянности и не может понять, что происходит. Ему очень плохо.

— Наверное, он заразился от меня. Способность разрушать все и вся — это мое свойство.

— От него можно избавиться. Почему бы вам не вернуться к Алексу? Он ждет вас в городе.

— Он может ждать до скончания века, я к нему никогда не вернусь.

Она говорила на удивление твердо, даже резко. Что-то мне в ней не нравилось. Она смотрела сухими, широко раскрытыми глазами, не мигая.

— Алекс вас чем-то обидел?

— Он не может обидеть даже мухи. Вы должны бы знать это, если действительно его друг. Он хороший безобидный мальчик. Я не хочу причинять ему боль. — И добавила несколько искусственно: — Передайте ему, что он может поздравить себя со счастливым избавлением.

— Больше вы ничего не хотите передать мужу?

— Он мне не муж, то есть не настоящий муж. Передайте, что он может аннулировать наш брак. Скажите: я поняла, что не готова к совместной жизни, решила закончить свое образование.

Это был монолог, не предполагавший ответа.

Я направился к административному корпусу.

Дорожка, вымощенная плитами, была ровной и гладкой, но у меня было ощущение, что я то и дело по колено проваливаюсь в кротовые норы. Дверь в кабинет декана женского отделения была закрыта. После некоторой паузы мисс Сазерленд немного сдавленным голосом произнесла:

— Войдите.

Декан Брэдшоу все еще был в кабинете и еще более походил на поседевшего студента.

Мисс Сазерленд раскраснелась, глаза ее сияли изумрудно-зеленым блеском.

— Это мистер Арчер, Брэд, частный детектив, о котором я тебе говорила.

Он схватил мою руку и сильно сжал ее.

— Счастлив познакомиться, сэр. Правда. — Он попытался улыбнуться. — Хотя, учитывая обстоятельства, это, конечно, сомнительное счастье. Я очень сожалею о причине, которая привела вас к нам.

— Это моя обязанность. — Почему-то получилось, что я стал оправдываться. — Миссис Кинкейд сбежала от мужа, и я должен представить ему какие-то объяснения. Она что-нибудь сказала вам?

Лицо мисс Сазерленд снова стало озлобленным.

— Она не вернется к нему. В первую брачную ночь она узнала о нем такое...

Брэдшоу поднял руку:

— Подожди, Лаура. То, что она тебе рассказала, имеет довольно интимный характер. Зачем мужу знать об этом? Бедная девочка и так перепугана до смерти.

— Она боится мужа? В это трудно поверить, — сказал я.

— Она не стала бы изливать перед вами душу, — искренне воскликнула Лаура Сазерленд. — Как вы думаете, почему бедное дитя воспользовалось чужим именем? Она смертельно боится, что муж выследит ее.

— Ну, ты слишком драматизируешь, — снисходительно произнес Брэдшоу. — Он не может быть таким чудовищем.

— Брэд, ты не слышал, что она говорила. Как женщина женщине, она рассказала мне такие вещи, которые я не могу передать даже тебе.

— Думаю, она лгала, — сказал я.

— Уверяю вас, нет! Я умею отличать правду от лжи. И прислушайтесь к моему совету: возвращайтесь к ее мужу, где бы он ни был, и скажите ему, что вам не удалось ее найти. Вы поможете ей обрести покой и счастье.

— Она достаточно спокойна, хотя счастливой ее, конечно, не назовешь. Мне удалось поговорить с ней пару минут.

Брэдшоу повернулся ко мне:

— И что она сказала?

— Ничего существенного. Но она не пыталась в чем-либо обвинять Кинкейда. Более того, всю вину она возлагает на себя. Она сказала, что хочет продолжить образование.

— Хорошо.

— Вы позволите ей остаться здесь?

— Да, мы пересмотрели свое отношение к ее маленькой уловке. Мы считаем, что молодым людям нужно предоставлять свободу действий до тех пор, пока это не ущемляет права других людей. Она может остаться и продолжать пользоваться своим псевдонимом, если ей так удобнее. — И он добавил с академическим смешком: — «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[5], не правда ли?

— А свои документы она нам передаст, — добавила декан Сазерленд. — Она два года училась в колледже и семестр в университете.

— А чем она собирается заниматься у вас?

— Долли специализируется в психологии. Профессор Хагерти говорит, что девушка не без способностей.

— А откуда это ему известно?

— Она академический консультант Долли. В частности, Долли серьезно занимается патопсихологией и криминальной психологией.

Я почему-то вспомнил бороду Чака Бегли и взгляд его темных глаз.

— А когда вы разговаривали с Долли, она не упоминала человека по имени Бегли?

— Бегли? — Они посмотрели друг на друга, а потом оба повернулись ко мне. — Кто такой Бегли? — спросила Лаура.

— Возможно, это ее отец. В любом случае он имеет какое-то отношение к ее бегству. Дело в том, что я не верю в азиатские извращения ее мужа или в чем там она его обвиняла. Он чистый мальчик и глубоко уважает ее.

— Можете оставаться при своем мнении, — произнесла Лаура Сазерленд с таким видом, как будто я не имел на это права. — Только не совершайте опрометчивых поступков. Долли — чувствительная молодая женщина, и в ее жизни случилось событие, которое потрясло ее очень глубоко. Я думаю, вы поможете им обоим, если не дадите им встретиться.

— Я с этим полностью согласен, — спокойно добавил Брэдшоу.

— Вся беда в том, что платят мне за то, чтобы я помог им соединиться. Но тем не менее я обдумаю ваш совет и переговорю с Алексом.

Глава 6

На стоянке за корпусом я обнаружил профессора Хагерти. Подогнав машину к моей, она сидела на крыле новенького черного «тандерберда».

— Еще раз привет.

— Привет, — ответил я. — Вы ждете меня?

— Возможно, если вы Левша.

— Я одинаково свободно владею обеими руками.

— Так и думала. Здорово вы поводили меня за нос.

— Разве?

— Я знаю, кто вы. — Она похлопала рукой по сложенной газете, лежавшей на кожаном сиденье. «Миссис Перрин оправдана» — гласил заголовок. — Очень интересно, — продолжила Элен Хагерти. — Заслуга ее вызволения полностью приписывается вам. Единственное, что осталось неясным, как вам это удалось.

— Я просто говорил правду, и суд, вероятно, поверил мне. Дело в том, что в момент совершения упомянутой кражи в Пасифик-Пойнт миссис Перрин находилась под строгим полицейским надзором в Окленде.

— За что? Тоже за кражу?

— Ну, это я не могу вам открыть.

Она скорчила иронически скорбную гримасу, которая замечательно подчеркивала черты ее лица.

— Все самое интересное, как всегда, оказывается секретным. Но я могу заверить вас в лояльности. К тому же мой отец — полицейский. Так что залезайте и расскажите мне все о миссис Перрин.

— К сожалению, не смогу этого сделать.

— Тогда у меня есть другая идея, еще лучше, — сказала она, сияя своей неестественной улыбкой. — Почему бы вам не заехать ко мне в гости что-нибудь выпить?

— К сожалению, я очень занят.

— Сыскная работа?

— Что-то в этом роде.

— Но все-таки садитесь. — Теперь это приглашение было подкреплено кокетливым движением тела. — Не будьте таким занудой. Неужели вам хочется, чтобы я почувствовала себя отвергнутой? Кроме всего прочего, нам есть о чем поговорить.

— Дело миссис Перрин закончено, и теперь оно меня совершенно не интересует.

— Я имела в виду дело Дороти Смит. Разве не оно привело вас в колледж?

— Кто вам сказал?

— Листья нашуршали. Вокруг колледжей всегда растут очень восприимчивые деревья. Их можно сравнить только с посаженными вокруг тюрем.

— Что вы можете знать о тюрьмах?

— Это как сказать. Я не солгала вам, когда сказала, что мой отец — полицейский. — По ее лицу скользнуло выражение легкого беспокойства, но она очередной улыбкой тут же согнала его. — У нас с вами много общего. Почему вы мне отказываете?

— Хорошо. Я поеду за вами, тогда вам не нужно будет отвозить меня.

— Прекрасно.

Ездила она с такой же скоростью, с какой и знакомилась, с нервными рывками, внезапными остановками и полным неуважением к правилам уличного движения. К счастью, территория колледжа к этому времени почти полностью обезлюдела, машин тоже не было. Холмы отбрасывали длинные тени, и на их фоне учебные корпуса походили на заброшенные декорации, раскиданные по съемочной площадке.

Она жила чуть дальше по Футхилл-драйв, на склоне холма, в современном доме из стекла, бетона, металла. Крыши ближайших домов виднелись в четверти мили ниже по склону среди мощных дубовых крон. Из окон гостиной с одной стороны были видны синие горы, сливающиеся с небосводом, с другой — чередой набегающие серые волны океана. На берег опускался туман.

— Ну как вам мое гнездышко?

— Превосходное.

— К сожалению, оно не совсем мое, я его только снимаю, но не теряю надежды стать владелицей чего-то в этом роде. Садитесь. Что будете пить? Я — тоник.

— И я.

Пол был выложен кафелем. Мебели в комнате почти не было. Я подошел к одной из стеклянных стен и остановился, оглядывая раскинувшееся передо мной пространство. Во внутреннем дворике на земле валялся мертвый дикий голубь. Его шея все еще переливалась радужными красками. В том месте, где он врезался в стекло, на пыльной поверхности сохранился отпечаток его тела с распростертыми крыльями.

Я сел в плетеное кресло, принесенное, видимо, с патио. Элен Хагерти подала напитки и устроилась в шезлонге так, что солнце освещало только ее волосы и точеные загорелые ноги.

— Я тут пока по-походному, — сообщила она. — И за мебелью не посылаю, потому что не могу решить — нужна она мне или нет. Может, ну его к черту, прошлое, и начать все сначала? Как вы думаете, Левша-обманщик?

— Правильно, называйте меня как угодно, не возражаю. Но чтобы ответить на ваш вопрос, я должен знать ваше прошлое.

— Ха! Этого не будет никогда. — Она пристально посмотрела на меня и сделала глоток из стакана. — Можете называть меня Элен.

— Хорошо.

— Вы говорите как-то формально. Я человек, пренебрегающий условностями, вы, кажется, тоже. К чему же это все?

— Ну, во-первых, потому что вы живете в стеклянном доме, — сказал я, улыбаясь. — Я так понял, вы здесь недавно.

— Месяц. Даже меньше. Хотя кажется, что уже давно. Вы первый по-настоящему интересный мужчина, которого я встретила здесь со дня приезда.

Я пропустил комплимент мимо ушей.

— А где вы жили раньше?

— То там, то сям. Когда где. Все преподаватели — бродяги. Но мне это перестает нравиться. Уже хочется оседлого образа жизни. Старею.

— Ну, этого не скажешь.

— Вы очень любезны. Но это так. Никогда не стареют мужчины.

Теперь, достигнув цели, она уже не спешила, а продвигалась дальше очень осторожно. Больше всего я хотел, чтобы Элен остановилась, так как она начинала мне нравиться. Я поставил стакан, она наполнила его с аккуратностью и скоростью профессиональной официантки. Я никак не мог отделаться от неприятного ощущения, что нами обоими движут корыстные Цели.

После второго тоника она продемонстрировала свои бедра, задрав колено и подтянув ногу к себе. Насколько я мог заметить, и там кожа была гладкой и загорелой. Изящный изгиб ее тела приковывал взгляд. Солнце последней вспышкой перед заходом залило комнату желтоватым светом.

— Опустить шторы? — спросила она.

— Не беспокойтесь. Оно скоро сядет. Вы собирались рассказать мне о Долли Кинкейд, она же Долли Смит.

— Разве?

— Вы знаете ее. Я так понял, вы — ее академический консультант?

— И потому вы здесь, не так ли? — насмешливо спросила она.

— Я заинтересовался вами еще до того, как узнал о ваших взаимоотношениях с Долли.

— Да ну?

— Действительно. И потому я здесь.

— Здесь вы только потому, что я заманила вас волшебным сочетанием «Долли Смит». Кстати, а что она делает в этом колледже? — Она говорила так, словно ревновала к Долли.

— Я думал, что как раз вы и ответите на это.

— Правда?

— Долли говорит очень противоречивые вещи, возможно, почерпнутые из романтических книг.

— Не думаю. Она романтична, это правда, одна из идеалисток, которые действуют интуитивно. Я это знаю, потому что сама была такой. Но думаю, что у нее есть и какие-то вполне конкретные неприятности, достаточно серьезные.

— Что она наговорила вам?

— Она не наговорила. Это была грубая правда. Но к этому мы вернемся чуть позже. — Она сделала легкое движение, словно одалиска в меркнущем свете дня, и закинула ногу на ногу. — Смелы ли вы, Лу?

— Мужчинам не пристало хвастаться этим.

— Да вы знаток банальных истин, — произнесла она с едва уловимой зловещей интонацией. — Я хотела бы получить серьезный ответ.

— Испытайте меня.

— Попробую. Дело в том... дело в том, что мне нужен мужчина.

— Это предложение марьяжное, деловое или вы имеете в виду нечто третье?

— И я думаю, вы бы как раз подошли. Как вы отнесетесь к тому, если я вам скажу, что меня собираются убить в этот уик-энд?

— Посоветовал бы уехать на эти два дня.

Она наклонилась ко мне:

— Вы увезете меня?

— У меня дела.

— Если вы имеете в виду маленького Алекса Кинкейда, то я заплачу вам больше, чем он. Не говоря уже о дополнительных льготах, — как бы между прочим добавила она.

— Как выясняется, эти самые листья нашуршали вам немало. Или Долли с вами была очень откровенной.

— Достаточно. Я могла бы рассказать вам такое об этой девочке, что у вас волосы встанут дыбом.

— В чем же дело? Всегда мечтал иметь на голове «ежик».

— К чему? Вам пока нечем заплатить за мои сведения. Вы даже не относитесь ко мне всерьез. А я, между прочим, не привыкла к отказам.

— Дело совершенно не в вас. Просто я флегматик. Но как бы там ни было, я вам не нужен. Вы и без меня можете уехать на все четыре стороны — в Мексику, Лос-Анджелес или в пустыню. У вас прекрасная машина.

— Я слишком издергана, чтобы куда-нибудь ехать.

— Испуганы?

Она кивнула.

— По вашему виду этого не скажешь.

— Внешность обманчива. К тому же это единственное, что у меня есть.

Она замкнулась, лицо потемнело. Может быть, потому, что скрылось солнце. Лишь ее волосы, казалось, еще хранили его свет. Сумерки опускались на горы, и силуэт Элен отчетливо вырисовывался на их фоне.

— Кто хочет убить вас?

— Я не знаю точно, меня шантажируют.

— Каким образом?

— По телефону. Я не могу узнать голос. Даже не могу сказать, мужчина это или женщина. — Она вздрогнула.

— А почему кому-то потребовалось вас шантажировать?

— Не знаю. — Она отвернулась.

— Ну, педагоги время от времени попадают в такие ловушки. Обычно это не очень серьезно. Вы тут ни с какими местными психами не общались?

— Я вообще никого не знаю из местных жителей. Ну, кроме коллег по колледжу, естественно.

— А из ваших студентов никто не обладает повышенной возбудимостью?

Она покачала головой:

— Нет, это другое. Это — серьезно.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую.

— Это имеет какое-то отношение к Долли Кинкейд?

— Может быть. Не знаю. Все это слишком сложно.

— Так расскажите мне об этих сложностях.

— Все началось очень давно. Еще в Бриджтоне.

— Бриджтоне?

— Я родилась там и выросла. В этом городе все и случилось. Я сбежала оттуда, но разве можно сбежать от собственных снов? До сих пор вижу улицы Бриджтона в своих кошмарах. И голос по телефону, грозивший меня убить, был оттуда, из Бриджтона. Голос из прошлого.

Она потеряла контроль над собой и, захваченная властью воображения, погружалась в бездонную пропасть своих кошмаров. Что-то в ее речи было неестественным. Я так и не мог понять, можно ли к ней относиться серьезно.

— Вы уверены, что это не плод ваших фантазий?

— Не знаю, — ответила она. — Единственное, что я знаю, Бриджтон для меня — символ смерти. Кстати, я всегда знала, что этот город погубит меня.

— Города не могут быть убийцами.

— Вы его не знаете. Он вполне преуспел в этом деле.

— Где это?

— Иллинойс. К югу от Чикаго.

— Вы сказали, что там все и случилось. Что вы имели в виду?

— Нечто очень важное, но когда я узнала об этом, все уже было кончено. Однако я не хочу обсуждать это.

— Тогда я мало чем могу вам помочь.

— А я не верю, что вы собирались это сделать. Вам просто надо выкачать из меня нужные сведения.

Это было правдой. Она меня мало волновала, а если и волновала, то не так, как бы ей этого хотелось. К тому же я не очень ей доверял. Казалось, в ее очаровательном теле уживались два противоположных существа — одно чувствительное и искреннее, другое — жесткое и агрессивное.

Она встала и подошла к стеклянной стене, обращенной к горам. Теперь они стали сиреневыми и бледно-лиловыми с темными сгустками синевы, скопившимися в расщелинах и ущельях. Все стало синим — горы, небо, город внизу.

— Синий час, — произнесла она про себя. — Когда-то я любила это время больше всего. А теперь у меня такое ощущение, будто оно предвещает мою агонию.

Я встал и подошел к ней.

— Вы слишком поддаетесь фантазиям.

— Как много вы знаете обо мне.

— Я же вижу, что вы интеллигентная женщина. Так поступайте же соответственно. Если боитесь — уезжайте или оставайтесь, но примите меры. Обратитесь в полицию.

— Вы даете замечательные советы, лишь бы не ввязываться самому. Я уже обращалась в полицию вчера после очередного телефонного звонка. Шериф прислал полицейского, который объяснил, что такие звонки не редкость и занимаются этим обычно подростки.

— А это не может быть подросток?

— Не думаю. Хотя полицейский и сказал, что они зачастую изменяют голоса до неузнаваемости. Он просил меня не беспокоиться.

— Ну так и не беспокойтесь.

— Стараюсь, но ничего не получается. Я боюсь, Лу. Останьтесь со мной!

Она повернулась и прижалась ко мне. Но, кроме жалости, я ничего не испытывал. Я был ей нужен, и она пустила в ход свое тело, чтобы заполучить меня.

— Мне надо ехать, — произнес я. — Я с самого начала сказал, что у меня дела. Заеду потом.

— Большое спасибо!

Она отпрянула от меня с такой силой, что ударилась о стекло, и я вспомнил о разбившейся птице.

Глава 7

Я спускался с холма в сгущавшихся сумерках, на разные голоса повторяя себе, что поступил правильно. Но уговорить себя было довольно трудно — я чувствовал, что как бы ни поступил, все равно это будет неправильно. Так уж сложилось.

Портье в шитой золотом морской фуражке, по виду которого можно было, однако, сказать, что к морю он не имеет никакого отношения, сообщил мне, что Алекс Кинкейд заказал номера, и вышел. Я поехал в «Прибой» пообедать. Сияющий огнями вход в гостиницу напоминал мне о Фарго и огромном количестве ненужных теперь фотографий.

Фарго сидел в темной лаборатории, расположенной рядом с крошечным офисом. На носу у него были светозащитные прямоугольные очки, так что глаз его я не видел, зато видел недовольную складку у рта. Он взял со стола большой конверт и пихнул его мне.

— Мне показалось, что вам срочно нужны фотографии.

— Да, но все меняется. Мы нашли ее.

— Значит, они вам теперь не нужны? Моя жена работала полдня так, что от нее пар валил.

— Нет, я возьму их. Даже если они не пригодятся мне, я их отдам Кинкейду. Сколько я вам должен?

— Двадцать пять долларов, включая пошлину. Двадцать четыре девяносто шесть, если быть точным.

Я дал ему две десятки и пятерку, и складка у рта начала разглаживаться.

— Они встретились?

— Еще не знаю.

— Где вы ее кашли?

— В местном колледже. А работает она шофером у пожилой дамы по имени Брэдшоу.

— У которой «роллс-ройс»?

— Да. Вы ее знаете?

— Не сказал бы. Обычно она с сыном завтракает здесь по воскресеньям. Дама с характером. Я однажды сфотографировал их на удачу — вдруг они захотят купить фотографии, — так она пригрозила, что разобьет аппарат своей палкой. Я разозлился, чуть было не сказал старухе, что в этом нет надобности, так как камера уже «полетела», запечатлевая ее рожу.

— Но не сказали этого?

— Я не могу позволить себе такую роскошь. — Он развел руками. — Она входит в местную элиту, меня бы просто уволили.

— Да, я понял, что она крутая женщина.

— Дело не только в ней. Ее сын играет важную роль в академических кругах. Похоже, он симпатичный парень, несмотря на все эти гарвардские ужимки. Он-то ее успокоил, когда она хотела разбить мою «лейку». Хотя я плохо понимаю, как такой красивый парень в сорок лет все еще держится за мамину юбку.

— Такое случается в старомодных семьях.

— Да, случается. Насмотрелся я на маменькиных сынков, живущих в ожидании наследства, а когда они его получают, то выясняется, что слишком поздно. По крайней мере, у этого Брэдшоу хватило мозгов, чтобы сделать карьеру. — Фарго глянул на часы. — Кстати, о карьере — я уже отработал двенадцать часов, а дел у меня еще часа на два. Так что привет.

Я направился в кафетерий. Фарго бегом нагнал меня в коридоре. Темные очки с прямоугольными стеклами придавали его лицу выражение покоя, абсолютно не соответствующего нервной подвижности его конечностей.

— Совсем забыл спросить. Вы связались с этим Бегли?

— Да, я виделся с ним, но от него мало чего удалось добиться. Он живет у одной женщины на Шируотер-Бич.

— Кто эта счастливица? — спросил Фарго.

— Ее зовут Мадж. Герхарди. Вы ее знаете?

— Нет, ее я не знаю, но кажется, я знаю, кто он. Если бы мне удалось еще раз его увидеть...

— Поехали сейчас.

— Не могу. Я и так скажу вам, что думаю, только не передавайте никому. Обвинения в клевете мне ни к чему, ведь вполне возможно, что это случайное сходство.

— Обещаю — это останется между нами.

— Ну, смотрите. — Он глубоко вдохнул, как ныряльщик, готовящийся к прыжку. — Думаю, что на самом деле его зовут Томас Макги, тот самый Макги, который десять лет тому назад убил свою жену в Индиан-Спрингс. Я снимал его, когда работал фоторепортером в газете, правда, фотография так и не была использована.

— Вы уверены, что он убил жену?

— Да, это было доказано. У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности, к тому же они уже порядком подернулись дымкой времени. Но подавляющее большинство в суде считало, что он заслуживает высшей меры. Джил Стивенс тогда убедил присяжных смягчить наказание.

Я вспомнил рассказ Бегли о десяти годах, которые он провел на другом конце света, и понял, какими долгими они должны были ему показаться.

На Шируотер-Бич стоял густой туман. Судя по всему, начался прилив — я слышал, как внизу шумели набегающие волны, облизывая сваи коттеджей. Холодный воздух был пропитан запахом йода.

Мадж Герхарди открыла дверь и посмотрела на меня мутным взглядом. Несмотря на косметику, было видно, что она плакала.

— Вы частный детектив?

— Да. Можно войти?

— Входите, если хотите. Какая разница. Его нет.

Я уже догадался об этом по ее осиротевшему виду. Я прошел за ней по затхлому коридору в гостиную с высоким потолком. В углах стропил суетились пауки, а сами стропила были затканы паутиной так плотно, что, казалось, в комнату просачивается с улицы туман. Мебель была расшатана. Пустые и полупустые стаканы и бутылки стояли на столах и на полу, из чего можно было сделать вывод, что пьют здесь уже не первый день и попойка может начаться снова, если я не буду осторожен.

Мадж поддела ногой пустую бутылку и рухнула на диван.

— Это вы виноваты, что он ушел, — жалобно произнесла она. — Он начал собираться сразу, поговорив с вами.

Я опустился на стул напротив нее.

— Бегли сказал, куда он едет?

— Нет, он ничего не объяснил мне. Он просто сказал, чтобы я не ждала его, что он уже не вернется, все кончено. Зачем вам понадобилось пугать его? Чак никогда никому не сделал ничего дурного.

— Что ж он так испугался?

— Он очень чувствительный. У него уже было в жизни столько неприятностей. Он много раз говорил мне, что ему нужен только тихий угол, где бы он мог описать свою жизнь. Он ведь пишет автобиографический роман.

— О жизни в Новой Каледонии?

— Я думаю, Чак никогда не бывал в Новой Каледонии, — произнесла она с обезоруживающей искренностью. — Все эти истории о хромовых рудниках он почерпнул из «Нэшил Джеографик». Думаю, он никогда даже не уезжал из этой страны.

— Так где же он был все это время?

— За решеткой. И вы это прекрасно знаете, иначе бы не явились за ним. Я думаю, это стыд и позор, когда человек заплатил свой долг обществу и доказал свое право на реабилитацию...

Похоже, что, вдохновленная гневом Бегли, она цитировала его, но, к сожалению, не смогла ни вспомнить конца этого высказывания, ни поддержать в себе его благородный гнев. В смутном беспокойстве она оглядывала учиненный в комнате разгром, видимо, постепенно догадываясь, что право на реабилитацию у Чака было очень сомнительным.

— Он рассказывал вам, за что сидел, миссис Герхарди?

— Вкратце. Как-то ночью он читал мне отрывок из своей книги. Его герой сидит в тюрьме и размышляет о своем прошлом, о том, как он был обвинен в убийстве, которого не совершал. Я спросила, соответствует ли это действительности, но он не ответил, а погрузился в глубокое тяжелое молчание — с ним это бывало.

Она тоже замолчала. Я чувствовал, как под ногами сотрясается пол, — океан плескался между сваями, словно веселая безрассудная разрушительная сила.

— Чак сидел за убийство? — спросила Мадж.

— Мне сегодня рассказали, что десять лет назад он убил свою жену. Я еще не уточнял. Вам что-нибудь известно?

Она покачала головой. Ее лицо стало вытягиваться, словно сырое тесто под влиянием собственного веса.

— Наверное, это ошибка.

— Надеюсь. Кроме того, мне сказали, что его настоящее имя Томас Макги. Он когда-нибудь пользовался этим именем?

— Нет.

— Зато это очень хорошо увязывается с другим фактом, — сказал я, размышляя вслух. — Девушка, которую он посетил в «Прибое», до замужества носила это же имя. Он сказал, что она напомнила ему дочь. А я думаю, что она на самом деле его дочь. Он когда-нибудь говорил о ней?

— Никогда.

— И не приводил ее сюда?

— Нет. Он никогда бы не привел сюда дочь. — Она подошла к бутылке, которую опрокинула по дороге, поставила ее и снова упала на диван, словно этот поступок отнял у нее последние силы.

— Давно Бегли или Макги поселился у вас?

— Пару недель назад. Мы собирались пожениться. Так одиноко без мужчины.

— Могу себе представить.

Мое сочувствие словно вдохнуло в нее жизнь.

— Но они не остаются со мной. Я стараюсь, чтобы им было хорошо, но они не остаются. Не надо было мне разводиться с первым мужем. — Взгляд ее унесся в далекое прошлое. — Он относился ко мне как к королеве, но я была молода и глупа и не придумала ничего лучше, как бросить его.

Мы прислушались к шуму воды под домом.

— Вы думаете, Чак уехал с девушкой, которую вы называете его дочерью?

— Сомневаюсь, — ответил я. — А каким образом он уехал отсюда, миссис Герхард? На машине?

— Нет, он не позволил отвезти его. Сказал, что пойдет пешком и сядет на лос-анджелесский автобус. Он останавливается там, за углом, по требованию, вышел на дорогу со своим чемоданчиком и исчез. — Теперь в ее голосе сочетались нотки сожаления и облегчения.

— Когда?

— Около трех.

— У него были деньги?

— Наверное, только на билет. Но много у него не могло быть. Я давала ему деньги, но он брал только на самое необходимое и всегда повторял, что это взаймы и что он отдаст их, когда опубликует книгу. Но мне совершенно все равно, вернет он их или нет. Мне нужен он.

— Правда?

— Да. Чак — хороший человек. И мне совершенно наплевать, что он успел натворить за свою жизнь. Человек может измениться к лучшему. Он ни разу не обидел меня. — Это был еще один взрыв искренности. — Я доставляла ему неприятности. У меня сложные отношения с алкоголем. А он пил со мной только для того, чтобы мне не было одиноко. Не хотел, чтобы я пила одна. — Она моргнула водянистыми глазами. — Может, выпьете?

— Нет, спасибо. Мне пора. — Я встал. — Вы уверены, что он не сказал куда едет?

— В Лос-Анджелес, больше ничего. Он обещал, что даст мне знать о себе, но я не надеюсь на это.

— Дадите мне знать, если он позвонит или пришлет письмо?

Она кивнула. Я дал ей свою визитную карточку и сообщил, где остановился. Когда я вышел из дома, граница тумана уже подползла к шоссе.

По дороге к Брэдшоу я еще раз остановился у мотеля. Портье сказал, что Алекс так и не появлялся. Поэтому я не удивился, обнаружив его красный «порше» у дома Брэдшоу.

Над деревьями поднималась луна, и я дал волю своему воображению, представив себе Алекса и его невесту, уютно устроившихся в привратницкой и уже разрешивших все свои проблемы. Но тут я расслышал звуки женских рыданий, и золотые мечты рассеялись. Она плакала отчаянно и громко, это были звуки, напоминавшие вой смертельно раненного кота.

Дверь привратницкой была приоткрыта, и дорожка у входа освещена льющимся изнутри светом, который был словно выдавлен доносящимися из помещения криками. Я открыл дверь.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул Алекс.

Они сидели на диван-кровати в крохотной комнатке. Он обнимал ее за плечи, но это не было любовной сценой. Казалось, она изо всех сил сопротивляется, пытаясь освободиться из его объятий. Так в психиатрических больницах сестры часами держат буйных пациентов, чтобы не пеленать их в смирительные рубашки.

Блузка на ней была разорвана, одна грудь почти обнажилась. Долли попыталась отбиться от Алекса головой, и я увидел ее лицо. Оно было серым, помертвевшим, с застывшей маской отчаяния.

— Убирайтесь! — выкрикнула она мне.

— Нет уж, пожалуй, я побуду с вами, — ответил я обоим.

Я закрыл дверь и вошел в комнату. Ее рыдания начали постепенно затихать. Хотя рыданиями это было трудно назвать — ее глаза были застывшими и сухими. Она прижалась к Алексу. Он был бледен.

— Что случилось, Алекс?

— Не знаю. Я ждал ее здесь, она пришла несколько минут тому назад. Пока я от нее мало чего добился. Она страшно расстроена из-за чего-то.

— Это называется шок, — произнес я, размышляя, насколько он сам близок к этому состоянию. — С ней что-нибудь произошло?

— Похоже, — пробормотал он. Его взгляд был обращен внутрь себя, словно там он пытался найти силы, чтобы преодолеть новые несчастья.

— Она ранена, Алекс?

— Кажется, нет. Она бежала сверху вниз по дороге, а потом попыталась повернуть обратно. Она так сопротивлялась, когда я останавливал ее.

И тут, словно для того, чтобы продемонстрировать свои силы, она вырвала у Алекса руки и принялась колотить его по груди. Руки ее были в крови, на рубашке оставались красные отпечатки.

— Пустите меня! — умоляюще воскликнула она. — Я хочу умереть. Я заслужила это.

— Алекс, на ней кровь.

— Убита ее подруга.

— Это я во всем виновата, — вдруг произнесла она совершенно спокойно.

Он схватил ее за руки и прижал к себе. Он начал вести себя, как мужчина.

— Долли, успокойся. Ты говоришь ерунду!

— Ерунду? Она лежит там в крови, это я обрекла ее на смерть.

— О ком она? — спросил я Алекса.

— Какая-то женщина по имени Элен. Никогда в жизни не слышал о ней.

Зато я слышал.

Долли принялась что-то шептать, но так монотонно, быстро и невнятно, что я едва мог разобрать. Она была сатаной, и отец ее был сатаной, и отец Элен был сатаной, и они все были связаны кровавыми узами убийств, что делало их с Элен кровными сестрами, но Долли предала ее, и теперь она убита.

— Что ты сделала с Элен?

— Я не должна была приближаться к ней. Они все умирают, как только я приближаюсь.

— Это бред, — тихо сказал Алекс. — Ты никогда никому не причинила зла.

— Что ты обо мне знаешь?

— Все, что мне нужно. Я люблю тебя.

— Не смей говорить так. Тогда я еще больше хочу умереть. — Она сидела, выпрямившись в его объятиях, потом снова посмотрела на свои руки и зарыдала. — Я — преступница.

Алекс взглянул на меня потемневшими глазами:

— Что-нибудь понимаете?

— Не очень.

— Но вы же не думаете, что она на самом деле убила эту Элен? — Мы говорили, не обращая внимания на Долли, как будто она была глухой или сумасшедшей, и она не возражала.

— Мы даже не знаем еще, убит ли кто-нибудь, — произнес я. — Похоже, ваша жена страдает комплексом вины, но на самом деле это еще не значит, что она в чем-то виновата. Мне кое-что удалось узнать о ней сегодня. — Я присел рядом с ним на диван и спросил Долли:

— Как зовут твоего отца?

Казалось, она не слышала меня.

— Томас Макги?

Она резко кивнула, как будто ее кто-то толкнул сзади.

— Он чудовище. И меня превратил в чудовище.

— Каким образом?

Этот вопрос вызвал еще один монолог:

— Он застрелил ее, — она опустила голову, — и бросил в луже крови, но я сказала тете Алисе и полиции, и его судили, а теперь он снова сделал это.

— С Элен?

— Да, и я в этом виновата. Это все из-за меня.

Казалось, она получила странное удовольствие от постоянного признания собственной вины. Ее безжизненный вид, рыдания без слез, бессвязная речь и глубокие паузы — все это свидетельствовало о нарастающем душевном кризисе. Я чувствовал, что за этими чисто мелодраматическими самообвинениями скрывается тонкая богатая натура, которая находится под угрозой гибели.

— Лучше ее больше не спрашивать ни о чем, — сказал я Алексу. — Мне кажется, она уже не чувствует разницы между правдой и вымыслом.

— Вы так думаете? — вдруг злобно выкрикнула она. — Все, что я помню, — правда, а я помню себя с года, я помню все — ссоры и побои, пока он не застрелил ее.

— Заткнись, Долли! — оборвал я ее. — Или смени пластинку. Надо вызвать врача. У тебя в этом городе есть знакомый врач?

— Нет. Мне не нужен врач. Вызовите полицию. Я хочу сделать признание.

Она играла в опасную игру с нами, а главное, с собственным сознанием, балансируя на краю реальности, готовая в любой момент сорваться в бездонную пропасть безумия.

— Хочешь признаться в том, что ты чудовище? — спросил я.

Это не сработало. Она повторила совершенно буднично:

— Я — чудовище.

Метаморфоза происходила буквально на глазах. Хаотические силы, бушующие в ней, изменили очертания ее рта и нижней челюсти. Она тупо смотрела сквозь спутанные волосы. Я уже с трудом мог узнать в ней девушку, с которой разговаривал днем на ступеньках библиотеки.

Я повернулся к Алексу:

— Вы знаете каких-нибудь врачей в городе?

Он покачал головой. Короткие волосы Алекса шевелились от ужаса, как будто от жены к нему пробегали электрические разряды, но, казалось, никакая сила не заставит его расстаться с Долли.

— Я могу позвонить папе в Лонг-Бич.

— Может быть, попозже мы так и сделаем.

— Разве нельзя просто отвезти ее в больницу?

— Нам нужен частный врач, который мог бы защитить ее.

— От чего?

— От полиции, от психушки. Я хочу, чтобы она не отвечала ни на какие официальные вопросы, пока я не выясню все с Элен.

Долли захныкала:

— Я не хочу в психушку. У меня здесь был доктор, давным-давно. — Слава богу, ей хватило ума, чтобы испугаться, и страх подтолкнул ее к нам.

— Как его зовут?

— Доктор Годвин. Джеймс Годвин. Он психиатр. Я была у него в детстве.

— Здесь есть телефон?

— В доме. Миссис Брэдшоу позволяет им пользоваться.

Я вышел из привратницкой и направился к особняку. Туман дополз уже и сюда. Он спускался с гор и поднимался от океана.

В большом белом доме царила тишина, несколько окон светились. Я нажал звонок. За тяжелой дверью слабо звякнул колокольчик. Дверь открыла высокая темноволосая женщина в набивном хлопчатобумажном платье. Несмотря на грубые черты лица и следы прыщей на щеках, она была достаточно красива. Не успел я произнести слова как она сообщила мне, что мистера Брэдшоу нет дома, а миссис Брэдшоу ложится спать.

— Мне нужен всего лишь телефон. Я приятель юной особы из привратницкой.

Она подозрительно посмотрела на меня, и я подумал, не заразила ли меня Долли, не позаимствовал ли я у нее безумно-сомнамбулическую манеру поведения.

— Это очень срочно, — добавил я. — Ей нужен врач.

— Она заболела?

— Да, и очень серьезно.

— Что же вы оставили ее одну?

— Она не одна. С ней муж.

— Но она не замужем.

— Не будем сейчас обсуждать это. Вы мне дадите позвонить врачу?

Она неохотно отошла в сторону и проводила меня мимо винтовой лестницы в небольшой кабинет, уставленный книжными шкафами. На письменном столе, как путеводная звезда, горела лампа. Она указала на телефон и заняла наблюдательный пост у дверей.

— Будьте добры, выйдите. Это частный разговор. Потом можете обыскать меня.

Она фыркнула и скрылась. Я решил было позвонить Элен, но в справочнике не оказалось ее номера. Телефон доктора Годвина, к счастью, был. Я набрал номер. Голос, ответивший мне, был тихим и невнятным, трудно было определить, принадлежит он мужчине или женщине.

— Могу я поговорить с доктором Годвином?

— Доктор Годвин вас слушает. — Казалось, ему порядком наскучило произносить эту фразу.

— Меня зовут Лу Арчер. Я только что разговаривал с девушкой, которая говорит, что была вашей пациенткой. Ее девичье имя Долли или Дороти Макги. Она в плохом состоянии.

— Долли? Я не видел ее лет десять-одиннадцать. Что с ней случилось?

— Вы врач, и, я думаю, лучше бы сами осмотрели ее. Мягко говоря, у нее истерика, бессвязная речь о каком-то убийстве.

Он тяжело вздохнул. Другим ухом я услышал резкий крик миссис Брэдшоу:

— Мария, что там происходит?

— Он говорит, что Долли заболела.

— Кто говорит?

— Не знаю. Какой-то мужчина.

— Почему ты не сказала мне, что она больна?

— Я же вам только что сказала.

Доктор Годвин говорил тихим ровным голосом:

— Ничего удивительного, что все это снова проявилось. Еще в детстве она оказалась свидетельницей насильственной смерти, происшедшей в ее семье. Это глубоко потрясло ее. Девочка была очень ранима.

Я попытался выяснить истину:

— Ее отец убил мать, верно?

— Да. — Ответ прозвучал, как легкий выдох. — Бедное дитя, она сама обнаружила тело. А потом ее заставили выступать в качестве свидетеля на суде. До какого варварства мы иногда доходим... — Он замолчал и спросил уже совсем другим тоном: — Откуда вы звоните?

— От Роя Брэдшоу. Долли в привратницкой со своим мужем. Это на Футхилл-драйв...

— Я знаю, где это. К тому же я только что вернулся с обеда, где виделся с деканом Брэдшоу. Мне надо заехать еще к одному больному и сразу после этого я буду у вас.

Я повесил трубку и еще некоторое время посидел в кожаном вращающемся кресле Роя Брэдшоу. Стены, уставленные книгами, словно аккумулировали прошлое и отгораживали от современного мира и всех его ужасов. Мне очень не хотелось уходить отсюда.

В коридоре меня ждала миссис Брэдшоу. Мария исчезла. Старуха тяжело дышала. На ней был розовый шерстяной халат, ворот которого она придерживала над грудью.

— Что случилось с девочкой?

— Эмоциональный стресс.

— Поссорилась с мужем? Он совершенно неуправляем, я не могу ее осуждать.

— Все несколько сложнее. Я только что вызвал доктора Годвина. Она когда-то была его пациенткой.

— Вы хотите сказать, что она... — Она похлопала опухшими пальцами по вздувшейся на виске вене.

Мне не пришлось отвечать на ее вопрос: у дверей послышался звук тормозов, и в дом вошел Рой Брэдшоу. Туман словно прилизал его волосы и омыл узкое открытое лицо. Увидев нас, он тут же придал лицу официально замкнутое выражение.

— Ты сегодня поздно, — осуждающе произнесла миссис Брэдшоу. — Развлекаешься где попало, а я здесь сижу одна. Где ты был?

— На вечере встречи выпускников колледжа. Ты разве забыла? Ты же знаешь эти банкеты. Боюсь, я тоже внес посильный вклад в общую скуку. — Кажется, он начал догадываться, что произошло нечто более серьезное, нежели просто вспышка материнской ревности. — Что-нибудь случилось, мама?

— Этот человек говорит, будто девочка в привратницкой сошла с ума. Зачем же ты присылаешь ко мне сумасшедших?

— Я не присылал ее.

— А кто же?

Я попытался вмешаться, но они не слушали меня, полностью поглощенные пикировкой, которая, судя по всему, вошла у них в привычку еще со времен детства Роя.

— Или Лаура Сазерленд, или Элен Хагерти. Профессор Хагерти — ее научный консультант, так что, скорее всего, это сделала именно она.

— Кто бы там ни был, ты обязан объяснить им, чтобы впредь они были внимательнее. Если тебя не волнует моя безопасность...

— Меня волнует твоя безопасность. И даже очень. — Голос его дрожал, балансируя между гневом и смирением. — Я не имел ни малейшего представления, что с ней не все в порядке.

— До поры до времени с ней все было в порядке, — вмешался я. — Она пережила сильный шок. Я только что вызвал доктора Годвина.

Брэдшоу медленно повернулся ко мне. Выражение его лица было удивительно мягким и незамутненным, как у спящего ребенка.

— Я знаю доктора Годвина, — произнес он. — Чем был вызван шок?

— Еще неясно. Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

— Это мой дом, молодой человек, — дрожащим от возмущения голосом заявила миссис Брэдшоу.

Она обращалась ко мне, но адресовано это было, скорее, Рою, над которым она таким образом заносила свой финансовый хлыст. Он это хорошо понял.

— Я тоже живу здесь. У меня есть перед тобой определенные обязанности, которые я стараюсь добросовестно выполнять. Но у меня есть обязанности и перед моими студентами.

— Ну, конечно, твои драгоценные студенты. — Взгляд ее черных глаз стал насмешливым. — Очень хорошо. Наслаждайся своей личной жизнью, а я вообще могу уйти.

Она действительно направилась к входу, потуже обернув халат вокруг своего рыхлого тела, с таким видом, словно ее выставляли из дома в мороз и снежную бурю. Брэдшоу пошел за ней. Далее последовали толчки, всхлипывания, улещивания и наконец объятия — тут я отвел взгляд в сторону, — в результате чего с его помощью она стала тяжело подниматься по лестнице.

— Не думайте плохо о маме, — сказал он, спустившись вниз. — Она стареет, и ей все труднее становится справиться с неприятностями. У нее благородная душа, я-то это знаю.

Я не стал с ним спорить. Конечно, он ее знал лучше меня.

— Пойдемте в кабинет, мистер Арчер?

— Лучше обсудим все по дороге.

— По дороге?

— Я бы хотел, чтобы вы вместе со мной подъехали к Элен Хагерти, если знаете, где она живет. Боюсь, я сам не найду в темноте.

— С какой стати? Неужели вы отнеслись всерьез к маминым словам? Ей просто надо было излить душу.

— Понимаю. Но дело в том, что не она одна занималась сегодня излияниями. Долли занималась тем же и среди прочего сказала, что Элен убита. В качестве доказательства она продемонстрировала свои запачканные кровью руки. Я считаю, что надо бы съездить и посмотреть, в чем там дело.

Он сделал глотательное движение.

— Да, Конечно. Это недалеко отсюда. Всего несколько минут по тропинке. Но, я думаю, в темноте мы быстрее доберемся на машине.

Мы вышли на улицу и сели в его машину. У привратницкой я попросил его остановиться и заглянул внутрь. Долли лежала на диване лицом к стене. Алекс укрыл ее одеялом и стоял рядом, опустив руки.

— Доктор Годвин сейчас приедет, — сказал я тихо. — Попроси его задержаться, чтобы он повидался со мной.

Он кивнул, не глядя на меня. Его взгляд все еще был устремлен внутрь, словно ему открылись такие глубины духа, о существовании которых до сегодняшнего вечера он и не подозревал.

Глава 8

Машина Брэдшоу была снабжена ремнями, и он заставил меня пристегнуться, перед тем как мы тронулись. По дороге я рассказал ему все, что счел нужным, о признаниях Долли. Он произнес в ответ что-то сочувственное. Я предложил оставить машину внизу, перед поворотом к дому Элен. Мы вышли и тут же услышали завывания сирены со стороны океана — туман продолжал сгущаться.

Чуть ниже на дороге я различил контуры еще одной машины с откидным верхом, фары ее были пригашены. Надо было бы глянуть на нее, но я был настолько придавлен чувством собственной вины, что мне не терпелось узнать, жива ли Элен.

Окна ее дома слабо светились среди деревьев. Мы стали подниматься по крутой гравиевой дорожке, ведущей к дверям. Над нашими головами бесшумно скользнула сова, словно сгусток тумана, и, блеснув белым грудным опереньем, уселась на дерево с призывным уханьем. Издалека ей ответила еще одна. Они словно смеялись над нами, подражая печальным завываниям морской сирены.

Сверху послышался хруст гравия и отчетливые шаги. Я прикоснулся к рукаву Брэдшоу, и мы замерли. Постепенно перед нами стал вырисовываться контур человека.

На нем были пальто и шляпа, лица было не разглядеть.

— Привет!

Он не ответил. Судя по его движениям, он был молод и крепок. Бросившись нам навстречу, он оттолкнул меня и Брэдшоу, так что тот упал в кусты. Я попытался схватить незнакомца, но тот мчался с такой скоростью, что вырвался у меня из рук. Я кинулся за ним, ориентируясь в основном на звук его шагов, и выскочил на дорогу как раз в тот момент, когда он нырнул в свою машину. Завел мотор, зажглись фары, и мне удалось заметить только первые две цифры номера и то, что машина зарегистрирована в Неваде. Я вернулся к машине Брэдшоу и пометил в записной книжке: ФТ 37.

Я снова стал подниматься наверх. Брэдшоу уже был у дома. Он сидел, бледный, на ступеньке у входа. Свет, лившийся из дверей, освещал его фигуру, отбрасывая колеблющуюся тень на вымощенный плиткой дворик.

— Она мертва, мистер Арчер.

Я заглянул в дом. Элен лежала на боку сразу за дверью с круглым ранением на лбу. Кровь текла обильно, на изразцовом полу образовалась лужа. По краям ее кровь уже начала сворачиваться, словно прихваченная морозцем. Я прикоснулся к ее лицу. Она уже остывала. На моих часах было семнадцать минут десятого.

Между дверью и лужей крови я заметил отпечаток руки. По размерам она вполне могла принадлежать Долли. Возможно, она упала случайно, поскользнувшись, но меня не покидало ощущение, что это было сделано специально для того, чтобы предъявить ей обвинение в убийстве, хотя вполне возможно, что Долли имела к нему какое-то отношение.

Брэдшоу встал и с больным видом прислонился к косяку.

— Бедная Элен. Как ужасно! Вы думаете, этот парень, который нам встретился...

— Я думаю, что ее убили не меньше двух часов назад. Конечно, он мог вернуться для того, чтобы замести следы или забрать револьвер. По крайней мере, его поведение подозрительно.

— Конечно.

— Элен Хагерти когда-нибудь упоминала о Неваде?

Он изумился:

— По-моему, нет. А в чем дело?

— Наш дружок уехал в машине с невадским номером.

— А-а! Наверное, надо вызвать полицию.

— Да, думаю, они обидятся, если мы этого не сделаем.

— Вы вызовете? Что-то мне не по себе.

— Тем не менее лучше, если это сделаете вы, Брэдшоу. Она работала в колледже, и только вы сможете повлиять, чтобы они не раздували скандал.

— Скандал? Я не подумал об этом.

Он заставил себя пройти мимо тела к телефону, стоявшему в дальнем конце комнаты. Я быстро обошел остальные помещения. Спальня была почти пуста, если не считать табуретки и рабочего стола, на котором лежала стопка контрольных работ по спряжению неправильных французских глаголов, пачка книг, французских и немецких словарей, учебников, у стены стояли собрания поэзии и прозы. Я открыл одну из книг — на форзаце стоял лиловый штамп: «Профессор Элен Хагерти. Мейпл-Парк колледж, Мейпл-Парк, Иллинойс».

Вторая спальня была обставлена довольно вычурно новой французской мебелью, на полу лежал каракулевый ковер, тяжелые мягкие шторы ручной работы закрывали огромные окна. В шкафу висели платья и юбки лучших фирм, на нижней полке стоял ряд новых туфель. Ящики комода были забиты свитерами и интимными предметами дамского туалета. Не было ни писем, ни фотографий.

В ванной находилась треугольная, утопленная в полу ванна, пол застлан ковриком. На стеклянной полке стояли многочисленные баночки с кремами, косметикой и снотворным, из рецептов следовало, что выписано оно доктором Отто Шренком и получено в аптеке Томпсона в Бриджтоне, Иллинойс, семнадцатого июня этого года.

Я вывернул на ковер мусорную корзинку. Среди скомканных тампонов и косметических салфеток я обнаружил письмо в авиаконверте, посланное из Бриджтона неделю назад. Оно было адресовано миссис Элен Хагерти. Письмо было без обратного адреса и состояло из единственного листка, подписанного «мама».

"Дорогая Элен,

как мило было с твоей стороны послать мне открытку из солнечной Калифорнии. Это мой любимый штат, хотя я не была там уже целую вечность. Твой отец все обещает мне, что съездит со мной туда, но ему всегда что-нибудь мешает. Слава Богу, с давлением у него стало получше. Я очень рада, что у тебя все в порядке. Конечно, я бы хотела, чтобы ты изменила свое решение относительно развода, но, наверное, здесь уже ничего не поделаешь. Мне очень жаль, что вы с Бертом не смогли ужиться. По-своему он хороший человек. Но со стороны, конечно, всегда легко судить.

Отец все еще злится на тебя. Не позволяет мне даже упоминать твое имя. Он не может простить тебя за то, что ты уехала из дома, да и себя — ведь в ссоре никогда не бывает виновен один. Как бы там ни было, ты все же его дочь и не должна была с ним так разговаривать. Я не хочу ни в чем тебя обвинять и лишь надеюсь, что вы успеете помириться до его смерти. Ты же знаешь, Элен, мы не молодеем. Ты умная, образованная девочка и могла бы написать ему — для него это будет настоящий подарок. Ты ведь его единственная дочь, и услышать от тебя, что он «фашистское отродье»,— тяжело. Отец мучается уже двадцать лет. Напиши ему, пожалуйста".

Я кинул письмо обратно в корзину, потом вымыл руки и вернулся в гостиную. Брэдшоу сидел в плетеном кресле. Даже сейчас, в одиночестве, он сумел сохранить официальный вид, и я подумал, что, возможно, он вообще впервые видит смерть так близко. Я-то уже имел опыт в этом деле, но именно эта смерть причинила мне острую боль — ведь я мог предотвратить ее.

Туман за окном продолжал сгущаться. Он окутывал дом, создавая странное ощущение, что внешний мир растворился и мы с Брэдшоу летим в пространстве — два непохожих близнеца, объединенных трупом молодой женщины.

— Что вы сказали полиции?

— Я разговаривал лично с шерифом. Он сейчас приедет. Я сообщил ему только самое необходимое. Я не знал, надо ли ему что-нибудь говорить о миссис Кинкейд.

— Нам придется как-то объяснить причину нашего появления здесь. Но рассказывать все, что она говорила, не нужно. До вас просто дошли слухи.

— Вы действительно подозреваете ее?

— Пока у меня еще не сложилось определенного мнения. Посмотрим, что скажет доктор Годвин о ее состоянии. Надеюсь, он сможет поставить точный диагноз.

— Он лучший врач в городе. Как странно, мы с ним только что виделись, сидели рядом в президиуме на встрече выпускников, пока он не уехал.

— Да, он сказал, что виделся с вами.

— Мы с Джимом Годвином старые друзья. — Казалось, он пытается уцепиться за что угодно, только бы отключиться от действительности.

Я огляделся, на что бы присесть, но в комнате не было ничего, кроме шезлонга Элен. Я присел на корточки. Меня поражало в этом доме странное сочетание изысканной роскоши и голой нищеты, словно в нем одновременно проживали две разные женщины — принцесса и нищенка.

Я сказал об этом Брэдшоу, и он кивнул:

— Да, я тоже обратил на это внимание, когда заезжал сюда. Такое ощущение, что она тратила деньги на ерунду.

— А откуда она их получала?

— Я так понял, что у нее были какие-то личные средства. Естественно, она не могла бы так одеваться на одну профессорскую ставку.

— Вы хорошо ее знали?

— Не очень. Я участвовал вместе с ней в двух-трех мероприятиях в колледже. Потом у нас обнаружилась общая страсть к Хиндемиту. — Он соединил пальцы. — Она была... она была очень презентабельной женщиной. Но мы не были с ней близки ни в каких смыслах. Она не располагала к интимности.

Брови у меня поползли на лоб. Брэдшоу слегка покраснел.

— Ради Бога, я не имел в виду сексуальные отношения. К тому же она вообще была не из тех женщин, которые мне нравятся. Я хотел сказать, что она не любила откровенничать.

— Откуда она приехала?

— Из какого-то небольшого колледжа на Западе, кажется, Мейпл-Парка. Мы пригласили Элен на работу уже после ее переезда сюда. Это была срочная замена, вызванная тромбозом коронарных сосудов у доктора Фарранда. К счастью, Элен оказалась под рукой. Просто не знаю, что бы делал наш факультет современного языкознания, если бы не она.

В его тоне сквозило легкое сожаление об умершей и гораздо большая тревога о судьбе факультета, потерявшего преподавателя в разгар семестра. И хотя его волнение за судьбу собственного колледжа было совершенно естественно, что-то мне в этом не понравилось. И я сказал с желанием задеть его:

— Вам и вашему колледжу придется столкнуться с куда более неприятными проблемами, чем поиски преподавателя.

— Что вы имеете в виду?

— Вы не просто потеряли профессора. Я имел возможность побеседовать с ней сегодня утром, и, между прочим, она сообщила мне, что ее шантажируют.

— Как ужасно, — произнес он таким тоном, будто это сообщение потрясло его больше, чем сама смерть. — Но кто?..

— У нее не было ни малейшего представления, впрочем, как и у меня. Я подумал, может быть, вы что-нибудь знаете. У нее были враги в колледже?

— Даже не могу себе представить. Понимаете, мы с Элен не были настолько знакомы.

— А вот я успел с ней познакомиться за то короткое время, что мы провели вместе. И, насколько я понял, ее жизнь складывалась не только из семинаров и факультетских чаепитий. Вы не интересовались ее биографией перед тем, как пригласить на работу?

— Нет. Я уже сказал: это было срочное назначение, и, кроме того, это не входит в мои обязанности. Руководитель ее факультета доктор Гайзман высоко оценил представленные ею рекомендательные письма и принял ее на работу.

Было видно, что Брэдшоу пытается уйти от обсуждения этого вопроса. Я занес имя Гайзмана в свою записную книжку.

— Придется заняться ее прошлым. Как выясняется, она была замужем и недавно развелась. Кроме того, мне хотелось бы побольше узнать о ее взаимоотношениях с Долли. Судя по всему, они были довольно близки.

— Вы намекаете, что это была лесбиянская связь? У нас... — Он решил не доводить свою мысль до конца.

— Я ни на что не намекаю. Мне нужны сведения. Каким образом профессор Хагерти стала консультантом Долли?

— Я думаю, самым обычным.

— В чем заключается путь выбора консультанта?

— Когда как. Миссис Кинкейд состояла в старшей группе студентов, которым мы обычно позволяем самостоятельно выбирать себе консультантов — конечно, если они имеют свободные часы для занятий.

— Значит, Долли сама выбрала Элен Хагерти?

— Вполне возможно. Но это ведь могла быть и чистая случайность.

Как будто нас что-то подтолкнуло, мы одновременно повернулись и посмотрели на тело Элен. Оно лежало, маленькое и одинокое, в дальнем конце комнаты. Наш совместный полет в тумане длился уже довольно долго. Я взглянул на часы. С момента нашего приезда прошло всего четырнадцать минут. Казалось, время замедлило бег, разделившись на бесконечное число отрезков, как пространство Зенона, или поддавшись влиянию марихуаны.

С видимым усилием Брэдшоу оторвал взгляд от тела Элен. За эти мгновения с его лица окончательно исчезло выражение детскости. Он наклонился ко мне. Глубокие морщины разбегались от глаз и рта.

— Я не понял, что вам сказала миссис Кинкейд? Она призналась... призналась в убийстве?

— Полицейские или прокурор расценили бы это именно так. К счастью, никого из них не было рядом. За свою жизнь я слышал много правдивых и ложных признаний. С моей точки зрения, она говорит неправду.

— А как же кровь?

— Она могла поскользнуться и упасть.

— Так вы думаете, что мы не должны говорить об этом шерифу?

— Если вы не возражаете.

На его лице отразилась борьба противоречивых чувств, и после некоторого колебания он произнес:

— Да, лучше помолчать об этом, по крайней мере, пока. Как бы там ни было, она была нашей студенткой.

Брэдшоу не заметил, что использовал прошедшее время, и это очень огорчило меня. Думаю, что полицейская сирена принесла облегчение нам обоим. Вслед за машиной шерифа подъехала передвижная лаборатория. В несколько минут комната заполнилась людьми, полностью изменившими ее вид, — помощник прокурора, фотограф, эксперты. Она потеряла свою индивидуальность и потускнела, как любая комната в любой части света, где было совершено убийство. Как это ни странно, казалось, что люди в униформе совершают еще одно убийство, разрушая изысканную ауру дома Элен и превращая ее самое в кусок мяса, который поступит на лабораторные исследования для предъявления в суде. Когда над ней засверкали вспышки, мои нервы не выдержали.

Шериф Герман Крейн, широкоплечий мужчина, был одет в желто-коричневый габардиновый костюм. Единственным намеком на униформу была широкополая шляпа с кожаным ободом. Разговаривал он командным тоном.

Манера поведения обнаруживала в нем политикана, балансирующего между лестью и хамством. К Брэдшоу он обращался с показным почтением, словно тот был экзотическим оранжерейным растением.

Со мной он вел себя так, как со мной обычно ведут себя полицейские — с профессиональной подозрительностью: они всегда подозревают меня в преступной самостоятельности мышления. Мне удалось убедить шерифа снять с дежурства патрульную машину и отправить ее на поиски беглеца с невадским номером. Он стал жаловаться, что у него не хватает людей, и выражать сомнения, так ли уж необходимо выставлять на дорогах контрольные посты. И тут я понял, что в дальнейшем иметь с ним дело бесполезно.

Мы уселись: шериф — в шезлонг, я — в плетеное кресло — и занялись обсуждением происшедшего; помощник прокурора, владевший стенографией, записывал наш разговор. Я сообщил ему, что тело обнаружила Долли Кинкейд, жена моего клиента. Профессор Хагерти была ее научным консультантом. В данный момент Долли в шоковом состоянии и находится под наблюдением врача.

Не дожидаясь, когда шериф начнет выжимать из меня подробности, я, насколько это было в моих силах, передал ему свой разговор с Элен о том, что ее шантажировали. Упомянул я и о том, что она обращалась в полицию. Естественно, это было воспринято им как критика его ведомства.

— Я уже сказал, что у нас не хватает штатов, не хватает профессионалов. Все бегут в Лос-Анджелес — там хоть деньги платят, а что мы можем? — Он прекрасно знал, что я из Лос-Анджелеса, так что это обвинение было адресовано прямо мне. — Если я после каждого идиотского звонка буду выставлять у дома охрану, кто будет заниматься делом?

— Понимаю.

— Очень рад. Зато я кое-чего не понимаю — каким образом состоялся ваш разговор с пострадавшей?

— Профессор Хагерти пригласила меня к себе.

— Когда это было?

— Я не засекал время, незадолго до захода солнца. Я пробыл здесь около часа.

— Что она хотела?

— Просила меня остаться с ней, чтобы защитить ее. К сожалению, я этого не сделал. — Мне сразу стало легче. Как иногда простая фраза снимает тяжесть с души!

— Вы хотите сказать, что она собиралась нанять вас телохранителем?

— Да. — Какой смысл было рассказывать ему обо всех нюансах нашего разговора с Элен?

— А откуда ей стало известно, что вы занимаетесь такого рода деятельностью?

— Ну вообще-то я занимаюсь не совсем этим. Ей было известно, что я занимаюсь сыскной работой, — об этом она узнала из газеты.

— Ну что ж, понятно. Вы выступали сегодня в качестве свидетеля на процессе миссис Перрин. Наверное, я должен вас поздравить — она освобождена.

— Спасибо.

— Я-то придерживаюсь другого мнения. Эта шлюха виновна, и мы оба с вами это прекрасно знаем.

— Суд вынес оправдательный приговор, — спокойно парировал я.

— Присяжных можно обмануть, а свидетелей подкупить. Что-то вы слишком активно взялись за наш местный преступный мир, мистер Арчер. — В этом звучала скрытая угроза. Он небрежно махнул рукой в сторону тела: — Эта женщина, эта профессор Хагерти, вы уверены, что она не была вашей подружкой?

— В каком-то смысле мы подружились.

— За час?

— И часа бывает вполне достаточно. Впрочем, мы познакомились несколько раньше, в колледже, и еще там успели переговорить.

— А до сегодняшнего дня? Может быть, вы встречались раньше?

— Нет. Я познакомился с ней только сегодня.

Брэдшоу нервно крутился вокруг нас.

— Шериф, я могу засвидетельствовать это, чтобы хоть как-то облегчить вашу задачу.

Шериф поблагодарил его и снова повернулся ко мне.

— Значит, речь шла о деловом предложении, не более того?

— Да, но оно меня не заинтересовало. — Это было не совсем так, но я не знал, как объяснить это Крейну, чтобы не выглядеть полным идиотом.

— Почему?

— Я был занят другими делами.

— Какими?

— Миссис Кинкейд бросила своего мужа. Он нанял меня для установления ее местопребывания.

— Я что-то слышал об этом сегодня утром. Ну и что, вам удалось выяснить, почему она его бросила?

— Нет. В мою задачу входило лишь установить ее местопребывание. Я выполнил ее.

— И где же она была?

Я взглянул на Брэдшоу. Он неохотно кивнул.

— Она поступила в колледж, — произнес я.

— Вы говорите, что теперь она находится под наблюдением врача? Какого?

— Доктора Годвина.

— Психиатра? — Шериф расставил ноги и доверительно наклонился ко мне. — А почему это ей вдруг понадобился психиатр? Она что, сошла с ума?

— У нее истерика. Необходимо было вызвать врача.

— И где она сейчас?

Я снова взглянул на Брэдшоу. Он сказал:

— У меня дома. Она водила машину моей матери.

Шериф встал и махнул рукой:

— Ну так поехали к вам и поговорим с ней.

— Боюсь, что это невозможно, — откликнулся Брэдшоу.

— Почему?

— Она нездорова, и, думаю, доктор присоединится к моему мнению.

— Ну, естественно, пациенты Годвина за то и платят ему, чтобы он говорил то, что им надо. У меня уже были с ним столкновения.

— Знаю. — Брэдшоу побледнел, но ничем не выдал волнения. — Простите меня, шериф, но вы непрофессионал и вряд ли сможете понять моральный кодекс доктора Годвина.

Крейн так покраснел, что я думал, его хватит удар. Он не нашелся, что ответить. Брэдшоу, воспользовавшись его замешательством, продолжал:

— Я убежден, что миссис Кинкейд в ее нынешнем состоянии нельзя допрашивать. Да и какой в этом смысл? Если бы ей надо было что-то скрыть, она вряд ли бросилась бы рассказывать о случившемся первому встречному. Думаю, у нас хватит гуманности не подвергать бедную девочку такому испытанию только из-за того, что давать показания — ее гражданский долг.

— Что вы имеете в виду — «испытанию»? Я не собираюсь допрашивать ее с пристрастием.

— Надеюсь, вы вообще оставите ее в покое, по крайней мере, на сегодня. Я считаю, что любой допрос будет для нее жестоким испытанием, шериф, и полагаю, что большинство в нашем округе поддержали бы меня.

Крейн открыл было рот, чтобы возразить, но, вероятно, поняв, что переспорить Брэдшоу невозможно, закрыл его снова. Брэдшоу направился к выходу, я последовал за ним. Когда мы уже достаточно отошли от дома и нас не могли услышать, я поблагодарил его.

— У вас это отлично получилось с шерифом.

— Я никогда не любил этого хвастуна. К счастью, он сейчас не в фаворе. Он едва прошел на последних выборах. Большинство в нашем округе, включая доктора Годвина и меня, предпочли бы видеть у власти более просвещенных людей. Думаю, что со временем мы этого добьемся.

В привратницкой, казалось, не произошло никаких перемен. Долли так и лежала на диване, повернувшись лицом к стене. Брэдшоу и я остановились в дверях. Алекс с опущенной головой подошел к нам.

— Доктор Годвин пошел в дом позвонить. Он считает, что ее нужно отправить в больницу.

— Я все слышу, — монотонным голосом произнесла Долли. — Можешь говорить громко. Я знаю, ты хочешь от меня избавиться.

— Тихо, родная. — Это было хорошо сказано.

Долли замолчала. Она лежала абсолютно неподвижно. Алекс показал нам на дверь, и мы вышли, оставив щель, чтобы он мог видеть ее.

— Доктор Годвин боится попытки самоубийства, — тихо произнес он.

— Это настолько серьезно? — спросил я.

— Думаю, нет. Мне кажется, что и доктор Годвин так не считает. Он говорит, что это просто разумная предосторожность. Я сказал ему, что могу и сам сидеть с ней, но он считает, что я не гожусь для этого.

— Да, лучше вам поберечь силы для завтрашнего дня, — сказал Брэдшоу.

— Да. Завтра. — Алекс пнул ногой щетку для обуви, прибитую к двери. — Лучше я позвоню завтра отцу. Завтра суббота, и он, наверное, сможет приехать.

Со стороны дома послышались шаги. Из тумана вынырнул высокий мужчина в кожаном пиджаке. Его лысая голова поблескивала в льющемся из-за дверей свете.

— Привет, Рой, — дружелюбно обратился он к Брэдшоу. — Мне очень понравилась твоя речь, по крайней мере, та часть, которую мне удалось услышать. Я почувствовал себя чуть ли не в Афинах. К сожалению, как раз на самом интересном месте мне позвонила пациентка — ей было необходимо узнать, может ли она одна пойти посмотреть фильм по Теннесси Уильямсу. На самом деле она просто хотела, чтобы я пошел вместе с ней и спас ее от нервных потрясений. — Он повернулся ко мне: — Мистер Арчер? Я доктор Годвин.

Мы обменялись рукопожатиями, и он пристально посмотрел на меня, как будто собирался рисовать по памяти мой портрет.

У него было властное, с крупными чертами лицо, глаза то вспыхивали, то гасли, словно лампочки. По-видимому, он отдавал себе отчет в силе своего влияния на окружающих и, судя по всему, не злоупотреблял им.

— Хорошо, что вы позвонили мне. Мисс Макги — миссис Кинкейд нуждается в полном покое. — Он посмотрел в щелку двери. — Думаю, что ей уже лучше.

— Да, она успокаивается, — откликнулся Алекс. — Может быть, ей лучше остаться со мной?

Лицо Годвина приняло сочувствующее выражение. У него был очень подвижный рот, как у актера.

— Это будет неразумно, мистер Кинкейд. Я уже заказал место в госпитале. Не надо рисковать.

— А почему вы считаете, что она может предпринять попытку самоубийства?

— У нее слишком много скопилось. Я всегда очень боюсь возможности самоубийства, даже малейшего намека на это.

— Тебе удалось что-нибудь у нее узнать? — спросил Брэдшоу.

— Она была не очень-то разговорчива. Очень устала. Потерпит до завтра.

— Надеюсь, — сказал Брэдшоу. — Ее хочет допросить шериф. Я сделал все, что мог, чтобы удержать его.

Лицо Годвина помрачнело.

— Так, значит, действительно было убийство? Еще одно?

— Элен Хагерти, наша новая преподавательница, застрелена у себя дома сегодня вечером. Миссис Кинкейд, судя по всему, первая обнаружила тело.

— Бедняга, как ей не везет. — Годвин посмотрел на небо. — Мне иногда кажется, что боги действительно отворачиваются от некоторых людей.

Я попросил его объяснить, что он имеет в виду, но он покачал головой:

— Я слишком устал, чтобы рассказывать вам кровавую сагу семейства Макги. К счастью, многое уже стерлось в моей памяти. Почему бы вам не обратиться в судебный архив, там вы найдете все подробности.

— При других обстоятельствах этот совет был бы неоценим.

— Да? Но я действительно устал сегодня, а мне еще надо доставить ее в больницу и проследить, чтобы ее хорошо устроили. Так что сил хватит только на то, чтобы добраться до дому и лечь в постель.

— И тем не менее, доктор, нам надо поговорить.

— О чем?

Мне не хотелось говорить при Алексе, но ничего не оставалось делать, и я сказал, внимательно глядя на него:

— О возможности того, что она совершила это убийство, или, скажем, о возможности того, что она будет обвинена в этом. Кажется, она к этому стремится.

Алекс взвился:

— Она была не в себе, временно... Не можете же вы использовать против нее то, что она говорила...

Годвин положил ему руку на плечо.

— Не волнуйтесь, мистер Кинкейд. Сейчас мы все равно ничего не решим. Нам всем сейчас надо отдохнуть, особенно вашей жене. Я бы хотел, чтобы вы сейчас поехали вместе со мной, на случай если мне потребуется помощь по дороге. А вы, — он повернулся ко мне, — можете ехать следом, чтобы потом отвезти его домой. В любом случае вам надо сориентироваться, где расположена больница, потому что завтра в восемь, после визита к миссис Кинкейд, я бы хотел поговорить с вами. Годится?

— Завтра в восемь утра.

Он повернулся к Брэдшоу:

— А на твоем месте, Рой, я бы отправился к миссис Брэдшоу и поинтересовался, как она себя чувствует. Я дал ей успокоительного, а то она была очень возбуждена. Она убеждена, что ее окружают маньяки и убийцы. Думаю, тебе с большим успехом, чем мне, удастся переубедить ее.

Годвин действительно оказался мудрым и внимательным человеком. Как бы там ни было, все мы поступили так, как он сказал. Включая Долли. При помощи Алекса и Годвина она вышла из дома и послушно направилась к машине доктора, не сопротивляясь и не издавая ни звука. Вид у нее был такой, словно она шла на казнь.

Глава 9

Через час я уже сидел на кровати в мотеле. Теперь я уже ничего больше не мог сделать, разве что усугубить неприятности, обратившись за информацией к местным властям. В мозгу продолжали прокручиваться возможные варианты моих ошибок: я не оставил Бегли-Макги, не поймал человека из Невады.

Усилием воли я попытался отогнать навязчивые образы и заставил себя думать о Зеноне, который утверждал, что Ахиллес никогда не догонит черепаху. Это была умиротворяющая идея, если поставить себя на место черепахи, а впрочем, может быть, и Ахиллеса.

У меня в сумке была пинта виски. Доставая ее, я вспомнил об Арни Уолтерсе, своем коллеге, с которым мы вместе немало выпили. Я набрал номер его офиса, который, к счастью, находился в гостиной его дома. Арни я застал.

— Детективное агентство Уолтерса, — произнес он ленивым ночным голосом.

— Это Лу Арчер.

— А-а, ну это совсем другое дело. Я даже еще не собирался ложиться, так, пижаму примерял.

— С чувством юмора у тебя всегда было не в порядке, так что можешь не острить. Мне нужна небольшая услуга, отплачу при первой возможности.

Я услышал щелчок магнитофона и начал рассказывать о смерти Элен.

— Через пару часов после убийства человек, который меня интересует, вышел из дома убитой и уехал на черной или темно-синей машине с откидным верхом, я думаю — одна из последних моделей «форда» с невадским номером. Мне кажется, первые четыре знака я разобрал...

— Почему кажется?

— Было темно и к тому же туман. По-моему, первые четыре знака ФТ 37. Это молодой парень атлетического телосложения, рост пять футов одиннадцать дюймов, одет в темное пальто и темную фетровую шляпу. Лицо я не разглядел.

— Давно был у окулиста?

— Арни, не будь дебилом, ну хоть ненадолго.

— Говорят, взрослые граждане Соединенных Штатов теперь могут абсолютно бесплатно проходить обследование на глаукому.

Арни был старше меня, но очень не любил, когда ему об этом напоминали.

— Послушай, что с тобой случилось? Неприятности с женой?

— Никаких неприятностей, — откликнулся он жизнерадостно. — Она ждет меня в постели.

— Скажи Филис, что я люблю ее.

— Я скажу ей это от своего имени. Если мне удастся что-нибудь выяснить, хотя это и сомнительно, учитывая фрагментарность сведений, где тебя искать?

— Я остановился в мотеле в Пасифик-Пойнт. Но лучше позвони ко мне в Голливуд и запиши информацию на автоответчик.

Он сказал, что так и сделает. Повесив трубку, я услышал легкий стук в дверь. Это был Алекс. Он натянул брюки поверх пижамы.

— Я услышал ваш голос.

— Да, я звонил по телефону.

— Не помешаю?

— Нет. Заходи и выпей.

Он вошел в комнату с такой осторожностью, будто она была заминирована. Вообще за последние несколько часов движения его стали очень осторожными. Он был бос и передвигался по ковру абсолютно бесшумно.

На полке в ванной стояли два стакана, обернутые пергаментом. Я развернул их и налил виски. Мы сели на кровать и выпили, глядя друг на друга, как двойники, разделенные тонким слоем стекла.

Я чувствовал, насколько мы не похожи. Он был молод и неопытен, как раз в том возрасте, когда все причиняет боль.

— Я собирался звонить отцу, — сказал Алекс. — А теперь не знаю, делать ли это.

Мы помолчали.

— Может, он и не станет повторять «я же говорил, я же предупреждал», но смысл все равно будет такой. Семь раз отмерь, один раз отрежь, и прочая чушь в этом же роде. Дураки всегда впереди там, где даже святые осмотрительны...

— Ну, я думаю, это высказывание можно переиначить.

Святые всегда впереди там, где дураки осмотрительны. Хотя лично я не знаком со святыми.

— Считаете меня дураком?

— Ты вел себя очень хорошо.

— Спасибо, — холодно ответил он. — Даже если это и не соответствует действительности.

— Тем не менее это действительно так. И я знаю, что тебе было непросто.

Виски и моя искренность расплавили стеклянную стену между нами.

— Самое страшное было, — сказал он, — оставить ее в больнице. У меня было такое ощущение, что я... понимаете, предаю ее. Место очень похоже на что-то из Данте — плач, стоны... Долли такой нежный человек. Не представляю, как она это вынесет.

— И тем не менее, я полагаю, ей там будет лучше.

— Вы действительно думаете, что она сошла с ума?

— Какая разница, что я думаю? Завтра мы узнаем мнение специалиста. Совершенно очевидно, она временно не в себе. Я видел людей в гораздо худшем состоянии, и они выздоравливали.

— Значит, вы считаете, она поправится?

Он схватился за мою фразу, как за летящую трапецию, которая могла вырвать его из полной безнадежности и вернуть к надежде. Впрочем, я не хотел, чтобы он слишком в ней укреплялся.

— Меня больше волнует юридическая сторона дела, а не медицинская.

— Неужели вы действительно думаете, что она убила эту свою подругу, Элен? Я знаю, что она сама призналась, но ведь это невозможно! Понимаете, я знаю Долли. В ней нет ни капли агрессивности. Она удивительно добрый человек. Не может убить паука.

— Алекс, я только сказал, что эта возможность не исключена. И я хотел, чтобы Годвин знал об этом с самого начала. Он может очень многое сделать для твоей жены.

— Моей жены, — удивленно повторил Алекс, словно пробуя эти слова на вкус.

— Она твоя законная жена. Но это еще не значит, что я тебя к чему-то принуждаю. У тебя всегда есть выход, и ты можешь им воспользоваться.

Стакан подпрыгнул в его руке. Мне показалось, будто он с трудом сдержался, чтобы не выплеснуть виски мне в лицо.

— Я не брошу ее в беде. А если вы считаете, что именно это я должен сделать, то можете катиться ко всем чертям.

Только теперь я окончательно понял, как он мне нравится.

— Просто тебе необходимо знать об этом. Многие на твоем месте именно так и поступили бы.

— Я не из них.

— Так я и думал.

— Отец меня, конечно, назвал бы дураком, но мне все равно, виновна она или нет. Я остаюсь.

— Это будет немало тебе стоить.

— А, так вам нужны деньги?

— Дело не во мне. Я могу подождать. Впрочем, как и Годвин. Я просто думаю о дальнейшем. Возможно, завтра тебе потребуется опытный адвокат.

— Зачем? — Он был славный малый, но соображал замедленно.

— Судя по сегодняшнему вечеру, можно смело сказать, что основная трудность будет заключаться в том, чтобы не дать Долли оговорить себя. А это значит, что она ни в коем случае не должна попасть в руки властей, то есть ее нужно держать в каком-то недосягаемом для них месте, где к тому же за ней будут ухаживать соответствующим образом. В этом деле может помочь хороший адвокат. Обычно в уголовных делах адвокаты не любят работать бесплатно.

— Вы действительно думаете, что это так серьезно... что она в такой опасности? Или просто пытаетесь запугать меня?

— Сегодня вечером я разговаривал с местным шерифом, и мне очень не понравилось, как заблестели его глаза, когда дело дошло до Долли. Шериф Крейн не дурак. Он прекрасно понял, что я рассказал ему не все. А когда он сам докопается до семейной предыстории, он вцепится в Долли изо всех сил.

— Семейной предыстории?

— Да, до того, что ее отец убил ее мать. — Взваливать на него еще и это было жестоко. И все же лучше ему услышать это от меня, чем от мерзостного существа, выползающего в три часа ночи из-под подушки и называющегося нашим подсознанием. — Как я понял, он был осужден здесь, здесь и проходил процесс. Вероятно, шериф Крейн участвовал в сборе улик для вынесения обвинения.

— И история словно повторяется. — Теперь в голосе Алекса звучал страх. — Я правильно расслышал? Значит, вы сказали, что этот Чак Бегли, человек с бородой, ее отец?

— Кажется, да.

— С него все и началось, — произнес он словно про себя. — После его прихода в воскресенье она ушла. Как вы думаете, что произошло между ними?

— Не знаю, Алекс. Может, он угрожал ей за то, что она свидетельствовала против него. Как бы там ни было, он напомнил ей прошлое. И она не смогла соединить весь ужас прошедшего со своим счастливым замужеством, потому и убежала.

— Все равно не понимаю, — произнес он. — Как у Долли может быть такой отец?

— Ну, я не генетик. Но мне известно, что большинство непрофессиональных убийц не соответствуют уголовному типу. Я собираюсь получше все разузнать об этом Бегли-Макги и связанном с ним убийстве. Подозреваю, что у тебя бесполезно спрашивать, не рассказывала ли Долли что-нибудь об этом?

— Она никогда даже словом не обмолвилась о своих родителях, кроме того, что они умерли. Теперь я понимаю почему. И я не виню ее... — Он оборвал себя и затем продолжил: — за то, что она мне не рассказала всего.

— Она с лихвой компенсировала это сегодня вечером.

— Да. Ну и денек. — Он помотал головой, словно пытаясь уложить все события в должной последовательности. — Мистер Арчер, скажите мне правду. Вы верите ей, верите, что она виновата в смерти этой женщины? И своей матери?

— Я не помню даже половины того, что она говорила.

— Это не ответ.

— Я думаю, кое-какие ответы мы получим завтра. В этом мире все очень сложно. А самая сложная штука — человек.

— Не могу сказать, что вы успокоили меня.

— Это и не входило в мою задачу.

Он допил виски и медленно встал.

— Вам надо отдохнуть, а я пойду позвоню. Спасибо за виски. — Он повернул ручку двери. — И за разговор.

— Не за что. Собираешься звонить отцу?

— Нет. Я решил не делать этого.

Я почувствовал странное удовлетворение. По возрасту я вполне годился ему в отцы, собственного сына у меня не было, так что, наверное, мое чувство было как-то связано с этим обстоятельством.

— Прости, а кому ты собираешься звонить, или тебе не хочется говорить об этом?

— Долли попросила меня связаться с ее тетей Алисой. Я никак не мог собраться с духом, просто не знал, что ей сказать. Я ведь даже не знал о ее существовании до сегодняшнего вечера.

— Она упоминала о ней. А когда Долли попросила тебя позвонить ей?

— Уже в больнице, перед самым моим уходом. Она хочет, чтобы та к ней приехала. Не знаю, насколько это разумно.

— Это зависит от того, что собой представляет тетя. Она живет здесь, в городе?

— Нет, в Индиан-Спрингс. Долли сказала, что она входит в руководство округа. Мисс Алиса Дженкс.

— Давай попробуем.

Я нашел имя и номер в телефонном справочнике, набрал код и передал трубку Алексу. Он взял ее и посмотрел на нее так, как будто видел впервые в жизни.

— Что мне ей сказать?

— Сообразишь по ходу дела. А когда закончишь, передай трубку мне.

Из трубки раздался раздраженный голос:

— Да, кто это?

— Я — Алекс Кинкейд. Это мисс Дженкс?.. Мисс Дженкс, мы незнакомы с вами, но дело в том, что я недавно женился на вашей племяннице... На вашей племяннице, Долли Макги... Да, всего несколько недель тому назад, а сейчас она серьезно заболела... Нет, это связано с психикой... У нее сильный стресс, и она хотела бы увидеть вас. Она в Пасифик-Пойнт, в Уитморской больнице. Ею занимается доктор Годвин.

Он замолчал. Пот выступил у него на лбу. На другом конце провода что-то говорили.

— Она говорит, что не может приехать завтра, — наконец произнес он, прикрыв трубку рукой. — Может быть, в воскресенье?.. Да, хорошо... Я остановился в мотеле. Алекс Кинкейд. До встречи.

— Передай мне трубку, — напомнил я.

— Минуточку, мисс Дженкс. Тут со мной один джентльмен, мистер Арчер, он хотел бы поговорить с вами. — Он передал мне трубку.

— Здравствуйте, мисс Дженкс.

— Здравствуйте, мистер Арчер. Простите, а могу я поинтересоваться, по какому праву вы звоните мне в час ночи? — Это был не простой вопрос. Голос был одновременно взволнованным и раздраженным, хотя она явно умела владеть собой.

— Я частный детектив. Очень сожалею, что нарушил ваш сон, но дело в том, что все не ограничивается обычным эмоциональным стрессом. Убита женщина.

Она охнула, но не промолвила ни слова.

— Ваша племянница является свидетельницей убийства. Возможно, зайдет речь и о ее соучастии. Как бы там ни было, она нуждается в серьезной помощи. Насколько мне известно, вы ее единственная родственница, за исключением отца...

— Можете не упоминать о нем. Он не имеет к ней никакого отношения. И никогда не имел. — Она говорила резким, холодным тоном. — Кто убит?

— Научный руководитель и подруга вашей племянницы, профессор Элен Хагерти.

— Никогда о ней не слышала, — произнесла она нетерпеливо и одновременно с некоторым облегчением.

— У вас еще будет возможность узнать о ней много интересного, если вас волнует судьба собственной племянницы. Вы были близки с Долли?

— Да, пока она жила со мной. Я вырастила ее после смерти матери. — Она снова заговорила холодным тоном. — Том Макги имеет к этому убийству какое-нибудь отношение?

— Возможно. Он здесь, в городе, или, по крайней мере, был здесь.

— Так я и знала! — торжествующе воскликнула она. — Они не имели права выпускать его. Они должны были "отправить его в газовую камеру за то, что он сделал с моей сестрой.

Она задохнулась от неожиданного взрыва гнева. Я подождал молча и, поскольку она не намерена была продолжать, сказал:

— Мне нужно срочно обсудить с вами все подробности того дела, но я думаю, что не по телефону. Я был бы вам очень признателен, если бы вы завтра смогли приехать сюда.

— Это исключено. И не надо меня провоцировать. Завтра днем у меня чрезвычайно важное заседание, которое продлится, вероятно, до вечера. Будут представители из Сакраменто.

— А как насчет утра?

— Утром мне нужно будет подготовиться к заседанию. Мы планируем обсуждение новой программы соцобеспечения округа. — В ее голосе появились истерические нотки, столь свойственные старым девам, когда их ставят перед необходимостью каких-либо внезапных перемен. — Если я не выступлю по этому проекту, я могу лишиться места.

— Ну что вы, мисс Дженкс, этого нельзя допустить. Насколько далеко вы находитесь от Пасифик-Пойнт?

— Семьдесят миль, но я уже вам сказала, что не смогу приехать.

— Я приеду сам. Не уделите ли вы мне часик утром, ну, скажем, около одиннадцати?

Она заколебалась:

— Да, если это так важно. Я встану на час раньше, чтобы все успеть. Буду дома в одиннадцать. Вы знаете адрес? Центральная улица.

Я поблагодарил ее, распрощался с Алексом и улегся в постель, внушив себе проснуться в половине седьмого.

Глава 10

Когда я утром собрался уходить, Алекс еще спал. Я не стал будить его отчасти из эгоистических соображений, отчасти потому, что пробуждение не принесло бы ему радости.

Туман на улице был все таким же густым. Его волны затопили Пасифик-Пойнт, превратив город в какой-то придаток океана. Я выехал за ворота мотеля в серый безрадостный мир, съехал вниз на шоссе и направился к больнице, лавируя между фарами, проплывавшими мимо, словно глубоководные рыбы. Незаметно для себя я пересек почти весь город с запада на восток и остановился на грузовой стоянке.

Я никогда не имел дела с людьми, которые по долгу службы должны уметь хорошо говорить. Как приятно было сидеть за стойкой рабочего ресторанчика, где слова произносились только в случае необходимости или для того, чтобы пошутить с официанткой, чем я с удовольствием и занялся. Кстати, ее звали Стелла, и она работала с такой скоростью, что, казалось, могла соперничать с автоматом.

Она расцвела в улыбке и сообщила, что это цель ее жизни.

Конечный пункт моего путешествия располагался неподалеку от шоссе, на оживленной улице, застроенной в основном новыми жилыми домами. Их изысканные пастельные цвета вперемежку с редко рассаженными пальмами выглядели в тумане тусклыми и невыразительными.

Больница располагалась в бежевом одноэтажном здании, украшенном лепкой, и занимала довольно большой участок. Я позвонил в дверь ровно в восемь. По-видимому, доктор Годвин уже ждал меня, так быстро он распахнул дверь.

— А вы, оказывается, пунктуальны, мистер Арчер.

Сегодня его глаза были столь же непроницаемыми, как само утро. Когда он повернулся, чтобы закрыть за нами дверь, я обратил внимание на то, что он постоянно сутулится. На нем был свежий халат.

— Садитесь. Поговорим здесь.

Мы находились в небольшом помещении — приемной или холле. Я сел в одно из старых, потрепанных кресел, стоявших полукругом у телевизора. Через закрытую дверь из глубины больницы доносился звон посуды и бодрые голоса медсестер, для которых начинался новый рабочий день.

— Вы здесь работаете, доктор?

— Не совсем. Хотя здесь лежат в основном мои пациенты. Вот только что провел несколько сеансов шоковой терапии. — Он разгладил складки халата. — Наверное, я не чувствовал бы себя таким шарлатаном, если бы понимал, почему после электрошока больным становится лучше. Все-таки и в нашей науке, и в искусстве мы подчас находимся на уровне чисто эмпирических знаний. Но им действительно становится лучше. — Он вдруг усмехнулся, но эта усмешка коснулась только рта, глаза его были по-прежнему внимательными и выжидающими.

— А Долли?

— Думаю, ей тоже лучше, хотя ночью мы ничего не делали. Но я бы хотел понаблюдать ее по крайней мере неделю. Здесь.

— С ней можно поговорить?

— Я бы не хотел, чтобы вы или кто бы то ни было другой, даже отдаленно связанный с миром преступлений и наказаний, разговаривал с ней. — И чтобы избежать дальнейших пререканий по этому поводу, он уселся в соседнее кресло и попросил у меня сигарету.

— Почему? — спросил я, поднося ему зажигалку.

— Мне не нравится закон в его нынешнем примитивном виде. Он допускает использование того, что люди произносят в состоянии душевного расстройства, а потом их привлекают к ответственности как здоровых. Я уже давно борюсь с этим.

Он откинул на спинку кресла свою тяжелую лысую голову и принялся пускать в потолок клубы дыма.

— Судя по тому, что вы сказали, закон представляет для Долли определенную опасность.

— Это было соображение общего порядка.

— Которое вполне можно отнести и к Долли. Доктор, давайте не будем играть в кошки-мышки. Мы по одну сторону баррикад. Я не утверждаю, что девушка в чем-то виновна, только думаю, что она знает то, что помогло бы мне найти убийцу.

— А если она виновна? — Он взглянул на меня испытующе.

— Тогда я бы хотел, чтобы мы совместно добивались смягчения приговора, но для этого нужно отыскать смягчающие обстоятельства. И помните, я представляю интересы ее мужа. Так она виновна?

— Не знаю.

— Вы же с ней разговаривали утром?

— Говорила в основном она. Я не задавал вопросов. Обычно я жду и внимательно выслушиваю. Так можно узнать больше всего. — Он посмотрел на меня многозначительно, словно намекая на то, что я тоже должен пользоваться этим методом.

Я замолчал и приготовился ждать. Результата не последовало. В дверном проеме появилась пухлая женщина с длинными черными распущенными волосами. Она протянула руки к Годвину.

Он с царственным величием поднял руку:

— Доброе утро, Нелл.

Она улыбнулась и тихо исчезла, словно снова погрузилась в сон.

— Вы мне очень поможете, если сообщите, что говорила Долли сегодня утром.

— А может, помешаю. — Годвин загасил сигарету в синей керамической пепельнице. — Между вами и мной есть существенная разница. Все, что мне говорит пациент, является профессиональной тайной. Для вас не существует такого понятия. Если вы откажетесь сообщить известные вам сведения суду, вас просто посадят за решетку. Мне же это не грозит.

— Меня неоднократно пытались привлечь по этой причине. Поэтому я могу гарантировать, что полиции ничего не удастся из меня выудить без моего на то желания.

— Ну хорошо, — решительно кивнул Годвин. — Меня очень беспокоит Долли, попробую объяснить вам причину этого без всяких медицинских терминов. Может быть, вам удастся составить объективное представление из моих субъективных впечатлений.

— Доктор, вы же обещали без медицинской терминологии.

— Прошу прощения. Начнем с ее биографии. Впервые я увидел Долли, когда ей было десять лет. Ее привезла ко мне мать Констанция Макги по настоянию сестры. Долли не была счастливым ребенком. На мой взгляд, ей угрожало нервное расстройство, которое при определенных обстоятельствах могло проявиться. А уж обстоятельства всегда находятся. Ее отец Макги был безответственным и грубым человеком. Он не мог выполнять своих родительских обязанностей, был неуравновешен в отношениях с девочкой, дурно на нее влиял, наказывал, постоянно ругался с женой и в конечном итоге бросил ее. Или она бросила его, что, в общем-то, не имеет особого значения. Я бы предпочел иметь его своим пациентом вместо Долли, поскольку именно он был причиной всех бед этой семьи. Но, к сожалению, он был недосягаем.

— Вы когда-нибудь видели его?

— Нет, он не приходил даже на консультации, — с сожалением произнес Годвин. — Если бы мне удалось с ним встретиться, может быть, мне удалось бы предотвратить убийство. А может, и нет. Насколько мне известно, он был человеком, абсолютно не приспособленным к жизни. Ему нужна была помощь, но он ее ни от кого не получил. Я думаю, вы понимаете мое сожаление по поводу того огромного разрыва, который существует между законом и психиатрией. Никто не интересуется такими людьми, как Макги, пока они не совершат преступления. И тогда их, естественно, тащат в суд и сажают на десять — двадцать лет. Вместо того чтобы госпитализировать, их отправляют в тюрьму.

— Макги уже на свободе. Он здесь, в городе. Вы знали об этом?

— Долли сказала мне утром. Это одна из причин ее стрессового состояния. Можете себе представить, какое чувство вины и беспокойства может испытывать человек с тонкой душевной организацией, выросший в атмосфере жестокости и неуравновешенности. Самое сильное чувство вины возникает у детей, когда им приходится в целях самозащиты восставать против собственных родителей. Клинический психолог, с которым я работал, помог Долли выразить свои чувства в лепке и других видах детского творчества. Сам я мало чем мог помочь ей, так как у детей отсутствует аналитический аппарат. Я просто пытался взять на себя роль спокойного и терпеливого отца, чтобы помочь ей обрести чувство уверенности, которого ей так не хватало. И все шло хорошо, пока не случилось это несчастье.

— Вы имеете в виду убийство?

Он горестно кивнул.

— Однажды ночью, обезумев от унижения и ярости, Макги ворвался в дом ее тети в Индиан-Спринг, где они тогда жили, и застрелил Констанцию. Кроме Долли, в доме никого не было. Она услышала выстрел и увидела убегающего Макги. Потом обнаружила труп.

Он сидел и медленно покачивал головой, как будто она была тяжелым беззвучным колоколом.

— Как она отреагировала на случившееся? — спросил я.

— Не знаю. Я не могу охотиться на пациентов с лассо. Долли у меня больше не появлялась. Мать, которая привозила ее ко мне, умерла, а мисс Дженкс, ее тетя, слишком занята.

— Подождите, но ведь вы сказали, что именно Алиса Дженкс посоветовала направить Долли к вам?

— Да. И она платила за лечение. Но после несчастья она, возможно, поняла, что больше не потянет. Как бы там ни было, но я не видел Долли с тех пор до вчерашнего вечера. За одним исключением. Я видел ее в суде, когда она свидетельствовала против Макги. Кстати, перед началом заседания я поймал судью и попытался ему доказать, что ее присутствие недопустимо. Но она была главным свидетелем, и они получили разрешение тети. Она тихо вошла в зал маленькими шажками и вела себя, как робот, затерявшийся во враждебном мире.

При этих воспоминаниях он вздрогнул и полез под халат в поисках сигареты. Я дал ему прикурить и закурил сам.

— Что она сказала в суде?

— Очень коротко и просто. Думаю, что ее как следует натаскали. Она услышала выстрел, выглянула из окна спальни и увидела отца, бегущего с револьвером в руке. Дальше ее спросили, угрожал Макги когда-нибудь Констанции физической расправой. Она сказала, что да. На этом все было закончено.

— Вы уверены?

— Да. И это не просто ничем не аргументированные воспоминания, как они любят говорить. Я делал записи на суде и сегодня утром их просмотрел.

— Зачем?

— Они являются частью ее истории болезни, и, надо сказать, существенной. — Он выдохнул дым и посмотрел сквозь него на меня долгим и внимательным взглядом.

— То, что она говорит сейчас, чем-нибудь отличается от ваших записей?

На лице его отразились противоречивые чувства. Он был эмоциональным человеком, а Долли была для него почти дочерью, потерянной на многие годы.

— То, что она говорит сейчас, — полный абсурд. Я не только не верю в это, но думаю, она и сама не слишком этому верит. Она не настолько больна.

Он замолчал и, пытаясь собраться с мыслями, глубоко затянулся. Я не стал его торопить, а, последовав его же совету, терпеливо подождал. На этот раз метод сработал — он продолжил:

— Теперь она говорит, будто не видела Макги той ночью и, более того, что он вообще не имеет никакого отношения к убийству. Она утверждает, что ее свидетельские показания были ложью, к которой ее принудили взрослые.

— Интересно, почему она говорит об этом сейчас?

— Не имею ни малейшего понятия. Естественно, за десять лет разлуки мы во многом утратили взаимопонимание. И, конечно, она не может простить мне, как она считает, предательства — того, что я не был с ней рядом, когда она оказалась в беде. Но что я мог сделать? Не мог же я отправиться в Индиан-Спрингс и выкрасть ее у тетки?

— Вы хорошо заботитесь о своих пациентах, доктор.

— Да. Забочусь. И очень устаю от этого. — Он погасил сигарету. — Кстати, эту пепельницу делала Нелл. Неплохо для первого раза.

Я пробормотал что-то одобрительное. Звон посуды постепенно стих, и из глубины здания донесся жалобный старческий крик.

— Может быть, то, что она говорит, и не такой уж абсурд, — сказал я. — Ведь визит Макги в гостиницу настолько поразил Долли, что она не смогла совладать с собой.

— Вы наблюдательны, мистер Арчер. Именно так все и было. Он доказывал ей свою невиновность. Кроме того, нельзя забыть, что по-своему она любила отца. И он вполне мог убедить Долли, что она ошиблась и виновна она, а не он. Детские воспоминания в значительной мере определяются эмоциями.

— Вы хотите сказать, виновна в лжесвидетельстве?

— Убийстве. — Он наклонился ко мне. — Сегодня утром она сказала мне, что сама убила свою мать.

— Но каким образом?

— Словом. Тут-то и начинается абсурдная часть. Долли утверждает, что своим ядовитым языком убила и свою мать, и свою подругу Элен, а к тому же отправила за решетку отца.

— Она объяснила, что имеет в виду?

— Пока нет. Возможно, эти проявления комплекса вины лишь поверхностно связаны с убийствами.

— Вы хотите сказать, что она обвиняет себя в убийстве, чтобы искупить какую-то другую вину?

— Вполне возможно. Это достаточно распространенный механизм. Я знаю абсолютно точно, что она не убивала свою мать и, что еще существеннее, не клеветала на своего отца. Я уверен — Макги был виновен.

— Суд может ошибаться даже в серьезных делах.

— Об этом деле мне известно больше, чем было известно суду, — произнес он самоуверенно.

— От Долли?

— Из разных источников.

— Буду вам очень признателен, если вы поделитесь со мной своими сведениями.

Взгляд его стал холодным.

— Я не могу этого сделать. Я должен уважать тайны своих пациентов. Но вы можете поверить мне — Макги убил свою жену.

— Почему же тогда Долли чувствует себя виновной?

— Уверен, со временем все прояснится. Возможно, это связано с ее обидой на родителей. Желание отомстить им за их несчастливый брак было вполне естественным. Она вполне могла вообразить себе смерть матери и заключение отца, прежде чем все это произошло. А когда мстительные фантазии бедного ребенка реализовались, что она могла ощущать, кроме вины? Все это Макги разбудил в ней своим приходом, а теперь еще этот несчастный случай... — Он развел руками, словно ему не хватало слов.

— Смерть Элен Хагерти не несчастный случай, а умышленное убийство, хотя бы по той причине, что рядом не было найдено оружия.

— Да, понимаю. Я имею в виду то, что Долли обнаружила тело, а это, безусловно, было случайно.

— Интересно, почему же она обвиняет себя и в убийстве Элен? Я не очень понимаю, как вы увязываете это с детскими обидами.

— Никак. — В его голосе начало звучать раздражение. И он решил скрыть его за маской профессионала. — Вам незачем вникать в особенности психических реакций. Ваше дело — объективные факты, а мое — субъективное состояние. — Это было грубовато, и он смягчил это очередной философемой: — Естественно, объективное и субъективное, мир внешний и мир внутренний связаны. Но иногда они идут, словно параллельные линии, пересекающиеся в бесконечности.

— Хорошо, давайте займемся объективными фактами. Долли сказала, что убила Элен Хагерти ядовитым языком. Она больше ничего не говорила по этому поводу?

— Нет, еще кое-что говорила, но очень сумбурно. По-моему, Долли считает, что именно ее дружба с Элен стала причиной смерти последней.

— Они были дружны?

— Я бы сказал, да, хотя между ними была разница в двадцать лет. Долли ей очень доверяла, и та платила взаимностью. Судя по всему, у нее тоже были сложности в отношениях с отцом, так что удержаться от сравнения с Долли было довольно трудно. Они были откровенны друг с другом. Вообще-то не очень здоровая ситуация, — сухо добавил он.

— Она что-нибудь говорила об отце Элен?

— Долли считает, что он был подкуплен и участвовал в каком-то убийстве, но это может быть чистой фантазией — дублирующий образ собственного отца.

— Однако это не так. Отец Элен действительно полицейский, и сама Элен считала его лгуном.

— Откуда вы это знаете?

— Я читал письмо ее матери по этому поводу. Мне бы хотелось поговорить с ее родителями.

— В чем же дело?

— Они живут в Бриджтоне, штат Иллинойс.

Для меня это было далековато. Однако мысль о том, что и эта возможность не может быть исключена, уже возникла в моей голове. Мне приходилось сталкиваться с делами, которые раскрывались постепенно и медленно, словно расползающаяся почва, которая обнажает скрытые под плотным покровом настоящего слои давно минувшего. Может быть, и убийство Элен было связано с таинственным убийством в Иллинойсе, происшедшим двадцать лет назад, когда Долли еще не было на свете. Я не стал говорить об этом доктору Годвину, но мысль была соблазнительная.

— К сожалению, больше ничем не смогу вам помочь, — произнес он. — Надо идти — пора делать обход.

К больнице подъехала машина, я услышал, как хлопнула дверца и раздались шаги. С неожиданной скоростью Годвин вскочил и еще до того, как успели позвонить, открыл дверь.

Я не мог разглядеть посетителей из-за его спины, но они явно не были желанными. Годвин занял жестокую оборону.

— Доброе утро, шериф, — произнес он.

Крейн был, напротив, настроен вполне дружелюбно.

— Черт знает что, а не утро. Сентябрь — лучший месяц у нас, а из-за этого проклятого тумана закрыли аэропорт.

— Вы ведь не погоду приехали сюда обсуждать.

— Это верно. Я слышал, вы укрываете тут беглянку от правосудия?

— Кто это вам сказал?

— У меня есть свои источники информации.

— Можете их уволить, шериф. Они вас дезинформируют.

— Возможно, доктор. Но ведь вы не будете отрицать, что миссис Долли Кинкейд, она же Макги, находится в этом здании?

Годвин помрачнел. Он явно был в нерешительности.

— Не буду.

— Вы же только что сказали, что ее здесь нет. Чего вы добиваетесь, доктор?

— Чего добиваетесь вы? Миссис Кинкейд не скрывается от закона. Она находится здесь лишь потому, что больна.

— Отчего же она заболела? Не выносит вида крови?

Годвин поджал губы — казалось, он сейчас плюнет шерифу в лицо. Я со своего места не видел шерифа и не хотел его видеть — мне представлялось, что лучше не попадаться ему на глаза.

— Вшивый день, доктор, и не только из-за погоды. Вчера вечером в нашем городе было совершено убийство. Думаю, вы уже слышали об этом. Вероятно, миссис Кинкейд сообщила вам.

— Вы что, обвиняете ее в убийстве? — спросил Годвин.

— Пока нет.

— Тогда вон отсюда!

— Вы не имеете права так со мной разговаривать.

Годвин стоял неподвижно, но дышал так часто, словно только что пробежал стометровку.

— В присутствии свидетеля вы обвинили меня в том, что я помогаю миссис Кинкейд скрыться от закона. Я могу подать в суд на вас за клевету и клянусь, что так и сделаю, если вы не прекратите преследовать меня и моих пациентов.

— Я совершенно не это имел в виду. Как бы там ни было, я имею право допросить свидетельницу.

— Возможно, через некоторое время. В настоящее время миссис Кинкейд получает сильные седативные средства. И я, по крайней мере в течение ближайшей недели, не могу дать согласия на ее допрос.

— Недели?

— А может, и больше. И я рекомендую вам и не пытаться настаивать. Я готов предстать перед судом и засвидетельствовать, что полицейский допрос в настоящее время представляет реальную угрозу ее здоровью, а может быть, и жизни...

— Не верю.

— А меня совершенно не волнует, верите вы или нет.

Годвин захлопнул дверь и прислонился к ней, задыхаясь от негодования. Сестры в белых халатах то и дело заглядывали к нам, будто им здесь было что-то надо. Доктор махнул рукой, чтобы они не утруждали себя.

— Вы выдержали настоящую битву, — сказал я с нескрываемым восхищением.

— Они причинили ей слишком много зла, когда она была ребенком. И я не позволю снова истязать ее.

— Откуда они узнали, что Долли здесь?

— Не имею ни малейшего представления. Я обычно доверяю персоналу. — Он испытующе посмотрел на меня. — Вы никому не говорили?

— Никому, кто бы имел отношение к правосудию. Алекс сказал Алисе Дженкс, что Долли здесь.

— Полагаю, что этого не следовало делать. Мисс Дженкс давно уже занимается общественной деятельностью в округе, и они с Крейном старые приятели.

— Неужели она выдала собственную племянницу?

— Не знаю. — Годвин сорвал с себя халат и бросил его в кресло, на котором я сидел. — Я прощаюсь с вами.

И он потряс связкой ключей, как тюремщик.

Глава 11

Я проехал уже с полдороги, когда выглянуло солнце. Туман внизу был похож на белое море, образующее заливы в отрогах гор. С вершины перевала, где я ненадолго остановился, открывался вид на новые горы, закрывавшие горизонт.

Широкая долина внизу была залита светом. На холмах, среди дубов, пасся скот. Выводок перепелок, словно взвод подвыпивших солдат, пересек дорогу перед моей машиной. В воздухе стоял запах свежескошенного сена, и у меня было чувство, словно я участник пасторали, не подвластной времени.

Город не разрушил этого ощущения, хотя по дороге мне то и дело попадались станции обслуживания и многочисленные забегаловки, торгующие гамбургерами и жареным черепашьим мясом. Здесь сохранялась атмосфера старого Запада и царила та же нищета. Преждевременно состарившиеся женщины в глинобитных двориках приглядывали за коричневыми ребятишками. На главной улице большая часть прохожих, скрывающихся под широкополыми шляпами, была явно индейского происхождения. На домах висела реклама родео.

Алиса Дженкс жила на центральной улице в одном из лучших домов. Это было двухэтажное белое здание с большими балконами, отделенное от улицы широким зеленым газоном. Я вышел из машины, прошел по траве и, обмахиваясь шляпой, прислонился к перечному дереву. У меня оставалось пять минут до назначенного часа.

На веранду вышла респектабельная дама в синем платье. Она оглядела меня с таким видом, словно я был взломщик, замысливший ограбить ее дом в одиннадцать утра. Потом она спустилась вниз и направилась ко мне.

Солнце вспыхивало в стеклах ее очков, превращая ее глаза в подобие прожекторов.

Вблизи она выглядела уже не столь устрашающе. Карие глаза, скрывающиеся за очками, выдавали волнение. Губы были на удивление полными и мягкими, но глубокие жесткие морщины, сбегавшие вниз от основания носа, сжимали их с обеих сторон. Строгое синее платье, как панцирь, облегало ее плоскую грудь, и его старомодный покрой придавал ей какой-то неряшливый вид. Местное горячее солнце задубило и высушило ее кожу.

— Вы мистер Арчер?

— Да. Как дела, мисс Дженкс?

— Как видите, жива. — У нее было сильное мужское рукопожатие. — Пойдемте на веранду, там поговорим.

Резкость ее движений и речи выдавали сильное нервное возбуждение, но она умела держать себя в руках. По-видимому, этому научила ее вся предшествующая жизнь. Она кивнула мне на кресло, а сама устроилась на плетеном стуле напротив, спиной к улице. Мимо осторожно, словно канатоходцы, проехали три мальчика-мексиканца на потрепанном велосипеде.

— Я не знаю, что вы от меня хотите, мистер Арчер. Судя по всему, моя племянница попала в очень неприятную историю. Я сегодня утром разговаривала со своим знакомым...

— Шерифом?

— Да. Он считает, что Долли просто скрывается от него.

— И вы сказали шерифу Крейну, где она находится?

— Конечно. Разве я не должна была этого делать?

— Он явился прямо в больницу, чтобы допросить ее, но доктор Годвин не впустил его.

— Доктор Годвин очень любит командовать. Лично я считаю, что, если человек виноват, с ним нечего нянчиться и возиться, как с младенцем, и к членам моей семьи это относится точно так же, как и ко всем остальным. Наша семья всегда была законопослушной, и, если Долли есть что сообщить властям, она должна это сделать. Я считаю, что правда превыше всего, чего бы это ни стоило.

Это была настоящая речь. Похоже, она продолжала свой старый спор с доктором Годвином по поводу показаний Долли в суде.

— Иногда это обходится очень дорого, особенно когда касается близких людей.

Она посмотрела на меня, поджав губы, словно я ее только что обвинил в непозволительной слабости.

— Близких?

У меня в запасе был всего час, и я пока плохо представлял себе, как ее расколоть.

— Просто я исхожу из того, что вы любите Долли.

— Мы с ней не виделись последнее время... Она изменилась ко мне... Но я всегда буду любить ее. Это не значит, — глубокие морщины еще резче обозначились в углах ее рта, — что я посмотрю сквозь пальцы, если она действительно в чем-нибудь виновна. Я занимаю определенное общественное положение...

— Какое?

— Отвечаю за социальное обеспечение в округе, — провозгласила она и нервно оглянулась на пустую улицу, словно ожидая нападения, которое лишит ее занимаемого поста.

— Социальное обеспечение начинается с собственной семьи.

— Вы будете поучать меня, как я должна вести себя в частной жизни? — Этот вопрос не нуждается в ответе. — Могу сказать сразу, что не советую вам этого делать. Как вы думаете, кто воспитал ребенка, после того как у сестры развалилась семья? Конечно, я. Я приютила их обеих, а после убийства сестры воспитала Долли как собственную дочь. Я дала ей все, что могла — одела, обула, помогла получить образование. Когда ей потребовалась независимость, я предоставила ее, дала деньги, чтобы она могла поехать в Лос-Анджелес. Что еще я должна была сделать?

— Доверять ей сейчас, хотя бы ввиду отсутствия улик. Не знаю, что вам сказал шериф, но уверен — он смотрит на вещи со своей колокольни.

Ее лицо помрачнело.

— Шериф Крейн никогда не ошибается.

У меня снова возникло ощущение, что мы находимся в двух разных временных измерениях. Казалось, бы, мы говорили об отношении Долли к убийству Элен Хагерти, и Макги не упоминался, но на самом деле мы обсуждали вопрос о его виновности.

— Все полицейские допускают ошибки, — сказал я. — Людям свойственно ошибаться. Более того, я вполне допускаю, что вы, и шериф Крейн, и судья, и двенадцать присяжных, и все остальные ошибались относительно Томаса Макги и обвинили невинного человека.

Она рассмеялась мне в лицо.

— Ну это просто смешно. Вы не знаете Тома Макги. Он способен на все. Спросите кого угодно. Он напивался, являлся сюда и избивал ее. Не раз мне приходилось вставать в дверях с револьвером, чтобы он не ворвался в дом. А сколько раз, после того, как Констанция оставила его, он ломился в дверь и кричал, что вытащит ее за волосы. Только я не давала ему войти. — Она яростно тряхнула головой, и прядь седых, жестких, как проволока, волос упала ей на лицо.

— Что Макги было нужно от нее?

— Он хотел ощущать власть. Ему нужно было, чтобы Констанция ему подчинялась. Но он не имел никакого права на это. Семья Дженксов — одна из старейших в городе. А Макги — отбросы общества, они до сих пор живут на подаяния. Хуже него в их семейке вообще не было никого, но моя сестра не смогла его раскусить, пока он ухаживал за ней в своей белоснежной морской форме. Она вышла за него, несмотря на возражения отца. А Макги превратил ее жизнь в ад, после чего отправил на тот свет. Так что можете не стараться. Вы просто не знаете его.

Сойка на перечном дереве услышала ее резкий голос и откликнулась жалобным криком.

— Из-за чего он убил вашу сестру? — спросил я под птичий крик.

— Из-за своей дьявольской природы. Он предпочел уничтожить то, чем не мог обладать. Проще простого. И неправда, что у нее был другой мужчина. Она была верна ему до последнего дня. Несмотря на то что они уже жили врозь, моя сестра оставалась чиста.

— А кто говорил, что у нее был другой мужчина?

Она взглянула на меня, и кровь отлила от ее лица. Казалось, она лишилась той уверенности, которую ей придавал праведный гнев.

— Ходили слухи, — глухо промолвила она. — Нелепые грязные слухи. Как всегда бывает, когда в семье размолвка. Возможно, их распускал сам Макги. Я знаю, что его адвокат настаивал на этой версии. А мне оставалось только сидеть и слушать, как он пытается очернить имя моей сестры, после того как его подзащитный уже отправил ее на тот свет. Но судья Гахаган внятно объяснил присяжным, что это всего лишь версия, лишенная каких бы то ни было оснований.

— Кто был адвокатом Макги?

— Старая лисица Джил Стивенс. К нему обращаются только виновные, и он обирает их до последней нитки, обещая вытянуть из непрятностей.

— Но Макги ему не удалось вытянуть.

— Чуть не удалось. Десять лет — ничтожная цена за убийство. Он должен был получить смертную казнь. Его нужно было убить.

Она была неумолима. Энергичным жестом руки она откинула назад упавшую на лицо прядь волос. Ее седеющая голова была уложена одинаковыми маленькими завитками, напоминавшими море на старых чеканках. Такая непримиримость, подумал я, может быть вызвана двумя причинами — праведной уверенностью или угрызениями совести, которые порождают сомнения в своей правоте. Я не знал, сообщать ли ей о новой версии Долли, но в конце концов решил найти время и проинформировать ее об этом до своего отъезда.

— Мне необходимы подробности убийства. Вам не слишком тяжело будет к ним вернуться?

— Я могу многое перенести. Что вам надо?

— Как это случилось?

— Я была на собрании «Дочерей Отечества». В тот год меня выбрали президентом местной группы. — Воспоминания об этой деятельности помогли ей вернуться в прошлое.

— И все же, думаю, вы знаете об этом больше, чем кто-либо другой.

— Несомненно. За исключением Тома Макги, — напомнила она мне.

— И Долли.

— Да, и Долли. Ребенок был здесь, в доме, с Констанцией. Они к этому времени жили со мной уже несколько месяцев. В половине десятого девочка поднялась наверх. Констанция шила внизу. Моя сестра замечательно шила, почти вся одежда Долли была сделана ею. В тот вечер она шила ей платье. Оно все было запачкано кровью.

Казалось, мисс Дженкс была не в состоянии забыть тот суд. Ее взгляд помутнел — она снова и снова проигрывала ритуал судебного заседания в своей душе.

— При каких обстоятельствах было совершено убийство?

— Очень простых. Он вошел через парадную дверь, уговорив Констанцию открыть ему.

— Как ему удалось это сделать? Она ведь уже знала о его дурных намерениях.

Она отмела мое возражение одним движением руки.

— Он мог уговорить кого угодно. Как бы там ни было, между ними состоялся разговор. Видимо, он, как всегда, уговаривал ее вернуться к нему, а она отказывалась. Долли слышала их голоса, постепенно накалявшиеся в ходе спора.

— Где она находилась?

— Наверху, в спальне. — Мисс Дженкс указала на потолок веранды. — Скандал разбудил ребенка, и она услышала выстрел. Она подошла к окну и увидела, как Макги бежит к улице с дымящимся револьвером в руке. Она спустилась вниз и обнаружила свою мать в луже крови.

— Она была еще жива?

— Нет, уже мертва. Смерть наступила мгновенно, выстрел пришелся прямо в сердце.

— Какой системы было оружие?

— Шериф полагал, что это револьвер среднего калибра. Его так и не нашли. Вероятно, Макги выбросил его в море. Его арестовали в Пасифик-Пойнт на следующий день.

— По показаниям Долли?

— Бедняжка, она была единственной свидетельницей.

Мы словно подписали негласное соглашение, что Долли существует только в прошлом. Как бы там ни было, но напряжение между нами рассеялось, возможно, потому, что мы оба избегали вопроса о ее сегодняшнем положении. Я воспользовался этим и спросил мисс Дженкс, не могу ли я осмотреть дом.

— Зачем вам это нужно?

— Вы очень хорошо описали убийство. Теперь я хочу попробовать соотнести ваш рассказ с реальной обстановкой.

— У меня осталось совсем мало времени, и, честно говоря, я не знаю, смогу ли я все это вынести, — с сомнением заметила она. — Я очень любила сестру.

— Я понимаю.

— Что вы пытаетесь доказать?

— Ничего. Просто хочу понять, как все это случилось. Ведь это моя работа.

Работа, обязанность — эти слова для нее кое-что значили. Она встала, открыла переднюю дверь и указала на место, где лежало тело ее сестры. Естественно, на вышитом коврике уже не осталось следов убийства, совершенного десять лет назад. В доме вообще не было никаких следов, след оставался лишь в душе Долли и, судя по всему, ее тетки.

Меня удивило то, что обе — мать Долли и Элен — были убиты в дверях своего дома оружием одного калибра, которое, возможно, держала одна и та же рука. Я не сказал об этом мисс Дженкс. Это привело бы только к очередному взрыву ее ненависти к Макги.

— Выпьете чашку чая? — неожиданно спросила она.

— Спасибо, нет.

— Может, кофе? Я пью растворимый. Это быстро.

— Хорошо. Спасибо.

Она оставила меня в гостиной одного. Гостиная была отделена от столовой раздвижными дверями и обставлена старой темной мебелью прошлого века. На стенах вместо картин висели разнообразные высказывания. Одно из них напомнило мне дом моей бабушки. Оно гласило: «Он — Молчаливый Свидетель любого разговора». Это же высказывание, вышитое бабушкиной рукой, висело у нее в спальне. Поэтому она всегда разговаривала шепотом.

В углу стоял большой рояль, закрытый на ключ. Я попробовал открыть крышку, но она не поддалась. На рояле стояла фотография — две женщины и девочка. В одной из них я узнал мисс Дженкс. Она выглядела столь же величественно, хотя была и моложе. Другая женщина, гораздо более миловидная, держалась с наивной серьезностью провинциальной красавицы. Обе они держали за руку девочку — Долли в возрасте лет десяти.

Мисс Дженкс раздвинула двери и вошла в комнату с кофейным подносом в руках.

— Это мы втроем. — Она сказала это таким тоном, как будто две женщины и ребенок и составляют полноценную семью. — А это рояль моей сестры. Она замечательно играла. А я так и не научилась.

Она протерла очки. Трудно сказать, отчего они запотели — от охвативших ее воспоминаний или от кофейного пара. Она принялась рассказывать о детских достижениях Констанции — награда за исполнительское мастерство, награда за голосовые данные, замечательные успехи в школе, особенно по французскому языку, — все говорило за то, что она, как и Алиса, должна поступить в колледж, но тут как раз и возник этот сладкоречивый дьявол Макги...

Я не стал допивать кофе и вышел в холл. Там попахивало плесенью, которая так часто заводится в старых домах. На стене висели оленьи рога, рядом стояло зеркало. Увидев свое отражение, я подумал, что похож на привидение, пытающееся вернуться в глубины прошлого. Да и женщина, шедшая за мной, скорее, напоминала призрак, пустую оболочку, лишенную жизни. Казалось, от нее тоже исходил запах плесени.

В конце холла находилась лестница, устланная резиновым ковриком. Я направился к ней.

— Вы не возражаете, если я взгляну на комнату Долли?

Она не успела возразить.

— Теперь я занимаю эту комнату.

— Я ничего не трону.

Шторы были опущены, она зажгла для меня свет. Лампу прикрывал розовый абажур, придававший всей комнате розоватый оттенок. На полу лежал толстый и мягкий, розовый ковер. Поистине королевская кровать была накрыта розовым покрывалом. Оборки из розового шелка свисали с изысканного трюмо, этим же шелком было обито кресло.

У окна стоял стул с высокой спинкой, также обитой розовой тканью, рядом на полу лежал открытый журнал. Мисс Дженкс проворно подняла его и свернула, чтобы скрыть обложку. Но мне хватило одного взгляда, чтобы узнать издание, — это была «Настоящая любовь».

Я направился к окну, по щиколотку утопая в розовом пуху ее фантазий, и приподнял штору. За окном виднелась терраса, за ней перечное дерево и моя машина. По улице снова катили трое мексиканцев на велосипеде: один — на руле, другой — на сиденье и третий — на багажнике, только теперь за ними еще бежала рыжая дворняжка.

— Так нельзя ездить, — произнесла мисс Дженкс из-за моего плеча. — Надо будет сказать о них прокурору. И этой собаке нельзя бегать без поводка.

— Но она абсолютно безобидна.

— Может, и безобидна, но два года назад у нас был случай бешенства.

— Меня больше интересуют события десятилетней давности. Какого роста была тогда ваша племянница?

— Она была высокой девочкой для своего возраста. Около четырех с половиной футов. А в чем, собственно, дело?

Я встал на колени, что соответствовало названному росту. Из такого положения я видел кружевные ветки перечного дерева и большую часть своей машины, все остальное было скрыто. Фигуру человека, вышедшего из дома, можно было бы увидеть не менее чем в сорока футах от дверей. Конечно, я проводил свой эксперимент в спешке и экспромтом, но его результат заставил меня задать вопрос, который все время крутился в моей голове:

— Вечер был темный? — Я встал с колен.

Она прекрасно поняла, что я имел в виду.

— Да. Было темно.

— Я не вижу уличных фонарей.

— Да. У нас нет уличного освещения. У нас бедный город, мистер Арчер.

— Луна светила?

— Нет. По-моему, нет. Но у моей племянницы превосходное зрение. Она различала даже крапинки на птицах...

— По вечерам?

— Ну всегда ведь есть какой-то свет. Как бы там ни было, она бы узнала своего отца. — Подумав, мисс Дженкс поправилась: — Она его и узнала.

— И сказала вам об этом?

— Да. Я была первой, кому она это сказала.

— Вы не расспрашивали ее о подробностях?

— Нет. Она была слишком потрясена. Я не хотела подвергать ее мучениям.

— Но вы, не задумавшись, сделали это, заставив ее выступить в качестве свидетеля на суде.

— Это было необходимо, необходимо для того, чтобы вынести обвинение. И это не принесло ей вреда.

— Доктор Годвин придерживается другого мнения. Он считает, что вред, нанесенный ей этим, сказывается и по сей день, что он и вызвал нынешнее состояние Долли.

— Мы с доктором Годвином придерживаемся разных мнений по этому вопросу. Если вам интересно мое мнение, я считаю, что он вообще опасный человек. Он не уважает власти, а я не испытываю доверия к таким людям.

— Ну когда-то вы доверяли ему. Вы же направили к нему лечиться свою племянницу.

— Тогда я о нем ничего не знала.

— Скажите, а почему вы решили, что она нуждается в медицинской помощи?

— Сейчас. — Она все еще пыталась сохранить дружеский тон, хотя мы оба чувствовали, что внешняя благопристойность скрывает нашу неприязнь друг к другу. — Долли плохо успевала в школе. Ее не любили, она чувствовала себя несчастной. Ничего удивительного при таких родителях — я имею в виду ее отца, который превратил их семейную жизнь в кошмар. Я решила помочь девочке. Мы ведь живем не в деревне, — произнесла она таким тоном, словно сама сомневалась в справедливости своего утверждения. — Даже живущие на благотворительные пособия могут позволить себе консультацию, если они в ней нуждаются. И я убедила сестру отвезти девочку в Пасифик-Пойнт к доктору Годвину. Авторитетнее его у нас в то время никого не было. Констанция возила ее к нему по субботам почти целый год. Состояние ребенка значительно улучшилось — этого у доктора Годвина не отнять. Да и Констанция стала чувствовать себя увереннее, счастливее, веселее.

— Она тоже лечилась?

— Думаю, что да, во всяком случае, еженедельные поездки в город ей помогли. Она вообще хотела переехать в город, но на это не было денег. Поэтому, уйдя от Макги, она переехала ко мне. Это ей немного помогло. Но для Макги было невыносимо видеть, как к ней возвращается достоинство. И он убил Констанцию, как мясник.

Чувствовалось, что и десять лет спустя ее мысли неотступно крутятся вокруг одного и того же.

— Почему вы прервали курс лечения Долли? Ведь после случившегося она нуждалась в нем более, чем когда-либо.

— Ее было некому возить. Я работаю по субботам. Ведь когда-то я должна заниматься делами. — Она смущенно умолкла, что случается с честными людьми, которые могут лишиться дара речи, если им приходится быть неискренними.

— И, кроме того, вы поссорились с Годвином из-за свидетельских показаний вашей племянницы.

— Да, и я не стыжусь этого, что бы он там ни говорил. Я не причинила ей зла, позволив выступить против отца. Может, это даже послужило ей во благо. Во всяком случае, ей нужно было освободиться от гнета пережитого.

— Как выясняется, ей не удалось этого и по сей день. Все сохранилось в ее памяти. — «Впрочем, как и в вашей, мисс Дженкс», — подумал я. — Хотя теперь она рассказывает о происшедшем несколько иначе.

— Иначе?

— Она говорит, что не видела своего отца в день убийства. Она отрицает какую бы то ни было его причастность к убийству.

— Кто вам это сказал?

— Годвин. Он с ней разговаривал сегодня. И она сказала ему, что солгала в суде, потому что так хотели взрослые. — Я преодолел искушение продолжить, вовремя вспомнив, что почти наверняка она все передаст своему другу шерифу.

Она посмотрела на меня так, словно я подверг сомнению дело всей ее жизни.

— Я убеждена — он исказил смысл ее слов. Он использует Долли, чтобы доказать свою правоту.

— Сомневаюсь, мисс Дженкс. Годвин сам не верит тому, что она говорит.

— Вот видите! Она или сошла с ума, или говорит неправду! И не забывайте — в Долли течет кровь Макги! — Она смутилась от собственной горячности и, отведя взгляд, принялась оглядывать свою розовую комнату, словно ища свидетелей абсолютной бескорыстности собственных намерений. — Простите, я не хотела. Я люблю свою племянницу. Просто... копаться в прошлом оказалось труднее, чем я думала.

— Извините меня. Я уверен, что вы любите свою племянницу и что вы не могли заставить ее солгать на суде.

— Кто это сказал?

— Никто. Я же говорю, что вы не та женщина. Вы не могли так поломать душу ребенка.

— Нет, — подтвердила она. — Я не имею никакого отношения к обвинениям, выдвинутым Долли против своего отца. Она рассказала мне все тем же вечером, через полчаса после того, как все это случилось. И я ни минуты не сомневалась в том, что она сказала. Это было слишком похоже на правду.

Но зато я сомневался, что мисс Дженкс говорит правду. Я не хочу сказать, что она лгала, скорее, просто скрывала что-то. Она говорила тихо и осторожно, как бы опасаясь того свидетеля, о котором напоминало изречение, висевшее в гостиной. Взгляда моего она продолжала избегать, краска медленно поднималась от ее тяжелой шеи к лицу.

— Я сомневаюсь в физической возможности опознать кого бы то ни было, даже собственного отца, на таком расстоянии темным вечером, не говоря уже о дымящемся револьвере в руке, — произнес я.

— Но следствие признало эти показания Долли. Ей поверили и шериф Крейн, и окружной прокурор.

— Полицейские и прокуроры всегда с радостью принимают улики или псевдоулики, которые их устраивают.

— Но Том Макги виновен. Он виновен.

— Возможно.

— Так почему же вы пытаетесь убедить меня, что нет? — Краска стыда, как это часто бывает, постепенно превращалась в краску гнева. — Я не хочу вас слушать.

— На вашем месте я поступил бы наоборот. Ведь вы ничего не теряете. Я пытаюсь расследовать старое дело только потому, что через Долли оно связано с делом Хагерти.

— Вы считаете, что она убила мисс Хагерти?

— Нет. А вы?

— Шериф Крейн считает ее основной подозреваемой.

— Он вам так сказал, мисс Дженкс?

— Почти. Он спросил у меня, как я отнесусь к тому, что он вызовет ее на допрос.

— Ну и как вы отнесетесь?

— Не знаю, я так расстроилась. Я давно не видела Долли. Она вышла замуж, не сообщив мне. Она всегда была хорошей девочкой, но ведь она могла измениться.

У меня было такое чувство, что это вырвалось из самой глубины сердца мисс Дженкс: «Она всегда была хорошей девочкой, но ведь она могла измениться».

— Почему бы вам не позвонить Крейну и не попросить у него отложить допрос? Ваша племянница нуждается в бережном отношении.

— Так вы считаете, что она невиновна?

— Я уже сказал. Попросите его отложить допрос, иначе он проиграет на следующих выборах.

— Я не могу это сказать. Он занимает более высокий пост в округе. — Она уже было задумалась над этим, но движением головы отогнала от себя эту мысль. — Ну вот, больше я не могу уделить вам ни минуты. Вероятно, уже начало первого.

Мне пришлось уйти. Это был длинный час. Она проводила меня вниз до веранды, и, когда мы прощались, мне показалось, что она хочет сказать что-то еще. Ее лицо приняло выжидающее выражение, но за этим ничего не последовало.

Глава 12

Туман стал не таким густым у побережья, но солнце не выглянуло, и рассеянный белый свет слепил глаза. Портье в мотеле сообщил мне, что Алекс с мужчиной постарше уехал в новом «крайслере». Его собственная машина находилась на стоянке.

Я купил сандвич и съел его у себя в комнате, потом кое-кому позвонил. Дежурный в суде ответил, что получить сегодня стенограммы невозможно, так как все закрыто на уик-энд. Я набрал номер офиса Джила Стивенса, который столь безуспешно защищал Макги. Его автоответчик сообщил мне, что он в Бальбоа и я не смогу связаться с ним, так как он пробудет на яхте сегодня и завтра.

Я решил заехать к Джерри Марксу, младшему адвокату, выступавшему на защите миссис Перрин. Его офис располагался в новом торговом центре неподалеку от мотеля. Джерри был не женат и настолько честолюбив, что вполне мог оказаться на работе в субботу днем.

Входная дверь была открыта, и я вошел в приемную, уставленную кленовой мебелью с ситцевой обивкой. Место секретаря за стеклянной перегородкой пустовало, но сам Джерри был у себя в кабинете.

— Как дела, Джерри?

— Все в порядке.

Он осторожно посмотрел на меня поверх огромного тома, озаглавленного «Правила дачи свидетельских показаний». Он был не слишком искушен в криминальной практике, зато компетентен и честен. Интеллигентные карие глаза освещали его лицо и придавали ему мягкость.

— Как миссис Перрин? — спросил я.

— Я не видел ее с тех пор, как ее освободили, и не собираюсь. Я редко встречаюсь со своими бывшими клиентами. Наверное, для них я и суд — одно и то же.

— Со мной то же самое. Ты свободен?

— Да, и собираюсь некоторое время побыть в этом состоянии. Я поклялся себе, что у меня будут свободные выходные, без всяких убийств или неубийств.

— Значит, ты уже знаешь о деле Хагерти.

— Естественно, весь город уже знает.

— И что ты знаешь?

— На самом деле не очень много. Кто-то в суде сказал моей секретарше, что эта дама, профессор, была убита своей студенткой. Забыл, как ее зовут.

— Долли Кинкейд. Ее муж — мой клиент. Она сейчас в больнице под наблюдением врача.

— Психованная?

— Ну, это зависит от того, что ты вкладываешь в это понятие. Ситуация достаточно сложная, Джерри. Вряд ли она могла бы быть освобождена по причине невменяемости. Но, с другой стороны, я очень сомневаюсь и в том, что она имеет отношение к убийству.

— Пытаешься втянуть меня в это дело, — подозрительно констатировал он.

— Ничего не пытаюсь. Вообще-то я приехал к тебе просто за информацией. Что ты думаешь о Джиле Стивенсе?

— Местный старейшина. Съезди к нему.

— Его нет в городе. Серьезно, он хороший адвокат?

— Стивенс — самый преуспевающий адвокат. Наверное, хороший. Он знает закон, знаком с судьями, пользуется старомодными уловками, к которым лично я никогда бы не прибег. Он хороший актер, давит на эмоции. Впрочем, это срабатывает. Не могу припомнить, чтобы он проиграл какое-нибудь серьезное дело.

— Я могу. Лет десять тому назад он защищал человека по имени Макги, который обвинялся в убийстве собственной жены.

— Ну, это было еще до меня.

— Долли Кинкейд — дочь Макги. К тому же она была основным свидетелем обвинения на суде своего отца...

Джерри присвистнул.

— Теперь я понимаю, что значит сложная ситуация. — И добавил после паузы: — Кто ее лечащий врач?

— Годвин.

Он выпятил свои толстые губы:

— Ну, с ним я найду общий язык.

— Что ты имеешь в виду?

— Я уверен, что он хороший психиатр, хотя, может быть, и не силен в судебной медицине. Он талантливый человек и не зарывает свой талант в землю. Иногда он ведет себя просто как выдающаяся личность, и тогда люди сдаются, особенно те, что заседают в городском суде. Поэтому я к нему периодически обращаюсь.

— Не совсем понял, чем он может быть полезен.

— Неважно, главное — предупреди об этом ее адвоката...

— Все будет гораздо проще, если ты и будешь ее адвокатом. Я сегодня еще не виделся с ее мужем, но, думаю, он последует моему совету. Кстати, его семья не умирает от голода.

— Деньги меня совершенно не волнуют, — холодно заметил Джерри. — Я же сказал тебе, что собирался провести эти выходные за чтением.

— Элен Хагерти надо было выбрать другие выходные, чтобы оказаться застреленной.

Это получилось несколько грубее, чем я хотел. Но меня мучило то, что я сам ничего не сделал для Элен.

Джерри насмешливо посмотрел на меня.

— По-моему, ты не безразличен к этому делу?

— Возможно.

— О'кей, о'кей. Так что ты от меня хочешь?

— Пока чтобы ты был готов.

— Я буду здесь весь день. А потом мой автоответчик скажет тебе, где меня искать.

Я поблагодарил его и отправился обратно в мотель. Алекс еще не вернулся. Я набрал свой собственный номер в Голливуде, и автоответчик продиктовал мне номер Арни Уолтерса.

Арни не было на месте, к телефону подошла его жена и деловой партнер — Филис. Провода затрепетали от ее бьющей через край женственности:

— Лу, когда же я тебя увижу? Мы с тобой разговариваем только по телефону. Мне уже кажется, что тебя вообще не существует, а я лишь прослушиваю записи, сделанные много лет назад.

— А как ты объясняешь тот факт, что я адекватно реагирую? Вот как сейчас, например?

— Электроника. Все, что я не понимаю, я объясняю электроникой. Это очень облегчает жизнь. Так когда же я тебя увижу?

— Завтра, если Арни назовет мне имя водителя интересующей меня машины.

— Пока он еще не может это сделать, но он связался с владелицей машины. Ее зовут миссис Салли Берк, и она живет здесь, в Рено. Она утверждает, что машина была украдена несколько дней назад, но Арни не верит ей.

— Почему?

— Интуиция. Кроме того, она не сообщала о пропаже. К тому же у нее масса разнообразных приятелей. Арни сейчас как раз занимается этим.

— Хорошо.

— Как я поняла, что-то серьезное?

— Убийство, а может, и не одно. Моя клиентка — молодая девушка с нарушением психики. Не сегодня завтра ее собираются арестовать за то, чего она наверняка не совершала.

— Это не шутки.

— Для меня все это очень важно. Я даже не знаю, с чего начать.

— Я никогда не слышала, Лу, чтобы ты так говорил. Как раз перед твоим звонком я подумала, не завязать ли мне знакомство с миссис Салли Берк. Как на твой взгляд?

— Гениальная мысль. — Филис, несмотря на свой вид церковной хористки, в свое время работала у Пинкертона. — Только помни, что миссис Берк и ее приятели могут быть достаточно опасны. Возможно, именно они убили женщину прошлой ночью.

— Со мной этот номер не пройдет. Мне есть для чего жить. — Она имела в виду Арни.

Мы еще немного пококетничали, пока я не услышал в соседней комнате голоса. Я попрощался с Филис и подошел к стенке. Там спорили двое — Алекс и еще один мужчина. Можно было не гадать, что составляло суть спора. Собеседник Алекса настаивал, чтобы тот покончил со всей этой грязной историей и вернулся домой.

Я постучал в дверь соседнего номера.

— Я поговорю с ними, — произнес мужской голос; судя по всему, он ждал прихода полиции.

Дверь открылась, и на пороге показался симпатичный мужчина моего возраста. Длинное лицо обрамляли волосы, чуть тронутые сединой. Узкие светлые глаза слегка дисгармонировали с боксерским подбородком. На его внешности лежала печать дисциплинированности, словно под безупречным серым костюмом на него была надета упряжь.

Правда, вид у него был несколько растерянный. Он даже не спросил меня, кто я такой.

— Меня зовут Фредерик Кинкейд, вы не имеете права травить моего сына! Он не имеет никакого отношения к этой девице и ее преступлениям. Она обманом заставила его жениться на себе, и их брак длился менее суток. Мой сын — благопристойный человек...

Алекс схватил его за руку с несчастным выражением лица.

— Папа, иди сюда. Это мистер Арчер.

— А? Арчер? Это вы втянули моего сына...

— Напротив, это он нанял меня.

— Ну, так я расторгаю с вами договор. — Похоже было, что он частенько произносил эту фразу.

— Хорошо, давайте обсудим это, — произнес я.

Мы втроем теснились в дверях, так как Кинкейд-старший явно не хотел меня впускать. Еще немного, и это грозило превратиться в скандал: каждый из нас готов был вмазать по крайней мере одному из присутствующих.

Наконец я прорвался в комнату и уселся в кресло спиной к стене.

— В чем дело, Алекс?

— Папа услышал обо всем по радио, позвонил шерифу и узнал, что я здесь. Шериф только что звонил сюда. Они нашли оружие.

— Где?

Алекс замешкался, как будто положение могло усугубиться после того, как вещи будут названы своими именами. Вместо него ответил отец:

— Там, куда она его спрятала, под матрасом в этой лачуге, где она жила...

— Это не лачуга, а привратницкая, — поправил его Алекс.

— Не спорь со мной, Алекс.

— Вы видели револьвер? — спросил я.

— Да. Шериф хотел, чтобы Алекс опознал его. Естественно, он не мог это сделать. Алекс даже не знал, что у нее был револьвер.

— Какой системы револьвер?

— "Смит — Вессон" тридцать восьмого калибра с ореховой рукояткой. Старый, но в достаточно хорошем состоянии. Наверное, купила на распродаже.

— Это версия полиции?

— Шериф сказал, что это вполне вероятно.

— Откуда ему известно, что револьвер принадлежит Долли?

— Они ведь нашли его под ее матрасом! — Кинкейд говорил уже прокурорским тоном. — Кто еще мог спрятать там оружие?

— Практически кто угодно. Привратницкая была открыта весь вечер. Не правда ли, Алекс?

— Она была открыта и до того.

— Не вмешивайся в разговор, — оборвал его отец. — У меня больше опыта в таких делах.

— Похоже, он не очень-то вам помогает. Ваш сын является свидетелем, и мне нужно получить его показания.

Он вскочил, трясясь от ярости и уперев руки в бока.

— Мой сын не имеет никакого отношения к этому преступлению.

— Не валяйте дурака. Он еще не развелся с этой девочкой.

— Этот брак — ерунда, мальчишеский порыв. Он длился меньше суток. Я аннулирую его. Между ними даже не было никакой близости, он сказал мне.

— Вы не можете его аннулировать.

— Не надо меня учить.

— Тем не менее, видимо, придется. Вы можете изъять своего сына из этого дела, но брак — нечто большее, чем сексуальные отношения и технические формальности. И этот брак вполне действителен, потому что он действителен для Алекса.

— Он больше не действителен для него.

— Я вам не верю.

— Не правда ли, Алекс, ты хочешь вернуться домой? Мама страшно волнуется. У нее опять начались сердцебиения. — Кинкейд пустил в ход дешевый шантаж.

Алекс переводил взгляд с меня на него.

— Не знаю. Я не знаю, как будет правильно.

Кинкейд опять начал что-то говорить в том же духе, но я прервал его:

— Еще пара вопросов, Алекс. У Долли был револьвер, когда она вернулась в привратницкую вчера вечером?

— Не видел.

— Естественно, она прятала его под одеждой, — опять вмешался Кинкейд-старший.

— Заткнитесь, Кинкейд, — сказал я абсолютно спокойно, не вставая. — Я не могу заставить вас быть честным и великодушным, если вам нравится быть негодяем, но я не позволю вам превращать в негодяя Алекса. По крайней мере, дайте ему возможность самому принимать решения.

Слюна у Кинкейда брызнула в разные стороны, но ему ничего не оставалось, как отойти в сторону.

— Не надо так разговаривать с моим отцом, мистер Арчер, — глядя в пол, произнес Алекс.

— Хорошо. На ней были блузка, юбка и кофта. Что-нибудь еще?

— Нет.

— Сумка?

— Кажется, нет.

— Подумай.

— Нет.

— Значит, она не могла тайно пронести револьвер тридцать восьмого калибра. Может быть, ты видел, как она его прятала под матрас?

— Нет.

— Ты был с ней все время с момента ее возвращения до отъезда в больницу?

— Да. Никуда не выходил.

— Значит, вполне очевидно, что этот револьвер не принадлежит Долли, и уж никак не Долли прятала его под матрас. Кто мог это сделать? У тебя есть какие-нибудь соображения?

— Нет.

— Ты сказал, что они нашли оружие, которым было совершено убийство. Как они это установили? У них не было времени на баллистические тесты.

— Калибр револьвера соответствует величине раны, кроме того, недостает одного патрона, и из оружия недавно стреляли, — мрачно произнес из своего угла Кинкейд. — Это является доказательством того, что револьвер тот самый.

— Ты веришь, Алекс?

— Не знаю.

— Они допросили ее?

— Собираются. Шериф сказал, что они подождут до понедельника, пока будут готовы результаты баллистической экспертизы.

Если все обстояло так, то у меня еще было время. События вчерашнего вечера и сегодняшнего утра, а также неопределенность прошедших трех недель вконец измочалили Алекса. Он уже не поднимал глаз.

— Я думаю, нам всем не следует торопиться с выводами относительно твоей жены. Даже если она виновна, в чем я очень сомневаюсь, она, как никогда, нуждается в помощи и поддержке.

— Он ничего ей не должен. Ничего. Она обманула его. Она только и делала, что лгала ему, — произнес Кинкейд.

Ради разнообразия я не дал себе сорваться:

— Как бы там ни было, она нуждается в медицинской помощи и в адвокате. У меня есть хороший адвокат, готовый приступить к делу, но я не могу нанять его сам.

— Не слишком ли вы расхозяйничались?

— Кто-то должен этим заниматься. Пока я не вижу желающих. От таких вещей не спасешься бегством. У девушки крупные неприятности, и, хотите вы того или нет, она член вашей семьи.

Похоже было, что Алекс начал прислушиваться, не знаю только ко мне ли. Его отец покачал головой:

— Она не имеет никакого отношения к моей семье. И можете мне поверить, что ей не удастся утянуть моего сына на дно, впрочем, как и вам. — Он повернулся к Алексу: — Сколько ты ему уже заплатил?

— Две сотни.

— Вы неплохо заработали. Вам щедро заплатили, и, как я уже сказал, вы свободны. Это личная комната моего сына, и, если вы будете продолжать настаивать на своем пребывании здесь, я позову администрацию. А если и им не удастся с вами справиться, я вызову полицию.

Алекс взглянул на меня и беспомощно махнул рукой. Отец обнял его за плечи:

— Я желаю тебе только хорошего, сын. Ты не имеешь никакого отношения к этим людям. Сейчас мы поедем домой и обрадуем маму. Ты же не хочешь свести ее в могилу.

Это был решающий довод, все было кончено. Алекс так и не поднял на меня глаз. Я вернулся к себе в комнату и позвонил Джерри Марксу, чтобы сообщить ему, что потерял клиента, впрочем, как и он. Казалось, Джерри расстроился.

Глава 13

Алекс с отцом покинули мотель. Я не стал выходить, до меня донесся звук моторов, быстро растаявший в тумане. Расстегнув на брюках ремень, я сел, повторяя себе, что надо было лучше управляться с ними. Кинкейд был напуганным человеком, который заботился о своем положении столь же сильно, сколь предшествующее поколение о своих душах.

Я поехал к Брэдшоу. Декан был моей последней соломинкой, правда, очень ненадежной, но у него были деньги, и он проявил к Долли некоторую симпатию, превосходившую чисто официальную заинтересованность в деле. У меня не было никакой возможности продолжать дело самостоятельно. Мне нужен был патрон, желательно с некоторым общественным весом. Алиса Дженкс удовлетворяла этим требованиям, но я не хотел, чтобы она становилась моей клиенткой.

У привратницкой стоял полицейский. Он не впустил меня осмотреть помещение, но не возражал, чтобы я проехал к дому. Испанка Мария открыла мне дверь.

— Доктор Брэдшоу дома?

— Нет, сэр.

— Где я могу его найти?

Он пожала плечами:

— Не знаю. Кажется, миссис Брэдшоу сказала, что он уехал на выходные.

— Странно. Я бы хотел поговорить с миссис Брэдшоу.

— Сейчас посмотрю, не занята ли она.

Я не стал дожидаться приглашения, вошел в дом и уселся на позолоченное кресло в холле. Мария пошла наверх. Через некоторое время она спустилась и сообщила, что миссис Брэдшоу примет меня.

Прошло, по меньшей мере, полчаса, пока она, хромая, появилась на лестнице. Она уложила свои седые волосы и нарумянила щеки, поверх платья была наброшена кружевная шаль, заколотая бриллиантовой брошью и скрывавшая ее морщинистую шею. Она протянула мне руку, и я подумал, не ради ли меня все это.

Казалось, старуха была рада мне.

— Как дела, мистер... мистер Арчер, не так ли? Я так надеялась, что кто-нибудь навестит меня. Из-за этого тумана чувствуешь себя так одиноко, и без шофера... — Она словно услышала жалобные ноты в своем голосе и взяла себя в руки. — Как девочка?

— В больнице. Доктор Годвин считает, что по сравнению со вчерашним вечером ей немного лучше.

— Очень хорошо. Рада слышать, — сказала она, не спуская с меня блестящих глаз. — Мне и самой сегодня гораздо лучше. Мой сын обвинил меня сегодня утром, что вчера я устроила, как он выразился, очередной спектакль. Право, мне очень жаль. Я не слишком хорошо владею собой по вечерам.

— Вчерашний вечер был нелегким для всех.

— А я просто старая эгоистка — не правда ли, вы думаете обо мне именно это?

— Я думаю, люди с возрастом не очень меняются.

— Это уже очень похоже на оскорбление. — Однако она продолжала улыбаться почти кокетливо. — Вы хотите сказать, что я всегда была такой?

— Ну, вам виднее.

Она открыто рассмеялась. Смех получился не слишком веселым.

— Вы хладнокровный молодой человек и не без таланта. Мне нравятся талантливые мужчины. Проходите в кабинет, я распоряжусь, чтобы вам принесли выпить.

— Спасибо, но я...

— Ну, тогда я сяду. — Она осторожно опустилась в позолоченное кресло. — Мои нравственные качества, может, и не изменились к худшему, чего нельзя сказать про физическое состояние. Этот туман очень плохо влияет на мой артрит. — И, словно спохватившись, она добавила: — Но мне нельзя жаловаться. Я обещала сыну, что в наказание за вчерашний вечер проведу весь день без единого слова жалобы.

— И получается?

— Не слишком хорошо. — Ее морщинистое лицо искривилось в улыбке. — Это как пасьянс — всегда немного жульничаешь. Или вы не жульничаете?

— Я не раскладываю пасьянсы.

— Ну это небольшая потеря, хотя они помогают мне убить время. Ну, не буду вас задерживать, у вас ведь есть дела.

— Дело у меня к доктору Брэдшоу. Не подскажете, где его найти?

— Рой улетел в Рено сегодня утром.

— В Рено?

— Не в игорный дом, уверяю вас. Он совсем не игрок. Иногда я даже думаю, что он слишком осторожен. Рой немножко маменькин сынок, вам не кажется? — Она насмешливо посмотрела на меня, явно не слишком огорченная таким положением дел.

— Не стану скрывать, я удивлен тем, что он улетел в разгар расследования.

— Меня это тоже удивило, но я не стала его удерживать. Не думаю, чтобы он сбежал. У них просто конференция деканов в Неваде. Они к ней готовились несколько месяцев, а Рой — основной докладчик. Так что находиться там — просто его долг. Он поехал с удовольствием. Ему нравится быть на людях — в нем есть что-то актерское. Вот ответственность, которая с этим связана, нравится ему гораздо меньше.

Трезвость ее оценок удивила и обрадовала меня. Она была очень оживлена — живой собеседник лучше пасьянса.

Миссис Брэдшоу, кряхтя, поднялась и оперлась на мою руку.

— Идемте в кабинет. Здесь так дует. Вы мне нравитесь, молодой человек.

Я еще не знал, хорошо это или плохо. Она усмехнулась мне прямо в лицо, словно прочитав мои мысли.

— Не бойтесь, я не съем вас. — Ударение было поставлено на последнее слово, как будто она уже съела своего сына за завтраком.

Мы прошли в кабинет и сели друг против друга в кожаные кресла с высокими спинками. Она позвонила и велела Марии принести мне виски со льдом, потом откинулась назад, и ее взгляд заскользил по книжным полкам. Казалось, фаланги книг напоминают ей о высоком положении, занимаемом ее сыном.

— Поймите меня правильно. Я очень люблю своего сына и горжусь им. Я горжусь тем, что он хорош собой и умен. Он окончил Гарвард на отлично и блистательно защитил там докторскую диссертацию. Думаю, что со временем он сможет занять место президента большого университета.

— Кто из вас честолюбив, он или вы?

— Я во имя его. По мере того как у Роя прибавляется честолюбия, у меня оно убывает. В жизни есть более интересные занятия, чем восхождение по бесконечной лестнице. Я еще надеюсь, что он женится. — Она внимательно посмотрела на меня. — Ему нравятся женщины.

— Ну, это естественно.

— Я уверена, что ему была небезразлична мисс Хагерти. Ни к одной женщине он не был так внимателен, как к ней... — Она замолчала.

— Да, он сказал мне, что они встречались. Но он сказал мне и то, что они никогда не были близки. И его реакция на ее смерть подтверждает это.

— А как он отреагировал на ее смерть?

Я сам очень хорошо умею выкачивать информацию из других, поэтому сразу чувствую, когда это пытаются сделать со мной.

— Я имею в виду в целом. Он бы не улетел сегодня в Рено, если бы любил Элен Хагерти. Он был бы здесь, в Пасифик-Пойнт, пытаясь выяснить, кто это сделал.

— Кажется, вас очень огорчило его отсутствие.

— Я надеялся на его помощь. Мне показалось, что он искренне обеспокоен судьбой Долли.

— Так и есть. Мы оба очень волнуемся за нее. Рой за завтраком попросил меня сделать для девочки все, что в моих силах. Но что я могу? — Она вытянула узловатые руки, словно демонстрируя свою беспомощность.

Позвякивая льдом, вошла Мария и, бесцеремонно сунув мне стакан, спросила у хозяйки, не надо ли еще чего. Распоряжений не последовало. Я попробовал виски, размышляя, справлюсь ли я с миссис Брэдшоу, если она станет моей клиенткой. Деньги у нее были. Бриллианты, поблескивавшие на ее шее, стоили несколько лет моей работы.

— Вы можете нанять меня, — произнес я.

— Нанять вас?

— Если вы действительно хотите что-нибудь сделать для Долли, а не просто обсуждать это. Вы думаете, мы не поладим?

— Я умела ладить с мужчинами, мистер Арчер, когда вы еще лежали в колыбели. Вы считаете, что я не умею ладить с людьми?

— Скорее, я имел в виду себя. Со мной только что расторг договор Алекс Кинкейд, правда в значительной мере его заставил это сделать отец. Они не хотят иметь дело с Долли, особенно сейчас, когда ей не слишком везет.

Ее черные глаза вспыхнули.

— Я сразу раскусила этого мальчика. Он тряпка.

— Продолжать самостоятельно я не имею возможности. К тому же это и не полагается. Мне нужно иметь кого-то за спиной, желательно с положением в обществе и, буду честен, с текущим счетом в банке.

— Сколько это будет стоить?

— Это зависит от того, насколько затянется дело, и от наличия дополнительных обстоятельств. Моя ставка — сотня в день плюс непредвиденные расходы. Кроме того, на меня работает детективное агентство в Рено, которое идет по следу возможного преступника.

— Преступник в Рено?

— Да, вчера он был здесь.

И я рассказал ей о водителе машины, которая принадлежала миссис Салли Берк. Она наклонилась вперед и слушала с возрастающим интересом.

— Почему этим не занимается полиция?

— Может быть, и занимается. Только мне об этом ничего не известно. По-моему, они убедили себя в виновности Долли, и все остальное потеряло для них всякий интерес. Так проще.

— Вы не разделяете их точку зрения?

— Нет.

— Несмотря на револьвер, найденный у нее в постели?

— Значит, вы уже знаете об этом?

— Шериф Крейн показал мне его утром. Он хотел, чтобы я опознала его. Естественно, я не могла это сделать. Я не переношу даже вида оружия. Я никогда не разрешала Рою покупать оружие.

— И вы не знаете, кому бы мог принадлежать этот револьвер?

— Но шериф абсолютно уверен, что он принадлежит Долли, и это делает ее причастной к убийству.

— У нас нет никаких оснований полагать, что револьвер принадлежит ей. Если бы он принадлежал ей, она никогда не спрятала бы его под собственный матрас. К тому же это отрицает и ее муж, а он с момента появления Долли в привратницкой все время находился с ней. Кроме того, нет никаких подтверждений, что убийство было совершено при помощи именно этого револьвера.

— Правда?

— Конечно. Для этого необходима баллистическая экспертиза, которая будет проводиться не раньше понедельника. К этому времени, если мне повезет, я надеюсь кое-что выяснить.

— У вас есть собственная версия, мистер Арчер?

— Я полагаю, что все это было задумано задолго до появления Долли. Не Долли шантажировала мисс Хагерти и угрожала ей. Элен узнала бы ее голос — они ведь дружили. Я думаю, что Долли зашла к ней просто посоветоваться, возвращаться ли ей к мужу. В доме она наткнулась на тело, и ее охватил ужас, в котором она и пребывает по сей час.

— Почему?

— На этот вопрос я пока не могу дать ответа. Мне надо еще покопаться в ее прошлом, впрочем, как и в прошлом мисс Хагерти.

— Это должно быть интересно. — Она словно прикидывала, покупать ей билеты на двухсерийный фильм или нет. — И сколько все это мне будет стоить?

— Постараюсь, чтобы как можно меньше. Но общая сумма может достигнуть трех, а то и четырех тысяч.

— Дороговатое наказание.

— Наказание?

— Да, за весь мой эгоизм, прошлый, настоящий и будущий. Я подумаю, мистер Арчер.

— Сколько вам на это потребуется времени?

— Позвоните мне вечером. Рой будет звонить после обеда — он всегда звонит мне, когда уезжает, — без него я все равно не смогу ничего решить. Мы не так уж богаты, как вам это может показаться, — произнесла она, перебирая бриллианты на шее.

Глава 14

С деревьев капало. Я направился к дому Элен Хагерти. У порога бродили двое полицейских. Они не впустили меня и отказались отвечать на вопросы. Судя по всему, день не обещал быть удачным.

Я направился к административному зданию университета. У меня возникла мысль поговорить с Лаурой Сазерленд. Но ее кабинет был закрыт. Вообще было закрыто все. Здание словно вымерло, только в коридоре махал шваброй седой старик в синих джинсах, и мне подумалось, что он похож на Кроноса, избавляющегося от последних воспоминаний об Элен Хагерти. Движимый скорее инстинктом самосохранения, чем необходимостью, я вытащил записную книжку и спросил его, где я могу найти заведующего отделением современных языков доктора Гайзмана. Старик ответил:

— В новом здании филологического факультета. — Он указал пальцем. — Но в субботу днем его не бывает.

Однако он ошибся. Гайзман сидел в канцелярии на первом этаже с телефонной трубкой в одной руке и карандашом в другой. Я уже видел его накануне выходящим из кабинета Брэдшоу — это был полный человек средних лет в очках, за которыми прятались маленькие беспокойные глазки.

— Минуточку, — сказал он мне и продолжал прерванный телефонный разговор: — Мне очень жаль, что вы не можете помочь нам, миссис Басс. Я понимаю, у вас семейные дела, да и платим мы, конечно, немного.

Он говорил, как иностранец, хотя и без акцента. Голос звучал неестественно, словно английский не был его родным языком.

— Я доктор Гайзман. — Он повесил трубку и вычеркнул имя из списка, лежащего на столе. — А вы доктор де Фалла?

— Нет. Моя фамилия Арчер.

— У вас есть степень? В какой области вы специализируетесь?

— В области труповедения.

Он не ответил на мою шутку.

— Если вам известно, мы потеряли преподавателя, и я должен пожертвовать своими выходными, чтобы найти ей замену. Если вы хотите, чтобы я серьезно отнесся к вашему прошению...

— Доктор, я ни о чем не прошу, разве что о некоторых сведениях. Я частный детектив, расследующий обстоятельства смерти профессора Хагерти. Мне необходимо знать, как она попала в ваш университет.

— У меня нет времени обсуждать эти вопросы. В понедельник занятия, которые кто-то должен проводить. Если этот доктор де Фалла не приедет, я вообще не знаю, что делать. — Он взглянул на часы. — В шесть тридцать я должен быть в аэропорту.

— Мне нужно всего лишь пять минут.

— Хорошо. Пять минут. — Он похлопал рукой по своим часам. — Вы хотите знать, как мисс Хагерти очутилась здесь? Ничего не могу вам сказать, кроме того, что в один прекрасный день она вошла в мой кабинет и попросила принять ее на работу. Она слышала о сердечном приступе профессора Фарранда. У нас это уже второй случай за месяц.

— А откуда она знала о сердечном приступе вашего преподавателя?

— Не знаю. Может быть, от декана Сазерленд, которая ее рекомендовала. Хотя об этом знали все: сообщение было опубликовано в газетах.

— Она жила здесь до поступления к вам?

— По-моему, да. Да, мисс Хагерти сказала мне, что у нее дом. Ей нравилось здесь, и она хотела бы остаться.

Ей очень хотелось работать у нас. Честно говоря, я несколько сомневался. Она получила диплом в Чикаго, но эта квалификация для нас недостаточна. Школа, где она преподавала, считается ниже нашего уровня. Но декан Сазерленд настояла, и я принял ее, к несчастью.

— Я так понял, что у нее были дополнительные источники дохода.

Он поджал губы и покачал головой.

— Дамы с частным доходом не берут по четыре часа французского и немецкого плюс должность консультанта за пять тысяч. Может быть, она имела в виду алименты. Она говорила, что у нее сложности с получением алиментов. — Он поднял голову. — Вы знаете, что она недавно развелась?

— Да, я слышал. А кто был ее мужем?

— Не знаю. Я с ней не слишком часто разговаривал. Вы подозреваете его?

— Пока у меня нет оснований. Но когда убивают женщину, обычно ищут мужчину, у которого были бы мотивы для убийства. Но местная полиция придерживается иной точки зрения.

— Вы ее не разделяете?

— Стараюсь не попадать под влияние предубеждений, доктор.

— Понимаю. Мне сказали, что подозревается одна из наших студенток.

— Да, я слышал. Вы знаете ее?

— Нет, она, к счастью, не занималась на нашем факультете.

— Почему «к счастью»?

— Мне сказали, что она сумасшедшая. — Его близорукие глаза выглядели так же беззащитно, как открытые раковины устриц. — Если бы администрация квалифицированно занималась зачислением студентов, к нам не попадали бы такие лица и мы бы чувствовали себя в большей безопасности. В некоторых отношениях мы очень отстаем. — Он снова постучал по часам: — Пять минут.

— Еще один вопрос, доктор. Вы связались с семьей Элен Хагерти?

— Да, я позвонил ее матери сегодня рано утром. Меня попросил об этом декан Брэдшоу, хотя, я думаю, это входит в его обязанности. Ее мать, миссис Хоффман, вылетела сюда, я должен встретить ее в аэропорту.

— В половине седьмого?

Он кивнул с несчастным видом:

— Больше это сделать некому. Оба декана отсутствуют...

— Декан Сазерленд тоже?

— Да. Улетели и бросили все на меня. — От сочувствия к самому себе у него запотели стекла, и он снял очки, чтобы протереть. — А я плохо вижу, когда такой туман. У меня плохое зрение, так что без очков я вообще ничего не различаю. — Он снова надел очки.

— Каким самолетом прилетает миссис Хоффман, доктор?

— Самолет из Чикаго. Мы договорились, что я встречу ее у багажного отделения.

— Давайте это сделаю я.

— Вы серьезно?

— Это даст мне возможность поговорить с ней. Куда ее нужно отвезти?

— Я заказал ей номер в «Пасифик». Могу встретить вас там, скажем, в восемь.

— Замечательно.

Он встал, обошел стол и крепко пожал мне руку. Когда я выходил, навстречу мне попался маленький старичок в черной шляпе и зеленовато-черном плаще. Его отличали крашеные усы, лихорадочно блестевшие глаза и алкоголический румянец на впалых щеках.

— Доктор де Фалла?

Он кивнул, я придержал дверь. Он снял шляпу и поклонился.

— Мерси боку.

Бесшумно, как паук, он скользнул мимо, и у меня мелькнула еще одна странная мысль, что это не кто иной, как доктор Смерть.

Глава 14

Когда я ехал в аэропорт, туман начал рассеиваться, переходя в густые сумерки. Я вышел из машины ровно в двадцать пять минут седьмого — так было помечено на номерке, который мне вручили на стоянке. Я пересек улицу и вошел в огромное ярко освещенное здание аэровокзала. Пассажиры осаждали багажную карусель.

Немного в стороне стояла женщина с чемоданом, сильно напоминающая высохшую и постаревшую Элен. Из-под черного пальто с меховым воротничком выглядывало черное платье, на руках были черные перчатки, на голове — черная шляпа. Только ярко-рыжие волосы не соответствовали случаю. Взгляд блуждал — казалось, мыслями она еще была в Иллинойсе.

— Миссис Хоффман?

— Да, я.

— Меня зовут Арчер. Доктор Гайзман, заведующий отделением, где работала ваша дочь, просил меня встретить вас.

— Это очень мило с его стороны, — произнесла она со слабой улыбкой. — И с вашей тоже.

Я взял ее чемодан, он был маленьким и легким.

— Не хотите чего-нибудь перекусить или выпить? Здесь хороший ресторан.

— Нет, спасибо. Я ела в самолете. Бифштекс. Никогда раньше не летала в таких самолетах. Но было совсем не страшно.

Она была растерянна и постоянно озиралась. Периодически ее лицо напрягалось, как будто она собиралась заплакать. Я взял ее за худенькую руку и повел через дорогу. Мы выехали со стоянки и оказались в потоке машин.

— Раньше здесь было иначе. Как хорошо, что вы меня встретили, одна я бы растерялась, — произнесла она слабым голосом.

— Когда вы были здесь последний раз?

— Почти двадцать лет тому назад. Муж тогда служил на флоте мичманом в береговой охране. А потом его послали в Сан-Диего. Элен уже бросила нас к тому времени. И мы больше года жили в Сан-Диего, там было очень хорошо. — Чем ближе рассказ подходил к настоящему, тем тяжелее становилось ее дыхание. — Ведь Сан-Диего недалеко отсюда?

— Около пятидесяти миль.

— Да? — Она помолчала. — Вы работаете в колледже?

— Нет. Я частный детектив.

— Как интересно! Муж тоже работает в полиции. Тридцать четыре года он прослужил в полиции Бриджтона. Собирается уходить на пенсию в будущем году. Мы хотели переехать в Калифорнию, но теперь, наверное, не станем этого делать. Он делает вид, что его все это не волнует, но я-то знаю, что волнует, волнует ничуть не меньше, чем меня. — Ее голос лился поверх шума машин, как бесплотный дух, говорящий сам с собой.

— Жаль, он не прилетел с вами.

— Мог бы, если бы захотел. Можно было взять выходные дни. Думаю, он испугался, что не перенесет этого, у него ведь высокое давление. — Она снова в растерянности замолчала. — Вы расследуете убийство моей дочери?

— Да.

— Доктор Гайзман сказал мне по телефону, что подозревается молодая девушка. Что могло заставить ее убить преподавателя? Никогда о таком не слышала.

— Я думаю, девушка здесь ни при чем, миссис Хоффман.

— Но доктор Гайзман сказал мне, будто это уже установлено. — Горестные интонации в ее голосе сменились мстительной жаждой справедливости.

— Может быть. — У меня не было желания вступать в дискуссию с потенциально важным свидетелем. — Я занимаюсь расследованием других аспектов, и вы мне можете помочь в этом.

— Каким образом?

— Вашей дочери угрожали. Она сама говорила мне об этом до того, как ее убили. Кто-то звонил ей по телефону. Она не знала, чей это голос, но она сказала о нем странную вещь. Она сказала, что он был похож на голос Бриджтона.

— Бриджтона? Это город, в котором мы живем.

— Я знаю, миссис Хоффман. Она сказала, что ее преследует Бриджтон. Вы не знаете, что она имела в виду?

— Она всегда ненавидела Бриджтон. Еще в школе она обвиняла город за все беды, которые с ней случались. Она не могла дождаться, когда наконец сможет уехать из Бриджтона.

— Как я понял, она убежала из дома?

— Не совсем. — Хотя ей явно нечего было возразить. — Она исчезла из нашего поля зрения только на одно лето, потом Элен все время работала. Сначала в газете в Чикаго, потом там же, в университете. Она все время писала мне. Вот ее отец... — Она оборвала себя. — Я ей посылала деньги, пока мужа не призвали во флот.

— Что за ссора произошла между ней и отцом?

— Это было связано с его работой. По крайней мере, последний большой скандал был связан именно с этим.

— Когда Элен назвала его продажной тварью?

Она резко повернулась ко мне:

— Элен вам рассказала? Вы были... близки с ней или что-то в этом роде?

— Мы дружили. — Мне уже самому казалось, что так оно и было. Мы пробыли вместе всего лишь час, но ее смерть придала всему иной смысл.

Она наклонилась еще ближе, всматриваясь в мое лицо.

— Что еще она рассказывала вам?

— Что она поссорилась с отцом из-за убийства.

— Это неправда. Я не хочу сказать, что Элен лгала, она ошибалась. Убийство Делони было чистой случайностью. И напрасно Элен думала, что ей известно больше, чем ее отцу. Она смертельно заблуждалась.

«Смертельно заблуждалась» — как странно это было слышать об уже мертвом человеке. Миссис Хоффман ощутила неловкость и прижала руку в черной перчатке ко рту. Некоторое время мы ехали молча, миссис Хоффман испуганно замерла, словно сухонький сверчок, переставший стрекотать.

— Расскажите мне об убийстве Делони, миссис Хоффман.

— Зачем это вам? Я никогда не рассказываю о делах своего мужа. Он этого не любит.

— Но его же здесь нет.

— В каком-то смысле он здесь. Мы так долго прожили вместе. Это давняя история.

— История всегда связана с настоящим. Возможно, что убийство Делони каким-то образом связано со смертью Элен.

— Каким образом? Это произошло более двадцати лет назад и даже тогда не имело никаких последствий. Это произвело такое впечатление на Элен только потому, что убийство произошло в нашем доме. Мистер Делони чистил свой револьвер, он у него вырвался и выстрелил — вот и вся история.

— Вы уверены?

— Так говорил мой муж, а он никогда не врет. — Похоже, она пользовалась этой формулой уже не раз.

— Почему же Элен считала, что он говорит неправду?

— Глупая фантазия. Она сказала, что разговаривала со свидетелем, который видел, как мистера Делони застрелили, но, по-моему, она все выдумала. Никаких свидетелей не было, и, как говорит мой муж, быть не могло. Все произошло, когда мистер Делони был один в квартире.

Он чистил заряженный револьвер, и выстрел пришелся прямо ему в лицо. А Элен выдумала неизвестно что. Она была немного увлечена им. Мистер Делони был красивый мужчина, а вы ведь знаете, как это бывает с девушками.

— Сколько ей тогда было?

— Девятнадцать. Как раз в то лето она и ушла из дома.

Теперь уже окончательно стемнело. Вдалеке справа виднелись огни Лонг-Бича, где прошла моя непростая молодость. Они мерцали сквозь туман, как затухающий костер.

— Кто такой был этот мистер Делони?

— Люк Делони. Он был очень удачливым подрядчиком не только в Бриджтоне, но и во всем штате. Ему принадлежали наш дом и еще несколько домов в городе. Ими до сих пор владеет миссис Делони. Естественно, сейчас они стоят гораздо больше, чем тогда, но уже и в то время он был почти миллионером.

— У Делони осталась вдова?

— Да, но не спешите делать выводы. Когда все это случилось, она находилась далеко от города, в своем семейном поместье. Естественно, в городе об этом много болтали, но она была невиннее новорожденного. Она происходила из очень старого рода — знаменитые сестры Осборн из Бриджтона.

— Чем они были знамениты?

— Их отец был сенатором. Помню, когда я еще училась в школе до первой мировой войны, они ездили на охоту с собаками, но всегда вели себя очень демократично.

— Это делает им честь. — Я попытался вернуть ее к делу Делони. — Так вы сказали, что Делони был убит в доме, где вы жили.

— Да. У нас была квартира на первом этаже. Она нам стоила очень дешево, так как мы собирали для Делони квартирную плату. Сам он жил на последнем этаже. Он использовал свою квартиру как офис и место встреч с деловыми партнерами. В круг его друзей входили многие важные люди штата. Мы видели, как они приходили и уходили, — с некоторой гордостью сказала она.

— И он застрелил себя в этой квартире?

— Револьвер сам выстрелил, — поправила она. — Это был несчастный случай.

— Что за человек был Делони?

— Я бы сказала, это был человек, сделавший себя сам. Мы выросли с ним в одном квартале, потому-то и получили у него работу по сбору квартплаты — нам это сильно помогло в годы депрессии. Она совершенно не отразилась на делах Люка Делони. Он взял кредит, чтобы начать свое дело, довольно быстро начал преуспевать и женился на старшей дочери сенатора Осборна. Не стану говорить, чего бы он мог достичь. Он умер, когда ему было всего сорок лет.

— Вы говорите, Элен проявляла к нему интерес?

— Ну, я не имела в виду что-то серьезное. Не думаю, что за все время они сказали друг другу больше двух слов. Но вы же знаете, как иногда девушки мечтают о взрослых мужчинах. Он был самым преуспевающим человеком, а Элен с детства была очень честолюбива. Смешно, но она обвиняла своего отца в том, что он неудачник, хотя неудачником он не был. Но когда дело дошло до замужества, она выбрала Берта Хагерти, а уж большего неудачника трудно себе представить.

Она говорила теперь гораздо свободнее, но мысль ее, казалось, блуждала во всех направлениях. Это можно было понять: смерть дочери действительно потрясла ее.

— Предположим, — сказал я, — между убийством Элен и Делони существует какая-то связь. Как вы думаете, в чем она могла бы заключаться?

— Нет, Элен все сочиняла. Она всегда была выдумщицей.

— Но она говорила, что знает свидетеля убийства Делони?

— Это глупости.

— Почему?

— Вы хотите знать, зачем Элен говорила это отцу? Чтобы вывести его из себя. У них были плохие отношения, с тех пор как отец впервые поднял на нее руку. Начав спорить, она могла сказать все что угодно.

— Она назвала имя свидетеля?

— Как она могла назвать? Свидетеля не было. Отец просил ее назвать имя. И она призналась, что не может, так как это просто разговоры.

— Элен признала это?

— Ей пришлось. Отец заставил ее. Но дочь так никогда и не взяла назад тяжелые оскорбления, которые бросила ему в лицо.

— А не могло быть, что Элен сама была свидетельницей?

— Вы сошли с ума! Как она могла присутствовать при том, чего никогда не было?! — с истерической ноткой запротестовала миссис Хоффман.

— Подумайте, Делони мертв. Как и Элен. Факты, о которых она говорила перед смертью, подтверждаются.

— Вы имеете в виду Бриджтон?

— Да.

Она снова замолчала. У порта мы опять въехали в полосу тумана. Чтобы не попасть в аварию, я сбавил скорость. Миссис Хоффман смотрела назад, словно чувствовала, как ее нагоняет Бриджтон.

— Надеюсь, что Хоффман не пьет, — промолвила она через некоторое время. — Это очень вредно для его давления. Если с ним что-нибудь случится, я этого не перенесу.

— Не переживайте, кто-то из вас все равно должен был приехать.

— Да. Во всяком случае, с ним остался Берт, а уж что-что, но пить Берт не станет.

— Бывший муж Элен сидит с ее отцом?

— Да. Приехал сегодня утром, довез меня до аэропорта. Берт — хороший мальчик. Конечно, он уже не мальчик, взрослый сорокалетний мужчина, но мне он всегда казался младше своего возраста.

— Он преподает?

— Да, хотя у него и нет степени. Много лет корпел над диссертацией, изучал журналистику, английский язык. Потом работал в газете, там Элен с ним и познакомилась.

— Когда ей было девятнадцать?

— У вас хорошая память. Вы бы нашли общий язык с Хоффманом. В свое время, еще до войны, он знал в Бриджтоне каждый дом. Все фабрики, склады, частные дома. Можно было указать на любой дом на любой улице, и он тут же мог сказать, кто его построил и кому он принадлежит. Хоффман знал всё про всех: сколько у кого детей, какой доход и, в общем, все, что хотите. Я не преувеличиваю, можете спросить у его сослуживцев. Ему предвещали прекрасную карьеру, но он так и не продвинулся выше лейтенанта.

Я поинтересовался, почему же не состоялась его карьера. И она рассказала мне историю, которая была больше похожа на фантазию, чем на реальность.

— Элен унаследовала от отца прекрасную память. И как бы они оба ни отрицали это, они были очень похожи. До ссоры они души не чаяли друг в друге. Своим уходом Элен надорвала ему сердце. Он никогда с тех пор ничего не спрашивал о ней, но я знаю, чего это ему стоило. Никогда он уже не смог стать тем человеком, которым был раньше.

— Сразу после ухода она вышла замуж за Берта Хагерти?

— Нет, она водила его за нос лет пять-шесть. Он уходил в армию и вернулся. Берт отличился на войне. Так было со многими — они выложились на войне и после уже ничего не смогли достичь. Он был полон планов, когда вернулся. Собирался писать книгу, мечтал выпускать собственную газету, хотел свозить Элен в Европу на медовый месяц. В Европу они поехали на деньги, которые им дала я, и на этом исполнение его желаний закончилось. Он не мог ни на чем остановиться, а когда все-таки остановился, то было уже слишком поздно, и прошлой весной они решили расстаться. Я, конечно, не приветствовала это, но и осуждать ее не могу. Она всегда была удачливее его, со дня свадьбы. И еще одно в защиту Элен: у нее всегда был свой стиль.

— Полностью с вами согласен.

— Но, наверное, ей все-таки надо было остаться с Бертом. Кто знает? Может, тогда ничего бы и не случилось. Мне иногда кажется, что лучше хоть какой-нибудь мужчина, чем никакого.

Позже, когда мы входили в гостиницу, она вдруг добавила:

— Почему Элен не смогла найти себе достойную пару? Смешно. Умная, красивая, шикарная женщина, но так и не смогла привлечь к себе настоящего мужчину.

Я почувствовал ее взгляд — наверное, я казался ей последней ниточкой, связывавшей ее с погибшей дочерью. Как это горько!

Глава 16

Гостиница «Пасифик» располагалась на границе между двумя кварталами — преуспевающим и не очень. В субботний вечер ее вестибюль был почти пуст. Четверо стариков при свете настольной лампы играли в бридж да доктор Гайзман, хотя живым его уже можно было назвать с трудом, восседал в старом потертом пластиковом кресле.

Увидев нас, он поднялся и церемонно поздоровался с миссис Хоффман.

— Я вижу, вы добрались благополучно. Все в порядке?

— Спасибо, все хорошо.

— Неожиданная кончина вашей дочери явилась страшным ударом для нас.

— Для меня тоже.

— Я весь день потратил на поиски преподавателя, который смог бы заместить ее, но так ничего и не добился. Сейчас самое неудачное время года для замещения вакансии.

— Я вам сочувствую.

Мне надоели их судорожные попытки вдохнуть жизнь в мертворожденный разговор, и я направился в бар. За стойкой сидела единственная посетительница, компанию которой составлял толстый и мрачный бармен с черными крашеными волосами.

Миссис Перрин я узнал бы и за тысячу ярдов. Я попробовал поспешно ретироваться. Но тщетно — она обернулась и заметила меня.

— Как хорошо, что вы здесь. — Она сделала широкий жест рукой, чуть не опрокинув при этом стоявший перед ней стакан, и обратилась к бармену: — Это мой друг, мистер Арчер. Налей ему выпить.

— Что будешь пить?

— Бурбон. Я заплачу сам. А что пьет дама?

— Пунш и спасибо за «даму». Вообще за все спасибо. Я отмечаю уже целый день.

Лучше бы она не отмечала. «Гранитный фасад», который она демонстрировала на суде, треснул, обнажив руины ее жизни. И хотя я не знал всех тайн миссис Перрин, я познакомился с записями, сделанными в разных полицейских участках двадцати городов страны. Она не имела отношения к этому конкретному преступлению, но она была профессионалкой, действовавшей на территории от Акапулько до Сиэтла и от Монреаля до Западного мыса.

Бармен отправился готовить напитки. Я сел рядом с ней.

— Лучше бы вы отправились в другой город отмечать свое освобождение.

— Знаю. Это не город, а могила. Пока ты не приехал, я чувствовала себя здесь как на кладбище.

— Я не это имел в виду, миссис Перрин.

— Слушай, зови меня просто Бриджит. Ты мой друг. Ты заслужил это право.

— О'кей, Бриджит. Полиции, что неудивительно, очень не понравился оправдательный приговор, вынесенный тебе. Они заберут тебя при малейшей возможности.

— Я ничего не сделала. Я пью на свои.

— Я просто думаю о том, каких дров ты наломаешь, если продолжишь. Тебе хватит одного нарушения правил дорожного перехода.

Она задумалась, на ее лице отразился трудный мыслительный процесс.

— Может быть, ты и прав. Я собиралась утром поехать в Вегас. У меня там друзья.

Бармен принес наши напитки. Миссис Перрин отхлебнула из своего стакана и скорчила гримасу, словно потеряла к выпивке всякий интерес. Она уставилась в висевшее на стене зеркало:

— Боже, неужели это я? Страх божий.

— Прими ванну и поспи.

— Это не так просто — поспать. Я чувствую себя так одиноко по ночам. — Она автоматически состроила мне глазки.

Увы, эта женщина была не в моем вкусе. Я допил виски и положил на стойку две долларовые купюры.

— Спокойной ночи, Бриджит. Все будет хорошо, не волнуйся. Мне надо позвонить.

— Конечно. Увидимся.

Я направился к двери и, уже выходя, заметил, что к ней снова подошел бармен. Доктора Гайзмана и миссис Хоффман в вестибюле уже не было. В тупике за бюро регистрации я нашел телефонные будки и набрал номер Брэдшоу. Трубку тут же сняли, и дребезжащий старушечий голос спросил:

— Рой? Это ты, Рой?

— Это Арчер.

— Я так надеялась, что это Рой. Он всегда звонит мне в это время. Как вы думаете, с ним ничего не могло случиться?

— Нет, не думаю.

— Вы читали газеты?

— Нет.

— Оказывается, на конференцию в Рено с ним поехала Лаура Сазерленд. Рой не сказал мне об этом. Как вы думаете, он симпатизирует ей?

— Не знаю.

— Она приятная молодая женщина, не правда ли?

У меня закралось подозрение, что она выпила за обедом лишнего. С чего бы ей так поглупеть?

— У меня нет собственного мнения на этот счет, миссис Брэдшоу. Я звоню, чтобы узнать, не хотите ли вы продолжить наш сегодняшний разговор.

— Боюсь, что без Роя это невозможно. Весь семейный бюджет находится у него в руках. А теперь я с вами прощаюсь, мистер Арчер. Рой может позвонить в любую минуту.

Она повесила трубку. По-видимому, я больше не имел влияния на пожилых дам. Я зашел в туалет и взглянул на себя в зеркало. На стене кто-то написал карандашом: «Помоги психиатрии, или я убью тебя».

Я ухмыльнулся своему отражению. За этим и застал меня маленький коричневый газетчик, заглянувший в уборную. Я сделал вид, что рассматриваю свои зубы. Он выглядел лет на десять, но вел себя как маленький взрослый.

— Читайте подробности об убийстве, — порекомендовал он мне.

Я купил у него местную газету. Ее заголовок гласил: «Убийство преподавателя колледжа», дальше шел подзаголовок: «Допрос таинственной студентки». По сути, Долли в статье признавалась виновной. Она «поступила в колледж, скрыв свое имя и воспользовавшись чужим». Взаимоотношения с Элен были охарактеризованы как «странная связь». «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра, найденный у нее под матрасом, был назван орудием убийства. У нее было «темное прошлое» — намек на убийство, совершенное Макги, — а теперь она «скрывалась от полиции».

Никакие другие подозреваемые упомянуты не были. Человек из Рено вообще не присутствовал.

Движимый желанием сделать хоть что-нибудь, я разорвал газету на мелкие клочки и выбросил их в мусорный бачок. Удовлетворив свое самолюбие, я немного успокоился и стал снова звонить. В больнице меня спросили, очень ли срочно мне нужен доктор Годвин.

— Да. Это имеет отношение к пациенту доктора Годвина.

— Этим пациентом являетесь вы, сэр?

— Да, — соврал я, подумав, что мне помощь тоже не помешала бы.

Женский голос стал более нежным:

— Последний раз доктор звонил из дома.

Она назвала номер его домашнего телефона, но я не воспользовался им. Мне надо было поговорить с Годвином с глазу на глаз. Я нашел в справочнике адрес и поехал к нему.

Он жил в одном из больших домов на горе, под которой расположился порт и город. Сейчас гора была скрыта туманом.

За фасадом, отделанным полевым шпатом, слышался душераздирающий дуэт тенора и сопрано из «Богемы».

Дверь открыла миловидная женщина в красном шелковом платье, со специфической улыбкой, свойственной только женам врачей. Видимо, мое имя ей уже было известно.

— Извините, мистер Арчер, мой муж только что уехал. Мы слушали музыку, но позвонил молодой человек — муж одной его пациентки, и они договорились встретиться в больнице.

— Его звали не Алекс Кинкейд?

— Кажется, так, мистер Арчер. — Она подошла ближе — у нее была очень изящная и женственная фигурка. — Муж говорил о вас. Вы расследуете это преступление?

— Да.

Она прикоснулась к моей руке:

— Я очень беспокоюсь за него. Муж так переживает. Он считает, что, когда девочка была его пациенткой, он бросил ее в беде, и теперь винит себя за все происшедшее. — Ее прекрасные, чуть удлиненные глаза смотрели на меня в ожидании поддержки.

— Он ни в чем не виноват, — произнес я.

— Вы скажете ему это? Меня муж не послушает. Он мало кого слушает. Но, кажется, к вам он относится с уважением, мистер Арчер.

— Это взаимно. Хотя вряд ли он нуждается в моем мнении. Он очень волевой и темпераментный человек. С ним не очень-то просто.

— Вы мне будете рассказывать! Конечно, я напрасно вас попросила. Но он отдает столько сил своим пациентам... — Она махнула рукой.

— По-моему, ему нравится это.

— Мне не нравится. — На ее лице появилось усталое выражение. — Жены врачей, исцелите себя сами.

— Не похоже, чтобы вы нуждались в этом. Кстати, у вас очень красивое платье.

— Спасибо. Джим купил его мне прошлым летом в Париже.

Когда я уходил, она улыбалась уже по-другому, довольно искренне, сбросив маску. Я направился в больницу. Красный «порше» Алекса стоял у здания. Сердце у меня забилось так сильно, что чуть не выскочило. Иногда все-таки случаются приятные неожиданности.

Дверь мне открыла сестра в сине-белой униформе. Она провела меня в приемную и попросила подождать доктора Годвина. Перед телевизором сидели Нелл и еще несколько пациентов. Они смотрели какой-то спектакль, в котором фигурировали два адвоката — отец и сын. На меня они не обратили никакого внимания. Я был всего лишь реальным детективом, к тому же в данный момент безработным. Правда, я надеялся, что это ненадолго.

Кресло с краю было свободно. Спектакль был поставлен неплохо, и актеры играли хорошо, но я не мог сосредоточиться. Я принялся рассматривать пациентов. Сомнамбулическая Нелл с распущенными черными волосами держала в руках сделанную ею синюю керамическую пепельницу. Молодой человек с нестриженой бородой и мятежным взором, казалось, был готов бороться со всем светом сразу. Еще один мужчина с редкими волосами весь дрожал, словно от возбуждения, но оно, судя по всему, не покидало его никогда, так как его дрожь не проходила даже тогда, когда на экране шла реклама. Старуха, скорее, напоминающая мощи, сидела с потусторонним видом. И лишь глубоко внутри ее обветшалой плоти теплилась жизнь, как огонь в оплывшей свече. Стоило немного отвлечься, и можно было подумать, что это одна семья, собравшаяся дома в субботний вечер: бабушка, родители и сын.

Доктор Годвин появился в дверях и поманил меня пальцем. Я проследовал за ним вдоль по коридору в крошечный кабинет. Он зажег настольную лампу и сел за стол. В кабинете было еще одно кресло, которое я и занял.

— Алекс Кинкейд у своей жены?

— Да. Он позвонил мне домой и очень просил позволить повидаться с ней, хотя его не было целый день. Кроме того, он хотел поговорить со мной.

— Он что-нибудь сказал вам?

— Нет.

— Надеюсь, он передумал. — Я рассказал Годвину о встрече с Кинкейдом-старшим и об отъезде Алекса с отцом.

— Нельзя обвинять во всем его одного. Он еще очень молод, и на него обрушились слишком сильные переживания. — Глаза Годвина вспыхнули. — И для него, и для Долли чрезвычайно важно, что он решил вернуться.

— Как она?

— Спокойнее. Больше не разговаривала, по крайней мере, со мной.

— А вы не разрешите попытаться мне?

— Нет.

— Мне очень жаль, что я втравил вас в это дело, доктор.

— Я уже слышал подобное, и в менее вежливых выражениях. — Он упрямо улыбнулся. — Но раз уж я занимаюсь этим делом, то буду поступать так, как сочту нужным.

— Ну, конечно. Вы видели вечернюю газету?

— Видел.

— Долли знает о том, что происходит? Например, о револьвере?

— Нет.

— Вы не думаете, что ей надо сказать?

Он раздвинул руки на поцарапанной поверхности стола.

— Моя задача — упростить ее проблемы, а не прибавлять к ним новые. На нее вчера слишком много всего навалилось, связанного как с прошлым, так и с настоящим. Она была на грани психического срыва. Мы не должны позволить этому повториться.

— Вы сможете защитить ее от допроса полиции?

— Безусловно. Но лучшей защитой для нее было бы расследование этого дела и обнаружение истинного убийцы.

— Этим я и занимаюсь. Сегодня утром я разговаривал с ее тетей Алисой и осмотрел место убийства. Я пришел к твердому убеждению, что, если даже убийство и было совершено Макги, в чем я сомневаюсь, Долли не могла видеть, как он выходил из дома. Другими словами, ее показания на суде были сфабрикованы.

— Вас в этом убедила Алиса Дженкс?

— Нет, расположение дома. Мисс Дженкс приложила все усилия, чтобы убедить меня в обратном, в виновности Макги. Не удивлюсь, если окажется, что она была инициатором возбуждения дела против него.

— Но он действительно виновен.

— Это ваше мнение. Я бы очень хотел, чтобы вы задумались о причинах, заставивших вас так считать.

— Я не могу рассказать вам о них. Они составляют мою профессиональную тайну, доверенную мне пациентами.

— Констанцией Макги?

— Миссис Макги формально не являлась моей пациенткой. Но нельзя лечить ребенка, не воздействуя на его родителей.

— Она доверяла вам?

— Естественно, в определенной степени. В основном мы обсуждали ее семейные проблемы. — Годвин говорил очень осторожно. Выражение его лица было абсолютно бесстрастно. Его лысая голова поблескивала под лампой, как металлический купол под луной.

— Алиса обмолвилась об интересной подробности. Она сказала, что у Констанции не было другого мужчины. Я не расспрашивал ее ни о чем. Она сама сообщила об этом.

— Интересно.

— Вот и я так тоже думаю. У Констанции в то время был роман?

Годвин кивнул почти незаметно.

— С кем?

— Я не намерен сообщать вам. Он и так уже достаточно пострадал. — Тень сочувствия промелькнула на его лице. — Это я сказал вам только для того, чтобы вы поняли, что Макги виновен, так как у него были основания для мести.

— Я полагаю, что против него, как теперь против. Долли, было сфабриковано ложное обвинение.

— Насчет Долли я согласен. Может, на этом и остановимся?

— Нет, не остановимся, потому что мы имеем дело с тремя взаимосвязанными убийствами. Возможно, вы скажете, что эта субъективная связь существует только в воображении Долли. Но я уверен, что связаны они друг с другом совершенно объективно. Возможно, все они совершены одним человеком.

Годвин не спросил меня, кем. Это было хорошо. Я говорил, что в голову взбрело, и подозреваемых у меня не было.

— Какое третье убийство вы имеете в виду?

— Смерть Люка Делони — человека, о котором я впервые услышал сегодня вечером. Я встречал мать Элен Хагерти в аэропорту и по дороге в город успел с ней поговорить. По ее словам, Делони застрелился случайно, когда чистил револьвер. Элен же считала, что он был убит, и говорила, что знает свидетеля. Возможно, она сама была свидетельницей. Как бы там ни было, это стало причиной ее ссоры с отцом — он занимался расследованием этого дела, после чего она убежала из дома. Все это произошло более двадцати лет тому назад.

— И вы серьезно полагаете, что те события связаны с нынешним делом?

— Элен так считала. Ее гибель придает особый вес ее мнению.

— И что вы собираетесь делать?

— Я хочу сегодня же отправиться в Иллинойс и поговорить с отцом Элен. К сожалению, я не могу это сделать за свой собственный счет.

— Но ведь можно ему позвонить.

— Можно. Но не помешает ли это делу? Боюсь, он окажется твердым орешком.

После минутной паузы Годвин произнес:

— Я мог бы стать вашим спонсором.

— Вы великодушный человек.

— Нет, просто любопытный. Имейте в виду, я связан с этим делом уже более десяти лет и много бы дал, чтобы увидеть, чем оно в конце концов завершится.

— Давайте я сначала поговорю с Алексом, может быть, он даст мне деньги.

Годвин склонил голову и, не поднимая ее, встал. Но этот поклон не предназначался мне, скорее, это была просто привычка, словно он чувствовал давление звезд и испрашивал у них разрешения переложить часть этого груза на другие плечи.

— Пойду позову Алекса. Он уже давно у Долли.

Годвин вышел в коридор. Через некоторое время в кабинет вошел Алекс. Он двигался словно в потемках, но выражение его лица было как никогда спокойным. Он остановился в дверях.

— Доктор Годвин сказал, что вы здесь.

— Не ожидал тебя увидеть.

Верхняя часть его лица исказилась, словно от боли. Он закрыл ладонью глаза, потом затворил дверь и прислонился к ней.

— Я сегодня сыграл труса. Попытался выкрутиться.

— Признаваться в таком непросто.

— Не надо смягчать, — резко произнес он. — Я повел себя как свинья. Смешно, но когда отец огорчается, это оказывает на меня какое-то странное действие. Похоже на симпатические колебания: он приходит в отчаяние — я прихожу в отчаяние. Я не хочу сказать, что я в чем-то обвиняю его.

— Я обвиняю его.

— Не надо, пожалуйста. Вы не имеете права. — Он нахмурился. — Его компания собирается заменить большинство своих служащих компьютерами. Отец боится, что это и его затронет, и, я думаю, поэтому он во всем видит угрозу собственной жизни.

— Кажется, ты не напрасно провел время.

— Я много думал о том, что вы сказали. И когда ехал с отцом домой, вдруг почувствовал, что я действительно больше не человек. — Он оттолкнулся от двери и взмахнул руками. — Знаете, странное ощущение. Оказывается, на самом деле можно принять решение внутри себя. Можно решить одно, а можно — другое.

Он не знал еще, что вся сложность состоит в том, что в дальнейшем ему придется принимать такие решения каждый день. Но это ему еще предстояло открыть.

— Как жена? — спросил я.

— По-моему, она была рада мне. Вы разговаривали с ней?

— Доктор Годвин не разрешает.

— Он и меня не хотел пускать, но я пообещал ни о чем ее не спрашивать. Я и не спрашивал, но вопрос о револьвере всплыл сам собой. Она слышала разговор двух сестер о газетной статье...

— И что сказала?

— Что у нее нет револьвера. Наверное, кто-то подложил его под матрас. Она попросила описать его и сказала, что он похож на револьвер тети Алисы. У ее тетки была привычка класть по ночам рядом на столик револьвер. Когда Долли была маленькой, ее это очень забавляло. — Он глубоко вздохнул. — Кстати, однажды Долли видела, как тетя угрожала этим револьвером ее отцу. Я не хотел, чтобы она снова возвращалась к этой истории, но ее невозможно было удержать. Она не скоро успокоилась.

— Хорошо, что она хотя бы перестала винить себя в смерти Элен Хагерти.

— Нет, не перестала. Долли продолжает обвинять себя во всем. Во всем.

— То есть?

— Она не объясняла. Я не дал ей.

— То есть доктор Годвин тебе не советовал.

— Да. Мне кажется, он знает о ней гораздо больше, чем я.

— Я понимаю, что ты не собираешься расторгать свой брак?

— Нет, все будет по-прежнему. Я понял это сегодня. Нельзя расставаться из-за того, что один попал в беду. Я думаю, Долли это тоже понимает. Сегодня она вела себя со мной совсем иначе.

— О чем вы еще говорили?

— Ни о чем существенном. В основном о других больных. Там одна пожилая женщина с переломом бедра все время хочет встать. Долли присматривает за ней. Она ведь сама не настолько больна. — Это был скрытый вопрос.

— Ну это ты должен обсудить с врачом.

— Он говорит, что не настолько. Он хочет дать ей завтра несколько психологических тестов. Я не возражал.

— А как насчет моей дальнейшей деятельности, ты не возражаешь?

— Конечно. Я думал, это само собой разумеется. Я бы хотел, чтобы вы сделали все возможное, чтобы распутать это дело. Надо подписать контракт...

— В этом нет никакой необходимости. Но платить придется.

— Сколько?

— Пару тысяч, а может, и больше.

Я рассказал ему об истории в Рено, которой занимались Арни и Филис Уолтерс, и об убийстве в Бриджтоне, о котором мне бы хотелось узнать побольше. Еще я посоветовал ему завтра с утра первым делом связаться с Джерри Марксом.

— Я найду мистера Маркса на месте в воскресенье?

— Да. Я уже договорился с ним. Естественно, тебе придется дать ему аванс.

— У меня есть несколько облигаций, — задумчиво произнес он. — Потом — я смогу воспользоваться своей страховкой. А пока я продам машину. Мне за нее предлагали две пятьсот. Что-то я стал уставать от моторалли и всей этой ерунды.

Глава 16

В дверь позвонили, и кто-то прошел мимо кабинета открывать. Для посетителей было уже поздновато, я вышел в коридор и проследовал за сестрой к выходу. В приемной у телевизора сидели все те же пациенты, глядя на экран, словно он был окном во внешний мир.

В дверь стучали уже довольно сильно.

— Минуточку, — произнесла сестра, доставая ключ и приоткрывая дверь. — Кто там? Кого вам нужно?

Это была Алиса Дженкс. Она попыталась войти, но сестра придержала дверь ногой.

— Я хочу видеть свою племянницу Долли Макги.

— У нас нет такой больной.

— Теперь она называет себя Долли Кинкейд.

— Я не могу впустить вас без разрешения врача.

— Годвин здесь?

— Кажется, да.

— Позовите его, — безапелляционно заявила мисс Дженкс.

— Я как раз собиралась это сделать, не волнуйтесь. Но вам придется подождать на улице.

— С удовольствием.

Я подошел к ним, пока сестра не успела закрыть дверь.

— Вы позволите побеседовать с вами?

Мисс Дженкс пристально посмотрела на меня сквозь запотевшие очки:

— Так вы тоже здесь?

— Да, я тоже здесь.

Я вышел на улицу, и дверь за мной захлопнулась. После домашнего тепла больницы на улице казалось особенно холодно. На мисс Дженкс было толстое пальто с меховым воротником, что делало ее фигуру особенно внушительной. На мехе и на ее седых волосах блестели капли.

— Что вам надо от Долли?

— Это не ваше дело. Она моя плоть и кровь.

— У Долли есть муж, и я представляю его интересы.

— Можете идти и представлять его интересы где-нибудь в другом месте. Меня не интересуете ни вы, ни ее муж.

— Но вы вдруг совершенно неожиданно начали испытывать интерес к Долли. Это вызвано газетной публикацией?

— Может, да, а может, и нет. — В переводе с ее языка это означало «да». Она заняла оборонительную позицию. — Меня интересовала Долли с момента ее рождения. И мне лучше, нежели посторонним, известно, что для нее хорошо, а что плохо.

— Доктор Годвин не посторонний.

— К сожалению, нет.

— Надеюсь, вы не собираетесь забирать ее отсюда?

— Может, да, а может, и нет. — Она вытащила из сумочки салфетку и принялась протирать очки. Когда она раскрывала сумочку, я заметил в ней сложенную газету.

— Мисс Дженкс, вы прочитали описание револьвера, найденного в постели Долли?

Она поспешно надела очки, пытаясь скрыть удивленный взгляд.

— Естественно, прочитала.

— Это ничего вам не напомнило?

— Напомнило. Очень похож на револьвер, который был у меня. Поэтому-то я и приехала в город, чтобы взглянуть на него. Он действительно очень похож на мой.

— Вы признаете это?

— Почему бы и нет? Правда, я его не видела уже больше десяти лет.

— Вы можете доказать это?

— Конечно, могу. Он был украден из моего дома еще до убийства Констанции. В свое время шериф Крейн высказал предположение, что именно им мог воспользоваться Макги. Он до сих пор так считает. Макги с легкостью мог взять оружие. Он знал, что револьвер хранился в моей спальне.

— Вы не сказали мне об этом утром.

— Я даже не подумала об этом. В любом случае это только предположение, а вас интересовали факты.

— Меня интересует и то, и другое, мисс Дженкс. Какие предположения существуют у полиции сейчас? Они считают, что Макги убил мисс Хагерти и подставил свою дочь?

— Я не исключаю его участия. Человек, который мог так поступить со своей женой... — У нее пресекся голос.

— И они снова хотят воспользоваться Долли, чтобы обвинить Макги?

Она не ответила мне. Послышался звук открываемой двери, и на пороге появился Годвин. Он потряхивал связкой ключей и недружелюбно посматривал на нас.

— Заходите, мисс Дженкс.

Она поднялась по бетонным ступеням. В приемной никого не было, за исключением Алекса, сидевшего в кресле у стены. Я скромно встал в угол рядом с выключенным телевизором.

Алиса остановилась перед Годвином; на каблуках она была одного с ним роста, пальто делало ее такой же полной, как и он. Вся она излучала гордыню и упрямство, ничуть не уступая доктору Годвину. — Я не одобряю то, что вы делаете, доктор Годвин.

— А что я делаю? — Он сел на ручку кресла и скрестил ноги.

— Вы знаете, о чем я говорю. Я имею в виду свою племянницу. Вы укрываете ее здесь от властей.

— Вы не правы. Я пытаюсь выполнить свой долг, а шериф — свой. Иногда у нас возникают конфликты. Но это еще не означает, что шериф прав, а я нет.

— Для меня означает.

— Ничего удивительного. Мы уже однажды не сошлись во мнениях в аналогичной ситуации. К несчастью для вашей племянницы, тогда вам и вашему шерифу удалось настоять на своем.

— Мы не причинили ей никакого вреда. Правда всегда остается правдой.

— А травма травмой. Вы причинили ей неописуемый вред, от которого она страдает по сей день.

— В этом я бы хотела убедиться сама.

— Чтобы отчитаться перед шерифом?

— Благопристойные граждане сотрудничают с представителями власти, — поучающе произнесла она. — Но я здесь не по поручению шерифа. Я приехала, чтобы помочь своей племяннице.

— Как вы собираетесь ей помогать?

— Я собираюсь забрать ее домой.

Годвин покачал головой.

— Вам не удастся помешать мне. Я занималась ее воспитанием со дня смерти ее матери. Закон будет на моей стороне.

— Не думаю, — холодно произнес Годвин. — Долли совершеннолетняя и находится здесь по собственной воле.

— Я бы хотела сама спросить ее об этом.

— К сожалению, вам не удастся ни о чем ее спросить.

Мисс Дженкс, вытянув шею, сделала шаг ему навстречу.

— Вы не Господь Бог, чтобы вмешиваться во все наши дела. Вы не имеете права принудительно держать ее здесь.

Я пользуюсь авторитетом в округе. Сегодня я провела целый день с высокопоставленными лицами из Сакраменто.

— Боюсь, что я не очень уловил вашу логику. Как бы там ни было, пожалуйста, не повышайте голос. — Годвин говорил медленно, усталым и монотонным голосом, который я впервые услышал по телефону двадцать четыре часа тому назад. — И позвольте мне еще раз заверить вас, что Долли находится здесь по собственной воле.

— Это верно. — Алекс рискнул приблизиться к линии огня. — Мы с вами не виделись. Я Алекс Кинкейд, муж Долли.

Она не обратила внимания на его протянутую руку.

— Я думаю, что ей нужно остаться здесь, — произнес Алекс. — Я и моя жена доверяем врачу.

— Мне вас очень жаль. Он и меня водил за нос довольно долго, пока мне не удалось узнать, что творится у него в больнице.

Алекс вопросительно посмотрел на Годвина. Доктор вытянул руки, словно проверяя, не начался ли дождь.

— Вы ведь по специальности социолог, — произнес он.

— Ну и что из этого?

— От женщины с вашим образованием и воспитанием можно было бы ожидать более профессионального взгляда на психиатрию.

— Я говорю не о психиатрии, а о других вещах.

— О каких же?

— Мне противно даже говорить о них. Но не думайте, пожалуйста, что я не знала о том, что происходит в жизни моей сестры. Я очень хорошо помню, как она прихорашивалась по субботам перед поездкой в город. А потом она вообще решила переехать сюда, чтобы быть поближе.

— Поближе ко мне?

— Да, она мне сказала.

Годвин побледнел, глаза его потемнели.

— Вы глупая женщина, мисс Дженкс, и вы мне надоели. Уходите.

— Я не уйду, пока не увижу свою племянницу. Я хочу знать, чем вы тут с ней занимаетесь.

— Ваш визит не принесет ей добра. А в своем нынешнем состоянии вы вообще никому не сможете принести добра. — Он обошел ее сзади и открыл дверь. — Спокойной ночи.

Она не шевельнулась и не перевела взгляда. Казалось, она была опустошена своей яростью, налетевшей, как буря.

— Вы хотите, чтобы вас выставили отсюда?

— Только попробуйте. Тогда вас ждет скамья подсудимых.

Но краска стыда уже начала заливать ее лицо. Рот ее подергивался, словно какое-то маленькое раненое существо. Она наговорила гораздо больше, чем хотела.

Тогда я взял ее за руку:

— Идемте, мисс Дженкс.

Она позволила проводить себя до двери. Годвин запер за ней дверь.

— Терпеть не могу дураков, — произнес он.

— Боюсь, доктор, что мне придется злоупотребить вашим терпением.

— Попробуйте, Арчер. — Он глубоко вздохнул. — Вы хотите знать, есть ли правда в ее обвинениях?

— Вы упростили мою задачу.

— Почему бы и нет? Я тоже люблю правду. Всю свою жизнь я ищу ее.

— О'кей. Констанция Макги была влюблена в вас?

— В каком-то смысле наверное. Это классика — пациентки всегда влюбляются в своих врачей, особенно моей специальности. Констанция не была исключением.

— Может быть, вам это покажется глупостью, но скажите — вы любили ее?

— Я вам отвечу такой же глупостью, мистер Арчер. Конечно, я любил ее. Я любил ее так, как любой врач любит своего пациента, если, конечно, это хороший врач. Это, скорее, материнская любовь, а не эротическая. — Он сложил руки на груди. — Я хотел помочь ей. К сожалению, ничего не получилось.

Я счел необходимым промолчать.

— А теперь, джентльмены, прошу меня извинить. Утром обход. — Годвин звякнул ключами.

— Вы верите ему? — спросил меня Алекс уже на улице.

— Да, пока нет причин ему не верить. Конечно, он говорит не все, что знает. Но так делают все, я уж не говорю о врачах. По крайней мере, ему я верю больше, чем Алисе Дженкс.

Алекс открыл дверцу своей машины, потом повернулся ко мне и указал на здание больницы. Ее прямоугольный фасад смутно маячил в тумане и был похож на блокгауз подземной крепости.

— Как вы думаете, она в безопасности здесь, мистер Арчер?

— По крайней мере, в большей безопасности, чем если бы она была на свободе, или за решеткой, или в психушке, где к ней имели бы доступ полицейские.

— Или у своей тетки?

— Или у своей тетки. Мисс Дженкс относится к разряду тех неуравновешенных дам, у которых левое полушарие не знает, что делает правое. Она похожа на тигра.

Он все еще не мог оторвать взгляда от больницы.

Из глубины здания раздался тот же дикий старческий вопль, который я уже слышал утром. Звук растворился в тумане, как крик улетающей чайки, унесенный ветром.

— Как бы я хотел остаться с Долли и защитить ее, — промолвил Алекс.

Он был славным мальчиком.

Я вернулся к вопросу о деньгах, и он отдал мне почти все, что было у него в кошельке. Они были истрачены на билет до Чикаго и обратно. Я успел на последний рейс.

Глава 18

Я взял напрокат машину и направился в сторону Бриджтона. Впереди виднелись небоскребы делового центра, слева, занимая всю южную часть города, — заводы и фабрики. В воскресное утро только одна из многочисленных труб выпускала дым в бездонное синее небо.

Я остановился у заправки, чтобы узнать адрес Эрла Хоффмана и спросить служащего, как туда добраться. Он махнул рукой в направлении фабрик.

Черри-стрит была застроена добротными двухэтажными домами. Архитектура центральной части города не оказала здесь своего порочного влияния. Дом Хоффмана ничем не отличался от других, разве что подъезд был выкрашен относительно недавно. Перед домом стоял красный «шевроле».

Звонок не работал, я постучал в дверь. Ее открыл постаревший юноша с длинным носом и печальным взглядом.

— Мистер Хагерти?

— Да.

Я назвал ему свое имя и цель приезда.

— Я познакомился с вашей женой — с вашей бывшей женой — незадолго до ее смерти.

— Да, какая ужасная история.

Он стоял в дверях с отсутствующим видом, даже забыв пригласить меня войти. У него был неряшливый вид невыспавшегося человека. И хотя в его волосах не было седины, его однодневная щетина была сивой. В маленьких глазках застыло неизбывное страдание.

— Можно мне войти, мистер Хагерти?

— Не знаю, стоит ли. Эрл совсем ослаб.

— Я думал, что он уже много лет не общался с дочерью.

— Да. И, похоже, от этого ему еще тяжелее. Когда сердишься на любимого человека, всегда в глубине души остается надежда на будущее примирение. А теперь для него примирения уже не настанет.

Он явно имел в виду не только своего свекра, но и себя. Его руки бесцельно двигались вдоль тела, пальцы правой были желтыми от никотина.

— Мне очень жаль, что мистер Хоффман неважно себя чувствует, — произнес я. — Однако боюсь, мне все же придется его потревожить. Я прилетел сюда из Калифорнии не на прогулку.

— Да. Конечно, да. А о чем вы хотите с ним поговорить?

— Об убийстве его дочери. Возможно, он сможет помочь мне.

— Я думал, что там уже все решено.

— Нет.

— Студентку оправдали?

— Почти, — ответил я уклончиво. — Мы сможем обсудить это с вами позже. А сейчас я бы хотел поговорить с Хоффманом.

— Ну, если вы настаиваете. Только я не уверен, что вам удастся чего-нибудь от него добиться.

Я понял, что он имел в виду, когда, пройдя через весь дом, мы попали, как он сказал, в «берлогу Эрла». Секретер, кресло и кушетка были единственной мебелью, стоявшей там. Сквозь папиросный дым, смешанный с парами виски, я различил фигуру человека в оранжевой пижаме. Он лежал на кушетке, голова опиралась на валики. Яркий электрический свет освещал его застывшее лицо. Это был мощный старик. Казалось, взгляд его блуждал, но перед собой он держал журнал в оранжевой обложке, которая очень гармонировала с его пижамой. Стена рядом с ним была увешана винтовками, ружьями и револьверами.

— Я слезы лью по всей прошедшей жизни и всех ее загубленных годах, — сипло произнес он.

Подобное высказывание в устах старого полицейского звучало довольно неожиданно, а он, без сомнения, был типичным полицейским. Посудите сами — массивное тело профессионального футболиста или вышедшего в тираж борца, переломанный нос, коротко стриженная седая голова, искривленные жесткие губы.

— Это настоящая поэзия, Берт.

— Кажется, да.

— Кто твой друг, Берт?

— Это мистер Арчер из Калифорнии.

— Из Калифорнии? Где убили мою бедную маленькую Элен?

Он не то всхлипнул, не то икнул, потом резко поднялся и сел на край кушетки, опустив голые ноги на пол.

— Вы знаете... вы знали мою маленькую Элен?

— Да, знал.

— Очень хорошо. — Покачиваясь, он встал и схватил меня за руки, скорее, для того, чтобы не упасть. — Элен была замечательной девочкой. Я вот только что читал одно ее стихотворение. Она написала его, когда училась в колледже. Сейчас я покажу вам.

Он принялся искать журнал, который сам же, поднимаясь, уронил на пол. Журнал назывался «Звезда Бриджтона» и, судя по всему, был обычным школьным изданием.

Наконец Хагерти поднял его и протянул мне.

— Вот он, Эрл. Только его написала не Элен.

— Не Элен? Именно она написала его. Внизу даже стоят ее инициалы. Видите?

— Она только перевела из Верлена.

— Никогда не слышал о таком. Читайте, читайте. Вы увидите, какой она была талантливой, моя Элен.

Я стал читать:

Когда деревья, словно плачущие скрипки,

Вздыхают под напором непогоды,

Их монотонно-жалобное пенье

Рвет сердце мне, как ветер листья рвет.

Когда на башне медленно и чинно

Куранты отбивают час наставший,

Я слезы лью по всей прошедшей жизни

И всех ее загубленных годах.

Смиренно жду, когда подхватит ветер

Мои увядшие поблекшие останки

И понесет, играя своевольно,

Как с дерева оборванным листом.

Э. X.

Хоффман поднял на меня мутные глаза.

— Разве это не великолепная поэзия, мистер Артур?

— Несомненно.

— Если бы я только понимал ее. Вы понимаете, что здесь написано?

— Надеюсь.

— Ну, тогда берите. Возьмите это на память о моей бедной маленькой Элен.

— Я не могу себе позволить это сделать.

— Берите, берите. — Он вырвал журнал у меня из рук, свернул и, дыша перегаром, запихал мне в карман.

— Возьмите, — прошептал Хагерти мне в спину. — Не расстраивайте его.

— Слышите? Не расстраивайте меня.

Ухмыляясь, Хоффман сжал левый кулак и долго изучал его, перед тем как стукнуть им себя в грудь. Потом, широко расставляя ноги, он подошел к секретеру и открыл его. Внутри стояли бутылки и один грязный стакан. Он налил полстакана бурбона и выпил почти все. Он опять что-то пробормотал, но я не пошевельнулся, чтобы остановить его.

Лицо Хоффмана покрылось потом. Казалось, он даже немного протрезвел. Взгляд его стал более сосредоточенным.

— Выпьешь?

— Хорошо. Только мне еще воды и льда.

Обычно я не пью по утрам, но ситуация была довольно необычной.

— Берт, принеси стакан и лед. Мистер Артур выпьет. Ты брезгуешь со мной пить, а мистер Артур нет.

— Меня зовут Арчер.

— Значит, два стакана, — сказал он с глуповатой ухмылкой. — Мистер Арчер тоже выпьет. Садись. В ногах правды нет. Расскажи мне о моей маленькой Элен.

Мы сели на кушетку. Я быстро изложил ему обстоятельства убийства, включая предшествовавший ему шантаж, а также передал ему слова Элен о том, что ее преследует Бриджтон.

— Что она имела в виду? — Ухмылка нее еще не сошла с его лица, но теперь она напоминала клоунскую маску.

— Я для того и приехал, чтобы вы помогли мне ответить на этот вопрос.

— Я? А почему я? Я никогда не знал, что творится у нее в голове, она никогда не рассказывала мне. Я был слишком глуп для нее. — Он снова начал погружаться в пьяное сострадание к самому себе. — Потом и кровью я зарабатывал деньги на ее образование, но у нее не было и часа времени для своего бедного отца.

— Я знаю, что между вами была ссора, после чего она ушла из дома.

— Это она тебе сказала?

Я кивнул. Мне не хотелось впутывать в это миссис Хоффман. Вряд ли ему понравилось бы сообщение о том, что его жена разглашает семейные тайны.

— И она сказала тебе, что назвала меня продажным подонком и нацистом только потому, что я выполнял свой долг? Ты же полицейский и сам должен понимать, как себя чувствует человек, когда его предают в собственной семье. — Скосив взгляд, он переспросил: — Ты ведь полицейский?

— Был.

— А сейчас чем занимаешься?

— Частным расследованием.

— Для кого?

— Для человека по фамилии Кинкейд, вы его не знаете. Я плохо знал вашу дочь, но я лично заинтересован в том, чтобы выяснить, кто ее убил. Я думаю, что ответ на этот вопрос может быть найден здесь, в Бриджтоне.

— Не понимаю. Она двадцать лет не появлялась здесь. Разве что прошлой весной приехала сообщить своей матери, что разводится. С ним. — Он махнул рукой в глубину дома, откуда доносилось позвякивание льда.

— Она разговаривала с вами, когда была здесь?

— Я и видел-то ее всего однажды. Она сказала: «Привет! Как дела?», и этим все ограничилось. Она разговаривала с матерью о Берте, но той не удалось ее отговорить. Берт даже поехал с Элен до Рено, пытаясь убедить вернуться обратно, но она ни за что не соглашалась. Он не умеет с женщинами.

Хоффман допил содержимое своего стакана и поставил его на пол. Некоторое время он так и оставался в согнутом положении. Я даже испугался, не вытошнит ли его. Но он снова вернулся в сидячее положение и пробормотал что-то о своем желании мне помочь.

— Отлично. Кто такой Люк Делони?

— Он был моим другом. До войны был большим человеком. О нем она тебе тоже рассказывала?

— Ну, вы, лейтенант, сможете рассказать мне больше, чем она. Я слышал, у вас отличная память.

— Элен говорила?

— Да, — соврал я без зазрения совести.

— Значит, она хоть уважала своего старика?

— Конечно.

Он вздохнул с облегчением. Облегчение это было ненадолго, как и все, что посещает человека, который пьет, чтобы заглушить голос разума. Но на некоторое время он успокоится и будет считать, что его дочь, с которой он боролся всю жизнь, в чем-то ему уступила.

— Люк родился в девятьсот третьем на Спринг-стрит, — осторожно начал он. — В доме номер двести десять, через два дома от того места, где жил я, когда был маленьким. Я познакомился с ним в школе. Он был особенным мальчиком, мог, например, экономить даже проездные талоны только для того, чтобы на день св. Валентина купить всему классу поздравительные открытки. Директор любил водить его по классам и демонстрировать его математические способности. У него была хорошая голова, ничего не скажешь. Он дважды перепрыгивал через класс. Старик Делони занимался изготовлением цемента, а цемента после войны требовалось много. Люк купил на сэкономленные деньги бетономешалку и начал свое дело. Он отлично преуспевал в двадцатых годах. Потом на него работало более пятисот человек со всего штата. На него не повлияла даже депрессия. Он был не только строителем, но и настоящим дельцом. В те годы шли только общественные работы, и Он заключил федеральные контракты, а потом женился на дочери сенатора Осборна, что тоже не помешало ему в делах.

— Я слышал, что миссис Делони жива.

— Конечно, жива. Она живет в доме, который построил сенатор в 1901 году на Гленвью-авеню. Кажется, в сто третьем.

Я запомнил адрес. Послышалось звяканье, и в комнату вошел Берт Хагерти с подносом, на котором стояли лед и стаканы. Я расчистил место на секретере, и он поставил поднос с клеймом гостиницы Бриджтона.

— Что ты так копался? — пробурчал Хоффман.

Хагерти замер, взгляд его забегал.

— Не смей так со мной разговаривать, Эрл. Я тебе не прислуга.

— Если тебе не нравится, ты свободен.

— Я понимаю, что тебе плохо, но всему есть пределы...

— Кому плохо? Мне хорошо.

— Ты пьешь уже сутки.

— Ну и что? Человек имеет право утопить свое горе. Голова у меня ясная, как стеклышко. Можешь спросить мистера Артура. Мистера Арчера.

Хагерти натужно рассмеялся фальцетом. Это был очень странный звук, и я попытался его заглушить.

— Лейтенант мне только что рассказывал одну древнюю историю. У него потрясающая память.

Но настроение у Хоффмана было испорчено. Он неловко поднялся, подошел к нам с Хагерти и окинул нас взглядом. Я почувствовал себя в клетке с больным медведем и его поводырем.

— Смешно, Берт? Ты считаешь мое горе смешным? Она была бы жива, если бы у тебя хватило духу удержать ее. Почему ты не вернул Элен из Рено?

— Я во всем виноват, — раздраженно воскликнул Хагерти. — Я ладил с ней лучше, чем ты. Если бы у нее не было отцовского комплекса...

— Заткнись, ты, вшивый интеллигент. Тряпка! Я тоже знаю кое-какие слова... И не смей больше называть меня Эрл. Мы не родственники. И никогда бы не были ими, если бы мое слово хоть что-нибудь здесь значило. Какое ты имеешь право приходить в мой дом и шпионить за мной? Ты кто такой?! Баба!

Хагерти молчал, беспомощно глядя на меня.

— Я сейчас сверну тебе шею, — продолжил его тесть. Я встал между ними.

— Лейтенант, давайте без насилия. Это не украсит вашу биографию.

— Это ничтожество еще будет обвинять меня. Он сказал, что я пьян. Объясни ему, что он ошибся. Пусть он попросит у меня прощения.

Я незаметно подмигнул Хагерти.

— Берт, лейтенант Хоффман трезв. Он сможет сам себе налить. А сейчас вам лучше уйти.

Кажется, Берт был раз этому. Я проводил его до выхода.

— Это уже в третий или четвертый раз, — тихо произнес он. — Я не хотел его заводить.

— Пусть немного успокоится. Я посижу с ним. А потом я бы хотел поговорить с вами.

— Я подожду в машине.

Я вернулся в клетку к медведю. Хоффман сидел на кушетке, поддерживая голову руками.

— Все пошло к черту, — произнес он. — Этот нытик Берт Хагерти надоел мне. Что ему от меня надо? — Настроение его постепенно улучшалось. — Ну хоть ты меня не бросил. Давай наливай себе.

Я смешал себе легкий напиток и вернулся на кушетку. Хоффману я не стал наливать. Может, в вине и есть истина, но в виски, особенно в тех количествах, в каких поглощал его Хоффман, могли быть только химеры, и так наседавшие на него со всех сторон.

— Вы рассказывали мне о Люке Делони и о его карьере.

Он искоса посмотрел на меня:

— Не могу понять, что это так тебя интересует Делони. Он уже двадцать два года как мертв. Двадцать два года и три месяца. Он застрелил себя. Ты, наверное, знаешь? — Его взгляд, устремленный на меня, выражал мрачную подозрительность.

— Между Элен и Делони что-то было?

— Нет, он ее совершенно не интересовал. У нее был роман с лифтером, Джорджем. Уж я-то знаю, она упросила меня, чтобы я устроил его на работу. Я был тогда у Делони кем-то вроде управляющего. Люк Делони и я, в чем-то мы были даже похожи.

Он попробовал сплести пальцы, но средний все время соскальзывал с указательного. Наконец ему удалось осуществить этот маневр при помощи другой руки. Пальцы у него были толстые, как вареные сосиски.

— В какой-то мере Люк Делони был бабником, — снисходительно заметил он. — Но он никогда не путался с дочерьми своих друзей. И потом ему никогда не нравились девчонки. Его жена была лет на десять старше его. Как бы там ни было, но он бы не стал связываться с моей дочерью. Он знал, что я убью его за это.

— Вы это серьезно?

— Подлый вопрос, мистер. Если бы ты мне не нравился, я бы вышиб из тебя мозги.

— Ну, без грубостей.

— Я ничего не могу сказать плохого о Люке Делони.

Он хорошо обращался со мной. А в конце концов, как я уже сказал, застрелился.

— Самоубийство?

— Нет. Зачем бы ему было совершать самоубийство? У него было все: деньги, женщины, охотничья избушка в Висконсине. Он и меня туда возил не раз. Это был случайный выстрел. Так было запротоколировано, и так было на самом деле.

— Как это произошло, лейтенант?

— Он чистил свой пистолет тридцать второго калибра. Ему разрешили его зарегистрировать — я помог ему, потому что он часто носил с собой крупные суммы. Он вынул обойму, но, судя по всему, позабыл о патроне в стволе. Пистолет выстрелил, и пуля попала ему прямо в лицо.

— Где?

— В правый глаз.

— Я имею в виду, где это случилось?

— В спальне, у него в квартире. Он использовал квартиру на верхнем этаже для своих личных нужд. Я там частенько выпивал с ним. — Он хлопнул меня по колену и заметил, что мой стакан все еще полон. — Пей, пей.

Одним глотком я опрокинул половину.

— Делони пил, когда чистил оружие?

— Думаю, что да. Он хорошо был знаком с оружием. Если бы он был трезв, он бы не допустил такую ошибку.

— Кто-нибудь был с ним в квартире?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я уверен. Я отвечал за расследование.

— С ним кто-нибудь жил?

— Я бы сказал, не постоянно. Люк Делони имел нескольких женщин. Я всех проверил, но ни одна из них даже близко не была от места происшествия.

— Что за женщины?

— Самые разные — от шлюх до одной респектабельной замужней дамы. Их имена тогда не фигурировали, да и теперь я не буду их называть.

В его голосе уже начинали звучать нотки раздражения. Я не стал настаивать. Не то чтобы я боялся Хоффмана, я был, по меньшей мере, на пятнадцать лет моложе его и к тому же трезв. Если бы он полез ко мне, я мог бы его здорово покалечить.

— А что миссис Делони?

— А что?

— Где была она, когда все это случилось?

— Дома, на Гленвью. Они в определенном смысле уже не жили вместе, но она не хотела разводиться.

— Люди, которые не хотят разводиться, частенько с охотой совершают убийства.

Хоффман воинственно вздернул плечи:

— Ты что хочешь сказать, что я замазал убийство?

— Я вас ни в чем не обвиняю, лейтенант.

— И не советую. Запомни: я — полицейский, был, есть и буду. — Он поднял кулак и повращал им перед своей физиономией, глядя на него, как на какое-то гипнотическое устройство. — Всю свою жизнь я был хорошим полицейским. Я был лучшим полицейским, которого когда-либо видел этот город. И за это я выпью. — Он поднял свой стакан. — Присоединишься?

Я ответил согласием. Мало-помалу назревал конфликт. Алкоголь мог его смягчить, а то и вообще утопить. Я допил и передал ему свой стакан. Он наполнил его до краев чистым виски. Потом проделал то же со своим и, вернувшись на место, уставился на коричневую жидкость, словно это был колодец, в котором он утопил свою жизнь.

— До дна, — провозгласил он.

— Спокойнее, лейтенант. Вы же не хотите угробить себя. — Впрочем, мне тут же пришло в голову, что, возможно, именно к этому он и стремился.

— Еще один слизняк? До дна!

Он осушил свой стакан, весь передернувшись. Я все еще держал свой в руке, и он заметил это.

— Ты не выпил. Ты чего добиваешься, накачать меня? Хочешь оскорбить мое гоште... госте... — Губы его задеревенели, и он уже не мог выговорить ни слова.

— Никого я не хочу оскорблять. Я приехал сюда не пить, лейтенант. Мне действительно нужно выяснить, кто убил вашу дочь. Предположим, что Делони был убит...

— Он не был убит.

— Предположим, что был; тот же человек мог убить и Элен. Учитывая все, что я слышал от нее и от других людей, это представляется вполне возможным. Как вам кажется?

Я пытался не выпустить его из-под контроля, манипулируя пьяной сопливой сентиментальностью, агрессией и подкорковой памятью.

— Это был несчастный случай, — отчетливо и упрямо повторил он.

— Элен думала иначе. Она настаивала на том, что это было убийство, и говорила, что знает свидетеля.

— Она специально врала, чтобы я выглядел дураком. Она только этого и хотела, чтобы я выглядел дураком.

Он снова начал повышать голос. Из глубины дома донеслось эхо. Пустой стакан выпал из его рук и упал на ковер. Он снова сжал кулак, который, видимо, представлялся ему основным выразительным средством. Я приготовился отразить атаку, но он не стал наносить удара мне, а вместо этого принялся избивать себя, нанося удары по скулам, бровям, челюсти. Удары оставляли красные следы на его восковой коже. Из верхней губы брызнула кровь.

— Я уничтожил свою маленькую девочку. Я вышвырнул ее из дома, — произнес он.

Слезы хлынули из его глаз и потекли по лицу. Он упал на кушетку, но не умер. Сердце билось ритмично. Я поднял ему ноги и положил под голову валик. Глаза его были широко раскрыты, и, несмотря на яркий свет, он начал похрапывать.

Я закрыл секретер. Ключ был в дверце, я дважды повернул его и вышел, погасив свет и захватив ключ с собой.

Глава 19

Берт Хагерти неподвижно, с окаменевшим лицом сидел в своем «шевроле». Я сел рядом с ним и передал ему ключ.

— Что это?

— Ключ от спиртного. Пусть лучше он будет у вас. Хоффману уже хватит.

— Он вышвырнул вас?

— Нет. Он вырубился после небольшого самоистязания. Довольно жестокого.

Хагерти направил на меня свой длинный нос с чувственными ноздрями.

— С чего бы это Эрлу избивать себя?

— Похоже, он наказывал себя за плохое обращение с дочерью.

— Элен мне рассказывала. Эрл бил ее смертным боем, перед тем как она ушла из дома. Это единственное, чего я не могу ему простить.

— Он и сам себе не может простить. Элен рассказывала вам, из-за чего они поссорились?

— Очень неопределенно. Что-то связанное с убийством, происшедшим здесь, в Бриджтоне. Элен считала или делала вид, будто ее отец сознательно дал убийце улизнуть.

— Почему вы сказали «делала вид»?

— Моя покойная жена, — произнес он и вздрогнул, — имела пристрастие все драматизировать, особенно в юности.

— Вы были с ней знакомы до ее отъезда из Бриджтона?

— Несколько месяцев. Мы познакомились в Чикаго, на вечере в Гайд-парке. После ее ухода из дома я помог ей устроиться на работу репортером. Я тогда работал в бюро «Городские новости». Но, как я уже сказал, у Элен была страсть все драматизировать, и, если в ее жизни ничего не случалось, она сама что-нибудь совершала или делала вид, будто что-то случилось. Представляете? Ее любимый персонаж — Мата Хари, — добавил он со смешком, который прозвучал, как всхлип.

— Так вы считаете, что она выдумала про убийство?

— Могу сказать совершенно определенно: тогда я думал именно так, потому что никогда и не относился к ее рассказу серьезно. А сейчас я не знаю. А что, это имеет какое-нибудь значение?

— Возможно, это имеет очень большое значение. Элен когда-нибудь рассказывала вам о Люке Делони?

— О ком?

— Об убитом, Люке Делони. Ему принадлежал дом, в котором они жили, а сам он занимал квартиру на верхнем этаже.

Хагерти закурил и только потом произнес, выпуская клубы дыма:

— Я не помню этого имени. Если она даже и упоминала о нем, мне не запало это в память.

— Ее мать считает, что Элен была влюблена в Делони.

— Миссис Хоффман очень милая женщина, и я люблю ее, как родную мать, но иногда она высказывает совершенно дикие идеи.

— Откуда вы знаете, что это дикая идея? В то время Элен уже была влюблена в вас?

Он глубоко затянулся, напомнив мне младенца с пустышкой. Сигарета растаяла на глазах, оставив у него в пальцах крохотный окурок, который он сердитым жестом вышвырнул на улицу.

— Она никогда не любила меня. Просто некоторое время я был ей полезен. А потом она рассматривала меня как последний шанс. Верный поклонник. Последний шанс перед пустыней.

— Пустыней?

— Пустыней любви. То есть пустыней нелюбви. Лучше я не буду погружаться в печальную хронику нашей женитьбы. Она была неудачна для нас обоих. Я любил ее настолько сильно, насколько я вообще способен, а она не любила меня. Пруст говорит, что так оно всегда и бывает. Я этой осенью читаю Пруста второкурсникам, если мне, конечно, удастся прийти в себя и продолжить преподавание.

— Кого любила Элен?

— Это зависит от того, какой отрезок времени вы имеете в виду. Какой год и даже месяц.

Он не шевелился, но я видел, как ему больно, как каждое слово хлещет его по лицу.

— Меня интересует в самом начале, до отъезда из Бриджтона.

— Не знаю, можно ли это назвать любовью, но она была очень увлечена одним однокурсником по колледжу. Это было платоническое чувство, которое часто испытывают друг к другу талантливые молодые люди. В основном оно проявляется в чтении вслух друг другу собственных и чужих сочинений. Если верить Элен, она никогда не спала с ним. Я, кстати, абсолютно уверен, что когда я ее встретил, она была девственницей.

— Как его звали?

— Боюсь, что не вспомню.

— Можете описать его?

— Я с ним никогда не встречался. Для меня он остался легендой. Но не думаю, чтобы он был тем самым неуловимым убийцей, которого вы ищете. Если бы это был он, Элен не винила бы своего отца за пособничество убийце, а была бы только счастлива.

Воспоминания, кажется, перестали причинять ему боль, и теперь он говорил чуть ли не легкомысленным тоном, словно описывая персонажей пьесы, а не живых людей.

— Кстати, об убийстве. Вы обещали мне рассказать о смерти моей бывшей жены. Теперь она уже окончательно бывшая, ее нет.

На этом печальном высказывании я прервал его и рассказал достаточно подробно и о смерти Элен, и о человеке из Рено, который скрылся в тумане и личность которого я пытался установить.

— Эрл сказал мне, что в прошлом году вы ездили к Элен в Рено. Вам не случалось встречать там ее знакомых?

— Еще бы. Элен сыграла со мной злую шутку при участии двоих своих знакомых. В ее задачу входило лишить меня последнего шанса откровенно поговорить с ней. Короче, единственный вечер, который мы могли провести вместе, она превратила в вечеринку на четверых, пригласив эту женщину по имени Салли и ее названого братца.

— Салли Берк?

— Кажется, да. Черт бы ее побрал! Элен организовала все это таким образом, что мне пришлось за Салли ухаживать. Она не уродина, но между нами не было ничего общего, и, кроме того, я хотел поговорить с Элен. А та весь вечер протанцевала с братцем Салли. Я всегда подозрительно относился к мужчинам, которые хорошо танцуют.

— Расскажите мне поподробнее об этом братце. Очень может быть, что он-то мне и нужен.

— Он мне показался довольно неприятным типом. Впрочем, может быть, это было вызвано ревностью. Он моложе меня, здоровее и гораздо привлекательнее. И Элен, кажется, нравилась его болтовня, которая мне казалась абсолютно бессмысленной — исключительно о лошадях, машинах и карточных играх. Как такая образованная женщина, как Элен, могла увлечься таким человеком?.. — Он устало замолчал.

— Они были любовниками?

— Откуда я знаю? Она не говорила мне.

— Но вы ведь знали свою жену.

Он закурил еще одну сигарету.

— Я бы не сказал, что они были любовниками. Они вели себя, как друзья. Конечно, она кокетничала с ним, чтобы уязвить меня.

— За что же?

— За то, что я был ее мужем. Вот именно что был. Мы с Элен расстались не очень мирно. Я пытался восстановить наши отношения в Рено, но ее это нисколько не интересовало.

— Из-за чего вы развелись?

— Из-за того, что довлело над нашим браком с самого начала. — Его взгляд был устремлен мимо меня на дом, где без чувств лежал Эрл Хоффман, придавленный воспоминаниями о прошлом. — Эта трещина со временем все углублялась и углублялась. У каждого из нас были свои недостатки. Я не мог удержаться от придирок по отношению к ней, а она не могла удержаться... от того, что она делала.

Я слушал молча. В разных концах города зазвонили колокола.

— Она была шлюхой, — произнес Хагерти. — Университетской шлюхой. А развратил ее я, когда она была еще девятнадцатилетней девочкой. Потом она продолжила уже без моего участия. Под конец она даже брала деньги.

— У кого?

— У мужчин, естественно. Моя жена была порочной женщиной, мистер Арчер. Но я сам виноват в том, что она стала такой, поэтому не мне ее судить. — Его глаза болезненно блестели от горя. Оно то накатывало на него, то отступало, и это впрямую отражалось на правдивости его слов.

Мне было жаль его, и все же я спросил:

— Где вы были в пятницу вечером?

— Дома, в нашей... в своей квартире.

— Вы можете доказать это?

— Об этом свидетельствуют проверенные мною студенческие работы. Они были сданы мне в пятницу, а вечером я их проверял. Надеюсь, вы понимаете, что я не смог бы слетать в Калифорнию и обратно?

— Когда совершено убийство женщины, вполне естественно спросить у ее бывшего мужа, где он находился в это время. Абсолютно логично.

— Я вам уже ответил. Можете проверить, если хотите. Но уверяю вас, что вы только сбережете время и силы, если примете мои слова на веру. Я был с вами абсолютно честен.

— Я вам очень признателен за это.

— Да, но теперь вы вместо признательности обвиняете меня...

— Мой вопрос еще не является обвинением, мистер Хагерти.

— Он имел именно этот оттенок, — раздраженно и горестно произнес он. — Я думал, вы подозреваете человека из Рено.

— Он лишь один из подозреваемых.

— А я другой?

— Может, прекратим это?

— Вы первый начали.

— Вот я и заканчиваю. Возвращаясь к человеку из Рено; вы помните, как его звали?

— Конечно, мы были представлены друг другу, но я не помню его фамилию. Женщины называли его Джудом. Не знаю, настоящее это имя или прозвище.

— Почему вы назвали его названым братом миссис Берк?

— Потому что они не были похожи на брата и сестру. Они вели себя друг с другом, скорее, как... ну, близкие друзья, участвующие в спектакле Элен. Например, я заметил несколько понимающих взглядов, которыми они обменялись.

— Вы не могли поподробнее описать мне мужчину?

— Попытаюсь. Хотя у меня не очень хорошая зрительная память. Я лучше воспринимаю на вербальном уровне.

Однако при помощи наводящих вопросов ему удалось нарисовать внешний облик моего героя: около тридцати двух — тридцати трех лет, рост около шести футов, вес около ста семидесяти пяти фунтов; крепкий, подвижный, со своеобразным обаянием; редеющие черные волосы, карие глаза, шрамов нет. Одет был в светло-серый шелковый костюм и черные ботинки в итальянском стиле. Насколько понял Хагерти, работал этот Джуд в одном из игорных домов в районе Рено.

Надо было ехать в Рено. Я посмотрел на часы — было около одиннадцати, к тому же я выиграю время, так как полечу на запад. Мне еще надо было поговорить с вдовой Люка Делони, если удастся ее найти, и попасть в Рено не слишком поздно.

Я вернулся в дом вместе с Хагерти, позвонил в аэропорт и заказал билет на вечерний рейс. После позвонил миссис Делони. Она была дома и согласилась меня принять.

Берт Хагерти предложил подвезти меня к ней, но я посоветовал ему остаться с тестем. Храп Хоффмана, словно сдавленные рыдания, разносился по всему дому, но он мог проснуться в любую минуту и снова начать буйствовать.

Глава 20

Гленвью-авеню вилась по северной части города, в районе, где располагались столь обширные имения, что местность напоминала, скорее, пригород. Деревья обрамляли дорогу с обеих сторон, причем в некоторых местах их кроны сплетались над головой. Свет просачивался через колеблемую ветром листву, придавая всему светло-зеленый оттенок.

Я свернул в ворота, над которыми значился сто третий номер, и вскоре подъехал к внушительному особняку из старого красного кирпича. Подъезд находился справа под колоннами. Не успел я выйти из машины, как в дверях появилась негритянка в форменном платье.

— Мистер Арчер?

— Да.

— Миссис Делони ждет вас в гостиной.

Она сидела у окна, выходившего на покрытую пышной растительностью лужайку. На ней был синий шелковый костюм, седые волосы были коротко подстрижены, мелкая сеть морщин покрывала лицо, но его абрис давал представление о ее былой красоте. Она и сейчас была красива, как может быть красива антикварная вещица, глядя на которую уже не обращаешь внимания на ветхость и изношенность. Вероятно, она пребывала в глубокой задумчивости, так как, пока девушка не обратилась к ней, не заметила нашего прихода.

— Миссис Делони, приехал мистер Арчер.

Она поднялась с легкостью молодой женщины и внимательно посмотрела на меня. Глаза ее были такими же синими, как и костюм, умными и нисколько не поблекшими.

— Так вы приехали из Калифорнии только для того, чтобы повидать меня? Боюсь, что я вас разочарую.

— Напротив.

— Я не нуждаюсь в комплиментах. В двадцать лет я ничем не отличалась от других. Сейчас мне за семьдесят, и я больше похожа на самое себя. Это обнадеживает. Но садитесь же. Вот самое удобное кресло. Мой отец, сенатор Осборн, любил его больше всего.

Она указала на видавшее виды красное кожаное кресло, сама села напротив в кресло-качалку, обложенное старыми подушками. Остальная мебель в комнате была столь же старой и непритязательной, и я подумал, что она специально сохраняет старые вещи, чтобы легче было возвращаться памятью в прошлое.

— Вы совершили целое путешествие. Что-нибудь выпьете или съедите?

— Нет, спасибо.

Она отпустила прислугу.

— Боюсь, что я вас вдвойне разочарую. Я мало что могу добавить к официальной версии самоубийства мужа. Мы с Люком были не слишком близки, когда все это случилось.

— Вы уже добавили кое-что, — произнес я. — Согласно официальной версии, это был несчастный случай.

— Так оно и было. Я просто забыла. Считалось, что лучше не упоминать о самоубийстве.

— Кто так считал?

— Среди прочих и я так считала. Мой муж занимал определенное положение в штате, и его самоубийство могло вызвать политические последствия. Не говоря уже о чисто человеческой непривлекательности его поступка.

— Мне кажется, что гораздо более неблагодарная задача — искажать истинные причины смерти.

— Может быть, — по-светски произнесла она. — Но тогда никто не осмеливался мне говорить об этом. Как бы там ни было, но факт остался фактом, изменено было только официальное сообщение. Но я всегда знала, что это было самоубийство.

— Вы абсолютно в этом уверены?

— Абсолютно.

— Я только что разговаривал с человеком, который занимался расследованием этого дела, лейтенантом Хоффманом. Он утверждает, что ваш муж случайно выстрелил в себя, когда чистил свой пистолет.

— Да, это принятая нами версия. Естественно, что лейтенант Хоффман излагает именно ее. Я не вижу смысла в том, чтобы изменять ее сейчас, по прошествии стольких лет.

— Если, конечно, мистер Делони не был убит. Тогда в этом может появиться смысл.

— Ну то, что он не был убит, очевидно. — Мы встретились глазами. Взгляд ее ничуть не изменился, разве что стал немного холоднее.

— А до меня дошли слухи, что был, причем слухи дошли в Калифорнии.

— И кто распространял такую чушь?

— Дочь лейтенанта Хоффмана — Элен. Она утверждала, что знает свидетеля убийства. Впрочем, возможно, что она сама была свидетельницей.

Беспокойство, промелькнувшее на ее лице, сменилось холодной яростью.

— Она не имеет права распространять это вранье! Я заставлю ее замолчать!

— Ее уже заставили замолчать, — произнес я. — При помощи револьвера в пятницу вечером. Вот поэтому-то я и приехал сюда.

— Понимаю. Где она была убита?

— В Пасифик-Пойнт. Это на побережье южнее Лос-Анджелеса.

Ее ресницы слегка дрогнули.

— Боюсь, что я никогда не слышала об этом месте. Естественно, я очень сожалею о ее смерти, хотя мы и не были никогда знакомы. Но я уверяю вас, эта смерть никак не связана с Люком. Вы идете по ложному следу, мистер Арчер.

— Странно.

— Ничего странного. Перед смертью мой муж написал мне записку, из которой все становится ясным. Следователь Хоффман сам принес ее мне. О ее существовании никому не было известно, кроме него и его начальства. Я не хотела говорить вам.

— Почему же?

— Потому что она была крайне отвратительна. Он обвинял меня и мою семью в том, что мы довели его до самоубийства. Он был на грани финансового краха, он играл на бирже и прочее, сведения о его состоянии были сильно преувеличены. Мы отказались помочь ему как по личным причинам, так и из практических соображений. Его самоубийство было попыткой отомстить нам. Он преуспел в этом, хоть мы и скрыли некоторые факты. — Она прижала руки к своей впалой груди. — Я была уязвлена, а этого он и добивался.

— Сенатор Осборн был еще жив в то время?

— Вы плохо знаете историю своей страны, — упрекнула она меня. — Мой отец умер 14 декабря 1936 года, за три с половиной года до самоубийства мужа. Он избежал унижения.

— Но вы упомянули о семье...

— Я имела в виду свою сестру Ти и покойного дядю Скотта, который был нашим опекуном. Именно с ним мы и приняли решение не оказывать дальнейшую финансовую помощь Люку. Естественно, инициатором этого решения была я. Наш брак к этому времени уже распался.

— Почему?

— Я думаю, по обычной причине. Я не намерена обсуждать это. — Она встала и, подойдя к окну, остановилась, глядя на лужайку. — В 1940 году очень многое кончилось для меня. Сначала мое замужество, потом жизнь моего мужа, а потом и сестра умерла. Ти умерла летом того же года, и я проплакала по ней всю осень. И сейчас осень. — Она вздохнула. — Мы обычно осенью ездили с ней на лошадях. Я учила ее верховой езде, когда ей было пять, а мне десять. Это было еще в прошлом веке.

Она уходила в воспоминаниях все дальше в прошлое, туда, где она еще не знала боли.

— Прошу извинить меня за настойчивость, миссис Делони, но мне был хотелось знать, сохранилась ли у вас та предсмертная записка?

Она отвернулась, пытаясь справиться со скорбным выражением своего лица, но ей это не удалось.

— Конечно, нет. Я сожгла ее. Вы можете поверить мне на слово, это чистая правда.

— Меня интересует другое. Вы уверены, что ее написал ваш муж?

— Да. Я не могла спутать его почерк.

— Хорошая подделка может обмануть кого угодно.

— Это ерунда. Вы изъясняетесь на языке мелодрамы.

— Именно они и происходят каждый день, миссис Делони.

— Но кто мог подделать предсмертную записку?

— Это широко распространенное явление, и делают это, как правило, убийцы.

Она откинула голову, повернув ко мне свой изысканный профиль. Она напоминала какую-то птицу.

— Мой муж не был убит.

— Мне кажется, что вы слишком доверяете этой записке, она вполне могла быть подделкой.

— Это была не подделка. У меня есть доказательства. В ней упоминались вещи, о которых знали только мы с Люком.

— Например?

— Я не собираюсь рассказывать об этом ни вам, ни кому-либо другому. Кроме того, Люк неоднократно, особенно когда был навеселе, говорил о своем желании свести счеты с жизнью.

— Вы же сказали, что не были с ним близки в это время.

— Да, но мне передавали общие друзья.

— И среди них Хоффман?

— Вряд ли. Я не считала его другом.

— Тем не менее, он скрыл ради вас самоубийство вашего мужа. Предполагаемое самоубийство.

— Он имел указание на это. У него не было выбора.

— Кто дал ему указание?

— Вероятно, комиссар полиции. Он был моим другом и другом Люка.

— И это не помешало ему заниматься фальсификацией фактов?

— Это обычная вещь в любой точке земного шара. И не надо мне читать мораль, мистер Арчер. Комиссар Робертсон давно мертв. Да и все это дело быльем поросло.

— Для вас, может быть. Но для Хоффмана оно живо. Смерть его дочери многое воскресила для него.

— Мне очень жаль их обоих. Но я не могу искажать прошлое для того, чтобы оно соответствовало вашим версиям. Что вы пытаетесь доказать, мистер Арчер?

— Ничего особенного. Пытаюсь выяснить, что имела в виду убитая, когда говорила, что за ней охотится Бриджтон.

— Без сомнения, она говорила о чем-то сугубо личном и интимном. Это свойственно женщинам. Впрочем, как я уже сказала, я не была знакома с Элен Хоффман.

— У нее были какие-то отношения с вашим мужем?

— Нет. Не было. И, ради Бога, не спрашивайте меня, откуда я знаю. Мы уже достаточно покопались в могиле Люка, вам не кажется? Там ничего нет, кроме несчастного самоубийцы. В каком-то смысле я его подтолкнула к этому.

— Отказав в финансовой помощи?

— Да. Надеюсь, вы не сочли мои слова признанием в убийстве?

— Нет. А вы бы хотели признаться?

Ее лицо исказила довольно жесткая улыбка.

— Хорошо. Это я убила его. Что вы теперь будете делать?

— Ничего. Я не верю вам.

— Зачем же мне наговаривать на себя? — Это была странная, извращенная детская игра, которой зачастую занимаются некоторые пожилые женщины.

— Возможно, вы и хотели убить собственного мужа. Не сомневаюсь даже, что так оно и было. Но если бы вы действительно это сделали, то, несомненно, не стали бы говорить об этом.

— Почему? Вы все равно ничего не сделаете. У меня слишком много друзей в этом городе: и занимающих официальные посты, и прочих. Им всем очень не понравится, если вы начнете разгребать эту старую кашу.

— Это надо расценивать как угрозу?

— Нет, мистер Арчер, — произнесла она с деланой улыбкой. — Я ничего против вас не имею, кроме того, что вы фанатик своего ремесла, или у вас это называется «профессия»? В конечном счете разве так важно, как именно погиб человек? Он мертв, рано или поздно мы все будем мертвы. Кое с кем это произойдет раньше. И мне кажется, я уделила вам достаточно времени, оставшегося мне на земле.

Она позвонила.

Глава 21

У меня еще оставалось время на вторую попытку завязать контакт с Эрлом Хоффманом. Я направился обратно к его дому по опустевшим на выходные дни улицам. Вопросы, возникшие после разговора с миссис Делони, застряли у меня в мозгу, как рыболовные крючки, леска от которых тянулась в прошлое.

Теперь я был почти уверен, что Делони не убивал себя ни специально, ни случайно. Я почти наверняка знал, что это сделал кто-то другой. Миссис Делони тоже знала это.

А предсмертная записка могла быть подделана. К тому же вполне возможно, что ее вовсе не было. Все это должен был знать Хоффман.

Повернув на Черри-стрит, за квартал от себя я увидел удаляющуюся мужскую фигуру. На нем был синий костюм, и двигался он с тяжелой уверенностью старого полицейского, если не считать того, что время от времени спотыкался. Подъехав ближе, я увидел, что это Хоффман. Из-под синих брюк торчали оранжевые обшлага его пижамы.

Я не стал догонять его и двинулся следом вдоль трущоб, которые становились все мрачнее. Он вошел в негритянский район. Встречные сторонились Хоффмана — вероятно, они знали, что от него можно ждать неприятностей.

Он чувствовал себя на ногах не слишком уверенно — споткнувшись, упал на четвереньки у забора, из-за которого тут же появились несколько ребятишек. Приплясывая и подвывая, они двинулись вслед за ним, пока он не повернулся и не спугнул их, неожиданно подняв руки. Разогнав своих преследователей, он отправился дальше.

Миновав негритянский район, мы вышли на улицу с очень старыми трехэтажными домами, часть из которых была превращена в меблирашки, а часть — в деловые конторы. Среди них стояло несколько новых зданий. К одному из них и направился Хоффман.

Это была шестиэтажная железобетонная конструкция довольно жалкого вида, под окнами виднелись коричневые подтеки. Хоффман подошел к центральному входу, над которым виднелась надпись: «Квартиры Делони, 1928». Я вышел из машины и последовал за Хоффманом.

Судя по всему, он сел в лифт. Тусклая медная стрелка на дверях лифта медленно поползла вверх и остановилась на семи. Я несколько раз нажал кнопку, но Хоффман, видимо, забыл закрыть дверь, так что пришлось идти пешком. Когда я добрался до металлической двери, выходившей на крышу, у меня перехватило дыхание.

Я посмотрел в щель. Все было тихо, если не считать голубей, ворковавших на соседней крыше. Зеленый плексигласовый навес образовывал террасу, которая была уставлена горшками с разнообразной растительностью.

На террасе загорали мужчина и женщина. Она лежала на надувном матрасе лицом вниз, расстегнув лифчик. Это была хорошо сложенная блондинка. Он сидел в кресле за столом, на котором стояла полупустая бутылка кока-колы. Он был широкоплеч, жесткие черные волосы покрывали его грудь и плечи. На мизинце левой руки поблескивало бриллиантовое кольцо. Он говорил с легким греческим акцентом:

— Так ты считаешь, что рестораны — это низкопробный бизнес? Ты просто кусаешь руку, которая тебя кормит. Именно благодаря им ты одета в норку.

— Я не так сказала. Я сказала, что страховой бизнес — хорошее и настоящее дело для мужчины.

— А рестораны плохое? Только не мои рестораны. Я даже в туалетах установил ультрафиолет...

— Не будь пошлым, — произнесла она.

— Туалеты — это не пошлость.

— В моей семье это всегда считалось пошлостью.

— Меня уже тошнит от твоей семьи. Меня тошнит от твоего никчемного братца Тео.

— Никчемного? — Она резко села, обнажив перламутр своей груди. — Тео в прошлом году застраховал «Магический круг» на миллион долларов.

— А кто купил страховой полис, чтобы обеспечить его? Я купил. Кто устроил его в страховое агентство? Я устроил.

— Мистер Бог. — Черты ее лица были абсолютно правильными и неподвижными, словно маска. Они не исказились даже тогда, когда она произнесла: — Кто это там ходит в доме? Рози я отпустила домой после завтрака.

— Может, она вернулась.

— Не похоже на нее. По-моему, это мужские шаги.

— Ну, значит, это Тео пришел продать мне страховку «Магического круга» на этот год.

— Не смешно.

— А по-моему, очень смешно.

И в подтверждение своих слов он рассмеялся. Однако ему пришлось замолчать, так как из-за плексигласа вышел Эрл Хоффман. Солнце ярко освещало резкие черты его лица. Оранжевая пижама сползла на ботинки.

Мужчина вскочил со стула и замахал руками.

— Проваливай! Это частная собственность.

— Не могу, — рассудительно ответил Хоффман. — Мы получили сообщение, что здесь находится труп. Где он?

— Там, внизу, замурован в фундамент. Поищите. — Мужчина подмигнул женщине.

— В фундаменте? Мне сказали — в квартире. — Распухший рот Хоффмана механически открывался и закрывался, как у марионетки, словно это вещало само прошлое. — Вы перенесли его? Это противозаконно.

— Слушай, проваливай отсюда. — Мужчина повернулся к женщине, которая уже набросила на себя желтый махровый халат. — Позвони, пожалуйста, сама знаешь куда.

— Я как раз оттуда, — произнес Хоффман. — Женщина пусть остается на месте. Мне надо ее кое о чем спросить. Как вас зовут?

— Не твое дело, — ответила она.

— Нет, мое. — Хоффман выкинул вперед руку и чуть не потерял равновесие. — Я расследую убийство.

— Покажи свой значок.

Мужчина протянул руку, но не двинулся к Хоффману.

Все трое застыли. Женщина стояла на коленях с перепуганным видом, глядя на Хоффмана.

Он порылся в карманах, достал пятицентовик, в недоумении посмотрел на него и выкинул через парапет. Я расслышал слабый звон, когда он стукнулся о мостовую шестью этажами ниже.

— Наверное, оставил дома, — спокойно ответил Хоффман.

Женщина вся подобралась и кинулась в квартиру. Хоффман неуклюже, но быстро обхватил ее за талию. Она не стала сопротивляться, а, побледнев, замерла в его руках.

— Не так быстро, малышка. Мне надо задать тебе еще несколько вопросов. Ты, шлюха, спала с Делони?

— Почему ты позволяешь ему так разговаривать со мной? Скажи, чтобы он отпустил меня, — обратилась она к мужчине.

— Убери руки от моей жены, — не слишком уверенно произнес мужчина.

— Тогда скажи ей, чтобы она села и отвечала на мои вопросы.

— Сядь и отвечай, — попросил мужчина.

— Ты рехнулся? От него разит, как из бочки. Он же пьян в стельку.

— Знаю.

— Ну тогда сделай что-нибудь.

— Я и делаю. Прошу — не теряй чувства юмора.

Хоффман улыбнулся ему, показывая, что знает, каково быть жертвой несправедливой критики. Разбитый рот делал его улыбку нелепой, как на карикатуре. Женщина попыталась вырваться, но он только крепче прижал ее к себе.

— Похожа на мою дочку Элен. Ты знаешь мою дочку?

Женщина испуганно покачала головой. Волосы ее растрепались.

— Она говорит, что есть свидетели убийства. Ты была здесь, когда это произошло, малышка?

— Я даже не знаю, о чем вы говорите.

— Знаешь-знаешь. Люк Делони. Кто-то выстрелил ему прямо в глаз и попробовал выдать за самоубийство.

— Я помню Делони, — произнес мужчина. — Я встречал его пару раз у своего отца. Он умер перед войной.

— Перед войной?

— Именно так. Где же вы были эти двадцать лет, следователь?

Хоффман не знал, что ответить. Он растерянно смотрел на крыши города, словно попал сюда впервые.

— Отпусти меня, жирняга! — закричала женщина.

Наверное, ему показалось, что к нему обращаются из далекого прошлого.

— Ты должна хоть немножко уважать своего старика.

— Я бы покончила с собой, если бы ты был моим отцом.

— Ну, хватит трепаться. Я уже сыт по горло твоей болтовней. Понятно?

— Понятно. Ты просто сумасшедший и убери от меня свои грязные лапы.

Женщина вцепилась ногтями ему в лицо, оставив три яркие параллельные линии. Он ударил ее. И она сползла на гравий. Мужчина схватил полупустую бутылку и, подняв ее, начал приближаться к Хоффману.

Хоффман вынул из кобуры револьвер. Пуля пролетела над головой мужчины. С соседней крыши взлетели голуби и закружили в небе. Мужчина уронил бутылку и замер с поднятыми руками. Женщина, хныкавшая внизу на гравии, замолкла.

Хоффман стоял, глядя в ослепительное небо. Голуби растворились в нем. Он посмотрел на револьвер, я тоже не сводил с него глаз. Настало время и мне выйти на крышу.

— Эрл, не нужна помощь с этими свидетелями?

— Не, я управлюсь сам. Все под контролем. — Он искоса посмотрел на меня: — Опять забыл, как зовут, Артур?

— Арчер. — Я подошел к нему, следуя за своей плоской тенью, скользившей по неровной поверхности крыши. — Ты здорово прославишься, Эрл. В одиночку раскрыть убийство Делони.

— Да. Будь уверен. — У него было удивленное выражение лица. Он прекрасно понимал, что я говорю чушь и что он сам ведет себя по-идиотски, но не мог признаться в этом даже самому себе. — Они замуровали тело в фундаменте.

— Значит, придется копать.

— Они что, все сумасшедшие? — спросил мужчина, не опуская рук.

— Молчите, вы, — оборвал его я. — Лучше попросить подкрепления, Эрл. А я пока подержу на мушке этих двоих.

Он поколебался некоторое время, потом передал мне револьвер и направился в квартиру, по пути сильно стукнувшись о косяк.

— Кто вы такой? — спросил мужчина.

— Успокойтесь. Санитар.

— Он что, сбежал из психушки?

— Пока еще нет.

Глаза мужчины были похожи на две изюмины, утопленные в тесте. Он помог встать своей жене, неловко отряхнув ей халат. Она разрыдалась в его объятиях, а он стоял, нежно похлопывая ее по спине своей «окольцованной» рукой и что-то страстно говоря по-гречески.

Через открытую дверь я видел, как Хоффман говорил по телефону:

— Шесть человек с лопатами и дрелью для бетона. Его тело под фундаментом. Чтобы были через десять минут, иначе не обойдется без жертв!

Аппарат упал, но он продолжал говорить. Его голос то повышался, то понижался, словно ветер, подхвативший рассыпанные останки прошлого и закрутивший их в своем вихре.

— Он не трогал ее. Никогда бы не сделал этого с дочерью своего друга. Она была хорошей девочкой, чистенькой папиной дочкой. Когда она была маленькой, я сам купал ее. Она была мягонькая, как кролик. Я держал ее на руках, и она называла меня «па». — У него сорвался голос. — В чем дело?

Он замолк на мгновение, и через секунду раздался его крик. Я услышал, как он упал на пол с таким грохотом, что содрогнулся весь дом. Я вошел в квартиру. Он сидел, прислонившись к плите, и пытался стянуть с себя брюки.

— Иди обратно. Опять эти пауки. — Он помахал мне рукой.

— Не вижу никаких пауков.

— Они там, под одеждой. Убийца хочет отравить меня при помощи пауков.

— А кто убийца, Эрл?

Его лицо исказилось.

— Никто так и не узнал, кто прикончил Делони. Пришло распоряжение сверху не давать ход делу. Что можно было сделать?.. — Он снова закричал: — Господи, да их же целые толпы ползут на меня!

Он начал срывать с себя одежду. Когда приехала полиция, пол был усеян оранжевыми и синими лохмотьями, а обнаженное тело старого вояки корчилось на линолемуме.

Оба полицейских хорошо знали Эрла Хоффмана, так что мне не пришлось им что-либо объяснять.

Глава 22

Когда самолет приземлился в тени гор, красное солнце уже садилось. Я позвонил в агентство Уолтерса и узнал, что Филис встречает меня в аэропорту.

Она пожала мне руку и подставила свою щеку. Филис была красивой женщиной с темными лучистыми глазами.

— Ты выглядишь уставшим, Лу. Но тем не менее ты существуешь.

— Не говори мне об этом, а то я начинаю чувствовать себя еще более уставшим. Ты выглядишь прекрасно.

— С возрастом это становится все труднее. Зато кое-что другое становится проще. — Она не сказала, что именно. В быстро наступивших сумерках мы направились к ее машине. — Кстати, а что ты делал в Иллинойсе? Я поняла, что ты занят делом в Пасифик-Пойнт?

— Это дело касается обоих мест. Я раскопал одно старое довоенное убийство в Иллинойсе, которое, кажется, тесно связано с нынешним. Не спрашивай меня как. Мне придется рассказывать весь вечер, а у нас есть более важные дела.

— Да, дела есть у тебя. В половине девятого свидание с миссис Салли Берк. Ты — мой старый друг из Лос-Анджелеса с неопределенными занятиями. Сориентируешься на месте.

— Как это тебе удалось?

— Это было несложно. Салли без ума от свободных мужчин и обожает дармовые обеды. Она очень хочет выйти замуж.

— Но как тебе удалось познакомиться с ней?

— Я как бы случайно познакомилась с ней в баре, где она околачивается, и мы с ней надрались там вчера вечером. То есть она надралась. Кстати, она рассказала кое-что о своем братце Джудсоне. Может быть, он тот самый человек, который тебе нужен.

— Именно так. Где он живет?

— Где-то на южном побережье. Как ты знаешь, там нелегко найти человека. Арни как раз сейчас этим занимается.

— Ну, тогда отвези меня к его сестре.

— Ты похож на ягненка, который просит отвезти его на бойню. Она милая и хорошая девушка, — произнесла она с оттенком женской солидарности. — Не слишком умная, зато у нее есть сердце. Она очень любит своего брата.

— Как Лукреция Борджиа.

Филис хлопнула дверцей машины. Мы тронулись к Рено — городу, с которым у меня не было связано ничего хорошего, и все же я продолжал надеяться на лучшее.

Миссис Салли Берк жила на втором этаже старого двухэтажного дома на Райли-стрит. Филис высадила меня перед ним в двадцать девять минут девятого, взяв обещание вернуться и провести ночь у них с Арни. Миссис Берк уже стояла на верхней площадке при полном параде: черное узкое облегающее платье с наброшенной на плечи лисой, четырехдюймовые каблуки и перламутровые серьги. Каштановые волосы были обесцвечены в нескольких местах, словно для того, чтобы выразить всю сложность и многогранность ее натуры. Пока я поднимался, она рассматривала меня с видом довоенного плантатора, выбирающего себе раба на аукционе.

От нее пахло духами, и улыбка у нее была дружелюбной и приятной. Мы обменялись приветствиями и познакомились. Она сказала, что я могу называть ее просто Салли.

— Боюсь, что не смогу вас пригласить, у меня жуткий беспорядок. По воскресеньям я никогда ничего не делаю. Помните старую песню «Печальное воскресенье»? С тех пор как я развелась, они для меня теперь все печальные. Филис сказала, что вы тоже разведены.

— Да.

— Ну, для мужчины это совсем иначе, — сказала она с легкой обидой. — Вы же можете найти женщину, чтобы она ухаживала за вами.

Такой быстрой и неожиданной атаки я не ожидал — сердце у меня провалилось в пятки. Она рассматривала мои ботинки и одежду, в которой я спал в самолете. Но, с другой стороны, я был еще вполне ничего — я ведь поднялся по лестнице, не опираясь на перила.

— Где мы будем обедать? — спросила она. — Очень хорошее место «Риверсайд», пойдем туда.

Место действительно было приличным и очень дорогим. Впрочем, после двух стаканов я перестал считать деньги Алекса, поддавшись своеобразному обаянию Салли Берк. Ее бывший муж, судя по ее словам, был соединением Дракулы, Гитлера и Урии Гиппа. Как коммивояжер он зарабатывал не менее двадцати пяти тысяч в год на северо-западе, но ей уже неоднократно приходилось накладывать арест на его заработок, чтобы получить свои несчастные шестьсот долларов в месяц. Она еле сводила концы с концами, особенно теперь, когда ее брат потерял работу.

Я ей слегка посочувствовал и заказал еще выпить.

— Джуд хороший мальчик, — произнесла она так, словно это было кем-то подвергнуто сомнению. — Он играл в футбол в Вашингтоне и был хорошим нападающим. Очень многие считали, что он мог бы попасть в сборную, если бы играл за более известный клуб. Но Джуд никогда не получал заслуженного признания и не получает. И работу он потерял только из-за интриг. Все их обвинения — придуманные, он сам признался.

— Какие обвинения?

— Да никакие. Это просто фальшивка. — Она допила свой четвертый мартини и хитро посматривала на меня сквозь пустой стакан. — Ты мне так и не сказал, Лу, чем занимаешься.

— Да? У меня небольшое агентство в Голливуде.

— Как интересно! Джуд всегда хотел быть актером. Он никогда не занимался этим, но все говорят, что он очень красивый мальчик. Джуд был в Голливуде на прошлой неделе.

— Искал работу?

— Да. Он хочет работать, но вся беда в том, что он ничего не умеет. Я имею в виду — после того, как он потерял свое преподавательское удостоверение. Может, ты смог бы ему чем-нибудь помочь в Голливуде?

— Конечно, я готов поговорить с ним, — сказал я совершенно искренне.

Ее не удивил мой живой интерес к ее брату, она подвыпила и была полна надежд.

— Это можно устроить, — произнесла она. — Он сейчас у меня дома. Я могу позвонить ему и попросить приехать сюда.

— Давай сначала пообедаем.

— Я заплачу за него. — Она поняла, что допустила тактическую ошибку, и быстро пошла на попятную: — Хотя, конечно, трое — это уже целая компания. А я хотела побыть с тобой вдвоем.

Она без конца говорила о своем брате, так что у меня возникло ощущение, что он здесь, вместе с нами. Она поведала о его прежних футбольных достижениях, рассказала о победах над женщинами, изложила гениальные идеи, которые вынашивал Джуд. Больше всего мне понравилась его мысль издать сокращенный вариант Библии для семейного чтения, исключающий все фривольные места.

Салли уже не могла пить. К концу обеда она была абсолютно пьяна. Она хотела заехать за братом и поехать к черту в клуб, но меня это не вдохновляло. Я повез ее домой. В такси она уснула на моем плече. Против этого я не возражал.

Я разбудил ее на Райли-стрит и помог подняться по лестнице. Она оказалась очень тяжелой, и к тому же лисица все время соскальзывала с ее плеч. Мне уже стало казаться, что теперь мое предназначение — возиться с алкоголиками до конца своих дней.

Дверь ее квартиры открыл мужчина в рубашке и брюках. Салли висела на мне, но я успел окинуть его взглядом: это был человек, в котором было намешано всего понемногу, как это часто бывает с представителями подпольного мира: в меру красив, в меру испорчен, в меру умен, в меру опасен, в меру несчастен. Его итальянские ботинки выглядели слегка потертыми.

— Помочь? — спросил он.

— Не смеши, — сказала Салли. — Я в прекрасном состоянии. Мистер Арчер, познакомьтесь с моим братом Джудом, Джудсон Фоули.

— Привет, — произнес он. — Не надо вам было давать ей напиваться. Салли немного надо. Ну, давайте ее сюда.

Привычным движением он перекинул ее руку себе за голову, подхватил за талию и, доведя до освещенной спальни, положил на кровать, погасив за собой свет.

Казалось, он был неприятно удивлен, обнаружив меня все еще стоящим в прихожей.

— Спокойной ночи, мистер Арчер или как вас там. Мы закрываемся на ночь.

— Вы не слишком гостеприимны.

— Да. Гостеприимна моя сестра. — Он оглядел маленькую прихожую с полными пепельницами, грязными стаканами, разбросанными газетами. — Я вас никогда не видел и никогда больше не увижу. С какой стати мне быть гостеприимным?

— Вы уверены, что никогда не видели меня раньше? Подумайте.

Его карие глаза изучающе уставились на меня, взгляд заскользил по лицу и ниже. Потом он нервно почесал редеющие волосы на лбу и покачал головой.

— Если я вас и видел раньше, то, вероятно, был пьян. Салли привозила вас сюда, когда я надрался?

— Нет. А в прошлую пятницу вы тоже пили?

— Надо вспомнить, что я делал. Меня не было в городе. Да. Я вернулся в субботу утром. — Он пытался говорить небрежно, словно его это мало волновало. — Наверно, вы меня спутали.

— Не думаю, Джуд. Я наскочил на тебя или ты на меня около девяти вечера в пятницу в Пасифик-Пойнт.

Страх исказил его лицо, словно всполох молнии.

— Кто вы такой?

— Я бежал за тобой от дома Элен Хагерти, помнишь? Но ты хорошо бегаешь. Мне потребовалось два дня, чтобы поймать тебя.

У него началась такая одышка, словно он только что пробежал стометровку.