/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Лью Арчер

Насмешливый лик Смерти

Росс Макдональд

К частному детективу Лью Арчеру является состоятельная дама с просьбой помочь ей в поисках сбежавшей служанки, якобы прихватившей с собой кое-что из семейных драгоценностей. Найти след девушки оказывается нетрудно, однако след этот приводит к трупу, да не к одному...

ruen МаринаТюнькинаafe9235f-35e4-102b-868d-bf71f888bf24 Zavalery Book Designer 5.0, FB Editor v2.0 23.01.2009 http://www.pocketlib.ru Scan by Ustas; OCR&Readcheck by Zavalery 23b9a151-3aa8-102c-b1cf-18f68bd48621 1.25 Макдональд Р. Насмешливый лик Смерти Иностранка М. 2002 5-94145-074-5 УДК 821.111(73)-312.4Макдональд ББК 84(7Сое)-44 М15 Перевод с английского М. Тюнькиной Составитель серии Б. Акунин Ответственный редактор серии М. Тюнькина Художественное оформление и макет серии А. Бондаренко Издание осуществлено при участии издательства „У-Фактория” Макдональд Р. М15 Насмешливый лик Смерти: Роман / Пер. с англ. М.Тюнькиной. ― М.: Иностранка, 2002. ― 317 с. ― (Лекарство от скуки). ISBN 5-94145-074-5

Росс Макдональд

Насмешливый лик Смерти

Глава 1

У дверей моей конторы меня ждала посетительница ― низенькая дама в свободном синем брючном костюме, синей водолазке и норковом палантине, не придававшем изящества ее коренастой фигуре. Скуластое загорелое лицо казалось мальчишеским из-за коротких темных волос, высоко постриженных на затылке. Она явно была из тех, кто не заявится в восемь тридцать утра, если не провел без сна всю ночь.

Пока я отпирал дверь, дама смотрела на меня снизу вверх с выражением ранней пташки, изучающей непомерно большого червя.

― Доброе утро, ― сказал я.

― Мистер Арчер?

Не дожидаясь ответа, она протянула мне свою широкую коричневую ладонь. Пожатие ее руки, унизанной перстнями, было почти по-мужски крепким. Разжав пальцы, она подхватила меня под локоть, втолкнула в мою собственную контору и захлопнула за собой дверь.

― Очень рада вас видеть, мистер Арчер.

Она уже начала меня раздражать.

― Почему?

― Что почему?

― Почему вы так рады меня видеть?

― Потому. Давайте устроимся поудобнее и поболтаем.

Ее игривость, лишенная обаяния, действовала на меня угнетающе.

― О чем будем болтать?

Дама уселась в кресло у самой двери и оглядела приемную, явно отметив про себя, что комната не велика и скромно обставлена. Ее отношение к увиденному выразилось в том, что она стукнула кулаком о кулак, звякнув при этом всеми своими перстнями. На каждой руке их было по три. Каждое с крупным бриллиантом, с виду натуральным.

― У меня есть для вас работа, ― сказала она, обращаясь к грязно-зеленому дерматиновому дивану, стоявшему у стены напротив. От девчоночьей игривости она перешла к мальчишеской доверительности. ― Может, вы не сочтете это дело стоящим, но я хорошо заплачу. Пятьдесят в день?

― И расходы. Кто вас ко мне направил?

― Да никто. Сядьте, пожалуйста. Я знаю о вас уже сто лет, целую вечность.

― Значит, у вас передо мной преимущество.

Ее взгляд опять обратился на меня, утомленный и постаревший после маленького путешествия по моей убогой приемной. Под ее глазами лежали зеленоватые тени. Может, она действительно не спала всю ночь. Во всяком случае, она выглядела лет на пятьдесят, хотя и подделывалась то под девчонку, то под мальчишку. Американцы никогда не стареют, они умирают, и в этом признавались ее глаза.

― Зовите меня Уной, ― сказала она.

― Вы живете в Лос-Анджелесе?

― Не совсем. Где я живу, к делу не относится. Я сообщу вам только то, что относится, если не хотите, чтобы я у вас заночевала.

― Да боже упаси!

Я буквально кожей почувствовал ее жесткий сухой взгляд, смеривший меня с головы до ног и остановившийся на губах.

― Внешность у вас неплохая и манеры вполне голливудские.

Я был не в настроении обмениваться комплиментами. Резкие нотки в ее голосе и внезапные смены тона смущали меня. Как будто перед тобой не один цельный человек, а несколько не совсем доделанных.

― Это боевая раскраска, ― я встретился с ней глазами и выдержал ее взгляд. ― С кем только не приходится иметь дело!

Она не вспыхнула. Просто ее лицо на мгновение приобрело чуть более темный оттенок. И опять на свет явился недоделанный мальчик:

― А вы не имеете обыкновения перерезать клиентам глотку? А то мне такие попадались.

― Детективы?

― Люди. А детективы тоже люди.

― Вы сегодня просто рассыпаете комплименты, миссис...

― Я же сказала, зовите меня Уной. Я не гордая. Могу я рассчитывать, что вы сделаете то, что я попрошу, и точка? Получите деньги, и до свиданья.

― Деньги?

― Вот.

Она извлекла из синего кожаного кошелька мятую купюру и метнула в мою сторону, словно использованную салфетку в мусорную корзину. Я поймал ее на лету. Это была стодолларовая бумажка, но я не спешил ее прятать.

― Аванс ― прекрасный способ пробудить верноподданнические чувства, ― сказал я. ― Глотку я вам все равно перережу, но сначала дам мышьяку.

― Почему это здесь все так любят острить? ― в задумчивости обратилась она к потолку. ― Вы не ответили на мой вопрос.

― Я сделаю то, о чем вы меня попросите, если это не беззаконно и имеет какой-то смысл.

― Я не предложу вам ничего беззаконного, ― обрезала она, ― и бессмысленного тоже.

― Тем лучше.

Я засунул купюру в бумажник, где она смотрелась страшно одиноко, и открыл дверь во внутреннее помещение.

Там стояло три кресла, потому что не нашлось места для четвертого. Подняв жалюзи, я сел за стол и указал ей на кресло напротив. Но она предпочла жесткое кресло у перегородки, подальше от окна и света.

Положив ногу на ногу, она всунула сигарету в короткий золотой мундштук и, щелкнув массивной золотой зажигалкой, закурила.

― Вот о чем идет речь. Я хочу, чтобы вы выследили одну цветную девушку, которая была у меня в услужении. Она ушла из моего дома две недели назад, а точнее ― первого сентября. Потеря невелика, но девчонка прихватила несколько моих безделушек. Рубиновые серьги, золотое ожерелье.

― Вещи застрахованы?

― Нет. Они даже не очень ценные. Просто у меня с ними связаны воспоминания. Трогательные воспоминания, понимаете?

Она попыталась прикинуться растроганной, но без особого успеха.

― Похоже, это дело полиции.

― Не думаю. ― Ее лицо стало непроницаемым, как мореный дуб. ― Вы зарабатываете себе на хлеб, выслеживая людей. Вы что, хотите отказаться от хлеба?

Я извлек стодолларовую купюру из бумажника и бросил ее перед собой на стол.

― Именно.

― Не будьте таким обидчивым. ― Она растянула в улыбке свой маленький жесткий ротик. ― Дело в том, мистер Арчер, что я очень сентиментальна. Я чувствую ответственность за всех, кто у меня служил, даже если они злоупотребили моим доверием. Я искренне любила Люси и до сих пор к ней привязана. Я не хочу, чтобы у нее были из-за меня неприятности, боже упаси. Я ни за что не натравлю на Люси полицию. Мне бы только поговорить с ней и получить назад мои вещи. Надеюсь, вы мне поможете.

Она прикрыла свои недобрые черные глаза короткими колючими ресничками, будто прислушиваясь к доносившемуся издалека пению скрипок. Я же слышал только гудки проносившихся под окном машин.

― Вы сказали, что она негритянка.

― У меня нет расовых предрассудков...

― Я не это имел в виду. В нашем городе найти черную девушку практически невозможно. Я пытался.

― Люси не в Лос-Анджелесе. Я знаю, где она.

― Почему же вы не поедете и не поговорите с ней?

― Я собираюсь. Но перед разговором я хочу выяснить, куда она ходит, с кем встречается.

― Не слишком ли сложный способ заполучить назад две безделушки? Зачем вам это?

― Не ваша печаль.

Ее тон был деланно шутливым, но в нем прорывалась враждебность.

― Наверно, вы правы. ― Я подтолкнул стодолларовую купюру в ее сторону и встал. ― Охота на диких уток не моя профессия. Почему вы не дадите объявление в «Таймс»? На свете много сыщиков, питающихся утятиной.

― Боже мой, парень не шутит. ― Она будто переговаривалась со своим вторым «я», стоявшим где-то неподалеку. ― Хорошо, мистер Арчер, я вся ваша.

Меня это заявление не слишком вдохновило, и я ответил ей равнодушным взглядом.

― Я очень спешу. У меня нет времени искать кого-то другого. Я даже признаюсь, что попала в передрягу.

― Которая никоим образом не связана с кражей мелких побрякушек. Могли бы сочинить что-нибудь получше. Только, пожалуйста, не утруждайте себя.

― Я и не буду. Теперь честно. Когда Люси работала у меня в доме, она, естественно, была посвящена в кое-какие семейные дела. Мы расстались не по-доброму, и она затаила на меня злобу. Я боюсь, что она предаст огласке некоторые секреты, которые могут меня скомпрометировать. Поэтому я хочу выяснить, с кем она встречается, и сделать определенные выводы.

― Если бы я знал чуть больше об этих компрометирующих фактах...

― Вам я их ни за что не открою. Я и пришла сюда для того, чтобы они не выплыли наружу. Куда уж откровеннее.

Мне все еще не нравилась ее история, но по сравнению с первой она звучала убедительней. Я снова сел.

― Какую работу выполняла девушка?

Дама помедлила с ответом.

― Работу по дому. Она горничная. Ее полное имя Люси Чэмпион.

― А где она работала?

― Естественно, в моем доме. Вам не обязательно знать, где он находится.

Я подавил раздражение.

― А где теперь она сама? Или это еще одна тайна?

― Я понимаю, что кажусь излишне подозрительной, но, обжегшись на молоке, дуешь на воду. Вы беретесь за это дело?

― Возможно.

― Она в Белла-Сити, в долине. Придется поспешить, чтобы успеть туда до полудня. Это в двух часах езды.

― Я знаю.

― Отлично. Моя подруга видела ее там вчера в ресторанчике на Мейн-стрит недалеко от перекрестка с улицей Идальго. Моя подруга поговорила с официантом и выяснила, что Люси каждый день заходит туда перекусить между двенадцатью и часом. Этот ресторанчик или, вернее, кафе называется «У Тома». Вы легко его найдете.

― Неплохо бы иметь фотографию Люси.

― Чего нет, того нет. ― Она машинально развела руками и этим характерным жестом сразу указала на своих предков, когда-то проживавших на северном побережье Средиземного моря. ― Я могу ее только описать. Красивая, довольно светлокожая, так что может даже сойти за южную американку или калифорнийскую испанку. Глаза черные, выразительные, губы не выпяченные, как, знаете, бывает. Фигурка аккуратная, хотя немножко костлявая.

― Сколько лет?

― Не много. Меньше, чем мне... да, чуть меньше. ― Я обратил внимание на поправку и на то, как ловко она себе польстила. ― Лет двадцать с небольшим.

― Волосы?

― Черные, стриженные бобриком. Она их выпрямляет с помощью масла.

― Рост?

― Чуть больше моего. Во мне пять футов, два дюйма.

― Отличительные признаки?

― Главное ее достоинство ― ноги, и ей это прекрасно известно. ― Уна не могла сделать другой женщине недвусмысленный комплимент. ― Нос вздернутый, ноздрями наружу ― хотя довольно миленький.

― Что на ней было надето, когда ее видела ваша подруга?

― Чесучовый костюм в черно-белую клетку. Мне он очень хорошо знаком. Я сама ей этот костюм и подарила. Она его еще подгоняла под себя.

― Ясно. Значит, костюмчик вы назад не потребуете.

Это ее взбесило. Она вырвала из мундштука дотлевающий окурок и с яростью ткнула его в стоявшую рядом пепельницу.

― Вы забываетесь, мистер.

― Теперь мы квиты, ― сказал я. ― Просто я выровнял счет, чтобы вы не подумали, что за сотню долларов купили меня с потрохами. Приходится быть начеку. Вы подозрительны, я обидчив.

― Вас что, гадюка укусила? Может, вы несчастливы в личной жизни?

― Я как раз хотел поинтересоваться вашей.

― Пусть она вас не тревожит. Учтите, я не хочу, чтобы вы разговаривали с Люси. ― Ее ярость внезапно улетучилась, или она умело притворилась. ― Черт возьми, это моя жизнь, и я ею живу. Мы зря теряем время. Согласны вы делать то, о чем я прошу, не больше, не меньше?

― Во всяком случае, не больше. Сегодня девушка может не появиться в ресторане. Если же появится, я следую за ней и беру на заметку, куда она идет и с кем встречается. И докладываю вам, не так ли?

― Да. Сегодня же, если возможно. Я буду ждать вас в отеле «Миссионер» в Белла-Сити. Спросите миссис Ларкин. ― Она взглянула на квадратные золотые часы на правом запястье. ― Вам лучше поспешить. Если она покинет город, сообщите немедленно и не спускайте с нее глаз.

Она встала и быстрым решительным шагом вышла в приемную, как будто устремляясь к намеченной цели. Под коротко стрижеными волосами обнаружилась массивная мускулистая шея, похожая на боксерскую. Остановившись в дверях, она помахала мне рукой, и ее норковый палантин немного приподнялся. Я тут же смекнул, что этот палантин существует для того, чтобы скрывать предательские телеса.

Я вернулся к столу и набрал номер своего ответчика. Сквозь жалюзи мне был виден тротуар под моим окном. Он пестрел яркими одежками девчонок и парней, весело сновавших туда-сюда в поисках счастья и долларов.

Среди них появилась Уна, темная и сплющенная высотой, с которой я на нее смотрел. Она пошла вверх по улице. Ее голова неподвижно сидела на мощной шее, как будто притянутая сильным магнитом. После пятого звонка в трубке зажурчал юный голосок. Я сообщил ему, что уезжаю из города на уик-энд.

Глава 2

С перевала мне открылась долина и за ней горы, похожие на гранитные плиты, прислоненные к небесно-голубой стене. Внизу, между бурых холмов, запятнанных чернильными тенями росших на них дубов, вилась дорога. Она спускалась в долину, устланную зеленой шенилью садов, коричневым вельветом пашен и пестрыми лоскутиками огородов. Там и стоял Белла-Сити, безалаберный пыльный город, казавшийся сверху маленьким и аккуратным из-за окружавших его просторов. Вскоре я уже въехал в пригород.

Среди зеленых полей то и дело вырастали перерабатывающие фабрики фермерских объединений, напоминавшие самолетные ангары. Тут же торговали помидорной рассадой, яйцами и лимской фасолью. Мимо мелькали заправочные станции, закусочные, мотели, уныло теснившиеся под оптимистическими вывесками. По шоссе в обоих направлениях проносились огромные фургоны, сотрясая и заражая воздух мощными выхлопами.

Автострада была как бы социальным экватором, делившим Белла-Сити на белое и цветное полушария. В северной, более высокой части жили белые, владевшие и заправлявшие банками, церквами, универмагами и гастрономами. Нижнюю, меньшую часть, утыканную заводиками, складами, прачечными, населяли негры и мексиканцы, выполнявшие почти всю ручную работу в городе и его окрестностях. Я помнил, что улица Идальго шла параллельно автостраде, двумя кварталами ниже.

Стояла страшная, удушливая жара. Во рту у меня пересохло. Было время дневных перерывов, и по Мейн-стрит двигался пестрый гудящий поток машин. Я свернул налево, на Восточную Идальго, и нашел место парковки. Черные, шоколадные, оливковые домохозяйки лавировали по тротуару с охапками свертков и хозяйственными тележками. Чуть не валившийся на них ветхий домишко с двумя глазами-окошками, помутневшими словно от страха перед очередным землетрясением, предлагал комнаты для приезжих и гадание по руке. Юные мексиканцы, мальчик и девочка, бездумно брели, взявшись за руки, к скорой свадьбе.

Вдруг невесть откуда возникли два белых солдатика в униформах, как два юных призрака, захваченных реальностью. Я пересек вслед за ними Мейн-стрит и вошел в книжный магазинчик на углу. Незажженная неоновая вывеска «У Тома» красовалась на другой стороне улицы почти напротив: «Лучшее пиво. Распивочно и навынос. Отведайте наши спагетти».

Солдатики с видом знатоков рылись в кипе комиксов. Выбрав с дюжину, они расплатились и вышли.

― Мальчишки, ― сказал седой продавец в пыльных очках. ― Призывают молокососов. Из колыбельки в могилу, одним махом. Я-то служил в экспедиционном.

Я буркнул что-то неопределенное, не поворачиваясь от окна. «У Тома» собиралась самая разношерстная публика. Деловые костюмы и спецовки, спортивные рубашки, футболки и свитера скрывались внутри и опять появлялись. Мелькали женщины в ситцевых платьях, открытых сарафанчиках, брюках и блузках, легких жакетиках и цветастых шелковых юбках. Среди них попадались белые, но больше всего было негритянок и мексиканок. Костюма в черно-белую клетку я не видел.

― Я-то служил в экспедиционном, ― раздался мечтательный голос из-за прилавка.

Я взял журнал и, притворившись, будто читаю, продолжал наблюдать за меняющейся толпой на противоположном тротуаре. Над крышами машин дрожало марево.

Продавец сказал посуровевшим тоном:

― Не положено читать, не заплатив.

Я бросил ему четверть доллара, и он смягчился:

― Поймите меня правильно, служба есть служба.

― Ясно, ― отрезал я, чтобы отделаться от экспедиционщика.

Люди за пыльным стеклом казались статистами в уличной сценке, снятой в утреннем колорите. Дома выглядели такими плоскими и уродливыми, что я не мог представить их изнутри. С одной стороны ресторанчика располагался ломбард, в витрине которого торчали скрипки и ружья, с другой ― кинотеатр, обклеенный кричащими афишами. Вдруг статисты забегали проворнее, и действие началось. Из двойной хлопающей двери кафе выпорхнула светлокожая, коротко стриженная негритянка в клетчатом черно-белом костюме. Немного помедлив на краешке тротуара, она зашагала в южном направлении.

― Вы забыли книгу! ― крикнул мне вслед продавец.

Я был посреди Мейн-стрит, когда девушка свернула налево, на улицу Идальго. Она шла мелкими быстрыми шагами. Смазанные маслом волосы блестели на солнце. На ходу она чуть не задела мое авто. Я проскользнул за руль и завел машину.

Походка у Люси была шикарная. Ее бедра покачивались, как груша на тонком стебельке талии, бронзовые голые икры под модной юбкой красиво пружинили. Когда она дошла до конца квартала, я двинулся следом, останавливаясь и пережидая на каждой парковке. Во втором квартале я задержался перед буддистской церковью. В третьем ― перед бильярдной, где негритянские, мексиканские и азиатские юнцы орудовали киями над зелеными столами. В четвертом ― перед красной кирпичной школой с песчаной площадкой для игр. Люси продолжала идти в восточном направлении.

Разбитый асфальт на дороге плавно перешел в иссохшую землю, и тротуар кончился. Люси осторожно ступала по пыли, в которой резвилась, скакала, барахталась детвора.

По бокам улицы подпирали друг друга жалкие развалюхи с разбитыми окнами, заставленными картоном, и покалеченными обшарпанными дверьми, а то и вовсе без дверей. Ослепительный свет придавал всему этому убожеству своеобразную суровую живописность, какую приобретают на ярком солнце лица стариков. Крыши домов провисли и стены накренились почти с человеческой покорностью, и у каждого был свой голос: этот бранился, тот болтал, какой-то пел. Дети в пыли играли в войну.

Люси свернула с Идальго на двенадцатом по счету перекрестке и зашагала в северном направлении вдоль зеленой ограды бейсбольного поля. В квартале от автострады она опять повернула на восток, на улочку, сильно отличавшуюся от всех прочих. Проезжая часть и пешеходные дорожки были выложены плитами, перед аккуратными белыми свежеоштукатуренными домиками зеленели газоны.

Я припарковался на углу, за миртовой изгородью, окружавшей крайний участок. Название улицы была написано на бортике тротуара. Мейсон-стрит.

В ее глубине, примерно посередине квартала, на подъездной дорожке к белому бунгало под перечным деревом стоял бледно-зеленый двухместный форд. Здоровенный негритянский парень в желтых плавках поливал его из шланга. Даже с большого расстояния было видно, как под его мокрой черной кожей играют мускулы. Люси приближалась к нему, двигаясь медленнее и грациознее, чем раньше.

Заметив девушку, парень улыбнулся и направил на нее струю воды. Она ловко увернулась и бросилась к нему бегом, позабыв о всяком шике. Он захохотал и пульнул водой в крону дерева, будто окатив ее своим материализовавшимся смехом, который долетел до меня полсекунды спустя. Скинув туфли, Люси юркнула за машину, спасаясь от рассыпавшихся брызг. Юноша бросил шланг и кинулся за ней.

Девушка вынырнула из-за машины и схватила наконечник шланга. Когда парень выскочил следом, пенистый фонтан ударил ему прямо в лицо. Хохоча и отплевываясь, он вырвал наконечник у Люси из рук. Смех их слился.

Они стояли обнявшись посреди газона. Внезапно смех оборвался. Перечное дерево укрыло парочку в зеленом безмолвии. Вода из шланга ручейком бежала в траву.

Хлопнула дверь. До меня донесся звук, похожий на дальний удар топора. Влюбленные отскочили друг от друга. На крыльце белого бунгало показалась дородная негритянка. Она молча воззрилась на них, сложив руки на толстом, обтянутом передником животе. Во всяком случае, не было заметно, чтобы ее губы шевелились.

Юноша подхватил кусок замши и принялся так остервенело надраивать крышу машины, словно на ней осела вся скверна мира. Люси подняла свои туфли с таким видом, будто искала их по всему свету и наконец нашла. Не поворачивая головы, она прошла мимо парня и скрылась за углом бунгало. Дородная негритянка вернулась в дом и бесшумно закрыла за собой дверь.

Глава 3

Я обогнул квартал, оставил машину недалеко от перекрестка и вошел на Мейсон-стрит с другого конца. Парень под перечным деревом все еще намывал форд. Он взглянул на меня только раз, когда я переходил дорогу, и больше мной не интересовался.

Его дом был пятым по северной стороне улицы. Я открыл белую калитку третьего по счету дома. На его крыше, как большое металлическое перо, торчала телевизионная антенна. Я постучал в дверь и вытащил из внутреннего кармана пиджака черную записную книжку и карандаш.

Дверь приоткрылась, и в щель высунулось немолодое тощее оливковое лицо с запавшим ртом.

― Чего вы хотите? ― Губы выпятились и опять запали.

Я открыл записную книжку и нацелил на нее карандаш.

― Моя фирма проводит опрос населения.

― Нам ничего не надо. ― Рот закрылся одновременно с дверью.

Дверь следующего дома была распахнута настежь. С улицы хорошо просматривалась гостиная, заставленная старой мебелью. Я постучал, и дверь задребезжала, ударившись об стену.

Парень под перечным деревом поднял глаза от крыла машины.

― Входите, входите. Она будет рада. Тетушка всем рада. ― Потом, словно спохватившись, он буркнул: «Мистер», и повернулся ко мне своим мощным загривком.

Из недр дома послышался голос, старчески-слабый, но удивительно певучий.

― Холли, это ты? Нет, для Холли, пожалуй, рановато. Да кто бы там ни был, входите. Врагов у старухи нет, а друзья навещают меня здесь, в моей комнате, ведь я не встаю. Так что давайте, входите.

Слова сыпались без остановки, выговор был приятный, по южному мягкий. Я пошел на голос и, миновав гостиную, короткий коридорчик и кухню, оказался в маленькой прикухонной комнатенке.

― Еще недавно я принимала друзей в гостиной. А тут доктор мне говорит, лежи-ка ты, солнце мое, в постели и не думай больше готовить, пусть Холли за тебя управляется. Вот я тут и лежу.

Комнатка была совсем крохотная, почти без мебели, с единственным открытым окном, через которое проникали свет и воздух. Голос доносился с кровати, стоявшей у окна. Там, в окружении подушек, полусидела негритянка с изможденным серым лицом, на котором, как темные янтари, сияли огромные глазищи. Ее блеклые улыбающиеся губы безостановочно шевелились.

― Это, говорит, твое счастье, что тебя скрутил артрит, потому что от твоей беготни у тебя бы точно сердце лопнуло. А я говорю, очень мне надо, горе ты утешитель, чтоб сердце тикало как часы, коли нельзя ни вставать, ни готовить. Он меня обозвал железной бабкой, а я рассмеялась ему прямо в лицо, не могла сдержаться. Этот доктор мой добрый друг, что бы он там ни болтал. А ты доктор, сынок?

Огромные глаза излучали свет, блеклые губы улыбались. Я с трудом заставил себя соврать:

― Мы производим опрос радиослушателей Южной Калифорнии. Я вижу, у вас есть радио.

Между ее кроватью и стеной был втиснут большой радиоприемник цвета слоновой кости, заменявший собой тумбочку.

― Конечно, есть. ― Она явно была разочарована. Ее мягкая верхняя губа с едва заметными усиками собралась в гармошку.

― Ваш приемник работает?

― Конечно, работает. ― Она оживилась, снова найдя тему для разговора. ― Я бы не стала держать радио, которое не работает. Оно меня развлекает с раннего утра до позднего вечера. Просто я время от времени даю ему чуть-чуть передохнуть. Вы уйдете, и я его опять включу. Только не спешите. Посидите немного. Я люблю заводить новые знакомства.

Я сел в единственное имевшееся в комнате кресло-качалку, стоявшее в ногах кровати. С моего места мне была видна стена соседнего дома с открытым в задний дворик окном кухни.

― Как тебя звать, сынок?

― Лью Арчер.

― Лью Арчер, ― повторила она нараспев, как будто декламируя мелодичный стих. ― Красивое имя, ничего не скажешь, очень красивое имя. А я по последнему мужу Джонс, только меня так никто не называет, все тетушка да тетушка. У меня три замужних дочери и четыре сына в Филадельфии и Чикаго. Двенадцать внуков, шесть правнуков, и еще есть на подходе. Хочешь посмотреть? ― К стене над приемником было прикноплено множество фотографий. ― Ты небось все ноги себе отбегал, не грех и отдышаться. Тебе хоть платят-то хорошо, сынок?

― Не очень.

― Я смотрю, на добротную одежку хватает, и то ладно.

― Это у меня временная работа. Я хотел спросить, у кого на вашей улице еще есть радио? Ваш сосед меня просто выставил.

― Тоби, что ли? Ну, ясное дело, он. У них и радио и телевизор имеются. ― В ее вздохе слились зависть и смирение. ― Он получает доход со своих домов на улице Идальго.

Я сделал в книжке ничего не значащую пометку.

― A с другой стороны?

― У Энни Норрис ничего нет. Когда руки-ноги меня слушались, я бегала в церковь не реже Энни Норрис, но такой ханжой никогда не была. Энни твердит, что радио ― это измышление дьявола, а я ей говорю: ты, подруга, отстала от времени. Она даже не пускает своего мальчишку в кино, а я ей внушаю, что это все детские забавы, как бы похуже чего не выкинул. Да он уж и выкинул. ― Она замолчала и с трудом приподняла свою узловатую руку с прикрытого простыней колена. ― Вот тебе и дьявол. Слышишь?

Перевалившись на бок, она повернулась лицом к окну. За стенами соседнего дома возбужденно спорили два женских голоса.

― Вот опять ругается со своей жилицей. Послушай.

Один голос, глубокое контральто, явно принадлежал дородной негритянке. До меня долетали лишь обрывки ее фраз.

― Вон из моего дома... строишь глазки моему сыну... вон... мой сын...

Второй голос, сопрано, дрожал от страха и злости.

― Неправда. Это ложь. Вы сдали мне комнату на месяц...

Низкий голос нахлынул, как волна:

― Убирайся. Складывай вещички и убирайся. Деньги я тебе верну. Можешь их прокутить, мисс Чэмпион.

Хлопнула входная дверь, и раздался мужской голос:

― Что тут происходит? Мама, оставь Люси в покое.

― Не лезь не в свое дело. Мисс Чэмпион съезжает.

― Ты не можешь ее вот так вышвырнуть. ― Голос юноши срывался от обиды. ― Она заплатила до конца месяца.

― Она съезжает, это дело решенное. А ты, Алекс, отправляйся в свою комнату. Что бы подумал твой отец, если бы услышал, как ты разговариваешь с матерью?

― Делай, как тебе велит мать! ― выкрикнула девушка. ― Я здесь все равно не останусь после такого поклепа.

― Поклепа! ― повторила старшая женщина с убийственным сарказмом. ― Я говорю о факте, мисс Чэмпион, и не единственном факте. Мне известно еще кое-что, о чем я даже не могу заикнуться в присутствии Алекса.

― Еще кое-что?

― Не прикидывайся дурочкой. Я сдаю свою чистую комнатку не для того, чтобы в ней принимали мужчин. Вчера ночью ты развлекалась там с мужчиной и не пытайся выкручиваться.

Ответа Люси я не услышал. У кухонного окна неожиданно появилась миссис Норрис. Я не успел даже отвернуться, но она не подняла на меня глаз. Лицо ее было каменным. Она с грохотом опустила раму и задернула занавеску.

Пыхтя и улыбаясь, старая негритянка опять откинулась на подушки.

― Да! Похоже, жилица теперь уйдет. Я-то знала, что при взрослом парне опасно пускать в дом такую фифу, как эта Люси. ― И она добавила с искренностью старухи, которой нечего терять, кроме жизни: ― Черт, без их ругани станет совсем скучно.

Я встал и прикоснулся к фланели, прикрывавшей ее худое плечо.

― Приятно было познакомиться, тетушка.

― Мне тоже, сынок. Бросай ты эту бродячую работу, пожалей свои ноги. Я ног не жалела, всю жизнь кухарила в больших домах и вот свалилась. Береги ноги... ― Ее голос за моей спиной становился все тише и тише и наконец потерялся в пространстве.

Я опять сел в машину и, проехав несколько метров вперед, остановился в таком месте, с которого можно было вести наблюдение за домом Норрисов. Бродячий этап работы закончился, начался сидячий. В закупоренной машине было страшно душно, но откинуть верх я не решался. Я снял пиджак и стал ждать. Секунды медленно складывались в минуты, как складываются в стопки новые блестящие монеты.

Мои часы на щитке показывали два, когда желтое такси въехало на Мейсон-стрит с противоположной стороны. Таксист притормозил у дома Норрисов и посигналил. Машина зарулила на подъездную дорожку, потом попятилась и остановилась у бортика тротуара. Из дома вышла Люси Чэмпион с картонкой под мышкой. На голове у нее была шляпка. Алекс Норрис, теперь уже полностью одетый, тащил за ней два одинаковых серых чемодана. Водитель поставил их в багажник, а Люси с явной неохотой забралась на заднее сиденье. Алекс Норрис смотрел вслед машине, пока она не скрылась за поворотом. С крыльца за ним наблюдала мать.

Я проскочил мимо них, опустив голову, и поехал за такси к улице Идальго, потом по Идальго в сторону Мейн-стрит, потом по Мейн в южном направлении. Там находился вокзал, и я подумал, что Люси, должно быть, хочет сесть на поезд. Таксист свернул на площадку перед вокзалом и выгрузил Люси с ее багажом на платформу. Люси вошла в здание вокзала. Я припарковался и направился к задней двери зала ожидания. В эту минуту появилась Люси. На ее лице лежал толстый слой пудры, а волосы были забраны под шляпку. Не взглянув на меня, она устремилась к стоянке по другую сторону вокзала и прыгнула в черно-белое такси. Пока водитель возился с ее багажом, я развернул свою машину.

Черно-белое такси двинулось по Мейн-стрит на север, потом выкатило на автостраду и проехало по ней на запад два квартала. Вдруг оно резко затормозило и свернуло налево под вывеску, натянутую между двумя столбами: МОТЕЛЬ И КЕМПИНГ «ГОРНЫЕ КРАСОТЫ». Я промчался дальше, повернул на следующем повороте и успел как раз вовремя, чтобы увидеть удаляющееся пустое черно-белое такси.

Я остановился недалеко от вывески и пересел к другому окошку. Мотель и кемпинг «Горные красоты» располагался на бросовых землях между автострадой и железнодорожными путями. Вид на горы отсюда был не лучше, чем с любой другой точки Белла-Сити. Через проволочную загородку, увитую чахлым виноградом, я увидел на пыльном дворе двадцать или тридцать трейлеров, похожих на выброшенных на сушу китов. Вокруг них резвились дети и собаки. Ближайшая ко мне часть двора была как бы отгорожена блочным зданием в форме буквы «Г» с двенадцатью окнами и двенадцатью дверьми. На первой двери висела табличка: «Контора». Перед ней стояли чемоданы Люси.

Люси вышла в сопровождении толстяка в футболке. Он подхватил ее чемоданы и проводил к седьмой двери, находившейся в углу. Даже на большом расстоянии было видно, что девушка страшно напряжена. Толстяк отпер дверь, и они исчезли внутри.

Я въехал на территорию мотеля и остановил машину у конторы. Это была унылая комнатенка, разделенная простой деревянной стойкой. При входе стоял складной брезентовый стул. За стойкой скрывалось бюро, заваленное бумагами, неприбранная раскладушка, электрическая кофеварка, и над всем витал крепкий кофейный запах. К стойке была прилеплена скотчем грязная бумажка с напечатанным на ней объявлением: «Мы оставляем за собой право выбирать клиентов».

Глава 4

Толстяк вернулся в контору. Его живот под футболкой подпрыгивал при ходьбе, как мяч. Голубая татуировка на жирных руках напоминала штампы на телячьих тушах. На правом предплечье выделялась надпись: «Я люблю тебя, Этель», а маленькие глазки говорили: «Я никого не люблю».

― Есть свободные места?

― Смеетесь? Свободных мест у нас навалом. ― Он подозрительно прищурился. ― Нужна комната?

― Номер шесть, если она не занята.

― Занята.

― А номер восемь?

― Восемь можно. ― Он порылся в бюро и, вытащив регистрационный бланк, бросил его на стойку. ― Проездом?

― Ага. ― Я неразборчиво расписался, опустив домашний адрес и номер водительского удостоверения. ― Жарища страшная.

― Разве это жарища? ― Астматический присвист придавал его тону особую агрессивность. ― Всего тридцать семь градусов. Не были вы здесь в начале месяца. За сорок два переваливало. Всех туристов распугало. За комнату два с половиной.

Я заплатил и попросил разрешения воспользоваться телефоном.

― Междугородним? ― просипел он подозрительно.

― Местным. Разговор личный, если вы не возражаете.

Он извлек из-под стойки телефон и вывалился на улицу, с грохотом захлопнув дверь. Я набрал номер отеля «Миссионер». Как только телефонистка соединила меня с номером Уны, я услышал ее голос:

― Кто говорит?

― Это Арчер, из мотеля «Горные красоты». Люси Чэмпион зарегистрировалась здесь пять минут назад. Она снимала комнату на Мейсон-стрит, но ее выгнала хозяйка, негритянка по имени Норрис.

― Где находится мотель?

― На автостраде, в двух кварталах от Мейн-стрит. Она в седьмом номере.

― Отлично. Следите за ней. Я собираюсь ее навестить и хочу знать, куда она потом отправится.

Уна повесила трубку. Я занял восьмой номер, бросив сумку со спальными принадлежностями на рваный половичок и повесив пиджак на проволочную вешалку в фанерном шкафу. На кровать было наброшено тонкое зеленое покрывало, не скрывавшее ее плачевного состояния. Не доверившись кровати, я пододвинул стул к окну, сел и закурил.

В поле моего зрения оказались дверь Люси и угловое окно. Дверь была закрыта и зеленые жалюзи опущены. Воздух не шелохнулся, и дымок от моей сигареты поднимался прямо к желтому потрескавшемуся потолку. За перегородкой, в комнате номер девять, застонала женщина.

Послышался мужской голос:

― Что с тобой?

― Молчи.

― Я думал, что-то случилось.

― Заткнись. Ничего не случилось.

― Может, я сделал тебе больно?

― Заткнись. Заткнись. Заткнись.

Сигарета отдавала горящим сеном. Я затушил ее в крышке от кофейной банки, выполнявшей функции пепельницы, и подумал о людях, лежавших поодиночке или парами на железных кроватях, глядя на желтый потолок. Их грязь оставалась в углах, их запахи впитывались в стены. Они съезжались со всей страны, чтобы смотреть на желтый потолок, ворочаться на железных кроватях и заляпывать стены отпечатками своих пальцев.

Я подошел к перегородке, отделявшей мою комнату от комнаты Люси. Она всхлипывала. Потом она пробормотала что-то вроде: «Не надо было», и еще: «Что же делать?»

Люди часто так всхлипывают и разговаривают с собой, но слушать это было тяжело. Я вернулся к своему стулу и стал опять смотреть на дверь, как будто не зная, что за ней происходит.

Уна появилась там неожиданно, как фигура из страшного сна. Бредового сна. На ней были свободные брюки цвета леопардовой шкуры и желтая блузка. Навалившись на дверь своей широкой грудью, она два раза стукнула в нее кулаком правой руки.

Люси открыла. Ее изящные бронзовые руки нелепо вскинулись к исказившемуся от испуга рту. Уна накатилась на Люси, как яркий мини-таран, и та исчезла из поля моего зрения. Я услышал, как ее каблучки застучали по полу.

― Сядь, ― резко сказала Уна. ― На кровать, на стул сяду я. Ну, Люси. Чем занимаешься?

― Я не хочу с вами разговаривать. ― Мягкий голосок девушки срывался от страха.

― Не заводись.

― Я и не завожусь. Мои дела никого не касаются. И вас не касаются.

― Да неужели? Так что же это за дела?

― Я ищу работу, приличную работу. Когда у меня будут деньги, я уеду домой. Могла бы вам этого не говорить, но зачем-то говорю.

― И очень хорошо, Люси. Потому что ты не вернешься в Детройт, ни сейчас, ни потом.

― Вы не сможете меня остановить!

Последовало недолгое молчание.

― Нет, остановить я тебя не смогу. Но предупреждаю. На вокзале в Детройте тебя будут встречать. Я каждый день туда названиваю.

Опять молчание.

― Так что видишь, Люси, Детройт отпадает. И знаешь, что я по этому поводу думаю, Люси? По-моему, ты совершила ошибку, покинув нас. Мне кажется, ты должна вернуться.

Люси глубоко вздохнула.

― Нет, не могу.

― Да. Ты вернешься. Так будет безопаснее для тебя, безопаснее для нас и безопаснее для всех. ― Напористый тон Уны сменился на вкрадчивый. ― Я объясню тебе ситуацию, детка. Мы не можем позволить тебе болтаться без присмотра. Спутаешься с какой-нибудь швалью, тебя подпоят, и сболтнешь лишнее. Знаю я вас. Вы все болтливые.

― Только не я, ― возмутилась девушка. ― Я никогда не проболтаюсь, клянусь. Пожалуйста, оставьте меня в покое, дайте мне жить своей жизнью, пожалуйста.

― У меня обязательства перед моим братом. Я бы оставила тебя в покое. Если б ты мне помогла.

― Я всегда вам помогала, пока... пока это не случилось.

― Конечно, конечно. Скажи мне, Люси, где она? Тогда делай что хочешь или возвращайся к нам на двойное жалование. Тебе мы доверяем, а ей нет, пойми. Она здесь, в городе?

― Не знаю.

― Ты знаешь, что она здесь. Теперь скажи мне, где она. Если скажешь, я сейчас же выпишу тебе чек на тысячу долларов. Ну же, Люси. Говори.

― Не знаю.

― Тысячу долларов, прямо сейчас, ― повторила Уна.

― Я не возьму ваших денег, ― сказала Люси. ― Мне неизвестно, где она.

― Она в Белла-Сити?

― Не знаю, мэм. Она привезла меня сюда и оставила. Откуда мне знать, куда она отправилась. Она никогда ничем со мной не делилась.

― Странно. А мне казалось, что делилась. ― И резко сменив тон: ― Он тяжело ранен?

― Да. Вообще не знаю.

― Где он? В Белла-Сити?

― Не знаю, мэм. ― Голос Люси сделался тусклым и невыразительным.

― Он умер?

― Не знаю, о ком вы говорите, мэм.

― Врунья! ― взвизгнула Уна.

Послышался звук удара. Заскрипел стул. Кто-то громко икнул.

― Отстаньте от меня, мисс Уна, ― взвилась Люси. ― Не нужны мне ваши деньги. Я позову полицию.

― Прости, солнышко. Я не хотела тебя ударить. Ты ведь знаешь мой нрав, Люси. ― Голос Уны стал нарочито встревоженным. ― Тебе больно?

― Больно, не больно, какая разница? Я не хочу вас видеть. Уйдите и больше не возвращайтесь.

― Это почему нее?

― Потому что вы ничего из меня не вытянете.

― Сколько же ты хочешь, солнышко?

― Не зовите меня солнышком. Я вам не солнышко.

― Пять тысяч долларов?

― Я не притронусь к вашим деньгам.

― Не слишком ли много гонора для черномазой девчонки, которая мыкалась без работы, пока я ее не подобрала?

― Не смейте так меня называть. А ваша работа пусть катится куда подальше. Я к вам не вернусь, даже если буду умирать с голода.

― Возможно, будешь, ― радостно сказала Уна. ― И, надеюсь, умрешь.

Она вылетела, хлопнув дверью. В наступившей тишине послышался шорох стягиваемой ткани, потом скрип кроватных пружин и тяжелый вздох. Я подошел к окну. Яркий свет заставил меня сощуриться. Уна садилась в такси. Такси отъехало.

Я успел выкурить две сигареты, когда Люси выскользнула на улицу и заперла дверь ключом с медной бляшкой на колечке. Она немного побалансировала на цементном порожке, как неопытный ныряльщик перед прыжком во враждебную стихию. Толстый слой пудры, похожий на глазурь, покрывал ее лицо, плохо маскируя его смуглость и несчастное выражение. Хотя на ней был все тот же костюм, ее фигура казалась более женственной.

Она вышла с территории мотеля и, повернув направо, быстро зашагала по обочине автострады. Я последовал за ней. Ее слегка покачивало, и я начал опасаться, как бы она не попала под машину. Постепенно ее походка стала более уверенной. У первого же светофора она пересекла автостраду.

Я обогнал ее и нырнул под какой-то навес, где оказался овощной прилавок. Склонившись над корзиной с апельсинами, я услышал за спиной стук ее каблучков по тротуару и почувствовал, как по мне прохладным перышком скользнула ее тень.

Глава 5

Улица шла параллельно Мейн-стрит и являлась как бы ее задворками, на которые сбрасывались все отходы. Корявый асфальт был исчерчен стрелками, указывающими дорогу к радио– и обувным мастерским, конторам по выведению насекомых, прачечным, закусочным. Среди подобных заведений изредка попадались старые доходные дома.

Миновав два квартала, Люси замедлила шаг и огляделась. Я наблюдал за ней с автобусной остановки на углу. Собравшись с духом, Люси вдруг рванула через маленький дворик к крыльцу дома и, взлетев по ступенькам, исчезла внутри. Я двинулся следом.

Дом, в котором скрылась Люси, казалось, пребывал в глубокой задумчивости, в какую сторону ему завалиться, то ли на химчистку матрасов, то ли на цирюльню с одним-единственным брадобреем. Трехэтажный, со странной остроконечной крышей, он явно был построен до эпохи расцвета калифорнийской архитектуры. Причудливые бурые потеки покрывали его серые стены. Замазанные белой краской окна нижнего этажа смотрели на солнце, как глаза слепца. Рядом с двойной парадной дверью висела табличка, на которой большими черными буквами было написано: «Сэмюель Беннинг, доктор медицины». Карточка над звонком приглашала по-английски и по-испански: «Звоните и входите». Я так и сделал.

В вестибюле стоял смешанный больничный запах: запах еды, антисептиков и болезни. Мне навстречу из темноты выплыло здоровенное мужское лицо, злобное и агрессивное. Я замер на месте, но тут же понял, что это моя собственная физиономия, отраженная мутным настенным зеркалом в потускневшей витой раме.

В конце коридора светился дверной проем. Из него вышла темноволосая пышнотелая красотка в халате сиделки. Взгляд ее черных глаз говорил, что она знает о своей привлекательности.

― Хотите видеть доктора, сэр?

― Если он здесь.

― Пройдите в приемную, сэр. Доктор сейчас вами займется. Дверь налево.

Она поплыла прочь, мягко покачивая бедрами.

В приемной никого не было. Эта просторная комната с большим количеством окон когда-то явно служила гостиной. Теперь же все здесь ― от выщербленного паркета до высокого почерневшего потолка ― свидетельствовало о нереспектабельности заведения. У стен стояло несколько плетеных стульев, недавно обитых новым ситчиком. Стены и пол были чисто вымыты, но следы преступления, зовущегося бедностью, виднелись повсюду.

Я сел на стул спиной к свету и взял с шаткого столика какой-то древний журнал, чтобы прикрыть им лицо. Как раз напротив меня была закрытая дверь во внутренние помещения. Вскоре дверь открылась и появилась высокая темноволосая женщина в белом халате, явно пошитом на куда более миниатюрную фигуру, чем у нее. Откуда-то издалека до меня долетел взволнованный голос, похожий на голос Люси. Разобрать слова было невозможно. Вошедшая женщина резко захлопнула за собой дверь и направилась ко мне:

― Вы хотите видеть доктора?

У нее были глаза цвета синей эмали. Комната исчезла, растворившись в ее красоте.

Я недоумевал, как могла оказаться в этих стенах подобная женщина, когда она повторила свой вопрос:

― Вы хотели видеть доктора?

― Да.

― Он сейчас занят.

― Когда он освободится? Я не спешу.

― Я не знаю, когда.

― Я немного подожду.

― Хорошо, сэр.

Она выдержала мой пристальный взгляд с невозмутимым спокойствием, как нечто абсолютно естественное. Ее красоте недоставало живости, это было чистое совершенство формы, как у статуи, и даже глаза казались плоскими и лишенными глубины. Создавалось впечатление, будто все ее лицо заморожено новокаином.

― Вы пациент доктора Беннинга?

― Пока нет.

― Назовите, пожалуйста, свое имя.

― Ларкин, ― ляпнул я наобум. ― Орас Ларкин.

Ледяное лицо не дрогнуло. Она подошла к столу и что-то записала на карточке. Халат, еле сходившийся у нее на груди, не давал мне покоя. Все в ней странным образом меня тревожило.

Лысый человек в докторском халате распахнул внутреннюю дверь. Прикрывшись журналом, я стал исподтишка его изучать. У него были большие уши и почти голый, как будто ощипанный череп. На длинном лице тревожно поблескивали маленькие блеклые глазки. От крыльев крупного горбатого носа шли вниз глубокие складки.

― Пойди сюда, ― обратился он к регистраторше. ― Ради бога, поговори с ней. Я ничего не понимаю. ― Он почти кричал, то ли от злости, то ли от нетерпения.

Женщина холодно посмотрела на него, потом на меня и ничего не ответила.

― Идем, идем, ― он картинно взмахнул красной костлявой рукой. ― Я не могу с ней сладить.

Она пожала плечами и прошествовала мимо него в коридор. При этом жилистое тело доктора дернулось, как будто его обдало жаром. Я встал и ушел.

Люси вышла через десять минут. Я ждал в цирюльне у дома доктора Беннета. Там было еще два посетителя. Одному уже добривали шею, другой, неопрятный толстяк с красными прожилками на щеках и носу, в рыжем верблюжьем пиджаке, сидел у окна, уткнувшись в газету. Как только Люси прошла мимо в южном направлении, он быстро встал, нахлобучил сальную шляпу-панаму и выскочил на улицу.

Я чуть-чуть обождал и последовал за ним.

― Ваша очередь, сэр! ― прокричал мне вдогонку парикмахер. Я был уже на другой стороне улицы, а он еще стоял у окна, делая мне отчаянные знаки бритвой.

Красноносый толстяк в шляпе-панаме почти наступал Люси на пятки. Она опять привела нас на вокзал. Мы прибыли туда в тот момент, когда пассажирский поезд северного направления набирал скорость. Люси неподвижно стояла на платформе, пока его дым не растаял над холмами. Толстяк в верблюжьем пиджаке наблюдал за ней, привалившись, как куль, к багажной тележке под решетчатым навесом камеры хранения.

Люси повернулась на каблуках и направилась в здание вокзала. В узкое окошко под навесом был частично виден зал ожидания. Я перешел к другому окну, не обращая внимания на толстяка у тележки, но и не забывая о нем. Люси стояла у окошечка кассы с зеленой купюрой в руке.

Рыжий куль зашевелился и двинулся ко мне. Он приближался рывками, словно преодолевая сопротивление изрешеченного тенями воздуха. На мою руку легли два белых мягких пальца.

― Лью Арчер, n'est pas? ― спросил он с шутовской ухмылкой.

― Вы ошиблись. ― Я отстранился.

― Ты от меня не отмахивайся, парень. Я тебя прекрасно помню. Ты выступал свидетелем обвинения в деле Сэдлера, и здорово выступал. Мне пришлось повозиться с присяжными, чтобы добиться оправдания. Макс Хейс, помнишь?

Он стащил панаму, и под ней обнаружилась густая рыжая шевелюра. Хитрые глазки влажно поблескивали, как капли темного хереса. Улыбочка была виноватая, изобличавшая человека, который, несмотря на все старания, в свои сорок ― сорок пять лет ничего не достиг в жизни. Улыбочка исчезла, и на лице его изобразилось недоумение.

― Хейс, ― настойчиво повторил он. ― Максфилд Хейс.

Я хорошо помнил дело Сэдлера и его тоже. Я также вспомнил, что его лишили лицензии за подкуп судей в другом уголовном процессе.

― Я знаю тебя, Мак. Ну и что?

― А то, что мы сейчас перейдем улицу, я поставлю тебе рюмочку, и мы поболтаем о прежних временах. ― Слова лопались на его розовых губах, как пузыри. От него уже вовсю разило спиртным.

Я посмотрел на Люси. Она была в телефонной будке в другом конце зала ожиданий. Ее губы быстро двигались у самой мембраны.

― Спасибо, как-нибудь в другой раз. Мне нужно на поезд.

― Опять дурака валяешь. Два часа никаких поездов не будет. Боишься упустить девочку, n'est pas? Она сможет уехать только через два часа. ― Его лицо засияло от удовольствия, как будто он оглушил меня хлопушкой.

Я и впрямь почувствовал себя оглушенным.

― Кто-то другой валяет дурака. А я сейчас не в настроении.

― Ну, ну, остынь.

― Катись отсюда, Макс.

― Я еще и не подкатился как следует.

― Проваливай. Ты закрываешь мне свет.

Он сделал шутовской пируэт и издевательски ухмыльнулся:

― Avee atquee valee, парень, что значит: только шнурки поглажу. Я на общественной территории, где хочу, там и гуляю. И у тебя нет монополии на это дельце. Бьюсь об заклад, ты даже не знаешь, куда сунул нос. Так что у меня преимущество.

Он понял, что я заинтересовался. Его пальцы, как мокрые слизняки, опять легли на мою руку:

― Люси ― моя добыча. Я выиграл ее в лотерею исключительно благодаря своим незаурядным способностям. Сколько лет наизнанку выворачивался, и вот когда мне в руки наконец плывут денежки, я, разнесчастный, по своему пьяному обыкновению, спотыкаюсь об тебя.

― Вот это речь, Макс. И сколько в ней правды?

― Ничего, кроме правды, бог мне судья, ― он с шутливой торжественностью поднял руку. ― Естественно, это не вся правда. Вся правда мне неизвестна, так же как и тебе. Давай обменяемся впечатлениями.

Люси вышла из телефонной будки. Как только она покидала замкнутое пространство, ее тело инстинктивно сжималось. Она села на скамейку, скрестив ноги, и согнулась, как будто у нее болел живот.

Хейс легонько толкнул меня локтем. Его влажные глаза сияли, как будто он собирался открыть мне имя своей возлюбленной.

― Я знаю, что тут можно огрести солидный куш.

― Сколько?

― Пятьдесят тысяч. Я хочу войти с тобой в долю. Половина на половину.

― Зачем это тебе?

― Боюсь, приятель. ― В отличие от большинства прирожденных врунов, он иногда не чурался правды. ― Ударь меня, и вскочит шишка. Стрельни в меня, и польется кровь. Напугай меня, и я потеряю голову. Я не храбрец, поэтому мне нужен храбрый напарник.

― Для отсидки?

― Типун тебе на язык. Дело абсолютно законное, можешь мне поверить. Не часто случается огрести двадцать пять тысяч законным путем.

― Дальше что?

― Минуточку. Я сказал, обменяемся впечатлениями. Теперь твоя очередь рассказывать. Например, какую историю преподнесла тебе тетя?

― Тетя?

― Ну, женщина, дама, какая разница. С мальчишеской стрижкой и брильянтами. Разве не она тебя наняла?

― Тебе уже все известно, Макс. Пожалуй, тебя ничем не удивишь.

― Попробуй. Какую она сочинила сказку?

― О пропавших побрякушках, что-то малоправдоподобное.

― Ну, мне она почище заливала. Будто бы девушка была служанкой ее покойного мужа, и муж упомянул бедняжку в завещании, а ее саму назначил душеприказчицей. И перед лицом Всевышнего я должна исполнить последнюю волю мужа и вручить Люси ее деньги. ― Он с большим ехидством воспроизвел фальшивую интонацию Уны. ― Видно, она думала, что имеет дело с клиническим идиотом.

― Когда это было?

― Неделю назад. Я целую неделю выслеживал эту чертову негритянку. ― Он бросил злобный взгляд на ссутуленную спину Люси. ― Я ее разыскал, и что же? Звоню сердобольной душеприказчице и спрашиваю, что делать дальше, а она меня отпускает на все четыре стороны.

― Что она пытается скрыть, Макс?

― Так мы напарники?

― Еще посмотрим.

― Черт побери. Я предлагаю ему половину огромного куша, а он говорит посмотрим. Еще посмотрим. Я выворачиваю перед ним карманы, а он кочевряжится. Это дурно попахивает.

― А твой куш не дурно попахивает?

― Я же говорил, что нет. Я уже один раз погорел, потерял лицензию...

― Никакого шантажа?

― Абсолютно никакого. Если хочешь начистоту, дело до такой степени законное, что даже страшно.

― Хорошо. Вот что я думаю. Ей нужна вовсе не Люси. Через Люси она хочет кого-то найти.

― Быстро схватываешь. А знаешь, кого?

― Пока я ее не вычислил.

― Ха-ха. Это не она. ― Он самодовольно улыбнулся. ― Это он. У меня есть его имя и описание. И эта черная малышка должна нас на него вывести, сечешь?

Хейс был возбужден. Его влажные карие глаза лихорадочно бегали, его руки нервно пожимали одна другую. То, что он говорил, казалось мне маловероятным.

Вдруг Люси выпрямилась и, вскочив со скамейки, бросилась к задней двери зала ожидания. Я оставил Хейса и побежал. Когда я огибал задний угол вокзала, Люси впрыгивала в зеленый двухместный форд. За рулем сидел Алекс Норрис. Форд рванул с места, прежде чем захлопнулась дверца.

На вокзальной стоянке было только одно такси. Водитель храпел, растянувшись на переднем сиденье. Его лицо было прикрыто кепкой. Краешком глаза я увидел, что зеленый форд свернул по автостраде на север.

Я растолкал таксиста, оказавшегося маленьким, седовласым человечком. Ничего не поняв, он начал воинственно размахивать руками.

― Что вам от меня нужно? В чем дело?

Я показал ему деньги.

― Езжайте за зеленым фордом.

― Хорошо, хорошо.

Макс Хейс попытался втиснуться на сиденье рядом со мной. Я захлопнул дверцу у него перед носом, и такси помчалось. Мы выскочили на автостраду как раз в ту минуту, когда зеленый форд свернул с нее налево, на дорогу, ведущую к Лос-Анджелесу. На повороте нас надолго задержал красный свет. Мы обогнали множество машин, стараясь наверстать упущенное время. Зеленого форда нигде не было.

На пятой миле от города я велел водителю разворачиваться и ехать назад.

― Простите, ― сказал он. ― При таком движении я не мог газовать на красный. Вам что-то нужно от этих людей?

― Да ничего особенного.

Когда я вернулся на вокзал, Макс Хейс уже растворился. Меня это вполне устраивало. Я заказал в привокзальной закусочной завтрак, самое безобидное блюдо, и, начав есть, почувствовал, что страшно проголодался.

Был шестой час, когда, покончив с яйцами и беконом, я поплелся в мотель «Горные красоты».

Глава 6

Ключ Люси с болтающейся медной бляшкой торчал в двери. Повинуясь внутреннему голосу, я постучал. Ответа не было. Я оглядел двор, млевший в послеполуденном зное. В его дальнем конце трещали, как сверчки, детишки из кемпинга. Я опять постучал, вслушался в тишину, повернул ручку и вошел. Люси лежала почти у моих ног. Я закрыл за собой дверь и посмотрел на часы. Пять семнадцать.

Жалюзи были опущены. Через них пробивались косые лучи, в которых плясали пылинки. Рядом с дверью был выключатель, и я нажал на него локтем. На меня словно наехали желтые стены и потолок, исчерченный кругами теней. Свет бра упал прямо на Люси. Прикрытая простой бумагой лампочка осветила ее серое, как посмертная маска, лицо в луже черной крови. На шее девушки зияла ужасная рана.

Я попятился к двери с единственным желанием оказаться с другой ее стороны, подальше от Люси. Но смерть связала меня с ней крепче, чем самые сильные чары.

Одна ее рука была закинута за голову. Рядом с этой неестественно задранной рукой блестел какой-то металлический предмет. Я нагнулся и увидел нож ручной работы с изогнутым шестидюймовым лезвием и черной деревянной ручкой, украшенной резьбой. На лезвии была кровь.

Я перешагнул через труп к кровати, точно такой же, как у меня в комнате. Тонкое зеленое покрывало было местами примято. В изножье стояли нераспакованные чемоданы. Я открыл один из них, стараясь не оставить отпечатков пальцев. В нем оказались аккуратно сложенные медицинские халаты, свеженакрахмаленные и хрустящие, только-только из прачечной. Содержимое второго чемодана представляло собой сплошную кашу, как и личная сторона ее двойной жизни. В него были в спешке посованы чулки, скомканные платья, блузки, белье, дамские журналы, альбом пластинок Дюка Эллингтона, завернутый в красную шелковую пижаму. Среди пудр и кремов в боковом кармане я обнаружил конверт.

На нем стоял адрес: Люси Чэмпион, пр. У Норрисов, Мейсон-стрит, 14, Белла-Сити, и печать: Детройт, Мих., сент. 9. На вложенном внутрь письме не было ни даты, ни обратного адреса.

Дарагая Люси

Очень я за тебя периживаю что ты потеряла работу каторую мы все думали Бог послал тебе на всю Жизнь но никогда не знаеш что тебя ждет а мы то как тебя ждем детка наша нинаглядная, если денег у тебя хватит а у нас их нет. Твой отец обратно без работы и на мне обратно вся семья, еле перибиваемся. Для тебя же завсегда место найдется детка наша и поесть чево, приежай и Бог даст справимся. Братик твой в школе учится харашо и пишет писмо за меня (ха-ха Лю). Надеюся деньги у тебя на дарогу есть.

Мама

P.S. Как ты там Лю а я атлично, ты знаеш кто.

Я засунул письмо туда, где его нашел, и закрыл чемодан. Замок зловеще щелкнул.

Кошелек Люси валялся в пыльном углу за ее головой. В нем была помада, запачканный ею носовой платок, несколько десяти-, пяти– и однодолларовых бумажек, какая-то мелочь, билет до Детройта, страховое свидетельство и газетная вырезка следующего содержания:

МАТЬ ПРЕДЛАГАЕТ

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

ЗА ПРОПАВШЕГО СЫНА

Арройо-Бич, сент. 8. (Специально для публикации в Белла-Сити.) Миссис Чарльз А. Синглтон, представительница высших кругов этого известного курорта, сегодня предложила вознаграждение в пять тысяч долларов за информацию о местонахождении своего сына. Сын, Чарльз А. Синглтон-мл., исчез из холла местного отеля неделю назад, вечером первого сентября. Его друзья и родственники с тех пор о нем ничего не слышали.

Синглтон, выпускник Гарварда, в военное время лейтенант ВВС, среднего роста, атлетического телосложения, с вьющимися каштановыми волосами, карими глазами и здоровым цветом лица. В день исчезновения на нем были серый шерстяной костюм, белая рубашка, темно-красный галстук и черные ботинки. Шляпа и пальто отсутствовали. Пропавший человек, сын покойного майора Чарльза А. Синглтона, является наследником крупных сельскохозяйственных предприятий. Его дедом по материнской линии был полковник Исаак Карлайл, женившийся на Марии Вальдес, дочери владельца знаменитых земельных угодий.

Местная полиция не склонна подозревать преступление, хотя сама миссис Синглтон высказывает опасения за безопасность своего сына. Шериф графства Оскар Лэнсон заявляет: «Похищение представляется маловероятным. Во-первых, не было никаких звонков с требованием выкупа. Во-вторых, свидетельства показывают, что мистер Синглтон покинул Арройо-Бич по собственной воле, имея определенные намерения. Следует помнить, что он молодой свободный человек, привыкший путешествовать. Однако мы делаем все, чтобы установить его местонахождение, и будем благодарны гражданам за любую информацию».

Информацию предлагалось передавать капитану Кеннеди из шерифского управления Арройо-Бич.

Я прочитал заметку дважды, запоминая имена, даты, названия мест, затем засунул вырезку в кошелек, а кошелек бросил в угол. В каком-то смысле я знал меньше, чем раньше. Так текст на незнакомом иностранном языке расширяет область нашего незнания. Я взглянул на часы. Пять двадцать пять. Прошло семь минут с тех пор, как я нашел Люси.

Чтобы попасть к двери, я должен был опять переступить через труп. Прежде чем выключить свет, я еще раз посмотрел на серое лицо. Отчужденное и отрешенное от всего земного, оно не сказало мне ничего. Потом его поглотили тени.

Солнце на дворе словно поблекло, как будто давно наступил вечер. Старая машина свернула с автострады и покатила по гравию к трейлерам, таща за собой пыльный хвост. Я дал пыли осесть и направился через двор к конторе. Не дойдя до нее, я заметил, что от ворот за мной наблюдает Алекс Норрис.

Вдруг он помчался прямо на меня с нечеловеческой скоростью. Казалось, его синий костюм в облепку сейчас треснет по всем швам. Он был тяжелый и сильный и знал, как использовать свой вес. Его плечо пришлось мне прямо в живот, и я полетел на гравий, но тут же вскочил. Кулаками он работать не умел. Я сгруппировался и нанес ему удар под дых, от которого он согнулся пополам, подставив мне голову для апперкота. Но, жалея лицо парня и свои костяшки, я захватил и вывернул его правую руку.

― Пустите! ― завопил он. ― Деритесь честно. Я вам покажу.

― Ты мне уже показал. Я слишком стар, чтобы драться. Вышел в тираж.

― Отпустите руку, я вам мозги вышибу. Что вы делали в комнате Люси?

― С ней что-то случилось.

Не имея возможности разогнуться и пошевелиться, он повернул голову, чтобы на меня посмотреть. На его черном лбу выступили капельки пота, а в его широко раскрытых ясных глазах застыл испуг.

― Вы врете. Пустите меня.

― Ты можешь спокойно меня выслушать, как разумный человек?

― Нет, ― но в голосе уже не было уверенности. Глаза заволоклись слезами, готовыми вот-вот пролиться. Это был мальчик в обличье мужчины. Я отпустил его.

Он медленно распрямился, потирая затекшую руку. С противоположного конца двора к месту схватки уже направлялись любопытные.

― Пойдем в контору, Алекс.

Он ощетинился.

― Кто меня будет обрабатывать?

― Никто тебя не будет обрабатывать. Пойдем.

― Я не обязан.

― Сколько тебе лет, Алекс?

― Девятнадцать, скоро двадцать.

― Ни в каких делишках не был замешан?

― Я не такой. Спросите у матери.

― Люси твоя подружка?

― Она мне не подружка. Мы собираемся пожениться. ― И он добавил с вызовом: ― Я могу содержать жену.

― Не сомневаюсь.

Его ясный взгляд жег мне лицо.

― Что-то случилось? Почему вы туда вошли?

Я попытался припомнить, что же меня заставило постучать и открыть дверь.

― Чтобы с ней поговорить. Чтобы убедить ее поскорей уехать из города.

― Мы и так уезжаем. Прямо сейчас. Я ее жду. Она пошла забрать вещи. ― Его голова как будто независимо от желания ее обладателя повернулась к закрытой двери номера семь. ― Почему она не выходит? Ей плохо?

― Она не выйдет.

Орава любопытных быстро приближалась, слышались злобные и возбужденные выкрики. Я открыл дверь конторы и пропустил Алекса вперед. Весь он словно окаменел, двигались только ноги.

Толстяк, любивший Этель и больше никого, сидел на раскладушке с полупустой бутылкой колы в руке. Он встал и протопал к стойке, бросив косой взгляд на свое ложе. С обложки журнала, валявшегося на подушке, что-то беззвучно кричала ему вслед красотка с обнаженной грудью. Наплевав на ее призывы, толстяк спросил:

― Вам что-то нужно? ― Наконец он среагировал на черного юношу. ― А ему что?

― Позвонить, ― сказал я.

― По-местному?

― Да, в полицию. Вы знаете номер?

Он знал.

― Несчастье?

― В седьмом номере. Пойдите и взгляните, только не входите. И никого не пускайте.

Толстяк перегнулся через стойку, свесив с нее свое брюхо, похожее на болтающийся в сумке домашний сыр.

― Что случилось?

― Посмотрите сами. Только сначала дайте аппарат.

Он протянул мне телефон и выскочил в дверь. Алекс метнулся было за ним. Я схватил его за плечо правой рукой, продолжая левой набирать номер. Когда бедняга услышал, что я сообщаю дежурному сержанту, он весь обмяк и повалился грудью на стойку, повиснув на ней с безжизненно поникшей головой. Его тело сотряслось от беззвучных рыданий. Дежурный сержант ответил, что сейчас же вышлет машину.

Я положил руку парню на спину. Он дернулся, как будто я ударил его ножом.

― Что ты там делал, Алекс?

― Не ваша забота.

― Ждал Люси?

― Раз знаете, зачем спрашиваете?

― Сколько времени ты там провел?

― Где-то полчаса. Я пару раз объехал квартал и вернулся.

Я взглянул на часы: пять тридцать пять.

― Она вошла внутрь около пяти?

― Да, около пяти.

― Она вошла одна?

― Да. Одна.

― Кто-нибудь входил за ней?

― Я никого не видел.

― Кто-нибудь выходил?

― Вы выходили. Я видел, как вы вышли.

― Кроме меня. Раньше.

― Я не видел. Я объезжал квартал.

― Ты входил вместе с ней?

― Нет, сэр. Я не входил.

― Почему?

― Она сказала, что через пять минут выйдет. Ей даже не нужно было упаковывать чемоданы.

― Тем более ты мог войти.

― Я не захотел. Она не захотела.

― Люси выдавала себя за белую?

― Ну и что? В нашем штате это законом не карается.

― Ты хорошо осведомлен. Учишься?

― Только что поступил в колледж. Но собираюсь бросить.

― Чтобы жениться?

― Я никогда не женюсь. Мне теперь не на ком жениться. Я скроюсь. ― Его голова по-прежнему свешивалась за стойку, и голос глухо отдавался в ее деревянных недрах.

― Тебе придется остаться и ответить на кучу вопросов. Так что соберись.

Я встряхнул его за плечо. Алекс не повернулся и не пошевелился, пока с автострады не донеслись гудки сирены. Тогда он вскинул голову, как загнанный зверь.

Глава 7

Черная патрульная машина затормозила прямо у двери конторы. Из нее выскочил человек в штатском, взбежал на крыльцо и застыл в проеме. Несмотря на мягкую серую шляпу и мешковатый серый костюм, сразу было видно, что этот человек родился полицейским, бренчал вместо погремушек наручниками, учился читать по Уголовному кодексу, повышал квалификацию на разбитых мостовых и в темных переулках. Его изборожденное морщинами лицо, за пятьдесят лет выдубленное солнцем и ветрами, было наглядным свидетельством его жизни в долине.

― Я Брейк, лейтенант сыскной службы. Вы звонили?

Я кивнул.

― Она в седьмом номере, в углу двора.

― Мертвая?

― Мертвей не бывает.

Алекс сдавленно всхлипнул. Брейк шагнул вперед и посмотрел на него в упор.

― А ты что здесь делаешь?

― Жду Люси.

― Ту, что умерла?

― Да, сэр.

― Придется подождать. Ты ее прирезал?

Алекс смотрел на детектива, как на гигантское дерево, на которое ему не по силам взобраться.

― Нет, сэр.

― Ты ведь сынок Энни Норрис?

― Да, сэр.

― И как это понравится твоей мамаше?

Не дожидаясь ответа, Брейк повернулся ко мне.

― Он ее прирезал?

― Сомневаюсь. Он тут болтался после того, как это произошло. Они собирались пожениться, так он говорит.

― Так он говорит.

― Я не резал Люси! ― крикнул Алекс. ― Я бы не тронул волоска на ее голове!

Он по-прежнему лежал на стойке, как будто тело перестало ему повиноваться.

Вошел толстяк администратор и тихо закрыл за собой дверь. Он бочком протиснулся в свой отгороженный стойкой мирок журнальных бюстов, грязных бланков и безмолвных призывов. Зрелище смерти напомнило ему о грехах, покоящихся в могиле его памяти, и он подпрыгнул, услышав за спиной голос Брейка:

― Вы администратор?

― Да, сэр.

― Мне нужен ключ седьмого номера, вернее ключи.

― Ни того, ни другого нет, мистер Брейк. ― Он двинулся к нам, словно отдавая на закланье свое дрожащее тело. ― Один я ей отдал в самом начале, а потом она вернулась и попросила дубликат. Сказала, что тот потеряла. Я сказал, что придется заплатить...

Я перебил:

― Ключ торчит в двери, лейтенант.

― Что же вы молчите?

Брейк выскочил на улицу и позвал шофера, чтобы тот сторожил Алекса. Вторая полицейская машина затормозила рядом с первой. Кружок любопытных разорвался, пропуская ее, и опять сомкнулся. Сержант в форме протолкался к Брейку. Под мышкой у него была камера и сложенный треножник, в руке ― набор инструментов для снятия отпечатков пальцев.

― Где труп, лейтенант?

― Вон там. Вызвали судмедэксперта?

― Он уже едет.

― Она испортится, пока мы до нее доберемся, при таких-то темпах. Спокойно, граждане. Дайте пройти.

Люди расступились и потянулись следом.

Алекс и его страж, здоровенный малый в форме офицера дорожной инспекции, сидели на канапе в угрюмом молчании. Рядом с широкогрудым молодым полицейским Алекс казался маленьким и щуплым. Его взгляд был обращен вовнутрь. Видимо, он впервые ощутил себя таким, каким был в реальности: черным парнем, беззащитным перед законом белых, таким уязвимым, что он едва решался пошевелиться.

Толстяк администратор утешал себя остатками колы. Я опустился рядом с ним на раскладушку.

― Мне бы хотелось прояснить ситуацию с ключами.

― Вопросы! ― Он выразительно рыгнул. Коричневая жидкость стекала из уголка его рта по прыщавому подбородку. ― Ты мне, может, не поверишь, я на вид мужик здоровый, но нервишки у меня ни к черту. Я даже от армии освобожден, могу доказать, и всех этих перекрестных вопросов не выношу. А как этот лейтенант на меня смотрел! Будто я ее замочил! ― Он надул губы, как толстый, странно обрюзгший карапуз.

― Когда вы ее видели в последний раз?

― Где-то около пяти, на часы я не посмотрел.

― Ей понадобился другой ключ?

― Точно. Я спросил, что она сделала с тем, который я ей дал. Она сказала, что, должно быть, его потеряла. Я сказал, что это будет стоить пятьдесят центов, и она тут же заплатила. Потом предупредила, что съезжает. Откуда мне было знать, что она съедет в вечность.

― Она не нервничала?

― Не знаю. Не обратил внимания. Это мне надо было нервничать. Вздумала на кой-то черт притащиться сюда, чтобы ее тут прикончили. На Идальго ей бы оказали такую услугу в любое время дня и ночи.

― Да, о ближнем она не подумала, ― сказал я.

― Как ты прав. ― Жалость к себе пульсировала в нем, как головная боль, не оставляя места иронии. ― Почем мне было знать, что она выдает себя за белую? Что она зальет кровью всю мою комнату? Теперь придется ее мыть.

По другую сторону стойки сидел Алекс со своим стражем. Мне была видна только его макушка, но до меня долетало его шумное дыхание.

― После того, как девушка вошла в комнату, ― продолжал я, ― кто-нибудь еще входил?

― Я не заметил. Обычно я за ними не слежу. Приходят, уходят. ― Ему понравилась последняя фраза, и он повторил: ― Приходят, уходят.

― Вы никого не видели?

― Не-а. Я сидел здесь, убивал время. Они приходят, уходят. ― В нем закипело негодование. ― Хотел бы я увидеть этого парня. Я бы ему показал, как пачкать мой пол...

― Вы считаете, это мужчина?

― Кто сказал?

― Вы сказали «парня».

― Да у меня такая привычка. А потом, зачем женщине резать женщину? ― Наклонившись ко мне, он продолжал громким сценическим шепотом: ― Хотите знать мое мнение? Я думаю, ее порешил этот молодой верзила. Они всегда режут своих баб, точно.

Послышалось шарканье ног. Алекс Норрис перелетел через стойку головой вперед и приземлился на все четыре прямо перед нами. Вскочив, он размахнулся и ударил толстяка администратора по уху. Тот слабо вскрикнул и навалился мне на ноги.

Алекс метнулся к окну. Не имея возможности встать, я завопил:

― Стой, Алекс! Вернись!

Он вышиб защитный экран и перекинул ногу через подоконник. Его синий пиджак лопнул на спине по шву.

Полицейский обежал стойку, на ходу поднимая правую полу своей форменной куртки. Крышка кобуры откинулась, и револьвер, как смертоносная птичка на пружинке, взлетел в его руке. Щелкнул предохранитель. Алекс все еще не мог протащить вторую ногу через узкое отверстие. Ничего не стоило его подстрелить, как сидящую на гнезде утку.

Я свалил толстяка на пол и встал перед дулом револьвера. Полицейский, уже готовый нажать на курок, крепко выругался.

Алекс скрылся за окном. Я бросился за ним следом. Он огромными скачками несся через полосу высокой сухой травы к проволочной ограде, отделявшей мотель от автострады. В высоту в ней было футов семь. Не снижая скорости, юноша оттолкнулся и рыбкой перелетел на другую сторону. Его форд стоял на обочине.

Я вскарабкался на загородку и спрыгнул на дорогу. За моей спиной раздался выстрел. Алекс уже нажимал на стартер. Пуля, как тяжелая дождевая капля, ударила в капот машины, проделав дырку. Форд дернулся, словно ужаленный, взметнув гравий задними колесами. Я подбежал и, сунув руку в открытое правое окошко, зацепился за дверцу.

Алекс, не поворачивая головы, газанул. Пальцы мои соскользнули, и я грохнулся об землю. Пестрый мир стал скучно серым и на мгновение совсем исчез. Молодой полицейский поставил меня на ноги. Форд скрылся из вида.

― Послушай, ты. ― Он незамысловато выругался. ― Я бы его достал, если бы ты не путался под ногами. Чего тебе надо? ― Револьвер в его правой руке с угрозой смотрел на меня. Его левая рука механически стряхивала гравий с моей спины.

― Он вам нужен живым. Если бы ты его пристрелил, вышла бы история. Он не под арестом.

С загорелого лица полицейского сбежала краска, как будто я перекрыл ему артерию. Он смущенно спрятал револьвер.

В воротах мотеля показался Брейк. Он бежал быстро и неуклюже, как медведь на задних лапах. Реакция его была мгновенной:

― Теряешь время, Тренчер. Быстро за ним. Возьми другую машину. Я свяжусь с участком. Какой у него номер?

― Я не разглядел, лейтенант.

― Похвально, Тренчер. ― Брейк махнул рукой, веля ему убираться.

Я назвал номер. Брейк устремился к патрульной машине и, закрывшись в ней, стал разговаривать с участком. Я ждал его рядом.

― Что там, лейтенант?

― Общая тревога. Посты на всех дорогах. ― Он направился к комнате Люси.

Ему пришлось пробираться сквозь толпу мужчин, женщин и детей. Кто-то спросил:

― Парень удрал, шеф?

― Мы его схватим. Попрошу вас оставаться сегодня дома. У нас будут к вам вопросы.

― Это убийство? ― Повисла тишина, в которую ручейками стали вливаться женские и детские голоса.

― Я вам гарантирую, что она не поранилась лезвием, сбривая себе бороду. А теперь разойдитесь, дайте работать.

Люди с ропотом расступились. Повинуясь взгляду Брейка, я последовал за ним к двери седьмого номера. Внутри сержант делал обмеры и снимки. Он суетился вокруг Люси, на лице которой застыло скучающее выражение хозяйки, мечтающей, чтобы гости поскорее выкатились из ее дома.

― Входите, входите ― сказал Брейк. ― И закройте дверь.

Один из чемоданов лежал раскрытый на кровати, и Брейк продолжил его осмотр. Я стоял у двери, наблюдая за тем, как его большие ловкие руки перебирают медицинские халаты.

― Очевидно, медицинская сестра. ― И, как бы между прочим, добавил: ― Как вы ее нашли?

― Постучал и не получил ответа. Дверь была не заперта. Я заглянул.

― Зачем стучали?

― Я ее сосед по комнате.

Его узкие серые глазки вскинулись.

― Вы ее знаете?

― Никогда с ней раньше не встречался.

― Слышали шум? Что-нибудь заметили?

― Нет. ― Я принял внезапное решение. ― Я частный детектив из Лос-Анджелеса. Я следил за ней с полудня.

― Так. ― Серые глаза затуманились. ― Это уже интересно. Зачем вы это делали?

Сержант, снимавший отпечатки пальцев с другого чемодана, обернулся и пристально посмотрел мне в лицо.

― Меня наняли.

Брейк выпрямился и взглянул на меня в упор.

― Хорошо еще, что не сняли. Покажите удостоверение.

Я показал.

― Кто вас нанял?

― Я не обязан отвечать на этот вопрос.

― А вас случайно не наняли, чтобы ее убить?

― Смените тон, если хотите со мной сотрудничать.

― А кто сказал, что я хочу с вами сотрудничать? Кто вас нанял?

― Не лезьте в бутылку, лейтенант. Я мог бы сто раз сбежать, а не торчать у вас под носом, предлагая свою помощь.

― Пустой треп. ― Он был упрям. ― Кто вас нанял? Только, ради бога, не вздумайте отговариваться тем, что вы защищаете интересы своего клиента. Мне нужно защищать весь город.

Мы стояли друг против друга над высыхающей лужей крови. Он был простым провинциальным полицейским, грубым и резким, плевавшим на все приличия. Меня подмывало показать этому деревенскому братишке, как парень из большого города может вежливенько дать ему отлуп. Но сердцем я был не на стороне своей клиентки, а на стороне мертвой девушки, лежавшей на полу, поэтому я раскололся:

― Сегодня утром ко мне в контору пришла женщина, назвавшаяся Уной Ларкин. Она обещала мне заплатить, если я буду следить за девушкой, и сказала, где ее найти в обеденное время. Там я ее засек и последовал за ней к дому Алекса Норриса, где она снимала комнату...

― Оставьте детали для заявления, ― перебил Брейк. ― Что там с именем клиентки? Вы думаете, оно вымышленное?

― Да. Мне придется сделать заявление?

― Как только закончим здесь, поедем в город. Сейчас я хочу знать, чего она от вас хотела?

― Она сказала, что Люси у нее работала и две недели назад скрылась с какими-то драгоценностями, по-моему, рубиновыми сережками и золотым ожерельем.

Брейк взглянул на сержанта, отрицательно покачавшего головой. Тогда он обратился ко мне:

― Это надо будет прояснить. Или история тоже выдумка?

― Думаю, да.

― Женщина живет в этом городе?

― Сомневаюсь. Она очень туманно говорила о том, кто она и где живет.

― Вы ничего не утаиваете?

― Ничего. ― Уна оплатила эту маленькую ложь сотней, которая вольно разместилась в моем бумажнике.

― Хорошо, если так. Вы позвонили нам сразу же, как только ее нашли?

― Через несколько минут.

Во дворе на меня набросился молодой Норрис.

― Он шел к дому или от дома?

― Ни то, ни другое. Он ждал.

― Откуда вам это известно?

― Я его схватил и немножко порасспрашивал. Он сказал, что ждет Люси, которая отправилась за вещами, с пяти часов. Они собирались уехать и пожениться. Он только от меня узнал, что она мертва.

― Вы читаете мысли, а? ― Красное лицо Брейка запрокинулось, подбородок, как потрескавшаяся глыба глины, выехал вперед. ― Что еще вы умеете, господин Помощник?

― Когда я буду делать заявление, я постараюсь не отклоняться. Я знаю, что факты против Норриса. Его побег можно считать признанием вины...

― Надо же, ― буркнул Брейк, а его подручный хихикнул. ― Никогда бы сам не догадался.

― Он сбежал, потому что испугался, что его засудят. И, может, он прав. Такое с черными мальчиками случается, и с белыми тоже.

― Да, вы оказались поблизости. Вы много чего можете порассказать. Только мне не нужны ваши чертовы россказни. Мне нужны факты.

― Вы их и получаете. Может, мне говорить помедленнее, чтобы до вас лучше доходило?

Маленькие глазки Брейка съехались к переносице. Его большое лицо налилось темной кровью. Вдруг дверь за моей спиной открылась и кто-то пропел:

― Кончайте, мальчики. У меня свидание с дамой. Где она?

Это прибыл судмедэксперт, пухлый молодой доктор, просто распираемый радостью, как все те, для кого покойник ― брат родной. Его сопровождали водитель санитарной машины в белом халате и владелец похоронного бюро в черном костюме, соревновавшийся в жизнерадостности с судмедэкспертом. Брейк потерял интерес ко мне и моим фактам.

С пола были взяты образчики крови. Окровавленный нож и мелкие вещи Люси были запакованы. Тело, предварительно очерченное мелом, было уложено на носилки и укрыто холстом. Водитель и владелец бюро вынесли его из комнаты. Брейк опечатал дверь.

Спустились сумерки, и двор почти опустел. Вокруг торчавшего в центре фонарного столба с единственной лампочкой еще толпились женщины. Громкими решительными голосами они обменивались впечатлениями о действительных и вымышленных убийствах, о которых им приходилось слышать или читать. Женщины смущенно притихли, когда кортеж Люси проследовал мимо. Их глаза, резко выделявшиеся на лицах, залитых белым электрическим светом, проводили носилки до задней дверцы катафалка. Небо было грязно-желтым, как закоптившийся потолок.

Глава 8

Отель «Миссионер» был самым внушительным зданием на Мейн-стрит. Он представлял собой бетонный куб с четырьмя рядами окон, увенчанный высокой радиоантенной, с которой посылал сигналы звездам красный огонек. Вертикальная неоновая реклама над входом бросала багровый отсвет на его белый фасад.

Вестибюль был глубокий и мрачный, обставленный сморщенными кожаными креслами. В тех, что стояли у передней стены между окон с приспущенными шторами, застыли в неловких позах старики, словно оставленные здесь схлынувшими водами потопа. Блеклое панно над их головами изображало американских всадников на странных лошадях с человеческими коленями, преследующих еще более странных индейцев.

Администратор, маленький человечек мышиной окраски, лез из кожи вон, стараясь выделиться на этом удручающем фоне. Аккуратно подстриженный и причесанный, с васильком в петлице, тонко перекликающимся с едва различимой полоской костюма и с васильками в вазе у картинно откинутого локтя, он мог бы вдохновить Дебюсси на сочинение музыкальной поэмы. Изысканностью своей речи он как будто намекал, что в этой глуши оказался по недоразумению.

― Я думаю, миссис Ларкин у себя. Я не видел, чтобы она выходила, сэр. Как прикажете вас рекомендовать?

― Арчер. Можете не докладывать. Какой у нее номер?

― Сто второй, мистер Арчер. Полагаю, она вас ждет.

Номер был прямо напротив лифта на втором этаже. В конце коридора виднелась занавешенная стеклянная дверь, над которой горела красная табличка: «Пожарный выход». Я постучал. Лифт за моей спиной взвизгнул и ухнул, как старое сердце, отъезжая вниз.

Послышался слабый голос:

― Кто еще там?

― Арчер.

― Войдите.

Толкнувшись, я крикнул, что заперто.

― Хорошо, хорошо, иду. ― Дверь распахнулась внутрь.

Вид у Уны был больной. Тени под глазами потемнели и расползлись. В красной японской пижаме она походила не на женщину, а на бесполого беса, состарившегося в аду.

Она отступила, чтобы дать мне войти, и бесшумно закрыла за мной дверь. Я оказался в гостиной апартаментов, которые могли бы называться свадебными или губернаторскими, если бы новобрачных и губернаторов когда-либо заносило в эту дыру. На двух высоких окнах, выходивших на улицу, висели вишневые плюшевые шторы. Снаружи на них падал красный неоновый свет, мешавшийся со светом массивного, с огромным шелковым абажуром торшера на крученой металлической ножке. Высокие стулья имели вид девственный и неприступный. Единственным свидетельством пребывания здесь Уны было леопардовое манто, переброшенное через спинку стула.

― Что случилось? ― обратился я к ее спине.

Казалось, она держится за ручку, чтобы не упасть.

― Ничего. Просто жара, ожидание, неопределенность. ― Она почувствовала, что взяла слишком искренний тон, и быстро перестроилась. ― У меня мигрень, черт ее подери. Я им подвержена.

― Плохо. ― Я добавил с намеренной бестактностью: ― У меня тоже головная боль.

Она повернулась ко мне с желчной улыбкой:

― Я уверена, не мигрень. Если у вас не бывало мигреней, вы не можете представить, что это такое. У меня единственное желание, чтобы мне ампутировали голову. Вообразите туловище, гуляющее без головы, разве не оригинально? ― Она попыталась скрыть свою слабость за шуткой. ― Мужчины не заметят разницы.

Уна опять себе льстила. Даже в струящейся пижаме ее тело было похоже на кочерыжку. Я пристроился на краешке негостеприимного стула.

― Вы большая любительница мужчин.

― Они меня забавляют. Ну так что? ― Она нависла надо мной, давая понять, что время шуток прошло.

― Я должен отчитаться. Почему вы не садитесь?

― Если вы так хотите. ― Стул был для нее слишком высок, и ее ноги болтались в воздухе. ― Начинайте.

― Сначала мне нужно кое-что прояснить.

― В каком это смысле? ― Ей было больно ворочать языком, и она зловеще пришепетывала.

― Вы мне один раз солгали сегодня утром, по поводу кражи драгоценностей. Возможно, вы мне солгали дважды.

― Вы называете меня лгуньей?

― Я просто вас спрашиваю.

― Вы с ней разговаривали.

― Нет. А если бы разговаривал, именно это я бы от нее узнал? Что вы лгунья?

― Не передергивайте, мне это не нравится. Я вам объяснила, зачем мне нужна Люси.

― Со второго захода.

― Со второго захода, ну и что?

― Вы не слишком много мне открыли.

― А почему я должна вам что-то открывать? Я имею право держать в тайне свою личную жизнь.

― Утром имели. Теперь нет.

― Это почему же? ― Она в недоумении развела руками, обращая вопрос ко всей комнате, и ее брильянты вспыхнули, отразив красный неоновый свет. ― Я плачу ему сто долларов за работу, и он считает себя вправе интересоваться именем моего дедушки. Его звали Мария, как это ни странно.

― Вы очень откровенны в том, что к делу не относится. Но вы еще не назвали мне своего имени. Я даже не знаю, где вы живете.

― Я же сказала, это вас не касается. За кого вы себя принимаете?

― За отставного полицейского, зарабатывающего себе на хлеб. Я продаю свои услуги на открытом рынке. Но это не значит, что я готов продать их любому.

― Широко шагаете. Я могу двадцать раз купить вас со всеми потрохами...

― Только не меня. Я же вам советовал поискать на черном рынке. Есть ребята, которые за пятнадцать долларов пойдут на любую гнусность, за исключением убийства. Убийство стоит дороже.

― Причем тут убийство? Кто говорит об убийстве? ― Она вдруг понизила голос до шепота, похожего на гудение назойливого комара.

― Я говорю. Я сказал, что убийство обходится дороже, во всех отношениях.

― Но к чему вы клоните? Вы с кем-то разговаривали? С одним из таких ребят?

Она имела в виду Максфилда Хейса. Я отрицательно покачал головой.

― С Люси?

― Нет.

― Но вы приближались к ней?

― Насколько это было возможно.

― Где она теперь?

― Я не знаю.

― Не знаете! Я дала вам хорошие деньги, чтобы вы не спускали с нее глаз. Мне это было нужно!

Она соскользнула со стула и встала передо мной со сжатыми кулаками. Я уже приготовился их схватить, ожидая града ударов. Но вместо того чтобы накинуться на меня, она принялась колотить себя по жестким бокам.

― Неужели все сошли с ума? ― выпалила она в потолок.

― Успокойтесь. По-моему, это вы сошли с ума. Мой диагноз ― одержимость манией убийства...

― Мания убийства! ― Ее голос сорвался. ― Причем тут мания убийства? Вы явно разговаривали с Люси.

― Нет. Но я слышал ваш с ней разговор. Мне он не понравился. Моя профессия связана с насилием, но я не люблю изощренного насилия и людей, которые к нему прибегают.

― А, это. ― Она с облегчением вздохнула. ― Я ударила ее по лицу, не очень сильно. Не смогла удержаться.

― Дальше что?

― Идите к черту!

― Чуть позже. Прежде чем мы полюбовно разойдемся, я хочу получить от вас кое-какую информацию. Кто вы, откуда приехали, зачем преследуете Люси. А главное, что вы делали в пять часов вечера. Начнем с этого.

― В пять часов? Я была здесь, в комнате. Это важно?

Вопрос не был ни риторическим, ни вызывающе наглым, как большинство ее вопросов. Она поняла или почувствовала, к чему я веду.

― Иначе бы не спрашивал. Вы можете это доказать?

― Если будет необходимость. Около пяти я звонила по телефону. ― Ее руки гладили и гладили одна другую, стараясь согреться в холодном огне бриллиантов. ― Вы даже не поставили меня в известность, для чего мне нужно алиби.

― Кому вы звонили?

― Вас это не заинтересует. Я же сказала, что смогу это доказать, если возникнет такая необходимость. Звонок был междугородний, так что у них он зафиксирован.

Она попятилась к кожаному пуфику и неловко присела на его краешек.

― Меня интересует все, что с вами связано, Уна. Совсем недавно я отчитывался перед полицией и в своем отчете не мог обойти вас.

― Вы пошли в полицию? ― В ее голосе звучало недоверие, как будто я связался с силами зла.

― Полиция пришла ко мне. В начале шестого я нашел Люси с перерезанным горлом.

― С перерезанным горлом?

― Да. Я нашел ее мертвой в ее комнате в мотеле. Пришлось объяснять, что я там делал. Естественно, всплыло ваше имя, то есть то, которое вы мне назвали.

― Почему они еще не здесь?

― Я пока не сообщил им, что вы в городе. Решил дать вам время на раздумье. Да и мне самому любопытно, ради кого я так убиваюсь и зачем.

― Пентюх! Они могли пойти следом.

― Спасибо, лучше словечка не придумаешь. ― Я встал. ― Для вас я еще слова не подобрал, но подберу.

― Куда вы идете?

― В участок, делать заявление. Чем дольше я откладываю, тем труднее мне будет выпутаться.

― Нет, вы не посмеете. ― Она вскочила и, протрусив к двери, раскинула перед ней руки, как распятая марионетка. ― Вы работаете на меня. Вы не можете сдать меня полиции.

Я вытащил из бумажника сотню и кинул к ее ногам. Она нагнулась за ней, не спуская с меня встревоженных глаз.

― Нет. Пожалуйста, возьмите. Я дам вам еще.

― Состояния не хватит. За убийства я деру огромные деньги.

― Я не убивала ее, вы... мистер Арчер. У меня же алиби.

― Телефонное алиби легко подстроить.

― Я ничего не подстраивала и не могла подстроить. Я была здесь, в комнате. Спросите на коммутаторе. Я выходила только днем.

― Поэтому вы так невозмутимо спокойны, да? ― Я взялся за ручку двери.

― Что вы собираетесь делать?

Ее холодная рука вцепилась в мою. Зеленая купюра, как сорванный ветром лист, спланировала на пол. Притиснутая к двери, задыхающаяся, Уна этого не заметила.

― Побеседую с девушкой на коммутаторе, если она еще не сменилась.

― Заказ принял администратор, я узнала его голос.

― Отлично, побеседую с администратором. Потом мы все детально обсудим.

― Без полиции?

― Все зависит от вас. Посмотрим, что вы мне поведаете.

― Нет. Останьтесь. Вы не можете так со мной поступить. ― За каждым словом следовал судорожный вздох.

Я повернул ручку и потянул на себя. Тогда Уна сползла на пол и принялась визжать. Открывающаяся дверь свезла ее вбок. Сидя враскорячку в убийственном красном свете, она смотрела на меня снизу вверх, а я смотрел на нее. Ее несмолкающий визг терзал уши, как скрежет металла о металл.

Я захлопнул тяжелую дверь, отрезав от себя невыносимый звук.

При моем появлении администратор засиял. Я был для него удачливым путешественником, чья любовница жила в дорогих апартаментах и носила манто из натурального леопарда и, возможно, неподдельные бриллианты.

― Я веду дела миссис Ларкин, ― сказал я. ― Можно мне посмотреть счет за номер?

― Конечно, сэр. ― Вытащив из выдвижного ящичка, находившегося у него под рукой, большую карточку, он с доверительным видом перегнулся через полированный верх стойки. ― Надеюсь, миссис Ларкин не съезжает? Она щедро дает чаевые. Это хорошо действует на обслуживающий персонал. ― Он деликатно понизил голос: ― Она случайно не голливудская знаменитость?

― Неужели она вам сказала?

― О нет, даже не намекнула. Я догадался. У меня чутье. Конечно, была подсказка.

Его полированный ноготь указал на верх карточки. Уна написала в графе домашний адрес: Голливуд, отель «Рузвельт». В счете было всего три отметки: апартаменты ― 12 $, уплачено вперед, телефон ― 3,35 $ и обслуживание ― 2,25 $.

― Она не пробыла здесь и дня, ― сказал я тоном педанта, ― не слишком ли много за телефонные разговоры?

Его маленькие усики вздыбились к ноздрям, как будто он их ненароком вдохнул.

― О нет. Все абсолютно точно. Это был один разговор, междугородний, с указанием вызываемого лица. Я сам принимал заказ.

― Ведь это не ваша обязанность.

― Вообще-то не моя. Но дневной оператор уходит в пять, а ночной задержался. Я находился у пульта, когда позвонила миссис Ларкин.

― В пять часов?

― Может, в одну-две минуты шестого. Я просто сидел перед пультом. Меня всегда притягивали пульты.

― Вы уверены, что это была миссис Ларкин?

― О, абсолютно. У нее уникальный голос. Она актриса, характерная актриса?

― Вы страшно проницательны, ― сказал я. ― Характерная актриса и характерная женщина. Трудно поверить, что она потратила столько денег на один звонок.

― Спросите ее! ― Он был задет за живое. ― Пойдите и спросите.

― Миссис Ларкин не любит обременять себя подобными житейскими проблемами. Она наняла меня, чтобы я ее от них ограждал. Конечно, если она звонила в Детройт, тогда я понимаю.

― В Ипсиланти, ― с энтузиазмом подхватил он. ― Она звонила в таверну «Текумсех» в Ипсиланти. Это ведь под Детройтом?

Я наморщил лоб.

― Постойте, кого же миссис Ларкин знает в Ипсиланти?

― Его имя Гарбольд. Она вызвала человека по имени Гарбольд. ― Энтузиазм маленького администратора начал испаряться. Он опустил взгляд на вазу с васильками, будто заподозрив, что в них могут скрываться ядовитые насекомые.

― Конечно. Гарбольд. Почему вы сразу не сказали? Тогда все нормально. Миссис Ларкин заплатит по счету. ― Я накарябал свои инициалы внизу карточки и проворно ретировался.

Уна оказалась проворнее. Я постучал в дверь. Ни ответа, ни привета. На меня накатило такое чувство, будто я сам исхитрился шарахнуть себя резиновым молотком в основание черепа.

Дверь оказалась незапертой. Леопардовое манто исчезло со спинки стула. Спальня и ванная комната были чисты, как стеклышко. Я улизнул так же, как Уна, через пожарный выход.

В переулке за отелем я наткнулся на женщину в шали и подметающей землю черной юбке, копавшуюся в раскрытом мусорном контейнере. Она подняла на меня глаза в паутине морщин.

― Здесь не проходила дама? В пятнистом манто?

Старуха вытащила из своего беззубого рта обмусоленную красную кость.

― Si, ― наконец сказала она.

― Куда она пошла?

Старуха указала направление костью. Я сунул в ее иссохшую руку несколько монет.

― Muchas gracias, senor. ― Ее черный индейский взгляд словно проник из глубины веков, как свет звезды, умершей тысячу лет назад.

Переулок привел меня к гаражу отеля. Миссис Ларкин выехала несколько минут назад. У нее новый «плимут». Нет, номеров они не записывают. Может быть, она оставила свои координаты в администрации. Справьтесь там.

Глава 9

Я взобрался по бетонному пандусу в бензинных разводах на тротуар и в нерешительности остановился на парапете. У меня не было ни клиентки, ни достаточной информации, ни денег. Сожаление о стодолларовой Униной купюре уже сосало меня, подобно маленькой ненасытной пиявке. Толпа переливалась, как калейдоскоп, в котором я никак не мог зафиксировать рисунок.

Это была вечерняя субботняя толпа. Рабочие в джинсах и клетчатых рубашках, солдаты в формах, мальчишки в ветровках слонялись поодиночке, парами и группками среди женщин всех возрастов и окрасок. Кислолицые дамочки в шляпках тащили на буксире мужчин в деловых костюмах. Фермеры в ботинках на негнущихся подошвах грузно переваливались, опираясь на своих пожухших от солнца жен. В мигающих желтых огнях перекрестка длинные сверкающие лимузины теснили и обгоняли передвигающуюся на колесах разношерстную мелюзгу. Моя машина все еще стояла во дворе мотеля «Горные красоты». Я нырнул в толпу, и она понесла меня на юг, к автостраде.

Перейдя автостраду, я заметил на углу табачный магазинчик с телефоном-автоматом. Под вывеской четверка мексиканских юнцов наблюдала за течением жизни. Они стояли рядком, как цапли, зацепившись каблуками за подоконник витрины и сверкая флюоресцирующими носками из-под завернутых джинсов. За их спинами красовалась бессмысленная надпись: «Держите ноги на тротуаре, пожалуйста».

Я вырвался из толпы и прошел через магазинчик к телефонной будке. Три таксиста у задней стойки играли в кости. Я отыскал в телефонном справочнике номер доктора Сэмюеля Беннинга и набрал его. На другом конце провода телефон прозвонил двадцать раз. Моя монетка выпала, звякнув, как серебряный доллар.

Когда я был у самой двери, мимо окна в южном направлении прошла женщина. Четверка юнцов проделала отрепетированный трюк. Крайний толкнул своего соседа прямо на проходящую. Тот, обретя равновесие, взъерошил волосы третьему, а третий в свою очередь ткнул в живот четвертого. Они столпились у входа, давясь от натужного смеха.

Я пробился наружу. Женщина с презрением оглянулась. Хотя она сменила серый полосатый халат на белую блузку и юбку, я узнал ее лицо. Это была пышная темноглазая красотка, которая указала мне приемную доктора Беннета. Потрясающее совпадение.

Красотка удалялась, помахивая черным хвостом и мягко колыхая бедрами. С тяжелым чувством я последовал за ней. Своей целеустремленностью эта молодая женщина напомнила мне Люси, хотя она была широкая и приземистая, а Люси тоненькая и длинноногая. Она уверенно шагала, направляясь туда, где я впервые увидел Люси. Когда она пересекла улицу и вошла в кафе «У Тома», мне стало еще тяжелее.

У входа она помедлила, вглядываясь в зал, и двинулась к одной из дальних кабинок. Там спиной к двери сидел человек. Его шляпа-панама возвышалась над низкой перегородкой. При виде дамы он поднялся, застегивая рыжий верблюжий пиджак, и радостно наблюдал, как она втискивает свои пышные телеса между столом и стулом. В порыве обожания он стянул панаму и пригладил свою красную шваброподобную шевелюру белыми толстыми пальцами. Это был Макс Хейс, во всей красе.

Я подошел к стойке бара, занимавшего всю левую половину кафе. Кабинки вдоль противоположной стены были заполнены, а бар кишел субботними завсегдатаями: солдатами и горластыми черными девчонками, слишком юными для подобного заведения, женщинами средних лет в перманенте, стариками, в тысячный раз переживающими молодость, проститутками с мутными глазами, обслуживающими пьяных рабочих, и одинокими беглецами из верхней части города, топящими в вине свое «я», чтобы народилось другое. За стойкой здоровенный грек в переднике отпускал спиртное и наркотики с неизменной меланхолической улыбкой.

Я заказал себе водки и повернулся так, чтобы видеть Хейса в зеркале бара. Он наклонился через стол к темноглазой пампушке, и она таяла от удовольствия.

Кабинка за его спиной освободилась, и я занял ее, не дождавшись, пока уберут со стола. Было страшно шумно. В баре галдели, завывал автоматический проигрыватель. То и дело трещал электрический шафлборд. Я забился в уголок, прижавшись ухом к перегородке. В ярде от меня разливался Хейс:

― Я думал о тебе весь день, мечтал об этих больших прекрасных глазах. Я мечтал и об этих больших прекрасных et cetera, сидел и мечтал. Ты знаешь, что значит et cetera, Флосси?

― Догадываюсь. ― Она засмеялась булькающим смехом. ― Вы шутник. Между прочим, меня зовут не Флосси.

― Ну Флори, какая разница? Если бы ты была единственной девушкой в мире, а для меня ты единственная, что значило бы имя? Ты мой идеал. Но признавайся, у тебя ведь есть мил-дружок? ― Я догадался, что Макс пил весь день и достиг той стадии опьянения, когда слова льются из груди, как песня.

― Признаюсь, нет. А вообще это не ваше дело, мистер Десмонд. Я едва вас знаю. ― Но правила игры она знала отлично.

― Перебирайся сюда и познакомишься со мной получше, крошка. Флори. Сладкое имя для сладкой крошки. Тебе кто-нибудь говорил, Флори, что у тебя ротик как цветок?

― Я сама знаю, мистер Десмонд.

― О, зови меня Джулиан. И иди сюда. Но предупреждаю, что это небезопасно. Когда я оказываюсь рядом с большими прекрасными et cetera, мне хочется откусить кусочек, предупреждаю.

― Вы голодны или что? ― Я услышал шорох и скрип, свидетельствующие о том, что девушка переместилась на соседнее сиденье. ― Кстати, Джулиан, я проголодалась. Я бы что-нибудь съела.

― Лично я собираюсь съесть тебя. ― Макс говорил, словно в подушку. ― А может, лучше тебя сначала подкормить, а? Хочешь бифштекс? И выпить? А после этого, кто знает? Quien sabe, так ведь по-вашему?

― Я понимаю только по-американски, ― отрезала Флори. Сделав такое заявление, она опять расслабилась. ― Я обожаю бифштекс. Ты просто прелесть, Джулиан.

Хейс подозвал официантку, миниатюрную огненно-рыжую девицу. Она подбежала легкими семенящими шажками.

― Что желаете?

― Бифштекс для малышки. Я сегодня уже обедал.

― Так, я вижу, вы пьете херес.

― Очень сухой херес, ― уточнил Десмонд-Хейс.

― Ясно, что очень сухой. ― Она отвернулась и процедила в сторону: ― Могу выдать в порошке.

― Мне «аликзандр», ― попросила девушка.

― Конечно, детка, что твоей душе угодно. ― Но за нарочито бодрым тоном скрывалось уныние. ― Для Флори ничего не жалко.

Вдруг в дверях появилась женщина и быстро пошла вдоль ряда кабинок. Полы тонкого черного пальто с широкими плечами отлетали назад, открывая белый халат. Она меня не заметила, но я, увидев ее, напряженно выпрямился. Женщина остановилась рядом с Хейсом и Флори. Ее синие глаза блестели на холодном фарфоровом лице.

― Добрый вечер, миссис Беннинг. Вы хотите меня видеть? ― Голос Флори словно окостенел.

― Ты не закончила свою работу. Пойди и закончи ее сейчас.

― Я все сделала, миссис Беннинг. Все, что вы велели.

― Ты еще будешь со мной спорить?

― Нет. Но сегодня суббота. Я имею право на субботний отдых. Когда еще я могу развлечься?

― Развлечение развлечению рознь. Ты выбалтываешь мои секреты грязному нюхачу.

― В чем дело? ― встрепенулся Хейс. ― Что за намеки, дорогуша?

― Я вам не «дорогуша». Ты идешь, Флори? ― Женщина говорила тихо, но ее голос гудел, как высоковольтка.

― Надеюсь, все в порядке, мадам? ― подскочила к ней сзади официантка.

Миссис Беннинг оглянулась. Я не видел ее лица, потому что она повернулась ко мне затылком. Официантка попятилась, держа меню перед грудью, как щит.

Хейс встал, но миссис Беннинг продолжала возвышаться над ним.

― Я вас не знаю, дорогуша, но скажу, что вы не смеете публично оскорблять мою подружку.

Он попытался изобразить возмущение, но, напоровшись на ледяной взгляд, опустил глаза.

Наклонившись к нему, миссис Беннинг заговорила низким монотонным голосом:

― Зато я вас знаю. Я видела, как вы слонялись вокруг дома. Я слышала через отводную трубку, как вы разговаривали с Флори по телефону. Предупреждаю, держитесь от нее подальше, а особенно подальше от меня.

― Флори вправе иметь друзей. ― Хейс взял светский тон, но быстро сорвался. ― А что до вас, миссис Беннинг, раз уж вы так себя называете, то к вам я пальцем не прикоснусь. Гроша ломаного за вас не дам...

Она рассмеялась ему в лицо:

― Тебе не представится такого случая, малявка. Ползи в свою нору. Если еще попадешься мне на глаза, пришибу палкой, как суслика. Пошли, Флори.

Флори сидела, подперев руками опущенную голову, испуганная и неподвижная. Миссис Беннинг схватила ее за запястье и дернула вверх. Флори безропотно встала. Шаркая ногами, она потащилась за миссис Беннинг к двери. У желтого парапета их ждало такси. Когда я выскочил на улицу, такси уже затерялось в потоке машин.

У меня было чувство, что история повторяется, и не только как фарс. Это чувство стало еще острее, когда сзади ко мне подошел Хейс и положил свою лапу мне на плечо. Он имел обыкновение при всякой возможности трогать людей руками, чтобы лишний раз удостовериться в своей принадлежности к человечеству.

― Пойди купи яду для сусликов, ― сказал я.

Его красный шишковатый нос выделялся на бледном лице.

― Ага, я тебя засек. Думал, что уж никогда тебя не найду, парень. Вот, утешался в своей потере чудной душистой мексиканской карамелькой.

― Выжимал из нее информацию, так?

― Обижаешь. Я уже давным-давно все из нее выжал! Досуха! Они не могут передо мной устоять, парень. И что они во мне находят?

К нему быстро возвращалось его обычное самомнение.

― Что новенького, Макс?

― Все, проехали, Арчер. Я тебе предлагал войти в долю. Ты со мной связываться не захотел. Теперь я не хочу с тобой связываться.

― Тебя нужно уговаривать?

― Только не меня. Тронь меня пальцем, и я заору, как ненормальный. ― Он покосился на текущую мимо толпу, как будто рассчитывал на ее защиту.

― Ты меня плохо знаешь, ― сказал я. ― Это не мой метод.

― Я знаю тебя достаточно. Сегодня ты ловко от меня отделался.

― Забудь. Что за связь с пропавшим человеком из Арройо-Бич?

― Опять за свое, парень. ― Он прислонился к углу витрины. ― Хочешь все получить задарма. Я ничего ни от кого задарма не получал. Все своим потом и кровью. ― Он вытер лицо носовым платком, испачканным помадой.

― Я ничего не хочу от тебя получить, Макс.

― Ну и чудненько. Спокойной ночи. Не подумай, что я не рад был повстречаться. ― Он повернулся, чтобы уйти.

― Люси мертва, ― проговорил я.

― Что-что? ― Он замер.

― Люси сегодня перерезали горло.

― Блефуешь.

― Ступай в морг и посмотри. И если не хочешь делиться со мной, поделись с полицией.

― Может, так я и поступлю. ― Его глаза сияли, как коричневые агаты, подсвеченные изнутри. ― Еще раз bon soir.

Хейс пошел прочь. Он пару раз украдкой оглянулся, прежде чем затерялся в потоке пешеходов, устремлявшихся на север. Меня подмывало догнать его и вытрясти из него всю правду. Но я имел глупость сказать, что это не мой метод, а слово есть слово.

Глава 10

Я забрал машину из мотеля «Горные красоты» и поехал к дому мистера Беннинга. В замазанных белой краской окнах не было света, и дом производил впечатление необитаемого. Я вошел в заросший дворик и посмотрел вверх. Высокий серый фронтон на фоне темно-красного неба казался плоской театральной декорацией на подпорках.

Я позвонил, и дом вновь обрел трехмерность. Где-то далеко в его глубинах, как муха в паутине, зажужжал зуммер. Я подождал и позвонил еще раз. Никакого ответа. В старомодных двойных дверях с панелями были стеклянные окошки. Я прижался к одному из них лбом и стал вглядываться во тьму. Тьма была кромешная. Я заметил только, что уголок стекла отколот и еле-еле держится.

Натянув водительскую перчатку, я выдавил отколотый уголок. Он со звоном разлетелся, ударившись об пол. Я подождал, огляделся и позвонил в третий раз. Не получив ответа и не видя никого на тротуаре, я просунул руку в перчатке в треугольное отверстие и отпер замок.

Войдя, я опять запер дверь. Под моими ногами захрустело разбитое стекло. Ощупью я нашел дверь в приемную. В тусклом свете, проникавшем в окно с улицы, комната казалась даже красивой, как старая женщина с тонкими чертами под густой вуалью.

В углу за письменным столом я обнаружил картотеку. Осторожно светя карманным фонариком, я стал рыться в ящике с надписью «Постоянные пациенты». Чамбли, Чандлер, Чипер. Карточки Люси Чэмпион не было.

Выключив фонарик, я двинулся по стене к внутренней двери. Дверь была приоткрыта. Я легонько толкнул ее и, проскользнув в щель, плотно закрыл за собой. Здесь я опять включил фонарик и провел его белым лучом по стенам и мебели. В комнате находились письменный стол, фанерованный под дуб, вращающийся стул, два простых стула и старый трехъярусный секционный шкаф, частично заполненный медицинскими книгами и журналами. На побеленной стене над шкафом висел в рамочке медицинский диплом, выданный в июне 1933 года неизвестным мне учебным заведением.

Я прошел через распахнутую дверь в следующую комнату с обклеенными пестрой клеенкой стенами и линолеумным полом. Бурые пятна на дальней стене указывали на то, что здесь когда-то стояла газовая плита. Ее место занял металлический регулируемый столик для осмотра больных, выкрашенный коричневой краской и обитый черным дерматином. С ним соседствовали обшарпанный эмалированный шкафчик для инструментов и стерилизатор. С другой стороны комнаты, под забеленным окном, упорно ронял капли в раковину водопроводный кран. За раковиной была закрытая дверь. Я направился к ней и повернул ручку. Дверь оказалась заперта.

Я извлек отмычки и одолел ее со второй попытки. Луч фонарика выхватил из скрывавшейся за ней тьмы насмешливый лик Смерти.

Сверху на меня смотрели пустые глазницы черепа. В первое мгновение мне показалась, что передо мной скелет великана. Потом я разглядел, что длинные пальцы ног болтаются довольно высоко над полом. Скелет висел на проволоке, прикрепленной к потолочной балке чулана. Суставы были аккуратно соединены проволочными колечками, и от движения воздуха штуковина слегка покачивалась. Ее тощая тень колебалась на задней стене чулана.

У меня было чувство, что это настоящий человеческий скелет. Он выглядел таким одиноким и несчастным, что мне захотелось по-братски пожать его костлявую руку. Но я не решился к нему притронуться.

Где-то в доме, не громче мышиного писка, скрипнула дверь или половица. У меня перехватило дыхание. Я прислушался, но не уловил ничего, кроме слабого свиста в собственной глотке и капанья крана. Прыгающими пальцами я запер дверь чулана и опустил отмычку в карман.

С погашенным фонариком в руке я на ощупь продвигался к двери в приемную. Я уже одной ногой переступил через ее металлический порожек, когда мне в глаза ударил свет. Жена доктора Беннинга стояла у противоположной стены, держа руку на выключателе. В своей неподвижности она походила на фигуру горельефа.

― Что здесь происходит?

Я просипел:

― Доктора не оказалось. Я решил подождать его здесь.

― Вы взломщик? Наркоман? Мы здесь не держим наркотиков.

― У меня есть один вопрос. И я надеялся найти здесь ответ.

― Какой еще вопрос?

Маленький револьвер в ее поднятой руке отливал синевой, и ее глаза приобрели тот же стальной оттенок.

― Уберите оружие, миссис Беннинг. Я не могу разговаривать под прицелом.

― Ничего, сможете. ― Она оторвалась от стены и стала приближаться ко мне. Даже в движении ее тело казалось холодным и застывшим. Но я чувствовал силу, таившуюся в нем, как мина в сугробе. ― Еще один сыщик, так?

― Серединка на половинку. Что с Флори?

Она остановилась посреди комнаты, широко расставив ноги. Зрачки ее стальных глаз были черными и пустыми, как дуло револьвера, смотрящее прямо на меня. Я сказал:

― Если револьвер выстрелит и я буду ранен, у вас будут большие неприятности. Уберите его, в нем нет нужды.

Она и бровью не повела.

― То-то мне показалось, что я уже где-то вас видела. Вы были в кафе. Что с Флори, касается только ее и меня. Я ее рассчитала. Мне не нравится, когда моя прислуга путается с ищейками. Вы получили ответ на ваш вопрос?

― Частично.

― Вот и прекрасно. А теперь убирайтесь, или я вызову полицию и вас арестуют за взлом.

Ствол револьвера дернулся, и я ощутил это движение кожей, словно меня царапнуло ногтем.

― Не думаю, что вызовете.

― Хотите задержаться и проверить? ― Она посмотрела на телефон на столе.

― Да, таково мое намерение. У вас рыльце в пушку, а то полиция давно была бы здесь. Кстати, вы разговариваете не как докторская жена.

― Может, вам показать бумажку? ― Она улыбнулась, выставив кончик языка между рядами белых зубов. ― Не имеете ли вы, случаем, желания ознакомиться с моим свидетельством о браке? Как видите, я умею разговаривать по-разному, в зависимости от того, кто передо мной. А с ищейкой могу обменяться парой ласковых пулек.

― Мне не нравится слово «ищейка».

― Ему не нравится, ― сказала она неизвестно кому.

― Как вы считаете, что мне от вас нужно?

― Денег. Или вы из тех, от кого откупаются бабками?

― А это идея. В следующий раз попрошу и того и другого. А сейчас я хочу знать, что здесь делала Люси Чэмпион. И если вы не собираетесь спрятать свою пушку, защелкните хотя бы предохранитель.

Она стояла все в той же напряженной позе, вцепившись в револьвер, как новичок в виндсерфинге в свою палку. Один мускульный спазм, и мне конец.

― Парень трусит. ― Ее губы презрительно покривились, но она нажала большим пальцем на предохранитель. ― Так что там с Люси Чэмпион? Я не знаю никакой Люси Чэмпион.

― Она приходила сюда днем. Молодая негритянка.

― А, она. У доктора много пациентов.

― А многих из них убивают?

― Занятный вопрос. Однако заметьте, я не смеюсь.

― Люси тоже. Ей сегодня перерезали горло.

Она попыталась сохранить невозмутимость, но ее заколотила дрожь. Теперь она еще больше походила на неопытного серфингиста, несущегося на доске по волнам.

― Значит, она мертва, ― упавшим голосом сказала она.

― Да.

Ее глаза закрылись, и она пошатнулась. Я сделал один большой шаг, выхватил из повисшей руки револьвер и извлек барабан. В гнезде не было патрона.

― Вы знали Люси, миссис Беннинг?

Вопрос вывел ее из транса. Она открыла глаза, опять непроницаемые, как синяя глазурь.

― Она лечилась у мужа. Естественно, он будет поражен. Кстати, револьвер принадлежит ему.

Она надела маску благопристойности и взяла соответствующий тон.

Я бросил револьвер на стол, оставив барабан у себя.

― И скелет в чулане тоже принадлежит ему?

― Я не понимаю, о чем вы.

― Пусть так. Однако вы прекрасно поняли, о чем я, когда услышали, что Люси Чэмпион мертва.

Ее рука поднялась ко лбу, мертвенно белая под черными, как вороново крыло, волосами.

― Я тяжело переношу смерть, особенно тех, кого я знала.

― И близко вы ее знали?

― Я же сказала, она лечилась у мужа. Я видела ее несколько раз.

― Почему нет ее карточки?

― Какой карточки?

― В картотеке пациентов.

― Понятия не имею. Вы хотите продержать меня здесь всю ночь? Предупреждаю, с минуты на минуту вернется муж.

― Как давно вы женаты, миссис Беннинг?

― Вас это не касается. А теперь убирайтесь, или я в самом деле позову полицию.

В ее голосе не было уверенности. Мое сообщение о смерти Люси лишило ее силы. Она походила на сомнамбулу, силящуюся стряхнуть сон.

― Давайте, зовите.

Она посмотрела на меня с неприкрытым отвращением.

― М-м-м. ― Звук был низкий, утробный. ― Делайте что хотите. Любую мерзость, любую гадость. Только уйдите с моих глаз.

Ее поднятые бюстгальтером груди сияли сквозь тонкую ткань халата, как холодные трепещущие луны. Я обошел ее сторонкой и выскользнул на улицу.

Глава 11

Дорога раскручивалась под моими фарами, как лента пишущей машинки. Она бежала через каменный массив, отделявший Белла-Вэлли от океана, то прижимаясь к стенам отвесных каньонов, то извиваясь по склонам пиков, терявшихся во тьме. После сорока долгих горных миль она наконец ухнула вниз, к побережью. Над морем тяжело вставала луна.

Я свернул к Арройо-Бич, и через пять минут по обочинам замелькали огни. Мотели, заправочные станции, конторы по продаже недвижимости, гриль-бары расцвечивали черноту ночи неоном реклам.

Я подрулил к колонке заправочной станции. Пока мне заливали бак, я поинтересовался у заправщика, есть ли у него платный телефон. Это был согнутый старикан в сером комбинезоне и черном кожаном фартуке, который выглядел и благоухал так, как будто всю жизнь мылся бензином. Он указал промасленным пальцем на будочку, из которой появился сам.

Местный телефонный справочник, представлявший собой тоненькую тетрадочку, был прикреплен цепочкой к настенному телефону.

Миссис Чарльз Синглтон занимала там почетное место. Она проживала по адресу: Аламеда-Топанга, 1411, и номер ее телефона совпадал с номером дома. Отдельные телефоны были в привратницкой, в комнате шофера, в домике садовника и в буфетной.

Когда заправщик принес мне сдачу, я спросил его, где находится Аламеда-Топанга.

― Кого ищешь, приятель?

― Да, в общем-то, никого. Я осматриваю достопримечательности.

― Нашел время смотреть достопримечательности. ― Он оглядел меня с головы до ног. ― У них там ночной патруль, а ты на ихнего не больно смахиваешь.

― Я интересуюсь недвижимостью. Говорят, это хороший район.

― Хороший ― не то слово, приятель. С тех пор как они там построили отель и туда поперли толстосумы из Малибу, этой земле цены нет. Сам бы мечтал заиметь клочочек. А ведь чуть не заимел. Перед войной, если б моя хозяйка разрешила мне вынуть денежки из чулка, я бы мог отхватить пять акров за бесценок. Сейчас бы сидел и в потолок поплевывал, да она говорит, побереги деньги. Мертвое, говорит, место, все богатеи убрались с концами. ― Его смех был горьким и судорожным, как кашель.

― Да, не повезло, ― сказал я. ― Так где Аламеда?

Он махнул в сторону темных предгорий, казавшихся ему землей обетованной. Я свернул в указанном направлении и выехал в предместье. Между пригородными коттеджами и загородными особняками лежали пустые ничейные поля, закиданные мусором.

Я въехал в эвкалиптовую аллею. Она шла вдоль загороженной площадки для игры в поло и пересекала гольфовую дорожку. Вокруг здания клуба, светившегося в отдалении, сгрудились машины, и оттуда доносилась музыка.

Дорога взбиралась по холмам, как по гигантским пологим ступеням. Взгляд привлекали то сооружения из стекла и алюминия, сверкавшие как хирургическое оборудование в больничном свете луны, то венецианские дворцы, то виллы Лазурного берега, то испанские замки, то греческие, версальские или китайские сады. Здесь было много зелени, но ни одной человеческой души. Возможно, воздух этого горного района ценился так дорого, что не каждый удостаивался им дышать. Это был земной рай, где деньги насаждали растительность на собственности. Люди без денег и собственности сюда не вписывались.

За каменными столбами с поделенной надвое цифрой 1411 маячил дом в тюдоровском стиле с темными решетчатыми окнами. Ворота были открыты. За ними, словно в почетном карауле, застыли тисы. Широкая подъездная аллея осталась позади, и вилла открылась мне во всем своем белоснежном великолепии.

Я вылез из машины и дернул старомодный звонок. За тяжелой филенчатой дверью послышались тихие неуверенные шаги. В замке повернулся ключ, и выглянула молодая женщина с мягкими каштановыми волосами, затенявшими ей лицо.

― Что вам угодно, сэр? ― Голос у нее был тоже тихий и неуверенный.

― Я могу повидать миссис Синглтон?

Я протянул ей свою визитную карточку. Она повернулась в профиль к свету: мягкий подбородок, мягкий пухлый рот, прямой нос. Глаза по-прежнему оставались в тени, но я понял, что она очень молода.

― Детектив, ― проговорила она. ― Вы из агентства? Миссис Синглтон уже отдыхает. Она не совсем здорова.

― У меня собственное агентство.

― Понимаю. Вы по поводу Чарли... мистера Синглтона?

― Значит, он еще не нашелся.

― Нет, не нашелся.

― Я могу навести на след.

― Правда? Вы догадываетесь, где он?

― Пока нет. Я только сегодня наткнулся на... это дело. Я даже не знаю обстоятельств исчезновения. И не отменено ли вознаграждение.

― Не отменено. ― Ее губы тронула усмешка. ― А вы не могли бы мне сказать, на что вы наткнулись?

Отдыхает миссис Синглтон или не отдыхает, мне нужно было ее увидеть. Поэтому я решил пронять девчонку:

― На труп.

Ее рука взлетела к груди, как испуганная птичка:

― Чарли? Не может быть.

― Молодой негритянки по имени Люси Чэмпион. Она вам знакома?

Ответ последовал не сразу. Я догадался, что она готовится солгать и что ложь дается ей с трудом.

― Нет. Не знаю. А какая может быть связь... ― Ее голос замер.

― Я нашел у нее газетную вырезку об исчезновении Синглтона и вознаграждении и подумал, что она могла сюда приходить. У полиции, наверно, возникнет такое же подозрение.

― Ее убили здесь, в Арройо-Бич?

― В Белла-Сити. ― На всякий случай я пояснил: ― Это город в долине, в тридцати милях отсюда, если по прямой.

― Входите. ― Она опять заглянула в карточку. ― Мистер Арчер. Я спрошу миссис Синглтон, сможет ли она вас принять.

Оставив меня стоять в холле, она пошла по длинному коридору к освещенному дверному проему. Она была одета очень броско. Ядовито-терракотовый трикотажный костюм плотно обхватывал ее округлости, казавшиеся от этого излишне налитыми, особенно сзади. Движения девушки были стыдливо неуклюжими, как будто она еще не привыкла к своим внезапно развившимся формам и стеснялась их.

Чтобы убить время, я стал рассматривать серию китайских картин на стене. Китайский господин с огромными ушными раковинами, свидетельствующими о его несравненной мудрости, шел пешком через долины, реки и горы к храму, возвышавшемуся на границе вечных снегов. Каждая из семи картин была посвящена определенному этапу путешествия.

Девушка показалась в дверях в ореоле подсвеченных сзади каштановых волос.

― Мистер Арчер. Она вас примет.

Потолок в комнате был высокий, белый, с дорическим карнизом. По стенам стояли шкафы с безупречными рядами книг в одинаковых светлых кожаных переплетах. Между шкафами висели картины. Одна из них, изображавшая смеющуюся девушку в низко вырезанном лифе, могла принадлежать Ватто или Фрагонару. На белой кушетке с резной спинкой сидела грузная седовласая дама с квадратными скулами и нависшими бровями.

У нее был тот тип лица, который порой по несчастливой случайности передается женщинам от их отцов. Возможно, когда-то оно привлекало своей породистостью, но годы и характер обострили черты, и костяк выступил из-под кожи во всей своей жесткости и тяжеловесности. Расплывшееся тело было облачено в черное шелковое платье, которое могло сойти за траурное. На монолитной черной ляжке желтым пятном выделялись руки. Они едва заметно дрожали. Дама прочистила горло:

― Садитесь, мистер Арчер, вот в это кресло. ― И когда я выполнил ее указание: ― А теперь рассказывайте, кто вы такой.

― Я частный детектив. Имею лицензию. В основном я работаю в Лос-Анджелесе. Там у меня контора. До войны я служил в сыскной полиции в Лонг-Бич. Я дал молодой леди свою карточку.

― Сильвия мне показала. Она еще сообщила, что вы располагаете шокирующей информацией, о молодой негритянке, так?

― Ее имя ― Люси Чэмпион. Я нашел ее с перерезанным горлом в мотеле в Белла-Сити. B ее кошельке оказалась вырезка из местной газеты, где шла речь об исчезновении вашего сына и о предложенном вами вознаграждении. Я не исключаю возможности, что ее убили, потому что она хотела получить это вознаграждение. Она появилась в Белла-Сити примерно в то же самое время, когда исчез ваш сын. Две недели назад. И я подумал, что она могла связаться с вами.

― Вы слишком скоры на выводы. ― Миссис Синглтон говорила низким поставленным голосом. Ее пятерни нервно вцеплялись друг в друга, как злые скорпионы. ― Надеюсь, вы не считаете, что мы имеем какое-либо отношение к смерти девушки? Или к ее жизни?

― Я не слишком ясно изъяснился. ― Хотя мне казалось, что достаточно ясно. ― Представьте, что ваш сын попал в неприятную историю. Представьте, что Люси знала, что произошло и кто за этим стоит. Если она собиралась поставить в известность вас или полицию, понятно, почему ее убрали.

Миссис Синглтон никак не прореагировала. Она смотрела на свои агрессивные пальцы, как будто хотела их от себя отбросить.

― Дай мне закурить, Сильвия.

― Конечно.

Сильвия поднялась со своего места в уголку кушетки, взяла из шкатулки слоновой кости сигарету, всунула ее конец между сжатыми сизыми губами и поднесла к другому концу пламя зажигалки.

Миссис Синглтон глубоко затянулась и выпустила дым изо рта и ноздрей. Ее массивная голова словно окуталась туманом. Даже глаза стали туманными.

― Надеюсь, вы не считаете, что мой сын сбежал в Белла-Сити с негритянкой?

― Да нет, миссис Синглтон! ― выкрикнула девушка. ― Он совсем не это имеет в виду.

Тут она вспомнила, что ее роль хоть и заметная, но бессловесная, и испуганно вжалась в свой уголок.

Миссис Синглтон упорствовала:

― Какая связь может существовать между такой особой и моим сыном?

― Сам хотел бы это понять. Короче, дело меня настолько заинтересовало, что я готов был бы им заняться на определенных условиях.

― То есть вам нужно подтверждение, что вознаграждение, если вы его заслужите, будет вам выплачено? Это само собой разумеется.

― Нет, мне нужно другое. Вознаграждение обычно растекается по карманам полицейских. Такое уж у него свойство. Я бы предпочел верные пятьдесят в день и оплаченные расходы.

― Естественно. ― Она выдохнула дым и издала урчащий смешок, напомнив мне кота за тюлевой занавеской. ― Одного я не возьму в толк. Почему я должна финансировать вашу деятельность?

― Я не могу себе позволить работать ради удовольствия. К тому же мне было бы выгодно приобрести такую клиентку, как вы.

― Это я понимаю. ― Она застыла в величественной позе, уподобившись императору эпохи заката Рима. Ее низкий голос набрал звучность и мощность, как будто она собиралась перекричать расшумевшихся гостей или отбросить орды варваров. ― Но я не понимаю, зачем вы вообще лезете в мои дела. Я наняла сыскное агентство. Они уже обошлись мне дороже, чем позволяют мои средства, а взамен не получила ничего. Я совсем не богатая женщина. ― В ее круге это, очевидно, значило, что она могла пересчитать свои миллионы по пальцам. Ей вдруг стало себя страшно жалко, и она продолжила с придыханием: ― Я не отказываюсь платить за полезную информацию, но если крупному агентству не удалось вернуть мне сына, я не вижу оснований надеяться, что это под силу одному человеку, понимаете?

Сигарета в уголке блеклого рта догорала. Сильвия, не дожидаясь сигнала, вынула ее и потушила в пепельнице.

Я сказал:

― Позвольте мне взяться за дело и посмотреть, чем я смогу помочь. Я собираюсь выяснить, почему была убита Люси Чэмпион. А это может вывести на вашего сына. Во всяком случае, у меня такое предчувствие.

― Предчувствие, ― с презрением буркнула она. ― Если Чарльза похитили ради выкупа, то вы можете быть подосланы кем-то, кто его удерживает. Чтобы прощупать почву. Вы знали эту негритоску, которая якобы убита?

― Она действительно убита. А вы знали?

Ее лицо побелело от злости.

― Советую не хамить, молодой человек. Я умею расправляться с хамами.

Я взглянул на Сильвию, которая слабо улыбнулась и едва заметно покачала головой:

― Вы очень устали, миссис Синглтон. Уже поздно.

Старая женщина не обратила на нее никакого внимания. Она наклонилась ко мне, и черный шелк на ее бедре собрался складками.

― Только сегодня утром сюда приходил человек, назвавшийся, как и вы, частным детективом. Он уверял, что сможет найти для меня Чарльза, если я заплачу ему вперед часть вознаграждения. Я, естественно, отказалась. Потом он целый час задавал мне дурацкие вопросы. Я же не добилась от него ни одного конструктивного слова. Как его звали, Сильвия?

― Хейс.

― Хейс, ― повторила старая женщина с таким воодушевлением, будто только что сама изобрела это имя. Она посмотрела на меня. Ее глаза были выжжены слезами, обесцвечены горем, но взгляд их был острым. ― Вам он знаком?

― Не думаю.

― Отталкивающий тип. Он имел наглость предложить мне подписать с ним контракт, по которому я обязана была бы заплатить ему пять тысяч долларов, если бы он предъявил мне моего сына, живого или мертвого. Хвастался своими связями с преступным миром. Я пришла к заключению, что негодяй либо запугивает меня, либо представляет какую-то криминальную организацию. Я указала ему на дверь.

― И вы приняли меня за его дружка?

― О нет, ― раздался тихий голосок из угла.

Силы оставили миссис Синглтон. Она откинулась на резную спинку, подставив дряблую шею невидимому ножу. Ее горло слабо пульсировало.

― Не знаю, что и думать. Я больная, старая, измученная, одинокая женщина. В океане лжи. И никто мне ничего не может подсказать.

Сильвия поднялась, мягким встревоженным взглядом указывая мне на дверь. Вдруг миссис Синглтон вскрикнула:

― Мистер Арчер. Это Чарльз вас ко мне прислал? Да? Ему нужны деньги?

Меня поразило, насколько неузнаваемо изменился ее голос. Это был голос испуганной девочки. Я повернулся и увидел такое же испуганно-детское выражение на ее лице, ставшем на какое-то краткое мгновение красивым. Красота ушла, как луч прожектора, бегущий сквозь вечность. Только рот продолжала кривить гримаса отчаянной материнской любви.

Ситуация выходила за пределы моего понимания. То ли пуповина между миссис Синглтон и ее сыном натянулась, лопнула и больно хлестнула ее по лицу. То ли она была уверена, что он мертв, и сражалась с безысходностью. Во всяком случае, она была готова поверить буквально всему и подозревала каждого.

― Я никогда не встречался с Чарльзом, ― сказал я. ― Доброй ночи. Добрых вестей.

Она не ответила.

Глава 12

Сильвия проводила меня до двери.

― Простите, мистер Арчер. Две последние недели ее совсем измучили. Она живет на успокоительных. Если что-то не согласуется с ее представлениями, она пропускает это мимо ушей или тут же забывает. Но мозги у нее в порядке. Она так исстрадалась, что не может ни разговаривать, ни даже слышать об очевидных фактах.

― Каких фактах?

Она вдруг сказала:

― Давайте посидим в вашей машине. Мне кажется, она хочет, чтобы я с вами поговорила.

― Нужно быть психологом, чтобы об этом догадаться.

― В том, что касается миссис Синглтон, я немного психолог. Когда находишься у кого-то под каблуком, знаешь...

― Знаешь размер башмака. Как долго вы у нее работаете?

― Только с июня. Но наши семьи знакомы с незапамятных времен. Мой отец и отец Чарльза вместе учились в Гарварде. ― Она потянулась, отстранив меня, к ручке двери и открыла ее. ― Простите, мне нужно глотнуть немного воздуха.

― Ничего, что она осталась одна?

― Там целый штат прислуги. Они ее уложат.

Она направилась к моей машине.

― Секундочку, Сильвия. У вас есть фотография Чарльза? Что-нибудь из последних снимков.

― Ну да, есть.

― Принесите ее мне, пожалуйста.

― Она у меня с собой, ― сказала девушка без всякого стеснения. Вытащив из кармана костюма красный кожаный бумажник, она извлекла оттуда маленький снимок и протянула мне. ― Не слишком мелко?

На фотографии был запечатлен молодой человек в теннисных шортах и открытой футболке, улыбающийся на солнце. Стильная стрижка ежиком подчеркивала мужественность и правильность его черт. У него было крепкое мускулистое тело и широкие покатые плечи. Только поза казалось неестественной, актерской ― грудь вперед, живот подтянут, ― как будто его страшило холодное око камеры или горячее око солнца.

― Нормально, ― сказал я. ― Можно мне ее взять?

― Пожалуйста. Он здесь очень похож.

Когда она забиралась в машину, юбка приподнялась, открыв округлую стройную ногу. Я сел за руль и вдохнул свежий родниковый запах, принесенный девушкой. Я предложил ей сигарету.

― Спасибо, я не курю.

― Сколько вам лет, Сильвия?

― Двадцать один. ― И ни с того ни с сего добавила: ― Я только что получила первые деньги из маминого наследства.

― Здорово.

― Я получила почти тысячу долларов. Так вот, я могу вас нанять, если вы согласитесь работать на меня, а не на миссис Синглтон.

― Не могу обещать ничего определенного. Вам очень хочется, чтобы его нашли, да?

― Да. ― Она вложила в это слово всю себя. ― Сколько я вам должна?

― Пусть вас это сейчас не волнует.

― Почему вы должны мне верить?

― Каждый на моем месте поверил бы. Удивительнее то, что вы мне верите.

― Я немного разбираюсь в людях. Мой отец ― хороший человек. Вы совсем не похожи на Хейса.

― Вы разговаривали с ним?

― Я присутствовала при разговоре. Он хотел только денег. Это было так... неприкрыто. Мне пришлось пригрозить ему полицией, чтобы он наконец убрался. Такое невезение. Миссис Синглтон открылась бы вам, если бы он все не испортил.

― А есть что-то, что она могла бы мне открыть?

― Всю жизнь Чарльза, ― сказала она уклончиво. ― Как выглядела эта негритянка?

Я стал подробно описывать ей Люси Чэмпион.

Сильвия не дала мне закончить:

― Точно.

Она открыла дверцу машины и приготовилась вылезти. Девушка все делала осторожно, почти с неохотой, как будто любое действие было опасной авантюрой.

― Вы с ней встречались?

― Да. Я хочу вам кое-что показать. ― И она исчезла.

Я закурил. Не успел я как следует затянуться, как Сильвия вернулась.

― Мне кажется, это ее.

Она протянула мне мягкий темный предмет. Я включил верхний свет, чтобы получше его рассмотреть. Это оказалась женская шляпка-чалма из черного крепа с люрексом. Внутри был ярлык изготовителя: «Дениз».

― Где вы это взяли?

― Она сюда приходила, позавчера.

― Повидать миссис Синглтон?

― Теперь я думаю, что да. Она подъехала на такси в полдень. Я как раз срезала в саду цветы и увидела, что она сидит на заднем сиденье машины, как будто в сомнении. Наконец она вышла, и таксист отъехал. Она немного постояла в аллее, глядя на дом. Тут, мне кажется, решимость ее покинула.

― Это вполне понятно.

― Внушительный, правда? Я пошла к ней, чтобы спросить, что ей нужно. Увидев меня, она буквально побежала. Я почувствовала себя прямо-таки гарпией. Я крикнула, чтобы она не боялась, но она припустилась еще быстрее. Шляпка слетела у нее с головы, но она даже не остановилась, чтобы ее подобрать. Вот как она у меня оказалась.

― Вы не попытались ее догнать?

― А как я могла? У меня в руках был огромный букет. Таксист увидел, что она мчится за ним, и дал задний ход. В любом случае я не имела права ее останавливать.

― Вы никогда ее раньше не видели?

― Никогда. Я подумала, что она просто осматривает здешние красоты. Она была модно одета, и головной убор дорогой. Правда, меня немного удивило, что она за ним не вернулась.

― Вы сообщали в полицию?

― Миссис Синглтон запретила. Я хотела справиться у Дениз, но миссис Синглтон и этого не позволила.

― Вам знакома изготовительница шляпки?

― Я о ней слышала. У нее магазин на набережной, рядом с отелем.

― Здесь? В Арройо-Бич?

― Конечно. Вы полагаете, она может что-то сообщить о мисс Чэмпион?

― Вполне вероятно. Почему вы сами не повидались с Дениз? Неужели вы так боитесь миссис Синглтон?

― Нет. ― Девушка помолчала. ― Я боялась того, что могу узнать. Теперь уже не боюсь. Дело в том, что Чарльз скрылся с женщиной. ― Она заставила себя продолжить: ― Я боялась, что девушка окажется одной из его... любовниц.

― Похоже, его мать разделяла ваши опасения. Для этого есть конкретные основания?

― Трудно сказать. Она знает о нем так много, что даже себе в этом не признается.

― Суровый приговор.

― Но справедливый. Эти до-фрейдовские женщины знают все, но не позволяют себе об этом даже думать, не то что говорить. Они забаррикадированы сами от себя. Это слова отца. Он преподает философию в Брауне.

― А что из себя представляет женщина, с которой убежал Чарльз?

― Высокая блондинка, очень красивая. Это все, что я о ней могу сказать. Их видели вместе в баре отеля в ночь его исчезновения. Служитель паркинга успел заметить, как они отъезжали в машине Чарльза.

― Это вовсе не значит, что он с ней убежал. Просто захотел подбросить до дома случайную знакомую.

― Нет. Они все лето жили вместе. У Чарльза есть летний домик в горах, и эта женщина появлялась там каждый уик-энд.

― Откуда вам это известно?

― Я разговаривала с другом Чарльза, который живет в том же каньоне. Орас Уайлдинг, художник, может, вы о нем слышали. Он был со мной не очень-то откровенен, но все-таки сказал, что видел у Чарльза женщину. Может, вам с ним поговорить? Все-таки вы мужчина.

Я вытащил записную книжку.

― Адрес?

― Скай-Рут, 2712. Телефона у Ораса нет. Он еще сказал, что она красивая.

Я повернулся взглянуть на Сильвию и увидел, что девушка плачет. Сидит тихо, сложив руки на коленках, а по щекам бегут слезы.

― Я никогда не плачу! ― сердито сказала она. А потом совсем уже не сердито: ― Я хотела бы быть такой же красивой, как она. Такой же блондинкой.

Мне она казалась очень красивой и такой нежной, что страшно дотронуться. За ее мягким силуэтом светился Арройо-Бич. Между неоновой лентой автострады и прошитой бисером огней набережной, как гигантский воздушный шар, высился сверкающий купол огромного отеля. Над ним, словно детский воздушный шарик, поднималась луна, таща за собой по воде серебряную веревочку.

― Если вы так хотите быть блондинкой, ― сказал я, ― почему бы вам не покраситься?

― Это ничего не даст. Он даже не заметит.

― Вы влюблены в Чарли.

― Ну, конечно же. ― Как будто всякая нормальная девушка должна обязательно влюбиться в Чарли. Я ждал, что она продолжит, и она действительно продолжила: ― С первого взгляда. Вернувшись после войны в Гарвард, он провел у нас в Провиденс уик-энд. И я в него влюбилась, а он в меня нет. Я была тогда совсем девчонкой. Но он много со мной возился. ― Она доверительно понизила голос. ― Читал мне Эмили Дикинсон. Говорил, что хочет стать поэтом. А я вообразила, что Эмили ― это я, и в колледже все ждала, что вот Чарльз приедет и женится на мне. Конечно, он и не подумал. Я видела его несколько раз. Однажды мы с ним позавтракали в Бостоне. Он был со мной страшно мил, и только. Потом он уехал домой, и я больше о нем не слышала. Прошлой весной, окончив колледж, я решила поехать на Запад и повидаться с ним. Как раз в это время миссис Синглтон искала компаньонку, и отец предложил ей меня. Я надеялась, что, находясь с Чарльзом в одном доме, сумею влюбить его в себя. Миссис Синглтон ничего против не имела. Раз уж Чарльза все равно нужно женить, она предпочла бы невестку, с которой легко управляться.

Я заглянул ей в лицо и понял, что она абсолютно искренна.

― Вы странная девушка, Сильвия. Неужели вы обсуждали это с миссис Синглтон?

― Мне не пришлось. Она оставляла нас вдвоем при всяком удобном случае. Так что нетрудно было догадаться. Отец считает, что главное достоинство женщины ― умение видеть то, что творится у нее под носом. А если она говорит правду о том, что видит, ― это уже верх совершенства.

― Беру свои слова назад. Вы не странная. Вы исключительная девушка.

― Думаю, что да. Но Чарльз так не думал. Он даже почти не бывал дома, так что мне не представлялось ни малейшей возможности соблазнить его своей близостью. Большую часть времени он проводил в своем домике в горах или в разъездах по штату. Я еще не знала про женщину, но, мне кажется, она давала ему то, чего он отчаянно хотел. Он хотел независимости от матери и ее денег, хотел жить собственной жизнью. Видите ли, миссис Синглтон всегда распоряжалась всеми деньгами, даже до смерти супруга. Он был типичным мужем богатой женщины в старом понимании: яхтсменом, игроком в поло, мальчиком на побегушках у собственной жены. Чарльз имел другие представления. Он считал, что отец и весь его класс оторваны от реальности. Что они должны спасать свои души, спустившись на дно и начав жизнь с нуля.

― А он сам?

― Спасал ли свою душу? Пытался. Это оказалось тяжелее, чем он думал. Например, нынешним летом он работал сборщиком помидоров в долине. Мать предлагала ему должность управляющего на ранчо, но Чарльз отказался. Конечно, долго он не выдержал, подрался с распорядителем и потерял место, если это можно назвать местом. Миссис Синглтон чуть не умерла, когда он явился домой с синим раздутым лицом. Я тоже чуть не умерла. Но Чарльз был даже доволен.

― Когда это случилось?

― В июле. Через несколько недель после моего приезда. В середине июля.

― Где произошла драка?

― На ранчо около Бейкерсфилда. Я точно не знаю.

― И он оставался здесь до первого сентября?

― Более или менее. Он часто отлучался на два-три дня.

― Может, он и сейчас в отлучке?

― Вполне возможно. Но я думаю, что на этот раз он не вернется. Никогда. Во всяком случае, по собственному желанию.

― Вы не считаете, что он мертв?

Вопрос прозвучал жестоко, но Сильвия выдержала удар. Под уязвимой оболочкой скрывалось крепкое ядро.

― Я бы об этом знала. Мне кажется, он жив. По-моему, он просто навсегда порвал с матерью и с прадедушкиными деньгами.

― А вы уверены, что хотите его возвращения?

Она ответила не сразу.

― Я по крайней мере должна удостовериться, что он в безопасности и живет жизнью, которая его не разрушит. Для человека, который во время войны сбивал вражеские самолеты, он такой ребенок, такой мечтатель. Неподходящая женщина может его сломать. ― Она судорожно вздохнула. ― Надеюсь, я говорю не слишком высокопарно?

― Вы говорите очень славно. Но, может, вы немножко фантазируете? ― Я понял, что девушка не слушает, и замолчал.

Она мучительно пыталась ухватить и выразить словами ускользающую мысль:

― Он так корил себя за то, что пользуется деньгами, которые не заработал, и вдвойне корил себя за то, что разочаровывает мать. Чарльз хотел страдать. Он смотрел на свою жизнь как на искупление. Поэтому он мог выбрать женщину, которая заставит его страдать.

Ее лицо в лунном свете было прозрачным, как у мадонны. Угловатые тени скрадывали пухлость ее губ и подбородка.

― Значит, вы знаете, что это за женщина.

― Не совсем. У меня информация из третьих рук. Бармен описал ее детективу, детектив миссис Синглтон, а она уже мне.

― Поехали туда со мной, ― предложил я. ― Я угощу вас вином. Полагаю, вам уже можно.

― Нет-нет. Я никогда не бывала в баре.

― Вам же двадцать один год.

― Не в этом дело. Мне уже надо идти. Я всегда читаю ей на ночь. Всего доброго.

Я нагнулся, чтобы открыть девушке дверь, и увидел, что по ее лицу, как струйки весеннего дождя, текут слезы.

Глава 13

Когда я вошел в отель, два служителя-филиппинца в бордовых униформах окинули меня любопытными взглядами и тут же потеряли ко мне всякий интерес. В мавританской арке напротив входа, за регистрационной стойкой, торчал, как припарадившийся святой в нише, помощник администратора. Правее и выше арки красными неоновыми буквами было написано: «Бар-ресторан». Я миновал вестибюль с неизменными пальмами в кадках и попал в итальянский дворик, засаженный банановыми деревьями. Под их сенью слонялись парочки. Я быстро прошел в бар.

Это была большая комната в форме буквы «Г», увешанная афишами корриды, сизая от дыма, оглушающая обезьяньим гвалтом. Белые женские плечи, черные, голубые и клетчатые смокинги колыхались над тремя рядами столиков вдоль длинной стойки. У мужчин были неестественно здоровые, самоуверенные лица спортсменов, которым никогда не приходилось ничего добиваться. Разве что своих женщин, тела которых казались более осмысленными, чем головы. Где-то за стенами оркестр заиграл самбу. Плечи и смокинги потянулись из бара.

За стойкой суетились два бармена ― шустрый молодой латиноамериканец и лысоватый человек, контролировавший каждый шаг напарника. Когда народ немного схлынул, я спросил лысоватого, работает ли он здесь постоянно. Он обратил на меня непроницаемый взгляд профессионала.

― Естественно. Что пьете?

― Хлебную. Я хочу задать вам один вопрос.

― Валяйте, если он у вас есть. ― Его руки механически двигались, выполняя мой заказ.

Я заплатил.

― Касательно Чарльза Синглтона-младшего. Вы видели его в ночь исчезновения?

― Да нет же. ― Он выкатил белки, изображая отчаяние. ― Я говорил это шерифу. Я говорил это репортерам. Я говорил это частным сыщикам. ― Его глаза опять смотрели на меня, серые и непроницаемые. ― Вы репортер?

Я показал свое удостоверение.

― Еще один частный сыщик, ― невозмутимо констатировал он. ― Почему вы не пойдете и не скажете старой леди, что она напрасно тратит время и деньги? Младший смылся с блондиночкой, каких не часто встретишь. Так зачем ему возвращаться?

― А зачем ему смываться?

― Вы ее не видели. Дама при достоинствах. ― Он выразительно обрисовал их руками. ― Младший и эта бестия сейчас где-нибудь в Мехико или Гаване, кутят напропалую, попомните мои слова. Зачем ему возвращаться?

― Вы хорошо ее рассмотрели?

― Естественно. Она тут дожидалась младшего, и я ее обслуживал. К тому же они и раньше пару раз сюда заглядывали.

― Что она пила?

― «Том Коллинз».

― Во что была одета?

― В черный костюм. Неброский. Стильный. Конечно, не высший класс, но близко к тому. Шикарная натуральная блондинка. Просто сплю и вижу. ― Он закрыл глаза. ― Может, и правда, сплю.

― А какого цвета у нее глаза?

― Ярко зеленые, или синие, или что-то посерединке.

― Бирюзовые?

Он раскрыл собственные глаза.

― По-вашему, это все один вопрос, да? Может, мы вместе и напишем поэму, но только не сегодня. Хотите бирюзовые, будут бирюзовые. Она напомнила мне польских малышек, которых я видел в Чикаго, но она и близко не подходила к Вест-Мэдисон, это я вам гарантирую.

― А случается, что вы чего-то не замечаете, не видите?

Я завладел его вниманием еще на полминуты.

― Здесь нет.

― А младший точно хотел с ней уехать?

― Естественно. Вы думаете, она пригрозила ему ружьем? Они друг на друге помешаны. Младший не мог оторвать от нее глаз.

― На чем они уехали? На машине?

― Да, наверно. Спросите у Дьюи в паркинге. Только сначала суньте ему какую-нибудь мелочевку. А то он не в таком восторге от собственного голоса, как я.

Заметив, что накопилась очередь, он улизнул.

Я выпил и вышел на улицу. Отель смотрел прямо на море через бульвар, обсаженный пальмами. Паркинг находился за цепочкой маленьких дорогих магазинчиков, протянувшейся от отеля. Идя по тротуару, я миновал выставку браслетов из серебра и колки, восковую парочку в крестьянских костюмах, витрину, заваленную нефритом, и вдруг мне в глаза ударило имя «Дениз». Оно было выведено золотой фольгой на зеркальной витрине шляпного магазина, в которой красовалась на манекене единственная шляпка, как бесценное произведение скульптуры в музее. Магазин не был освещен, и, секунду помедлив, я прошел мимо.

Под фонарем в углу паркинга притулилась маленькая зеленая будочка, похожая на караульную. К стене была прикреплена табличка со следующим извещением: «Доход служителей состоит только из чаевых». Я встал у таблички, держа на свету доллар. Из-за стиснутых, как сардины в банке, машин вынырнул маленький сухонький человечек с седыми волосами. Ключицы торчали из-под его старой флотской фуфайки, как гнилые деревяшки из воды. Он бесшумно ступал в полотняных тапочках, вытянув вперед шею, словно его тащили за кончик длинного острого носа.

― Марка, цвет? Где ваш билет, мистер?

― Моя машина за углом. Я хочу вас спросить о другой машине. Полагаю, вы Дьюи.

― Полагаю, да.

Человечек мигал своими выцветшими глазками, раздумывая, действительно ли это он. Макушка его нечесаной седой головы едва доставала мне до плеча.

― Могу поспорить, вы знаете о машинах все.

― И я могу. Всякий может. Вы полицейский, или я лишился ума. Держу пари, вы хотите спросить меня о молодом Чарли Синглтоне.

― Частный полицейский, ― сказал я. ― На сколько держите пари?

― На доллар.

― Вы выиграли, Дьюи. ― Я протянул ему бумажку.

Он свернул ее в несколько раз и затолкал в кармашек для часов грязнейших в мире фланелевых штанов.

― Это по справедливости, ― честно сказал он. ― Вы отнимаете у меня время, а оно на вес золота. Я чищу ветровые стекла, а в субботу вечером можно на этом хорошо заработать.

― Значит, давайте побыстрей отстреляемся. Вы видели женщину, с которой он уехал?

― Как не видеть. Такая фифочка. Каталась туда-сюда.

― Не понял.

― Каталась туда-сюда, ― повторил он. ― Блондинка. Подкатила около десяти в новом синем «плимуте» к главному входу. Я там возился с машиной. Выпрыгнула из «плимута» и прямо в отель. Такая фифочка. ― Его поросшая седой щетиной челюсть отвисла, и он прикрыл глаза, чтобы вызвать в памяти образ.

― А куда делся «плимут»?

― Другая на нем укатила.

― Другая?

― Ну та, которая была за рулем. Черная. Высадила блондинку и укатила.

― Случайно, не негритянка?

― Которая укатила-то? Может, и негритянка. Смуглая такая. Я в нее не вглядывался. Смотрел на блондинку. Потом я пришел сюда, и вскорости прикатил Чарльз Синглтон. Он пошел в отель и вышел с блондинкой, и они вместе укатили.

― В его машине?

― Так точно, сэр. Зелено-салатный «бьюик-седан», сорок восьмого года выпуска.

― Вы очень наблюдательны, Дьюи.

― А, бросьте. Чарли сто раз подкатывал в этой машине. Я в машинах толк знаю. Первый раз сел за руль в одиннадцатом. Это было в Миннеаполисе, штат Миннесота.

― А в каком направлении они уехали?

― Чего не знаю, того не знаю, парень. Не видел. Я так прямо и сказал той даме, а она взбесилась и даже не заплатила.

― А это еще что за дама?

Его бесцветные глаза изучали меня, а бесцветный мозг медленно переваривал полученную информацию.

― Мне пора идти чистить стекла. В субботу вечером мое время дорого стоит.

― Держу пари, вы просто ее не запомнили.

― На сколько держите?

― На доллар.

― А на два слабо?

― Согласен.

― Принято.

― Она примчалась через несколько минут после их отъезда, на синем «плимуте».

― Та смуглая?

― Не-е, другая, старше. В леопардовой шубе. Она здесь и раньше болталась. Стала спрашивать про блондинку и молодого Чарли Синглтона, куда, мол, они уехали. Я сказал, что не видел. Она обозвала меня невучем и умчалась как бешеная.

― С ней был кто-нибудь?

― Не-е. Не помню.

― Она из здешних?

― Болталась тут. А где живет, не знаю.

Я сунул ему в руку два доллара.

― Спасибо, Дьюи. Еще один маленький вопрос. Как вам показалось, Чарли был доволен, что уезжает с этой блондинкой?

― Черт его знает. Дал мне доллар. Всякий был бы доволен, заполучив такую. ― Его сморщенный рот дернулся в усмешке. ― Вот я, например, не баловался с женщинами с тех пор, как расстался со своей бабой во время депрессии. Двадцать лет ― большой срок, парень.

― Да, солидный. Доброй ночи.

Жалостно шмыгнув своим острым носом, Дьюи пошел вдоль шеренги машин и исчез из вида.

Глава 14

Я вернулся в отель и нашел телефон-автомат. Согласно справочнику, шляпный магазин «Дениз» принадлежал миссис Дениз Гринкер, проживавшей по адресу: Джакаранда-лейн, 124. Я набрал ее номер, дождался ответа и повесил трубку.

Улица извивалась, как коровья тропа, между автострадой и берегом. Джакарандовые и кипарисовые деревья затеняли дорогу и стоявшие вдоль нее дома. Я ехал медленно, высвечивая фонариком фасады. Здесь обитал средний класс, граничивший с богемой. Дворы заросли сорняками. Объявления в углах мутных окон гласили: «Керамика ручной работы», «Антиквариат», «Машинописные работы: берем рукописи». Цифры 1, 2, 4 были нарисованы от руки, одна под другой, на дверном косяке посеревшего коттеджа из красного дерева.

Я оставил машину на обочине и прошел под растрепанной миртовой аркой. Рядом с крыльцом был прислонен к стене ржавый велосипед. Когда я постучал, над дверью зажегся свет и она открылась. Крупная женщина во фланелевом купальном халате стояла на пороге, выставив вперед голую ляжку. Ее волосы были накручены на металлические бигуди, из-за чего лицо казалось просто необъятным. Но оно сразу расположило меня к себе. Я почувствовал, как моя замерзшая улыбка оттаивает.

― Миссис Гринкер? Мое имя Арчер.

― Привет, ― сказала она добродушно, оглядывая меня своими огромными карими глазами, почти не тронутыми возрастом. ― Неужто я опять не заперла магазин, дура старая?

― Надеюсь, заперли.

― А вы разве не полицейский?

― Более или менее. Зависит от степени усталости.

― Погодите-ка. ― Она вытащила из кармана халата кожаный очешник и водрузила на нос очки в черепаховой оправе. ― Я вас не знаю, нет?

― Нет. Я расследую убийство, которое произошло сегодня в Белла-сити. ― Я извлек из кармана сложенную чалму и показал ей. ― Она принадлежала жертве. Это ваша работа?

Дениз внимательно осмотрела вещь.

― Внутри мое имя. А если моя, тогда что?

― Вы сможете установить личность покупателя, если это не подделка.

Она выдвинулась вперед, к свету, и некоторое время стояла так, переводя взгляд со шляпки на меня и обратно. Очки в темной оправе придавали ее чертам острую завершенность.

― Речь идет об установлении личности? Вы сказали, что шляпка принадлежала жертве. Так кто жертва?

― Ее звали Люси Чэмпион. Негритянка двадцати с небольшим лет.

― И вы хотите узнать, продавала ли я ей эту шляпку?

― Не совсем так. Я хочу узнать, кому вы ее продали.

― Я должна отвечать? Покажите документ.

― Я частный детектив. Работаю вместе с полицией.

― А на кого вы работаете?

― Моя клиентка хочет остаться в тени.

― Ну, ясное дело! ― Она дохнула на меня пивом. ― Профессиональная этика. У меня она тоже есть. Я не отрицаю, что продала чалму, и признаю, что это не подделка. Но как я могу сказать, кто ее у меня купил? Дело-то было еще весной. Одно я знаю точно: приобрела его не цветная девушка. Цветные в мой магазин никогда не заглядывали. Я не говорю об индианках, персиянках и им подобных. Они другие.

― То есть родились в других странах.

― Пусть так, не будем спорить. Я ничего не имею против цветных. Но они не покупают у меня шляпок. Девушка, должно быть, нашла эту чалму, или украла, или получила в подарок, или купила на барахолке. Так что, даже если я напрягусь и вспомню, кому я ее продала, будет несправедливо втягивать мою клиентку в уголовную историю, согласны? ― В голосе Дениз была некоторая наигранность, отзвук дневных мурлыканий с покупателями.

― Если бы вы постарались, миссис Гринкер, я думаю, вы бы вспомнили.

― Может, да, а может, и нет. ― Она заволновалась, и голос стал более естественным. ― А даже если бы и вспомнила? Это было бы нарушением профессиональной тайны.

― Модистки дают клятву?

― У нас свои представления о порядочности, ― глухо сказала она. ― А-а, ч-черт! Я не хочу по глупости терять постоянных покупателей. Те, что в состоянии осилить мои цены, почти все повымирали, как пристойные мужчины.

Я тут же постарался изобразить из себя пристойного мужчину.

― Я не вправе назвать вам имя своей клиентки, но она связана с семейством Синглтонов.

― Чарльзов Синглтонов? ― произнесла она медленно и отчетливо, как будто продекламировала строку из любимого стихотворения.

― Угу.

― Как поживает миссис Синглтон?

― Не очень хорошо. Беспокоится за сына...

― Это убийство связано с ним?

― Я пытаюсь это выяснить, миссис Гринкер. Но мне никогда не удастся это сделать без некоторого содействия.

― Простите. Миссис Синглтон не принадлежит к числу моих покупательниц... Боюсь, она заказывает себе шляпки в Париже... но, конечно же, я о ней знаю. Входите.

Дверь открывалась прямо в гостиную, обшитую панелями красного дерева. В камине из красного кирпича слабо мерцал газовый обогреватель. Комната была теплая, обшарпанная и пахла котами.

Она жестом пригласила меня устроиться на кушетке, прикрытой ковром. На кофейном столике красного дерева рядом с кушеткой пузырилась кружка пива.

― Я как раз собиралась пропустить на сон грядущий. Давайте и вам принесу.

― Не возражаю.

Она вышла в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь.

Когда я сел на кушетку, из-под нее выскользнул пушистый серый кот и вспрыгнул мне на колено. Его урчание то стихало, то нарастало, как гудение далекого самолета. Мне послышались звуки тихого голоса. Дениз долго не возвращалась.

Я сошвырнул кота на пол и подкрался к двери, за которой она скрылась. Дениз говорила отрывистыми телефонными фразами: «Он уверяет, что работает на миссис Синглтон». Тишина, нарушаемая только слабым потрескиванием в мембране. Потом: «Абсолютно. Нет. Обещаю вам. Конечно, я прекрасно понимаю. Я и хотела узнать ваше мнение». Опять шуршащая тишина. Наконец Дениз сладко пропела: «Спокойной ночи», и повесила трубку.

Я на цыпочках вернулся к кушетке, сопровождаемый котом, который вился у моих ног. Когда я сел, он стал тереться боками о мои брюки, с женской умильностью заглядывая мне в глаза.

Я сказал:

― Брысь!

Как раз в этот момент Дениз вошла в комнату с пенящимися кружками в руках. Она просюсюкала коту:

― Злые дядьки не любят кисулек?

Кот и ухом не повел.

Я сказал:

― Есть одна история про Конфуция, миссис Гринкер. Он жил в до-коммунистическом Китае.

― Я знаю, кто такой Конфуций.

― Так вот, в соседней деревне сгорела конюшня, назовем ее Белла-Сити. Конфуций прежде всего спросил, не пострадали ли люди. Лошади его не интересовали.

Дениз это задело. Пена перелезла через края кружек и побежала по ее пальцам. Она поставила кружки на кофейный столик.

― Можно любить кошек и людей одновременно, ― без уверенности сказала она. ― У меня сын в колледже, хотите верьте, хотите нет. У меня даже был когда-то муж. Где-то он сейчас?

― Я займусь его поисками, когда покончу с этим делом.

― Не затрудняйтесь. Вы будете пить пиво? ― Она сидела на краешке кушетки, вытирая мокрые руки салфеткой.

― Я расследую дело об убийстве и об исчезновении человека. Если бы вашу кошку переехала машина и кто-нибудь заметил ее номер, вы бы потребовали вам его назвать. Кому вы сейчас звонили?

― Никому. Кто-то ошибся номером. ― Ее руки мяли мокрую салфетку, вылепливая маленькую чашечку, напоминавшую по форме женскую шляпку.

― Телефон не звонил.

Она посмотрела на меня мученическим взглядом.

― Эта женщина ― моя постоянная покупательница. Я могу за нее поручиться. ― В ней говорили разом и корысть и порядочность.

― Как шляпка оказалась у Люси Чэмпион? Ваша покупательница это объяснила?

― Конечно. Поэтому нет никаких оснований замешивать ее имя в эту историю. Люси Чэмпион у нее служила. Потом она сбежала, прихватив шляпку и еще кое-что из вещей.

― Что из вещей? Украшения?

― Откуда вы узнали?

― Сорока на хвосте принесла. Только «сорока» не совсем подходящее слово. Миссис Ларкин больше похожа на пони.

Дениз никак не прореагировала на имя. Ее быстрые пальцы машинально превратили салфетку в миниатюрную чалму. Она вдруг это заметила и кинула бумажку коту. Кот принялся катать ее по полу.

Женщина в раздумчивости покачивала головой. Металлические кольца в ее ушах глухо позвякивали, словно прыгающие мысли.

– Все это как-то путано. Ладно, давайте выпьем. ― Она подняла кружку. ― За путаницу. «И все сокроет тьма»[1].

Я протянул руку за пивом. Осевшие пружины кушетки бросили нас друг к другу, столкнув плечами.

― Откуда вы это вытащили?

― Как ни странно, я тоже когда-то училась в школе. Еще до того, как тяжело заболела искусством. Какое вы назвали имя?

― Арчер.

― Да это я помню. Имя женщины, которая рассказывала про украшения.

― Миссис Ларкин. Возможно, оно вымышлено. Она просила называть ее Уной.

― Маленькая, черная? Лет пятидесяти? Мужеподобная?

― Точно. Она ваша покупательница?

Дениз нахмурилась в кружку, задумчиво сделала несколько глотков, потом повернула ко мне свое широкое лицо с пузырчатыми усиками.

― Мне бы не следовало с вами откровенничать. Но раз она пользуется вымышленным именем, значит, что-то тут нечисто. ― Решимость сделала жесткими ее черты: ― Вы никому не передадите мои слова, ни ей, ни кому-то другому? Мое дело сторона. Мне нужно поднимать мальчишку. Я не хочу неприятностей.

― И Уна не хочет, или как там ее?

― Уна Дюрано. Мисс Уна Дюрано. Во всяком случае, здесь она известна под таким именем. А откуда она вам знакома?

― Когда-то я на нее работал, совсем недолго. ― Сегодняшнее утро казалось мне очень далеким.

― Откуда она взялась?

― Понятия не имею. Мне гораздо интересней, где она сейчас.

― Ну, ладно, доносить так доносить, ― передернувшись, сказала Дениз. ― Она живет в поместье Пеппермил. Сняла его в начале прошлой весны. Я слышала, она платит за него фантастические деньги: тысячу долларов в месяц.

― Так, значит, бриллианты не поддельные?

― О нет, не поддельные.

― А где это поместье Пеппермил?

― Сейчас расскажу. Но вы ведь сегодня к ней не отправитесь? ― Ее сильные пальцы сжали мое запястье. ― Если отправитесь, она поймет, что я наябедничала.

― Это не школа, Дениз, это реальная жизнь.

― Я знаю. Но это моя личная реальная жизнь. Ста долларов, которые она заплатила за чалму, мне хватило, чтобы заплатить месячную аренду.

― А в каком это было месяце?

― По-моему, в марте. Она тогда появилась в моем магазине впервые. Потом она еще кое-что у меня покупала.

― Ваши шляпки должны были ее очень украсить, если это вообще возможно.

― Практически невозможно. В ней совсем нет женственности. Кстати, чалму она покупала не для себя. Она расплатилась стодолларовой бумажкой. Но примеряла шляпку другая женщина и прямо в ней и вышла. ― Дениз все еще обхватывала когтистой лапкой мое запястье, как птица, которая устроилась на ночь на удобном насесте. Поэтому она почувствовала, как напряглись мои мускулы. ― Что случилось?

― Другая женщина. Опишите мне ее.

― Красавица, гораздо моложе мисс Дюрано. Фигуристая блондинка с удивительными синими глазами. В моей шляпке она выглядела настоящей принцессой.

― Она жила в поместье мисс Дюрано?

― Не могу сказать, хотя я их несколько раз видела вместе. Блондинка больше в мой магазин не заглядывала.

― Вы не уловили ее имя?

― К сожалению, нет. А это важно? ― Ее пальцы как будто прощупывали мой пульс.

― Я пока не знаю, что важно, а что нет. Но вы мне очень помогли. ― Я поднялся, высвободив руку.

― Вы не допьете пиво? Сегодня вам нельзя туда ехать. Уже за полночь.

― Я только взгляну на особнячок. Где это?

― Лучше не надо. Во всяком случае, обещайте, что не будете с ней разговаривать. Хотя бы сегодня.

― Не надо было ей звонить. Я вам лучше пообещаю другое. Если я найду Чарльза Синглтона, то куплю в вашем магазине самую дорогую шляпку.

― Для жены?

― Я не женат.

― Ой! ― Она осеклась. ― Ну, ладно. Чтобы попасть в Пеппермил, вы выезжаете на океанский бульвар, сворачиваете налево и едете до конца города. Минуете кладбище. Это первое большое поместье за кладбищем. Вы узнаете его по оранжереям. И еще там собственное летное поле.

Она тяжело поднялась и проводила меня к двери. Кот разорвал салфеточную чалму на мелкие клочки, и они усыпали паркет, как грязные снежинки.

Глава 15

Я опять выехал на океанский бульвар и свернул на юг. Свежий бриз ворвался в окно машины и пахнул мне в лицо влагой и морскими запахами. За шумящими пальмами, по стволам которых скользил свет моих фар, струилось лунным серебром море.

Бульвар оторвался от берега и стал подниматься на холм, где, как ревматические старики, толпились истерзанные ветрами сосны. Вдруг рядом с дорогой выросла каменная стена. Шуршание шин и рокот мотора стали слышнее. За стеной мраморные ангелы устремлялись в небо, святые простирали руки в железном благословении.

Кладбищенская стена внезапно кончилась, и замелькали пики высокой металлической ограды. Сквозь нее проглядывал широкий газон, зарастающий бурьяном, а за ним ровное поле, в конце которого виднелся ангар из рифленого железа с ветряком на крыше. Я сбросил скорость.

Тяжелые чугунные ворота висели на столбах, похожих на обелиски. К одному из них была привинчена большая доска с надписью: «Продается». Я вышел из машины и толкнул ворота. Цепь с висячим замком, натянувшись, звякнула. Сквозь чугунные узоры мне была видна длинная прямая аллея с двумя рядами кокосовых пальм, ведущая к массивному дому с пристройками. В конце одного крыла блестела покатая стеклянная крыша оранжереи.

Ворота не производили впечатления неприступных. По чугунным листьям можно было легко вскарабкаться наверх. Я выключил фары и перелез во двор. Сделав большой круг по непролазному бурьяну, я наконец выбрался к дому. Бродячая луна сопровождала меня в моем путешествии.

Здание было построено в стиле испанского ренессанса и сильно попахивало инквизицией. Узкие окна, забранные причудливыми решетками, прятались в глубине толстых каменных стен. Вертикальные черные полосы перерезали желтый прямоугольник освещенного окна во втором этаже. Мне был виден потолок комнаты с пляшущими на нем неясными тенями. Спустя некоторое время тени приблизились к окну и слились в человеческую фигуру. Я повалился навзничь и запахнул лацканы пиджака, прикрыв ими светлую рубашку.

В высоком желтом прямоугольнике показались голова и плечи. На призрачно бледном лице под всклокоченной шевелюрой выделялись черные глаза. Они были обращены к небу. Я перевел взгляд на темно-синий купол, омытый лунным светом и обрызганный звездами, недоумевая, что человек у окна мог там видеть или искать.

Он пошевелился. Две бледные руки отделились от темного силуэта и схватились за прутья, между которыми просвечивало его лицо. Человек стал качаться взад-вперед, и я различил у него над ухом белую отметину. Его плечи дергались. Казалось, бедняга пытается вырвать прутья из их каменных гнезд. При каждой неудачной попытке он низким гортанным голосом выкрикивал одно слово:

― Кошмар! Кошмар! Кошмар!

Он произнес его сорок или пятьдесят раз, делая яростные рывки, бросавшие его тело то на решетку, то в пустоту. Потом исчез так же внезапно, как и появился. Я наблюдал за тем, как его тень медленно удаляется от окна, постепенно теряя человеческие очертания.

Перебежав к стене, я двинулся вдоль нее к окну первого этажа, в котором маячил слабый свет. Оно выходило в длинный коридор с округлым потолком. Свет проникал через открытую дверь в конце коридора.

Прислушавшись, я уловил еле различимую музыку, легкое джазовое почиркиванье и пошлепывание по завесе тишины.

Я обогнул дом с левой стороны, миновал ряд запертых гаражных дверей, теннисный корт в заплатках чахлой травы, небольшой овражек, заполоненный опунциями.

Овражек, расширяясь, переходил в обрыв, нависающий над морем. Море под обрывом поднималось к горизонту, как рифленая металлическая крыша.

Я вернулся к дому. Между ним и овражком находился мощеный дворик, окруженный цветочными кадками. Там пылились и ржавели железные столы и стулья ― реликвии ушедших в небытие купальных сезонов. Во дворик падал свет из окна над моей головой. Оттуда неслись звуки джаза, как музыка танца, на который меня не пригласили.

Окно не было зашторено, но мне открывался только потолок с черными балками и верхняя часть дальней стены. Дубовые панели были завешаны портретами плоскогрудых женщин в кружевных чепцах и узкоплечих мужчин с моржовыми усами в черных викторианских сюртуках. Они изображали чьих-то предков, не Униных. Уну отштамповала машина.

Приподнявшись на цыпочки, я увидел Унину макушку в черных каракулевых завитках. Она сидела у окна. Напротив нее сидел молодой человек. Вытянув шею, я смог разглядеть его профиль, тяжелый и оплывший, с подушками под подбородком, вокруг рта и глаз. Надо лбом непокорно щетинились короткие светло-каштановые волосы. Молодой человек был поглощен чем-то, что находилось между ним и Уной ниже уровня подоконника. По движениям его глаз я догадался, что они играют в карты.

Музыка смолкла и заиграла опять. Это была все та же старая пластинка, «Сентиментальная леди», заводившаяся вновь и вновь. Сентиментальная Уна, сказал я себе, и в эту минуту раздался вой. Отдаленный и приглушенный несколькими стенами, он то усиливался, то замирал, как вой койота под луной. Или человека? У меня по спине забегали мурашки. Я услышал Унин голос:

― Ради бога, заставь его замолчать.

Мужчина с ежиком поднялся и стал виден по пояс. На нем был белый тиковый халат медбрата или санитара, но их сноровки ему явно недоставало.

― Что мне сделать? Привести его сюда? ― Он по-женски стиснул руки.

― Похоже, придется.

Вой опять усилился. Голова санитара повернулась, потянув за собой тело. Он отошел от окна и исчез из поля моего зрения. Уна встала и удалилась в том же направлении. Ее плечи облегал строгий черный пижамный жакет. Музыка заиграла громче. Она выплескивалась из дома, как черные волны прибоя, и, как зов тонущего, ее перекрывал дикий человеческий вопль. Внезапно вой прекратился. Его эхо захлестнула музыка.

Спустя некоторое время в комнате раздались голоса. Первым сквозь музыку прорвался голос Уны:

― Разламывается голова... хоть каплю покоя... тишины...

Потом послышался уже знакомый мне гортанный голос, сначала тихий, а потом перешедший в крик:

― Не могу. Это ужасно. Творятся чудовищные вещи. Я должен помешать.

― Конечно, конечно, только помешанный и может помешать. ― Это был тенорок молодого человека, подрагивающий от смеха.

― Оставь его! ― взвизгнула Уна. ― Пусть он выговорится. Ты что хочешь, чтобы он орал всю ночь?

Опять все поглотила музыка. Я перешагнул через цветочную кадку во дворик и оперся на один из ржавых столов. Он показался мне устойчивым. Воспользовавшись стулом, как ступенькой, я взобрался на него. Стол пошатнулся, и я пережил момент ужаса, пока он не выровнялся. Когда я выпрямился, моя голова оказалась как раз на уровне подоконника всего в десяти футах от окна.

В дальнем конце комнаты Уна склонилась над радиолой. Она уменьшила громкость и направилась прямо к окну. Я инстинктивно пригнулся, но ее взгляд был устремлен не на меня. С выражением, в котором мешались бешенство и снисходительность, она смотрела на человека, стоявшего в центре комнаты. Человека с белой, будто выжженной молнией, отметиной над ухом.

Его хилое тельце утопало в красном парчовом халате, словно снятом с великанского плеча. Даже его лицо, казалось, усохло под кожей. На месте скул у него висели бледные брыли, мотавшиеся при движении челюстей.

― Чудовищные вещи! ― прорезал тишину его гортанный вскрик. ― Творятся и творятся. Я отогнал от мамы собак. Они распяли папу. Я вылез из трубы, а он там на горе. Сует мне в нос ногти и говорит, что всех перерезал, всех перебил. Это их последний трамвай. Я нырнул на дно, а там мертвые мальчики. Старьевщики зазнались, у них в штанах пушки. ― Последовала мешанина англосаксонских и итальянских непристойностей.

Санитар в белом халате сидел на подлокотнике кожаного кресла. Падавший на него сзади свет торшера придавал ему сходство с надувным розовым слоном. Как болельщик на боковой линии, он подзадорил:

― Покажи им, Дюрано. У тебя отличный удар, старик.

Уна набросилась на него, вытянув вперед шею, как злая гусыня:

― Для тебя он господин, жирное ты ничтожество! Зови его господин!

― Хорошо, господин Дюрано. Простите.

Человек, носивший это имя, поднял лицо к свету. Черные пустые глаза блестели под нависшими бровями, как вдавленные в мягкое тесто угли.

― Господин районный прокурор! ― с жаром продолжал он. ― Он говорит, в реке крысы, крысы везде. Он говорит, уничтожить их всех. Крысы в питьевой воде, плавают по моим жилам, господин доктор прокурор. Я поклялся их перебить.

― Ради бога, дай ему пистолет, ― сказала Уна. ― Пора с этим кончать.

― Ради дорогого боженьки, ― подхватил Дюрано. ― Я видел его на горе, когда вылез из трубы. У него лошадиные ногти, а маму кусают собаки. Он дал мне ружье, говорит, спрячь в штаны, у тебя в жилах крысы. Я сказал, я их перебью. ― Его тощая рука нырнула, как ласка, в карман халата и вынырнула пустая. ― Они забрали мое ружье. Как я могу их перебить, если они забрали мою пушку? ― Он поднял кулаки и принялся в остервенении колотить себя ими по лбу. ― Отдайте мое ружье!

Уна с такой скоростью понеслась к проигрывателю, как будто ее подгонял ураган. Запустив его на полную громкость, она вернулась к Дюрано, шаг за шагом преодолевая сопротивление психического ветра, гулявшего в комнате. Толстый санитар задрал халат и вытащил из-за пояса пистолет. Дюрано неуверенно за него ухватился. Санитар и не подумал его отталкивать. Дюрано вырвал пистолет и отступил с ним назад.

― Слушай меня! ― приказал он и разразился потоком грязных ругательств, как будто они скопились у него во рту и он спешил их выплюнуть. ― Эй вы, двое, руки за голову!

Санитар повиновался, Уна вытянулась рядом с ним, подняв руки и поблескивая перстнями. Ее лицо ничего не выражало.

― Вот так, ― рявкнул Дюрано. На лбу, по которому он себя молотил, выступили красные пятна. Обвислые губы продолжали шевелиться, но музыка заглушала его слова. Он наклонился вперед, сжимая оружие побелевшими от напряжения пальцами. Казалось, пистолет позволяет ему удержаться на ногах в бушующем океане музыки.

Уна что-то тихо сказала. Санитар, слабо улыбнувшись, опустил глаза. Дюрано, подскочив, три раза выстрелил ему прямо в живот. Санитар раскинулся на полу, уронив голову на заброшенную назад руку. На его лице была все та же слабая улыбка.

Дюрано три раза пульнул в Уну. Она скрючилась, зверски гримасничая, и повалилась на диван. Дюрано оглядел комнату в поисках новых жертв. Никого больше не обнаружив, он опустил пистолет в карман халата. Когда пошла пальба, я понял, что пистолет игрушечный.

Уна поднялась с дивана и приглушила музыку. Дюрано наблюдал за ней без удивления. Оживший человек в белом препроводил его к двери. На пороге Дюрано оглянулся. Он мечтательно улыбался, разбитый им самим лоб вспух и начал синеть.

Уна усиленно замахала ему, как мать ребенку, и махала до тех пор, пока санитар не вывел его из комнаты. Тогда она села за карточный столик у окна и принялась тасовать колоду. Сентиментальная Уна.

Я покинул свой наблюдательный пункт. Далеко внизу волны играли с песком, ритмически булькая и посапывая, как бессмысленные младенцы.

Я опять обогнул дом и вернулся к фасаду. Зарешеченное окно во втором этаже все еще было освещено, и по потолку бродили тени. Я подошел к двенадцатифутовой парадной двери из резного черного дуба. Именно в такую дверь хорошо молотить прикладом. Я встал на заросшую сорняками клумбу, упер подбородок в железные перила крыльца, положил палец на курок пистолета в кармане пиджака. И решил, что день не прошел даром.

Я не имел ни улик, ни власти, которые позволили бы мне взять Уну под арест. А пока я не заполучил либо то, либо другое, лучше было оставить ее там, где я всегда мог опять ее найти ― в лоне семьи.

Глава 16

Дорожный столб на горном перекрестке был изрешечен пулями незадачливых охотников. Из него торчали четыре белые стрелки. Одна указывала туда, откуда я приехал: Арройо-Бич ― 7 миль. Одна вперед: Белла-Сити ― 34 мили. Одна вправо: Игл-Лукаут ― 5 миль. Одна влево: Скай-Рут. Пятый путь, никак не обозначенный, уходил прямо вверх, туда, где по головоломным голубым трассам совершал виражи сокол. Было ясное раннее утро.

Я сел за руль машины и повернул на Скай-рут. Это была извилистая щебенчатая дорога, повторявшая контуры горного склона. Слева от меня гора обрывалась в каньон, в котором виднелись редкие крыши. Далеко за каньоном, неподвижное, как вино в чаше, лежало море, окаймленное тонкой белой дугой Арройо-Бич.

Я миновал несколько сельских почтовых ящиков на столбах. От них круто спускались вниз узкие дорожки. На почтовом ящике номер 2712 красными четкими печатными буквами было написано: Хайхолм, О. Уайлдинг, эсквайр. Дорожка вела к отлогой поляне почти на самом дне каньона. В ее глубине, между белыми дубами, прятался маленький каменный домик.

Во дворе копошились цыплята. Седая псина повернула ко мне свой пегий нос и подняла бровь, отказываясь освободить проезд. Я закрепил тормоз и вышел. Собака апатично зарычала, но не пошевелилась. Серый гусак зашипел и помчался ко мне, хлопая крыльями. Не добежав до меня, он метнулся в сторону и скрылся в кустах. Где-то в лесу на дне каньона боевыми кличами индейцев перекликались мальчишки.

Человек, вышедший из дома, мог сам сойти за индейца. Он был одет в грязные полотняные шорты, а больше ничем не прикрытое тело казалось обуглившимся от солнца. Его черные с проседью прямые волосы свисали вдоль лица длинными прядями.

– Привет, ― сказал он, разыгрывая беззвучную увертюру на клавиатуре ребер. ― Правда, прозрачный денек? Надеюсь, вы обратили внимание на качество света? Какое-то особенное качество. Уистлер[2] мог бы его схватить, я нет.

― Мистер Уайлдинг?

― Собственной персоной. ― Он протянул мне перепачканную красками ладонь. ― Рад вас видеть. Рад видеть кого угодно и что угодно. Вам когда-нибудь приходило в голову, что свет создает ландшафт, а значит, мир каждый день создается заново? С определенной точки зрения, с моей точки зрения.

― Никогда не приходило.

― Что ж, подумайте об этом, ― серьезно сказал он. ― Свет создает ландшафт из древнего черного хаоса. Мы, художники, пересоздаем его. Выходя утром из дома, я не могу не ощущать себя Богом во второй день творения. Или в третий? В общем, это не важно. Я отрешился от времени. Живу в чистом пространстве.

― Мое имя Арчер, ― перебил я, опасаясь быть погребенным под лавиной слов. ― Две недели назад...

– Прошу простить мою одичалость. Я так редко вижу людей, что готов всякого заговорить до смерти. Вас зовут Арчер[3]? Вы случайно родились не под созвездием Сагиттариуса[4]? Если бы это было так, ― заключил он неловко, ― было бы смешно.

― Как ни странно, мое первое имя ― Сагиттариус. Смешнее не бывает.

Уайлдинг разразился высоким пронзительным смехом, похожим на гогот пересмешника. Мальчишки вторили ему своим улюлюканьем.

― Так кто вы? ― спросил наконец он. ― Зайдите и выпейте чайку. Я только что заварил.

― Я детектив.

― По поводу Синглтона?

― Да.

― О! ― Приглашение угоститься чайком больше не возобновлялось. ― Я не могу ничего добавить к тому, что уже рассказал другим.

― Я работаю один. Я с другими не разговаривал и не знаю, что им известно и что они по этому поводу думают. Мое личное впечатление, что он мертв.

― Чарльз мертв? ― От удивления или иного чувства его выдубленное лицо сморщилось, словно его стянула тугая резинка. ― Было бы жаль. Ему всего двадцать девять. Почему вы решили, что он мертв?

― По аналогии. Вчера была убита женщина, очевидно знавшая, что случилось с ним.

― Блондинка? Убита?

― Негритянка. ― Я рассказал ему про Люси.

Он сидел по-индейски на корточках, упершись локтем в торчащую голую коленку, и чертил пальцем по пыли. Сперва обозначился силуэт гроба, который затем превратился в контуры маски, немного напоминавшей его собственное лицо. Подошла курица и клюнула его в запястье.

Уайлдинг встал и легонько шлепнул себя по глазам рукой, нарисовавшей гроб.

― Вот оно, твое символистическое мышление в самом жутком его проявлении. Иногда мне кажется, что моя святая мать согрешила с индейцем. ― Он стер рисунок обутой в сандалию ногой, не переставая говорить: ― Художник превращает события в зрительные образы, поэт превращает события в слова. А что делает человек действия, Арчер? Переживает их?

― Я думаю, ваш друг Синглтон переживал. Насколько я понял, он был вашим другом, или остается.

― Конечно. Я знал его еще школьником. До того, как мои картины стали продаваться, я работал в Арройо школьным учителем. И он приезжал сюда каждое лето почти десять лет подряд. Отсюда видна его халупа.

Он показал вдоль каньона на север. Почти в самом его начале, примерно в полумиле от жилища художника, среди зеленых дубов тускло поблескивал коричневой краской приземистый бревенчатый сруб.

― Я сам помогал ему ее строить, летом сорок первого. Там всего одна комната, но Чарльз любил называть ее своей студией. После первого года в Гарварде он вернулся с идеей стать поэтом. Мамашин дом на холме давил на него. Иона, и ее дом ― не знаю, знакомы ли они вам, ― покрыты коростой традиции, не той традиции, которой может питаться начинающий поэт. Чарльз сбегал от них сюда. Он называл этот каньон долиной душетворения.

― Я бы хотел взглянуть на его дом.

― Я с вами.

Уайлдинг устремился к моей машине, я последовал за ним. Я выбрался на щебенчатую дорогу, прорезанную в стене каньона, и свернул по ней налево. На втором по счету почтовом ящике было написано имя Синглтона. Опять свернув налево, я нырнул в каньон. Примерно на полпути до дна, на естественном выступе между сходящимися стенами каньона, стоял бревенчатый домик. Выйдя из машины, я увидел, что его дверь запечатана.

Я повернулся к Уайлдингу:

― Вы мне не сообщили, что дом опечатан. Шериф не исключает насилия?

― Он мне не исповедовался, ― отбрил меня Уайлдинг. ― Когда я ему сказал, что слышал выстрел, он не слишком взволновался.

― Выстрел?

― Простите, я думал, вы знаете. В субботу поздно вечером отсюда донесся выстрел. Я тогда не придал этому значения, потому что здесь постоянно стреляют ― и в охотничий сезон, и не в охотничий. Когда они меня расспрашивали, я, конечно, об этом упомянул. По-моему, они после этого тщательно обследовали местность. Ни пули, ни каких-то других следов они не нашли.

― Естественно, если она попала в Синглтона.

― Боже упаси. Вы что, действительно считаете, что Чарльза могли застрелить в его собственном доме?

― Если бы полиция не подозревала, что здесь что-то произошло, дверь бы не запечатали. Что еще вы слышали в тот вечер?

― Ничего, абсолютно ничего. Единственный выстрел около одиннадцати, и все. По дороге промчалось несколько машин, но тут всегда допоздна движение.

Уайлдинг подошел к большому окну, вырубленному в передней стене симметрично двери. Поднявшись на цыпочки, он стал смотреть в щель между полузадернутыми монастырски коричневыми занавесками.

Я заглянул через его плечо в квадратную пронизанную лучами комнату, отделанную с деревенским роскошеством полированным деревом, домотканым полотном и медью. Никаких признаков беспорядка. Прямо напротив двери, над камином с медным дымоходом, висел портрет в светлой деревянной рамке. Написанный маслом красивый мальчик смотрел поверх наших голов в пятимильную даль залитого солнцем каньона.

― Это Чарльз, ― прошептал Уайлдинг, как будто мальчик в рамке мог его услышать. ― Моя работа, мой ему подарок. В двадцать лет, когда я его писал, он был похож на юного Шелли. К сожалению, теперь уже нет. Чарльз потерял свою эфирность во время войны, когда связался с этой женщиной. А может, виновата война. Наверно, у меня предубеждение против женщин. Сам я закоренелый холостяк.

― Вы говорите о блондинке?

― А разве я говорил? Это нечаянно. ― Он повернулся и положил мне на плечо коричневую руку. ― Послушайте, приятель, вы работаете на старую леди? Если да, я умолкаю. Естественно, от шерифа я ничего не утаил.

― Все, что вы скажете, останется между нами.

Его яркие черные глаза впились в мое лицо, как лесные клещи.

― А чем, простите за любопытство, вызван ваш интерес к Чарльзу?

― Меня наняла компаньонка миссис Синглтон.

― Сильвия Трин? Прелестная малышка, по уши влюблена в Чарльза. Но я не понимаю...

― Она знает про блондинку.

― Да. Я ей рассказал. Подумал, что так для нее будет лучше. Что бы там ни случилось, он никогда не женится на Сильвии. Чарльз не из тех, кто женится. Но я ей не открыл, как долго длится этот роман.

― Она сказала, что с начала лета.

― Я оставил ее в этом заблуждении. На самом деле он продолжается уже семь или восемь лет. Чарльз представил меня ей в том году, когда он вступил в армию. Ее звали Бесс, фамилии не припомню. Она была совсем молоденькая и страшно привлекательная, сногсшибательной окраски. Чистое совершенство, пока не открывала рот... но я не хочу сплетничать. ― И продолжал сплетничать: ― Вы знаете, у Чарльза всегда был пролетарский уклон. Несмотря на это или благодаря этому, любовь оказалась настоящей. Детки были без ума друг от друга. Только я употребил неправильное слово ― детки. Она уже вышла из детского возраста. У нее был муж. И Чарльза это устраивало. ― Он добавил задумчиво: ― Возможно, ему нужно было на ней жениться.

― Вы думаете, она его застрелила?

― У меня нет оснований так думать. Хотя это вероятно. Любая дама потеряет терпение, если кавалер семь лет ни на что не может решиться.

― Она была здесь в день его исчезновения?

― Откуда я могу это знать? Я видел в домике свет. Но с ней самой не встречался давно. У меня сложилось впечатление, что этим летом они часто сюда наезжали, практически каждую субботу.

― А раньше?

Он прислонился к запечатанной двери и задумался, скрестив на груди худые загорелые руки.

― Могу сказать, что их визиты не были продолжительными. Впервые Бесс появилась здесь летом сорок третьего, и тогда я с ней познакомился. Я захотел ее нарисовать. Чарльз приревновал и больше при ней меня не приглашал. Потом она исчезла до сорок пятого, когда Чарльз демобилизовался. В следующие два или три года я видел ее издалека довольно часто. Осенью сорок восьмого Чарльз вернулся в Гарвард изучать право, и я не видел их до нынешней весны. Возможно, она жила с ним в Кембридже. У Чарльза я о ней никогда не спрашивал.

― Почему?

― Я уже говорил, что он ревнив и скрытен в том, что касается его личных дел. Частично это вина матери. У миссис Синглтон строгие взгляды на отношения полов, если не сказать больше.

― Значит вам неизвестно, откуда она взялась, куда пропала, что делала в Арройо-Бич, кто ее муж?

― На все эти вопросы вынужден ответить отрицательно.

― Можете ее описать?

― Если найду слова. Это была юная Афродита, веласкесовская Венера с нордической головой.

― Пожалуйста, поищите слова попроще, мистер Уайлдинг.

― Северная Афродита, встающая из балтийских волн. ― Он улыбнулся своим воспоминаниям. ― Чистое совершенство, пока молчала. А когда открывала рот, становилось до жути ясно, что она изучала английский, если это можно назвать английским, в среде натуральных варваров.

― Насколько я понял, она была голубоглазой блондинкой далеко не голубых кровей.

― Синие балтийские глаза, ― упорствовал он. ― Волосы как колосья молодой пшеницы. Изобразить в красках, получится чересчур картинно. Но я тогда просто загорелся написать ее «ню». ― Его глаза выжигали в воздухе обнаженную фигуру. ― Только Чарльз и слышать об этом не захотел.

― Можете нарисовать ее по памяти?

― Могу, если захочу. ― Он пнул землю, как норовистый мальчишка. ― Человеческий материал меня давно не интересует. Теперь меня занимает только чистое пространство в лучах постижимого сияния природы. Вы улавливаете мою мысль?

― Не улавливаю.

― Во всяком случае, я не использую свое искусство ни в каких целях и никому не позволяю использовать.

― Ага. Весьма возвышенно. Вы отрешились от времени. А ваш друг в это самое время, возможно, попал в беду. В такой ситуации всякий спустился бы с облаков и сделал все, что в его силах, чтобы помочь.

Он посмотрел на меня горьким взглядом из-под сморщившихся век. Мне показалось, что он сейчас заплачет. Вместо этого он опять разразился своим резким нечеловеческим хохотом, отдавшимся по каньону эхом, похожим на крик затерявшейся чайки.

― Пожалуй, вы правы, мистер Сагиттариус. Если вы подбросите меня домой, я попробую свои силы.

Через полчаса он вышел из своего дома, помахивая листком рисовальной бумаги.

― Вот. Постарался схватить характерные черты. Это пастельный мелок, спрыснутый фиксативом, так что не скручивайте.

Я взял у него рисунок. Это был цветной набросок молодой женщины. Бледно-желтые косы уложены на голове венцом. В синих глазах глянцевый блеск эмали. Уайлдинг великолепно передал ее красоту, но в жизни она была старше, чем на портрете.

― Мне пришлось изобразить Бесс такой, какой я увидел ее впервые, ― проговорил он, словно угадав мои мысли. ― Так я ее себе представляю. Теперь она на семь-восемь лет старше.

― И уже не блондинка.

― Значит, вы с ней знакомы.

― Не слишком хорошо. Но собираюсь познакомиться получше.

Глава 17

Я взбежал на крыльцо дома доктора Беннинга и позвонил в дверь. Дырка, которую я продавил в углу стекла, была заделана картонкой, прилепленной скотчем. Доктор Беннинг появился на пороге без пиджака, с волочащимися по полу подтяжками. Его встрепанные волосы торчали, как клочки сухой травы вокруг розовой пустыни черепа. Он имел вид побитого старика, пока не начал говорить. Голос у него был резкий и раздраженный:

― Чем могу помочь? Это вы вчера меня дожидались?

― Я не на прием, доктор.

― Так что вам тогда нужно? Я только что встал.

― Вас еще не беспокоила полиция?

― Нет. Вы полицейский?

― Частный детектив, сотрудничающий с полицией. ― Я показал удостоверение. ― Мы расследуем убийство негритянской девушки по имени Люси Чэмпион. Вчера она здесь была.

― Вы за ней следили?

― Да.

― А не потрудитесь ли объяснить, зачем? ― При ярком утреннем свете было особенно заметно, что глаза у него блеклые и воспаленные.

― Меня наняли.

― И теперь ее убили?

― Она от меня ускользнула. Вчера около пяти я нашел ее уже с перерезанным горлом.

― Странно, что вы не связались со мной раньше. Ведь она моя пациентка, и я один из тех, кто видел ее незадолго до смерти.

― Я пытался это сделать вчера вечером. Ваша жена вам не сообщила?

― Я не имел возможности поговорить с ней сегодня утром. Ей нездоровится. Впрочем, может, войдете? Если соизволите подождать, пока я приведу себя в порядок, буду рад оказать посильную помощь.

Доктор втолкнул меня в приемную. Я слышал, как он прошаркал по лестнице на второй этаж. Через десять минут Беннинг спустился, свежевыбритый и одетый в стандартный мятый синий костюм. Опершись на стоявший в углу регистрационный столик, он закурил сигарету и протянул пачку мне.

― Благодарю, только после завтрака.

– Мне самому надо было бы поостеречься. Всегда предупреждаю пациентов о вреде курения на пустой желудок. Но таковы все доктора. Наш лозунг ― превентивная медицина, но половина из нас преждевременно умирает от переутомления. «Врач! исцели самого себя»[5]. ― Беннинг вместе с костюмом надел профессиональную личину.

― Я тут как раз по поводу преждевременной смерти, ― сказал я.

― Простите мою болтливость. ― В его улыбочке промелькнуло что-то похожее на мальчишеское обаяние. ― Я приобрел эту дурную привычку, пытаясь входить в контакт с пациентами. Так что с этой моей пациенткой, мисс Чэмпион? Вы говорите, ей перерезали горло, мистер... если не ошибаюсь, Арчер?

― Перерезали, и не ошибаетесь.

― Какую информацию вы хотите получить от меня?

― Ваши соображения, человеческие и профессиональные. Она вчера в первый раз пришла к вам в клинику?

― По-моему, в третий. Должен извиниться за бессистемность моих записей. В последнее время у меня нет квалифицированного помощника. Кроме того, очень много разовых посещений. Так заведено у людей, скажем, несостоятельных. Иногда есть только отметка в расчетной книге. Я помню, что она приходила сюда дважды: один раз, по-моему, в середине прошлой недели, и еще за неделю до этого.

― Кто ее к вам направил?

― Ее домохозяйка, миссис Норрис.

― Вы знакомы с миссис Норрис?

― Конечно. Она часто подрабатывала у меня сиделкой. По моему мнению, Анна Норрис ― чудеснейший тип негритянской женщины. Или, как сказала бы она сама, темнокожистой женщины.

― Ее сын подозревается в убийстве.

― Алекс? ― Он нервно вскинул ногу, стукнув каблуком о боковину стола. ― С какой стати он может подозреваться?

― Он оказался на месте преступления. Когда его арестовали, он струхнул и удрал. Вполне возможно, что он до сих пор в бегах.

― Даже если так, разве Алекса можно подозревать всерьез?

― Я полагаю, что нет. Лейтенант Брейк полагает, что да. Дело в том, что он был в близких отношениях с девушкой. Они собирались пожениться.

― Разве она не намного его старше?

― А сколько ей было лет?

― Я бы сказал, лет двадцать пять. Она была дипломированной медсестрой с несколькими годами стажа.

― А что ее беспокоило?

С его забытой в руке сигареты сорвался пепел. Он машинально раздавил его носком истертого черного ботинка.

― Что беспокоило?

― От чего вы ее лечили?

― Да, в общем-то, ни от чего особенного, ― ответил он после паузы. ― У нее были боли в животе, вызванные, по моему мнению, легкими спазмами толстой кишки. К несчастью, она слишком много знала о болезнях ― и вместе с тем слишком мало. Ей мерещилось, что у нее что-то злокачественное. Естественно, ничего подобного не было, просто легкое психосоматическое недомогание. Вы меня понимаете?

― Частично. Ее боли провоцировались нервами.

― Я бы не сказал, что нервами. ― Беннинг разошелся, демонстрируя мне свое просвещенное превосходство. ― Психосоматические заболевания провоцируются личностью в целом. В нашем обществе негры, а особенно такие профессионально подготовленные, как мисс Чэмпион, часто переживают разочарования, которые могут вести к неврозам. Сильная личность иногда загоняет начальный невроз вовнутрь, и он проявляется в физических симптомах. Я объясняю примитивно, но именно так обстояло дело с мисс Чэмпион. В жизни она чувствовала себя скованной, и ее дискомфорт выражался в спазмах. ― Он остановился, чтобы перевести дыхание.

― А что она делала в Белла-Сити?

― Сам хотел бы знать. Она уверяла, что ищет работу, но, по-моему, у нее не калифорнийский сертификат. Дорого бы дал за ее историю.

― Она из Детройта. Из бедной необразованной семьи. Это вам что-то говорит?

― О ее психической жизни не слишком много, согласны?

― А чем так важна ее психическая жизнь?

― Я сразу понял, что страх болезни не единственная ее фобия. В ней жил более глубокий и более абстрактный страх, имевший разные проявления. Я попытался ей это объяснить, помочь разобраться в себе, но она только разрыдалась и долго плакала у меня на плече. Тогда и выплыли другие ее страхи.

― Чего же она боялась?

Он раскинул руки, как лектор.

― Трудно даже сформулировать. Я не психиатр, хотя пытаюсь следить за литературой. ― Он оглядел свою обшарпанную приемную, и какой-то неясный импульс заставил его добавить: ― Чего нельзя сказать о моих коллегах в этом забытом богом городе.

― Ее страхи были реальными или воображаемыми?

― На этот вопрос я смог бы ответить, если бы был лучше информирован. ― Его глаза затуманились думой. ― Страх всегда субъективно реален. Разумнее было бы спросить, уместен ли он, оправдан ли ситуацией? Похоже, что в данном случае он был оправдан. Мисс Чэмпион казалось, что ее преследуют, что ее подстерегает смерть.

― Она говорила что-нибудь конкретное?

― Нет. Я не имел времени завоевать ее доверие. Об этом страхе преследования она впервые упомянула только вчера. Вы занимаетесь выяснением обстоятельств ее жизни и смерти, мистер Арчер. За ней действительно кто-то следил? И в конце концов ее настиг?

― Не знаю. Я сам за ней следил и умудрился все прошляпить. Если ее мучил страх, одной моей слежки было бы достаточно, чтобы она потеряла голову. ― Я заставил себя спросить: ― А вы не считаете, что она могла покончить с собой от ужаса?

Доктор Беннинг принялся шагать взад-вперед по дорожке, протоптанной от одной двери до другой. Когда он остановился и посмотрел на меня, вид у него был смущенный.

― Буду с вами откровенен. Я опасался за нее в этом смысле, вот почему и приложил все старания, чтобы рассеять ее тревоги.

― Вы полагали, что у нее мания самоубийства?

― Я этого не исключал. Больше ничего сказать не могу. Я не психиатр. ― Он неловко развел руками, изображая беспомощность. ― Ее рана допускает самоубийство?

― Пожалуй, она слишком глубокая. Брейк или судмедэксперт лучше ответят на этот вопрос. И Брейк наверняка захочет взять у вас показания.

― Я готов, если вы едете в участок.

Я сказал, что еду. Беннинг вышел в холл и нахлобучил шляпу. С прикрытой лысиной он выглядел куда моложе, но ему явно не хватало ни презентабельности, ни обеспеченности, чтобы соответствовать такой жене, какую он имел.

С порога доктор крикнул:

― Я ухожу, Бесс. Тебе ничего не нужно?

Молчание было ему ответом.

Глава 18

Грязно-белое кирпичное здание муниципалитета отличалось от окружающих магазинов и учреждений только флагштоком без флага, торчавшим посреди газончика с выжженной травой. Цементный спуск вел от парковки прямо к исцарапанной зеленой двери полицейского участка, находившейся с тыла. Перед дверью Беннинг оглянулся.

― Схождение в Аид, ― с кислой усмешкой сказал он.

Коридор с отвратительными зелеными стенами тускло освещался несколькими лампочками в проволочных сетках. Свежие ароматы мастики и полироля не заглушали смешанных запахов страха и карболки, нищеты и застарелого пота. В самом дальнем, самом темном углу, напротив двери с надписью: «Дежурный по отделению», на деревянной скамье громоздилась монументальная фигура.

Это была дородная негритянка в черном полотняном пальто. Волосы, выглядывавшие сбоку из-под ее черной фетровой шляпы, цветом и фактурой напоминали стальную мочалку. Когда она повернула к нам голову, я сразу же ее узнал.

Беннинг первым воскликнул:

― Миссис Норрис! ― И бросился к ней, вытянув вперед руки.

Она схватила их, подняв к нему свое тяжелое темное лицо.

― Как я вам рада, доктор. ― Ее исчерченные тенями нос, рот и подбородок походили на черный камень, обтесанный годами непогоды. Жизнь светилась только в ее горестных глазах. ― Они арестовали Алекса. Его обвиняют в убийстве.

― Это наверняка ошибка, ― сказал он мягким голосом сиделки, утешающей больного. ― Я знаю, Алекс хороший мальчик.

― Алекс хороший мальчик. ― Она вопросительно взглянула на меня.

― Это мистер Арчер, миссис Норрис. Он расследует это дело. Мистер Арчер только что мне говорил, что считает Алекса невиновным.

― Спасибо, мистер Арчер. Рада нашему знакомству.

― Когда его арестовали?

― Сегодня рано утром, на пустоши. Пытался перебежать в другой штат. Машина поломалась. Ничего лучше не удумал, дурацкая его башка, как дать деру. Теперь они его вдвоежды накажут, когда изловили.

― Вы наняли адвоката? ― спросил Беннинг.

― Да-да, мистера Сантану. Он на выходные уехал в Сьерру, но его экономка с ним связалась.

― Сантана хороший человек. ― Похлопав ее по плечу, он направился к двери дежурного. ― Я поговорю с Брейком и попытаюсь чем-то помочь Алексу.

― Я знаю, что вы добрый друг Алекса, доктор.

В словах женщины звучала надежда, но ее плечи уныло поникли. Увидев, что я намереваюсь сесть, она подобрала пальто и подвинулась, и мне послышалось, будто из бесчисленных полотняных складок вырвался невольный вздох. Я опустился на лесенку инициалов, вырезанных на мягком дереве скамьи.

― Вы знакомы с моим сыном, мистер Арчер?

― Вчера вечером я недолго с ним разговаривал.

― И вы не верите, что он виновен?

― Нет. Он обожал Люси.

Она подозрительно поджала свои толстые губы и спросила изменившимся голосом:

― Почему вы так говорите?

― Он сам так говорил. И вел себя соответственно.

Она примолкла. Некоторое время спустя робкая черная рука легко коснулась моего запястья и вернулась на необъятное лоно. В плоти среднего пальца утопало золотое обручальное кольцо.

― Вы на нашей стороне, мистер Арчер?

― На стороне справедливости, если могу ее отыскать. А если не могу, то на стороне изгоя.

― Мой сын не изгой, ― с достоинством произнесла она.

― Боюсь, что обращаться с ним будут как с изгоем. Не исключено, что его могут засадить за убийство. Единственный верный способ этого избежать ― найти настоящего убийцу. Так постарайтесь мне в этом помочь. ― Я глубоко вздохнул.

― Я верю, что вы праведный человек, мистер Арчер.

Разуверять ее я не стал.

― Располагайте мной, как знаете, ― продолжала она. ― То, что вы сказали, чистая правда. Мой мальчик помешался на этой женщине. Хотел на ней жениться. Я изо всех сил старалась этому помешать, и так и эдак. Алексу только девятнадцать, где ему помышлять о женитьбе. Я думала его образовывать. Я ему внушала, что темнокожистому неучу в этой стране делать нечего. И Люси ему не подходила. Она была старше Алекса, лет на пять, на шесть старше, и поведения беспутного. Я ее вчера выставила из дома, а она, вишь ты, как напоролась. Моя тут вина, каюсь. Уж очень я на нее вскинулась. Ей идти-то было некуда. Знать бы, что случится, пускай бы уж лучше оставалась.

― Вы не должны себя винить. Я думаю, то, что произошло, было неизбежно.

― Вы правда так думаете?

― Она несла непосильный груз.

― У меня было такое чувство. Да. Она боялась. ― Миссис Норрис доверительно приблизила ко мне свое большое, приятно оживившееся лицо. ― Я с самого начала чувствовала, что Люси Чэмпион навлечет на меня и на мой дом беду. Она из Детройта, а я сама там жила с маленьким Алексом. Вчера вечером, когда они пришли и сказали, что она убита, на меня словно свалилось все, чего я боялась в депрессию, когда мы с Алексом бегали из города в город, ища, куда бы приткнуться. Как будто мои страхи наконец меня догнали, здесь, в этой долине. После того, как я столько лет работала, рассчитывала, блюла свое честное имя.

Глядя в ее глаза, бездонные черные родники, изливавшие глубоко канувшее черное прошлое, я не знал, что сказать.

― Все я вру, ― опять оживилась она. ― Меня не волнует мое имя. Меня волнует мой сын. Я-то надеялась, что, если мы уберемся подальше от этих больших северных городов и будем жить в приличном собственном доме, я смогу вырастить его порядочным человеком, как хотел бы его отец. А он арестован.

― А где его отец? Хорошо бы ему быть рядом.

― Да, хорошо бы. Отец Алекса умер в войну. Мистер Норрис был главным старшиной американского флота. ― Она высморкалась с силой и выразительностью восклицательного знака и промокнула глаза.

Немного выждав, я спросил:

― Когда Люси Чэмпион появилась у вас в доме?

― Она прикатила в такси в субботу утром, еще до церкви. Сегодня, наверно, тому две недели. Обычно я по субботам дел не делаю, не люблю, но я же не могла ее прогнать ради своей прихоти. В пристойный отель ей здесь и нос нечего было совать, а большинство домов, где сдают комнаты нашему брату, для собаки не сгодятся. Речь у нее была приличная, одежда приличная. Сказала, что в отпуску, что хочет остановиться в частном доме. У меня боковая комната с весны пустует, а деньги мне очень даже требовались для Алексовой учебы. Она вроде мирная такая оказалась, хотя нервная и робкая. Даже выходила редко, только на ланч. Завтрак сама себе готовила, а обедала с нами. У нас пансион.

― Она хорошо ела?

― Вот вы кстати напомнили. Нет. Клевала, как птичка. Я ее даже пару раз спросила, может, стол мой не устраивает, но она как-то отвертелась.

― А она не упоминала ни про какую болезнь?

― Никогда, мистер Арчер. Ах, нет, что я, упоминала. На живот жаловалась. Какой-то невроз живота.

― И вы послали ее к доктору Беннингу?

― Я не посылала. Сказала, что если ей нужен доктор, так он хороший человек. Пошла она к нему или нет, не знаю.

― Пошла. И она никогда не говорила с вами о докторе Беннинге?

― Не припомню. Только в тот раз, когда я его рекомендовала.

― А она не упоминала о миссис Беннинг?

― Миссис Беннинг? У доктора Беннинга нет никакой жены.

― Я встретил ее вчера вечером в его доме. По крайней мере я встретил женщину, которая называет себя миссис Беннинг.

― Вы, наверно, имеете в виду Флориду Гутьеррес. Она работает у доктора. Он на ней не женится. Доктор Беннинг ни на ком не женится после беды с первой женой.

― Он вдовец?

― Разведенный. ― В ее голосе прозвучало неодобрение. Она быстро добавила: ― Я доктора вовсе не осуждаю, просто глупо было жениться на женщине настолько моложе себя... его. Эта белокурая Иезавель обманывала его без зазрения совести. В конце концов, как я и ожидала, она от него сбежала, и доктор с ней развелся. По крайней мере, я так слышала. ― Она осеклась. ― Типун на язык, повторяющий скандальные сплетни в праздник Господень.

― Как ее звали, миссис Норрис?

― Элизабет Беннинг. Доктор называл ее Бесс. Я не знаю ее девичьего имени. Он женился на ней в войну, когда служил врачом на флоте. Это было до того, как мы переехали сюда с севера.

― А как давно она его оставила?

― Года два назад, точно. Ему-то без нее было лучше, только я не смела об этом заикнуться.

― Похоже, она вернулась.

― Сейчас? В его дом?

Я кивнул.

Ее губы плотно сжались. Все ее лицо словно закрылось от меня. Недоверие к белым сидело в ней глубоко и прочно, как пласт горной породы, пролегающий через поколения.

― Вы не передадите, что я вам тут наговорила? У меня мерзкий язык, и я еще не научилась его сдерживать.

― Я пытаюсь вам помочь, а не навредить еще больше.

Она ответила не сразу:

― Я вам верю. Это правда? Она к нему вернулась?

― Она у него в доме. Неужели Люси никогда о ней не упоминала? Она три раза побывала у доктора, а миссис Беннинг работает у него регистраторшей.

― Никогда.

― Доктор сказал мне, что вы опытная сиделка. Вы не замечали у Люси каких-нибудь признаков болезни, физической или психической?

― Она мне казалась женщиной крепкой, только вот без аппетита. Но те, которые пьют, всегда мало едят.

― Она пила?

― Я обнаружила со стыдом и прискорбием, что она настоящая пьяница. И раз уж вы спрашиваете о ее здоровье, мистер Арчер, меня смущает одна вещь.

Она открыла защелку своего черного кошелька и стала в нем что-то нащупывать. Это оказался медицинский термометр в черном футлярчике из искусственной кожи, который она мне и вручила.

― Я нашла это после ее ухода в аптечке над раковиной. Только не стряхивайте. Я хочу, чтобы вы взглянули на температуру.

Я открыл футляр и стал вертеть тонкую стеклянную палочку, пока не увидел столбик ртути. Он застыл на сорока двух градусах.

― Вы уверены, что это ее?

Она указала на инициалы «Л. Ч.», написанные чернилами на футляре.

― Градусник явно принадлежал ей. Она медсестра.

― У нее ведь не могла быть такая температура, правда? Я всегда считал, что сорок два ― это смертельно.

― Так и есть, для взрослых. Я сама ничего не понимаю. Показать его полиции?

― Я бы показал. А вы не сможете мне рассказать подробнее о ее привычках? Вы говорите, она была тихая и робкая?

― Да, поначалу такая и была, все одна да одна. Все вечера просиживала в комнате с маленьким граммофоном, который с собой притащила. Я еще подумала, что для молодой женщины это странный способ проводить отпуск, и так ей и сказала. Она как захохочет, да не весело, а истерически. Тогда-то я поняла, что она вся напряженная, как пружина. Я даже начала чувствовать напряжение в воздухе, когда она была в доме. А она была в нем двадцать три часа из двадцати четырех, точно.

― Ее кто-нибудь навещал?

Она помедлила с ответом.

― Нет, никто. Она сидела в комнате и крутила свой джаз. Потом я обнаружила, что она пьет. Убираю как-то ее комнату, когда она отправилась в город за ланчем, выдвигаю ящик комода, чтобы положить на дно свежую бумагу, а там бутылки из-под виски. Три или четыре пустые пинтовые бутылки. ― Ее голос стал сиплым от негодования.

― Может, это успокаивало ее нервы?

Она пронзила меня взглядом.

― Алекс сказал мне то же самое, когда я с ним поделилась. Он стал ее защищать, и тут меня разобрало беспокойство, что бабенка и мальчишка живут под одной крышей. Это было в конце прошлой недели. Потом, в середине этой недели, в среду на ночь глядя, слышу в ее комнате топот. Стучу. Она открывает в шелковой пижаме, а у нее за спиной Алекс. Якобы она учит его танцевать. Ясно, чему она его учила, в красной-то шелковой пижаме, всяким беспутствам, и я высказала ей это прямо в лицо.

Ее грудь вздымалась от гнева, накатившего, как вторая волна землетрясения.

― Я сказала, что она превращает мой добропорядочный дом в кафе-шайтан и чтобы оставила моего сына в покое. Она сказала, что Алекс сам этого хочет, и он ее поддержал, сказал, что любит. Я обошлась с ней сурово. Красная шелковая пижама на ее бесстыдной плоти заставила меня забыть о любви к ближнему. Меня охватила грешная ярость, и я сказала, чтобы она отвязалась от Алекса или убиралась из моего дома в чем была. Я сказала, что готовлю своему сыну лучшее будущее, чем она в состоянии ему дать. Тут Алекс вмешался и сказал, что если уйдет Люси, он уйдет вместе с ней.

Так, в общем-то, и случилось. Материнский взгляд, казалось, искал образ сына во мраке, в который увлекла его за собой Люси.

― Но вы все же позволили ей остаться, ― сказал я.

― Да. Желание сына имеет надо мной власть. На следующее утро Люси сама ушла, но вещи оставила. Мне неизвестно, где она провела день. Знаю только, что она ездила куда-то на автобусе, потому что, вернувшись, жаловалась на дорожные неудобства. Вид у нее был разбитый.

― В четверг вечером?

― Да, в четверг вечером. Всю пятницу она была тихая и смирная, хотя какая-то озабоченная. Я видела, что у нее что-то на уме, и меня разобрал страх, уж не собирается ли она сбежать с Алексом. А ночью еще одна мерзость. Ну, думаю, если она останется, мы в мерзостях потонем.

― И что же это была за мерзость?

― Стыдно даже говорить.

― Это может быть очень важно. ― Вспомнив подслушанную мною ссору, я догадался, о чем умалчивала миссис Норрис. ― У нее был посетитель, да?

― Может, мне лучше вам рассказать, если это поможет Алексу. ― Она помолчала. ― Да, в пятницу ночью у нее был посетитель. Я слышала, как он вошел к ней через боковую дверь, и подсмотрела, как он вышел. Она развлекала мужчину, белого мужчину. В ту ночь я не стала с ней об этом говорить. Решила усмирить гнев. Я обещала себе помолиться и заснуть, но глаз не сомкнула. Люси встала поздно и ушла в город, когда я была в магазине. Вернувшись, она искушала моего сына. Она целовала его среди бела дня у всех на виду. Бесстыдная распутница. Я велела ей убираться, и она убралась. Мой мальчик захотел меня покинуть и уйти с ней. Тут я не удержалась и рассказала ему про мужчину.

― Лучше б вы удержались.

― Я знаю. Я каюсь. Это было необдуманно и недостойно. И ни к чему не привело. В тот же день она позвонила ему, и он полетел на зов. Я спросила, куда он идет. Он даже не ответил. Взял без разрешения машину. Тут я поняла, что, как бы ни повернулось, сын для меня потерян. Раньше мое слово было для него законом.

Вдруг она разрыдалась, уткнув лицо в ладони, как черная Рашель, оплакивающая разбитые упования всех матерей, черных, белых и желтых.

Дежурный сержант, появившийся в дверях, некоторое время молча наблюдал за ней. Потом произнес:

― Ей плохо?

― Нет, она беспокоится за сына.

― Имеет все основания, ― безразлично констатировал он. ― Вы Арчер?

Я ответил утвердительно.

― Лейтенант Брейк сейчас примет вас у себя в кабинете, если вы дожидаетесь.

Я поблагодарил, и сержант скрылся.

Приступ горя миссис Норрис прошел так же внезапно, как и начался. Она сказала:

― Прошу меня простить.

― Ничего, ничего. Вы должны помнить, что Алекс может оставаться порядочным человеком, даже если он вас ослушался. Он достаточно взрослый, чтобы принимать решения.

― С этим я могу смириться. Но покинуть меня ради доступной женщины ― это жестоко и неправильно. Она привела его прямо в тюрьму.

― Вам не нужно было пробуждать его ревность.

― Вы из-за этого перестали в него верить?

― Нет, но у него был мотив. Ревность ― опасный инструмент, и не стоит на ней играть, особенно без веских оснований.

― Да ясно, чем она занималась с белым мужчиной, поздно ночью, в своей комнате.

― У нее была только одна комната.

― Да.

― Где же еще она могла принимать посетителей?

― Я позволяла ей пользоваться гостиной. У меня хорошая гостиная.

― Вероятно, она хотела сохранить визит в тайне.

― Почему это, интересно узнать. ― Вопрос заключал в себе ответ.

― Есть масса причин, по которым мужчина может навестить женщину. Как он выглядел?

― Я видела его всего секунду, под уличным фонарем на углу. Обычный мужчина, среднего роста, средних лет. Походка немножко вялая. Лица я не рассмотрела.

― На одежду обратили внимание?

― Да. На голове какая-то нахлобучка ― то ли шляпа, то ли панама. Яркий пиджак. Брюки потемнее. По виду нереспектабельный.

― По сути тоже, миссис Норрис. Но могу вас уверить, что он приходил к Люси по делу.

― Вы с ним знакомы?

― Его зовут Макс Хейс. Он частный детектив.

― Как вы?

― Не совсем. ― Я собрался подняться, чтобы идти.

Она удержала меня, положив ладонь мне на локоть.

― Я слишком много наговорила, мистер Арчер. Вы по-прежнему верите, что Алекс невиновен?

― Конечно. ― Но меня тревожил мотив, которым она снабдила сына.

Почувствовав мое сомнение, миссис Норрис печально меня поблагодарила и отняла руку.

Глава 19

Кабинет Брейка, маленькая пустая каморка, был выкрашен той же зеленой краской, что и коридор. Под потолком на металлических креплениях висели батареи, извивавшиеся, как железные кишки. Единственное крошечное окошко высоко над головой выхватывало голубой квадратик неба.

Доктор Беннинг неловко сидел на жестком стуле у стены, держа на коленях шляпу.

Брейк в своей обычной оживленно-флегматичной манере говорил по телефону, стоявшему на его столе:

― Я занят, вы что, не слышите? Пусть дорожная инспекция разбирается. Я уже двадцать лет ничего общего с этим не имею.

Он повесил трубку и, словно граблями, прошелся пятерней по своим белесым волосам. Потом изобразил, будто только что заметил мое присутствие в дверном проеме.

― А! Это вы. Решили удостоить нас своим визитом. Входите и садитесь. Вот док говорит, что вы активно интересуетесь этим делом.

Я сел рядом с Беннингом, который виновато улыбнулся и приготовился что-то сказать, но Брейк продолжал:

― Раз ситуация такова, давайте сразу кое-что проясним. Я не играю в одиночку. Я приветствую всяческую помощь, от частных полицейских, от граждан, от кого угодно. Я, например, рад, что вы прислали дока, чтобы лишний раз освидетельствовать труп.

― Что вы думаете о самоубийстве?

Брейк отмахнулся от моего вопроса.

― До этого я еще доберусь. Сначала мы должны определиться. Если вы собираетесь заниматься этим делом, допрашивать моих свидетелей и вообще хлебать со мной из одного котла, я должен знать вашу позицию и позицию вашей таинственной клиентки.

― Та моя клиентка со мной порвала.

― Тогда что у вас за интерес? Вот док говорит, вы считаете, что мы стараемся упрятать за решетку мальчишку Норриса.

― Я не совсем так выразился, ― вмешался Беннинг. ― И я согласен с мистером Арчером, что парень, вероятно, невиновен.

― Это ваша точка зрения, Арчер?

― Да. Я хотел бы поговорить с Алексом...

― Еще успеете. Вас, часом, не его мамаша наняла? Чтоб путать мне карты.

― У вас мания преследования, лейтенант?

Его лицо на мгновение потемнело, как склон холма, по которому пробежала тень облака.

― Вы признали, что считаете Алекса невиновным. Прежде чем мы продолжим разговор, я хочу знать, вы что, выкапываете только те свидетельства, которые подтверждают ваше мнение, как чертов адвокат? Или вас интересует вся картина?

― Вся картина. Вчера меня наняла мисс Сильвия Трин. Компаньонка миссис Чарльз Синглтон.

Услышав последнее имя, Беннинг вытянул вперед шею.

― Это та женщина, у которой пропал сын?

― Точно, ― сказал Брейк. ― На прошлой неделе мы получили на него служебку. Потом нашли вырезку в вещах Чэмпион. Я все пытаюсь уяснить, как исчезновение такого богатея, как Синглтон, может быть связано с перерезанной глоткой здесь, в долине. Есть идеи, док?

― Я над этим не задумывался. ― Теперь он призадумался. ― На первый взгляд кажется, что это случайное совпадение. Например, некоторые мои пациенты носят с собой совершенно невероятные вещи ― и вырезки, и вообще всякую всячину. Эмоционально неуравновешенные женщины часто отождествляют себя с газетными знаменитостями.

Брейк нетерпеливо повернулся ко мне:

― А у вас, Арчер, есть мысли?

Я взглянул на длинное честное лицо Беннинга, задаваясь вопросом, много ли ему известно о подвигах его жены. В любом случае, не мне было его просвещать.

― Ничего стоящего. Все мои мысли вы на лету посшибаете из простой винтовки.

― Предпочитаю сорок пятый калибр, ― сказал Брейк. ― А что ваша клиентка? Мисс Трин, кажется?

― От мисс Трин я узнал кое-какие подробности исчезновения Синглтона. ― Я стал знакомить с ними Брейка, но достаточно выборочно, чтобы обеспечить его сотрудничество в Белла-Сити, не допуская его вмешательства в Арройо-Бич. О блондинке я даже не упомянул.

Утомленный моим купированным изложением, Брейк покусывал свои металлические нарукавные нашивки и теребил бумаги в ящике «Входящее». Беннинг слушал с напряженным вниманием.

Когда я закончил, доктор внезапно вскочил, держа шляпу наизготове:

― Вы меня простите, мужики, мне надо до церкви еще забежать в больницу.

― Благодарю, что пришли, ― сказал Брейк. ― Если хотите, можете быстренько освидетельствовать труп, но не думаю, что вам удастся обнаружить следы пробных порезов. Никогда не видел самоубийц с перерезанным горлом без пробных порезов. И с такой глубокой раной.

― Она в больничном морге?

― Да, дожидается вскрытия. Идите и скажите охраннику, что вы от меня.

― Да я у них в штате, ― сказал Беннинг с уже знакомой мне кислой усмешечкой.

Он нахлобучил шляпу и направился к двери, нелепо вскидывая свои длинные тощие ноги.

― Одну минутку, доктор. ― Я встал и протянул ему термометр, который дала мне миссис Норрис. ― Это принадлежало Люси Чэмпион. Мне хотелось бы знать ваше мнение.

Он вынул термометр из футляра и повернул его к свету.

― Сорок два градуса, температурка порядочная.

― У Люси вчера был жар?

― Мне об этом ничего не известно.

― Разве пациентам не принято измерять температуру?

Он ответил не сразу.

― Да, теперь вспоминаю. Я измерял ей температуру. Она была нормальная. С температурой сорок два мисс Чэмпион долго бы не протянула.

― Она и не протянула.

Брейк вышел из-за стола и взял термометр из рук Беннинга.

― Где вы его взяли, мистер Арчер?

― У миссис Норрис. Она нашла термометр в комнате Люси.

― Она могла нагреть его зажженной спичкой. А, док?

Вид у доктора был озадаченный.

― Не вижу смысла.

― А я вижу. Может, она пытается доказать, что у Чэмпион был горячечный бред и она зарезалась в невменяемом состоянии.

― Не думаю, ― возразил я.

― Постойте! Вот оно! ― Брейк бухнул по столу тяжелым, как молот, кулачищем. ― Ведь Чэмпион приехала сюда первого числа?

― Ровно две недели назад.

― Об этом я и подумал. Вы знаете, какая здесь была жарища в прошлые выходные? Сорок два градуса. Горячка была не у Чэмпион, а у этого чертова города.

― Это возможно, доктор? ― спросил я. ― Ртутный термометр фиксирует температуру воздуха?

― Если его не стряхивать. С моим такое постоянно случается. Странно, что я забыл.

― Вот, выходит, и разгадка, ― сказал Брейк.

― Вот выхожу и я, ― неуклюже сострил Беннинг.

Когда дверь за ним закрылась, Брейк откинулся на спинку кресла и закурил.

― Как вам идейка доктора насчет того, что у Чэмпион была фобия?

― Похоже, он разбирается в психологии.

― Не сомневаюсь. Он мне сказал, что хотел специализироваться в этом направлении, да не мог себе позволить еще пять лет учиться. Если он утверждает, что девчонка была с приветом, я готов поверить ему на слово. Он понимает, о чем говорит. Беда в том, что я его не понимаю. ― Он выпустил колечко дыма и проткнул его своим бесстыдным пальцем. ― Я за физические улики.

― И много их у вас?

― Достаточно. А вы не побежите с ними к защите?

Я поймал его на слове.

― А вы не забегаете вперед?

― В своей работе я научился смотреть вперед.

Из нижнего ящика стола он вытащил стальной чемоданчик и откинул крышку. В нем лежал нож с черной резной деревянной ручкой. Кровавые пятна на изогнутом лезвии засохли и превратились в темно-коричневые.

― Это я видел.

― Зато вы не знаете, чей он.

― А вы?

― Я показал этот нож миссис Норрис, еще не сообщив ей, как была убита Чэмпион. Она тут же его признала. Лет семь назад ее муж прислал его Алексу с Филиппин. С тех пор это сынулина игрушка. Нож висел на стенке в Алексовой спальне, и она видела его каждое утро, когда приходила убирать деткину постель, до вчерашнего утра.

― Она так сказала?

― Именно так. Может, Чэмпион и страдала горячечными психоаффектами, как утверждает док. Может, существует какая-то неизвестная нам связь с делом Синглтона. Меня это не колышет. Я имею достаточно оснований предъявить обвинение и вынести приговор. ― Он захлопнул чемоданчик, запер его и спрятал в ящик стола.

Целое утро я раздумывал над тем, открывать ли Брейку все, что я знал. И в конце концов решил не открывать. В деле сплелись обрывки нескольких жизней ― Синглтона с его блондинкой, Люси и Уны. Узел, который я распутывал нить за нитью, был слишком замысловатым, чтобы описать его языком физических улик. Для Брейка не существовало ничего, кроме его чемоданчика, содержащего вещественные доказательства, которыми можно пробить черепа провинциальных присяжных. А случай был не из разряда провинциальных. Я сказал:

― А вы не ставили себя на место парня? Он ведь не дурак и не мог не знать, что по ножу его тут же найдут. Как же получилось, что он кинул орудие убийства на месте преступления?

― Он и не кинул. Он за ним возвращался. Вы же сами его увидели. Он даже на вас набросился.

― Это не важно. Он подумал, что я шьюсь к Люси, и взбесился. Парень был на взводе.

― Вот именно. На этом-то и строится моя версия. У него возбудимая психика. Я же не обвиняю его в преднамеренном убийстве. Я говорю, что это убийство из ревности, второй степени тяжести. Взбесился и полоснул лезвием. А может, он вытащил из ее кошелька ключ, пока они ездили по городу. У нее-то ключа не оказалось. Озверел, резанул ее и сбежал. Потом вспомнил про нож и вернулся.

― В вашу картину вписываются видимые факты, но не вписывается сам подозреваемый. ― При этом я подумал: если Брейк раскопает мотив ревности, дело будет у него в шляпе.

― Вы не знаете этих людей, как я. Я каждый день с ними вожжаюсь. ― Он расстегнул левый манжет и обнажил мощное веснушчатое предплечье. От запястья до локтя тянулся белый бугристый шрам. ― Тип, который это сделал, норовил зацепить мне горло.

― Из этого, по-вашему, следует, что Норрис бандит.

― Все не так просто. ― Брейк занял оборонительную позицию, несмотря на свое славное ранение. Мир насилия, которому он противостоял, не устраивал ни его, ни других, и это было для него главным.

― Я тоже думаю, что все не так просто. Люси интересовала слишком многих. Я бы не стал зацикливаться на первом подозреваемом, который сам шел к нам в руки. Все гораздо сложнее.

― Я хотел сказать другое. Парень ведет себя как виновный. Я уже целых тридцать лет глазею на их лица и слушаю их байки. ― Он мог этого не говорить. Тридцать лет оставили на нем свой след, подобный опалине на старом дереве. ― Пусть я в низшем разряде. Пусть. Это как раз мой разряд. Убийство Чэмпион проходит по низшему разряду.

― Осознание вины ― заковыристая штука. Во-первых, тут психология.

― Черт с ней, с психологией. У меня чистые факты. Мы пытаемся задержать его для допроса, он сбегает. Мы ловим его, привозим сюда, он молчит. Я пытался его разговорить. Молчит как рыба. Скажи ему, что мир перевернулся, он рта не откроет.

― Как вы с ним обращаетесь?

― Никто его пальцем не тронул. ― Брейк опустил рукав и застегнул манжет. ― У нас своя психология.

― Где он?

― В морге.

― Несколько необычный подход.

― Не для меня. У меня здесь по убийству, по два в месяц. И я их раскрываю, ясно? Почти все. Атмосфера морга развязывает убийце язык быстрее, чем что-либо другое.

― Психология.

― Я же говорю. Ну что, играете в моей команде или дать вам носовой платок, утереть глазки? Если в моей, мы сейчас туда отправимся и посмотрим, готов ли он сознаться.

Глава 20

За дверью с номером 01 была комната с низким потолком и глухими цементными стенами. Когда дверь за нами защелкнулась, мы словно очутились в глубокой подземной гробнице. Каблуки Брейка гулко стучали по бетонному полу. На меня наползла его тень, когда он приблизился к единственному горевшему в комнате светильнику.

Это была лампочка в коническом абажуре, висевшая на длинном регулируемом шнуре над каталкой с резиновыми колесами. На каталке, в ослепительно белом свете, лежало под простыней тело Люси. Ее голова была открыта и повернута к Алексу Норрису. Он сидел у стены за каталкой и, не отрываясь, смотрел в лицо мертвой женщины. Его запястье было приковано к ее запястью двойным браслетом из голубой стали. Насосы охлаждающей системы глухо гудели и пульсировали, как будто прогоняя через себя время. За стеклянными дверьми холодильной камеры другие прикрытые простынями покойники стыли в ожидании Страшного суда. Было адски холодно.

Полицейский, сидевший напротив Алекса, поднялся, приветственно взмахнув рукой:

― Салют, лейтенант.

― Ну как тут у вас? Бдишь у гроба, Шварц?

― Вы не велели портить ему физиономию. Как вы сказали, не мешаю природе взять свое.

― И что? Берет она свое? ― Брейк навис над Алексом, широкий и черный в световом ореоле. ― Хочешь сделать заявление?

Отступив в сторону, я увидел, как Алекс медленно поднял глаза. Его лицо осунулось. Бессонная ночь согнала плоть с его висков и скул. Он растянул широкие выпуклые губы, приоткрыв зубы, и опять сомкнул их, не издав ни звука.

― Или будешь весь день сидеть, держа ее за ручку?

― Слышишь, что тебе говорят? ― прорычал Шварц. ― Этот человек шутить не любит. Будешь сидеть здесь, пока не расколешься. Через часок-другой сюда явится судмедэксперт ее потрошить, чтобы довести до конца то, что ты начал. Забронировать тебе местечко в первом ряду?

На Алекса не произвели никакого впечатления ни слова Брейка, ни слова его подчиненного. Взгляд юноши, недоумевающий и преданный, опять приковался к лицу мертвой женщины. Под безжалостной лампой ее волосы блестели, как витая металлическая стружка.

― Что с тобой, Норрис? У тебя нет человеческих чувств? ― Голос Брейка в подземной тишине звучал почти жалостно, почти растерянно, как будто мальчишка своей покорностью выбил у него из под ног почву.

Я сказал:

― Брейк.

Слово подействовало сильнее, чем я ожидал.

― Что еще? ― Он обернулся, недовольно перекосившись. Безжизненная сигарета в углу его рта напоминала черный палец, оттянувший вниз одну щеку. Я отошел к двери, и Брейк последовал за мной, наступая на пятки своей уменьшающейся тени. ― Дать носовой платочек?

Я сказал тихо, но стараясь, чтобы Алекс меня услышал:

― Вы выбрали не тот подход. Он чувствительный юнец. С ним нельзя обращаться как с отъявленным головорезом.

― Он, чувствительный? ― Брейк вытащил изо рта сигарету и сплюнул на пол. ― У него шкура, как у носорога.

― Не думаю. Дайте мне попробовать. Отстегните его и позвольте мне с ним поговорить с глазу на глаз.

― Мы с женой собирались сегодня в горы, ― ни с того ни с сего сказал Брейк. ― Обещали детишкам пикник.

Он усмехнулся так и не раскуренной сигарете, резко ее бросил и придавил каблуком.

― Шварц! Освободи его. Веди его сюда.

Щелчок отпираемых наручников был еле слышным, но очень значительным, как будто моральный груз переместился на точке опоры.

Шварц рывком поднял Алекса на ноги. Они вместе пересекли комнату. Алекс шел свесив голову и заваливаясь назад, Шварц грубо толкал его в спину.

― Вернете его в камеру, лейтенант?

― Чуть позже. ― Брейк обратился к парню: ― Вот это мистер Арчер. Он твой друг, Норрис, и хочет немножко с тобой потрепаться. Лично я считаю, что он зря теряет время, но тебе решать. Поговоришь с мистером Арчером?

Алекс перевел взгляд с Брейка на меня. На его гладком молодом лице появилось то же выражение, какое было на старом индейском лице женщины в переулке, ― отстраненности от всего, что могут сделать или сказать белые. Он молча кивнул и оглянулся на Люси.

Брейк и Шварц вышли. Дверь защелкнулась. Алекс двинулся в глубь комнаты. Он шагал неуверенно, широко расставив ноги, как дряхлый старик. Бетонный пол покато спускался к центру, где находился зарешеченный сток. Алекс тяжело протопал по едва заметному спуску и с трудом одолел подъем к каталке.

Склонившись над Люси, он спросил ее резким сухим голосом:

― Почему они это сделали?

Я подошел к нему сзади и, протянув руку, задернул простыней мертвую голову. Потом взял парня за плечи и развернул лицом к себе. Он качнулся на меня.

― Выпрямись, ― приказал я.

Алекс был с меня ростом, но его голова на мальчишеской шее свешивалась на грудь. Я приподнял рукой его подбородок.

― Выпрямись, Алекс. Посмотри на меня.

Он дернулся, но я удержал его за плечо. Вдруг он напрягся и выбил мою руку из-под подбородка.

― Но-но, парень.

― Я вам не кобыла! ― закричал он. ― Не понукайте меня, как кобылу! Уберите руки.

― Ты хуже кобылы. Ты упрямый мул. Твоя девушка убита, а ты не желаешь мне рассказать, кто это сделал.

― Они думают, что я.

― Сам виноват. Не надо было сбегать. Твое счастье, что тебя не подстрелили.

― Счастье. ― Слово вырвалось у него, как рыданье.

― Да, счастье, что ты остался жив. И не в твоей воле это изменить. Теперь тебе кажется, что тяжелее твоего горя нет, и тебе действительно тяжело, но это не причина для молчания. Через какое-то время ты опомнишься, и тебе захочется знать, кто же виноват в гибели Люси. Только уже ничего нельзя будет сделать. Ты должен помочь сейчас.

Я отнял руки. Алекс стоял, пошатываясь, теребя толстую нижнюю губу обкусанным указательным пальцем. Потом сказал:

― Я пробовал им говорить, еще утром, когда меня сюда притащили. Но у этого и у зампрокурора, у них было одно на уме, заставить меня признаться, что я ее убил. Ну зачем мне убивать собственную невесту? ― Его грудь ходила ходуном. По его застывшему лицу было видно, что ему стоит невероятных усилий говорить, усилий тем более страшных, что он старался говорить как мужчина. Он не выдержал: ― Я хотел бы быть мертвым, как Люси.

― Тогда ты не смог бы нам помочь.

― Никто не просил меня о помощи. Кому нужна моя помощь?

― Мне.

― Вы не верите, что я ее убил?

― Нет.

Он с полминуты смотрел мне в глаза. Его зрачки тревожно бегали.

― Она ведь не сама это сделала, правда? Мистер? Вы не думаете, что Люси... сама перерезала себе горло? ― Он говорил шепотом, чтобы не смутить лежавшую за его спиной мертвую женщину.

― Непохоже. Такое предположение существует. А тебя что-то натолкнуло на эту мысль?

― Да в общем-то, нет. Просто она была напугана. Она вчера была жутко напугана. Вот почему я одолжил ей нож, когда она от нас уходила. Она попросила что-нибудь, чем можно защищаться. А у меня ничего огнестрельного нет. ― Его голос виновато упал. ― Я дал ей нож.

― Тот, которым она убита?

― Да. Они мне его утром показывали. Маленький нож ручной работы, который отец прислал мне с Тихого океана.

― Она носила его с собой?

― Ага, в кошельке. У нее был большой кошелек. Она сразу положила его в кошелек, перед тем как уйти. Сказала, если они ее схватят, она их разукрасит. ― Его брови горестно нахмурились.

― Кого она боялась?

― Людей, которые ее преследовали. Это началось в четверг, когда она возвращалась на автобусе из Арройо-Бич. Она сказала, что какой-то человек вышел вместе с ней из автобуса и не отставал от нее до самого дома. Сначала я подумал она присочиняет, чтобы меня зацепить. На другой день я сам его увидел, когда она пришла с ланча. Он слонялся по нашей улице, а ночью прошмыгнул к ней в комнату. Вчера я у нее про него спросил, и она сказала, что это наглый сыщик. Что он пытается заставить ее сделать то, чего она не хочет делать и никогда не сделает.

― Она назвала его имя?

― Да. Его зовут Десмонд, Джулиан Десмонд. На следующий день за ней увязался еще один человек. Я его не заметил, а Люси заметила. А потом у нас случился скандал, и она выехала.

Я ощутил на языке горький привкус вины.

― Она собиралась покинуть город?

― Когда она от нас уходила, еще не собиралась. Сказала, что мне позвонит. А позвонила уже со станции. До поезда оставалось еще два часа, а те люди за ней следили. Попросила приехать на машине. Я подобрал ее на станции, и мы улизнули от них, на старую дорогу к аэропорту. Мы остановились за оградой аэропорта и долго говорили. Ее всю трясло от страха. Тогда мы и решили пожениться. Я подумал, если мы будем вместе, я сумею защитить. ― Его голос ушел куда-то в глубь груди, став почти неслышимым. ― Вот, не сумел.

― Никто из нас не сумел.

― Она хотела тут же уехать из города. Только сначала нам нужно было вернуться в мотель «Горные красоты» за чемоданами.

― У нее был ключ от комнаты мотеля?

― Она сказала, что его потеряла.

― А тебе она его не отдавала?

― А зачем ей мне его отдавать? Я не мог с ней туда войти. Даже если б я был достаточно светлым, чтоб сойти за белого, как она, я не стал бы этого делать. Она пошла туда одна. И больше не вышла. Тот, кто ее там поджидал, отнял у нее нож и напал на нее.

― Кто поджидал?

― Может, Джулиан Десмонд. Она не хотела сделать то, что он требовал. Или другой, который за ней таскался.

Мне было стыдно признаться ему, что другой ― это я. Его плечи поникли и губы бессмысленно выпятились. Сила духа начинала его покидать. Я пододвинул ему стул Шварца и усадил:

― Посиди, Алекс. Главное ты объяснил. Остается несколько маленьких вопросов. Один из них ― деньги. На что вы рассчитывали существовать?

― У меня есть немного собственных денег.

― Сколько?

― Сорок пять долларов. Я заработал их на сборе помидоров.

― Не слишком много, чтобы начать совместную жизнь.

― Я собирался найти работу. У меня сильная спина. ― В его голосе была мрачная гордость, но глаз он на меня не поднял. ― Люси тоже могла работать. Она раньше работала медсестрой.