/ Language: Русский / Genre:detective,

Двойник Китайского Императора

Рауль МирХайдаров


Мир-Хайдаров Рауль

Двойник китайского императора

Рауль Мир-Хайдаров

Двойник китайского императора

Часть I

Едва закрылась дверь за Махмудовым, хозяин кабинета нервно нажал ногой педаль сигнала, и тут же на пороге появился ухмыляющийся помощник.

-- Что скалишься?.. -- зло оборвал его секретарь обкома. -- Налей скорее выпить -- замучил, гад.

Помощник тенью скользнул за перегородку, где архитектор умело разместил комнату отдыха -- там находился вместительный финский холодильник "Розенлеф".

Анвар Абидович вышел из-за стола и прошелся по просторному кабинету, обдумывая только что закончившийся разговор.

-- Словно вагон цемента разгрузил, -- сказал он мрачно и, разувшись, пробежал по длинной ков-ровой дорожке до входной двери и обратно не-сколько раз, потом бросился на красный ковер и долго энергично отжимался. Он гордился своей фи-зической силой и, бывая в глубинке, охотно вклю-чался на праздниках в народную борьбу -- кураш -- и редко проигрывал: не растерял ловкости и сно-ровки, отличавших его смолоду. Отжавшись, он так и остался сидеть на ковре, только по-восточному удобно скрестил ноги; помощник поставил перед ним медный поднос с бокалом коньяка и тонко нарезанными лимонами -- он понимал хозяина без слов. Выпив коньяк залпом, как водку, жадно за-кусил лимоном и сказал:

-- Небось и ты издергался, все ждал: вот вбегу по звонку, а иноятовский зять на ковре ползает, слюни распустив, детей просит пожалеть...

Помощник, каким-то чутьем угадав желание хо-зяина, наливает бокал еще раз до краев, хотя оши-бись -- умоешься коньяком, да еще отматерит, ска-жет злобно: спаиваешь?

Анвар Абидович второй бокал пьет уже не то-ропясь, смакуя, -- в чем-чем, а в коньяке он пони-мает толк и всякую дрянь не принимает, помнит о здоровье. Наверное, ему надоедает смотреть снизу вверх, и он приглашает помощника присесть рядом, приготовив и себе небольшую рюмку.

"Значит, понесло шефа на философию", -- думает помощник тоскливо.

-- Слез Махмудова сегодня не удалось увидеть ни тебе, ни мне. Крепкий мужик, побольше бы таких, а то уже неинтересно работать: не успеешь прикрикнуть -- тут же в штаны наложат, дышать в кабинете нечем.

Осмелев после выпитого, помощник вставляет свое:

-- Зачем мучились, изводили себя? Оформим дело, и концы в воду: и судья подходящий есть, и прокурор на примете, только и ждет, как бы вам угодить, а материалов у меня на всех припасено с десяток, на выбор, -- и, довольный, громко смеется, обнажая полный рот крупных золотых зубов.

-- Если бы я жил твоим умом, Юсуф, давно бы сам в тюрьме сидел, -говорит мирно хозяин кабинета и поднимается.

Помощник торопливо подает туфли, и, пока лов-ко завязывает хозяину шнурки, Анвар Абидович тер-пеливо объясняет ему:

-- Если всех толковых пересажаем, кто же ра-ботать будет, область в передовые двигать, -- с теми, за кого ты хлопочешь, дорогой мой Юсуф, комму-низма не построишь, век в развитом социализме прозябать придется.

Вернувшись за стол, он продолжает:

-- А Махмудова не в тюрьму надо упечь, как ты предлагаешь, а к рукам умно прибрать следует. Хотя и трудное это дело, как я понял теперь, с характером, гордый человек. Тут ведь такая хитрая штука: нужно, чтобы он верой и правдой и нам служил, и государству. С обрезанными крыльями он мне не нужен, потому и не резон мне отбирать у него район. Да и народ, как я думаю, за него горой стоит.

Ты ведь знаешь: сам Акмаль Арипов не решается в открытую отнять у него какого-то жеребца, а за деньги тот не продает -- подсылал аксайский хан подставных лиц. Большие деньги предлагал, а Мах-мудов ни в какую, говорит: не для утехи держу чистопородного скакуна, а для племенного конеза-вода, и, мол, цена ахалтекинцу -- сто тысяч долларов. Акмаль уже год бесится, говорит: я ему пятьдесят тысяч наличными предлагаю, а он о ста тысячах для государства печется!

Анвар Абидович просит налить боржоми и, вы-пив, продолжает:

-- А я всякий раз подзуживаю Акмаля, говорю: а ты приди к нему со своими нукерами, как ты обычно поступаешь, и забери коня бесплатно. Нет, отвечает мне Арипов, не унести моим нукерам, да и мне самому ноги из района Махмудова. Больно народ его любит, уважает, Купыр-Пулатом называет, пойдет за ним в огонь и воду. А ты, Юсуф, пред-лагаешь посадить такого орла, говоришь, нашел про-дажных судью и прокурора. Нет, народ дразнить не стоит, он знает, кто чего стоит...

Видя, что помощник приуныл, Анвар Абидович говорит примирительно:

-- Не расстраивайся, Юсуф, посмотрим, чья возьмет: я тут кое-что придумал, не отвертится Купыр-Пулат, будет ходить в пристяжных. Бумагам, что ты добыл на него, цены нет, дорогой мой. -- И, заканчивая беседу, добавляет: -- Давай выпьем еще по одной, поеду-ка я после обеда отдыхать в одно место... -- Приятная мысль, видимо, пришла ему неожиданно, и он хитро улыбается; улыбается и помощник. -- Умаял меня твой Купыр-Пулат, -- го-ворит секретарь обкома и разливает на этот раз коньяк сам: чувствуется, поднялось настроение. Вы-пив, возвращается к прежнему разговору -- видимо, он крепко занимает его. -- Если выйдет по-моему, подарю я махмудовского жеребца Арипову, вот уж обрадуется аксайский хан.

-- А если не получится? -- вырывается невольно у помощника -- он чувствует момент для коварных вопросов.

Вопрос не ставит хозяина кабинета в тупик. За-крывая сейф, он небрежно роняет:

-- Вот тогда и сгодятся твои дружки -- судьи и прокуроры...

И, довольные пониманием друг друга, они долго и громко смеются.

Помощник убирает поднос с остатками "Варцихи", бокалы и собирается уйти тайным ходом. Есть вход со двора, из сада, прямо в комнату отдыха -- через него проводит он к Анвару Абидовичу людей, связь с которыми хозяин кабинета не хотел бы афишировать, ну и женщин, конечно. Но шеф ос-танавливает его, словно читает мысли своего по-мощника, которого держит при себе уже лет двад-цать, с тех пор, как стал в глухом районе секретарем райкома.

-- Действительно Нурматов уехал в Ташкент на совещание? -- спрашивает он нехотя.

-- Я все проверил, Анвар Абидович, угадал ваше желание: он сейчас в прокуратуре республики на совещании по вопросу о случаях коррупции и взя-точничества в органах милиции.

-- Он что, делится там опытом? -- И оба пры-скают со смеху, и неуверенность шефа пропадает.

-- Впрочем, если бы Нурматов был в Заркенте, разве он вам помеха, мешал когда-нибудь? -- скаб-резно улыбается помощник.

-- Пошлый ты человек, Юсуф, -- мягко журит хо-зяин. -- Родственник он мне все-таки, и не забывай, кто я, -- мораль, традиции блюсти следует.

Помощник, обходя красный ковер стороной, поки-дает кабинет, раздумывая, сказать ли ожидающим в приемной, что секретаря обкома после обеда не будет и лучше прийти завтра, но в последний момент передумывает и молча скрывается за тяжелой дубовой дверью с надраенной медной табличкой "Ю.С. Юнусов" -апартаменты у них с шефом напротив.

Анвар Абидович поднимает трубку прямого те-лефона: хоть и не положено по чину начальнику областного ОБХСС Нурматову иметь двузначный но-мер, а он распорядился установить, уравнял с членами бюро, двух зайцев убил сразу. Вроде возвысил свояка, поднял его авторитет, и для себя удобство: раньше Шарофат от безделья вечно на городском висела, не дозвонишься, а этот всегда свободен, пять аппаратов, один даже в ванной велел поставить -- не любит он ждать. С другого конца провода тотчас слышится капризный голос Шарофат:

-- Забыл свою козочку, заркентский эмир?

Анвар Абидович говорит ласковые, нежные слова, у него и голос изменился сразу, но тут же не-ожиданно переходит на прозу жизни, спрашивает, есть ли в доме обед, и, получив ответ, обещает быть через час. Положив трубку, он связывается по внутреннему телефону с обкомовским поваром и заказывает обед; знает, что через полчаса все будет аккуратно уложено в машине -- выездное обслуживание шефа для того не внове.

Помощник с утра, еще до прихода Махмудова, принес кипу бумаг на подпись, а он не успел ут-вердить и половину и в оставшиеся полчаса, пока внизу лихорадочно пакуют в корзины обед, хочет покончить хоть с этим делом. Он вяло пробегает глазами одну бумагу, вторую, но сосредоточиться не удается, а цену своей подписи он знает, оттого и отодвигает красную папку в сторону. Слишком утомительным, нервным оказалось и для него еди-ноборство с секретарем райкома Махмудовым.

Осенью, накануне массовой уборки хлопка, вы-звали Пулата Муминовича Махмудова в область на пленум. Дело обычное, ежегодное, и Пулат Муминович никак не думал, что после этой поездки в Заркент у него начнется иной отсчет жизни. После заседания его разыскал помощник первого секретаря обкома и просил не уезжать, а утром явиться на прием. О чем предстоит разговор, какие цифры следует, как обычно в таких случаях, подготовить, тот не сказал, неопределенно пожал плечами и уда-лился. Но и тут Пулат Муминович не подумал, что разговор будет касаться его лично -- со дня на день он ждал торговую делегацию из Турции, со-биравшуюся закупить крупную партию каракулевых овцематок. Вызов он связывал с купцами из Стам-була, знал слабость первого лица в области -- любил тот приезды иностранных гостей, не избегал возможности пообщаться с прибывшими в Заркент по туристическим визам знаменитостями, а уж встре-чать официально, как хозяин, бизнесменов из-за рубежа, когда предвидел большую прессу, и даже зарубежную, с обязательной фотографией, где он на переднем плане показывал какое-нибудь передо-вое хозяйство, тут уж тщеславный коротышка Тилляходжаев, которого за глаза называли Наполеоном, все дела отодвигал в сторону.

Пулат Муминович даже обрадовался персональ-ному вызову: дело в том, что уже с год в сельхозотделе обкома партии лежала его подробная доклад-ная с выкладками, цифрами, расчетами, вырезками из газет, журналов, снимками о том, что он намерен вместо одного нерентабельного хлопкового хозяйства создать племенной конезавод, чтобы как с высоко-элитными каракулевыми овцами и с каракулем вый-ти на мировой рынок и с чистокровными скакунами. Однажды в Москве Махмудов случайно попал на аукцион и удивился, как охотно покупали породи-стых коней и какие астрономические суммы за них платили. Рассчитывал он на поддержку в обкоме, потому что ни копейки не просил у государства -деньги у него имелись свои; нашел он и специа-листов, знающих толк в коневодстве, и на свой страх и риск уже имел небольшую конеферму с сотней лошадей, среди которых выделялся один ахал-текинский скакун, жеребец Абрек и арабских кровей, тонконогая дымчатая, в яблоках, кобыла Цыганка. Начинать пришлось бы не на пустом месте.

Не скидывал он со счетов и тщеславия первого, а поэтому указал среди прочего, в каких странах и городах ежегодно проходят аукционы: красавец конь -- не овца, с ним не грех попасть на обложку популярного журнала, сопровождая своих лошадей на торги.

Весь вечер секретарь райкома проверял домашние выкладки, доводы, расчеты, готовился к разговору о конезаводе, даже разузнал, что друг Тилляходжаева, директор известного на всю страну агрообъединения, дважды Герой Социалистического Труда Акмаль Арипов, большой любитель чистокровных скакунов и что у него в головном хозяйстве в Аксае в личной конюшне есть редкой красоты лошади, чья родословная известна специалистам и лошад-никам всего света.

В назначенное время Пулат Муминович появился в обкоме, и помощник тотчас доложил о нем, но в кабинет попал не скоро. О такой привычке первого секретаря он уже знал, слышал, что иных тот держал у себя в "предбаннике" и по пять часов. Давал понять, что не жалует приглашенного, хотя, помариновав в приемной, принимал любезно -- вроде не знал об утомительных часах ожидания назначенной самим же аудиенции. Видимо, в средневековых трактатах начитался о ханских церемониях -- те обычно любили покуражиться над просителями и подчи-ненными.

Принял он Пулата Муминовича перед самым обедом. Встретил холодно, не подал руки и даже традиционного восточного расспроса о здоровье, житье-бытье и детях не устроил, хотя они с ним виделись давно. Усадил он Махмудова в отдалении за стол штрафников, как называли между собой секретари сельских райкомов это место, но Пулат Муминович успел увидеть на столе папку со своим личным делом -- скорее всего, хозяин роскошного кабинета специально положил ее на виду. И Мах-мудов понял, что пригласил его не ради разговора о турецкой делегации или о конезаводе, к которому он основательно приготовился.

Даже мелькнула мысль: вот он, час расплаты, за нерешительность и беспринципность.

Пулат Муминович, конечно, знал о странностях и причудах характера первого -- такое быстро ста-новится достоянием подчиненных. Знал он и о ги-гантомании Тилляходжаева: все его проекты, пред-ложения поражали размахом, широтой, щедростью капиталовложений. Но если бы они не отрывались от реальности, от нужд людей и могли когда-нибудь претвориться в жизнь.

Один из молодых инструкторов обкома однажды сказал о своем новом партийном руководителе:

-- Манилов, строящий прожекты, лежа на диване, и опирающийся все-таки на свои личные средства, -- наивное и безобидное дитя; но маниловы, получив-шие безраздельную власть и вовлекающие в свои бесплодные фантазии миллионы людей и государ-ственные финансы, -- это монстры, новые чудовища парадоксального времени.

Убийственная характеристика дошла до ушей первого -- братья по партии постарались, и через полгода в одной из служебных командировок внутри области неосмотрительного человека арестовали -- подложили деньги, якобы взятку, в номер, нашелся и лжесвидетель.

В кабинете прежнего секретаря обкома Пулат Муминович бывал часто, многим своим начинаниям получил "добро" и поддержку, но сейчас он его не узнавал.

Размах отразился и тут: апартаменты увеличили за счет двух соседних комнат, но все равно, наверное, не получилось, как того хотел хозяин, чтобы шли к нему по красной ковровой дорожке долго-долго, чувствуя дистанцию.

Поражал размерами и стол, несуразность кото-рого бросалась в глаза не из-за его величины, а из-за пропорций, -- он оказался невероятно низким. Персональный дизайнер с мебельной фабрики учел наполеоновский рост владельца кабинета и его мар-шальские замашки. Оттого и примыкавший к пись-менному длинный стол для совещаний тоже вы-глядел карликовым. Кабинет отремонтировали не-давно, и Пулат Муминович представил, каково будет просиживать за такими столами на уродливо низких стульях на долгих совещаниях-разносах, что любил устраивать первый.

Говорили, что он чуть ли не патологически не выносил рослых людей, впрочем, это не относилось к прекрасному полу, и потому круто пошли в гору малорослые руководители. По-видимому, он не со-мневался, что со временем за специально заказан-ными столами появятся только подобные ему люди.

Не оттого ли он посадил Пулата Муминовича в отдалении, чтобы не чувствовать его явного фи-зического превосходства. Махмудов как-то читал книгу о делопроизводстве на Западе, как там ком-плектуются руководящие кадры в отраслях, и об-ратил внимание, что претенденту с явно выражен-ными физическими недостатками вряд ли доверят высокий пост, судьбу людей, коллектива, потому что собственный комплекс ущербности в какой-то момент может отразиться на отношениях с подчи-ненными, а значит, и на деле. Сейчас Пулат Му-минович видел, как ему казалось, классический при-мер, подтверждающий эту концепцию.

Странный вышел разговор, если длинный, пу-таный монолог Наполеона можно было бы так на-звать; он даже рта не дал раскрыть Пулату Муминовичу. Махмудов, слушая человека, от которого зависела его судьба, вдруг невольно вспомнил Мус-солини из того трофейного документального филь-ма, что видел в Москве студентом. Казалось, что общего между бесноватым дуче и маленьким круг-лым человеком с пухлыми руками, сидевшим за полированным столом-аэродромом? И тут он понял, что люди в толпе или такие, как он, одиночки моментально попадали под гипноз власти и силы. Эти гнетущие чары ничего, кроме страха и послу-шания, не внушали, а флюиды страха, излучаемые из тысяч душ, глаз, сердец, поразительным образом питали, множили силу "избранника народа".

Может, параллель с дуче возникла оттого, что первый сидел с тщательно выбритой головой. В хлопковую уборку, по жаре, он мотался по глубинкам области, и его чисто мусульманская манера не могла не броситься в глаза людям: о том, что внешняя атрибутика играет огромную роль, действует на мас-сы, он, конечно, хорошо знал. Говорили, что в сель-ских районах на вечерние застолья с окрестными председателями он любил приглашать аксакалов и, когда ужин заканчивался, первым, как бы по при-вычке, по внутреннему убеждению, делал мусуль-манский жест "оминь", что невероятно подкупало, трогало до слез ветхих стариков, и росли, множились легенды о верности первого мусульманским тради-циям, его набожности.

Хотя Пулат Муминович точно знал от близких людей, что религия ему чужда, не имел он веры в душе. И вот теперь бритая голова перед очередной поездкой в глубинку вместе с "оминь" наверняка произведет впечатление на народ.

Испытывал ли страх Пулат Муминович? Пожа-луй, хотя внешне это вряд ли проявилось -- Мах-мудов владел собой. То, что он ощущал, не имело четкого определения, но все-таки очень походило на страх, если он и не хотел признаваться себе в этом. Многие ныне испытывали панический ужас при персональном вызове в обком. Пулат Муминович, конечно, не думал, что при его тесте Иноятове в этих стенах царила партийная демократия, единодушие, согласие и любовь и не было случаев самоуправства, но тогда было ясно, что поощрялось, что порицалось, и меньше оказывалось двусмыс-ленности. И позже, при преемнике Иноятова, они ходили сюда с волнением на разносы, но без жи-вотного страха за жизнь -- страх пришел с этим маленьким, ловким и проворным человечком: вот его действия, поступки, мысли всегда оказывались непредсказуемыми и для многих кончались крахом, крушением судьбы. С его приходом Пулат Муминович ощутил, что в области один хозяин, диктатор, и что Ташкент и Москва ему не указ, и не оттого, что далеки от его владений, а по каким-то новым созревшим обстоятельствам, не совсем понятным ему, на годы застрявшему в глубинке.

Когда Махмудов пришел к подобной мысли, он невольно глянул на карту страны, висевшую у него в кабинете, и подумал, что такой огромной страной правят не выборные органы, не Совмин, не ЦК, не Госплан, а человек триста секретарей обкомов. Люди, имеющие реальную власть, знакомые между собой, автоматически являющиеся депутатами Верховного Совета страны, членами ЦК и в Москве, и у себя в республиках, а если внимательно подсчитать их представительство -- еще в десятках всяких органов. Занимают они ключевые посты пожизненно, как его тесть Иноятов, умерший, так сказать, на боевом посту, и его преемник, тоже скончавшийся в слу-жебном кабинете по причине преклонного возраста. Такая власть, наверное, никакому влиятельному ма-сонскому ордену не снилась...

Говорят, однажды к Тилляходжаеву на прием при-шел депутат Верховного Совета с каким-то требо-ванием и, видя, что его не очень внимательно слу-шают, сказал несколько раз настойчиво: я -- депутат!

В конце концов хозяину кабинета надоело слу-шать настырного посетителя, и он на его глазах порвал жалобу и спокойно сказал:

-- Ты избранник народа, потому что я так хотел. А теперь иди, не мешай работать и считай, что мандата у тебя больше нет, а в следующем созыве депутатом станет другой бригадир, раз не хватает ума воспользоваться упавшим с неба счастьем.

Так оно и случилось.

И все-таки что-то общее между дуче и хозяином кабинета было, хотя вряд ли тот держал апеннин-ского диктатора за образец -- находились примеры куда ближе. Но говорил он, лицедействуя и так же низко опустив и набычив тяжелую голову, порой заговаривался, переходил то на шепот, то на крик, то сверлил взглядом, испепеляя собеседника, то не-вольно надолго упирал взгляд в стол, бормотал что-то отвлеченное, не имеющее вроде отношения к делу и вдруг оборачивавшееся неожиданной гранью, чтобы придать предыдущей фразе или всей мысли зловещее звучание.

Нет, не прост был новый секретарь обкома, не прост, и в сумбуре его речи, если быть вниматель-ным, сосредоточенным, не потерять от испуга и волнения контроль, можно было четко уловить странную последовательность мышления, паразити-рующую на страхе сидящего перед ним человека. Пожалуй, манера внешне бессвязной речи, пред-полагавшей множество толкований, оттенков, легко позволявшая развить, если надо, диаметрально про-тивоположную идею или, при случае, потом вовсе отказаться от сказанного, невинно утверждая, что его не так поняли, сближала дуче и хлопкового Наполеона.

Как бы ни был неприятен Тилляходжаев Махмудову, он не мог не отметить зловещего таланта первого, с каждой минутой речи пропадало ощущение его заурядности, ущербности, позерства, хотя чув-ствовались и игра, и режиссура, забывался и смеш-ной стол-аэродром, и карликовые стулья и не бро-сался уже в глаза наполеоновский рост. Видимо, он все это знал, чувствовал и потому всегда долго говорил, уверенный, что он своим бесовством за-давит любого гиганта, в чьих глазах уловит скрытую усмешку по отношению к себе.

Одним из таких "усмехающихся" он считал Пулата Муминовича, зятя бывшего хозяина перестроенного кабинета, руководителя самого крепкого рай-она в области. Хотя Иноятов никогда Тилляходжаеву ничего плохого не сделал, даже наоборот, когда-то рекомендовал в партию, ему очень хотелось увидеть мужа его дочери на кроваво-красном ковре жалким и растерянным, молящим о пощаде. Многие боль-шие люди ползали тут на коленях, и ни одного он не спешил удержать от постыдного для мужчины поступка, более того, тайно нажимал ногой под сто-лом на сигнал вызова, и в кабинет всегда без пре-дупреждения входил помощник, а он уж знал, что жалкая сцена должна стать достоянием обществен-ности. Холуй понимал своего хозяина без слов.

Впрочем, окончательно уничтожить, растоптать Махмудова Тилляходжаев цели не ставил -- слишком большим авторитетом тот пользовался у народа, да и хозяйства у него на загляденье. Не всякому вер-ному человеку, целившемуся на его район, удалось бы так умело вести дело, а ведь кроме слов, про-жектов нужны были иногда результаты, товар ли-цом -- нет, не резон хозяину кабинета перекрыть до конца кислород гордому Махмудову. Хотелось лишь воспользоваться счастливо выпавшей удачей и за-ставить того гнуться, лебезить, просить пощады и в конце концов пристегнуть к свите верноподданных людей, и еще: чтобы всю жизнь чувствовал себя обязанным его великодушию. Материал, которым он случайно разжился, на Махмудова, если им умно распорядиться, вполне достаточен, чтобы поставить на судьбе Пулата Муминовича крест.

Если бы Тилляходжаев не посвятил свою жизнь партийной карьере, из него, наверное, мог получить-ся писатель, весьма оригинально мыслящий, а глав-ное, не ординарно излагающий мысли, восточный Кафка, так сказать. Почти час он говорил наедине с Махмудовым, ходил словесными кругами (из крес-ла он почти никогда не вставал, знал, в чем сила его), поднимая и снижая тональность разговора, нагнетая страх и оставляя порою заметную щель -- лазейку для жертвы. Что удивительно -- он несколько раз брал в руки личное дело Пулата Муминовича, даже демонстративно листал его, делая там какие-то пометки толстым синим карандашом, на сталинский манер, но ни разу не сказал конкретно, в чем обвиняется секретарь райкома. Не сказал ни слова о его отце, расстрелянном как враг народа, ни о том, что он фактически живет по чужим документам и скрыл от партии свое социальное происхождение, хотя знал, кто он, чей сын. Ни словом не вспомнил о золоте, о садовнике Хамракуле-ака, о его бывшем тесте Иноятове, поддерживавшем его в начале пар-тийной карьеры.

Но трудно было сумбурную, эмоциональную речь назвать бессмысленной, хотя, как упоминалось, он не ставил прямо в укор ни один поступок, ни один факт, и даже намеки, от которых холодела душа и становилось не по себе, казались абстрактными. Он делал вид, что держит под рентгеном всю прошлую жизнь Пулата Муминовича, и пытался внушить мысль о своем всесилии, о том, что в его возмож-ностях проанализировать до мелочей каждый про-житый день Махмудова, -- словом, бесовщина какая-то -- тяжело устоять под таким напором...

Впрочем, изнемогал, сохранял из последних сил волю не только Пулат Муминович -- устал кружить, набрасывать сети с разными ячейками на собесед-ника и сам властолюбивый хозяин кабинета, устал и держать ногу на звонке под столом, потому что много раз ему казалось: вот сейчас Махмудов должен сорваться с места и упасть на зловеще знаменитый красный ковер или хотя бы начать молить о пощаде.

Но всякий раз, когда Наполеон, казалось, праз-дновал победу, ибо никто прежде не выдерживал его умело выстроенных психологических атак, не-возмутимый Махмудов хранил молчание, ждал, хо-тел узнать, в чем же его обвиняют.

"Крепкий орешек", -- подумал секретарь обкома и решил на всякий случай напугать основательно. Да-вая понять, что аудиенция окончена, на прощание сказал:

-- Надеюсь, вы поняли вину перед партией, и я со всей свойственной мне принципиальностью считаю, что вам в ней не место. Однако такой вопрос я один не решаю, но уверен: бюро обкома не только поддержит мое предложение, но и пойдет дальше -- возбудит против вас уголовное дело. Чтобы впредь другим было неповадно пачкать чистоту рядов партии, в ней нет места протекционизму, в ней все равны -- ни родство, ни влиятельные связи, ни старые заслуги не спасут.

Когда Пулат Муминович, не попрощавшись, мол-ча уходил из кабинета, у самой двери его еще раз достал голос Тилляходжаева:

-- И будьте добры, не покидайте Заркент в бли-жайшие два дня -- я не собираюсь откладывать ваш вопрос в долгий ящик.

Он откидывает голову на высокую спинку кресла, закрывает глаза и мягко массирует надбровные ду-ги -- такую гимнастику лица посоветовал ему один ученый человек. Нарождающаяся головная боль бы-стро проходит. То ли действительно массаж подей-ствовал, то ли оттого, что вспомнил Шарофат.

-- Шарофат... -- говорит он вслух, нараспев, и ли-цо его расплывается в довольной улыбке. -- Цветок мой прекрасный, самое дорогое мое сокровище, -шепчет он страстно и довольно-таки громко, забы-вая, что находится на службе. Мысли о Шарофат, о предстоящем свидании уносят его из обкомовского кабинета.

Шарофат -- младшая сестра его жены, она моложе Халимы на восемь лет. Женился Наполеон, по во-сточным понятиям, поздно, почти в тридцать, -бил-ся за место под солнцем, то есть за кресло. Самый видный жених в районе -- это о нем, и выбор имел ханский -- каждая семья мечтала породниться с Тилляходжаевыми. Коммунизм, социализм или еще ка-кая форма государственности была или будет -- не имеет значения: люди в округе знали и знают -Тилляходжаевы всегда Тилляходжаевы, белая кость, роднись с ними -- не пропадешь. Оттого, несмотря на свой неказистый рост, он взял красавицу из красавиц Халиму Касымову. "Такая пери раз в сто лет в округе рождается", -говорили аксакалы, за-нимающие красный угол в чайхане. Какие орлы убивались по ней в округе да и в Ташкенте, где она училась!

Только два курса университета успела закончить Халима -- больше просвещенный и облеченный вла-стью муж не позволил, считая, что для жены и двух курсов много.

В кого пошли три дочери рядового бухгалтера Касымова из райсобеса -великая тайна природы, потому что и отец, и мать ни красотой, ни статью особо не отличались, а девочки у них -- глаз не отвести!

И старшая сестра Халимы -- Дилором, когда учи-лась в Ташкенте, вышла замуж за хорошего человека и жила теперь в столице -- муж ее крупным ученым стал.

Дом Тилляходжаевых, куда привел молодую жену Анвар Абидович, конечно, разительно отличался от дома скромного собесовского бухгалтера Касымова -иной уровень, иные возможности. Родня тут -- святое дело, отношением к ней и проверяется человек, в родне он черпает силу и поддержку, родня и есть основной клан, на который делает опору восточный человек. И неудивительно, что младшая сестренка Халимы, красивая и смышленая Шарофат, считай, дни и ночи пропадала у Тилляходжаевых и быстро стала любимицей в доме; родители Анвара Абидовича сокрушались, что у них нет в семье еще одного сына -- уж очень нравилась им Шарофат.

А когда пошли у Халимы один за одним дети, Шарофат оказалась в доме просто бесценной. Позже, когда Шарофат сердилась, она не раз говорила Анвару Абидовичу: ваши дети у меня на руках выросли. Впрочем, так оно и было.

В восьмом классе Шарофат догнала ростом и комплекцией старшую сестру -сказывалась акселе-рация и в жарких краях. Не раз, приходя домой, Анвар Абидович заставал Шарофат у зеркала в на-рядах жены.

-- Нравится? -- говорила она, нисколько не сму-щаясь, и не менее изящно, чем манекенщицы, ко-торых она видела только с экрана телевизора, де-монстрировала перед ним платье или костюм.

Делала она это зачастую кокетливо и слишком смело для восточной девушки. Наряды действительно оказывались ей к лицу, и носила она их увереннее, элегантнее, чем жена, и Анвар Абидович, не кривя душой, признавался:

-- Нравится, восхитительно!

Больше чем игру милые шалости Шарофат у зеркала он не воспринимал. Однажды, училась она тогда уже в девятом классе, приехал Анвар Абидович на обед домой; Халима находилась в род-доме. Шарофат вбежала в летнюю кухню в белом платье сестры, которое Анвар Абидович привез в прошлом году из Греции. Пройдясь перед ним, словно по подиуму выставочного зала, Шарофат спросила:

-- Ну как, буду я первой красавицей на школь-ном балу?

И тут Анвар Абидович впервые увидел в ней взрослую девушку, очень похожую на свою жену, но уже отличавшуюся иной красотой, -- время и ус-ловия в доме наложили на нее свой отпечаток. Есть в ней что-то европейское, изящное, отметил он тогда про себя, а вслух вполне искренне сказал:

-- Конечно, Шарофат, ты сегодня как лебедь бе-лая.

-- Спасибо, Анвар-ака, -- обрадовалась Шаро-фат, -- мне очень хочется нравиться вам, -- и, не-ожиданно подбежав, поцеловала его.

Уходя, она на миг остановилась в дверях и ска-зала возбужденно:

-- Как повезло моей сестре, что вы взяли ее в жены!

Тилляходжаевы часто принимали гостей, и тут сноровка, аккуратность, такт, вкус Шарофат оказа-лись кстати.

-- Что бы мы без тебя делали, -- не раз искренне говорил ей Анвар Абидович, видя, как она ловко сервирует стол, командует приглашенными в дом поварами, обслугой.

После ухода гостей Анвар Абидович часто шутя говорил:

-- Шарофат, опять Ахмад-ака спрашивал, когда сватов присылать?

-- Рано ей замуж, пусть учится, -- обычно вме-шивалась в разговор Халима, зная, что действи-тельно гости приглядываются к сестренке.

Но однажды, когда они остались одни и разговор вновь зашел о сватах, Шарофат ответила:

-- Вот за вас я пошла бы замуж не задумываясь, а сын директора нефтебазы, да к тому же просто-людин, меня не устраивает -- я хочу, чтобы отец моих детей был из знатного рода, как вы.

-- Так я ведь женат, знал бы -- подождал, -- от-шутился Анвар Абидович.

-- Ну и что, -- ответила Шарофат, -- возьмите вто-рой женой -- ведь шариат не возбраняет многожен-ство!

Анвар Абидович, закругляя становившийся опас-ным разговор, ответил:

-- Все-то ты знаешь -- и про шариат, и про мно-гоженство, а что я идеологический работник, забы-ла -- меня на другой же день из партии исключат.

-- Пусть исключат, вы и так богаты, тогда и возьмете меня в жены, -упрямо закончила десяти-классница Шарофат.

Странный разговор запал ему в душу. Тогда Ан-вар Абидович и не предполагал такого крутого взлета по службе, и не мыслил, какой неограниченной вла-стью над людьми будет обладать в крае, потому и не держал ни в голове, ни в сердце ничего дурного в отношении младшей сестры жены, хотя и очень взволновали его слова Шарофат. Только после этого разговора он стал покупать наряды и Шарофат, и видеть ее радостной ему доставляло огромное удо-вольствие.

Халима не раз говорила серьезно:

-- Не балуйте сестру, она и так в вашем доме стала другой -- строит из себя принцессу.

Но Анвар Абидович отшучивался:

-- Конечно, принцесса! Пусть радуется -- она же твоя сестренка.

Когда Шарофат заканчивала школу, а училась она хорошо, пришла на район разнарядка -- в Москве в Литературном институте резервировалось для них одно место в счет квоты Узбекистана. Место ока-залось как нельзя кстати -Шарофат мечтала стать журналисткой, баловалась стишками, писала статей-ки о школьном комсомоле в районной газете, да и отправить ее подальше от греха не мешало.

Когда Анвар Абидович привез ей белые туфли на выпускной вечер, в порыве благодарности она так жарко поцеловала его в губы, как не целовала до сих пор его ни одна женщина, и тогда он понял, на краю какой пропасти стоит.

Хотя претендентов на место оказалось немало и пытались даже затребовать путевку обратно в обком, поняв, что к чему, Анвар Абидович не уступил ее никому. И опять как награду видел в ее глазах не только радость, но и собачью преданность -- она чувствовала себя обязанной, выше этого ее сознание еще не поднялось. Когда Шарофат уехала, он тут же забыл о ней. Сентиментальностью Анвар Аби-дович не страдал да и временем свободным, чтобы тосковать, не располагал. Работа, карьера, семья -- чуть свет уходил, приходил затемно.

Но порою колесо судьбы делает самые неожидан-ные повороты и зигзаги -никто не знает, где най-дешь, где потеряешь. Через два года Анвар Абидович на каком-то совещании в области удачно попался на глаза самому Рашидову, произвел впечатление своей хваткой, энергией, смелостью -- и тут же был направлен в Москву учиться в Академию обществен-ных наук при ЦК КПСС. Все решилось за неделю: в августе Анвар Абидович готовился к хлопкоубо-рочной кампании, а в сентябре уже слушал лекции на Садовой-Кудринской. Перед отъездом хозяин республики лично напутствовал Анвара Абидовича в дорогу, сказал: учись хорошо, ты нужен Узбекистану, и даже обнял и поцеловал его. И тогда Тилляходжаев мысленно поклялся служить ему верой и правдой всю жизнь, идти за него в огонь и воду, не щадя живота своего, хотя тот ни о чем подобном его не просил и верности не требовал.

Так в Москве вновь переплелись его дороги с Шарофат. Перед отъездом в академию Анвар Аби-дович не видел ее почти год: летом на каникулы она не приезжала -- проходила практику в молодеж-ном издательстве. Узнав по телефону, что Анвар Абидович неожиданно прибывает в Москву на учебу, она умоляла его достать ей светлую дубленку с капюшоном -- такие как раз входили тогда в моду. Дубленку он ей привез, купил еще какие-то тряпки, но на всякий случай Халиме об этом не сказал -- теперь жена могла и заревновать: Шарофат по мо-лодости лет не скрывала, что ей нравится Анвар-ака и что она завидует удачливому замужеству сестры.

В Москве Анвар Абидович раньше никогда не бывал, и Шарофат, за два года ознакомившаяся с городом, оказалась кстати. Учеба в академии давала возможность посещать театры, концертные залы, вернисажи, просмотры в Доме кино -- культурной про-граммой будущих идеологических работников зани-мались всерьез и основательно. И тут Анвар Абидович выглядел волшебником -доставал билеты на любой нашумевший спектакль, премьеру, концерт эстрадной звезды, кинофестиваль, творческую встречу с очеред-ной знаменитостью. Шарофат влюбленными глазами смотрела на мужа своей сестры и гордилась им; она чутьем угадывала, какой взлет ожидает его после окон-чания Академии при ЦК КПСС.

Новый год отмечали небольшой компанией в ресторане "Пекин", что рядом с общежитием и учеб-ными корпусами академии. Анвар Абидович, огля-дывая роскошный зал, празднично одетых людей и хмелея от размаха веселья, музыки, подумал о переменчивости судьбы: еще полгода назад он об этом и мечтать не мог и, неожиданно склонившись, нежно поцеловал в щеку сидевшую Шарофат. В тем-но-вишневом строгом вечернем платье, молодая, элегантная, она словно магнитом тянула к себе взгляды мужчин. Анвар Абидович видел это и втайне радовался, что имеет власть над очаровательной де-вушкой. В новогоднюю ночь она и стала его лю-бовницей.

Жизнь в Москве таила не только приятные сто-роны; вскоре появилось раздражение -- катастрофи-чески не хватало денег. Связь с Шарофат Анвар Абидович не афишировал -- на каждом курсе учились земляки, и его поведение быстро сделалось бы из-вестным человеку, которому он поклялся служить всю жизнь. А тот, закрывая глаза на многие че-ловеческие слабости, блудливых не любил, мораль его была пуританской, и по-пуритански жестко на-казывал нашкодивших. Сам человек сдержанный, ценил и в людях сдержанность. В общем, было чего опасаться, не говоря уже о семье -- о разрыве с Халимой не могло быть и речи.

Общежитие Шарофат находилось на улице До-бролюбова, у останкинского молокозавода; на такси уходила почти вся зарплата, что сохранили ему на время учебы. К тому же пришлось снять хорошую комнату для свиданий неподалеку от "Пекина", возле Тишинского рынка, и это стоило ему сто рублей в месяц -- одним словом: деньги... деньги... деньги...

Секретарем райкома до отъезда на учебу он про-работал всего три года и особенно близко к себе никого не подпускал, словно чувствовал, что когда-то карьера его круто пойдет вверх. Может, сказывалась и его природная осторожность: действовал он обычно через доверенных лиц, родственников, людей из сво-его рода, и то, что имел, казалось ему вполне до-статочным, но лишь в Москве обнаружил, что есть жизнь, на которую его денег не хватит.

Москва потрясла Анвара Абидовича не только этим открытием -- он тут прозрел, понял, с каким размахом следует ворочать дела.

И когда ему однажды позвонил начальник об-щепита района, справился о житье-бытье, самочув-ствии, Анвар Абидович, особенно не жалуясь, сказал: "А вы бы с начальником милиции, своим дру-гом, приехали, проведали, как мне тут живется, погостили у меня, по театрам походили..." Эти друж-ки особенно старательно искали к нему подход, когда он был хозяином района. Намек поняли правильно, и через неделю Анвар Абидович встречал на Ка-занском вокзале земляков, занимавших на двоих целое купе, -- с таким грузом Аэрофлот не прини-мает. С тех пор жизнь Анвара Абидовича в Москве наладилась, и он особенно не раздражался: гости подъезжали с четко выверенным интервалом -ни почте, ни телеграфу аспирант не доверял.

Получил он неожиданно еще одну помощь, и весьма ощутимую, но не сумма обрадовала Анвара Абидовича, а источник. По сложившейся традиции, аспиранты после каждого курса обучения, возвра-щаясь домой на каникулы, заходили в республи-канский ЦК, и первый их всегда принимал, рас-спрашивал о житье-бытье, о Москве, товарищах по учебе, о преподавателях. Явился с таким визитом-отчетом в ЦК и Анвар Абидович, волновался страш-но: а вдруг донесли и о Шарофат, и о частых гостях из района? Волнуйся не волнуйся, а избежать встречи невозможно.

Принял первый не откладывая, как только до-ложили, и Анвар Абидович посчитал это за добрый знак, но все равно испытывал страх и волнение, потели руки, дергалось веко. Волнение хозяин ка-бинета оценил как должное -наверное, отнес к величию собственной персоны и торжественности лич-ной аудиенции. Спрашивал обо всем подробно, до-тошно, но чувствовалось, что жизнь в академии он знал хорошо и ориентировался в ней не хуже своих аспирантов. Чем дольше он расспрашивал, тем уве-реннее чувствовал себя Анвар Абидович, успокоил-ся -- не знает, не донесли, не проведали. Впрочем, он был не так прост, чтобы выставлять свою жизнь напоказ, но ведь и догляд мог существовать изо-щренный -- об этом аспирант уже кое-что знал, но еще больше догадывался.

Заканчивая беседу, Верховный по-отечески тепло спросил:

-- Денег хватает? Не бедствуете? У вас, я знаю, большая семья, четверо детей?

Анвар Абидович слегка насторожился, но рапор-товал без раздумий:

-- Столовая в академии прекрасная, главное -- недорогая. Хватает. Я привык жить скромно, -- он уже ведал, что первый руководитель Узбекистана любит слово "скромность" -- оно у него из часто употребляемых.

Ответ, видимо, устроил хозяина, и он загадочно улыбнулся, потом вышел из-за стола, прошелся по кабинету, подошел к окну и долго смотрел на рас-кинувшийся через дорогу, у реки, утопающий в зелени стадион "Пахтакор".

Вот в эти минуты Анвар Абидович и натерпелся страху -- не высказать.

Верховный о чем-то долго раздумывал; порою казалось, что он забыл о нем. Затем он вернулся за стол, попросил секретаршу принести чай и за-душевно сказал:

-- Дорогой Анвар-джан, я ведь направляю вас в Москву не только для того, чтобы вы набрались знаний, защитили диссертации, стали учеными му-жами. Ученых мужей в Узбекистане хватает, даже перепроизводство, в кого ни ткни -- кандидат наук или даже доктор, первое место в стране по числу ученых людей на душу населения держим. Я хочу, чтобы вы завели дружбу с теми, с кем учитесь, а не варились в котле землячества и не пропадали на кухне возле казанов с пловом, как делает уже не одно поколение наших аспирантов.

Академия, на мой взгляд, это Царскосельский лицей, Пажеский корпус, Преображенский полк, ес-ли помните историю. Только оттуда выходят сек-ретари ЦК, секретари горкомов и обкомов, мини-стры, депутаты, редакторы газет и руководители дру-гих средств массовой информации -- люди, которые совсем скоро будут править в своих республиках и регионах, и с ними вы должны навести прочные связи, мосты -- вот ваша главная задача в столице, и на эту цель вам отведено целых три года. Только заручившись дружбой сильных мира сего, вы по-настоящему послужите Узбекистану, его процвета-нию. Уяснил?

Анвар Абидович от волнения, от важности до-верительного разговора потерял дар речи и только кивнул головой.

Хозяин кабинета сам разлил чай по пиалам и, нажав какую-то кнопку, сказал:

-- Сабир, зайди, пожалуйста, Анвар Тилляходжаев у меня из Москвы.

Вошел представительный мужчина, окинувший Анвара Абидовича внимательным взглядом, и по-ложил на стол перед первым тоненький почтовый конверт. Как только человек, которого назвали Сабиром, покинул кабинет, секретарь ЦК сказал:

-- Это вам, Анвар-джан, для наведения мостов -- отчета я от вас требовать не буду, надеюсь, что вы распорядитесь суммой разумно, и пусть с вашей легкой руки множатся повсюду друзья Узбекистана. Если возникнут дела, которые вам покажутся не по силам, звоните мне -- и всегда можете рассчитывать на помощь. Я имею в виду, что если кто-нибудь из преподавателей или аспирантов захочет посмот-реть Самарканд, Бухару, Хиву, Ташкент -пригла-шайте, встретим достойно.

На прощание Верховный неожиданно спросил:

-- Вас не смущает, не затрудняет моя просьба?

-- Я постараюсь оправдать ваше доверие, домулла[1], -- сказал растроганно Анвар Абидович и хотел поцеловать ему руку, но тот не позволил, сам по-отечески обнял аспиранта за плечи и проводил до двери.

Ошарашенный встречей, оказанным доверием, Анвар Абидович забыл про конверт и только вече-ром, в поезде, по пути домой, вспомнил и вскрыл его -там лежала сберкнижка на предъявителя, на счету значилось пятьдесят тысяч рублей.

Всю ночь в поезде он не мог уснуть -- душа ликовала, сердце готово было выпрыгнуть; он не раз выходил в коридор вагона остыть, успокоиться, но не удавалось, хотелось прыгать, плясать, петь. Нет, не оттого, что неожиданно получил в распо-ряжение пятьдесят тысяч бесконтрольных денег, нет, деньги его теперь не волновали. Радовался оттого, что стал доверенным человеком первого, цену его симпатий он знал -- не всякого тот миловал, при-ближал к себе, но своих в обиду не давал, даже виновных, -- Анвар Абидович знал это.

Еще вчера Анвар Абидович чувствовал себя ви-новатым перед Халимой, но после встречи в ЦК словно отпустили ему грехи и выдали индульгенцию на все будущие, он возомнил себя таким государ-ственным человеком, на такой высоте, что связь с Шарофат показалась ему недостойной терзаний его души. Выйдя из ЦК, он почувствовал, как воспарил над людьми, и посчитал, что его поступки не под-чиняются обычной человеческой морали, нравам, традициям и оттого уже не испытывал угрызений совести ни перед женой, ни перед Шарофат и ее родителями, ни перед собой. Отныне он становился сам себе судьей.

В Москве он часто скучал по дому, по семье и много раз мысленно видел встречу после разлуки -- прежде он никогда так долго не отлучался от близ-ких, но после аудиенции у Верховного вмиг сме-стились все ценности, доселе святые для него: дом, семья, дети. Душа его ликовала не от встречи с родными, детьми, женой, родовой усадьбой, он все еще пребывал на пятом этаже белоснежного здания на берегу Анхора и ощущал на плече надежную руку Верховного. Чувство это было так сильно, так будоражило его, что он не находил себе места в доме, не мог дождаться вечера. Как только стемнело, он направился в мечеть. С муллой у него давно сложились приятные отношения, хотя Анвар Абидович не афишировал этой связи, но помогал мечети щедро. Он уяснил, что ислам проповедует в прин-ципе то же, что и райком, -покорность, терпение, и обещания их почти совпадали: если ислам сулил рай в загробной жизни, то Анвар Абидович ори-ентировал народ на светлое будущее. Проще говоря, два духовных наставника понимали друг друга с полуслова.

Мулла удивился и позднему визиту, и той взвол-нованности, которую тотчас угадал в первом му-сульманине района, как он иногда говорил своим верующим, поддерживая авторитет власти. Мулла, следуя восточным традициям, хотел пригласить го-стя в сад, где служки тотчас кинулись накрывать дастархан, но Анвар Абидович перебил его:

-- Домулла, душа горит, сначала я хочу покля-сться на Коране в верности одному человеку, а уж потом сяду с вами за ваш щедрый стол и со спо-койным сердцем побеседую как прежде.

Мулла дал знак, чтобы принесли Коран. Как только подали Коран, он спросил:

-- Вас заставляют присягать на верность обсто-ятельства или вы это делаете по внутреннему убеж-дению, по голосу совести?

-- По зову сердца, -- ответил, волнуясь, Анвар Абидович.

-- Прекрасно, Аллах не любит насильственных клятв.

Аспирант, припав на колено, поклялся верой и правдой служить человеку, тепло руки которого он еще ощущал на плече.

В тот день и произошло его отчуждение от семьи: нет, он не снимал с себя принятых обязательств кормить, обувать, одевать, заботиться о ее благах, но мучиться виной, терзать себя за какие-то по-ступки он считал теперь ниже своего предназначения на земле...

Наверное, он еще долго вспоминал бы и о мо-лодой Шарофат, и о Москве, и о тех далеких годах, но раздался телефонный звонок, и обкомовский шеф-повар доложил, что все упаковано в лучшем виде и размещено в машине. Звонок вырвал из приятных видений, и Анвар Абидович, зачастую беспричинно, моментально наполнявшийся раздражением и зло-бой, бросил трубку и даже не поблагодарил повара, хотя ценил его умение, а главное, доскональное знание его вкуса.

Бросив трубку красного телефона, он поднял трубку белого и, услышав голос Шарофат, буркнул одно лишь слово:

-- Выезжаю...

Шарофат, привыкшая к неожиданным перепадам его настроения, необузданным, диким страстям, не удивилась, что всего полчаса назад он ворковал как влюбленный юноша, а сейчас говорил раздраженно.

В расшитом золотом ярком атласном халате с изображением резвящегося дракона на спине, она подошла к зеркалу и, поправляя тщательно уложен-ную прическу, увидела новый седой волосок, но убирать не стала, с грустью подумала: еще один. Оглядев себя внимательно уже в который раз, чуть-чуть подрумянила щеки и слегка надушилась его любимыми духами "Черная магия" -других он не признавал и дарил ей целыми упаковками, по две-надцать коробок сразу. Добавив последние штрихи к макияжу, поспешила к двери, знала, что больше всего на свете он не любил ждать. Ни минуты! Прямо-таки взбалмошный и капризный ребенок -- вынь да положь сию секунду: хочу, и все!

Однажды, когда она уже была замужем, он учи-нил грандиозный скандал -очень хотел ее видеть, а ее не оказалось дома, ходила к подружке читать новые стихи. Вот тогда в бешенстве он поставил ей жесткое условие: отныне и навеки всегда быть дома, никуда не отлучаться, чтобы он мог найти ее при первом желании. Свободу передвижения она получала в те дни, когда он отсутствовал, уезжал на совещания в столицу или в командировки по области.

Тогда он и распорядился насчет прямого теле-фона. Для человека, не знавшего близко Наполеона, требование показалось бы абсурдным, но Шарофат-то знала, что для исполнения своих прихотей он не остановится ни перед чем. Год от года он ста-новился все необузданнее. Помнится, однажды во время пленума обкома партии раздался вдруг звонок по прямому телефону. Шарофат подумала, что звонок ошибочный, -- по местному телевидению как раз транслировали передачу из актового зала обкома, я пять минут назад она видела Анвара Абидовича в президиуме. Нет, звонил он сам, говорил ласково, нежно. Шарофат даже остереглась -- не разыгрывает ли ее кто, и спросила:

-- А как же пленум?

Он ответил, что сделал главное выступление, а сейчас часа полтора будут содоклады, затем пре-ния, скукота в общем, и ему очень захотелось ее увидеть.

-- Приезжай немедленно, машину я уже выслал, у потайного входа тебя будет ждать Юсуф.

Через десять минут она была у него в комнате отдыха, куда долетал шум аплодисментов с идео-логического пленума. В тот день Шарофат никак не могла настроиться на серьезный лад, все гово-рила: "Без тебя пройдет такое важное мероприятие", на что он снисходительно ответил: "Ну и что, Цезарь позволял себе и не такое, а я чем хуже его, да и резолюция уже неделю назад готова". К прениям он успел и даже выступил страстно на тему о мо-ральном облике коммуниста.

Нет, ждать он не любил.

Едва Шарофат вышла на открытую веранду кот-теджа, как подъехала машина.

-- Почему чернее тучи, кто огорчил эмира Заркента? -- спросила ласково Шарофат, принимая в прихожей тонкий летний пиджак Анвара Абидови-ча -- к одежде он был неравнодушен и шутил, что заразился от нее вещизмом.

-- Всегда найдется какой-нибудь подлец, кото-рый если не с утра, то к обеду уж точно испортит настроение, -- разошелся сразу Наполеон. -- Ты, ко-нечно, слыхала про Махмудова Пулата Муминовича, в области самый известный район...

-- Конечно, слыхала -- кто же Купыр-Пулата у нас в области не знает, уважаемый человек...

-- И ты туда же... "уважаемый"... -- передразнил Анвар Абидович. -- Так вот, твой Пулат-Купыр или как там его, оказывается, сын чуждого нам элемента, скрыл от партии свое социальное происхождение, столько лет прятался... Ну и люди пошли, так и норовят к партии примазаться...

Шарофат удивленно посмотрела на него, затем отошла в сторону и, поняв, что Анвар Абидович не шутит, начала так смеяться, что выронила из рук пиджак.

Смеялась Шарофат красиво, кокетливо запроки-нув голову, придерживая полы разъезжавшегося ат-ласного китайского халата. Смех хозяйки дома сбил его с толку, и он, внезапно успокоившись, спросил мирно:

-- Я сказал что-нибудь смешное, милая? -- слу-чались у него и такие переходы.

Шарофат подошла к нему, обняла и сказала:

-- Если бы ты мог видеть и слышать себя со стороны, наверное, умер бы со смеху, -- ты пылал таким праведным гневом, никакому Смоктуновскому такое не удалось бы...

-- Да, я как коммунист искренне возмущен: та-ким, как Махмудов, не место в наших рядах, -- завелся он вновь.

Шарофат улыбнулась и, сдерживая смех, сказала:

-- Анвар-джан, ну ладно, Пулат Муминович чу-жеродный элемент, сын классового врага, но ведь и ты не прост происхождением -- об этом все знают. Тилляходжаевы -- знатный род, белая кость, дворяне, так сказать, князья -только за родословную я по-любила тебя девчонкой.

-- Да и впрямь я как-то о себе не подумал, -- растерялся Наполеон, но тут же нашелся: -- Но я ведь специально не скрывал от партии своего про-исхождения, и моего отца не расстреляли как врага народа, слава Аллаху, умер в прошлом году в своей постели. И вообще -- Тилляходжаевы есть Тилля-ходжаевы, нашла с кем сравнивать, не Махмудовы же должны править в Заркенте.

-- Успокойся, милый, успокойся, разволновался из-за пустяков, -- и она вновь обняла его и стала целовать -- она знала, как его отвлечь, чувствовала свою силу.

И в ту же секунду мысли о Махмудове отлетели куда-то в сторону, показались мелкими, несущест-венными, у него вырвался стон, очень похожий на звериный рык, и он, не владея собой, легко поднял Шарофат на руки и понес через просторный зал в спальню.

Напрасно Шарофат отбивалась, говорила об обе-де, о корзинах, что стоят, остывая, на веранде, но хлопковый Наполеон ничего не слышал.

Через полчаса он вспомнил об обеде и теперь уже сам напомнил о корзинах на веранде. Шарофат легко спрыгнула с высокой кровати красного дерева, очень похожей на корабль, -- они и называли его шутя "наш корвет". Сбитые простыни, белые по-душки, легкое стеганое одеяло из белого атласа из-дали впрямь напоминали опавшие паруса старин-ного корвета.

Шарофат накинула на себя заранее приготовлен-ный кружевной пеньюар и, чувствуя, что он ею любу-ется, чуть задержалась у трельяжа, поправляя волосы, потом вернулась и, поцеловав его в щеку, сказала:

-- Потерпи немножко, через десять минут я ос-вобожу ванную, ты ведь знаешь: у нас, бедных, только одна ванная...

Анвар Абидович понял ее намек так, что пора менять коттедж на более современный, комфорта-бельный, такой, в котором он жил сам. "Если я имею две ванных, то у меня шестеро детей и твои родители живут со мной", -- хотел взорваться от не-справедливости Наполеон, но сдержался, потому что посмотрел вслед Шарофат...

Она по-прежнему выглядела прекрасно -- Москва пошла ей на пользу: знала, как сохранить себя, не переедала, частенько сидела на диете, порою даже голодала, устраивала разгрузочные дни. Занималась гимнастикой, а вот теперь увлеклась еще аэробикой. Отчего бы не заниматься собой -- временем она рас-полагала: я творческий работник, поэтесса, на воль-ных хлебах, говорила она новым знакомым гордо. Лихо водила машину, смущая местное бесправное ГАИ. В Москве ей однажды пришлось сделать от него аборт, оперировали поспешно, на дому, и детей у нее не было. Но о давнем аборте никто не знал.

-- Аллах ее покарал, -- твердила не раз в сердцах Халима, догадывавшаяся о связи сестры с мужем. С годами семья, быт, дети, давнее отчуждение мужа стушевали боль Халимы -- она махнула на него ру-кой и жила только детьми.

Наполеона тянуло к Шарофат, как ни к какой другой женщине, хотя навязывались ему в постоянные любовницы и молодые карьеристки из комсо-мола, облисполкома, профсоюзов, но он знал их мыс-ли наперед. Чувствовал он и тягу к себе Шарофат -- с ним она была счастлива, он доставлял ей наслаж-дение, его не обманешь. Он понимал, что в их страсти таилось что-то патологическое, обоюдно патологиче-ское, как объяснил ему один известный врач-пси-хиатр, которому Анвар Абидович очень доверял и к которому время от времени обращался за помощью, хотя тот и жил в Ленинграде. Наверное, и впрямь патология; однажды Шарофат рассказывала, что еще сопливой школьницей, в неполных четырнадцать лет, когда ночевала у них в доме, прокрадывалась по ночам к порогу их спальни, и как волновал ее каждый вздох, каждый шорох из-за двери...

Услышав, что шум воды в ванной стих, поднялся и Наполеон. В просторной спальне у Шарофат и ее мужа, Хакима Нурматова, у каждого -- свой лич-ный гардероб. Четырехстворчатый полированный шкаф Хакима занимал стену слева; по мусульман-ским обычаям, предписанным шариатом, именно с этой стороны должен спать муж. Вспомнил он из шариата еще одну любопытную заповедь: если про-столюдин женится на женщине из рода ходжа, что бывает крайне редко, что называется, в экстремаль-ных условиях, то каждую ночь он должен проползти под одеялом под ногами жены, и только тогда имел право лечь рядом с ней. Вот что значит принадлежать к роду ходжа!

Анвар Абидович распахнул створку знакомого шкафа, отыскивая какой-нибудь халат, и от удив-ления присвистнул.

-- Охо, сколько за месяц нанесли! -- Он давно уже не был у Шарофат -дела, дела, комиссии, ко-мандировки.

Анвар Абидович отобрал халат, похожий на тот, в котором встретила его Шарофат, только золотые драконы паслись на черном атласе; особенно по-нравился ему тяжелый, витой, шелковый пояс -- словно золотой цепью опоясывал.

Обилию халатов он не удивился, да и в шкафу оказались лучшие из лучших. А сколько их сложено где-нибудь в углу -- сотни! Так же, как и у него дома. А куда деться? По народной традиции везде, куда ни попадешь, норовят на тебя надеть чапан или халат, а уж начальника ОБХСС области порою в день в три халата облачают.

Наполеон завязал пояс с кистями, оглядел вни-мательно, как и Шарофат, свое изображение в трель-яже и, довольный, засунул руки в карманы и тут же моментально вынул их -- в каждой руке у него поблескивала золотая монета, царский червонец; он знал, что по нынешнему курсу цена монетки -- ты-сяча рублей.

-- Хитер свояк, и он, значит, золото решил со-лить, -- и тут же неожиданно вспыхнул. -- А что же он мне, своему родственнику и покровителю, носит грязные бумажки? Приедет, разберусь...

Секунду он раздумывал, как поступить с моне-тами, -- о том, чтобы оставить их в кармане, он и не помыслил. И вдруг, улыбнувшись, по дороге в ванную заглянул на кухню, где Шарофат уже на-чинала хлопотать насчет обеда.

Он подошел к ней тихо и, ласково погладив по спине, сказал:

-- Вот тебе, голубушка, от меня подарок, -- и раз-жал перед ничего не понимающей Шарофат пухлую ладошку.

У Шарофат руки оказались в масле, и он опустил монеты ей в карман, а сам, насвистывая песенку, довольный, что отделался за счет ее мужа, напра-вился принимать душ.

Мылся он долго и с наслаждением, и все время не шел у него из головы муж Шарофат, Хаким Нурматов.

"Как же он тайком от меня начал собирать зо-лото? -- думал он. -Почему посмел так своевольни-чать, не поставил в известность, не согласовал?"

И вспомнил, как поднял, возвысил безродного и нищего пса, ничтожного лейтенантика районной милиции, сделал своим родственником, доверенным лицом. Теперь этот мерзавец, заполучив полков-ничьи погоны, тайком от него собирал золото, ко-торое по праву должно принадлежать только ему.

Учиться в Москве они с Шарофат закончили одновременно, но Анвар Абидович настоял, чтобы она задержалась еще на два года в столице -ос-тавляли ее на кафедре, и появилась возможность защитить кандидатскую диссертацию по творчеству поэтессы прошлого века Надиры Бегим. Так надо, сказал Анвар Абидович, и Шарофат перечить не стала.

Вернувшись домой и вновь возглавив район, Ан-вар Абидович не забывал о Шарофат, о том, что следует как-то определить ее судьбу и сохранить на нее права.

Однажды в застолье у начальника районной ми-лиции, с которым он сдружился за время учебы в академии, пришла ему спасительная идея. Он спро-сил у полковника, нет ли среди его подчиненных заметного жениха, с одним ярко выраженным ка-чеством -- жадностью. Полковник рассмеялся, поду-мал, секретарь шутит, и ответил: что-что, а жад-ность -- главная черта всех его сотрудников, и старых и молодых. Посмеялись они тогда от души, но, сообразив, что гость не шутит, он тоже всерьез сказал: надо подумать. Через три дня он показал ему одного парня и, характеризуя его, сказал: этот за деньги мать родную продаст, а отца удавит. Пар-нем оказался Хаким Нурматов.

С месяц приглядывался к нему Наполеон и по-нял, что парень неглупый, беспринципен до предела и действительно патологически жаден. Когда план окончательно созрел, секретарь вызвал Нурматова к себе и без обиняков спросил: не хочешь ли ты со мной породниться? Безродный лейтенант опешил, он знал: у Анвара Абидовича незамужних сестер нет, все они давно состояли в браке и имели детей, и о разводах он ничего не слышал, в ближайшей его родне ни одной хромоножки, -- на иную девушку из рода ходжа он рассчитывать не мог.

Видя его растерянность, хозяин кабинета пояс-нил: мол, в Москве у него учится в аспирантуре свояченица, Шарофат Касымова, сестра его жены, и на каникулах она вроде видела его, и он ей понравился, и на правах родственника он решил поговорить с ним. Мол, есть и ему возможность поехать в Москву на полуторагодичные курсы ра-ботников ОБХСС, а там он может встретиться с Шарофат.

Лейтенант был неглуп, он знал, как покрывают свои шалости большие люди, выдавая своих любовниц и блудливых дочерей замуж за покладистых людей, обещая им свое покровительство. Здесь он сразу почувствовал подобное.

Конечно, лейтенант знал Шарофат, учился с ней в школе, в параллельном классе, видел летом, какая она красивая и важная стала, пожив столько лет в Москве; прямо француженка, как сказал кто-то из его сослуживцев. Видя его колебания, Наполеон об-ронил как бы случайно: если будешь хорошо учить-ся, сразу после окончания станешь начальником ОБХСС района. Нурматов на меньшее и не рас-считывал -- через неделю он уехал на курсы. Из Москвы он вернулся капитаном и с женой.

С тех пор Анвар Абидович и опекал мужа Ша-рофат, держал его рядом с собой, а став секретарем обкома, доверил ему пост начальника ОБХСС об-ласти. Надо отдать должное, проблем с Нурматовым у него не возникало: он знал свое место и понимал, за что ему выпала величайшая милость, догадывался, что любое его ослушание будет стоить ему не только выгодной должности, без которой он себя уже не мыслил, но и жизни -- при желании на полковника можно было каждый день по три дела заводить.

Но вот золото в карманах его халата не давало покоя -- Наполеон сам любил золото именно в мо-нетах. Сколько же он смог уже накопить червонцев, и не означает ли сей факт, что Хаким вышел из-под контроля?

"Ну монеты-то я у него все до одной отберу -- золота в области не так много, чтобы я мог терпеть еще одного конкурента", -- решил он вдруг и пове-селел.

Распаренный после горячего душа, надушенный парфюмерией полковника, Анвар Абидович появился в столовой.

-- Ну и нагулял я аппетит, милая, где моя боль-шая ложка? -- сказал он, озоруя, с порога.

Шарофат, поджидавшая его за накрытым столом, всплеснула руками.

-- Ну настоящий китайский мандарин, только тонких обвислых усов не хватает. Вон посмотри -- на вазе изображен твой двойник.

В углу столовой стояла высокая трехведерная напольная ваза-кувшин старинного фарфора; с нее почти в полный рост Анвара Абидовича был изо-бражен улыбающийся китаец с бритой головой и в таком же халате с золотыми драконами на черном атласе. Шарофат тонко понимала антиквариат -не зря семь лет прожила в Москве.

Анвар Абидович с улыбкой рассматривал двой-ника, затем встал в обнимку с кувшином, словно позируя для фотографа, и Шарофат ничего не ос-тавалось, как сбегать в соседнюю комнату за "Полароидом" и сделать моментальный цветной снимок. Сходство с моделью художника так поразило сек-ретаря обкома, что он долго не выпускал фотогра-фию из рук, любовался, спрашивал:

-- Как ты думаешь, это император? -- И сам же подтвердил: -- Да, похоже, очень похоже, но только мне не нравится мандарин, уж лучше китайский богдыхан, верно?

И оба весело рассмеялись.

-- А где же выпивка? -- спросил затем строго Анвар Абидович, оглядев стол.

-- Ты разве не пойдешь на работу? -- обрадова-лась Шарофат.

-- Нет, золотая, не пойду и вообще сегодня ос-таюсь у тебя на всю ночь. Имею я право загулять, как поступают мои верноподданные?

У Наполеона начинался кураж -- Шарофат чув-ствовала это и поспешила к домашнему бару, и тут же подкатила к столу звенящую дорогими бу-тылками тележку с напитками. Анвар Абидович чи-тал редко, только газеты, да и то без чего нельзя было обойтись, занимая такой пост. Но когда-то, во время учебы в академии, он наткнулся то ли в поваренной книге, то ли в романе из светской жизни на указание, что к малосольной семге хороша ох-лажденная водочка, к севрюге горячего копчения и вообще к рыбе -- белое вино, к мясу и дичи -крас-ное, а к кофе требуются ликер и коньяк, -- это он запомнил на всю жизнь и требовал на всех застольях соблюдать этикет. Из-за стола, где он оказывался тамадой, редко кто выходил трезвым.

Сегодня в обкомовском буфете была семга, неж-ная, розовая, жирная, и обед начали с водочки. Выпив, неспешно закусив, Анвар Абидович, как бы между прочим, спросил Шарофат в надежде, что потянется ниточка к золотым монетам, к которым пристрастился ее муж:

-- Как, Хаким не обижает?

Никогда прежде он о нем не расспрашивал, не интересовался, словно того и не существовало, и вдруг такая забота. Простой человеческий вопрос несколько смутил Шарофат, и она ответила вполне искренне:

-- Нет, не обижает. Но мне кажется, ему сле-довало бы бросить нынешнюю работу -- он плохо кончит.

-- Ну, ты не преувеличивай, он мне родственник все-таки, и, пока я жив, ни один волос с его головы не упадет.

-- Я не о том, -- настойчиво перебила его Ша-рофат. -- Его срочно следует показать хорошему пси-хиатру -- мне кажется, деньги уже свели его с ума.

-- Почему? -- с заметным любопытством пото-ропил он Шарофат. Золото не шло у него из головы.

Но Шарофат имела в виду другое: ее действи-тельно не интересовали ни деньги, ни золото, сте-кавшееся в дом, обилие того и другого и поведение мужа вызывали в ней порой отвращение -- оттого она искала уединения в надуманной, отвлеченной от жизни поэзии и неожиданном увлечении анти-квариатом.

-- Ты ведь знаешь, я не вмешиваюсь ни в твои дела, ни в его -- так воспитали дома, так вымуш-тровал меня ты. Раньше я не замечала, как и с чем он уходит на работу и с чем возвращается, мое дело женское: чтобы он ходил аккуратным, был сыт и в доме был уют, комфорт. Но вот года два назад я стала замечать, что почти каждый день он приходит домой то с портфелем, то с "дипло-матом", а уходит на службу с пустыми руками. Такое не могло не броситься в глаза, хотя, повто-ряюсь, я не ставила целью шпионить за мужем, вмешиваться в его дела -- это я на тот случай, чтобы ты не подумал обо мне плохо. Когда в доме скопилось портфелей и "дипломатов" сотни четыре, я сказала шутя: Хаким, не пора ли нам открыть галантерейный магазин? Если бы ты видел, как обрадовался он моей идее! На другой день он привез завмага галантерейного магазина с крытого базара, и все вывезли, почистили, на радость мне, все углы в доме.

Но он опять продолжал каждый день приходить с "дипломатом" или портфелем, один мощнее дру-гого и, конечно, с новехоньким. Сначала я думала: может, специфика работы такая -- важные документы каждый день к вечеру поступают, потом отбросила эту версию -- не такое уж у нас богатое государство, чтобы респектабельными "дипломатами" разбрасы-ваться. К тому же, если бы они принадлежали МВД, значит, были бы похожи один на другой.

Потом я решила, что это -- подарки: и портфель, и "дипломат" до сих пор в дефиците да и модны. Но зачем же начальнику ОБХСС тысяча "дипло-матов"? Абсурд какой-то! Мое женское любопытство взяло верх, и, ты уж меня извини, стала я под-глядывать, когда он по вечерам, поужинав, скры-вался у себя в кабинете с очередным "дипломатом" и, запершись, проводил там долгие часы. Порою я, не дождавшись его, одна засыпала в нашей ро-скошной спальне или в глубоком кресле у телеви-зора.

И что ты думаешь -- оказывается, он приносил деньги... Когда меньше, когда больше, и целыми вечерами он перебирал, сортировал, пересчитывал купюры. Приносил он всякие деньги: от замусо-ленных рублевок до новеньких, хрустящих сотен-ных -- эти ему были очень по душе, я видела. Если бы ты знал, с каким наслаждением он предавался своим ежедневным тайным делам! Он постоянно вел какие-то записи, что-то фиксировал в толстых амбарных книгах. На мой вопрос, чем он занима-ется по ночам, он неизменно с улыбкой вежливо говорил: служба, служба, дорогая, тайна, ты же зна-ешь, твой муж государственный человек, полковник. Поначалу меня это смешило, я даже развлекалась, представляя, чему он предается в единственные сво-бодные часы: ведь он тоже, как и ты, уходит на работу спозаранку, возвращается затемно, ни суб-бот, ни воскресений.

Мне казалось, что, появись ты в те вечера, когда он приезжает с "дипломатом", и займись мы лю-бовью при открытых настежь дверях, он бы этого не заметил -- так он бывает поглощен деньгами.

Через год все углы дома, кладовки, антресоли, шкафы вновь оказались забиты портфелями и "дип-ломатами", но тут уж выручил ты...

Анвар Абидович вспомнил, какой гениальный ход он придумал в прошлом году на похоронах отца. По мусульманским обычаям людям, пришед-шим на похороны, дарят платок или дешевую тю-бетейку, полотенце или рубашку. Наполеон вспом-нил о чапанах и халатах, скопившихся у него дома и у свояка, начальника ОБХСС, и о портфелях и "дипломатах", о которых он, конечно, знал; не мень-шее количество находилось у него самого и дома, и в шкафах просторного кабинета в обкоме; правда, до галантерейного магазина он не додумался. И на каждого пришедшего на похороны был надет чапан, и каждому вручался "дипломат" или портфель, но и тут делали подарки по рангу: кому парчовый халат и кожаный "дипломат" с цифровым кодом, а кому попроще. Таких роскошных подарков в этом краю не делал никто -- даже эмир бухарский, так уверяли аксакалы, и молва о щедрости Анвара Абидовича, об уважении его к памяти отца еще долго жила в народе.

Не исключено, что среди восьмисот шестидесяти человек, посетивших в скорбный день дом Тилляходжаевых, а учет велся строго, кто-то и получил обратно именно тот чапан, что сам некогда дарил секретарю обкома или его свояку, полковнику Нурматову, или тот "дипломат", в котором приносил взятку.

Надо отметить, что с похорон не только воз-вращаются с подарками, но и приходят туда с тугими конвертами -- должностных лиц и свадьба и похороны не оставляют внакладе, и день скорби превращается в официальный сбор дани и взяток -- везут и несут не таясь, прикрываясь народными обычаями и традицией.

Анвар Абидович только принимал соболезнова-ния и конверты и до подсчета, как свояк, не сни-зошел, не располагал на такие пустяки временем, но жена доложила, что собрали чуть более ста тысяч.

Кто скажет, что нынче похороны разорительны?

-- Я, конечно, не призналась, что знаю его тайну, только просила его почаще бывать со мной, читать, смотреть телевизор, но он упрямо говорил: нет уж, читай сама за нас двоих, а у меня дела. Но вот странно: уже скоро почти год, как он стал приходить без портфеля или "дипломата", но по-прежнему по вечерам запирается в кабинете и вновь пересчиты-вает деньги -- наверное, поменял те трешки и рубли, что собирал годами; мне кажется, он свихнулся и переписывает в бухгалтерские книги номера своих любимых купюр...

Вот теперь-то для Наполеона все стало ясно: он понял, когда свояк, как и он, перешел на золото, оттого и перестал таскать домой "дипломаты". Нет, не зря он задал в начале обеда невинный вопрос. А вслух он сказал спокойно:

-- Зря ты волнуешься, милая, работа у него действительно государственной важности, трудовая, и тайн в ней много, даже от тебя, -- он давал подпис-ку. А то, что он по ночам считает деньги, так у него служба такая: знаешь, сколько они изымают нетрудовых доходов у всяких хапуг и дельцов и вообще у людей нечистоплотных. Видимо, в управ-лении не успевает, потому и трудится дома -- тут у вас все условия, никто его не отвлекает. А с "дипломатами", портфелями выходит сущий беспо-рядок, безобразие, если не сказать жестче, -- я ему укажу. Инвентарь и имущество беречь следует -- тут ты права, умница...

-- Нет, я по глазам вижу, его надо показать психиатру, -- упрямо гнула свое Шарофат.

Тема Анвара Абидовича уже не интересовала: все, что надо, он вызнал, и потому, чтобы свернуть разговор, как бы смирясь, сказал:

-- Ну, если ты настаиваешь -- покажем, есть хо-рошие психиатры, и даже у нас в местной лечеб-нице... -- Когда он произнес "у нас в местной ле-чебнице", у него в голове мелькнул зловещий план, и от радости он чуть в ладоши не захлопал, но вовремя сдержался.

Хотелось Шарофат рассказать еще об одном слу-чае, даже двух, наверняка, требующих вмешательства психиатра, но раздумала -- боялась окончательно ис-портить настроение любовнику.

Проснулась она однажды среди ночи и услышала, как муж бормотал перед сном молитву; опять засиделся почти до рассвета в кабинете, считал, как обычно, деньги. Странная молитва... Он всегда буб-нил себе под нос, укладываясь среди ночи рядом с женой, и Шарофат никогда не обращала внимания, считая, что это обычные суры, знакомые каждому мусульманину с детства, а в этот раз услышала -- то ли молитва оказалась более внятной, то ли лучше прислушалась.

-- О Аллах великий, -- шептал начальник ОБХСС в ночной тиши роскошной спальни, -- пусть в крае, мне подвластном, множатся магазины, склады, базы, гостиницы, кемпинги, кафе, рестораны, рюмочные, пивные, забегаловки, базары, толкучки, станции тех-нического обслуживания. Пусть с каждым днем будет больше спекулянтов, перекупщиков, фарцовщиков, валютчиков, наркоманов, зубных техников, воров, проституток, растратчиков, рэкетиров, людей жадных, нечестных, всяких шустрил, гастролеров, посредни-ков, маклеров, взяточников. Пусть все они в корысти и жадности потеряют контроль над собой и станут моей добычей -- пусть воруют и грабят для меня!

Пусть в моих владениях поселятся самые дорогие проститутки и откроются известные катраны, где играют на сотни тысяч, пусть центр торговли нар-котиками и золотом переместится ко мне. Пусть раззявы-туристы запрудят мой край на радость щипачам и кооператорам. Пусть обвешивают, обкра-дывают, обманывают, недодают сдачи, недомерива-ют, прячут товар, торгуют из-под прилавка и из-под полы. Пусть процветает усушка, утряска, недолив, пусть разбавляют пиво, вино, молоко, сметану, пусть мешают в колбасу что хотят, от бумаги до кирзовых сапог -- я ее не ем. Пусть ломают электронные весы, подпиливают гири, пусть торгуют левой продукцией, начиная от водки до ковров и мебели. Пусть обман процветает в ювелирных магазинах, пусть вместо бриллиантов продают фальшивые стекляшки, пусть платина в изделиях наполовину состоит из серебра. Пусть строятся люди и ремонтируют квартиры, что-бы я в любой момент мог зайти и спросить: а этот гвоздь откуда, где справка, даже если он и николаевских времен.

Пусть день ото дня набирает силу дефицит, пусть все станет дефицитом -от мыла до трусов! Пусть вечно сидят на должностях и процветают товарищи, создающие дефицит, пусть здравствуют воры и ха-пуги и люди, выпускающие горе-товары, пусть рас-тет импорт, особенно из капиталистических стран!

Второй раз заклинание мужа Шарофат услышала через полгода; он повторил его слово в слово, не исказив ни одной строки, -- поистине оно стало его молитвой. Как тут обойтись без психиатра?

Разговор о начальнике ОБХСС несколько при-глушил настроение за столом, и Шарофат, чувствуя вину за неожиданную откровенность, оказавшуюся вроде некстати, предложила очень цветистый тост за здоровье Анвара Абидовича -тут уж она вставила и полюбившегося ему "богдыхана" и не преминула напомнить о его сходстве с китайским императором, улыбавшимся в углу. Здесь Шарофат сознательно брала грех на душу, потому что китаец держал в руках книгу, и люди, рекомендовавшие приобрести редкую вазу, большие специалисты по антикварному фарфору, объяснили, что это придворный поэт, а император тоже присутствовал в сюжете картины, но его изображение упиралось в угол; она, конечно, могла развернуть вазу и показать истинного им-ператора, богдыхана, но тогда ни о каком сходстве не возникало бы и речи. И, возможно, это еще больше испортило бы самочувствие Анвара Абидо-вича: он вроде как сжился с образом и время от времени поглядывал в угол -- сходство с придворным поэтом вряд ли внесло бы в его душу радость, а может, даже и оскорбило.

Но Шарофат, считавшая, что хорошо знает своего любовника, крепко ошиблась: сегодня у Анвара Аби-довича как раз поднялось настроение, он уже мыс-ленно подытожил, не хуже чем на компьютере, сколько же золотых монет успел скупить свояк за год, и по самым скромным подсчетам выходило немало -как тут не радоваться неожиданно свалив-шемуся богатству. А ход насчет психиатра, невольно подсказанный Шарофат, -- да ему цены нет! И все за один вечер, за одно свидание! Он настолько расчувствовался от удачи, что невольно встал и по-целовал Шарофат. Нежный жест Анвара Абидовича она расценила по-своему и тоже растрогалась -- в общем, оба были счастливы.

Но Шарофат обрадовала его еще одним персо-нальным тостом. Дело в том, что за то время, что они не виделись, Анвар Абидович успел защитить в Ташкенте докторскую диссертацию; до сих пор они были вроде на равных: оба кандидаты фило-софских наук и оба защищались в Москве. Наполеон не располагал ни временем, ни интересом вычи-тывать свою диссертацию, и он доверил это ответ-ственное дело Шарофат.

Докторская не содержала никаких открытий, но чувствовалась твердая рука профессионала, и все же Шарофат внесла несколько замечаний по суще-ству, и материал высветился по-иному, появилась какая-то самостоятельность суждений. Оттого Ша-рофат считала себя еще одним соавтором докторской диссертации своего любовника и очень гордилась этим. На торжествах по случаю защиты в доме Тилляходжаевых Шарофат не присутствовала -- на-кануне у нее произошел неприятный разговор с сестрой, и вот теперь они как бы вновь обмывали защиту. Напоминание о том, что он, оказывается, еще и доктор наук, прибавило настроения секретарю обкома, и они окончательно забыли о тягостном разговоре, связанном с полковником. В конце обеда, заканчивая застолье коньяком с непременным кофе, к которому они оба пристрастились в Москве, Анвар Абидович так расчувствовался, что искренне спро-сил:

-- А хочешь, и тебе на день рождения закажу докторскую диссертацию -Абрам Ильич успеет, он голова...

Шарофат обрадовалась, но благоразумие взяло верх:

-- Нет, только не сейчас. Неудобно мне сразу вслед за вами, разговоры пойдут. Лучше подожду... года через два.

На том и порешили.

Пока Шарофат убирала со стола, Анвар Абидович прохаживался по квартире, покрутился возле биб-лиотеки, которую хозяйка дома собирала с большой активностью и, понятно, с его помощью, но желания взять в руки книгу не возникало. Возле огромного стереофонического телевизора "Шарп" рядом с ви-деомагнитофоном он увидел стопку кассет; судя по новым глянцевым коробкам, эту партию фильмов полковник конфисковал недавно -- раньше у него черно-белых кассет "Басф" не было. Вот фильмы На-полеона интересовали, и он включил сразу и деку и телевизор.

Дома из-за детей, да и Халима возражала, не удавалось смотреть порнографические фильмы -- они-то больше всего и привлекали секретаря обкома; его постоянно занимала мысль: откуда же столько аппетитных женщин для съемок находят на Западе? Фильмы они обычно смотрели с Шарофат, и азар-тный Анвар Абидович время от времени взвизгивал от страсти и восторга, ширял в бок любовницу и говорил:

-- Смотри, не кандидат наук, а что вытворяет -- высший класс, учись! -и громко смеялся.

Подобная откровенная вульгарность сначала сму-щала Шарофат, но потом она перестала ее замечать. Опьяненный всевозрастающей властью в крае и ре-спублике, Наполеон день ото дня становился не-обузданнее, пошлее; он уже не прислушивался ни к чьему-либо мнению, ни к чьим-то замечаниям, перестал обращать внимание и на ее советы. Был только один человек, которому он внимал с почте-нием, но с тем он встречался редко, и тот вряд ли догадывался о сущности любимого секретаря обкома.

Перебрав пять-шесть кассет, он наткнулся на интересовавший его фильм, но смотреть в глубоком велюровом кресле, в котором иногда засыпала Ша-рофат, не стал, откатил телевизор в спальню, ближе к "корвету" -- они и прежде смотрели домашнее кино в постели.

Минут через десять на его страстные призывы появилась в спальне Шарофат, но фильм смотреть отказалась, потому что уже трижды смотрела его с мужем и дважды с подружкой. Сослалась же на то, что хочет заняться ужином, побаловать богдыхана -- так и сказала -- домашним лагманом и сло-еной самсой с бараньими ребрышками. Наполеон покушать любил, и идея Шарофат пришлась по душе -- гулять так гулять, но отпустил ее на кухню все же с сожалением.

Но минут через десять нажал на пульт дистан-ционного управления и выключил телевизор -- смотреть секс-фильм, когда рядом нет красивой жен-щины, показалось ему неинтересным, не возникал азарт, к тому же опять выплыла откуда-то мысль о Купыр-Пулате, и отмахнуться от нее легко не удалось, хотя и попытался. Впрочем, мысль не со-всем о Купыр-Пулате -волновал больше его ахал-текинский жеребец Абрек, на которого позарился Акмаль Арипов. Конечно, аксайский хан мог вы-ложить Махмудову и сто тысяч долларов, имел он и контрабандную валюту, а мог отсыпать и золо-тыми монетами по льготному курсу, только ведь Пулат Муминович думал о деньгах, что поступят в казну; вряд ли зеленоватые доллары, как и ни-колаевские червонцы, волновали его, иначе бы он сам прибрал к рукам остатки золотой казны Саида Алимхана, хранимой до сих пор садовником Хамракулом.

Жеребец мог стать причиной разрыва с аксайским ханом -- он уже не раз намекал Анвару Абидовичу: мол, давай употреби власть, на твоей же территории пасется Абрек, твой же вассал Купыр-Пулат.

А ссориться Наполеону с Акмалем Ариповым не хотелось, и не оттого, что оба в одной упряжке и оба доверенные люди Верховного, а оттого, что тот стремительно набирал силу и в чем-то поль-зовался большим влиянием, чем он, хотя Анвар Абидович -- секретарь обкома крупнейшей области, а тот лишь председатель агропромышленного объ-единения, а уж по финансовой мощи и сравниваться смешно.

-- Я -- Крез, а ты -- нищий, -- сказал ему как-то аксайский хан по пьянке, шутя, но его слова запали в душу Тилляходжаеву -- тогда он и стал усердно копить золото. И сегодня, заполучив случайно ос-татки казны Саида Алимхана и мысленно прибавив золотишко, собранное свояком Нурматовым, он уже не считал себя нищим, хотя с аксайским Крезом ему еще тягаться и тягаться.

Председателя Октябрьского агрообъединения опасался не только Наполеон -- беспокоили его рас-тущее влияние и амбиции и самого Верховного: он-то и высказал мысль, что за Акмалем нужен глаз да глаз. Наверное, если бы Арипов находился на партийной работе, Верховный держал бы его рядом, в Ташкенте, или отправил куда-нибудь по-слом в мусульманские страны, как поступал всякий раз, чувствуя конкуренцию или сильного человека рядом, и контроль обеспечивался бы сам собой, а теперь менять что-то в жизни Арипова оказывалось поздно. Он имел свое ханство в республике, расхожее выражение "государство в государстве" тут не подходило. И осуществлять за ним догляд оказывалось делом непростым: он в полном смысле перекрыл все дороги, ведущие в Аксай и из Аксая, и денно и нощно на сторожевых вышках дежурили люди в милицейских фуражках, хотя им вполне могли по-дойти басмаческие тюрбаны. Оттого и дружбы с ним терять было нельзя -- единственная дорожка в Аксай могла закрыться, и тогда думай, что он там замышляет, кого против тебя или против Верховного настраивает. Как бы Акмаль ни был хитер и коварен, а пьяный за столом, спуская пары, кое о чем всегда проговаривался. Только нужно было умело слушать и с умом поддерживать разговор.

Нет, ссориться ему с любителем чистопородных скакунов нельзя никак, и все упиралось в упрямца Махмудова: не мог же он сказать ему, как любому другому, -- отдай коня Акмалю и не кашляй! Да, другому, видимо, и говорить не пришлось бы: только намекни, сам сведет Абрека в Аксай -- кто не знает в крае Арипова, любой за счастье сочтет, что удо-стоился чести посидеть за одним с ним дастарханом. А ответ Пулата Муминовича он знал заранее: обя-зательно сошлется на конезавод, на государственные интересы, наверное, еще и пристыдит, скажет, по-чему потворствуете байской прихоти, не по-партий-ному это. Чего доброго, и на народ ссылаться на-чнет; говорят, он всерьез верит, что народ -- всему хозяин. Возможно, поэтому его любят? Нет, путь напрашивается один: нужно сломить, запугать, за-ставить служить Махмудова заркентскому двору, тог-да и вопрос с жеребцом решится сам собой.

"Надо уравнять его жизнь и жизнь жеребца!" -- мелькнула вдруг догадка, и от зловещей мысли он расхохотался, восхищаясь своим умом. Смех донесся до кухни, где Шарофат чистила лук для самсы, и она порадовалась хорошему настроению человека, желающего хоть внешне смахивать на китайского императора.

"Да, смутные настали времена, -- продолжает рас-суждать секретарь обкома, -- очумело начальство от шальных денег, вышло из-под контроля. Теперь, пожалуй, и сам Верховный не знает, сколько хлопка приписывают на самом деле: пойди проверь, все ждут не дождутся осени, когда из государственной казны польется золотой дождь, успевай только ха-пать. Хотя год от года все больше ропщет народ, пишет в Москву о том, что до первых снегов держат голодных людей на пустых полях; о детях, забыв-ших, что такое школа и детство; о желтухе, что косит старого и молодого; о бутифосе, отравляющем все живое вокруг; о молодых женщинах, задерганных жизнью, не видящих впереди просвета и перспектив и для себя, и своих детей и оттого сжигающих себя. Страшные живые факелы пылают иногда в сезон свадеб! Но слава Аллаху, что письма эти возвращаются в Ташкент, к самому Верховному с пометкой: "Разберитесь", а тут и разбираются на местах, добавляют еще плетей строптивым и непо-корным, чтобы и другим неповадно было жаловаться на счастливую жизнь в солнечном Узбекистане.

До чего дошли, -- возмущается Анвар Абидович, -- жаловались на его друга, аксайского хана, гонцов в Москву снаряжали, да не вышло ничего, хотя сумели добиться комиссии ЦК КПСС. Казалось, куда выше, да не знали они силы и власти Арипова, его миллионов. Для пущей объективности проверку жалоб с людьми из ЦК КПСС возглавил работник Президиума Верховного Совета Узбекской ССР, де-путат Бузрук Бекходжаев, он и вынес окончательное решение: ложь и клевета. Мол, лучшего хана, то бишь председателя, Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета Акмаля Арипова, нет и не будет. Ликуй и радуйся народ, что повезло вам с таким уважаемым на всю страну человеком. Недешево досталось такое заключение аксайскому хану. В поте лица пришлось поработать продажным следователям из прокуратуры республики, чтобы на-звать белое черным, а черное -- белым.

"Ворон ворону глаз не выклюет", -- сказал какой-то дехканин, узнав о вердикте высокой правительственной комиссии. Конечно, эти слова тут же до-несли Акмалю, и тот той же ночью своей рукой отрезал язык дехканину, чтобы не сравнивал ува-жаемых людей с птицей, питающейся падалью..."

Нет, народ не очень тревожит Наполеона. Он убежден, что народ терпел и терпеть будет, а если взбунтуется -- вон какая карательная сила в руках, говорят, на одного работающего два милиционера приходится. Гложет душу другое: разжирев на хлоп-ковых миллионах, каждый начал тянуть одеяло на себя, возомнил себя великим и мудрым. Взять того же Акмаля: кто знал этого неуча, бывшего учетчика тракторной бригады, а поди ж ты -- сегодня мини-стры, секретари обкомов в ногах валяются.

А каратепинский секретарь обкома что о себе возомнил: в обход Ташкента открыл прямой авиа-рейс Каратепа -- Москва и Каратепа -- Ленинград! Кто-то подумает, что о благе людей своей области заботился, -- ничего подобного: показал первому, что и он не лыком шит. За два года первоклассный аэропорт со взлетным полем для тяжелых самолетов отгрохал: мол, знай наших! Нет, такое чванство ни к чему хорошему не приведет, сказал ему на по-следней встрече Верховный с грустью, а он мудр, политик, время чует, и Анвар Абидович полностью разделяет его мнение, и не только оттого, что ког-да-то поклялся на Коране служить ему верой и правдой.

Дошло до слуха Верховного, что каратепинский партийный вожак мнит себя столь сильной лично-стью, что однажды, выступая в большом рабочем коллективе, сказал, что, мол, я получил от вас со-циалистические обязательства на будущий год, где вы, обращаясь в обком, называете меня "наш Ле-нин". Нескромно это, товарищи, не по-партийному, хотя я и горд такой оценкой моей работы трудовыми массами. Говорят, слова секретаря обкома, потонули в громе аплодисментов, начало которым задали ком-мунисты. Умело запущенное в обиход, в сознание людей "наш Ленин" -- это тоже в пику первому, его не проведешь.

Нет, Анвару Абидовичу раздоры между колле-гами, хозяевами областей, ни к чему, ему выгодно единоначалие, его задача крепить власть Верховного, вождя, а для этого и союз с Акмалем Ариповым, которого они между собой называют басмачом, тоже пока годится. "Если бы удалось стравить аксайского хана с каратепинским секретарем обкома, -- размеч-тался Наполеон, -- вот бы порадовался Верховный..." Но шансы тут минимальные, и мечта быстро гаснет. Конечно, предоставлялся верный шанс расправиться с Ариповым руками комиссии ЦК КПСС, но не-понятно, почему Бекходжаев спас любителя чисто-породных скакунов от верной гибели: в пику Вер-ховному или, наоборот, по его просьбе?

Может, понимали, что, развенчав легенду о вол-шебном хозяйственнике, о его "семи этажах рен-табельности", подрывали миф о сказочной респуб-лике Узбекистан, витрине Востока, где все цветет и пахнет и труженики каждый день едят плов и танцуют андижанскую польку?

А может, пожалели заодно репутацию известных писателей и журналистов, и не только Ташкента, что воспевали ложные достижения деспота, не за-мечая произвола, рабовладельческого строя вокруг, хотя только пожелай увидеть -выйди из-за богато накрытого стола, шагни в первый переулок безлюд-ного Аксая...

А может, просто дрогнул Верховный, постарел, испугался акмалевских нукеров, которыми и сам при случае пользовался?

Все домыслы останутся теперь загадкой, тайной для Анвара Абидовича -не спросит же он об этом прямо у Верховного.

"Но будь моя воля, -- рассуждает Тилляходжаев, -- я бы расправился с Ариповым руками Москвы -- такие люди нужны были шестьдесят лет назад в басмаческом движении, когда гуляли в крае, наводя ужас, Джунаид-хан и курбаши Курширмат, а теперь другое время, иные методы..."

А тут и новые перспективы вроде для некоторых открылись -- зачастил в республику с инспекцион-ными визитами зятек Леонида Ильича, генерал МВД Чурбанов. И в степной Каратепе, и в благородной Бухаре, и в святом Хорезме, и других областях встречали генерала по-хански. Да и как же не встре-чать, если его в Ташкенте принимали как главу иностранной державы по высшему разряду, со всеми почестями дипломатического этикета: военным па-радом, пионерами, толпами согнанных на улицы людей и даже торжественное заседание ЦК посвя-тили приезду сиятельного зятя, отчитались как бы перед ним, стоя приветствовали его в зале и пре-зидиуме, ладоши поотбивали в бурных аплодисмен-тах. И каждый в областях норовил заручиться его дружбой в своих интересах на будущее и настоящее, в поисках самостоятельного выхода на Москву.

Анвара Абидовича на этот раз оттерли от важного гостя -- проморгал он момент, хотя заезжал молодой генерал с женой и в Заркент, и принимал он их не хуже, чем в Каратепе, но откровенно на дружбу не навязывался, держался с достоинством, чем на-верняка удивил гостя. Считал генерала выскочкой, временщиком, сделавшим карьеру выгодной женить-бой, как его свояк Нурматов, и понимал, что власть у того, пока жив тесть. У Анвара Абидовича своих друзей в Москве хватало, тех, с кем он учился много лет назад в академии, -советы и помощь Верховного оказались кстати, многие его однокаш-ники круто пошли в гору. Вот тут перспективы серьезные, основательные; они знают, кто у них в Узбекистане настоящий друг и на кого нужно ста-вить карту, только бы подвернулся случай. Нет, зять, пусть даже и генерал-полковник, первый за-меститель министра, -- слишком зыбко, несерьезно...

И после каждой его инспекции начинались кад-ровые перемещения в республике. Своих людей ста-вит на ключевые посты, даже оттер на вторые роли Яллаева, министра внутренних дел, старого товари-ща Верховного, заменил на Пирмашева. Хотя один другого стоит, тот пример, когда от перемены мест слагаемых сумма не меняется; Анвар Абидович знал обоих хорошо: алчные, жестокие люди.

"Может, в противовес им выпестовал Верховный Арипова и потому не отдал его на растерзание Мо-скве?" -- мелькнула неожиданная догадка. Рашидов -человек дальновидный, мог предусмотреть и этот шанс: нужна узда и для МВД -слишком большая власть у них на местах.

Нет, он ни в коем случае не должен поддерживать смуты и раздоры и тянуть одеяло на себя прежде времени, как пытаются делать иные каратепинцы, бухарцы, джизакцы и самые влиятельные "господа ташкентцы", ну и конечно, Акмаль Арипов, который представляет не область и даже не род, клан, а самого себя. "Я -- тимурид", -- говорит он тем, кто интересуется его родословной: оттуда, мол, у меня тяга к власти, могуществу, богатству, и кровь меня не страшит, а пьянит.

Надо бы всех вновь вернуть под знамена Вер-ховного: мол, пусть, уходя, он и назовет имя пре-емника -- вроде как справедливо и у каждого есть свой шанс. Но Анвар-то Абидович знал, что в этом случае возможности у него предпочтительные, и не только оттого, что более образован, родовит, доктор наук, учился в столице, имеет прочные связи и выходы на Москву, а прежде всего тем, что он ближе всех Верховному по духу, -- в этом Тилляходжаев не сомневался.

Серьезные мысли гложут душу Наполеона, он забывает и про секс-фильм, который не досмотрел, и про Шарофат, и про аппетитный ужин, что спе-циально готовится для него, и даже про золото полковника Нурматова, в чьей роскошной постели он удобно расположился. И опять всплывает в па-мяти, вроде как некстати, Пулат Муминович. "Как с ним все-таки поступить?" -- впервые всерьез за-думывается Анвар Абидович. И вдруг думает, что неплохо бы использовать авторитет, уважение в на-роде в своих целях: например, предложить Махмудова Верховному -- тот, наверное, сумеет определить место человеку, не погрязшему в воровстве и бес-честии, порою нужны и такие люди.

И вспоминается ему долгий зимний вечер в Мо-скве в здании узбекского представительства, где он провел приятные часы наедине с Верховным, -- тогда он уже заканчивал аспирантуру и рвался домой.

Сейчас он не помнит, по какому же поводу пер-вый высказал такую вот мысль, да это и несуще-ственно, важно, что она теперь оказалась к месту и, считай, спасла Пулата Муминовича от тюрьмы.

"Русские, -- говорил он своим бархатным, хорошо поставленным голосом, -- искоренили свою аристок-ратию и интеллигенцию в революцию, оставшихся добили в гражданскую, а тех, кто чудом уцелел от того и другого, сгноили в тюрьмах и лагерях или выгнали на чужбину, а двум поколениям их детей закрыли доступ к образованию. Мы должны учесть их опыт и бережно относиться к своей аристократии и интеллигенции".

Выходит, законопать он в тюрьму Пулата Му-миновича -- нарушит наказ своего учителя, пойдет против его воли, а тот может и разгневаться, если узнает еще, что отец Махмудова расстрелян в трид-цать пятом году и распалась семья, род и теперь, спустя полвека, повторилась история. Да, мрачная получилась картина -- за такое Верховный и его не погладит по головке.

Надо придумать что-нибудь другое, рассуждал Анвар Абидович, и в ближайшие дни возбуждение уголовного дела Пулату Муминовичу не грозило. А там, кто знает, -- переменчиво настроение Наполеона. Но сегодня ему хочется думать только о при-ятном, хватит для него и изнурительной борьбы с Махмудовым -- весь день сломал, выбил из колеи... Вдруг до него доносится из кухни песня -- поет Шарофат; у сестер Касымовых приятные голоса -- об этом знают все в округе. Хорошее сегодня у нее настроение, и он доволен, что решил остаться на ночь, хотя дел у него невпроворот, и, смягчаясь душой, думает, что он не совсем справедлив к нынешнему дню, даже если и был в нем упрямый Махмудов.

"Вот если Верховный сделает меня своим пре-емником, -- предается он вновь сладким мечтам, -- перво-наперво я сокращу области, перекрою всю карту, оставлю их всего четыре-пять..." Ведь правил же краем один генерал-губернатор Кауфман с не-большой канцелярией и без современных средств связи, дорог, автотранспорта, авиации. А взять хотя бы Саида Алимхана, владыку бухарского эмирата, остатки казны которого перекочевали теперь к не-му, -- и тот правил с минимальным штатом. И толку будет больше и меньше конкурентов, а уж пять-шесть верных людей, которые тоже поклянутся ему на Коране, он всегда найдет.

От канцелярии Саида Алимхана мысль невольно переключается на остатки казны эмира. С наслаж-дением он вспоминает, как доставили ему верные люди и ханское золото, и его хранителя, некоего садовника Хамракула, служившего при дворе с юных лет. Сообщение о золоте эмира казалось столь не-правдоподобным, что Наполеон распорядился не-медленно доставить Хамракула-ака, и его привезли через три часа из района Купыр-Пулата. В обкоме шло совещание, но Юсуф дал знать, что невероятный груз доставили, и Анвар Абидович быстро свернул заседание и, сославшись на экстренные дела, вы-проводил всех и даже велел помощнику отпустить секретаршу и запереть дверь, чего не делал и тогда, когда принимал в комнате отдыха любовниц.

Увидев золото, много золота, он сразу потерял интерес к старику и не очень задержал того, хотя поначалу мыслил принять внимательно, с почтени-ем. Он и слушал его вполслуха и ничего толком не запомнил, потом Юсуф пересказал ему подробно: что, где, когда, откуда. А тогда он спешил как можно скорее остаться наедине с хурджином, в ко-тором старик доставил остатки эмирской казны. Вначале, ослепленный блеском золотых монет, он хотел щедро отблагодарить Хамракула-ака, дать ему две-три сотни рублей, и даже в душевном порыве полез в карман за портмоне, но в последний момент передумал и велел Юсуфу накормить аксакала и лично доставить его домой -- этим он избавлялся от помощника на весь вечер.

Оставшись один, Наполеон осторожно высыпал содержимое хурджина на ковер -- такая замечатель-ная получилась картина, что хозяин кабинета даже на какую-то минуту пожалел, что никто не видит лучшей на свете композиции -золото на красном ковре! Что там Рубенс, Гойя, Модильяни, Рафаэль, Тициан, реализм, кубизм, импрессионизм... Вот он, настоящий импрессионизм, -- радует не только глаз, но и душу, золото само есть высшее искусство!

Все шедевры мира вряд ли могли всколыхнуть душу Анвара Абидовича так, как содержимое грубого шерстяного хурджина, обшитого внутри заплесне-велой кожей.

О как пьянила голову эта картина, ноги сами просились в танец! И он пустился в пляс вокруг рассыпанной груды золотых монет и ювелирных изделий. Никогда первый руководитель области так азартно не танцевал ни на одной свадьбе, как в тот вечер у себя в обкомовском кабинете. Танцевал долго, до изнеможения, а потом свалился рядом и сгреб все золото к груди. Мое! Мое! -хотелось кри-чать, но не было сил -- выдохся.

В тот вечер он долго не уходил с работы: ничего особенно не делал, лежал рядом с золотом, осыпая себя дождем монет, пересыпая их с одного места на другое, строил из червонцев башни, даже вы-стелил золотую дорожку посреди ковра -- удивитель-но приятное занятие, не хотелось складывать золото на ночь обратно в хурджин и прятать в сейф. Он прекрасно понимал полковника Нурматова, пересчи-тывавшего по ночам деньги, -- редкое удовольствие, можно сказать -- хобби, мало кому в жизни выпадает счастье играть в такие игры.

Он так ясно вспомнил тот вечер, что слышал звон пересыпаемых из ладони в ладонь монет. О, звон золота -- Анвар Абидович знал, как он сладок! Он закрыл глаза, словно отрекаясь от предметного мира, чтобы слышать только этот ласкающий сердце звук, и не заметил, как задремал.

И снится Анвару Абидовичу, улыбающемуся на мягких китайских подушках лебяжьего пуха, под сладкий звон золотых монет странный сон. Будто входит он к себе в кабинет на бюро обкома из комнаты утех в халате, расшитом золотыми драко-нами, из гардероба полковника Нурматова, подпо-ясанный шелковым поясом, а на груди у него сияют три ордена Ленина и Золотая Звезда Героя Соци-алистического Труда, которую Шарофат игриво на-зывает Гертруда, и депутатский значок -- естественно, он поважнее любых Гертруд и оттого называется поплавок, ибо только он гарантирует непотопляе-мость на все случаи жизни. Такого набора нет ни у одного сенатора, ни у одного конгрессмена, ни в какой стране не отыскать, разве только покопаться в прошлом. Поистине императорская пайцза!

"Здравствуйте, я ваш новый император", -- гово-рит он, низко кланяясь собравшимся на бюро.

"Долой! -- взрывается зал. -- Не хотим богдыханов и мандаринов! Да здравствуют конституционные сво-боды!"

Анвар Абидович оглядывает роскошный халат начальника ОБХСС и понимает, что напутал с гардеробом, и, успев в паузе выкрикнуть в возбужден-ный зал: "Товарищи, не волнуйтесь, я сейчас", ми-гом скрывается в комнате отдыха.

Появляется он вновь в парчовом халате, в бе-лоснежной чалме, и на лбу у него горит алмаз "Владыка ночи" невиданных каратов.

"Отныне я решил Заркентскую область переиме-новать в Заркентский эмират и прошу называть меня теперь "ваша светлость", "ваше величество"..."

Какой шум поднялся в кабинете -- Анвар Абидович раньше не помнил таких волнений ни на одном бюро:

"Долой самодержавие! Долой принцев крови! Свобода! Демократия! Сухой закон!"

И Анвара Абидовича словно ветром сдуло из родного кабинета, и не успели остыть страсти, как он снова предстал перед товарищами по партии.

Зеленовато-красный мундир и белые панталоны оказались непривычны Анвару Абидовичу, да и вы-сокие сапоги с ботфортами жали, но он, придер-живая спадающую треуголку (привык, что ни говори, к тюбетейке), твердым шагом прошел к родному столу и рявкнул:

"Начинаем бюро Заркентского обкома..."

Какой свист, улюлюканье поднялось за столом-аэродромом.

"Монархия? Нет! Долой карточную систему и талоны! Спиртное -- народу! Наполеона -- на Корси-ку!" -- кричал тишайший начальник областного со-беса.

Прихрамывая, держа под мышкой треуголку, под которой оказалась наманганская тюбетейка, Анвар Абидович вновь поплелся переодеваться. На этот раз выбирал костюм более тщательно. Китель, за-стегнутый под горло, защитные галифе, мягкие, из козлинки, сапоги. Он еще застал такую униформу и чувствовал в ней себя уютно, надежно.

Но что стали вытворять знакомые товарищи, коммунисты, хотя Анвар Абидович не успел и слова сказать! Вошел в зал задумчиво, заложив кисть пра-вой руки за борт кителя между третьей и четвертой пуговицей сверху.

"Какие нынче времена! Выгляните в окно! Воз-врата к галифе и защитным френчам не хотим! Да здравствуют Карден, Хуго Босс, Зайцев и Адидас!" -размахивал откуда-то взявшимся красным знаменем, которых так не хватает у него в области, грузный заведующий отделом легкой промышленности.

"Ну ладно, -- согласился Анвар Абидович, -- у ме-ня осталась еще одна попытка", -- видимо, у них на предыдущем бюро какой-то уговор был.

Вернулся он вновь к своему гардеробу в комнате отдыха и достал обыкновенную тройку из Порту-галии фирмы "Маконда", светло-серую с тонкой го-лубой полоской; на таком фоне особенно выигрышно смотрится вишнево-красный, скромный депутатский значок.

Как все вдруг переменилось в просторном ка-бинете с красным ковром! Стало привычно знако-мым, родным. Появление Анвара Абидовича встре-тили стоя, бурными аплодисментами, взволнован-ными криками. Но какое тепло исходило от этих здравиц! Каждое знакомое до слез лицо лучилось улыбкой, доброжелательностью; не верилось, что еще полчаса назад они требовали: свободы для печати, выборности органов, изменения правовой системы, каких-то конституционных свобод и гарантий -- в общем, бред всякий...

"Начнем, товарищи", -- жестко сказал Анвар Аби-дович, занимая карликовый стул, и тут же про-снулся...

На кухне продолжала петь Шарофат, рядом на полу лежал халат с драконами, но без золотых монет, и Анвар Абидович успокоился.

А в это время в гостиничном номере томился неведением Пулат Муминович. Он и представить себе не мог, какой страшный, многоликий, бес-принципный человек ему противостоял.

Все то, чем хотел Тилляходжаев просто попугать, не на шутку встревожило Пулата Муминовича; об-ком он покидал в большом расстройстве и смяте-нии -хозяин области добился-таки желаемого ре-зультата.

С приходом Тилляходжаева в область здесь по-шла резкая смена кадров, и Пулат Муминович не знал теперь, кому позвонить, с кем можно посо-ветоваться. Те несколько человек, что уцелели на своих местах и хорошо знали его, были настолько напуганы силой и влиянием хозяина, что вряд ли чем-либо помогут, -- их более всего волновали соб-ственные кресла. И нравы круто изменились в пар-тийной среде. Он остерегался довериться кому-то, ибо где гарантии, что через полчаса разговор не станет достоянием Тилляходжаева, -- слышал Мах-мудов и такое. Пугало его предупреждение об уго-ловной ответственности, якобы не исходящее от са-мого первого. Что это значит? Как понимать? Уже ждет сфабрикованное дело и готовы присягнуть -- на чем угодно и в чем угодно -- лжесвидетели? И такие факты случались в области. Впрочем, когда в районе приходится вмешиваться во все хозяйст-венные и административные дела, нетрудно поды-скать и "объективную" причину для возбуждения уголовного дела. Наши реальные условия и потреб-ности сплошь не стыкуются с законами, а крюч-котворы от Фемиды всегда готовы услужить власть имущему.

Даже если, по счастью, и выпутаешься из ложных наветов, докажешь, что кристально чист, -- в партии уже не состоишь, потому что, не дожидаясь решения суда, даже момента предъявления обвинения, сразу лишают партбилета. И долго надо потом ходить, чтобы восстановиться, а пятно от того, что при-влекался к суду, остается на всю жизнь, и место твое уже занято тем, кому оно предназначалось. Как и всякий уважающий себя честный человек, он ощущал, кроме бессилия, жгучий стыд за про-исходящее, понимал, что на бюро возникнет вопрос и об ордене Ленина, которым наградили его всего полгода назад. Вот орден ему возвращать не хоте-лось -- не поднялась бы рука отцепить с парадного костюма.

В гостинице у него случился приступ глубочай-шей депрессии, и он посчитал, что лучший выход из создавшегося положения -- уйти из жизни, тогда все -- грязь, бесчестие, ожидавшее его, его детей, семью, -- отпадало само собой. Он вполне серьезно осматривал номер, но предметов, подходящих для быстрой смерти, не находил. Не мог он выброситься из окна или прыгнуть под поезд -- слишком был на виду в области; ему требовалась тихая, скромная смерть, не бросавшая ни на кого тени, особенно на тех, кто организует пышные похороны и назна-чает детям пенсии. Если бы он оказался в роковой час дома, трагедия случилась бы наверняка -- Пулат Муминович имел прекрасное автоматическое ружье "Зауер" и иногда, по осени, выезжал на охоту. У себя в комнате он организовал бы все как следует, не дал промашку, навел на мысль о случайном выстреле, несчастном случае. Но, к счастью, шок вскоре прошел.

Наверное, он быстро справился с депрессией, по-тому что вспомнил своих сыновей-дошколят, Хасана и Хусана, молодую жену Миассар, сыновей-студентов в Ташкенте от брака с Зухрой, которым предстояло одному за другим защищать дипломы, -- каково им будет без него? Он помнил свое сиротство, интер-наты, хотя до детдомов в данном случае не дошло бы, наверное, -- Миассар сильная женщина. Но мысль о судьбе детей заставила взять себя в руки, и мысль о самоубийстве отодвинулась на второй план.

Нельзя сказать, что покой, самообладание вер-нулись к нему окончательно -- он все еще находился в подавленном состоянии. В его возрасте и поло-жении потерять власть равносильно катастрофе. Больше двадцати лет он был хозяином района, и вдруг стать рядовым гражданином -- это все равно что прозреть на старости от врожденной слепоты, узнавать мир, людей заново, совсем другими, потому что в голове уже давно устоялся образ мира.

А чем он будет заниматься, как добывать хлеб свой насущный, если исключат из партии? Ведь как инженер он давно дисквалифицировался. Пойдет куда-нибудь завхозом с окладом в сто рублей или все-таки возьмут его инженером куда-нибудь на строительство с зарплатой в сто шестьдесят? Как на такие жалкие деньги прокормить, обуть, одеть семью, дать детям образование? Мясо в районе стоит шесть рублей килограмм.

Ворох неожиданных вопросов обрушивается вдруг на Пулата Муминовича -- о таких проблемах жизни он раньше не задумывался, некоторые и не пред-полагал. Одна безрадостная дума вытесняет другую, и нет в перспективе просвета, если потерять дол-жность и партбилет.

Что делать? Как жить дальше? Сохранить честь и достоинство? Он знает, наслышан о слабости пер-вого, его надменности, величии, наполеоновских ам-бициях: если приползти на коленях, присягнуть на верность, покаяться, может, и помилует, -- ведает Махмудов и о таких случаях.

Но не может Пулат Муминович представить себя кающимся на кроваво-красном ковре; он запрещает себе даже думать об этом и произносит мысленно: лучше уж смерть! Как потом считать себя мужчиной, отцом, глядеть в глаза любимой Миассар?

Перебирая новые варианты жизни, из которых ни один не обещал радостных перспектив, хотя он и пытался убедить себя, что не так страшно работать инженером или рядовым советским служащим -- жи-вут же миллионы людей на скромные зарплаты, не ропщут и вроде счастливы, вдруг он подумал, что напрасно не придает значения последней угрозе Тилляходжаева, сказанной вдогонку: возможно, бюро проголосует за то, чтобы отдать его под суд.

За что -- Пулат Муминович не думал; зная ме-стные нравы, он не сомневался, что за поводом дело не станет. Вот этот вариант действительно пугал своей мрачностью, и жизнь рядовым инженером или прорабом уже не показалась ему столь беспро-светной.

"Сколько мне могут дать -- три, пять, десять лет?" Знал, что мелочиться не станут, -- гигантомания пер-вого сказывалась и на приговорах строптивым. Лю-бой срок виделся крахом, смертью. В области, прав-да, не у него в районе, понастроены лагеря заклю-ченных, и он знал, какова там жизнь, условия, нравы, знал и о том, что бывшее начальство, осо-бенно партийное, в тюрьмах выживает редко.

В подавленном состоянии, внутренне шарахаясь от одной неприятной мысли к другой, просидел Пулат Муминович в номере до позднего вечера. Сгущались сумерки, и следовало зажечь огни, но страх, пропитавший душу, словно отнял у него силы, парализовал волю, и он, как прикованный, продол-жал сидеть в кресле -- темнота в дальних углах про-сторной комнаты навевала тревогу. Весь день у него не было и крошки хлеба во рту, но голода он не ощущал, хотя, наверное, выпил бы, но спускаться в ресторан, встречаться с людьми, где многие его знали, Махмудов не хотел. Неизвестно, как долго просидел бы секретарь райкома в таком настроении и как дальше развивались бы события, если б вдруг не раздался громкий стук в дверь. Очнувшись от тягостных дум, Пулат Муминович решил, что не к нему, в соседний "люкс", но настойчивый стук повторился.

"Неужели так быстро раскрутили дело и меня требуют на срочное бюро?" -подумал хозяин номера и поднялся. Включив свет, он на секунду задержался у зеркала, поправил галстук, прическу -- ему не хо-телось выглядеть перед гонцом жалким и подав-ленным.

У двери стоял Эргаш Халтаев, сосед, начальник районной милиции, рослый, гориллоподобный че-ловек. Три года назад перевели его из соседней области к нему в район -- раньше он занимал более высокую должность, да крупно проштрафился, и его убрали подальше от глаз, от людских пересудов. Пока окончательно не угасли страсти в связи с прежним делом, сидел он в районе тихо, смирно, особенно не высовывался, но вот с приходом Тилляходжаева расправил крылья, запетушился. Нет да нет, райкому приходилось вмешиваться в дела ми-лиции. Короче, у них сложились довольно натянутые отношения. Но, увидев соседа, Пулат Муминович искренне обрадовался: ему хотелось сейчас с кем-нибудь поговорить, а может, даже излить душу -- такое состояние, как сейчас у него, наверное, бывает раз в жизни. Не каждый же день мы всерьез задумываемся о самоубийстве.

-- У меня тоже в Заркенте оказались дела, -- говорил, улыбаясь, Халтаев, -- за день не управился. Оформляясь в гостиницу, увидел внизу вашу фа-милию, думаю, дай загляну на всякий случай, мо-жет, понадоблюсь, тем более днем, в обкоме, слышал от помощника, что первый вызывал вас на красный ковер.

-- Да, было дело, -- как можно беспечнее ответил Пулат Муминович, приглашая гостя в комнату.

-- А может, мы пойдем поужинаем, мне не уда-лось сегодня пообедать, -предложил начальник ми-лиции, оглядывая номер.

-- Я бы с удовольствием поужинал и даже выпил, но, честно говоря, идти в ресторан нет настроения, мне кажется, что если не весь Заркент, то жильцы нашей ведомственной гостиницы наверняка знают, что я побывал на знаменитом ковре, и мне не хочется выслушивать соболезнования и сочувствия -- сейчас я больше нуждаюсь в конкретной под-держке, помощи делами, поступками.

Халтаев внимательно посмотрел на своего сек-ретаря райкома.

-- Но вы так не отчаивайтесь, безвыходных по-ложений не бывает. Просто вы не привыкли к раз-носам, вы ведь у нас в области передовой, про-грессивный руководитель, обласканный, и даже ор-ден Ленина имеете. А у первого, я его давно знаю, манера такая -- сразу любого лицом в грязь; к по-добной обработке действительно трудно привыкнуть, тем более с вашим характером и положением... -- И тут же, не докончив мысль, сказал: -- А если душа просит выпить, выпьем, я тоже с удовольст-вием составлю вам компанию. Побудьте еще минут десять один, а я спущусь вниз и распоряжусь насчет ужина и спиртного.

Вернулся он скоро в сопровождении двух офи-цианток, кативших тележки, через несколько минут пришла и третья, весьма игриво посмотревшая на Пулата Муминовича; она принесла на подносе спир-тное и минеральную воду. Когда они втроем быстро сервировали стол и удалились, Махмудов сказал:

-- Такой роскошный стол накрывают по случаю удачи, праздника, но никак не на панихиду.

На что Эргаш Халтаев бодро ответил:

-- Отбросьте черные думы -- еще не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Такую глыбу, как вы, сво-ротить и Тилляходжаеву непросто, он же знает, ка-ким вы авторитетом пользуетесь у народа.

-- Уже своротил, -- обреченно сказал Пулат Муминович, переливая водку из рюмки в большой бокал для воды и долил его до края.

Халтаев, молча наблюдавший за ним, проделал то же самое.

-- Ну, вам не обязательно поддерживать меня в этом, -- мрачно пошутил секретарь райкома, на что начальник милиции вполне серьезно ответил:

-- Я привык разделять горе и радость тех, с кем сижу за столом. На меня можете положиться, не тот человек Эргаш, чтобы бросить в беде соседа...

Вроде обычная застольная фраза -- в иной ситуа-ции, наверное, Пулат Муминович пропустил бы ее мимо ушей, тем более зная кое-что о своем соседе, но сегодня она сразу легла на душу, и Халтаев уже не казался ему неприятным.

Пулат Муминович не испытывал особой страсти к спиртным напиткам, тем более редко пил водку, о чем, кстати, Халтаев знал, но внутри у него сейчас все горело, и ему казалось, что алкоголь заглушит тоску, освободит от опутывающей сознание петли страха.

Пулат Муминович наполнил бокалы еще раз, и снова Халтаев не возражал.

-- Знаешь, Эргаш, -- сказал секретарь райкома от-кровенно, от души -видимо, водка, выпитая на го-лодный желудок, на расстроенную нервную систему, действовала мгновенно, -- наверное, кроме тебя, мно-гие знают, что я попал в беду -- не зря же помощ-ника Тилляходжаева зовут Телетайп грязных слухов, но сегодня за столом со мной рядом оказался только ты. Спасибо, если выкарабкаюсь, не забуду твоей верности.

-- Обязательно выкарабкаетесь, -- подтвердил на-чальник милиции, и они выпили.

-- Еще раз спасибо, но вроде он вцепился в меня крепко, обещал отдать под суд.

-- Вас под суд? -- чуть не поперхнулся боржоми Халтаев.

-- Да, да, меня. Так что помочь ты мне не в силах, а тот, кто может, кто вхож к нему и сегодня ходит в фаворитах, не стучит в дверь, как ты, думает: все, сочтены дни Махмудова.

Халтаев слушал внимательно; для могучего ор-ганизма полковника два бокала водки только раз-минка, тем более, на самом деле, в обед его угощали в чайхане жирным пловом.

Чувствуя, что через полчаса Пулата Муминовича развезет окончательно, он сказал:

-- Зря вы думаете, что я не могу помочь вам. Не знаю, в чем он хочет вас обвинить, почему и как вы попали в капкан, но в свое время я оказал Тилляходжаеву такую услугу, что ему вовек со мной не расплатиться. Кстати, это доподлинно его слова, и я тот разговор предусмотрительно записал на магнитофон. Не паникуйте раньше времени, посмот-рим, чей капкан надежнее, -рассмеялся Халтаев.

-- Не в капкане, наверное, дело. Скорее всего, мой район пришелся кому-то из его дружков по душе, и он решил его одарить, а может быть, шутя в карты проиграл -- ведь, говорят, неравнодушен он к ним.

-- Возможно, -- уклончиво ответил Халтаев, но тут же продолжил: -- Да, я слышал, есть люди, ко-торые за ваше место готовы выложить сто тысяч. Мне даже говорили, кто уж очень настойчиво рвется в наш район.

-- Сто тысяч... -- растерянно проговорил Пулат Муминович, -- за место первого секретаря райкома?

-- Да, сто тысяч. За наш район не грех и двести потребовать -- все хозяйства, как один, прибыльны, греби деньги лопатой. За год все вернуть можно.

От этих слов Пулат Муминович стал трезветь и спросил:

-- И кто же, если не секрет, готов заплатить за мое место сто тысяч?

-- Я же поклялся, что готов помочь вам в беде, поэтому какие секреты -Раимбаев из соседнего рай-она. Он председатель хлопкового колхоза-миллио-нера. Видимо, надоело ему ходить в хозяйственни-ках, хочет продвинуться по партийной линии, на Ташкент метит -- с большими запросами мужик, и рука мохнатая наверху есть...

-- А я живу как на необитаемом острове, -- сказал с тоской Махмудов.

Халтаев снова налил и сказал:

-- Не печальтесь, Пулат Муминович, я и мои друзья не оставим вас в беде: если надо будет дать отступного за вас -- выплатим не меньше Раимбаева. Последнего не пожалеем, но в обиду не дадим...

Хозяин номера растрогался чуть ли не до слез. Они долго сидели за богато накрытым столом, кля-лись друг другу в вечной дружбе и любви. Еще раз приходила игривая официантка, приносила вод-ку, но чары больше в ход не пускала, поняла, что происходит что-то серьезное и мужчинам не до нее -работала она тут давно и хорошо чувствовала ситуацию. Пулат Муминович не опьянел ни через полчаса, ни через час, как рассчитывал Эргаш Хал-таев, -наверное, разговор его отрезвил или обильная еда: индюшка, казы, курдская брынза, зелень, хо-лодная печень с курдюком и особенно чакка[2] ней-трализовали водку, к тому же он обильно запивал ее боржоми.

Исчез опутавший душу страх, появился какой-то просвет, и жизнь впереди не казалась мрачной, как несколько часов назад; чем дальше катилось за-столье, тем больше он верил в возможности Халтаева. Жалел об одном -- что за три года не удо-сужился узнать конкретнее, на чем погорел в свое время полковник, какие люди стояли за ним и кому он помог сохранить кресла, уйдя в добро-вольную ссылку на периферию. Раньше мышиной возне, как он брезгливо говорил, Махмудов не при-давал значения, а зря.

-- Так что мне делать, Эргаш, ждать бюро или уезжать домой? -- спросил ближе к полуночи секре-тарь райкома.

-- Какое бюро? Огонь надо гасить сразу: если дело зайдет далеко, тогда и самому Тилляходжаеву трудно контролировать положение. Я ведь не знаю, в чем он намерен вас обвинить. Впрочем, как я вижу, вам совершенно неизвестна закулисная возня за кресла и должности, вы счастливчик, вам все досталось на блюдечке с голубой каемочкой -- я ведь помню вашего тестя Иноятова. Теперь уже поздно учиться играть в такие игры, да и не нужно, по-надейтесь на меня. Я думаю, завтра отведем от вас беду.

Предъявлю и я свои векселя: мне кажется, он давно ждет, когда обращусь к нему за помощью, -- не любит никому быть обязанным и хотел бы по-скорее рассчитаться со мной и забыть давний слу-чай. Посмотрим, чья вина, чьи грехи перетянут, хотя, готов побиться о любой заклад, мне он не откажет. Так что, Пулат Муминович, спите спокойно, и, как говорят русские, утро вечера мудренее. А сейчас я с вами распрощаюсь, пришлю дежурную, чтобы убрала и проветрила комнату, и отдыхайте, набирайтесь сил -- завтра нам предстоит сложный день. И последнее: из номера ни шагу, отключите телефон, в обком не ходите, даже если и позовут, -- как вы знаете, он скор на руку.

С тем неожиданно на счастье объявившийся пол-ковник и распрощался.

Проснулся, как обычно, рано: видимо, много-летняя привычка сказалась. На удивление, не болела голова, хотя он помнил, сколько вчера они выпили с полковником Халтаевым. После ухода начальника милиции он принял душ и, разобрав постель, тут же забылся тяжелым сном -- порассуждать, осмыс-лить открывшиеся неожиданно варианты спасения не пришлось. Не ощущал он, проснувшись, и того гнетущего, животного страха за себя, за судьбу семьи, детей, который изведал вечером до прихода соседа.

Завтрак принесли в номер -- наверное, так рас-порядился полковник, державший себя в гостинице по-хозяйски, что для Пулата Муминовича оказалось неожиданным. Вчера, почувствовав себя на краю пропасти, он испугался, да что там на краю, он ощущал, что уже летит в бездну; казалось, нет сил остановить гибельное падение, но надо же, судьба послала ему Халтаева.

Халтаев... Пулат Муминович вспоминает много-часовое застолье, пытается задним числом уяснить сказанное начальником милиции, и порой ему ка-жется: все это мистика, пьяный бред -- сто тысяч, Раимбаев, векселя за прошлые грехи нынешнего секретаря обкома Тилляходжаева...

Он долго и нервно ходит по просторной комнате; велико искушение выйти из номера и кинуться защищать свою репутацию обычными путями и спо-собами, без всяких закулисных интриг, в которых он действительно не мастак, как вчера отметил Хал-таев. Вся мышиная возня, слава Богу, прошла мимо него, он не знал ее гнусных правил и знать не хотел. Когда другие интриговали, блефовали, под-сиживали друг друга, воевали за посты, он работал -- поэтому у него сейчас такой район, что за него некий Раимбаев готов выложить сто тысяч. При-помнил полковник ему вчера и Иноятова. Что из того, что Ахрор Иноятович поддержал его вначале, помог стать секретарем райкома, так ведь работал он сам, и ему есть чем отчитаться за двадцать лет, есть что показать, и орден Ленина не за красивые глаза дали.

Откуда пришла у нас беда, где ее корни? Любой мало-мальский начальник на Востоке мнит себя Бог весть кем -- откуда это чванство? Может, оттого, что издавна на Востоке, как нигде, чтился чин, долж-ность, кресло? А может, виной тому рабская зави-симость младшего по возрасту от старшего? Скорее всего, и то, и другое вместе. А откуда казнокрадство, взяточничество, коррупция? Почему все это пыш-ным цветом расцвело повсеместно у нас, доведя до нищеты миллионы бесправных, безропотных тру-жеников? Наверное, не обошлось без доставшихся в наследство традиций: ведь при дворе эмиров, ханов служивый люд или, как нынче говорят, аппарат не стоял на довольствии, из казны не выдавали им ни гроша. Их содержал народ, определенная махалля, район, и там, в своей вотчине, они и обирали зем-ляков как могли.

Так почему возникли новые партийные баи, си-дящие на щедром государственном довольствии и, как при эмире, еще обирающие свой же узбекский народ до нитки?

Но благородный яростный порыв быстро гаснет, и Пулат Муминович, вспомнив наказ полковника, отсоединяет телефон от внешнего мира; он чувст-вует, что его загнали в угол, понимает, что отчасти виноват и сам, но он не видит иного спасения и считает, что единственный шанс в руках у Эргаша Халтаева.

Свободного времени у Пулата Муминовича мно-го, но он упорно не хочет размышлять о полковнике: кто он, что за ним, чего хочет, почему вдруг вос-пылал любовью к соседу, что попросит в награду за спасение? Он не настолько наивен, чтобы принять его участие за благородный жест, знает, что чем-то придется расплатиться.

Но вновь всколыхнувшийся в душе страх гонит разумные мысли. Что-то внутри разрывается от крика: "Выжить во что бы то ни стало! Сохранить партбилет! Кресло! Власть!"

И с каждой минутой ему все больше и больше кажется, что не грех и чем-то поплатиться, дать отступного, как выразился полковник.

В сомнениях и борениях, нереализованных бла-городных порывах прошло немало времени; Пулат Муминович то и дело нервно посматривал на часы, но вестей от начальника милиции не поступало, не спешил и гонец из обкома. Наступал час обеда, и истомившийся от неопределенности Махмудов уже хотел спуститься вниз пообедать, пропустить рюм-ку -- снова расшалились нервы, но вдруг раздался стук в дверь.

Махмудов, забыв всякую солидность, чуть ли не бегом кинулся к двери: на пороге стоял щеголевато одетый парень, поигрывавший тяжелым брелоком с ключами от автомашины. Учтиво поздоровавшись, он сказал:

-- Меня прислал Эргаш-ака, он ждет вас в чай-хане махалли Сары-Таш. Пожалуйста, поспешим -- плов будет готов с минуты на минуту.

Машина, попетляв узкими пыльными улицами старого города, вынырнула к зеленому островку сре-ди глинобитных дувалов -- здесь и находилась чай-хана, куда пригласили секретаря райкома. Молодой человек провел гостя по тенистой аллее, мимо бас-сейна, где лениво шевелили плавниками сонные кар-пы, и направился в боковую комнату, умело спря-танную за густым виноградником от любопытных глаз. В комнате стоял приятный полумрак, и Пулат Муминович с улицы не сразу разглядел мужчин, просторно сидевших вокруг накрытого дастархана. Шофер под руку подвел его к айвану и сказал:

-- Эргаш-ака, вот ваш гость...

Мужчины суетливо поднялись и поспешили по-здороваться с вошедшим, лишь Халтаев остался на месте. Он подозвал щеголя и негромко спросил:

-- А как дела в банке, обменял?

-- Велели приехать через час, -- отрапортовал па-рень и, выскользнув из комнаты, наглухо прикрыл дверь.

За столом хозяйничал полковник: он представил Пулата Муминовича собравшимся мужчинам, правда, никого из четверых не рекомендовал подробно, просто назвал имя; о нем самом сказал несколько трогательных слов и, заканчивая, добавил, что их долг помочь благородному человеку, попавшему в беду. Все дружно, шумно поддержали Эргаша-ака. Полковник лично разлил водку и предложил тост:

-- Давайте выпьем, дорогой Пулат Муминович, за моих друзей, отныне они и ваши, за благородство их сердец -- по первому зову явились на помощь. Я знаю их давно: верные и надежные люди, про-веренные делом. За настоящих мужчин!

Потом последовали еще тосты, и даже Пулат Муминович сказал что-то восторженное о своем со-седе, в тяжелую минуту оказавшемся рядом.

Конкретно о деле, чем помочь, какими методами, через кого, не говорили. Лишь однажды у одного из новых знакомых Махмудова, Яздона-ака, пьяно вырвалось:

-- Нет, я ничего не пожалею для того, чтобы Раимбаев не перекрыл дорогу другу и соседу нашего уважаемого Эргаша-ака, которому мы, здесь сидящие, обязаны всем, что имеем. Деньги? Что деньги, как говорил Хайям, -- пыль, песок, деньги мы всегда най-дем, пока головы на плечах. Важно друзей поддержать, не дать втоптать в грязь имя благородного человека.

Пулат Муминович, как и вчера, растрогался, он думал, что сейчас кто-нибудь разовьет тему и он узнает что-то конкретное, но Халтаев вновь увел разговор в сторону.

Когда покончили с пловом и дружно налегли на зеленый китайский чай, появился парень, доставивший Махмудова. Он молча, словно тень, по-явился у дастархана и подал сидевшему в самом центре Халтаеву полиэтиленовый мешочек. То ли подал неловко, то ли полковник принял неумело, но из мешочка высыпались тугие пачки сторублевок в новеньких банковских упаковках.

-- Оказывается, сто тысяч в таких купюрах не так уж и много -- всего десять тонких пачек, а мы вчетвером принесли целый "дипломат" денег, -рас-смеялся Яздон-ака.

Халтаев строго посмотрел на Яздона-ака, и Пулат Муминович понял, что тот сказал лишнее. Полков-ник шутки не поддержал, сказал серьезно:

-- Вот и мы сегодня в гости явимся не с пу-стыми руками, и пусть коротышка докажет, что деньги от Раимбаева лучше, чем от меня, -- я на-мерен их внести за своего соседа. А что он любит крупные купюры -- я знаю его давнюю страсть, хотя, как слышал недавно, он уже отдает предпочтение золоту, -- и, сложив деньги опять в пакет, небрежно сунул под подушку, на которой полулежал.

-- Можно и на золото поменять -- мне как раз на днях двести монет предложили, -- упрямо вставил Яздон-ака, словно не замечавший недовольства Халтаева.

-- Будем иметь в виду и этот вариант, -- сказал примирительно полковник -- видимо, он не хотел ссориться с Яздоном-ака.

После плова за чаем и беседой прокоротали еще часа полтора; новые знакомые Пулата Муминовича вспомнили и его тестя, Ахрора Иноятовича -ока-зывается, он сыграл в судьбе каждого из них не-маловажную роль, и теперь они, в свою очередь, хотели помочь его зятю, тем самым запоздало воз-вращая человеческий долг. От трогательных слов, историй двадцати-тридцатилетней давности Пулат Муминович, потерявший всякие ориентиры от на-валившейся вдруг беды и нахлынувших событий, умилился окончательно и почувствовал, что он в кругу искренних и сильных друзей. Поэтому, когда Халтаев, спешивший куда-то, неожиданно свернул застолье, Махмудову было жаль расставаться с Яз-доном-ака и его товарищами. Они тоже вроде казались рады быстро сложившемуся взаимопонима-нию с секретарем райкома, попавшим в немилость к всесильному Наполеону.

После приятного обеда на той же белой "Волге" Халтаев доставил Пулата Муминовича в гостиницу. Уезжая, сказал:

-- До вечера располагайте временем по своему усмотрению, можете подключить телефон. Позднее, после местной информационной программы "Ахборот", возможно, поедем в гости.

-- В гости? -- переспросил Махмудов, недоу-мевая, -- он хотел как можно быстрее внести яс-ность в свое положение, а не ходить на званые ужины.

-- Да, в гости... -- ответил полковник, улыбаясь. -- К самому Тилляходжаеву домой. -- И еще уточнил: -- Не на прием, а в гости! -Наслаждаясь растерян-ностью секретаря райкома, добавил насмешливо: -- Может, вы предпочитаете встретиться с ним на бюро или один на один на красном ковре? -- Полковник с каждой минутой открывался ему по-новому. Да, зря он недооценивал начальника милиции...

В гостинице Махмудова вновь охватили сомне-ния, хотя страх прошел и он уже не боялся за партбилет, не думал и о том, что могут привлечь к уголовной ответственности, -- в возможностях Халтаева он теперь не сомневался. Пытался он вспом-нить и своих новых друзей, поклявшихся ему в верности: кто они?

Особенно интересовал его напористый Яздон-ака, видимо, соперничавший в чем-то с полковни-ком.

Тревожно было и от такой мысли: когда же я утратил реальное ощущение жизни, проморгал, не воспротивился как коммунист взлету халтаевых, раимбаевых, Яздон-ака и его хватких компаньонов, между прочим, шутя скинувшихся за обедом по двадцать пять тысяч, и почему, за какие заслуги перед государством, народом взлетел так высоко сам Тилляходжаев, бравший взятки, по утверждению Халтаева, только золотом и торговавший должно-стями, словно недвижимым имуществом или по-держанными машинами?

Но правильная мысль не стыкуется с его дей-ствиями и поступками: те, кого он в душе осуждал, и те, на кого сейчас реально рассчитывал, оказались одними и теми же людьми. Пулат Муминович чув-ствовал, что запутался окончательно, и старательно гнал думы, тревожившие совесть. Не стал докапы-ваться до истоков чужих падений и взлетов -- поздно вечером решалась его судьба, и она оказалась дороже всего на свете, ценнее идей и принципов, которые он проповедовал всю сознательную жизнь. Пришла на память нежданно пословица, которую он часто упоминал когда-то, работая в отделе пропаганды: "Своя рубашка ближе к телу" -- как он клеймил ею всех налево и направо! Сейчас, дожидаясь в душном номере Халтаева, Махмудов признал, что личное для него, на поверку, оказалось тоже дороже обще-ственного, а ведь он требовал от других обратного, за это казнил и миловал, в этом и заключалась, если откровенно, суть его работы: вытравить личные инстинкты. Трудно сознаться себе в подобном, но сегодня он честно признал этот факт.

Почему так случилось -- вопрос иной, хотя и тут напрашивался однозначный ответ: впервые по-на-стоящему глубоко он глотнул страха, почувствовал угрозу своему благополучию, жизни, наконец. Не-ожиданно в его невеселых размышлениях мелькнул и образ старой учительницы Инкилоб Рахимовны. Она так же печально посмотрела на него, как смот-рела на открытии помпезного филиала музея Ленина на преемников своего дела, среди которых присут-ствовал и человек, к которому вечером он с Халтаевым собирался в гости. Проницательный взгляд старой большевички уже тогда заметил, что после-дователи не чисты на руку, циничны и фальшивы. Может быть, в душе она называла президиум того собрания жуликоватыми поводырями. Как бы сейчас она назвала его, чью судьбу направила сама, рискуя собственной жизнью, передала эстафету идеалов, -- перерожденцем, конформистом, просто трусом, жал-ким обывателем? Единственной отрадой служило то, что она не могла считать его жуликом -- этим он себя не запятнал.

Шло время, и сохранялся шанс навсегда остаться в народе Купыр-Пулатом, что бы с ним ни слу-чилось. Но желания предпринять какой-нибудь иной шаг, чем тот, что рассчитал за него полковник Халтаев, почему-то не возникало.

Снова в сомнениях, страхах, надеждах, раскаяниях, колебаниях прошло послеобеденное время, и опять сумерки застали его в кресле. Чтобы меньше думать, он встал и включил телевизор -- какая-то другая, правильная жизнь, совсем не похожая на то, с чем он вплотную столкнулся в последние дни, ворвалась в комнату; контраст оказался столь разителен, что Махмудов впервые за последние два дня рассмеялся. Ирония судьбы: на экране как раз действовал подобный треугольник -- энергичный, весь правильный и умный секретарь райкома, еще более умный и справедливый, но крутой секретарь обкома и не ведающий сомнения и страха, кри-стально честный, бессребреник, полковник мили-ции, постоянно напоминающий своим подчинен-ным слова Дзержинского о чистых руках и горячем сердце.

Фильм досмотреть ему не удалось, а жаль: дей-ствовала там и компания, похожая на Яздона-ака и его товарищей, правда, тут они четко стояли по другую сторону баррикады. Интересно, чем бы все это закончилось? Помешал телефонный звонок. Зво-нил Халтаев. В знакомом голосе произошли реши-тельные перемены: он чуть ли не приказал через десять минут спуститься вниз, в гости они все-таки были приглашены -- полковник уже не удивлял сек-ретаря райкома.

Приехали к Анвару Абидовичу затемно, когда прошла не только местная информационная про-грамма "Ахборот", но и закончилось "Время" из Москвы. Халтаев объяснил, что шеф задержался на работе. Встречал сам хозяин, радушно, с улыб-кой -- вроде и не было у них позавчера долгого и изнуряющего обоих разговора. В таких особня-ках, отстроенных для партийной элиты области при Иноятове, Махмудов бывал часто и хорошо знал расположение комнат -- в них и заблудиться нетрудно.

Комната, в которую провели их первоначально, отличалась скромностью, можно даже сказать -- аскетичностью. Видимо, Тилляходжаев любил пора-жать гостей -- слишком уж заготовленной показалась фраза "Коммунист должен жить скромно", хотя они с Халтаевым никак не выразили отношения к уб-ранству комнаты. Напомнив для начала о скром-ности, Анвар Абидович извинился и сказал, что должен оставить их на время, помочь жене накрыть на стол.

Едва закрылась дверь, Халтаев заговорщицки улыбнулся: мол, знаем и твою скромность, и твой демократизм... "помочь жене на кухне"... Потом же-стом и мимикой показал, что их беседу наедине могут записывать и даже наблюдать за ними ка-ким-то образом, что, впрочем, не явилось для сек-ретаря райкома неожиданностью, все оказывалось вполне в духе хозяина особняка: даже прежде чем пригласить за стол, непременно выдерживал в при-хожей, мол, знай свое место, знай, к кому пришел...

Нет, они не сидели молча. Полковник, дав понять обстановку, вдруг оживленно начал рассказывать ве-селую байку, которую вроде прервал на пороге дома, причем делал это с таким блеском, артистизмом, юмором, что Пулат Муминович уже в который раз за день подивился разносторонним талантам своего мрачного соседа.

Не зря хвалился вчера Халтаев, что готов по-биться о любой заклад, что секретарь обкома пойдет на попятную в его вопросе, -- видимо, действительно крепко сидел тот у полковника на крючке.

Слушая Халтаева, Пулат Муминович вдруг за-гадочно улыбнулся, вспомнив расположение ком-нат, -- эта никак не могла быть для приема насто-ящих гостей, должно быть, предназначалась для про-сителей, для визитов, подобных их визиту, для ка-муфляжа -- коммунист должен жить скромно...

Полковник, вчера и сегодня днем ходивший в штатском, вырядился в парадный мундир, обвешан-ный всякими значками и двумя ромбиками о на-личии высшего образования. В кругу близких людей, под настроение, он рассказывал, как все годы, пока учился на заочном, преподаватели бегали за его шофером, чтобы тот в срок привез зачетку шефа. Шустрый шофер догадался на третьем году поста-вить условие: хотите вовремя -- и мне диплом. Дали.

В том же кругу он хвалился, что, как и один из руководителей страны, почти в пятидесятилетнем возрасте он тоже закончил заочно факультет пед-института.

Только здесь, в комнате, оглядывая ладно сши-тый мундир полковника, Пулат Муминович обратил внимание, что в руках у него нет вчерашнего по-лиэтиленового пакета с деньгами, -- то ли рассовал пачки сторублевок по многочисленным карманам, то ли передал днем, то ли вообще блефовал с деньгами, набивал себе цену -- допускал Махмудов и такой вариант, но додумать об этом не успел: появился хозяин дома и широким жестом пригла-сил к столу.

Стол накрыли в зале, и по убранству он рази-тельно отличался от комнаты, из которой они только что вышли, -- здесь фраза о скромности показалась бы неуместной.

Большой, ручной работы обеденный стол из арабского гарнитура на двенадцать персон был бо-гато сервирован -- чувствовалась рука хорошо вы-школенного официанта. Накрыли только на троих, во главе стола сел хозяин дома, а слева и справа от него гости; расположились просторно, как на важных официальных приемах. Пулат Муминович успел заметить, что ножки дубового стула хозяина заметно нарастили, и выходило, что он слегка воз-вышался над сотрапезниками. По тому, как щедро накрыли стол и не больше десяти минут томили их в ожидании, Махмудов понял, что Халтаев дей-ствительно что-то значил в судьбе первого, вряд ли иначе, при его амбициях, он так быстро бы расстарался.

Впрочем, своего отношения к полковнику он и не скрывал. Говорил он сегодня мягко, по-отечески, изменились даже обертоны речи -- в нем умирал, оказывается, не только писатель, но и прекрасный актер.

-- Я редко меняю свои решения, -- говорил он, как бы раздумывая, грея в руке низкий пузатый бокал с коньяком на донышке, -- и ваши дни как партийного работника, конечно, были сочтены. Но в дело вмешался случай, провидение -- я имею в виду Эргаша-ака. Это судьба, ваша удача, я затруд-няюсь, как бы точнее назвать. В принципиальных вопросах я тверд. Спроси меня накануне, есть ли человек, могущий повлиять на вопрос о Махмудове, я бы рассмеялся, сказал бы: такого человека нет, ибо я поступал по партийной совести. И вот ока-залось: есть такой человек -- полковник Халтаев. Вче-ра я говорил так не потому, что забыл своего со-ратника и друга, а потому, что не думал, что он будет ходатайствовать, ручаться за вас. А я его знаю как верного и испытанного ленинца и не могу отказать ему, и вы должны запомнить: не могу отказать ему, а не вам -- в этом принципи-альная причина моего неожиданного решения. Вам еще предстоит заслужить доверие, хотя отныне, при-гласив в дом, считаю вас другом, ибо Эргаш-ака хочет, чтобы я протянул вам руку помощи.

Но плохим бы я оказался партийным вожаком, если руководствовался только эмоциями, личными привязанностями, -- нам, коммунистам, такой подход претит. Положение с вами настолько серьезно, что все-таки буду держать ваше личное дело у себя в сейфе, а вам даю шанс искупить вину перед това-рищами по партии активной работой, чтобы и впредь район был передовым в области. На днях я с турецкой делегацией наведаюсь к вам в район -- не ударьте в грязь лицом. В хозяйственных делах вы все-таки мастак -- чувствуется хорошее инженер-ное образование, а вот в вопросах идеологии, кад-ровой политики... отныне до полного прощения, так сказать, реабилитации, я хотел бы, чтобы подобные вопросы решали с Эргашем-ака -- у него верный глаз, хорошая идеологическая закалка, он не под-ведет. Надеюсь я и на жизненный и партийный опыт, такт полковника, чтобы он откровенно не подменял вас, не дискредитировал авторитет секре-таря райкома в глазах людей... в общем, я даю вам шанс сработаться.

Сидели за столом они еще долго, но только первый большой монолог Тилляходжаева оказался внятным, ясным, без обиняков, и Пулат Муминович понял, что сохранил пост, уцелел, помилован, хотя и попадал под контроль Халтаева. Все остальное время, а говорил только хозяин дома, опять шла невнятица, абстрактные разговоры, сплошь состоя-щие из аллегорий, непонятно к кому относящихся, -- к полковнику или секретарю райкома с урезанными полномочиями. Пулат Муминович видел, что на-чальник милиции, силясь понять старого друга, от натуги взмок, то и дело вытирал платочком пот со лба. Чувствовалось, что Анвар Абидович ушел так далеко не только по должности, -бывший со-ратник с двумя дипломами никак не поспевал за ходом его мыслей. Откровенно говоря, ничего не понимал и Махмудов; хорошо, что ситуация с ним прояснилась с самого начала, ибо в "комнате скром-ности" страх вновь заполнил его душу почти до обморочного состояния, и сейчас, когда сомнения рассеялись и все стало на свои места, он ощущал такую духовную пустоту, апатию, что уже плохо соображал. Единственно, чего ему хотелось, -- остаться одному и хорошенько выспаться. Ему не хотелось сегодня даже анализировать, что же он на самом деле потерял, чем поступился, а что приобрел вза-мен. Слушать первого приходилось из вежливости, хотя, наверное, следовало все мотать на ус, но Пулат Муминович устал, размяк, понимал туго, а здесь нужна была игра живого ума, соперничество мыслей.

Уловил Махмудов нечто вроде намека на то, что отныне хозяин дома в расчете с полковником и что цена, по которой он рассчитался, якобы слишком велика, ибо ради старого друга приходится посту-паться партийными принципами, хотя за точность выводов секретарь райкома не поручился бы -слишком уж за густой вуалью подавались туманные мыс-ли. Застолье катилось мерно, без эмоциональных всплесков и очень походило на вялую игру в футбол в одни ворота, как вдруг, впервые за вечер, не-ожиданно вошла жена -- та самая, которую Наполеон лично принял в партию, а она узнала об этом, когда он принес ей домой партбилет, -- очень кра-сивая, милая женщина, и, извинившись за вторже-ние в мужскую компанию, сказала, что хозяина просят к телефону из Москвы. По растерянному лицу супруги можно было догадаться, что звонили не простые люди. По тому, как сорвался первый, чуть не смахнув тарелку со стола, Пулат Муминович понял, что тот ждал звонка или, по крайней мере, знал, кто вызывает его, -- на случайный звонок, даже из Москвы, он не кинулся бы сломя голову. Что и говорить, собой он владел и держался прекрасно.

Вернулся он в зал минут через десять веселый, взволнованный, а точнее, просто ошалелый от ра-дости -- куда солидность делась, довольно потирал руки, даже велел жене сесть за стол, обмыть столь важное событие.

Оказалось, звонила Галя, дочь Самого-Самого, -- Тилляходжаев гордо задрал в потолок короткий пух-лый пальчик. В прошлом году она с мужем, со-вершавшим инспекционную поездку по Узбекистану по линии МВД, посетила Заркент, и он, конечно, лично показал им достопримечательности, старые и новые, а прием организовал в летней резиденции бывшего эмира, закрыв по этой причине музей, чтобы высокие гости почувствовали время и прошлый размах. И вот частный звонок по личному делу -- значит, не забыла, помнит ханский прием. Галя со своими близкими друзьями из Союз-госцирка зимой собиралась в Париж, и ее личный модельер предлагал сшить каракулевое манто, ко-торое скрывало бы, мягко говоря, ее мощные про-порции -- дочь пошла фигурой и характером в отца, требовался особый каракуль, редчайших цветов, золотисто-розовый с кремовым оттенком, ей даже под-сказали название -антик. Видела она, оказывается, подобное манто на одной американской миллио-нерше и с тех пор, мол, потеряла покой.

-- Я ее успокоил, -- говорил весело хозяин дома, -- пообещал, что у нее будет манто лучше, чем у миллионерши, тот каракуль американцы наверняка купили на пушном аукционе, а он, как ни крути, из Заркента -- такой сорт большей частью поступает за границу от нас. Кстати, -- быстро переключился он, -- Эргаш-ака, не будем откладывать просьбу Га-лины Леонидовны в долгий ящик, я знаю, вы из семьи известных чабанов и понимаете толк в ка-ракуле. Помнится, рассказывали в молодости, что ваш отец некогда отбирал голубой каракуль на па-паху Сталину для парадного мундира генералисси-муса.

-- Да, было дело, -- ответил растерянно полков-ник -- он еще не понимал до конца, то ли его разы-грывают, то ли действительно звонила дочь Самого.

-- Вот вам и карты в руки: пересмотрите во всех хозяйствах каракуль, приготовленный на экс-порт и на аукцион в Ленинград, и отберите лучшее из лучшего, завиток к завитку, чтобы советская женщина не краснела в Париже перед какими-то американскими миллионершами, а Пулат Муминович даст команду совхозам. -- Хозяин дома, даже не взглянув в сторону секретаря райкома, продол-жил: -- В конце недели я приеду к вам вместе с турецкими бизнесменами -- к этому сроку подготовь-те. А в понедельник лечу на сессию Верховного Совета в Москву, сам и доставлю, узнаю заодно, понравилось ли?

С этой минуты, можно считать, застолье и на-чалось. Если вначале Махмудов думал, что, слава Богу, вернется в гостиницу трезвым, то теперь надежды его улетучились. Хозяина словно подменили: о том, что он такой заводной, Пулат Муминович не мог и подумать. Наполеон произносил тост за тостом, да за таких людей, что не выпить было просто рискованно, тем более ему, Махмудову, с порочной родословной. Выпили прежде всего за Ста-лина, носившего папаху из этих мест, потом выпили за мужа Галины Леонидовны, генерала МВД, осо-бенно любившего Узбекистан, выпили с особым вол-нением и за ее отца. Здравицу в его честь Анвар Абидович произнес цветистую и длинную -- жаль, не слышал сам адресат, если это, конечно, не было репетицией. А вдруг, чем черт не шутит, вдруг придется за одним столом посидеть -говорят, ничто человеческое генеральному не чуждо, особенно за-столье с друзьями, ведь удалось же пить с его зятем и любимой дочерью на брудершафт.

Бокалы с шампанским за здоровье великих лю-дей, с которыми, оказывается, знаком хозяин дома, поднимались один за другим. Пулат Муминович потерял им счет. В перерыве между здравицами Тилляходжаев рассказал о своих знаменитых друзь-ях-приятелях, называл их небрежно по именам, от-крывал такие подробности их личной жизни, что Махмудов подумал, не провокация ли это, совсем непонятная ему, -- ведь речь шла о людях таких вы-сочайших званий и должностей, что жуть брала. Видимо, было страшно не ему одному -перестал неожиданно потеть и полковник, он словно бы по-терял ориентиры и несколько раз смеялся невпопад; пожалуй, для Халтаева сегодня Наполеон тоже от-крывался совсем с неведомой стороны.

Хозяин дома пьянел на глазах -- коньяк, шам-панское, да еще в невероятных дозах, делали свое дело. Это и успокаивало Пулата Муминовича, исчезла мысль о преднамеренной провокации. От изощрен-ного ума и коварства первого он теперь ожидал чего угодно. Среди ночи Тилляходжаеву вдруг за-хотелось танцевать, и он решил вызвать на дом ансамбль, но гости отговорили, сказали, что и япон-ский стереокомплекс устроит -- он как раз, сияя хро-мом и никелем, стоял в углу. Включили кассетную деку "Кенвуд", и Анвар Абидович потащил всех в пляс -- оргия достигла апогея. Пьян был хозяин, пьяны гости, чуть трезвее выглядел Халтаев; жена, ви-димо, привыкшая к выходкам мужа, незаметно, еще до танцев, исчезла из-за стола -- ее отсутствие На-полеон не заметил.

Во время национального танца "Лязги", испол-нявшегося все-таки ловко, с вывертами, вскриками, он вдруг вспомнил про еще одного своего прияте-ля-покровителя и потащил всех снова к столу. Но последний тост сказать Анвару Абидовичу не уда-лось: фамилия всесильного товарища тяжело дава-лась и на трезвую голову, а заплетавшемуся пьяному языку она и вовсе оказалась не под силу. Он упрямо пытался преодолеть труднопроизносимый звуковой ряд и вдруг как-то мягко осел, отставив бокал в сторону, и уютно упал грудью на белоснежную ска-терть.

Тут же из боковой комнаты появился дюжий молодец и сказал:

-- Все, отгулялись на сегодня, ребята, ступайте по домам да поменьше болтайте -- недолго и языка лишиться, -- и неожиданно протянул удивленному Пулату Муминовичу коробку, где лежали две бу-тылки "Посольской" водки и закуска, и прокоммен-тировал: -- Я знаю, вы в гостинице живете, чтобы утром искать не пришлось. Шеф не любит, когда у его друзей голова болит. Традиция в доме такая.

На улице стояла кромешная тьма, они пересекли улицу чуть наискосок туда, где под фонарем стояла белая "Волга". Щеголь, опустив сиденье и подложив под голову чапан, сладко спал -- видимо, чувствовал, что гости могут загулять и до утра.

В машине Халтаев вдруг совершенно трезвым голосом сказал:

-- Да, повезло нам с вами, Пулат Муминович, крепко повезло...

Секретарь райкома подумал, что полковник имеет в виду удачное решение его проблемы и что он теперь в дружбе с самим Тилляходжаевым, поэтому легко согласился.

-- Конечно, Эргаш-ака, повезло. Спасибо.

Халтаев вдруг нервно рассмеялся.

-- Я не это имел в виду: повезло вам, что я не знал, как мой старый друг высоко взлетел, с какими людьми общается-знается, с кем дружбу водит и кто ему так запросто домой звонит. Если бы я знал, разве сунулся предъявлять старые век-селя, пропади они пропадом, -- при нынешних связях он бы и меня, как и вас, в порошок стер, в тюрьме сгноил. Повезло, нарвались на хорошее настроение, не забыл, выходит, моей старой услуги, хотя мне не резон было нынче ради вас напоминать о ней... Да уж ладно, Аллах велик, сегодня пронесло... Я ведь года три-четыре не видел его, а как вознесся человек -подумать страшно...

Пулат Муминович, делая вид, что задремал, не ответил, не поддержал разговора. Он понял теперь многое из туманного разглагольствования первого: тот откровенно запугивал и ставил на место не только его, но и своего старого друга, некогда, ви-димо, спасшего его самого от крупной неприятности. Теперь он знал, что тайну, связывавшую их, не узнать никогда -- полковник не рассказал бы ее ни-кому даже под страхом смерти, ибо цена тайны равнялась его жизни.

Вот как, оказывается расшифровывалась одна двусмысленная притча с аллегориями, что расска-зывал хозяин дома в начале вечера. Что ж, в бу-дущем придется держать ухо востро: не прост, не прост секретарь обкома, по-восточному хитер и ко-варен.

У гостиницы договорились, что щеголь заедет за ними утром попозже, часам к десяти, и они в одной машине поедут домой.

Халтаев напоследок достал из покинутой "Волги" забытую соседом коробку и предложил:

-- Давайте зайдем ко мне, выпьем по-человече-ски. Я окончательно протрезвел после звонка из Москвы, да и от всех его речей натерпелся страху -- самое время пропустить по рюмочке "Посольской".

Но Пулат Муминович отказался; распрощавшись, поспешил к себе в номер -ему не терпелось ос-таться одному. Несмотря на позднее время, сразу направился в душ: он просто физически ощущал, что вывалялся в какой-то липкой, зловонной жиже, и ему не терпелось отмыться. Чувство гадливости не покидало даже после душевой, и вдруг его начало мутить -- он едва успел вбежать в туалет. Рвало его долго, но он знал, что это не от выпивки и не от переедания, -- тошнило от брезгливости, организм не принимал его падения, унижений, компромиссов, конформизма, душа жила все еще в иных измере-ниях.

Ослабевший, зеленый от судорог и спазм, он добрался до телефона, позвонил ночному диспетчеру таксопарка и, назвавшись, попросил машину в рай-он. Минут через двадцать подъехало такси, и Пулат Муминович, не дожидаясь утра, отправился домой, -- ему не хотелось возвращаться в одной машине с полковником.

Часть II

-- Слава Аллаху, кончился саратан, и жара как по волшебству спала, ветерок появился. Я, пожалуй, сегодня тут, на айване, и спать буду, -сказал, об-ращаясь в темноту сада Пулат Муминович.

-- Можно подумать, жара тебя замучила, -- тихо засмеялась за спиной женщина. -- В кабинете два кондиционера, дома тоже в каждой комнате и даже на веранде, не успеваю выключать, холод -- хоть шу-бу надевай. А теперь и в машине японский авто-кондиционер. Этот лизоблюд Халтаев похвалился, говорит, добыл для Пулата Муминовича, мол, у секретаря обкома пока нет такой новинки... забыла, как фирма называется...

-- "Хитачи", -- напомнил Махмудов, но разговора жены не поддержал, только отметил про себя, что прежняя его супруга, Зухра, никогда не позволила бы себе так разговаривать с мужем и называть начальника отделения милиции, соседа, лизоблю-дом. Он легко поднялся и пересел на другую сто-рону большого айвана, чтобы лучше видеть суе-тившуюся возле самовара Миассар, -он любил на-блюдать за ней со стороны. Ловкая, стройная, вряд ли кто давал ей тридцать пять -- так молодо она выглядела.

Тучный по сравнению с женой, он обладал по-разительной энергией, легкостью движений, стре-мительностью походки, а жесты его отличались чет-костью и изяществом. В его манерах было что-то артистическое, оттого кое-кто за глаза называл его Дирижером. Круг приближенных, позволявших себе называть Пулата Муминовича Дирижером, оказался столь мал, что кличка не прижилась, за глаза его величали просто и ясно -- Хозяин.

Давно, почти тридцать лет назад, Махмудова, тогда молодого инженера, неожиданно взяли на пар-тийную работу. Он помнил, как расстроился от сва-лившегося на него предложения, зная, что в таких случаях согласия особенно не спрашивают. Честно говоря, он хотел работать по специальности и мечтал стать известным мостостроителем; в районе он и возводил первый в своей жизни мост.

Работа в райкоме пугала неопределенностью, ему казалось, что там какие-то особые люди, наделенные высоким призванием, по-иному мыслящие. Он ис-кренне думал, что не подходит им в компанию, и считал: его дело -строить мосты.

Накануне первого появления на новой работе он тщательно чистил и гладил свой единственный ко-стюм. В тесной комнате коммуналки, где он жил, стояло щербатое зеркало, оставшееся от прежних хозяев, и он то и дело невольно видел свое рас-терянное лицо.

"И с таким-то жалким лицом в райком", -- не-ожиданно подумал он и вдруг понял, чем отличается его новая работа от прежней. В мостост-роении не имело значения, как выглядишь, держишься, какие у тебя манеры, каким тоном от-даешь распоряжения, важно другое, единственное -- инженерная компетентность, знания, без которых моста не построишь.

Нет, он и тогда не считал, что только в этом основа его новой работы; в ней, как и во всякой другой, наверное, полно своих премудростей, даже таинств, ведь связана она с живыми людьми. Его природный, цепкий ум ухватил что-то важное, он это чувствовал, хотя и не понимал до конца. Всю оставшуюся часть дня, отложив заботу о вещах, про-вел в раздумьях у зеркала и уяснил, что ему следует выработать свое "лицо", манеру, походку. Утром, ког-да Махмудов впервые распахнул парадные двери рай-кома, он уже не был растерян, как накануне, вошел твердым, уверенным шагом, с гордо поднятой го-ловой, в жестах чувствовалась правота, сила, убежденность. Со стороны казалось: такому человеку лю-бые дела по плечу, он весь излучал энергию.

Пулат Муминович вглядывается в слабо осве-щенный сад, где у самовара копошится Миассар. Длинные языки пламени вырываются из трубы, и огонь по-особенному высвечивает жену, делает ее выше, стройнее; хан-атласное платье, отражая блики огня, переливается немыслимыми красками, созда-ется ощущение, что оно колышется, как озеро в непогоду.

Волшебство! Ночь, тишина, большой ухоженный сад и красивая женщина в сверкающем в отсветах огня платье. Самовар должен вот-вот закипеть, но Пулату Муминовичу хочется, чтобы миг ожидания продлился.

Задумавшись, он отводит глаза и слышит, как упала на землю самоварная труба.

-- Не обожглась? -- невольно вырывается у него участливо, и он смущается за минутную слабость. Мужчина не должен открыто высказывать симпатии женщине -- так учили его, так и он воспитывал сы-новей, давно живущих отдельно, своими семьями.

Два важных сообщения получил Пулат Муми-нович сегодня. Срочная телеграмма из Внешторга уведомляла: аукцион в Страсбурге приглашает ко-незавод Заркентской области на юбилейный смотр-распродажу чистопородных лошадей.

Другая депеша, секретная, из ЦК партии ре-спублики, гласила, что на следующей неделе он должен прибыть в Ташкент на собеседование к сек-ретарю ЦК по идеологии.

Аукцион в Страсбурге был лишь третьим в ис-тории конезавода, и персональное приглашение французов Пулат Муминович оценил: значит, за-метили в Европе его ахалтекинцев и арабских ска-кунов. Догадался он и о причине вызова в ЦК партии. Прошло уже больше трех месяцев, как вер-нулась с XIX партконференции делегация Узбеки-стана, и все три месяца в республике на всех уровнях коммунисты задают вопрос: кто эти четверо деле-гатов, обвиняющихся прессой в коррупции?

Официальных ответов пока нет, но всеведущий сосед, полковник Халтаев, неделю назад сказал ему: одного знаю точно -- наш новый секретарь обкома, сменивший три года назад Анвара Абидовича, пре-следуется законом за то же, что и Тилляходжаев, хотя масштабы, конечно, уже не те.

И сегодня, получив депешу, он понял, что ему, наверное, предложат возглавить партийную органи-зацию области. Но догадка не обрадовала Пулата Муминовича. "Вот если бы семь лет назад..." -- с грустью подумал он, пряча бумагу в сейф. И весь день мысль его не возвращалась к сообщению из Ташкента, хотя оно и сулило вновь круто изменить жизнь. Не хотелось и сейчас, в ожидании самовара, думать о новом назначении, не беспокоила и пред-стоящая поездка в Страсбург. И вдруг, казалось бы, совсем некстати вспомнил он первую коман-дировку в Западную Германию: аукцион проводился в местечке Висбаден, в разгар курортного сезона, куда на минеральные воды приезжают толстосумы со всего света. Вспомнился не знаменитый Висбаден, а всего лишь перелет из Ташкента в Москву.

Вылетал он в конце недели и, наверное, оттого оказался в депутатском зале один. Но через полчаса, когда он коротал время за телевизором, вдруг по-явились бойкие молодые ребята, быстро заставив-шие просторный холл большими, хорошо упако-ванными коробками, ящиками, тюками, связками дынь. В довершение всего они бережно внесли ка-кие-то огромные предметы, обернутые бумагой, -- судя по осторожности, в них находилось что-то хрупкое, бьющееся. Доставили и с десяток открытых коробок с дивными розами. Аромат роз вмиг на-полнил зал.

Пулат Муминович спросил у дежурной, не де-легация ли какая отбывает в Москву? Хозяйка ком-наты ухмыльнулась, ответила не без иронии: мол, не делегация и, назвав фамилию одного из членов правительства республики, добавила, что он всегда в Москву с таким багажом отбывает.

Подошло время посадки, но хозяин богатого ба-гажа так и не появился, хотя те же шустрые молодцы быстро загрузили его хозяйство в самолет. Пулат Муминович, занятый мыслями о первом в своей жизни аукционе, забыл о члене правительства. По-явился он в самолете в самый последний момент, когда уже убирали трап. Как только он занял свое кресло в первом ряду, самолет вырулил на старт. Через полчаса он храпел на весь салон, мешая Пулату Муминовичу собраться с мыслями; неприятно раздражал и тяжелый водочный перегар, исходив-ший от высокого сановного лица, с которым Пулат Муминович не был знаком, хотя знал многих членов правительства.

Едва шасси лайнера коснулись бетонного покры-тия взлетной полосы в Домодедово, важный чин тут же проснулся и, когда самолет начал выруливать к зданию аэропорта, направился в кабину корабля. О чем он договорился с командиром "ИЛ-86", Пулату Муминовичу стало ясно через несколько минут.

Махмудов сидел у окошка и видел, что подру-ливающий к зданию самолет встречала группа лю-дей, человек десять -- двенадцать. Некоторые лица показались Пулату Муминовичу знакомыми, и он тут же припомнил служащих из постоянного пред-ставительства Узбекистана в Москве, где он как-то останавливался в гостинице. Чуть поодаль от встре-чающих он увидел с десяток правительственных "Ча-ек" и даже один "Мерседес" и каким-то чутьем уловил, что машины имеют отношение к ташкен-тскому рейсу.

Не многовато ли машин для одного члена пра-вительства, подумал Пулат Муминович, но вскоре его сомнения разрешились неожиданным образом. Первым с трапа сошел член правительства, и встре-чающие кинулись к нему, но он поздоровался с кем-то одним, другим показал на грузовой отсек, откуда, видимо, уже подавали коробки, тюки, ящики и тут же у трапа их ставили отдельно -- размеще-нием руководил хозяин багажа.

Появились и странные предметы, также бережно отставленные в сторону. И вдруг Пулат Муминович увидел, что оберточная бумага с одной таинственной упаковки сползла, и обнажилась высокая напольная ваза. Но не сама фарфоровая ваза удивила Пулата Муминовича, а то, что на ней был изображен зна-комый всем один из руководителей страны.

Хозяин багажа тут же обратил внимание на оп-лошность, и вазу вновь запеленали. Но теперь Пу-лату Муминовичу многое стало ясно. На коробках, ящиках, тюках и вазах белели квадраты, издали очень похожие на почтовые конверты, и Пулат Му-минович думал, что там какие-то сопроводительные документы, но ошибся.

Важный чин, видимо, десятки раз проделывавший эту операцию, действовал молниеносно. Как только вынесли коробки с цветами, он сорвал с какого-то ящика белый квадрат, и под ним обозначилась фа-милия адресата -- он и выкрикнул ее. Одна из черных "Чаек" мгновенно подрулила к сотрудникам пред-ставительства, и те ловко загрузили машину, а вазу аккуратно передали в салон. Быстро срывались белые квадраты, выкрикивалась очередная фамилия, и машины тут же подъезжали к щедрой раздаче. Вся операция заняла минут семь-восемь -- чувствовался давно отработанный процесс. С последней "Чайкой" отбыл и сам член правительства; в салон ему пе-редали последнюю вазу, и, видимо, ему пришлось ехать с ней в обнимку до самого адресата.

Вся эта четко организованная раздача щедрых подарков просматривалась из самолета еще в три-четыре окошка в том ряду, где сидел Пулат Муминович, но вряд ли кто-нибудь обратил на это внимание, ибо все ждали приглашения на выход.

Пулат Муминович ошибся еще раз -- этого рейса из Ташкента ждали не только персональные шоферы высоких чиновников. Если бы он хоть на секунду поднял глаза на второй этаж аэропорта Домодедово, то, наверное, заметил бы, что два человека из де-путатского зала аккуратно фотографировали каждую подъезжавшую к раздаче машину, успевая запечат-леть тот самый миг, когда срывался белый квадрат и обозначалась фамилия высокопоставленного лица, которому адресовались щедрые дары. Не упустили они и момента с вазой, когда она на время явила знакомый лик, -- что и говорить, работали профес-сионально.

Вспомнив историю шестилетней давности, Пу-лат Муминович улыбнулся. Он представил, что ка-кой-нибудь наш музей, на манер музея восковых фигур мадам Тюссо, догадается собрать все эти вазы, бюсты, помпезные портреты "бывших" в од-ном зале, -- эффект был бы потрясающий. "Зал мел-ких тщеславных людей, руководивших большим государством", -- видимо, так следовало назвать экс-позицию...

Махмудов вспоминает о депеше из ЦК и радуется, что у него еще есть срок -- целая неделя. Ему давно хочется разобраться в своей жизни, особенно в последних ее годах.

Миассар осторожно подносит кипящий самовар к айвану.

-- Подожди, я помогу, -- говорит Пулат Муминович и, быстро спустившись с невысокого айвана, под которым журча протекает полноводный арык, поднимает самовар к дастархану.

-- Что-то я вас сегодня не узнаю, -- говорит, озорно улыбаясь, Миассар -- в узбекских семьях к мужу обращаются на "вы", -- перестройка, что ли, в наши края дошла? Если она так сильно преоб-ражает сильный пол, я за нее двумя руками го-лосую...

-- Ласточка моя, оставь политику мужчинам. Лучше налей чаю, в горле пересохло, -- отвечает хо-зяин дома, подлаживаясь под шутливый тон жены. Ему нравится подобная форма разговора. С первой женой у него так не получалось. Но у той были свои качества, особенно ценимые на Востоке: Зухра никогда не перечила, не возражала, вообще не вме-шивалась в его дела. Он и с ней жил хорошо, в ладу. Жалко, неожиданно умерла от рака. В месяц скрутила болезнь здоровую женщину, никакие врачи не помогли, хотя возил Пулат Муминович ее к самым знаменитым и в Ташкенте, и в Москве.

Пулат берет из рук жены пиалу с ароматным чаем -- прекрасная хозяйка Миассар, все у нее вокруг сверкает, блестит, а уж чай заваривает... наверное, хваленые китаянки и японки позавидовали бы! Как бы ни уставала, в доме заведено: последний, ве-черний чай всегда из самовара. За чаем они про-должают перебрасываться шутливыми репликами. Пулату хочется сказать что-то ласковое, трогательное и без шуток, но он опять сдерживает себя. Жену надо любить, а не баловать -- помнит он давние заветы старших.

И вдруг вспоминается ему, как женился на Ми-ассар двенадцать лет назад, неожиданно, когда уже второй год ходил вдовцом. Сыновья, все трое, к тому времени учились в Ташкенте, но хлопот хва-тало -- и по дому, и по саду; привыкший к комфорту, уюту, он остро чувствовал потерю жены. На Востоке жизнь одинокого мужчины не одобряется, здесь практически нет вдовцов, тем более среди мужчин зрелого возраста, и его частная жизнь оказалась под пристальным вниманием общественности -- сек-ретарь райкома все-таки. Тут на многое могут за-крыть глаза, но за моралью, нравственностью, тра-дициями следят строго...

Конечно, он чувствовал к себе затаенный интерес женщин, и даже совсем молодых, но все казалось не то, не лежала душа. Однажды пригласили его на свадьбу; приехал он туда с большим опозданием, когда привезли невесту. Был красочный момент: подружки новобрачной, сменяя друг дружку, тан-цуют перед гостями. Переполох царит в доме же-ниха с приездом невесты и сопровождающих ее гостей, и Пулата не сразу заметили, да и он, осоз-навая момент, не особенно старался попасться на глаза хозяевам. Пробившись к кругу, он азартно поддерживал старавшихся танцоров. Особенно изящно, с озорством танцевала одна, одетая на городской манер, -- она больше всех и сорвала ап-лодисментов.

-- Удивительно красивая, грациозная и как тонко чувствует народную мелодию! -- машинально обра-тился Пулат к человеку, стоявшему рядом.

-- Что ж сватов не засылаете, раз понравилась? -- ответил вдруг человек вполне серьезно и доброже-лательно.

Пулат так растерялся, что не сразу нашелся, что ответить, а тут его и хозяева приметили. Восточные свадьбы длятся до зари, и Пулат веселился от души до самого утра и, уходя, уже знал, что девушку зовут Миассар, а человек, предложивший присылать сватов, приходится ей родным дядей по отцу. Впрочем, днем, на работе, он вспомнил, что уже однажды слышал о ней.

Курьезный случай. Она пришла в райком, в отдел культуры, в брючном костюме, а дежуривший внизу милиционер не пустил ее, говорил: иди домой, пе-реоденься по-женски, потом приходи. Но девушка оказалась с характером, наделала шуму, чуть ли не весь райком собрала внизу у вахтера. Этой девушкой и была Миассар, выпускница ташкентского универ-ситета. Конечно, в глубинном районе Заркентской области девушка, демонстративно ходившая в брюч-ном костюме, в мини-юбках, с независимым ха-рактером, по убеждению родителей женихов, вряд ли годилась в жены. У них в местечке гораздо выше ценились невестки без университетского диплома, а еще лучше -- без школьного аттестата. Впро-чем, за всякого Миассар и не пошла бы -- сватались к ней после десятилетки дважды, но она твердо решила учиться в столице.

Замуж выходят тут рано, в семнадцать-восем-надцать, и двадцать четыре года Миассар, по ме-стным понятиям, выглядели чуть ли не старушечь-ими для невесты. Конечно, и родители Миассар и родня переживали за судьбу всеобщей любимицы: годы бежали, а женихов не предвиделось -- в районе каждый парень на виду, и, может быть, у дяди ее от отчаянья вырвалось насчет сватов?

Женитьба на Востоке -- дело тонкое. Пулат не кинулся сломя голову на предложение -- а вдруг отказ, какой удар по авторитету! -- но прибегать к чужой помощи не стал. Побывал два-три раза в Доме культуры, где работала Миассар, и, хотя ни о чем личном они не говорили, девушка по-няла, что неспроста стал наведываться секретарь райкома и не очаг культуры -- главный объект его забот.

-- Здорово выиграл наш Дом культуры, когда вы стали за мной ухаживать, -- шутила потом не раз жена, хотя, по европейским понятиям, редкие наезды вряд ли можно считать ухаживанием, но в ее памяти это осталось именно так.

Неизвестно, как долго длилось бы такое ухажи-вание, если бы Миассар однажды не пришлось сроч-но позвонить Пулату Муминовичу. Готовила она зал для партийной конференции, и потребовалось срочное вмешательство райкома. Вопрос она решила быстро, и, когда уже собиралась положить трубку, Пулат Муминович вдруг, волнуясь, спросил:

-- Миассар, вы пошли бы за меня замуж?

-- Вы что, все вопросы решаете по телефону? -- не удержалась Миассар.

Пулат на миг опешил. Он не ожидал, что она будет подтрунивать над ним, но быстро понял, что спасет его только шутка:

-- Да, конечно. А вам не нравится кабинетный стиль ухаживания? Говорят, сейчас доверяют судьбу компьютерам, брачным конторам, а я хотел обой-тись лишь телефоном.

-- Ах, вот как, значит, действуете в духе времени, шагаете в ногу с прогрессом, -- смеется Миассар. -- Если пришлете сватов как положено, я подумаю: мне кажется, у вас есть шансы... -- ответила она кокетливо и лукаво улыбнулась -- она ждала его предложения.

Скоро они сыграли нешумную свадьбу. Позд-равляли их родня и близкие знакомые -- вторые бра-ки на Востоке не афишируют. И новая семья у Пулата Муминовича оказалась удачной: жили они с Миассар дружно, и где-то в душе он считал, что секрет его моложавости, энергии кроется в молодой жене. Ему всегда хотелось быть в ее глазах сильным, уверенным, легким на подъем человеком, а уж ве-селостью, самоиронией он заразился от Миассар; раньше он не воспринимал шутку, считая, что она всегда некстати должностному лицу.

Росли у них два сына, погодки, Хусан и Хасан; сейчас они отдыхали в Артеке.

-- Я очень рада, что у вас сегодня хорошее на-строение, -- говорит Миассар, наливая мужу чай, -- всю неделю приходили домой чернее тучи. Трудные времена для начальства настали: обид у народа на-копилось много, вот и спешат выложить, боятся не успеть высказаться и от торопливости в крик срываются, а многие за долгие годы немоты, как я вижу, и по-человечески общаться разучились.

-- Да, в эпоху... -- Пулат на миг запнулся.

-- Гласности, гласности, -- напоминает Миассар мужу и тихо смеется. -Не можете запомнить это слово, а пора бы, четвертый год идет перестройка, а вдруг где-нибудь на трибуне позабудете -- там ни-кто не подскажет. Не простят...

-- Не забуду, я с трибуны только по бумажке читаю, -- отшучивается Махмудов.

Но шутка повисает в воздухе -- ни Миассар ее не поддерживает, ни сам Пулат не развивает.

-- Перестройка... гласность... -- говорит он незло-биво после затянувшейся паузы и задумчиво про-должает: -- Я кто -- я низовой исполнитель, камешек в основании пирамиды, винтик тот самый, и мне говорили только то, что считали нужным. Всяк знал свой шесток. -- Он протягивает жене пустую пиалу и продолжает: -- Я-то вины с себя не снимаю, только надо учесть -- ни одно мероприятие без указания сверху не проводилось, все, вплоть до мелочей, согласовывалось, делалось под нажимом оттуда же, хотя, как понимаю теперь, с меня это ответствен-ности не снимает.

Я что, по своей инициативе вывел скот в личных подворьях, вырубил виноградники, сады, запахал бах-чи и огороды и засадил в палисадниках детских садов вместо цветов хлопок? Я ли держу сотни тысяч горожан до белых мух на пустых полях? Я ли травлю их бутифосом? От меня ли исходят эти слова: нельзя, нельзя, не положено, не велено, запретить?

-- И от вас тоже, -- вставляет Миассар, но Пулат ее не слышит, он весь во власти своего горестного монолога: прорвалось...

-- А для народа я -- власть, я крайний, с меня спрос, я ответчик, впрочем, как теперь вижу, и сверху на меня пальцем показывают: вот от кого перегибы исходили.

-- Что и говорить, рвением вас Аллах не обде-лил, -- снова вставляет Миассар.

Но Пулат опять пропускает ее колкость мимо ушей, главное для него -выговориться, не скажет же он такое с трибуны, пользуясь гласностью.

-- Да, мы не хотим быть винтиками, -- горячится Миассар, -- но вы не вините себя сурово, наш рай-он -- не самый худший в области, и вы один-един-ственный остались из старой гвардии на своей дол-жности после ареста Тилляходжаева, значит -- новое руководство доверяет вам.

Пулат долго не отвечает, но потом улыбается и говорит:

-- Извини, что втравил тебя в такой разговор, не мужское дело плакаться жене, а за добрые слова спасибо. А виноват я, наверное, во многом, и хо-рошо, что не впутывал тебя в свои дела.

-- И зря, -- перебивает его жена. -- Разве я не го-ворила, что не нравится мне ваша дружба с Анваром Тилляходжаевым, хотя он и секретарь обкома. Прах отца потревожил, подлец: десять пудов золота прятал в могиле, а в народе добрым мусульманином, чтя-щим Коран, хотел прослыть, без молитвы не садился и не вставал из-за стола, святоша, первый комму-нист области...

Пулат вдруг от души засмеялся -- такого долгого и искреннего смеха Миассар давно не слышала. Смех мужа ее радует, но она не понимает его при-чину и спрашивает с обидой:

-- Разве я что-нибудь не так сказала?

-- Нет, милая, так, все именно так, к сожалению. Просто я представил Тилляходжаева: если бы он мог слышать тебя, вот уж коротышка побесился -- ты ведь не знала всех его амбиций.

-- И знать не хочу! Для меня он пошляк и двуличный человек, оборотень. Я ведь вам не рассказывала, чтобы не расстраивать. Когда я возила нашу районную самодеятельность в Заркент, глянулись ему две девушки из танцевального ансам-бля. И он подослал своих лизоблюдов, наподобие вашего Халтаева, но я сразу поняла, откуда ветер дует, да они по своей глупости и не скрывали этого, думали, что честь оказывают бедным де-вушкам, -- так я быстренько им окорот дала и при-грозила еще, что в Москву напишу про такие художества. В Ташкент писать бесполезно -- там он у многих в дружках-приятелях ходил, хотя, наверное, при случае самому Рашидову ножку под-ставил бы не задумываясь.

-- Были у него такие планы, -- подтверждает Мах-мудов и вдруг смеется опять. -- А ведь он с первого раза невзлюбил тебя, говорил: на ком ты женился? А я отвечал: не гневайтесь, что не рассыпается в любезностях, как положено восточной женщине, мо-лодая еще, никогда не видела в доме такого боль-шого человека...

-- А я и не знала, что вы такой подхалим, -- улыбается Миассар; она видит спесивого коротышку в гневе рядом с рослым и спокойным мужем. -- Он меня раскусил сразу, а я -- его. Значит, мы оба оказались мудры и проницательны, так почему вы пользовались только его советами? -- спрашивает Миассар и заглядывает мужу в глаза.

-- Я однажды послушал тебя, -- отвечает Пулат, любуясь женой.

-- И что же?

-- Ну и притвора, вроде не помнишь. Выговором с занесением в учетную карточку за непонимание момента отделался.

Она знает, о чем речь, и говорит:

-- Я думаю, лучше иметь выговор, чем зани-маться пустым делом. Разве вам сразу не была понятна глупость надуманного почина? Разве вы сожалеете, что поступили по-своему, не пошли на поводу у обкома?

-- Хитрая, -- Пулат ласково треплет жену по щеке.

И вспоминается ему давний случай -- он тогда только женился на Миассар. В то время со страниц республиканских газет, журналов, с экранов теле-визора не сходило имя Турсуной Ахуновой, знатной женщины, "командира хлопкового корабля" -- так во-сторженно писали журналисты о женщине за рулем хлопкоуборочного комбайна. Имя это, и заслуженно, оставило след в хлопковой республике... Но кому-то из руководителей Узбекистана увиделось что-то романтическое в женщине за рулем комбайна, и был брошен клич: "Девушки, за штурвалы "голубых ко-раблей"!" Наверное, запоздало, через сорок лет, ре-шили поддержать почин Паши Ангелиной. И как по волшебству появились повсюду школы механи-заторов, и стали свозить туда из кишлаков девушек на ускоренные курсы. Вновь газеты запестрели снимками, теперь уже групповыми, и каждый район почему-то норовил отобрать самых статных и кра-сивых, словно для конкурса красоты. Когда подобная директива дошла до Пулата Муминовича, он решил, что с курсами ему поможет Миассар, -- возле нее, в Доме культуры, вся молодежь района крутилась.

Но Миассар сказала: "Я вам в зряшном деле не помощница", и, горячась, пояснила: "На шести-десятом году советской власти женщину -- на ком-байн? В республике, где каждый третий мужчина не работает, -- зачем? Красивое мероприятие? Жен-ское ли дело работать на трясущемся, ломающемся каждые два часа комбайне, среди отравленных вреднейшим ядом -- бутифосом -- полей? И куда только наши горе-медики смотрят? Ведь женщина прежде всего мать... Нет, на меня не рассчитывайте, я отговаривать девушек буду".

-- Может, взбодрим самовар, а то петь пере-стал, -- предлагает Пулат. Ему не хочется прерывать беседу -- давно он с женой так душевно и откровенно не разговаривал, все дела, дела, гости, дети... Редко вот так остаться вдвоем выпадает время.

Наверное, Миассар тоже нравится сегодняшнее чаепитие, и она легко соглашается. Пулат относит самовар на место и неумело пытается помочь жене.

-- Помощник, -- ласково укоряет жена, отстраняя его от дел.

Дожидаясь, пока вновь закипит самовар, Пулат вдруг спрашивает:

-- А как ты относишься к гласности, перестройке?

-- А вам действительно интересно, что я ду-маю? -- отвечает вопросом несколько настороженно Миассар -- муж сегодня удивляет ее.

-- Да, я только сейчас понял, что со мною мало кто искренне разговаривает.

Миассар отходит в тень чинары, словно пряча взволнованное лицо от лунного света, и отвечает:

-- Вот в прошлом году в сентябре говорили, что в нашем районе никакой перестройки нет, -- загадочно сообщает она и делает паузу, словно раз-думывая, сказать или не сказать.

-- Почему? -- торопливо спросил Пулат, чуть не обжегшись горячим чаем.

-- А потому, что наша районная швейная фаб-рика затоварилась школьной формой, все магазины ею оказались забиты. Да и кто ее возьмет в жарком краю: пошито из фланельного сукна, тройкой, да по цене, невиданной для детской одежды, -- ведь у нас в каждом доме пять-шесть учеников...

-- При чем тут перестройка? -- нетерпеливо пе-ребивает Махмудов жену.

-- А при том, -- спокойно продолжает Миассар, -- что директор фабрики прямиком к вам -- и на ко-лени, мол, выручайте, и дал совет, как спасти его. Вы тут же вызвали заведующего районо и отдали строжайший приказ: с завтрашнего дня ни одного ученика без формы в школу не пускать! Неделю лихорадило район, нигде толком не учились. Ваш горе-директор добился своего -- сбыл негодную про-дукцию, обобрал весь район. И потащились по жаре бедные дети в суконных тройках в школу. А вы спрашиваете, при чем здесь перестройка, -- при том, товарищ Махмудов, при том.

Пулат краснеет, припоминая события прошлой осени, но тут же то ли спрашивает, то ли оправдывается:

-- А что я должен был делать? Фабрика который месяц без денег, в долгу как в шелку, людям нечем зарплату платить.

-- Знаете, народ всегда должен входить в ваше положение, когда же вы войдете в его? Зарплата-то у него не резиновая. Если продолжать пользоваться такими методами, фабрика скоро начнет шить школьную форму из залежалого бархата или парчи. Власть у вас в руках, заставите купить.

-- Да, промашка вышла, -- соглашается Пулат, -- завтра заеду на фабрику, посмотрю, что они к но-вому школьному году готовят.

Ночь. Тишина. Погасили огни за дальними и ближними дувалами, даже шумное подворье соседа Халтаева отошло ко сну.

-- Как хорошо, что никто нам сегодня не ме-шает, -- говорит Миассар будто самой себе, -- только войдете в дом, то дежурный из райкома примчится, то депешу срочную несут, только за стол -- ваш дру-жок Халтаев тут как тут, словно прописанный за нашим дастарханом, точно через дувал подгляды-вает... Я уже ваш голос забывать стала. В первый раз за столько лет всласть поговорила.

-- Ты права, Миассар, мы что-то пропустили в своей жизни. Извини, я не то чтобы недооценивал тебя, просто так все суматошно складыва-ется, домой словно в гостиницу переночевать при-хожу, да и тут наедине побыть не дают, чуть ли не в постель лезут. Еще при Зухре дом в филиал райкома превратился: ночь, полночь -- прут по ста-рой памяти. Будто я не живой человек и не нужно мне отдохнуть, побыть с семьей, детьми. Я по-стараюсь что-то изменить, чтобы нам чаще вы-падали такие вечера, как сегодня, -- говорит взвол-нованно Махмудов жене.

-- Спасибо. Как замечательно... вечера с детьми... всей семьей... -мечтательно, нараспев, как песню, произносит Миассар.

-- Знаешь, -- улыбается Пулат -- к нему вновь возвращается хорошее настроение, -- оказывается, в собственном доме можно узнать гораздо больше, чем на конференциях, пленумах и прочих гово-рильнях. А что думают об индивидуальной трудовой деятельности? -- спрашивает он с интересом. -- В рай-коме очень озабочены: не пошла на "ура", как наде-ялись. Казалось бы, все предпосылки есть: тьма свободных, не занятых в производстве рук, и по данным банка денег у людей на сберкнижках немало, и народ восточный всегда отличался предприимчи-востью, а не спешат граждане в райисполком за разрешением.

Очень волнует Пулата ответ жены, хотя он и сам уже знает кое-какие слабые стороны долгождан-ного, вымученного закона.

Миассар чуть задумывается, словно взвешивая тяжесть своих слов, и говорит:

-- Вот вы спросили об индивидуальной трудовой деятельности и наверняка думаете: облагодетельст-вовали сограждан высокой милостью? А стоит за-думаться, что разрешили, что позволили? Трудовую деятельность! Отбросим слово "индивидуальную". Спина одинаково болит и на индивидуальной и на коллективной работе. Скажу честно, я не сама дошла до такого анализа. Думаете, кто подсказал? Плотник наш, Юлдаш-ака, из Дома культуры, в прошлом году он поправлял забор у нас, вы его видели. Я хотела обрадовать, думала, он газет не читает. Так он огорошил меня своим ответом, говорит: я что, должен спасибо сказать за то, что мне после тяжелой работы еще на дому работать разрешили и я за эту милость платить должен еще?

Я сначала подумала: может, обижен чем человек или недопонимает чего в силу своей малограмот-ности. Тогда решила узнать мнение других. Спра-шиваю вашего шофера: скажи, Усман, наверное, об-радовались новому закону владельцы "Жигулей"? А Усман отвечает: Миассар-апа, если честно и без передачи шефу, то есть вам, особенного энтузиазма он не вызвал, и пояснил почему.

Десять тысяч платит человек безропотно за "Жи-гули", себестоимость которых вряд ли более тысячи рублей, из своего кармана выкладывает за бензин, качество которого ниже всякой критики. Сорок ко-пеек за литр! Один из самых дорогих в мире -- сейчас, слава Богу, то тут, то там мелькают цифры, да и люди по всему свету разъезжают, и ни для кого не секрет, сколько стоит бензин в США или Германии. Работая после основного трудового дня, изнашивая и подвергая риску аварии дорогую ма-шину, он должен еще и делиться личным заработком с государством? За что? Ведь государство уже полу-чило свои баснословные прибыли и за машину, и за бензин. Одну овцу дважды не стригут -- так го-ворят у нас в народе.

После двух таких оценок, назовем их крайне субъективными, я подумала: может, современные мужчины слишком практичными стали, и пошла я к Зулейхе-апа, что спокон веку печет в нашей махалле лепешки.

Спрашиваю: Зулейха-апа, вы рады, что наконец-то разрешили печь лепешки на продажу, а то ее частенько участковый донимал, мол, незаконным промыслом занимается. Хлеб-то печь -- незаконный промысел!

Она и отвечает: а чему я, милая, радоваться должна? Если раньше давала участковому пятерку-десятку, когда его начальство особенно донимало, то теперь обязана заплатить за патент сразу шесть-сот рублей! Помилуйте, за что такие деньги? Так ведь недолго и за то, что дышим, налог наложить. Они что, научили меня пекарному делу, тандыр мне поставили, муку достают, дровами обеспечива-ют? Шестьсот рублей, милая, это пять тысяч ле-пешек; их ведь испечь надо, пять тысяч раз старой головой в горячий тандыр сунуться, продать и го-товую денежку отнести в райисполком, и отнести не тогда, когда наторгуешь, а сразу, не приступая к делу. А если я заплачу да на другой день заболею, мука пропадет, дров не добуду, кто мне деньги вернет?

Почему я лепешки пеку? Потому что другого дела не знаю, да и пенсия у меня тридцать два рубля, а мужа и сына война забрала. Как, скажите, мне на такие деньги прожить? Дело мое нужное людям, на казенный хлеб жалко смотреть, и где только глаза у государственных чиновников! Вместо того чтобы от бабки патент требовать, хлебозаводом бы занялись.

Кстати, как только районный общепит потерял клиентов из-за семейного кооператива Ганиевых, его руководство, точно так же, как и директор швей-ной фабрики, побежало к вам: спасите, план горит, никого на отвратительные обеды не заманишь. Не знаю, что уж они вам наговорили, но Ганиевы, устав от проверяющих, свернули дело. А жаль, вкус-но готовили -- я однажды обедала у них.

Миассар, не забывая обязанности хозяйки, воз-вращает самовар на айван и продолжает -- тема ее тоже волнует:

-- А в райисполкоме с оформлением разрешения сплошная волокита, от многих слышала, всякую охо-ту заниматься делом отобьют. Каким важным на глазах Касымов заделался, видите ли -- он разреша-ет... По мне, не разрешение надо выдавать, а человек должен приходить и регистрировать свое дело.

Пулат пытается еще о чем-то спросить, но Ми-ассар, увлеченная беседой, невольно опережает его:

-- Да, чуть не забыла главного. Новый закон для нашей республики, особенно для сельской ме-стности, должен трактоваться несколько иначе, шире. Почему он не может стать основной деятельностью граждан, если тут каждый третий не имеет работы и резкого увеличения мест не предвидится, а при-рост населения продолжает оставаться рекордным. Важно, чтобы человек мог использовать конститу-ционное право на труд, а как оно будет реализовано, коллективно или индивидуально, не столь сущест-венно.

-- Все, перевожу Касымова в Дом культуры, что-бы не задирал нос, а тебя -- в райисполком. При твоем попустительстве весь район займется частным предпринимательством, -- смеется Махмудов.

-- Не займется, к сожалению, -- не в тон мужу серьезно отвечает Миассар, -- еще много желающих за безделье получать зарплату в государственном секторе, таких и тысячерублевым заработком рабо-тать не заставишь, они-то и считают чужие доходы. -- И шутя добавляет: -- Сразу скажут: Махмудов учуял доходное место и жену пристроил. А Касымов первый на тебя анонимку направит куда следует...

И оба от души смеются, в тишине ночи смех слышен далеко за высокими дувалами.

-- Ну, еще какие вопросы волнуют секретаря райкома? -- спрашивает ободренная неожиданным вниманием мужа Миассар.

-- Какие могут быть вопросы: о чем ни спрошу -- всем недовольны, просто обидно...

-- Как -- недовольны? Чем недовольны? Кто не-доволен? -- удивленно переспрашивает Миассар.

Теперь уже черед удивляться Пулату.

-- Народ, видимо, и недоволен, -- отвечает он не-уверенно.

-- Вот что значит старое мышление, -- смеется Миассар, протягивая мужу полотенце. Пулат выти-рает взмокший лоб. -- Слушали, слушали, а так ни-чего и не поняли, -- терпеливо разъясняет Миассар. -- Доволен народ, и прежде всего гласностью и пере-стройкой. Только вы зря по привычке ждете горячих писем одобрения от трудящихся, бурных аплодис-ментов. Реакция людей нормальная, они хотят, что-бы еще лучше было. Думаете, отмени налог на индивидуальную трудовую деятельность Юлдашу-ака, Зулейхе-апа и владельцам личных машин, они плясать от радости будут, засыплют райком пись-мами благодарности -- нет, сочтут нормальным яв-лением. А через год вполне резонно, оценивая свой вклад, будут предъявлять новые требования: мол, мы решаем социальную проблему, дайте нам льготы какие-нибудь, и опять же будут правы. Почему бы Зулейхе-апа не доставлять во двор муку и дрова за ее же деньги; Юлдашу-ака со скидкой продавать пиломатериалы, а владельцам машин выделять бен-зин по себестоимости? Все идет, дорогой муж, своим чередом, только трудно пока складываются новые взаимоотношения между власть имущими и трудо-вым людом, да иначе не могло быть. Главное -- народ понял, что власть для них, а не они для власти. Хорошее настроение у народа: говорят, если мы столько лет плевали против ветра, то есть по-ступали против законов экономики и природы, воп-реки здравому смыслу, и не пропали, то теперь, когда начали работать по уму, -- горы свернем! А вы говорите -недовольны...

Взгляд Махмудова неожиданно падает на стрелку часов -- время позднее, впрочем, в этом доме рано спать не ложатся.

-- Засиделись, засиделись сегодня, дорогая моя, а мне завтра в совхоз "Коммунизм" надо. Явится Усман ни свет ни заря, ты уж не вставай, мы где-нибудь по дороге в чайхане чай попьем. Знаю я одну у Красного моста, над водой под чинарами, надо как-нибудь свозить тебя туда, не припомню краше места в районе.

Пулат пытается помочь жене, хочет взять пустой самовар, но Миассар ласково говорит:

-- Не надо, я сама. Идите погуляйте перед сном по улице, разомните ноги, подышите свежим ноч-ным воздухом, а я постелю вам, как хотели, на айване.

Пулат выходит за калитку. Ночная улица пус-тынна, из-за яркого лунного света она просматри-вается из конца в конец. Тишина. Только слышно, как журчат арыки вдоль палисадников. Махалля от-строилась давно, лет пятнадцать назад, и все вокруг утопает в зелени. Престижный район -- не всякому тут выделяли землю под застройку. По давней на-родной традиции каждый перед своим домом поли-вает дорогу из арыков, иногда и не один раз за вечер, оттого и дышится в округе легко. Мысли Махмудова возвращаются к разговору с женой.

-- Ну и Миассар! -- вырывается у него возглас восхищения.

Хочется Пулату думать о чем-нибудь приятном, связанном с женой, но проблемы, проблемы, те, о которых она сейчас говорила за столом, и другие теснят думы о Миассар, и он вдруг грустно при-знается, что и мысли его в плену у забот.

Но вдруг улыбка набегает на его помрачневшее лицо: он вспоминает, как лет семь назад они воз-вращались вдвоем вот так же поздней ночью со свадьбы. Шли с хорошим настроением, повесели-лись, погуляли от души. Родив Хасана и Хусана, Миассар, на удивление многим, расцвела новой, женской красотой. И красота эта не осталась неза-меченной, вот и на свадьбе Пулат видел, как любуются его женой, когда она выходит танцевать в круг; девушки на выданье рядом с нею выглядят замухрышками.

Возвращались они, шутя и озоруя, словно мо-лодые. Миассар даже несколько раз оглядывалась -- не идет ли кто следом, и говорила, смеясь:

-- Услышат вас -- скажут: какой, оказывается, не-серьезный у нас секретарь райкома.

Тогда он и спросил в шутку:

-- Почему ты за меня, вдовца, замуж пошла?

Он и ответ ожидал услышать шутливый, вроде: а вы моложе молодых, сегодня на свадьбе всех переплясали. Но она неожиданно остановилась и, волнуясь, не то переспросила, не то повторила воп-рос для себя:

-- Почему я пошла за вас замуж? -- И тут же, не задумываясь, как давно выношенное сказала: -- Потому что в народе вас называют Купыр-Пулат, Мост-Пулат. -- И, боясь, вдруг он ее не поймет, то-ропливо заговорила: -Когда вы в первый раз за-ехали в Дом культуры, я сердцем почувствовала, что визит этот внезапный ко мне лично. Тогда у меня не было далеко идущих планов, но все равно внимание волновало, и, честно говоря, я ждала сле-дующего вашего приезда. И вдруг предложение по телефону, которое так обрадовало и испугало меня. Какой бы я ни казалась смелой, современной, во мне жива все та же рабская психология восточной женщины, увы, которую не вытравила и по сей день, и я понимала, что не вправе решать сама свою судьбу, тем более с таким человеком, как вы. Все решал семейный совет, родня. Что и говорить, одни были "за", другие "против", но в разгар спора приехал из кишлака мой дедушка Сагдулла, с чьим мнением считались.

"Какой Пулат Муминович? -- спросил он сразу. -- Купыр-Пулат, что ли?"

Признаться, в нашей семье почему-то не слы-шали такого вашего прозвища в народе. Но тут дедушка начал рассказывать, какие два моста вы построили у них в кишлаке, как они прежде мучились из-за отсутствия переправы через Дельбер-сай и о том, что мосты у них сносило чуть ли не каждый год в половодье, а те, что построил Купыр-Пулат, стоят до сих пор и пережили не одну большую воду. Рассказывал он и о мостах, что построили вы рядом; оказывается, они всем селом ходили на хашар к соседям -- мост навести дело непростое. Поведал и о самом большом и красивом мосте через Карасу, говорят, вашем любимом, в колхозе "Коммунизм", о том, как долго и трудно он строился и как вас за него чуть с работы не сняли.

Дедушка Сагдулла так азартно и интересно рас-сказывал про ваши дела, про вас, что, мне кажется, моя родня забыла, ради чего собралась. Заканчивая, дед сказал:

-- Если тот самый Купыр-Пулат сватается к моей внучке, я не возражаю. А что старше, не беда, у моего отца вторая жена тоже была молодая, но это не помешало им вырастить пятерых детей, в том числе и меня. Мосты строят надежные люди, не сомневайтесь в Купыр-Пулате...

Так была решена наша с вами судьба.

Такое воспоминание радует душу, и он произ-носит вслух:

-- Купыр-Пулат...

"Если после меня что и останется на земле, так это мосты", -размышляет он. О мостах думать ему приятно; не предполагал, что мосты, акведуки, пу-тепроводы, дренажи так и останутся главной стра-стью и любовью его жизни.

Когда взяли его в райком, он жалел, что попал не в отдел строительства или промышленности, -- там он так или иначе соприкасался бы с мостами. Но вакансия оказалась в отделе пропаганды. По-мнится, работая инструктором, он тайком бегал на свой мост и консультировал нового прораба до самой сдачи объекта. Тогда ему казалось, что это первый и последний мост в его жизни.

Но, к счастью, сложилось иначе. Однажды, уже работая заведующим отдела пропаганды, пришлось ему ехать на отчетно-выборное собрание в далекий кишлак, находящийся в предгорьях. Удивительно красивые места там: прямо Швейцария! По дороге пришлось сделать изрядный крюк -- шофер объяс-нил, что снесло в половодье мост. Мост не шел из головы Пулата Муминовича, и, когда провели собрание, он попросил нового парторга показать ему место, где снесло переправу. Одного взгляда оказалось достаточно Пулату Муминовичу, чтобы понять, что мост тут стоять не будет, и тогда в нем снова проснулся зуд мостостроителя.

Хотя ждали его и в райкоме и дома, он остался в колхозе и три дня уговаривал председателя строить новый мост, сказал, что и место нашел ему наи-лучшее, и проект обещал сделать сам, бесплатно и без волокиты, потом собрал сельский сход и увлек народ идеей. Так к осени отстроился и этот его мост. С тех пор по проектам Пулата Муминовича в самых дальних кишлаках стали появляться мосты, акведуки, оригинальные путепроводы.

А когда он стал секретарем райкома, в районе уже знали его страсть. Перво-наперво Пулат Муминович разогнал прежние кадры дорожного управле-ния, и там появились люди, знающие свое дело. И сегодня не было в его владениях кишлака, страда-ющего от отсутствия переправы, да и мосты стро-ились с выдумкой, фантазией, вкусом. Ну, а мост через Карасу, за который его чуть с работы не сняли, даже представили в журнале "Архитектура" и во многих специализированных изданиях. Погля-деть на него из области как на местную достопри-мечательность привозили интуристов, обвешанных фотоаппаратами.

"Завтра увижу Красный мост, -- думает Пулат и мысленно радуется встрече со своим детищем. -- На-до же, Красный..." -- продолжает рассуждать Махму-дов. Название сложилось случайно, теперь никто уж и не помнит, кто первый сказал, а ведь, закла-дывая в быки-опоры рваный красноватый камень, он и не предполагал, что народ назовет мост Крас-ным. Туристы никогда сами не догадывались, по-чему местные жители так окрестили мост через Карасу, им чудился в этом более весомый, рево-люционный смысл... Впрочем, мост, наверное, и символизировал новую жизнь в крае.

Пулат шагает вдоль сонных особняков с распах-нутыми настежь зарешеченными окнами, слабый ночной ветерок из предгорий шелестит листвой обильно политых садов и палисадников, но среди зеленого шума особенно выделяется шелест высоких серебристых тополей -- у них свой собственный голос. Ночная свежесть бодрит, прогоняет сон, и Пулат вновь возвращается мыслями к разговору с женой. Почти у каждого дома под деревьями, у арыка скамейка, встречаются удобные скамейки со спин-кой, выкрашенные под цвет глухого забора или вы-соких железных ворот; на некоторых лежат забытые хозяевами мягкие курпачи. Одна скамья из тяже-ленной лиственничной плахи, рассчитанная на це-лую компанию, стоит так заманчиво близко к воде, что Пулат, не задумываясь, усаживается на нее пе-рекурить. Но прежде чем достать сигареты, он закатывает штанины и с удовольствием окунает ноги в торопливо бегущую воду арыка. Прогретая за дол-гий и жаркий день арычная вода успела остыть и приятно холодит босые ступни усталых ног. Бла-годать... Так можно просидеть до утра. Оглядывая пустые скамейки у соседних домов, Пулату неожи-данно вспомнишь картины его далекой студенческой юности.

Учился он в Москве, жил в Замоскворечье, где в пятидесятые годы стояло еще множество особняков с садами, палисадниками и такими же скамеечками. Вспоминается ему и Оренбург, где он три месяца пробыл на преддипломной практике, строил мост через Урал. Снимал он там комнату в старинном купеческом районе Аренда, где жили татары, и квар-тал у них тоже именовался махалля -- на узбекский манер, он даже помнил его название, оставшееся от прошлой жизни, -- Захид-хазрат. По вечерам он ходил гулять в парк с очень милым названием -- "Тополя".

Пулат вслушивается в шелест высоких серебри-стых тополей, высаженных вдоль арыка, и шум де-ревьев напоминает ему парк в далеком Оренбурге, окраинами уходящий в великую казахскую степь.

Бегущая ночная вода притягивает сигаретный дым, и он стелется над арыком, как бы пытаясь бежать с ним взапуски, но силы неравны, и сток, как промокашка, вбирает табачный дым. Пустые скамейки наталкивают его на приятное размышле-ние, приходит на память строка из песни, тоже давней, из студенческой жизни: "Ночь -- время влюбленных", и он улыбается, подумав, что вряд ли в такую удивительную ночь пустуют скамейки в Замоскворечье, если, конечно, они сохранились, или в Оренбурге, на Аренде, где он некогда жил. Сейчас они принадлежат влюбленным. Он знает, что почти за каждым глухим дувалом в доме есть юноша и девушка в возрасте Ромео и Джульетты, но скамейки будут пустовать даже по ранней весне, когда розово и дурманяще цветет миндаль и стоят, словно в снегу, благоухая, яблоневые сады, потому что тут другие традиции, нравы, обычаи, и вряд ли здесь наткнешься на влюбленных, встречающих рассвет. И ему вспоминается Миассар, назвавшая его редкие наезды в Дом культуры ухаживанием. "Опять райком виноват?" -- шутя подумал Махмудов и быстро под-нялся; уходить от арыка не хотелось.

"Странная ночь, сна ни в одном глазу, хотя какой тяжелый выдался день, -- рассуждает Пулат, медленно возвращаясь домой. -- Далеко забрел, обошел чуть ли не всю махаллю, раньше точно так же в Замоскворечье или в Оренбурге обходил квартал с трещоткой об-щественный сторож. Вот и я сегодня оберегаю ночной покой своих односельчан. Впрочем, охранять их покой днем и ночью и есть моя обязанность", -- выплывает откуда-то строгая мысль.

Пулат продолжает удивляться неожиданной бод-рости -- спать ему действительно не хочется, хотя ночь накануне спал тяжело, мучил его один и тот же сон. Будто идет он по своему любимому Крас-ному мосту, спешит с цветами, а на другом берегу дожидается его Миассар, машет рукой, торопит. Как только он одолевал половину пролета, мост вдруг под ним рушился, и он летел в желтые воды бур-лящего Карасу. Все это он видел как бы в замед-ленном кино, видел и перекошенное от страха лицо, и откинутую руку, и отлетевший букет и даже слы-шал свой испуганный крик, вмиг заполнивший ужа-сом глубокое и гулкое ущелье и отозвавшийся эхом в горах. Он просыпался в холодном поту, ничего не понимая, пытался стряхнуть мучившее видение, но тут же снова проваливался в тревожный сон и снова и снова спешил навстречу Миассар, заступая на рушившийся под ним мост. Лишь на рассвете ему удалось забыться и уснуть без сновидений.

Подходя к дому, он вспомнил, что, хотя и гулял часа два по ночной махалле, не встретил ни патрульного мотоцикла, ни просто милиционера, де-лающего обход. А ведь Халтаев уверял, что район после ареста Раимбаева тщательно охраняется ми-лицией днем и ночью. Правда, неделю назад после обеда он видел двоих ребят из милиции в штатском, обходивших квартал... И мысли его переключаются на новую проблему.

Он знает, да и кто этого не знает, в столице и в областях работают следственные группы из Про-куратуры СССР, трясут подпольных миллионеров, наживших состояние на хлопке, каракуле, анаше, финансовых и хозяйственных махинациях, на взят-ках и должностных преступлениях.

Тревожное время, многие большие люди спят неспокойно, не знают, с какой стороны подступит беда, откуда ее ждать. Выясняется, что организован-ная преступность в стране гораздо раньше проку-ратуры узнала о подпольных миллионерах в Средней Азии и Казахстане, и потянулись в жаркие края банды жестоких и хладнокровных убийц. Свои на-леты с помощью местных осведомителей из среды уголовников и людей из органов правопорядка, как кощунственно это ни звучит, они готовили долго и основательно, спешить им было некуда, куш за одну операцию поражал воображение даже таких людей.

Месяцами они изучали повадки, привычки под-польного миллионера, распорядок дня его, семьи, соседей, заводили досье с множеством фотографий, сделанных скрытой камерой, фоторужьем; тщатель-ности подготовки, наверное, позавидовали бы и итальянские мафиози. Зачастую приходили в ми-лицейской форме, имея на руках поддельное по-становление на обыск, держались солидно, без суеты, профессионально.

Сегодня обнаруживается, что многих владельцев тайно нажитых миллионов успели выпотрошить на-летчики, и что удивительно -- никто из них не по-жаловался властям на ночной разбой, хотя не всегда приходили с постановлением, даже поддельным. Хо-рошо изучили не только быт, но и психологию миллионеров, знали, что они жаловаться не станут. Четыре года прошло, как начались так называемые "хлопковые" дела, сумму хищения установили бы-стро и точно -- превышала она четыре миллиарда рублей, а вот с возвратом ее народу дело продви-галось туго -- не вернули и четвертой части. Оттого и спешили следственные группы, но не дремал и преступный мир; он легко не уступал того, что считал своим, он тоже торопился, и жестокость его не имела предела.

Знал Пулат о таких делах и от Халтаева, де-ржавшего нос по ветру, но больше всего поразила его история с Раимбаевым.

Раимбаева, бывшего председателя большого кол-хоза, по распоряжению обкома перевели к ним из соседнего района на руководящую должность в рай-исполкоме -- вероятно, готовился трамплин для оче-редного взлета. Энергичный, хваткий человек, де-путат, не по годам обласкан и знаменит; чувство-валось, что у него есть поддержка в верхах. И года не успел проработать Раимбаев в райисполкоме, как вызвали его работники следственной группы Про-куратуры СССР и с фактами в руках потребовали вернуть деньги, что неправедно нажил он, будучи председателем колхоза, и сумму указали, какую сле-дует сдать. Долго отпирался Раимбаев, уверял, что нет денег, но после очных ставок с бухгалтером колхоза, директором хлопкозавода задрал рубашку и показал следователю живот, где в двух местах словно горячий утюг приложили. Оказывается, так оно и есть, и Раимбаев рассказал обо всем.

Как-то поздно ночью раздался звонок у глухих ворот -- время уборочное, начальство во время хлоп-ковой кампании иногда до утра заседает в штабах, и Раимбаев без опаски открыл дверь, думал, гости нагрянули. Человек он не робкого десятка, молодой, и сорока еще нет, да и во дворе имел двух сто-рожевых овчарок, но почему-то не обратил внима-ния, что не залаяли они.

"Гости", человек семь в милицейской форме, в высоких чинах, один седой, вальяжный, в полков-ничьих погонах, поздоровались и сказали, что они к нему за помощью. Ничего не подозревающий Раимбаев пригласил ночных визитеров в дом. Как только вошли, седовласый предъявил постановление на обыск и велел капитану доставить понятых. Все делалось четко, основательно, без суеты, твердо, но вежливо, по закону. Лейтенант начал вести протокол допроса, а капитан, введя двоих понятых, тихо усев-шихся в сторонке, стал тщательно записывать изымаемое, то и дело справляясь у полковника, как правильно записать ту или иную вещь. Все, что отыскали в доме, а нашли немало, пришедших, видимо, не устраивало. Полковник, достав папку, зачитывал какие-то документы и требовал вернуть государству астрономическую сумму. Но Раимбаев, человек тертый, был уверен: как только его увезут, жена, сидевшая рядом с понятыми, свяжется с род-ней в области, и все уладится, и не на таких бравых полковников находили управу. Судя по националь-ному составу, работники были местные, свои, об-ластные или из Ташкента, главное, не из Проку-ратуры СССР, поэтому следовало переждать, -- так решил Раимбаев.

Налетчики, видимо, рассчитывали, что хозяин дома испугается и отдаст все сразу, но через два часа стало ясно, что с деньгами и золотом он до-бровольно не расстанется, и тут они сбросили ма-ски -- время торопило их. Жена у него была бере-менна. Они раздели догола жену, завязали ей рот, связали руки, ноги, бросили на ковер и воткнули между ног большой электрический кипятильник для белья, сказав:

-- Начнем с тебя, не отдашь -- подключим жену к сети.

Сорвали с него рубашку, завязали руки, ноги, кинули на диван и поставили на живот электри-ческий утюг. Тут-то он понял, что имеет дело с бандитами и что эти люди не шутят. Отдал он им все. Выложил деньги, но никому о налете не рас-сказал, месяц лежал дома, лечился от ожогов; только когда через полгода забрали его московские следо-ватели, тогда и выплыла страшная история наружу. Вот из-за нее и распорядился Халтаев, чтобы их район тщательнее охраняла милиция.

Поравнявшись с усадьбой Халтаева, Пулат не-вольно остановился и обратил внимание, что дом начальника милиции напоминал неприступную кре-пость; не хватало на высоком дувале лишь колючей проволоки в три ряда с высоким напряжением да сторожевой вышки с автоматчиком.

Вернувшись домой, он еще долго бесцельно хо-дил по двору, хотел войти в дом, чтобы взять и просмотреть кое-какие бумаги, но побоялся потре-вожить сон жены -- Миассар спала чутко. Забрел на летнюю кухню и на газовой плите вскипятил чай-ник; заварив чай, перебрался на айван, где Миассар постелила ему, как и обещала.

"Что со мной происходит сегодня, вечер воспо-минаний устроил ни с того ни с сего", -- усмехнулся Пулат, примерно через час обнаружив, что чайник опустел. Но мысли то и дело непроизвольно воз-вращались в прошлое.

Вспомнились ему детдома, где он воспитывался с малых лет, выпало их на его долю четыре. Отчетливо он помнил лишь последний, даже не детдом, а сель-ский интернат, где закончил десятилетку. Мало кому из детдомовцев в те годы удавалось получить среднее образование, путь был один -- после семилетки в "ремеслуху". Его с детства отличала фанатичная тяга к знаниям, книгам, эту тягу мог не заметить только равнодушный, но ему везло на хороших людей, потому и избежал "ремеслухи", а помогать таким детям в те времена было небезопасно.

Его отца репрессировали в тридцать пятом, но совсем не так, как многих; он, наверное, действительно был врагом нового порядка, хотя теперь установить степень вины трудно. Отец его служил главным сбор-щиком налогов у последнего эмира бухарского Саида Алимхана и с приходом в край советской власти, конечно, потерял много. Когда возникло басмаческое движение, если он и не принимал участия в сабельных походах Джунаид-хана, все же тайно сотрудничал с ним и, говорят, передал воинам ислама какие-то спря-танные сокровища бежавшего Саида Алимхана. Вот за это и расстреляли его.

Пулат помнит голод, разруху, огромные пере-мещения людей. Семья их распалась, растерялась; слышал, что мать подалась в Кашгарию; помнит, что у него были сестренка и братишка, совсем маленький, ему самому тогда исполнилось пять лет.

С восьмого класса учился в русской школе-ин-тернате, хотя семилетку одолел на родном языке. Веселый, общительный, доброжелательный, с острым умом, любимец интерната, он был лучшим его учеником и закончил школу с отличием.

Класса с четвертого, во время войны, он пони-мал, что содержится в особом детдоме, хотя и не выстригали у них на макушке крест, как делали в иных подобных заведениях.

Незадолго до выпускного вечера вызвала его к себе директор интерната, учительница истории Инкилоб Рахимовна, одна из первых в крае больше-вичек, -- теперь он встречает ее имя уже в учебниках по истории. Разговор оказался долгим.

-- Пулат, -- начала она, несколько волнуясь, -- ты уже человек взрослый, вступаешь в самостоятельную жизнь, и я верю и надеюсь, что из тебя получится хороший человек и специалист. Тебе надо обяза-тельно учиться, у тебя светлый ум, и ты еще при-годишься своему краю и своему народу. Но с твоей родословной вряд ли сегодня примут в какой-нибудь институт. Поговорить о твоей дальнейшей судьбе я и пригласила тебя...

Чтобы тебе можно было попасть в наш образ-цовый интернат, мои коллеги из детдома в Коканде, а я их давно знаю по совместной работе в партии, изменили твое отчество. Махмудов -- такая же рас-пространенная фамилия на Востоке, как Иванов в России. Они сознательно спутали твое личное дело с личным делом одногодка и однофамильца, не-ожиданно умершего от гемофилии, болезни крови. Надеюсь, ты понимаешь, какому риску мы себя подвергали. Время трудное, повсюду мерещатся вра-ги, и я не советую пытаться сразу поступать в институт. У тебя призывной возраст. Отслужи, а затем обязательно иди учиться, оправдай наш риск и наши надежды, и непременно в Москву, подальше отсюда. Верю: пока отслужишь, отучишься, в стране что-то изменится, поймут наконец, что сын за отца не ответчик.

Шел тогда 1949 год. Мелькнула в памяти и армия. Служил он в Подмосковье, в Кунцево, теперь уже давно находящемся в черте столицы. В марте пятьдесят третьего года стоял в оцеплении на Крас-ной площади, когда хоронили Сталина, плакал, как и многие. В армии сдружился с Саней Кондратовым, три года прожили они в казарме рядом, делили тяготы нелегкой солдатской жизни. Кондратов и увлек его мостами -- вместе поступали в инженер-но-строительный. Пулат во время вступительных эк-заменов даже жил у него в Москве, на Арбате.

Кондратов теперь стал известным мостостроите-лем, лауреатом Государственной премии, построил много крупных мостов в стране -- Пулат часто встре-чал фамилию армейского друга в печати. Прошел XX съезд партии, и Пулат уже разбирался, что к чему, -- жизнь в Москве не проходит без следа. После съезда у него появилась даже мысль пойти в деканат и заявить о путанице в своем личном деле, но Кондратов его удержал, советовал не спешить. Учил-ся он хорошо, легко давались ему труднейшие тех-нические дисциплины. О том, что у него прирожденный инженерный ум, не раз говорили препода-ватели. После окончания оставляли его на кафедре, и была возможность через два-три года защитить кандидатскую диссертацию. К его дипломной работе о свайных основаниях проявили интерес ведущие проектные организации, но он без сожаления рас-стался со своими идеями, потому что рвался на родину.

Восемь лет он не был в Узбекистане -- голос крови, что ли, в нем взыграл, хотя в те годы в Москве училось немало его земляков и он с ними общался. Там же он, заканчивая диплом, познако-мился с Зухрой, студенткой Первого медицинского института.

Как давно это было: Москва, похороны Сталина, казарма в Кунцево, в которой переночевал 1072 раза -- вел он, как и многие, счет дням и ночам до "дембеля"; практика в Оренбурге, полузабытый парк "Тополя", где бывал каждый вечер с девушкой с редким именем -- Нора. Теперь он даже не помнит, как она выглядела, одно имя врезалось в память, а ведь провожал он ее на Форштадт, рисковал, по тем годам самая отчаянная шпана обитала там, а Нора -- девушка видная. Замечал он на себе косые взгляды в "Тополях", да как-то судьба миловала, обошлось, а может, Нора и уберегла от кастета или финки -- ведь слышал, что имела она неограничен-ную власть над Закиром Рваным, отчаянным форштадтским парнем. Нравился Пулат Норе -- без пяти минут инженер, в Москве учится, начальник на большой стройке, не то что шпана форштадтская...

На Пулата наплывают из прошлого разрозненные картины молодости, вспоминаются лица, имен ко-торых он не помнит, или, наоборот, имена, чьи лица трудно представить ему, как лицо Норы, на-пример, но мысль о том давнем, где осталось все-таки больше радостей, чем печалей, почему-то не задерживается. Что-то подталкивает его думать о недавнем, сегодняшнем, и виной тому, наверное, разговор с Миассар...

Старый дуб у дувала, оплетенного цветущей лоницерой и мелкими чайными розами, рядом с не-заметной для постороннего взгляда калиткой, веду-щей во двор Халтаева, отбрасывает густую мрачную тень на летнюю кухню, и идти в темноту зажигать газ ему не хочется, хотя чайник давно пуст. Пулат чувствует ночную свежесть и тянется за пижамной рубашкой из плотного полосатого шелка, вышед-шего, кажется, из моды повсюду, кроме Средней Азии, -- здесь такая пара еще почитается за шик.

"Мне уже пятьдесят семь, жизнь, считай, про-жита, -- с грустью размышляет Пулат. -- А ведь ка-жется, еще вчера Инкилоб Рахимовна напутствовала в большой мир... Оправдал ли я надежды людей, рисковавших из-за меня, поверивших в меня?"

Наверное, если бы такой вопрос он задал себе лет семь назад, то ответил бы с гордостью, не задумываясь: да. Но за семь последних лет он с такой уверенностью не ручался бы, не ручался...

Инкилоб Рахимовна -- имя старой женщины, принявшей доброе участие в его судьбе, почему-то не идет из головы. Он пытается связать его со своими путаными мыслями, но логичного постро-ения не получается. Его преследует не ее образ, он ее тоже не помнит, смутно видятся лишь седеющие волосы, европейская прическа и папироса в худых, нервных пальцах. Да, директор специнтерната Даниярова курила -- это в память врезалось четко. Но почему же ему кажется, что имя старой коммуни-стки имеет отношение к сегодняшнему разговору с Миассар, и оттого не идет из головы.

-- Инкилоб... Инкилоб... -- повторяет он медлен-но вслух и вдруг находит-таки ключ разгадки. Да, имя ее означало -- Революция, Революция Рахимовна -- новое время оставило и такой след в жарких краях, и тут были люди, принявшие революцию сердцем. И в устах Миассар не раз сегодня звучало -- инкилоб; вот как перекликнулось со временем имя старой большевички, определившей его судьбу.

Он уже давно был секретарем райкома и де-путатом Верховного Совета республики, когда од-нажды увидел по телевизору передачу; открывали помпезный филиал музея Ленина в Ташкенте. Среди тех, у кого репортеры брали интервью, оказалась и Даниярова, уже совсем согбенная, плохо одетая старушка, но он узнал ее сразу. Помнится, ветераны чувствовали себя неуютно среди мраморно-хрустального великолепия залов с высокими дубовыми дверями при дворцово-бронзовых тяжелых ручках; они осторожно, слов-но по льду, ступали по скользкому наборному паркету и выглядели лишними бедными родст-венниками на богатом балу. Впрочем, их долго на экране не продержали, ветеранов быстро вы-теснили продолжатели их дела, солидные, валь-яжные дяди и тети, словно за свои грехи и отступничество отгрохавшие величественный храм вождю. Все в истории человечества повторяется: раньше за отступничество и грехи ставили со-боры и мечети, теперь отделываются роскошны-ми филиалами музея.

Увидев на экране Даниярову, он чуть не вскрик-нул: мама! В интернате многие обращались к ней так, а для него, наверное, Инкилоб-апа и была мать: в него, больше чем в кого-либо, вложила она свою веру и любовь, ради него рисковала жиз-нью. От волнения у него сжалось сердце и повлажнели глаза.

Тогда еще была жива Зухра, первая жена, он хотел позвать ее из соседней комнаты и рассказать о своем сиротстве, о старой большевичке Данияровой, ставшей для многих мамой, но что-то удер-жало его. Под впечатлением неожиданной встречи с Инкилоб-апа Пулат решил, что завтра же свя-жется с Ташкентом, узнает, где сейчас живет Ин-килоб Рахимовна, -- он хотел обязательно найти ее, привезти в свой дом, познакомить с женой, детьми, хотел, чтобы остаток дней она прожила у него, хотел обрадовать, хоть и запоздало, что оправдал ее надежды.

Но на другой день накатились дела, заботы, и он никуда не позвонил, а через полгода в респуб-ликанских газетах наткнулся на некролог, сообщив-ший о ее смерти. Помнится, вечером он очень крепко выпил: он не только поминал Революцию Рахимовну, а вином хотел залить горечь от сознания своего предательства. В тот день свой поступок он иначе не называл. И сегодня это воспоминание боль-но отзывается в его сердце.

-- Предатель, -- вслух произносит Пулат и не-вольно оглядывается.

Ночная тень могучего дуба чуть сместилась вле-во, и лунный свет хорошо освещает вход в летнюю кухню, с айвана даже видна газовая плита, но не до чая ему сейчас. Ему стыдно, что он невольно оглянулся, и потому с горечью думает: почему в нас нет внутренней свободы, почему живем с ог-лядкой? Оглядываемся даже в ночи, наедине с собой, боимся своих мыслей? Давно Пулат так не рас-суждал, наверное, в последний раз это было с Саней Кондратовым, когда заканчивал в Москве институт. Куда все подевалось? Ведь без свободного обсужде-ния мнений новых идей не народится. Опять его думы возвращаются к Миассар -- она разбередила его душу. Но от этих дум его бросает то в жар, то в холод. Вспомнил бы сегодня Инкилоб Рахи-мовну, если бы не разговор с женой? Вряд ли. И вдруг, впервые за много лет, он ясно представляет свою учительницу. Она стоит у входа в столовую интерната, опершись на дверной косяк, и смотрит в зал. Пулат Муминович четко различает ее белую, тщательно выстиранную кофточку с небрежно за-вязанным бантом на груди, видит ее большие, по-восточному красивые, бархатные глаза -- в них, ка-жется, навсегда поселилась печаль. Она смотрит ку-да-то вдаль, поверх голов обедающих мальчишек и девчонок, ее тонкие, нервные пальцы то и дело отбрасывают с лица падающие волосы. О чем она думает, куда улетел ее грустный взгляд? Наверное, думает о том, какими вырастут эти мальчишки и девчонки с трудной судьбой, оправдают ли надежды, смогут ли построить то общество добра и справед-ливости, о котором мечтали они?

"Сегодня я намного старше той Инкилоб Рахимовны, напутствовавшей меня в жизнь, и я бы очень покривил душой, если бы утверждал, что оправдал ее надежды, -- признается он себе. -- Впрочем, навер-ное, она разочаровалась не во мне одном", -- про-должает рассуждать Пулат, вспоминая давнюю те-левизионную передачу об открытии филиала музея Ленина в Ташкенте. Не радовали старых большевиков ни величественные залы, ни самодовольные продол-жатели их дел -- это виделось даже неискушенному зрителю. Более того, словно пропасть пролегла между ними, они вроде не понимали друг друга, оттого и торжество продолжалось без ветеранов.

Он еще долго вспоминает Даниярову, стоящую у двери столовой специнтерната, словно усилием памяти хочет привлечь ее внимание, чтобы заго-ворила с ним, но увы... понимает, что упустил вре-мя, назад хода нет...

Как ни горько вспоминать давнее, Пулат счаст-лив, что впервые за много лет ясно представил образ своей учительницы.

И прежде чем обратиться к семи последним годам, за которые Пулат Муминович чувствовал ви-ну перед учительницей истории, он захотел загля-нуть дальше, глубже в себя. Сегодня он искал корни поступков, приведших к тому, что он вынужден испытывать стыд за свои последние годы. Не в один же день это случилось...

Неожиданно в памяти всплывает имя Норы, о которой сегодня он уже вспоминал под шум высоких серебристых тополей у арыка. И краска стыда за-ливает лицо Пулата -- он рад, что никто этого не видит. Ему становится неловко не оттого, что он забыл ее прекрасное лицо, а потому, что сегодня уже был неискренен с самим собой. Нора... моди-стка, кажется, ныне даже в обиходе нет такого слова, но он не ручается за это, просто с тех пор больше не слышал... модистка. Нора... Кстати, по паспорту она значилась Нурия, но сердилась, если он так ее называл. Однажды она пригласила его домой познакомить с родителями; какой чудный бялиш, татарский пирог с рисом, с мясом, по такому случаю испекла; вот тогда он услышал, как мать называла ее -- Нурия. Ему, восточному человеку, имя Нурия было ближе, но ей нравилось -Нора. Маленькая прихоть красивой девушки -- впрочем, "Нора" ей очень подходило.

Работала она в самом модном салоне Оренбурга "Люкс" на улице Советской -- он всегда проходил мимо его стеклянных витрин, на которых местный художник, не особенно терзаясь муками творчества, в взятой напрокат чужой манере крупно, броско, в стиле Тулуз-Лотрека, изобразил загадочно-томных женщин под вуалетками кокетливых шляп. Особенно выделялись на плакатных рисунках ярко-красные чувственные губы и тщательно выписанные длинные пальцы -- казалось, кроваво-красный лак капал с изящных, холеных рук.

В ночной тиши он вдруг словно слышит цокот ее каблучков -- Нора ходила на умопомрачительных высоких шпильках. Тогда это было модно, как и длинная, узкая юбка с пикантным разрезом то по бокам, то сзади, то спереди. "Не идет, а плывет", -- говорили в ту пору о модницах; такой стиль действи-тельно диктовал особо элегантную, по-настоящему женственную походку, дававшуюся не всякой девуш-ке, тут нужен был талант, как и в любом деле.

Он смотрит в ночной сад, но взгляд его затерялся в давнем прошлом; в ушах, словно мелодия, стоит стук каблучков спешащей к нему на свидание Но-ры -- он никогда не путал этот звук с другими. Он пытается вспомнить еще что-то приятное, связанное с нею, и вдруг грустно улыбается -- из глубин па-мяти наплывает на него запах сирени.

Оренбург долго для него ассоциировался с за-пахом сирени. В ту счастливую весну он каждый день дарил ей персидскую сирень и ландыши. Лан-дыши, наверное, тогда у многих девушек вдруг ока-зались любимыми цветами -- повсюду звучала по-пулярная песня Гелены Великановой "Ландыши". Как давно это было!

Пулат видит себя на углу улиц Советской и Кирова, у театральной тумбы с афишами -- он ждет как всегда запаздывающую Нору. Он пытается вспомнить ее лицо, нет, даже не вспомнить, хочет заглянуть ей в лицо, но память его так же непослушна, как и сама Нора; она почему-то, озоруя, то отводит лицо, то прячет за букет сирени, что он тогда подарил. Он слышит ее мягкий, грудной голос, смех; она так волнующе, с придыханием го-ворила: Пулат... Ему до слез хочется вернуть ее лицо, но... От бессилия памяти Пулат невольно опускает мысленный взгляд к ее ногам и ясно вспо-минает туфли-лодочки, остроносые, лаковые, видит высокие стройные ноги в ажурных черных чулках -- и тогда, тридцать лет назад, они тоже были в моде, как и сейчас. Видит узкую серую, из тонкого ки-тайского габардина длинную юбку с высокими шли-цами по бокам, видит широкий лаковый ремень с огромной, пиратской пряжкой из хромированного легкого металла. Точно такой же ремень он видел на прошлой неделе у своей невестки из Ташкента, большой модницы. Кстати сказать, благодаря ей он как-то в курсе текущей моды. Он мысленно под-нимает взгляд, восстанавливая в памяти Нору, и вспоминает ярко-алую свободную шелковую коф-точку с плечиками -- кажется, такую носит Миассар. Пулат, отчетливо помнящий кофточку Норы вплоть до перламутровых пуговиц и темного муарового бан-та на груди, разницы в них не ощущает, разница лишь во времени -- в тридцать лет.

Словно прыгун перед рекордной высотой, име-ющий последнюю попытку, он с волнением прино-равливается вспомнить лицо: а вдруг снова неудача? Нет, на месте ее лица не зияет провал, пустота, как любят нынче изображать авангардисты, он видит ее лицо, видит в подвижности, меняющимся, словно смазанным на бегу, но ему нужно задержать его хоть на минуту. Он хочет вглядеться в ее прекрасное лицо, увидеть небольшую кокетливую родинку чуть выше верхней губы, хочет увидеть смеющиеся глаза, крупные, темные, с какой-то дымной поволокой. Осо-бенно они хороши, когда она смеялась, они как бы лучились, и он заражался смехом именно от этих радостных искр. А как она смеялась!

Он невольно приближался к ней в такие минуты, чувствовал ее чистое дыхание, она слегка запроки-дывала голову, и он не мог глаз оторвать от ее нежного рта, прекрасных, полных жизни алых губ; она никогда в ту пору не пользовалась косметикой. Порою, захлебываясь от смеха, она невольно, по-детски проводила маленьким влажным язычком по верхнему ряду удивительной белизны зубов, и этот машинальный жест, делавший Нору беззащитным подростком, ребенком, так трогал, умилял Пулата, что у него захватывало сердце и влажнели глаза. В такие минуты всякий раз невольно набегала бес-покойная мысль: неужели это стройное, элегантное, поразительной красоты милое создание, которому повсюду смотрят вслед, -- моя девушка?

С опаской он отрывает мысленный взгляд от муарового банта алой кофточки, несколько задер-живается на высокой, изящной шее с тонкой ниткой потерявшего от времени живой блеск натурального жемчуга. Он знает, что ожерелье переходило из поколения в поколение, и вот настал ее черед но-сить, чему Нора несказанно рада. Пулат знает, что раньше у мусульман жемчуг ценился выше брил-лиантов.

-- Где фамильный жемчуг? -- часто говорила она шутя, делая при этом испуганные глаза, время от времени проверяя, на месте ли ожерелье, привезен-ное некогда прадедом Норы из Константинополя.

Помнится, и он втянулся в игру: целуя ее в последний раз у калитки, он всегда торжественно говорил на прощание:

-- Проверим, на месте ли фамильный жемчуг?..

На него, как с экрана, крупным планом надви-гается ее прекрасное лицо. Но нет ни привычной смешинки, лукавинки в глазах, ни улыбки, редко сходящей с ее доброжелательного лица, и он тут же вспоминает, когда он видел ее именно такой.

Он видит старинный перрон Оренбурга, еще не задушенный неуправляемым пассажиропотоком, да-же слышит доносящийся из прилегающего к вокзалу железнодорожного парка духовой оркестр, играющий вальс. Ясно видит новенький вагон ташкентского скорого и себя на подножке. Она не отпускает его руки и делает несколько шагов вместе с медленно набирающим ход поездом. Вот тогда она молча смотрела на него такими же печальными глазами, хотя для печали вроде не было причин. Он обещал ей приехать на Новый год, а весной, когда получит диплом, увезти с собой по назначению.

Сердце девичье не обманешь: она почувствовала если не беду, то тревогу за их судьбу и до последнего момента не разжала пальцев. Поезд силой вырвал его руку из ее горячей руки, и печальные глаза Норы преследовали Пулата до самой Москвы. "С чего бы она так?" -- думал тогда он беспечно -- ведь намерений обмануть и в мыслях у него не было, он вполне искренне называл ее невестой.

-- Нора, милая, давняя любовь моя, прости, -- срывается невольный шепот с губ Махмудова.

Если бы сегодня Пулат не признался в преда-тельстве Инкилоб Рахимовне, не повинился, не за-хотел честно разобраться в своей жизни, провести в ней глубокую ревизию, наверное, вряд ли вспом-нил бы такую Нору. Ведь у арыка хотелось вспом-нить легкий и красивый флер, в котором больше романтики, чем реальности: парк "Тополя", джазо-вый оркестр Марика Раушенбаха, лихо игравший модный в ту пору "Вишневый сад", сплошное тор-жество медных труб и саксофонов, или томный "Караван" Эллингтона, когда солировал сам Раушенбах, кумир местных джазменов, первый денди в Оренбурге. Под занавес, когда уходило начальство, тишину старинного парка сотрясали такие рок-н-роллы. Если быть честным перед собой, ведь только это и промелькнуло в памяти сначала, даже лица Норы не припомнил, лица своей невесты.

-- Подлец, -- как-то нерешительно произносит Пулат, и искать себе оправдания ему не хочется.

В жизни человека наступает день, когда прихо-дится отвечать за предательство. И пусть карой будет только расплата покоем, душевным комфортом, если это счет к самому себе, -- нелегок судный день.

"Кругом виноват", -- думает Пулат, оглядывая двор, где многое посажено, взращено своими руками; любит он, когда выпадает время, покопаться в саду, но со свободным временем негусто. И то, что у него ухоженный тенистый сад, неплохой виноград-ник и даже небольшой малинник за дощатой ду-шевой, все же заслуга не его, а садовника Хамракула-ака, появившегося в усадьбе лет пятнадцать назад. Однажды он попытался вспомнить, как, при каких обстоятельствах объявился во дворе тихий, услужливый, набожный дед, но так и не вспомнил, да и спросить, уточнить не у кого было -- Зухра в то время уже умерла. Мысли о садовнике ему не-приятны, и Пулат берет чайник и направляется к летней кухне; ночная тень могучего дуба сдвинулась еще чуть левее, и возле газовой плиты светло, не нужно зажигать свет. Пока закипает чайник, Мах-мудов прохаживается по дорожке, упирающейся в калитку Халтаева; он ходит взад-вперед, словно хо-чет ворваться во двор начальника милиции и спро-сить у гориллоподобного соседа, кто же пристроил к нему садовником Хамракула-ака, -- уж Халтаев-то наверняка знает, кто.

Он слышит сзади свисток закипевшего чайника и возвращается в кухню. "Разберусь сегодня и с Халтаевым, и с садовником", -- успокаивает он не-видимого оппонента, свою совесть, и направляется с чайником к айвану. С чаем думать как-то легче, да и после обильного плова мучает жажда.

Прошлое властной рукой держит думы, и перед ним вновь всплывает грустное лицо Норы, бледное, с вмиг запавшими глазами, сухими, жаркими гу-бами -- таким, словно в укор, сегодня оно предстало перед ним. А ведь он больше в жизни не встречал такой хохотушки и озорницы; тогда, на вокзале, предчувствие беды, расставания украло с ее лица краски и погасило глаза. Он помнит, как по вос-кресеньям они ходили вдвоем на Урал, и на пляже он часто просил ее закрыть глаза и любовался юной, пахнущей незнакомыми цветами, удивительно неж-ной кожей лица, словно подсвеченной изнутри не-ведомым огнем. Он невольно касался ее лица, как бы желая смахнуть румяна, но запоздало вспоминал, что она не пользуется косметикой.

Никогда не могла она долго лежать с закрытыми глазами, не хватало терпения, шутя оправдывалась: мне тоже хочется видеть тебя, запомнить, ведь ты скоро уедешь. Как ни старался, он не мог уловить тот миг, когда она распахивала глаза, всегда это происходило неожиданно, внезапно, хотя он вроде и был готов поймать ее первый взгляд, несколько удивленный и вместе с тем радостный, ожидающий чуда, откровения от окружающего, -- поразительный взгляд или поразительные глаза юности, еще не знавшие в жизни ни беды, ни обмана. Доверчивый взгляд ее вызывал неверо-ятный прилив нежности, которой он в себе никогда не предполагал. Распахнутые глаза, освоившись с миром, лучились ясным светом, что вмиг пре-ображало лицо Норы: оно становилось еще пре-краснее, одухотвореннее -- такое лицо хотелось ему увидеть сегодня хоть на миг, но оно не давалось ему...

Если бы Пулат был вполне откровенен перед собой, то следовало вспомнить и Закира Рваного, рослого, крепкого парня с темными, по-цыгански волнистыми волосами. Правда, о Закире он знал не все и старался не вспоминать о нем.

Закир отдал флоту четыре года на Тихом океане и с тельняшкой никогда не расставался -- в те годы привязанности были крепкими. Странная приставка к имени возникла из-за отметины на лице. Рваный шрам от ножа на левой щеке не портил его крупных, не лишенных приятности черт. Рваный -- кличку он получил до флота, -- уходя на службу, пользовался уже большим авторитетом на Форштадте, а значит, и во всем городе. Это был редкой смелости парень, и многие искали дружбы с ним. На флоте его окрестили иначе -- Скорцени, не только за внешнее сходство и шрам, но прежде всего за отчаянную храбрость. Среди морских десантников отличиться трудно, но он и в мирное время вернулся домой с орденом -- спас жизнь командиру части во время учений.

Махмудов, человек не высокомерный, а скорее наблюдательный, после службы в армии в Москве, а тем более после четырех лет вольной студенческой жизни в ней, отчетливо замечал провинциализм Оренбурга, хотя и сюда докатился джаз, новые танцы и даже новая мода, резко преобразившая внешний вид молодых людей. Любопытную наблюдал он кар-тину в "Тополях": танцплощадка как бы четко по-ровну делилась на приверженцев моды новой волны, тут же окрещенных всюду по стране "стилягами", и молодых людей, одетых традиционно, скажем так. Нужно оговориться, что столь контрастное деление касалось прежде всего мужской половины; женщины более восприимчивы к новому, не любят отставать заметно друг от друга, и разнобой у них не был столь очевиден, хотя внимательному глазу и тут, наверное, было бы что разглядеть.

Представьте себе: стоит молодой человек в го-лубых, невероятно узких брюках-дудочках, в туфлях на тяжелой белой каучуковой подошве, в свободной клетчатой рубашке, а рядом парень в тщательно отутюженных клешах немыслимой ширины и не-пременно в белой рубашке апаш, расстегнутой чуть ли не до пупа, под которой гордо красуется тель-няшка. Причем и те и другие искренне считали нелепой одежду ребят противоположного лагеря.

Вот такое переломное время в молодежной среде застал Пулат в то лето на своей преддипломной практике в Оренбурге. Нужно знать или хотя бы догадываться о местечковых нравах тех лет, когда культ силы преобладал над всем, чтобы понять, что вольная Нора отнюдь не имела свободного выбора поклонников. Крутым характером надо было обла-дать, чтобы устоять перед угрозами форштадтской шпаны, кстати, слов на ветер не бросавшей. Кра-савица Нора с Форштадта, по их твердому убежде-нию, должна была принадлежать только парню с Форштадта, и именно Закиру Рваному. Иной исход, даже если и были равнодушны к Норе, они считали бы позором для себя, для Форштадта, чью марку берегли пуще своей жизни. Наивно по нынешним временам? Конечно, но тысячи семей сложились в те годы, и не только в Оренбурге, по жестоким местечковым нравам, и ничего -- живут, много среди них и счастливых.

Если Нора, одна из лучших модисток популяр-ного салона "Люкс", шагала в авангарде новой мо-ды и самоутверждалась в ней, то Закир оказался явным антиподом. Закиру, по крайней мере тогда, казалось, что он и под страхом смерти, под пи-столетом не наденет узкие штаны, тем более го-лубые, а уж о том, чтобы он в угоду моде расстался с тельняшкой, или, как говорили тогда, тельником, не могло быть и речи. Подобное перерождение он расценил бы не меньше как измену флоту. Для него не имело значения, какие юбки, кофточки носила его возлюбленная, хотя и приятно было видеть ее нарядной, выделяющейся среди подружек. Ему льстило, когда дружки-приятели говорили: смот-ри, пришла твоя красавица Нора, и опять в ши-карном платье! Он не только ничего не имел против ее увлечения, но даже клялся, что она будет у него всю жизнь ходить "в бархате и соболях", -- слышал он такую песню на Севере, где на годок остался после флота подзаработать на золотых приисках. Со-болей он не подарил ей, а вот роскошную чернобурку привез. Отдал ему эту чернобурку с благодарностью для будущей невесты один таежный охотник, кото-рого Закир защитил случайно от блатных в обще-житии, -- забили бы насмерть и пушные трофеи, до-бытые за долгую сибирскую зиму, могли отобрать.

Познакомился Закир с Норой на балу во Дворце железнодорожников, когда она училась в десятом классе, а он прибыл на двухнедельную побывку после тех самых учений, на которых спас жизнь командиру части. Служить ему оставался еще год. Нельзя ска-зать, чтобы у них заладились отношения: ни писать она не обещала, ни фотографии на память не дала, хотя он и попросил. Но девичьим умом Нора по-няла: влюбился морячок. Влюблялись в нее в ту пору каждый день, и поэтому она не удивилась и не обрадовалась. Живя на Форштадте, рано начав крутиться в "Тополях", она наслышалась о Закире Рваном с соседней улицы, о его похождениях, и знала Светланку Соколянскую, за которой он при-ударял до флота. Ей, конечно, польстило, что такой авторитетный парень, как Закир Рваный, волновался, говоря с ней, нравилось ощущать зависть многих девчонок.

Да, десяти календарных дней отпуска оказалось вполне достаточно, чтобы уезжал бравый моряк без памяти влюбленным в темноглазую, стройную школьницу, жившую на углу Чапаева и Оружейной в старинном, красного кирпича доме, отстроенном тем самым прадедом, что некогда привез жемчужное ожерелье из Константинополя. Прадед и дед Норы некогда торговали в крае чаем.

Фотографию Норы он все-таки увез с собой во Владивосток -- не тот парень Ахметшин, чтобы не раздобыть карточку любимой. Не любитель писать письма, Закир несколько раз написал ей, но Нора ни на одно письмо не ответила.

-- Приеду, разберусь, -- мрачно говорил Закир то-варищам по тесному кубрику, но фотографию над головой на стене не убирал.

Вернулся на Форштадт Закир ровно через два года, снова в канун новогодних праздников, и опять же на балу у железнодорожников подошел к ней, словно никуда и не уезжал. Нора, как обычно, была в окружении друзей и поклонников, но Закир, не замечая их, увел ее танцевать. В тот новогодний вечер вокруг Норы образовалась пустота -- куда-то вмиг подавались ухажеры. Нора еще не поняла но-вых обстоятельств, сочла это результатом коварства соперниц и строила на этот счет всякие догадки, но одна подружка объяснила все очень просто.

-- Закир объявился, -- сказала она ей, как не-смышленышу.

Вернулся Ахметшин в таксопарк, откуда его и призвали на службу. Командование Тихоокеанского флота прислало письмо благодарности коллективу, воспитавшему доблестного краснофлотца, рассказало о подвиге, за который их земляк награжден боевым орденом. Встретили его как героя, чему он весьма поразился, ибо вряд ли кому сам сказал бы о награде.

В те дни из гаража горкома передали в таксопарк на баланс черный "ЗИМ" -- наверное, получили но-вую машину, быть может, новую модель "Волги". "ЗИМ" служил горкомовскому начальству лет семь, но поскольку находился в одних руках, для таксо-парка вполне годился. Претендентов на машину ока-залось хоть отбавляй, но тут Ахметшин как бы выручил руководство, снял проблему. Отдать ма-шину орденоносцу-краснофлотцу проголосовали и в парткоме, и в профкоме.

С Севера Закир приехал при деньгах, попал в удачливую артель, а там, если подфартит, за год можно заработать больше, чем в иное время за десять лет. Заработком своим он ни с кем не делился, хотя и рисковал головой. Это сейчас всерьез начинают говорить о рэкетирах, а рэкет существовал всегда, только не имел звучного иностранного оп-ределения. Еще до армии ему, тогда зеленому пар-нишке, врезалась в память одна сцена.

Как-то он оказался в "Тополях" задолго до тан-цев, от нечего делать решил заглянуть в бильярдную. В дверях бильярдной наткнулся на старших ребят с Форштадта. Со многими из них у Закира сло-жились натянутые отношения, потому что он, как молодой волк-первогодок, определял свое положение в форштадтской стае, а тут позиции просто так не сдавали. Но сегодня он не узнавал задиристых пар-ней -- они словно сопровождали высокого офици-ального гостя и, как всякая свита, ловили каждое слово худого бледного парня в тесноватом босто-новом костюме.

Закир не знал Османа Турка, но слышал, что тот со дня на день освободится из тюрьмы. В те годы, когда Осман получил срок, Закир слыл при-лежным пионером и шпану, какая бы она ни была знаменитая в округе, презирал, мечтая стать сы-щиком. Закир и теперь не хотел этой встречи, в будущем не рассчитывал ни с кем делить власть и влияние на Форштадте -такие честолюбивые за-мыслы зрели в его душе. Отступить, отойти куда-то в сторону не представлялось возможным -- столкну-лись лоб в лоб, и он оказался вынужден со всеми поздороваться за руку.

-- Эх, выпить бы, отметить возвращение Осма-на, -- сказал Федька Жердь, накануне в пух и прах проигравшийся в карты.

Братия сидела на мели, оттого и смолчала. У Закира имелись деньги, но он не собирался их поить, так как не считал их для себя авторитетом, уж лучше он своих, молодых корешей, уважит. Не глянулся ему и Осман Турок. "И этого задохлика с шальными глазами некогда боялся весь город", -презрительно подумал он.

-- Я угощаю, -- сказал вдруг Осман небрежно, до-ставая из кармана пиджака пачку "Казбека", и худой рукой показал в сторону летнего буфета -некогда такие заведения водились во всех парках страны.

Закир отступил в сторону и хотел остаться в биль-ярдной, словно приглашение его не касалось, но Ос-ман уловил его настроение и неожиданно произнес:

-- А ты что, Рваный, не рад моему возвраще-нию? -- вроде сказал обычные слова неприметным и даже ласковым голосом, но что-то похолодело внутри у Закира. Не зря, наверное, этим именем блатные запугивали друг друга.

"Не лох, не лох, если сразу навел справки", -- думал Закир, шагая рядом с Османом, -- значит, до-ложили о его амбициях, которые он не скрывал.

В загородке летнего буфета на воздухе большин-ство столиков оказались заняты, толпился народ и у раздаточного окошка: подавали, кроме вина и водки, разливное бочковое пиво. Усадив шумную компанию за свободный столик, Осман сказал Закиру:

-- Идем, поможешь мне, -- и пошел во двор к заднему входу обшарпанного заведения.

Дверь оказалась распахнутой настежь, но на по-роге лежали пустые ящики из-под вина. Осман не-брежно расшвырял их ногой в глубь подсобки. На шум, оставив клиентов, прибежал буфетчик, рабо-тавший в паре с женой.

-- Салам-алейкум, Шакир-абзы, наверное, соску-чился по мне? -- спросил весело Осман и обнял потного лысеющего толстяка.

Закиру показалось, что они давние приятели.

-- Вернулся, значит, -- ответил тот без особого восторга и, не зная, куда от волнения девать руки, мял грязный фартук.

-- Отмотался, -- бодро уточнил гость, -- и первым делом решили с друзьями к тебе: обмыть, так ска-зать, возвращение в родные края. Обслужи по-бы-строму -- мы хотим еще на танцы попасть, обрадо-вать и прекрасный пол...

-- Что подать? -- спросил потерянно буфетчик.

-- Нас шестеро. Три пузыря водки, закуски как следует -- имеем аппетит, а позже дюжину свежего пива из новой бочки, разумеется, с раками.

Шакир-абзы, хорошо знавший и Закира Рва-ного, который тут тоже не раз гулял с друзьями, метнулся на кухню и быстро вынес на подносе закуски: крупно нарезанную колбасу, сыр, жирную копченую сомятину и малосольные огурцы, и пря-мо из ящика достал три заказанные бутылки водки. Поднос с закусками он подал Закиру, а водку передал самому Осману. Закир чуть задержался, подумав, что вдруг Осману надо помочь рассчи-таться, но тот вместо денег протянул буфетчику руку в наколках и, сказав небрежно "рахмат", не спеша двинул из подсобки.

Зная Шакира-абзы, о жадности которого ходили легенды, Закир потерял дар речи, но во дворе тут же спросил у Турка:

-- А деньги?

-- Какие деньги? -- не менее удивленно переспро-сил Осман. -- Ты хочешь сказать -- я не взял у него сдачи?

Закир растерялся пуще прежнего, подумал, что ловкие пальцы Османа, некогда начинавшего кар-манным воришкой в трамваях, а позже ставшего одним из известных картежных шулеров, уже ус-пели вложить незаметно в карман буфетчика "бе-лохвостую" -- так прежде называли на жаргоне сто-рублевку.

Наконец до Османа дошла наивность Закира, которой он в нем не предполагал, и он аж заколотился в смехе; бутылки в руках так звенели, что казалось -- вот-вот разобьются.

-- Ну насмешил ты меня, Рваный, век не за-буду, -- сказал он, погасив смех и утирая тыльной стороной ладони слезившиеся глаза. Затем, поставив бутылку на поднос, который по-мужски неловко де-ржал Закир на вытянутых руках, добавил: -- Запом-ни, не я ему, а он мне должен по гроб жизни.

-- Он что, проиграл тебе в карты миллион?

-- Какой ты, оказывается, Рваный, дурак, а еще намерен задавить всех на Форштадте. Зачем тебе власть, если ты даже барыге Шакиру, заплывшему от жира, платишь за выпивку?

-- А что ты можешь ему сделать -- ты ведь не торговый инспектор, не мент?

-- Многое, -- ответил уклончиво Осман. Потом, хищно оскалив порченные цингой зубы, заключил: -- Послать, например, тебя с монтировкой в подсобку и за две минуты перебить три ящика водки -- ему их никто не спишет.

Вот когда дошло до Ахметшина, почему наглый буфетчик лебезил перед Османом, -- видно, знал, что от него можно ожидать. Дефицитное пиво к столу подал сам Шакир-абзы, и когда он, пятясь задом от стола, любезно приглашал заходить Османа в любое время, Турок вдруг, словно вспомнив разговор во дворе, взвизгнул нервно:

-- А сдачу?

И буфетчик, наверняка не предполагавший иного исхода, извиняясь за память, протянул две аккуратно сложенные сторублевки.

И Закир понял, что на Форштадт вернулся на-стоящий хозяин.

В тот пьяный вечер неожиданно для себя он как бы протрезвел от романтики лихой жизни, по-нял, куда она может завести.

Год спустя после описанного здесь вечера вся та компания, гулявшая по случаю возвращения Ос-мана Турка в "Тополях" у Шакира-абзы, попалась на дерзком вооруженном ограблении ювелирного ма-газина в Актюбинске. Клима и Федьку Жердя в завязавшейся пальбе застрелили на крыше магазина, куда они успели прорваться, прикрываемые Осма-ном, а остальные получили новый срок.

Закир не удивился, что возле артели золотодо-бытчиков крутились люди, подобные Осману, или, как говорят нынче, рэкетиры. На работу он завер-бовался на флоте, за год до демобилизации. На золото в тайгу подписались ехать они втроем, ка-ким-то чутьем найдя друг друга. Один из них, Коль-ка Шугаев, уже промышлял драгметаллом до служ-бы. Третьим оказался Саркис Овивян из Карабаха; тому за годы службы так и не смогли подобрать парадную форму -- все оказывалось и тесным, и ко-ротким, хотя рядом служили отнюдь не лилипуты. "Вернусь домой -- сошью форму на заказ в Одессе на память о флоте", -- шутил он и перед списанием на берег добился-таки у интендантов, чтобы выде-лили ему, как офицерам и генералам, материю на руки.

Удачливая артель оказалась немалой -- пятьдесят два человека, и все безропотно платили дань пя-терым бывшим уголовникам, работавшим рядом, бок о бок, в родном коллективе. О том, что придется отчислять "дяде", и немало, стало ясно с первой получки -- за деньгами пришел к ним в балок сам пахан, старый лагерный волк. Вряд ли он ожидал, что через пять минут выскочит в бешенстве, изрыгая проклятия и угрозы.

-- А это нэ хочешь? -- спросил Саркис, показы-вая блатарю огромный кукиш. -- Да разве ты нэ понимаешь, что я всю жизнь буду блэвать от презрения к сэбе, если стану делиться с тобой заработком?

Закиру вспомнился жирный, трясущийся от стра-ха буфетчик; такому примеру он уподобиться не мог -- да с ним на Форштадте не стал бы разгова-ривать ни один шкет, если бы узнал, что Рваный платил кому-то "налоги".

Шугаев держался спокойнее, праведным гневом не пылал.

-- Здесь всегда так, закон тайги... -- сказал он бесстрастно, философски, но не стал уговаривать друзей смириться, а после долгой паузы добавил: -- Будем держать оборону, блатата бунта не прощает. -- И, отодвинув доску обшивки балка над железной кроватью, достал короткий обрез: -- Купил на всякий случай у Жорки с вездехода -- говорит, в карты на постоялом дворе выиграл.

Шугаев был сибиряк, немногословный, но на-дежный парень: четыре года в морском десанте под-твердили это. Они не сомневались во флотском братстве, оттого и держались смело.

Год не прекращалась ни на один день борьба не на жизнь, а на смерть. Сгодилось тут все: хлад-нокровие и выдержка Шугаева, знание привычек и нравов блатных, и отчаянная храбрость Ахметшина, и чудовищная сила Овивяна, и, конечно, их вера друг в друга. Пытались уголовники и клин вбить между ними. Долго они крутились возле Шугаева и от дани клялись освободить, если отойдет от иноверцев, и на сибирское происхождение намекали, но не удалось ослабить морской узел -- крепкое брат-ство дал флот.

И из горящего балка ночью не раз выскакивали, и с обрезом охраняли сон друг друга, а однажды прямо за обеденным столом сцепились в страшной рукопашной. Чудом вырвали злобного механика с драги из рук Овивяна -- не умер, живучий как собака оказался, но в счет больше не шел, отбандитился, осталось четверо их против троих. Артель открыто не приняла их стороны, но обремененные большими семьями сибирские мужики сочувствовали моряч-кам: они часто подавали сигнал тревоги или тайком предупреждали о готовящихся кознях блатных. Это у них друзья разжились вторым обрезом и старым двуствольным винчестером. Они, наверное, остались бы еще на год -- хорошие деньги шли, но близилась амнистия, и они знали, что уголовники ждут подкрепления, что готовы взять в долю любых мер-завцев, ибо чувствовали, как уходит из-за морячков артель из-под контроля.

Вот с каким опытом жизни вернулся через пять лет Закир домой в Оренбург. За пять лет много воды утекло, изменился и Форштадт. Не стало таких парней, как Осман Турок и Федька Жердь. Одни отсиживали долгие сроки в тех краях, где он добывал золото для страны, другие напоролись на нож в пьяной потасовке и успокоились навек, третьи уго-монились, надорвав, здоровье в тюрьмах и драках, а главное, потеряв влияние. Но что-то порочное и петушиное сидело, должно быть, в генах молодых форштадтцев, и много романтических легенд о дав-них похождениях ребят с родного Форштадта гуляло среди них, находя в их сердцах жгучий отклик. Воровство, дерзкий грабеж, шантаж не привлекали молодых -- изменилось время, а вот лихой кураж, отчаянное хулиганство по-прежнему почиталось вы-соко. И за пять лет отсутствия в этой среде Закира Рваного не потускнело здесь и его имя этакого широкого, открытого парня, новоявленного Робин Гуда с Форштадта.

Изнемогая от тяжелого труда на золотых при-исках и в долгие бессонные ночи с винчестером в руках охраняя сон товарищей, он меньше всего ду-мал о своем авторитете в родном городе и в мыслях не видел себя таким, как Осман Турок, в окружении свиты и телохранителей, подобно президенту, чьи приказания обсуждению не подлежат. Нет, такая перспектива его не пьянила. И в Сибири Закир остался, потому что думал о нормальной жизни, хотел скопить денег, чтобы купить или построить дом и зажить своей семьей.

Нет, он не хотел, чтобы Нора носила ему пе-редачи в тюрьму, ждала от него писем; он помнил, как лет десять назад, когда он еще учился в школе, повесилась красавица Альфия с соседней улицы из-за того, что кто-то в очереди за шифоном сказал ей, что она жена вора. По юности ее околдовал романтический ореол Османа, он ей казался таким всемогущим, а всемогущий треть жизни отдал тюрьмам да лагерям. Нет, так бездарно сжечь свою жизнь Закир не собирался. Он видел в снах свой дом, жену, детей, и женой он представлял только Нору.

Он был признателен судьбе за то, что вовремя, пока не засосала трясина блатной жизни, не наделал непоправимого, увидел истинное лицо Османа в тот вечер в "Тополях", представил свой конец словно воочию: Турок стоял на самой высшей ступени уго-ловного мира, вор в законе, коих в стране наперечет. Нет, он никогда не хотел жить за счет людского страха. Пить и угощать друзей Закир считал бла-городным только за свои кровные -- в этом никто бы его не переубедил. Ворованное даже у вора вряд ли доставило бы ему радость. Он шире чувствовал и шире мыслил.

За два года Нора из школьницы превратилась в красивую, обаятельную девушку. В институт она не поступала, как и Закир, спешивший в юности утвердиться среди шпаны, а торопилась применить свои способности в моде. Имела она тонкий вкус, чутье, интуицию, и руки у нее оказались золотыми, и усердием Бог не обделил -- для модистки все это очень важно. Планов, как выйти замуж, не строила, поклонники и так не давали ей проходу.

"Стоит мне только захотеть..." -- говорила она шутя менее удачливым подружкам, озорно щуря красивые глаза.

Нравились ей больше парни образованные: сту-денты, молодые инженеры и, конечно, ребята из окружения Раушенбаха, джазмены. Эти стиляги по-стоянно отирались в "Люксе": что-то шили, подгоняли, укорачивали. О морячке, влюбившемся в нее на новогоднем балу, она скоро забыла, хотя и полу-чила от него несколько невнятных писем, пахнущих океаном, на которые и не подумала отвечать. Пе-редавали дружки Закира ей и приветы от него; помнится, даже угрожали, говорили: поменьше крути хвостом, не пыли, вот вернется Рваный -он быстро твоим узкоштанным ухажерам даст окорот, но она по молодости ничего не принимала всерьез.

И вот он вернулся, и Нора сразу почувствовала, что у него серьезные намерения, ощутила и его влияние -- куда-то вмиг подевались ухажеры. Нет, вокруг нее теперь не было вакуума, как на том новогоднем балу, когда он впервые заявился с Севера и подарил прекрасную чернобурку. Она по-прежнему ходила в "Тополя", ее приглашали танцевать, но что-то изменилось у окружающих в отношении к ней, погасли глаза у парней, а ей нравилось, когда на нее смотрели жадно, не скрывая восхищения, и говорили комплименты.

Однажды в перерыве игры оркестра пожаловалась Раушенбаху на свое нелепое положение незамужней вдовы, на что смешливый, ироничный Марик от-ветил не задумываясь:

-- Нора, милая, что ты хочешь, на тебе тавро: "Девушка Закира". Ты как любимая наложница шаха, за чрезмерное внимание к твоей особе вмиг сделают евнухом -- с Закиром шутки плохи. Хотя к нам, джазменам, он относится прекрасно, отчасти, на-верное, из-за тебя, но мы каждый вечер играем его любимое "Аргентинское танго", которое, как ви-жу, он танцует только с тобой. И я честно скажу: вы неплохо смотритесь. Смирись, девочка, -- и по-спешил к эстраде, где его уже ждали.

У нее к Закиру было двойственное отношение: ей нравилось, когда он, особенно в ненастную по-году, подъезжал к салону, где она работала, на чер-ном семиместном "ЗИМ". Ныряя в теплое нутро лакированной машины, ей нравилось ловить зави-стливые взгляды женщин. Нравилось ощущать на себе его внимательный взгляд: он всегда был готов прийти на выручку, поддержать, успокоить, понять. Нравилась и та независимость, которую она обрела в молодежной среде, где во все времена самоутвер-ждение давалось нелегко. Понимала, что многим обязана своим неожиданным положением -- "девуш-ка Закира". Но она как бы ощущала не только тавро на лбу, но и путы на ногах -ее свободолю-бивая душа противилась насилию. Она пыталась вырваться из жесткой клетки навязанного внимания просто из чувства протеста -- ведь ей исполнилось только девятнадцать!

Не нравилось ей, когда он лихо проносился мимо ее дома на трофейном мотоцикле "БМВ", купленном на шальные северные деньги у отставного интенданта в чинах. Он позволял себе и в "Тополя" приезжать на вонючем драндулете -- так унизительно называла она приобретение Закира, и даже предлагал ей прокатиться!

Прекрасно сохранившийся "БМВ" -- еще куда ни шло, хотя она терпеть не могла ни мотоциклов, ни мотоциклистов. Бесило ее другое. Умудрялся Закир и с гитарой приходить в парк. Тогда он почти не появлялся на танцплощадке, играя где-нибудь на боковой аллее для собравшихся дружков. В такие вечера она просто ненавидела его гитару, а компа-нию возле него иначе чем шпаной не называла, хотя там собирались разные люди. Играл Закир хорошо и голос имел приятный. Но в то время, хотя в это сейчас трудно поверить, гитару называли пошлым инструментом, атрибутом мещанства. "Иг-рает на гитаре..." Характеристика убивала наповал. Смешно? Конечно. Остается добавить, что в ту пору в этой среде и милые имена Машенька, Даша, Катя тоже имели дурной подтекст.

С каким бы наслаждением она расколола его ненавистную гитару! Ей казалось, что он позорит ее перед всем светом, не меньше. Игра на гитаре, по ее тогдашним понятиям, отбрасывала Закира к категории людей, с которыми даже общаться уни-зительно, не то чтобы любить. Если бы она могла предположить, что всего через пять-шесть лет гитара сделает такой взлет, какой, пожалуй, не знал ни один музыкальный инструмент... Гитары просто сме-тут с эстрады всю медь оркестров. А тогда ей так хотелось, чтобы он солировал на саксофоне или играл на трубе, на худой конец, стучал на сверка-ющих перламутром ударных. Говорила она ему об этом, предлагала переучиться -- ведь Марик уверял, что у Закира отменный слух. Куда там! Упрямый как бык отвечал:

-- Ты не понимаешь души гитары.

-- Душа -- у гитары? У пошлого, мещанского ин-струмента?! -- как зло смеялась она в тот вечер.

А рваный шрам на щеке? В минуту плохого настроения она только его и видела. Если бы она знала о старинной бурсацкой традиции, до сих пор сохранившейся в Европе, особенно в Западной Гер-мании, где наносят друг другу сабельные шрамы, чтобы стать членом одного древнего рыцарского ор-дена, и что такая примета означала принадлежность к избранным, наверное, она не считала бы, что шрам портит его лицо. По крайней мере, в сердцах перестала бы, наверное, говорить -- бандитский шрам!

А как он одевался? Позор, да и только -- почти та же ситуация, что и с гитарой. Конечно, после ее уговоров, даже требований, он изменил кое-что в своем гардеробе и теперь разительно отличался от закадычных форштадтских дружков, но до круга Раушенбаха, ее друзей, ему было далеко. Насчет тельняшки он и слушать ничего не хотел, хотя, подходя к ней, застегивал пуговицу рубашки повы-ше, а когда она уж особенно сердилась, демонст-ративно добирался до самой верхней и задушенным голосом спрашивал: "Довольна?"

В общем, воевали они между собой, как на зо-лотых приисках, только без винчестера.

Нет, не таким видела Нора своего избранника в мечтах, не таким...

Но однажды, все в тех же "Тополях", Раушенбах познакомил ее с двумя москвичами, прибывшими к ним на преддипломную практику. В те годы ве-ликое, усиливающееся и посейчас с каждым днем переселение народов не началось -еще только пред-стояло найти знаменитый оренбургский газ. Даже съездить в отпуск куда-то считалось большим со-бытием, и появление молодых людей из столицы не осталось без внимания. Теми москвичами ока-зались Пулат Махмудов со своим неразлучным дру-гом Саней Кондратовым.

Саня, шустрый арбатский парень, в первый же вечер завязал знакомство с ребятами из оркестра, их объединял один интерес -- музыка. Саня расска-зывал местным джазменам об оркестре Олега Лундстрема, о котором в ту пору ходили невероятные легенды и слухи, и Александра Цфасмана. О ле-нинградской школе джаза, где царствовал тогда Вайнштейн и уже пробовал силы джазовый аранжи-ровщик Кальварский. В общем, Кондратов знал, о чем говорил, -- в институте и у себя на Арбате он слыл знатоком и фанатиком джаза, имел неплохую фонотеку, которой пообещал поделиться с новыми друзьями.

Наверное, приезд двух практикантов, будущих мостостроителей, никак не отразился бы на судьбе Норы, если бы Закир в те же дни не был занаряжен в подшефный колхоз на сенокос.

В парке Раушенбах познакомил их мимолетно, когда расходились по домам после танцев; они, пожалуй, и не разглядели друг друга как следует, но через день, в воскресенье, Марик отмечал день рождения -- двадцатипятилетие. Крупный юбилей, как шутил кумир оренбургских поклонников джаза. И день рождения Раушенбаха явился событием про-винциального города. По такому случаю, чтобы не отменять в парке танцы, пригласили в "Тополя" на вечер оркестр из пединститута. Многим хотелось попасть в компанию, где развлекались весело, со вкусом, с фантазией. Были в этом кругу свои поэты, художники, певцы, актеры, не говоря уже о музы-кантах, -- короче, молодая интеллигенция, искавшая единения своих интересов, но пропуском сюда все же служила любовь к джазу. За столом на дне рождения будущие инженеры очутились рядом с Норой и ее подружкой. В конце вечера гостепри-имный хозяин заметил, что москвичам глянулись соседки, и, отозвав в сторону, рассказал о странном положении Норы и о Закире Рваном и советовал особенно не углублять отношений.

Может, поздновато предупредил учтивый Ма-рик, а скорее все-таки судьба: за долгий вечер успела пробежать искра между молодыми. Да и как ей не пробежать: девушки юны, очаровательны, по-провинциальному милы, восторженны. Профес-сия инженера еще не склонялась сатириками и тещами и не вызывала ироническую улыбку у прекрасного пола, скорее -- наоборот. Фантастика? Но тогда можно было рассчитывать на успех, если обладал именем Миша или Жора, ну, не успех, так фору перед другими парнями -- точно. Такое вот удивительное было время: гитара -- пошлый инструмент, Машенька и Даша -плохо, Миша и Жора -- просто мечта, а инженер -- не смешно. Уже оркестры играли Дюка Эллингтона и Глена Мил-лера, интеллигенты читали Бунина и Есенина, Ах-матову и Мандельштама, а в закутке летнего бу-фета, в двух шагах от эстрады, где владел сердцами молодых Раушенбах, пил пиво хозяин Форштадта Осман Турок.

Ребята приняли к сведению сказанное Мариком: Кондратов знал, как жестоки провинциальные блат-ные, помнил примеры из мира замоскворецкой шпа-ны, и особенно с Ордынки, был там среди них и свой Рваный, только звали его Шамиль. Но про-вожать все же пошли: неудобно было отступиться сразу, веселились, танцевали всю ночь вместе, по-няли бы девушки, что случилось, а кому хочется выглядеть трусами.

В тот вечер особенно в ударе оказался Сани, ухаживавший за подружкой Норы, Сталиной, -- тут Марик запретов не налагал. Пулат подозревал, что его друг, склонный к лидерству повсюду, и в ком-пании хотел очаровать всех, а не только Сталину, подавить своей эрудицией, знанием, столичностью, что ли, мужское окружение Раушенбаха. К концу вечера он видел, что Саня достиг своего: ему с восторгом внимал не только прекрасный пол, а уж Сталина не отрывала от него восхищенных глаз, ловила каждое его слово.

За семь лет общения с Кондратовым, и в армии, и в институте, они, что называется, спелись и по-нимали друг друга с полуслова. Оставаясь наедине с девушками, Саня никогда не пытался принизить Пулата, выехать за его счет, он тут ловко подыг-рывал товарищу, как бы представляя и ему соло -пользовались они и в обиходе джазовой термино-логией. Так что и Пулат выглядел привлекательно в глазах окружения, может, даже кому-то больше нравился его стиль поведения, более сдержанный, уравновешенный. Постоянно держать инициативу в руках -- не всегда выигрышная ситуация. Сказанное Пулатом попадало в точку, оказывалось к месту, он четче контролировал ход разговора, что не всегда удавалось его экспансивному другу -- того порой заносило в сторону. Пулат, обладавший феноменаль-ной памятью, в тот вечер прекрасно читал стихи -- его чтение часто поражало Кондратова, считавшего, что поэзия и джаз друг другу сродни.

Через день они вновь встретились с девушками в "Тополях", впрочем, подружки подошли сами, ког-да они в перерыве беседовали с оркестрантами. Наверное, у них тоже созрели свои планы. Видя, что Нора увлекает Пулата на объявленный дамский та-нец, Марик погрозил ей пальцем с эстрады, на что Нора шутя ответила:

-- Мне что, теперь из-за твоего дружка пооб-щаться с интересными людьми нельзя?

Чувствовалось, что между Саней и Сталиной намечается бурный роман, она ни на минуту не выпускала его руки, и такое внимание красивой девушки льстило Кондратову. Пулат отметил, что у того до сих пор не было такой очаровательной подруги. Не только дух Закира Рваного, но и его имя витало между ними; все словно шутя, без особого нажима прохаживались в адрес Норы и Пулата.

-- Не бойся, не дам в обиду, -- подыгрывала Но-ра, слегка прижимаясь к Пулату.

-- С именем такой красавицы на устах и умереть не жаль, -- парировал Пулат и видел, как краснеют щеки Норы.

В тот вечер чуть не произошла стычка с друзьями Закира. В какой-то момент, когда девушки, увидев в толпе своих давних подруг, отлучились на не-сколько минут в другой конец громадной танцпло-щадки, группа парней оттеснила практикантов к ог-раде. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в разгар выяснения отношений не объявился Раушенбах.

Марик отвел кого надо в сторону и объяснил, что это его друзья и познакомились они с девуш-ками у него на дне рождения и, мол, о Закире они в курсе, предупреждены, что это просто чисто приятельские, интеллигентные связи со столичными ребятами. Дружки знали, что через Нору Закир об-щается с джазменами, особенно с Раушенбахом, по-этому оставили практикантов в покое, но, уходя, все же пригрозили:

-- Смотри, Марик, если что -- перед Закиром сам ответ держать будешь. А за Нору он и брата родного не пощадит.

В тот вечер, возвращаясь домой, вернее туда, где они снимали комнату, Пулат сказал неожиданно:

-- Знаешь, Саня, я очень понимаю Закира Рва-ного, чей дух постоянно витает возле нас. Я бы тоже сделал все, что в моих силах, чтобы Нора не досталась другому.

-- Ты что, дружище, влюбился? -- спросил удив-ленно Кондратов.

-- Может быть, но с той минуты, как нас пре-дупредили, я держу себя в узде. Не то чтобы испугался: у нас в народе есть поверье -- чужое не приносит счастья. В наших краях, бывает, кому-то невесту определяют чуть ли не с детства, и грех встревать между сужеными. Никто не поймет. И тут похожая ситуация: Нора же сама говорила, что он давно ее любит, еще с флота, и замуж за него предполагает.

-- Ну что за отсталые взгляды, прямо особый вид толстовства -отступиться от любимой, если она предназначена другому. По мне, за любовь драться, бороться нужно, что, впрочем, и делает неведомый нам Закир.

-- Наверное, логика в твоих словах есть, но ведь что-то мы впитываем с молоком матери, получаем из генетического кода, -- продолжал гнуть свое Пулат, как всегда рассудительно.

-- А если бы Нора оказалась свободной, как Сталина? -- нетерпеливо спросил Саня.

-- Тогда совсем другое дело. Я бы не только, как ты, закрутил роман, а обязательно женился на ней. Божественной красоты девушка, у меня голова кружится, когда она смотрит на меня, ничего по-добного я до сих пор ни с одной не испытывал...

-- Плохи твои дела, Пулат. Если уж равнодуш-ный азиат, как выражаются о тебе блондинки на-шего института, так заговорил про прекрасный пол...

-- Наверное, ты прав, -- всерьез ответил тогда Пулат, -- и я решил не искушать судьбу: неделю посижу по вечерам над дипломом, а ты развлекайся со Сталиной, а там, глядишь, и вернется Закир Рваный, и все станет на свои места. Если будут интересоваться, куда я подевался, придумаешь что-нибудь...

Так они и порешили.

Наверное, история на том и закончилась бы, и сегодня Пулат не мучился, принимая на душу еще один грех, если бы через три дня Кондратов не рассказал о неожиданном ночном разговоре Сталине. Никаких целей он не преследовал, просто занесло, как обычно, не туда -- случалось с ним такое, хотя он взял со Сталины слово, что сказанное останется между ними. Куда там, да разве можно держать в себе тайну, да такую, что кто-то готов жениться на твоей лучшей подруге! Пожалуй, она посчитала бы такой поступок преступлением и терзалась бы до конца дней своих. Но подобных тонкостей де-вичьего ума Кондратов не предполагал. Женщина может устоять от многих самых невероятных со-блазнов, но от предложения выйти замуж... Тут их словно подменяют -- куда девается их осмотритель-ность, осторожность, взвешенность? И даже вскользь сделанное предложение, намек будят в них дремав-шую доныне фантазию -- какие они планы начинают строить, какие замки возводить, конечно, если ин-терес совпадает! Если бы человеку, опрометчиво сде-лавшему предложение, удалось как-нибудь заглянуть в прожекты, которым дал жизнь, толчок, он, воз-можно, в ужасе бежал бы. И впредь вместо пред-ложения протягивал бы брачный контракт, в кото-ром четко и ясно излагались бледные перспективы на ближайшие десять лет.

Что-то подобное произошло и с Норой, и ее сердце, до сих пор не принадлежащее никому, без раздумий было отдано Пулату, и только ему. Не только у ее возлюбленного холодело в груди, когда она мягко, с придыханием говорила "Пулат"... У нее самой туманилось в голове, когда она произ-носила его имя, она шептала в день сотни раз: "Пулат"...

А какой она представляла совместную жизнь! Прежде всего радовалась, что наконец-то покинет постылый Оренбург, Форштадт с его шпаной. Видела себя то в Москве, то в Ташкенте, то во Владиво-стоке -- Кондратов упоминал о возможных местах распределения. Но чаще представляла себя в Москве. Саня как-то проронил, что Пулата могут оставить на кафедре. Москва мыслилась ей сплошным домом моделей -- вот уж где она, наверное, могла развер-нуться со своими фантазиями, каким бы знатным дамам и известным актрисам шила! Москва для нее не пустой звук, не что-то далекое и чужеродное -- у них в доме иногда говорили о столице, потому что дед, занимавшийся чайным делом, имел некогда особняк на Ордынке, потерянный в революцию. Она то воображала себя в театрах Москвы в вечерних платьях необычайной красоты, то видела себя на залитой огнями и сияющей рекламами улице Горь-кого, которую Пулат с Саней называли небрежно Бродвеем. То представляла свой будущий дом, где она принимает гостей, друзей Пулата и его сослу-живцев, и среди них Сталину с Саней, -- что и го-ворить, были у подружек и такие планы.

Мысли Норы то и дело уносились к Пулату, она строила самые невероятные догадки, отчего он пе-рестал ходить на танцы. Кондратов и тут напустил туману, оттого подружки придумывали одну версию сентиментальнее другой, и во всех вариантах, очень похожих на кино, хочешь не хочешь, а счастью благородных влюбленных мешал злодей, косивший сено в подшефном колхозе. Ей казалось, что дружки Закира застращали Пулата насмерть, да еще тайком, так, что даже Кондратов об этом не ведал. А о том, что они могут запугать кого угодно, и не только студентика из Москвы, Нора, живя на Форштадте, хорошо знала. Отталкиваясь от подобной версии, она фантазировала: как безумно влюбленный Пулат, страстно мечтающий, чтобы она стала его женой, не может одолеть страх перед шпаной. Однажды на работе она подумала, что он, избитый хулиганами, лежит у себя на квартире и, конечно, в таком виде не смеет появляться ей на глаза. От неожиданного открытия она чуть не заплакала, проклинала себя, что до сих пор не могла предположить подобного.

В тот день с работы она ушла пораньше и по-бежала на базар -- как бы ни унижал ее визит, она решила обязательно проведать Пулата. Ведь она счи-тала во всем виноватой себя и больше не хотела полагаться на случай, считала, что пришла пора действовать, защищать свою любовь. Дома она от-варила курицу, напекла с помощью бабушки беля-шей, наложила в банки домашних солений и ва-рений; после долгих раздумий даже достала из бу-фета бутылку вина и вечером вместо танцев отпра-вилась наносить визит. Она настолько уверилась в своей версии, что испытывала такое небывалое волнение, такую искреннюю и глубокую печаль, сме-шанную с жалостью и нежностью к своему воз-любленному, что, когда увидела Пулата живым и здоровым, невольно заплакала и долго-долго не мог-ла успокоиться.

Пулат принялся успокаивать неожиданную, но желанную гостью: он гладил ее волнистые, шелковые волосы, разбросанные по тонким плечам, пытался вытереть слезы. Обнимая содрогающееся от рыданий тело, пьянел от ее близости и чуть не плакал сам, растроганный вниманием, от жалости к ней и к себе. Наконец, улыбаясь сквозь слезы, Нора рас-сказала, что пережила за сегодняшний день и каким она боялась его застать.

Пулат, не избалованный девичьем вниманием и оказавшийся в такой ситуации впервые, и сам вол-новался не меньше Норы. Продолжая обнимать ее, шептал какие-то горячие слова, давно вызревшие в его душе, -- наверное, это и было признанием, которое так жаждала услышать Нора.

Поздно вечером вернувшийся с танцев Кондратов застал молодых людей мирно беседующими на ве-ранде за хозяйским самоваром и по глазам понял сразу, что между ними произошло что-то важное. Так оно и было: они успели обменяться признанием в любви, клятвами в верности и теперь не сомне-вались, что их в жизни ждет только счастье. Они и о Закире не думали, по крайней мере в тот вечер. Нора сказала, что все берет на себя.

Закир должен был объявиться в городе со дня на день -- об этом поступили к Норе свежие све-дения. Расставаясь, она попросила Пулата не при-ходить в "Тополя", пока не уладит отношения с Закиром. Ей не хотелось подвергать любимого бес-смысленному риску, от одних предчувствий беды она извелась, изревелась. Нет, теперь, когда все, казалось, решено, дразнить Рваного не следовало -- в гневе тот становился непредсказуем. Она видела девочкой-подростком однажды, что было, когда он бушевал в парке.

"Коня на скаку остановит, в горящую избу вой-дет" -- сказано это русским поэтом о женщине, и нет для нее преград, нет страха ни перед чем, ни перед кем, если в сердце ее огонь любви. Не могла Нора и часа ждать Закира, не хотела томить свою душу, созревшую для любви, попросила друзей его, чтобы немедленно вернулся в город, и на другой вечер Ахметшин объявился в "Тополях". Обрадо-ванная, кинулась она ему навстречу и тут же увела с танцев. Три часа говорили они в парке и до утра у ее дома на Форштадте. Все было: слезы, мольбы, унижения, уговоры, угрозы, шепот и крик, и даже поцелуи.

"Если не судьба нам быть вместе, стань братом моим!" -- просила она, упав на колени, и как брата обещала любить всю жизнь. Перед таким напором, страстной мольбой, любовью, готовой на любые жер-твы, так знакомой самому Закиру, устоять он не мог, и под утро сломленный Ахметшин поклялся быть братом и как брат обещал беречь ее.

Через день, глубокой ночью, в окно веранды, где жили практиканты, громко постучали. Поздними гостями оказались Ахметшин и Раушенбах; чувст-вовалось, что они уже где-то долго и основательно беседовали. По виноватому лицу Марика можно бы-ло понять, что пришел он сюда отнюдь не добро-вольно. Гости, видимо, разгорячились не одним толь-ко крутым разговором, и сейчас каждый из них держал в руках по две бутылки водки.

-- Пришел познакомиться с человеком, влюб-ленным в мою сестру, -сказал Закир, войдя, и по-ставил на стол бутылки.

Марик за его спиной подавал какие-то знаки, гримасничал. Смысл этих жестов и ужимок означал одно: не бойтесь.

Закир, словно чувствуя, что творится у него за спиной, вдруг сказал устало:

-- Да, да, не бойтесь, любовь, оказывается, ку-лаками не удержишь. Давайте стаканы и поговорим о любви. Марик уверял, что вы очень образованные и интеллигентные парни.

Какая неожиданная выпала ночь -- не всякому дано и за долгую жизнь пережить такое! Могучая, за-путавшаяся душа Закира жаждала исповеди, словно искала место и время, и отыскала его вдруг на веранде старого купеческого дома.

Исповедь -- шла ли речь о горящем в ночи балке на Севере, или об Османе Турке, мечтавшем, чтобы его преемником на Форштадте стал Закир, или о чернобурке, что подарил таежный охотник, зная, что невесту спасителя зовут Нора, или о тесном кубрике в океане, где над головой отчаянного мат-роса по кличке Скорцени висела фотография их общей знакомой, или о гитаре, которая вызывала раздражение той же девушки, -- все было гимном большой безответной любви.

Никакой не дипломат Рваный: ни разу напрямую не обратился к Пулату, но все адресовалось ему. Человек отрывал от сердца самое дорогое -- люби-мую, вынужденный из-за клятвы называть ее се-строй.

Ночь пролетела мгновением, бутылки были опу-стошены, но никого водка не брала -- сила слова, сила чувства оказались сильнее вина, только сен-тиментальный Марик в какие-то минуты, не таясь, вытирал повлажневшие глаза и, нервно вскакивая, поднимал стакан и провозглашал тост, многократно повторяемый в тот вечер:

-- За любовь!

-- ...За любовь... -- устало повторяет вслух Пулат. Раушенбах со стаканом в руке так ясно стоит перед глазами, словно это случилось вчера, а ведь прошло уже тридцать лет...

"Неужели генетически во мне заложено преда-тельство?" -- ужасается вдруг Махмудов, подумав об отце: ведь его расстреляли за предательство, за из-мену, как рассказывала Инкилоб Рахимовна.

Он пытается разобраться с отцом и быстро ус-покаивается: о генетическом коде не может быть и речи -- отца расстреляли за веру, за убеждения, за преданность, но другим идеям и идеалам, новой власти он не присягал на верность, не служил ей, чтобы считать свой поступок предательством, а Саиду Алимхану наверняка давал клятву на Коране.

Нет, он не хотел так легко найти оправдание своим поступкам, тем более сегодня.

"Подлец... Предатель... -- думает он горестно вто-рой раз за вечер. -Живешь себе спокойно, спишь, вершишь судьбами людей, точнее -- масс, потому что, выходит, людей и не видел... не видел..."

И вдруг откуда-то всплывает в сознании редко встречающееся ныне в обиходе слово "благородство", словно выдернул лист из Красной книги на букву "Б". Утекло, словно вода в решете, ушло в песок благородство из нашей жизни, и не спешат его отыскать, восстановить в правах -- так удобнее всем, и гонимым, и гонителям, ибо, имея благородство в душе, нельзя быть ни тем, ни другим.

Не случайно, наверное, утерянное слово сверлит его мозг -- иные слова обладают магией вмиг об-ретать зримые очертания, проявляться как на фо-тографии, и возникает конкретный образ. Всю свою сознательную жизнь Пулат, кажется, провел среди достойных и уважаемых людей при званиях, дол-жностях и орденах, но сегодня ко многим их ти-тулам и наградам он вряд ли мог бы добавить редко употребляемый эпитет "благородный" -- язык не поворачивался и душа смущалась. Если бы ему выпало право отметить кого-то высоким знаком ис-тинного Благородства, то ими, без сомнения, ока-зались бы Инкилоб Рахимовна, Закир Рваный, па-рень, выросший на ложной, блатной романтике Форштадта. Для них понятия "клятва", "долг", "слово", "честь", "достоинство" означали только то, что оз-начают, они принимали их без скидок и оговорок.

-- Бла-го-род-ный, -- произнес нараспев Пулат Муминович и отметил, что даже на слух оно звучит красиво, гордо -- Благородный! И вдруг понял, что, предложи сегодня кто-нибудь обменять все его зва-ния и награды на эту приставку к своему имени, не дающую ни льгот, ни особых прав и положения, раздумывать он не стал бы.

"Ну, положим, обменял бы звания, должность, не пожалел, стал бы я от этого благороднее?" -- возник новый вопрос, и рассуждать дальше нет смысла -- вспоминается ему библейское "единожды солгавший...".

О каком благородстве может идти речь, если он предал свою первую любовь, Нору, загубил ей жизнь, от этого не уйти, не отмахнуться, -- какие письма писал из Москвы!

А как назвать его поступок по отношению к Закиру? Ведь если откровенно, он сломал и ему жизнь и повинен в его гибели.

Да и за судьбу Норы он в ответе, если по-бла-городному. Он уже работал инструктором в райкоме, еще не был женат -- Зухра заканчивала в Москве институт, когда неожиданно получил приглашение на свадьбу Кондратова. Женился его лучший друг, с которым они прожили рядом восемь лет, делили пополам и радости и горести, Кондратов сыграл в его судьбе немалую роль. Саня женился на Сталине. Легко начатый роман перерос в серьезный брак.

Пулат, конечно, сразу догадался, что встретит на свадьбе и Нору; старый друг, казалось, давал ему еще один шанс поступить благородно -- Саня знал Зухру...

Нет, не воспользовался последним шансом и на свадьбу не поехал, отделался телеграммой, ссылаясь на занятость, здоровье, -- смалодушничал, струсил. По высоким требованиям сегодняшнего суда совести выходит -- предал и друга молодости. Да, именно так, потому что два года спустя он получил еще одну весточку от Кондратова, последнюю.

Впрочем, письмо адресовалось Сане, и написала его Сталина из Оренбурга, где она зимовала с ма-леньким сынишкой, а Кондратов строил на Ангаре свой третий мост, сделавший его знаменитым.

Хотя Пулат в письме не упоминался, больше всего оно касалось его.

Рассказывала Сталина мужу, что Осман Турок, отбыв семилетний срок, освободился из тюрьмы по амнистии. На свободе он принялся за старое, вновь сколотил на Форштадте банду из молодых ребят и старых дружков. Однажды Осман разработал план ограбления банка в районе, и ему понадобилась машина. Лучше всего для операции подходило такси, и он обратился к Закиру. Ахметшин отказался, тогда Турок с дружками предложили: мол, давай свяжем тебя, а машину отберем, а после налета бросим в городе -- и новый вариант Закир отверг, хотя по-обещали ему десять тысяч.

Налет отложить не могли: наводчик из района дал знать, что деньги в банк поступили, и банда спешила, не хотела упускать куш. Не сговорившись с Закиром, Осман, уходя, зло бросил, что придется добывать машину силой.

Закиру и без пояснения становилось ясно, что они совершат угон такси и, возможно, кто-то из его товарищей поплатится жизнью. Догнав банду, отошедшую далеко, Закир отозвал Османа в сторону и сказал:

-- Если сегодня ночью погибнет таксист, считай, что и ты не жилец на этом свете...

-- Успокойся, Рваный, зачем нам мокрое дело, -- ответил нервно Турок. -- Иди работай да ментам не настучи, слишком уж праведно жить хочешь... бла-городно...

-- Живу как могу, а что сказал -- попомни, я тоже слов на ветер не бросаю. -- И, повернувшись, пошел к машине.

Не успел он сделать и двух шагов, как Осман по-кошачьи мягко прыгнул вслед и ударил ножом в спину, под лопатку, в самое сердце.

Через час случайно на Форштадте машина За-кира с бандитами попалась на глаза Норе, возвра-щавшейся из кино, и она, почуяв неладное, побе-жала к участковому. По тревоге подняли всю ми-лицию в области: знали, что может натворить Ос-ман Турок, и на рассвете на въезде в город взяли их с добычей.

Хоронил Закира весь Оренбург -- оба городских таксопарка в полном составе, с вычищенными, отдраенными машинами, с включенными сирена-ми вышли проводить в последний путь своего товарища.

Сталина писала, как убивалась Нора на могиле Закира, -- у них уже налаживались отношения и, по-хоже, дело шло к свадьбе.

Тяжелое, грустное письмо, но в конце ждало его еще одно тягостное сообщение.

Писала Сталина, что после смерти Закира Нора не находила себе покоя, говорила, что этот про-клятый город украл у нее двух любимых и вряд ли она когда-нибудь теперь будет счастлива... К сороковинам, с разрешения матери Закира, Нора заказала гранитную плиту на могилу с надписью: "Прости, любимый... Нора". И на сороковинах при-нимала неистовое участие, словно жена, а на другой день... пропала, не оставила ни письма, ни записки, и вот уже который месяц ее ищут...

Письмо Сталины Кондратов никак не коммен-тировал, не было в нем ни "здравствуй", ни "про-щай" -- послание само говорило за себя.

"От предательства всю жизнь идут круги" -- Пулат сегодня мог засвидетельствовать этот факт. На-верное, отправляя ему письмо своей жены, Кондра-тов ставил крест на их дружбе, хоронил ее. Больше они никогда не виделись и в переписке не состояли, хотя Пулат мог легко отыскать в Москве своего армейского и студенческого друга: Кондратов был знаменит и имя его часто встречалось в прессе. Что бы он сказал -- что его жизнь сплошная цепь маленьких предательств?

"Нет, как ни исхитряйся, благородство -- это не про нас", -- горько признается себе Махмудов.

Женившись на Зухре, Махмудов пошел на ду-шевный компромисс, уверяя себя и окружающих, что любит ее, но на самом деле в сердце жила Нора, и он писал ей полные нежности письма. А разве любовь кладут на весы и разве важно, с вы-сшим ли образованием любимая или просто мо-дистка?

Но даже не образование склонило чашу весов в пользу Зухры -- в конце концов Норе шел лишь девятнадцатый год, и выучилась бы она, если только это стало препятствием для любви, перетянуло дру-гое -- тяжелая, волосатая рука отца Зухры, крупного партийного работника. О нем, о его щедротах и влиянии говорило постоянно узбекское землячество, к которому Пулат тянулся в Москве.

Зухра, зная о его привязанности в Оренбурге, тонко и осторожно пускала грозное оружие в ход, боялась перегнуть палку -- тогда еще откровенно не покупали женихов -- и добилась своего.

Отец Зухры как раз и способствовал тому, что взяли инженера Махмудова в райком, и вакансии в промышленном отделе дожидаться не стал, знал: пока он жив, сделает будущего зятя секретарем рай-кома. И своего добился: зять все-таки оказался че-ловеком толковым и разительно отличался моло-достью в своей среде.

-- Теперь ты человек номенклатуры, сидишь в обойме на всю жизнь, -говорил высокопоставлен-ный тесть молодому инструктору райкома. -- А вся твоя блажь с мостами, строительством -- ерунда. Ну, станешь управляющим треста -- высшее, чего может достичь практикующий строитель, а не функционер от строительства, ну и что? Вызовет тебя такой же мальчишка, как ты сегодня, инструктор райкома и, даже не предложив сесть, хотя ты вдвое старше его, всыплет как следует, а всыпать всегда найдется за что. Карабкайся вверх по партийной линии -- вот у кого власть была, есть и будет. Инженер, хозяйственник, ученый, писатель, артист -- все шат-ко, зыбко, без надежды, ценны только кадры но-менклатуры.

Тесть умер рано, как и Зухра, от рака -- видимо, у них в роду это наследственное. Пулат с горечью подумал, что за его сближение с Зухрой, возможно, в будущем расплатятся его сыновья. Если бы власть имущий отец Зухры не ушел из жизни скоропо-стижно, Пулат наверняка занимал бы кресло в сто-лице и присутствовал на том самом открытии пом-пезного филиала музея, чем, видимо, еще больше огорчил бы старую большевичку. Ведь не стал бы он избегать встречи со своей учительницей истории Данияровой?

Мысли скачут от одного события к другому, от лица к лицу, смешалось время, пространство, лю-ди -- все сплелось, скрутилось в разношерстный ту-гой клубок, и этот пестрый клубок -- его жизнь.

Цепочка ассоциаций, протянувшись от давнего торжества в Ташкенте, неожиданно, как и все в этот вечер, вызывает в памяти другое событие, тоже отмечавшееся с размахом, ну, конечно, не столич-ным, а на уровне района, но не менее богато и крикливо, чем в иных местах. Тогда, пожалуй, дух соревнования витал в стране -- кто пороскошнее да и погромче что-нибудь отметит, девятым валом ка-тилась по державе эстафета празднеств и юбилеев -мол, "знай наших" или "и мы не лыком шиты", если не по делам, так по юбилеям прогремим.

Пулат вспоминает свое пятидесятилетие -- это его юбилей так шумно отмечали в районе. Нет, он сам вроде ни к чему не прикасался, не организовывал -- аппарат переусердствовал, хотел угодить. Опять же, как и повсюду: какие стандарты на вершине, такие и у подножия. Потом он узнал: юбилейной комис-сией командовал Халтаев. В областной газете вышла огромная районная статья с большой, хорошо отретушированной фотографией. А уж районная рас-старалась! Все, от передовицы до последнего абзаца, посвящалось ему, и красавец мост через Карасу занимал полстраницы. Пулату даже неловко было читать о своих добродетелях.

-- Сахару многовато, -- сказал он редактору по телефону, когда тот прорвался через секретаршу лич-но поприветствовать первого руководителя района.

Но старый газетный волк, знавший, что почем, не растерялся, ответил:

-- Зря обижаете, несправедливо, не каждого в день пятидесятилетия орденом Ленина награждают.

"А ведь и впрямь не всякому такая высокая награда выпадает", -- думал после разговора Пулат, и мысль о том, что обе статьи сильно подкрашены в розовый цвет, пропала.

Вспоминается ему и пиршество: после офици-альной части в районном Доме культуры гости пе-рекочевали сюда, во двор. Пришлось разобрать айван, на котором он сейчас сидит, и даже спилить два дерева, чему очень противилась жена, да разве удержишь Халтаева -- он хозяйничал, как в своем саду.

Миассар, не скрывая неприязни, сказала мужу в те дни:

-- А кому ж и быть главным организатором, как не Халтаеву -- у него чуть ли не через месяц подобные мероприятия, кажется, он только день рождения своей последней "Волги" не справлял. Ду-мает прослыть добрым и хлебосольным хозяином, да ведь люди не глупее его, знают, для чего он организует у себя роскошные застолья: чтобы ле-гально, не таясь, ссылаясь на народные обычаи, собирать подарки, по существу взятки и дань. Чего только не несут и не везут! И он сам, лично, встречает гостей у ворот -- желает знать, кто что принес.

Пулат тогда понял, что Миассар мучается, чтобы народ так не подумал и о нем, и категорически наказал Халтаеву, чтобы ничего не несли. Халтаев, конечно, пустил слух, что нужно прийти с пустыми руками, но с открытым сердцем, и, зная привычки начальника милиции, многие поняли команду так, что надо удвоить, утроить ценность подарка. Халтаев, не желая огорчать столь щепетильного хозяина, но ведая о нравах края, которые сам же и насаждал, придумал хитроумный ход. Гости проходили к юби-ляру через его двор, освободившись от щекотливого бремени подарка, -- такой порядок вещей всем ка-зался логичным, хотя Пулат о многих щедрых под-ношениях так и не узнал.

Нет, вспоминается ему юбилей, наверное, все-таки не из-за грандиозного пиршества, где жарились целыми тушами бараны, подавали плов из перепе-лок, шашлык из сомятины, дичь, отстрелянную в горах, форель, доставленную из соседнего прудового хозяйства, и не из-за того, что в домашнем концерте славили юбиляра популярные певцы и музыканты, и даже две известные танцовщицы из Ташкента, как бы случайно оказавшиеся в районе, и не из-за того, что восхваляли в стихах и прозе, а скульптор из Заркента, специализирующийся исключительно на образах выдающихся людей области, торжест-венно преподнес ему гипсовый бюст юбиляра под номером 137 и объявил во всеуслышание, что про-изведение номер 137 со следующего месяца будет выставлено на художественной выставке в столице республики для всенародного обозрения. Немного запнувшись или умело выдержав паузу, ваятель до-бавил, что вернисаж посещают и зарубежные гости. Последнее сообщение почему-то встретили громом аплодисментов. Непонятно, что имел в виду пло-довитый автор бюстов в натуральную величину и что подумали обрадованные гости: может, им ка-залось, что, имея подобную орденоносную натуру, можно ошеломить или очаровать весь свет? Нет, вспоминал сегодня Пулат юбилей по иному случаю.

Утром в воскресенье у себя в кабинете, когда он разглядывал лежащий на ладони орден Ленина, сравнивая его с тем, что уже красовался на бюсте, но почему-то превышал в размерах подлинную на-граду раза в три и оттого казался фальшивым или незаконным, раздался робкий стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, словно боясь, что его не пустят, на пороге появился садовник Хамракул-ака. Войдя в комнату, садовник, ничего не сказав, тут же упал на колени перед сидящим Пулатом Муминовичем; ничего не понимающий хозяин дома вскочил, отодвигая кресло и пытаясь выйти на свободное, про-странство комнаты, -- старик как бы запер его в углу. Живописная картина: сановный, импозантный Махмудов в новой шелковой пижамной паре с ор-деном Ленина в руке, прямо над ним на книжном шкафу его бюст в натуральную величину, а перед ним коленопреклоненный старец в живописном тюрбане. "Утро хана" -наверное, назвал бы композицию скульптор из Заркента, если бы обладал фантазией.

Пулат Муминович все-таки вырвался из зато-чения, хотя старик хватал его за ноги. Освободив-шись, он попытался поднять грузного садовника с ковра, но это оказалось делом не простым.

-- Умоляю выслушать, -- просил Хамракул-ака, чувствуя, что Пулат Муминович норовит выскочить за дверь или позвать кого-нибудь на помощь. -Халтаев как раз демонтировал в саду вчерашние соо-ружения.

-- Только если встанете и займете кресло, -- ска-зал твердо Пулат Муминович, оправившись от не-ожиданности.

Старик проворно поднялся с ковра и, боясь, что хозяина кабинета могут вдруг отвлечь находящиеся во дворе люди или телефон, торопливо заговорил:

-- Спасите, во имя Аллаха, моего сына -- он на базе райпотребсоюза кладовщиком работает, Рахматулла зовут, вы его видели, у него как раз самый большой склад, где начальство дефицитом отовари-вается. Недостача крупная, но мы погасим долг, только бы закрыли дело...

-- Это компетенция суда, прокуратуры, ОБХСС, милиции, я не могу вмешиваться в их дела. Разве вы слышали, Хамракул-ака, чтобы я выгораживал растратчиков и преступников? -- жестко ответил Пу-лат Муминович, пытаясь пройти к двери, считая, что разговор окончен, но старик неожиданно ловко вскочил и загородил ему дорогу:

-- Вы достойный человек, из благородного рода, вы хозяин всему в округе, словно эмир, как вы скажете, так и будет, я ведь прожил большую жизнь, знаю: ваше слово -- выше закона! А вот и от нашей семьи подарок по случаю праздника в вашем доме, возьмите, это от души, если не вам -- вашим детям сгодится. -- И пришелец неожиданно протянул ему небольшой кожаный мешочек.

Пулат Муминович резко отвел руку, и мешочек выпал из дрожащих пальцев старика -- на ковер вы-сыпались царские золотые монеты.

-- Откуда у вас это? -- спросил побледневший Пулат Муминович.

Хамракул-ака, ползая по ковру, собирал блестя-щие червонцы и не отвечал; молчание затягивалось, и секретарь райкома хотел пригласить Халтаева, посчитав вдруг происходящее провокацией, но са-довник глухо произнес:

-- Это часть из того, что Саид Алимхан велел сохранить твоему отцу и мне до лучших времен -- мы с ним служили одному делу. Твой отец не Мумин, а Акбар-хаджа, благородный был человек, под страхом смерти не выдал меня -думал найти у его сына покровительство и защиту...

-- Почему вы решили, что я сын Акбара-хаджи?

-- Вы -- вылитый отец, как две капли воды, и даже справа на щеке у вас такая же родинка, и голос, и походка отца. Потом я ведь узнал, где вы росли, учились, все сошлось, и я не ошибаюсь. Если хотите, я подарю вам фотографию, где мы вместе с вашим отцом в летнем дворце Саида Алим-хана, -- при дворе эмира был личный фотограф, и жалованье он получал из моих рук...

Пулат Муминович ничего не отвечает, но от-ходит от двери и устало садится на диван у окна. Перед диваном стоит журнальный столик, и са-довник кладет на него кожаный мешочек с золо-тыми монетами.

-- Уберите, вы столько лет в моем доме и дол-жны знать -- взяток я не беру.

Старик сгребает мешочек с полированной сто-лешницы и торопливо прячет за пазуху. Пулат Му-минович еще долго сидит молча, но старик не спе-шит уходить и вдруг жалостливо говорит:

-- Видит Аллах, я не хотел бередить вашу душу, простите, но вы сами вынудили -- брали бы, как все, я бы смолчал. Отступать мне некуда -- сын, самый старший, а у него пятеро детей...

Старик говорит без нажима, но Махмудов чув-ствует -- шантаж, но кто за всем этим стоит? Орден Ленина словно жжет ему ладонь, мешает сосредо-точиться; мелькает мысль, что и дня не успел поно-сить награды. Но не зря он больше двадцати лет у власти, первый человек в районе; быстро берет себя в руки -- негоже расслабляться перед человеком, у которого в руках твоя тайна, так некстати выплы-вшая, -- ведь уже нет в живых Данияровой, еще раз выручившей бы его, и он говорит:

-- Я помогу вам не оттого, что вы якобы знали моего отца, а потому, что вы много лет проработали в нашем доме, в память Зухры помогу -- она вас очень любила, но... при одном условии...

Хамракул-ака от волнения нетерпеливо выпалил:

-- Согласны на любые условия...

Но Пулат Муминович уже владеет ситуацией:

-- Условия такие. Он должен погасить долг и в течение полугода покинуть район, переехать в другую область, документы о хищении будут у меня в сейфе, чтобы впредь он жил достойно и не за-пускал руку в государственный карман; второй раз я спасать его не буду, даже если вы будете уверять, что вы -- мой родной дядя.

Старик, пятясь спиной к двери, как некогда было принято при дворе эмира, рассыпаясь в благодар-ностях, покидает кабинет.

Пулат Муминович тогда задумался о преврат-ности жизни, о том, что радость и горе могут приходить в один час. Надо же, именно так ис-портить ему праздник! Он уже давно забыл о своих документах, где действительно вместо "Муминович" должно быть "Акбарович" -- не врал старик, так ему и объяснила Инкилоб Рахимовна, чтобы он помнил имя отца; правда, не сказала, что он был хаджа.

Последний раз об этом он рассказал Кондратову в институте, когда тот отговорил его идти в деканат, чтобы внести ясность в анкету. Нет, в последний раз он все-таки говорил не Сане, а будущему тестю, Ахрору Иноятовичу; спросил прямо, не повредит ли его высокому положению такой факт биографии зятя? На что отец Зухры только рассмеялся и сказал, что рад, что жених дочери -- сын достойных роди-телей, а на предложение обнародовать все-таки сей факт сказал: зачем, мол, ворошить старое -- сын за отца давно не ответчик.

И вот когда он достиг высот, забыл старую де-тдомовскую историю и Инкилоб Рахимовну, сжился со своим новым отчеством, объявился свидетель, знавший отца и его деяния. Неожиданный факт био-графии секретаря райкома, скрытый при приеме в партию, могли истолковать по-разному, конечно, есть у него враги и в районе, и в области, многие зарятся на район с отлаженным хозяйством -- на готовенькое всегда желающих хватает.

"А может быть, и не скрыл от партии?" -- поя-вилась потом спасительная мысль. Он же чисто-сердечно рассказал отцу Зухры о своей биографии, ничего не утаил, и про Инкилоб Рахимовну поведал, а Ахрор Иноятович ведь не просто коммунист, а коммунист над всеми коммунистами области, сек-ретарь обкома, участник нескольких съездов партии, депутат. Но только кто поймет Пулата Муминовича давно нет в живых всесильного Иноятова, еще ска-жут -- имел Ахрор Иноятович корыстную цель, скры-вая факт биографии Махмудова, потому что выдавал невзрачную дочь за перспективного молодого спе-циалиста, получившего образование в Москве. Се-годня он понимает, что нельзя партию отождествлять с тестем, но тогда казалось: признаться Иноятову -- значит признаться партии; думалось, он вечен, не-зыблем. Конечно, садовник знал, чей он зять, и оттого много лет молчал -- кто бы посмел бросить тень на мужа любимой дочери секретаря обкома...

Пулат Муминович не на шутку испугался: ка-залось, шла под откос вся жизнь, которую все-таки сделал сам, без Иноятова, и орден Ленина он считал заслуженно заработанным. Последние двадцать лет каракуль из его района на пушных аукционах Ев-ропы шел нарасхват, особенно цвета "сур" и "антик", а ведь это его заслуга -- он поддержал самоучку-се-лекционера Эгамбердыева и взял каракулеводство под контроль и опеку, когда кругом только о хлопке и пеклись. За валюту, за каракуль, за высокоэлитных каракулевых овцематок, что давало стране созданное им племенное хозяйство, как считал Пулат Муми-нович, представили его к высокой награде.

А теперь все находилось под угрозой. Пойти в обком и задним числом попытаться внести ясность в свою биографию -- вроде логичный ход, но Пулат Муминович знает, что это не совсем так -- изме-нилось что-то в кадровой политике за последние три года с приходом нового секретаря обкома в Заркенте. Направо и налево, словно в своем ханстве, раздает он посты и должности верным людям. Чув-ствует Пулат Муминович, что давно тот присмат-ривается к его крепкому району и не прочь бы при случае спихнуть его, да повода вроде нет, и авторитетом Махмудов пользуется у людей; донесли, что народ Купыр-Пулатом называет его. Нет, идти самому к Тилляходжаеву и объяснять давнюю ис-торию не следовало, можно было и в тюрьму уго-дить -- столько лет держал садовником бывшего со-служивца отца, расстрелянного как врага народа, да еще про золото придется рассказать -пойди докажи, что не брал из тайника Хамракула-ака ни одной монеты. А думает он так, потому что есть примеры, когда оговаривали ни в чем не повинных людей, не угодивших новому секретарю обкома.

С этого дня, радостного и горестного одновре-менно, в душе Пулата Муминовича поселился страх, ну если не страх, то пришла неуверенность -- он словно ощущал за собой догляд.

Кладовщик Рахматулла из райпотребсоюза, тихо погасив крупную растрату, продал дом и переехал с семьей в Наманган, а Хамракул-ака, живший по традиции с младшим сыном, по-прежнему работал у него в саду, но на глаза старался не попадаться, впрочем, это удавалось без особого труда: Пулат Муминович уходил рано, приходил затемно, но ра-боту садовника ощущал.

Прошло полгода, история эта начала забываться, стал он носить орден и даже привык к нему, хотя смутное предчувствие беды его не покидало. Нер-вное состояние не могло не отразиться на пове-дении, он стал раздражителен, появилась мнитель-ность: повсюду в словах и поступках окружавших его людей чудился подвох. Первой перемену в на-строении мужа заметила Миассар, но ей он объ-яснил причину переутомлением -- и правда, второй год работал без отпуска. Наверное, протянись ис-тория еще месяца два, Пулат Муминович не вы-держал бы, пошел если не в обком, то в ЦК и объяснился: как человек честный, он мучился от сложившегося положения. Понимал двойственное положение свое как руководителя и просто человека. Наверное, следовало уехать из этих мест или вообще отказаться от партийной работы по моральным при-чинам. Но что-то постоянно удерживало его от решительного поступка, парализовало волю. Мучила неопределенность судьбы садовника, если он пойдет в обком или ЦК. Ведь тот не только рассказал его тайну, но и открылся сам, и следовало отдать на-божного старика в руки правосудия за сокрытое золото, но от одной мысли, что Хамракул-ака по-падет в руки соседа Халтаева, Пулат Муминович приходил в ужас. Старик садовник назвал бы его предателем и проклял -- ведь не выдал сорок лет назад Акбар-хаджа, а сын...

Так крепко сплелось личное и государственное, долг и милосердие, что Пулат Муминович, откро-венно говоря, растерялся. Но ситуация разрядилась неожиданным образом: его пригласили в обком пар-тии на беседу с самим Тилляходжаевым. И выручил его тогда, вспоминает Пулат Муминович, начальник милиции Халтаев.

Часть III

Через год после разнузданной пьянки в доме секретаря обкома Пулат Муминович отдыхал у моря, в санатории "Форос", недалеко от Ялты. Прекрасная здравница закрытого типа находилась на берегу мо-ря, в роскошном саду. Рядом проходила граница, что весьма кстати для важных отдыхающих, и по-сторонних тут не было, одна вышколенная обслуга, контингент же однороден -- партийная номенклатура. Работают в своей среде, живут среди себе подобных и отдыхают также замкнуто, кастово.

Здесь он познакомился с одним высокопостав-ленным работником аппарата ЦК Компартии Ка-захстана, сдружились они при весьма любопытных обстоятельствах. Пулат Муминович на второй день после ужина одиноко стоял возле розария, разду-мывая, куда бы пойти, то ли в кино, то ли в бильярдную, когда к нему подошел этот самый че-ловек и поздоровался на чистейшем узбекском языке. Оказалось, он родом из Чимкента, где бок о бок давно, уже не одно столетие, живут казахи и узбеки.

Не успели они разговориться, как новый зна-комый вдруг сказал, вроде бы некстати:

-- Как велика сила дружбы народов, как она расцвела!

Пулат Муминович от неожиданности чуть не вы-ронил бутылку минеральной воды, что давали им на ночь. "Мне только пустой трескотни недоставало на отдыхе", -- подумал он, теряя интерес к импо-зантному товарищу и сожалея о знакомстве.

Но тот, умело выдержав паузу, продолжил:

-- Посмотрите, вон два якута -- они не спеша отправились в бильярдную. Вот шумные армяне столпились вокруг рослого мужчины в светлом костюме, а грузины расположились в той дальней беседке -- они облюбовали ее сразу; сейчас, навер-ное, кто-то принесет вино, и они будут петь гру-стные, протяжные песни -- хотелось бы попасть к ним в компанию. Дальше -- степенные латыши в галстуках чинно выхаживают на аллеях, их чуть меньше, чем армян и грузин; эстонцев прибли-зительно столько же, но пока они избегают тесных контактов и с латышами, и с литовцами -- я на-блюдаю за ними уже неделю. А вон украинцы -- их так много, что они держатся несколькими ком-паниями. Подобный расклад можно продолжить, но ограничусь, вы и сами все видите, остается -- Восток, Средняя Азия, вот я и присоединился к вам -- теперь и мы наглядно демонстрируем ве-ликую дружбу народов.

-- Не боитесь? -- спросил Пулат Муминович на всякий случай, словно осаживая того, страшась про-вокаций.

-- Нет, не боюсь, область национальных отно-шений -- моя профессия. Я доктор наук, крупный авторитет в республике.

-- Любопытно, в своих трудах вы излагаете по-добные же мысли?

-- Упаси господь, идеология -- одно, а жизнь -- другое. Мы, ученые, вроде соревнуемся, кто дальше уведет ее от реальности.

-- Ну, вы преуспели, доктор все-таки...

-- Не скажите, кто преуспел, -- уже академик, член-корр...

И оба рассмеялись.

Злой, острый ум оказался у нового знакомого; жаль, что цинизм уже съел его душу, подумал в первый же вечер Махмудов.

Нет, сегодня Пулат Муминович вспомнил К. совсем не из-за возникших в стране сложных на-циональных отношений, тогда даже сам К. при невероятном цинизме, наверное, не предполагал возможных событий в родной Алма-Ате. Никто, кроме самих армян и азербайджанцев, не знал и о существовании Карабаха. Кто мог предвидеть вол-нения на национальной почве в республиках При-балтики? А проблема языка, заостренная украин-скими и белорусскими писателями! Впрочем, эта проблема касалась и его родной республики, Уз-бекистана. А волнения крымских татар, требующих возврата на Родину...

Пулат Муминович вспомнил К. по другому по-воду. Работал тот в аппарате ЦК долго и собирался там просидеть до глубокой старости. Надежно, вы-годно, удобно -- даже лучше, чем в сберкассе, шутил таким образом сам К. За годы работы в аппарате, сменив несколько параллельных отделов, как никто другой, К. знал закулисную жизнь партийной элиты, высших эшелонов власти в республике. В том, что он умен, наблюдателен, ему трудно было отказать. Темой он владел -- по выражению самого К.

Конечно, постоянно общаясь, они не могли не обсуждать положение дел у себя в республиках, не говорить о своих лидерах, хорошо известных в стра-не, между которыми шло негласное соперничество во всем. Один из них остро переживал свое затя-нувшееся не по сроку кандидатство в члены По-литбюро -оба отдыхающих это хорошо знали.

Пулат Муминович, находившийся с прошлого года в щекотливом положении и человек куда более осторожный, чем К., больше слушал, мотал на ус, отдавал инициативу в разговорах товарищу из Ал-ма-Аты. Всякий раз, если беседа об Узбекистане приобретала остроту, он говорил:

-- Уважаемый К., что я могу знать из своего районного захолустья, мое дело: привесы, надои, центнеры, посевная, уборочная, тепло, газ, жалобы низов. Большая политика идет мимо нас...

Человек из Казахстана, наверное, догадывался, что Пулат Муминович уходит от разговора, но у каждого в жизни свои резоны, а время тогда еще располагало к откровениям. Впрочем, не исключено, что К. знал об Узбекистане гораздо больше, чем Махмудов, -- Чимкент всего в полутора часах езды от Ташкента.

Как бы то ни было, К. постоянно крутился возле острых и опасных тем, что не раз настораживало секретаря райкома с урезанными правами, но, види-мо, что-то жгло того изнутри, и он шел то ли к своей погибели, то ли к взлету, если, конечно, вре-мена изменятся. Рискованные они вели беседы.

Однажды по какому-то поводу у Пулата Муминовича вырвалось:

-- А у нас все дела, особенно кадровые, решает только первый -секретарей ЦК меняет по своему усмотрению.

К. задумчиво произнес:

-- Прекрасно -- сам решает проблемы.

Пулат Муминович вспылил:

-- Не пойму, все это похоже на беспринципность: то вы за коллегиальность, за партийную демокра-тию, то за ханское единовластие, что же тут хоро-шего?

К. не растерялся -- видимо, он ожидал такую ре-акцию.

-- Дело в том, мой дорогой курортный друг, что у нас республикой руководит не первый, а его помощник, -- вот что ужасно. Секретарями ЦК, де-путатами помыкает по существу авантюрист, казах-ский Гришка Распутин. Беспринципный и алчный человек, он даже личную почту Кунаева и политбюро вскрывает, -- какие могут быть тут государственные тайны...

-- Как -- помощник? -- Пулат Муминович не ве-рил своим ушам: скажи кто другой, он бы поднял того на смех, но К. знал, что говорил.

-- Да, да, помощник, самый простой, для полной объективности добавим еще одного человека, име-ющего на первого тоже огромное влияние. Некий полковник, начальник особого патрульного дивизиона ГАИ, сопровождающий хозяина республики по-всюду. Вот они вдвоем, опираясь на свои джузы, по существу и правят Казахстаном, хотя казахов в республике -- одна треть населения.

В тот вечер в "Форосе" Пулат Муминович долго анализировал сказанное К.; тот даже не взял с него слово, что разговор останется между ними, как за-ведено в подобных случаях. Но сомнения разреши-лись неожиданным образом: вспомнил, что однажды в "Правде", осенью 1964 года, -- он ясно видел раз-ворот третьей страницы, такое она произвела на него впечатление, -читал большую уничтожающую статью о казахстанском руководителе, о методах его правления: он просто во всех областях посадил род-ственников, друзей, людей из своего джуза, и все они назывались в газете пофамильно, хотя длинный список включал лишь секретарей обкомов, горкомов и должностных лиц на правительственном уровне.

И вот почти через двадцать лет, узнав от К. о новом витке правления хозяина республики, Пулат Муминович не удивился -- все сходилось.

Поразился он запоздало одному: как же после разгромной статьи (в прежнее время порядочные люди стрелялись или, как минимум, подавали в отставку) этот руководитель уцелел: все-таки "Прав-да" -- орган ЦК КПСС?

Странно, что такая логичная мысль никогда не приходила ему в голову раньше, а задумался он лишь в "Форосе", с подачи К. Ответ, конечно, нашелся, единственный и верный.

После выступления "Правды" через месяц в Кремле сменилась власть, Хрущева скинул Брежнев, личный друг Кунаева. Явилась новая догадка -- не причастен ли и сам казахстанский правитель к не-ожиданному падению Хрущева и взлету своего друга Леонида Ильича?

Но столь откровенный вопрос испугал Пулата Муминовича, и он схоронил его в душе. Он даже не посмел поинтересоваться на этот счет у К. -- тот наверняка прояснил бы ситуацию...

Но сейчас глубокой ночью во дворе своего дома ему уже не нужны были какие-то дополнительные разъяснения: ведь, читая о декабрьских событиях позапрошлого года в Алма-Ате, когда всплыло на поверхность все о первом секретаре ЦК и подтвер-дилось сказанное пять лет назад К. и о помощнике, и о полковнике, он знал даже такое, о чем вряд ли догадывался и сам К. На деле и соперничество с Рашидовым оказалось показным, на публику, -- ладили они между собой вполне. Установлено, что хозяин Казахстана отправил в Ташкент на воспи-тание своего племянника -- совсем в традициях хан-ского Востока. И племянник получил пост началь-ника общепита столицы -- возможно, привередливый читатель усмехнется: тоже мне, мол, пост. Но не следует торопиться с выводами: владыка знал, чем одаривал. Только один из подчиненных племянника, некий Насыр-ака, возглавлявший районный обще-пит в старом городе, за свои личные деньги по-строил под Ташкентом свинокомплекс стоимостью полмиллиона рублей. С размахом жил человек, не ждал решения Продовольственной программы, знал, что с лихвой окупит вложенное. Удвоил, утроил бы капитал, да времена изменились. Пришлось госу-дарству взять на баланс нигде не зарегистрирован-ный объект -- и такие подарки случаются.

Соревновались-то они в том, кто больше государ-ственных денег растранжирит, кто больше пыли пу-стит в глаза. Построил, например, Верховный в Таш-кенте баню в восточном стиле, причудливой архи-тектуры, так хозяин из Алма-Аты тут же отгрохал более современный и комфортабельный комплекс с банями, саунами, бассейнами, "Арасаном" назвал.

Надо отдать должное, ташкентский хан почти всегда опережал алма-атинского, но зато казахский хан строил роскошнее. Правда, по двум объектам Верховный перещеголял своего алма-атинского при-ятеля -- такого сказочного Дворца дружбы народов и роскошного филиала музея В. И. Ленина не только в Алма-Ате -- во всей стране не сыскать. Правда, ни тот, ни другой не считались с тем, что народу не хватает жилья, больниц, детских учреждений. По-пытался ташкентский хан затмить и прелести вы-сокогорного Медео, бросил силы и мощь на Чимган, да не успел.

Пулат Муминович все-таки вспомнил "Форос" по другому случаю, потому что там еще раз ре-шалась его судьба, его жизнь.

Нельзя утверждать, что после памятной ночи в доме секретаря обкома жизнь его круто измени-лась -- перемен даже Миассар не обнаружила, разве что чаще стал наведываться в дом Халтаев, но это отнесли за счет соседства. Его положение даже ук-репилось: Анвар Абидович не раз в официальных выступлениях ставил его район в пример, называл его хозяйства маяками в области. А в личных бе-седах и застольях открыто провозглашал Махмудова другом, примерным коммунистом.

За год Тилляходжаев пять раз посетил его район и все пять раз приходил к нему в гости домой, причем ни разу не зашел к Халтаеву, хотя ведал, что тот живет через дувал. Он знал, что в районах не только каждый шаг первого оценивается, а даже жест.

"Я должен поддерживать ваш авторитет", -- гово-рил он всегда Пулату Муминовичу.

Не ощущал Махмудов и назойливого опекунства Халтаева: может, выжидал, присматривался полков-ник, а может, за его спиной, от его имени что-то и делал -- ведь слух, что теперь он в друзьях с секретарем райкома, тоже пронесся в округе. Серь-езных стычек с ним Пулат Муминович не помнит, но под нажимом полковника пришлось отдать об-щепит района Яздону-ака. Через полгода появился еще один товарищ Яздона-ака, Салим Хасанович, из тех, что обедал тогда в чайхане махалли Сары-Таш, -- ему пришлось уступить райпотребсоюз. Хотя вроде и не выпускал Махмудов бразды правления из рук, но с каждым днем все больше и больше ощущал себя марионеткой. Это сознание мешало жить, чувствовать себя мужчиной, человеком, ком-мунистом, и вновь возникли мысли о самоубийст-ве -- иного выхода он не видел.

Пятый визит Анвара Абидовича в район и по-служил причиной очередной депрессии, и опять с мрачными намерениями он оказался в Крыму. Слу-чилось это за месяц до отъезда в "Форос".

Прибыл Тилляходжаев в район неожиданно, без предупреждения, и не один, хотя обычно его по-мощник ставил в известность о поездке своего шефа, давал указания насчет обеда, выпивки, советовал, кого пригласить за стол, а кого, наоборот, не допускать. Впрочем, секретарь обкома появился в тот злопа-мятный день даже без помощника; потом-то стало ясно, чем был вызван поспешный наезд гостей.

Прибыли они в "Волге" Акмаля Арипова -- тогда Пулат Муминович впервые и увидел воочию аксайского хана, хотя и слышал о нем много, слишком много. Белую "Волгу" эскортировала юркая машина защитного цвета, на манер военных джипов, и де-ржался джип чуть в отдалении, стараясь не лезть на глаза. И возле райкома пятеро из машины со-провождения стояли особняком, но не сводили глаз со своего хозяина. Рослые, крепкие мужчины, у одного на боку висела японская переговорная сис-тема, действующая в радиусе ста километров, а если внимательно вглядеться, можно было заметить, что они вооружены, впрочем, две автоматические вин-товки лежали на заднем сиденье, и чувствовалось, что их не таили.

Нукеры -- обычная свита Арипова, на этот раз малочисленная.

У Пулата Муминовича, увидевшего несколько смущенного Наполеона и державшихся в тени пла-тана сопровождающих людей Арипова, в первые ми-нуты сложилось впечатление, что аксайский хан за-скочил на минутку в Заркентский обком, вырвал Тилляходжаева из кресла и, не слушая его возра-жений, заставил ехать к нему в район.

Вот только -- зачем? Впрочем, скоро он догадал-ся, и догадка Пулата Муминовича оказалась абсо-лютно верной.

-- Ну, Пулат Муминович, с тебя причитается, какого гостя к тебе привез, знакомься, -- секретарь обкома пытался скрыть растерянность и оттого бод-рился, желал выглядеть в глазах Арипова могуще-ственным на территории своей области.

Плотный, коренастый человек, очень просто оде-тый, кривя усмешку, явно относящуюся к Наполе-ону, подал Махмудову руку и с достоинством сказал:

-- Арипов Акмаль. Много слышал о вас, Пулат Муминович, и о вашем преуспевающем районе. Еду в Назарбек по делам, по пути решил заглянуть к вам, а мой старый друг, Анвар-джан, ваш хозяин, вызвался меня сопровождать. Не обессудьте, что без приглашения, без предупреждения нагрянули.

-- Милости просим, -- Пулат Муминович широко распахнул двери райкома для незваных гостей, чув-ствуя, что визит ничего хорошего не сулит.

В кабинете то ли по рассеянности, то ли наме-ренно Наполеон занял кресло Пулата Муминовича, и секретарь райкома приткнулся сбоку стола, рядом с телефонами. Маневр не остался не замеченным Ариповым, и он снова усмехнулся. Очень вырази-тельная усмешка, она порою говорила больше слов и, по-видимому, означала: ну что ты передо мной пыжишься, хозяина области корчишь, коротышка пузатый.

Восточные люди сразу не приступают к делам, и никакой спешке нет оправдания -- традиции пре-выше всего, но Анвар Абидович и тут, желая взять разговор под контроль, не справился ни о здоровье, ни о детях, заговорил о племенном конезаводе, которому только полгода назад дал обкомовское "добро". Столь стремительное начало обескуражило даже Арипова, и он невольно переглянулся с Пулатом Муминовичем; опять усмешка скривила его губы, на этот раз она означала -- ну что с него взять, хам есть хам, если он даже о здоровье друга не справился.

Представляя Арипову Пулата Муминовича, Тилляходжаев рекомендовал его как одного из своих близких друзей.

-- Акмаль-ака, -- начал с места в карьер секретарь обкома, -интересуется твоим конезаводом, хочет чем-нибудь помочь, что-нибудь подсказать. Навер-ное, слышал, что у него в Аксае есть несколько сотен прекрасных лошадей, а полусотне из них, как говорят знатоки, цены нет. Повезло нам, что сосед решил взять над нами шефство.

"Отчего его вдруг на шефство потянуло?" -- мель-кнула тревожная мысль у Махмудова. На филант-ропа Арипов не походил; из того, что Пулат Му-минович слышал о нем, следовало вообще избегать контактов с этим человеком и радоваться, что на-ходишься не в орбите его интересов. И люди, со-провождающие его, на специалистов по коневодству не смахивают, за версту чувствуется -- лихие люди, днем, не таясь, с винтовками разъезжают, хотя и в штатском.

-- Ну, какой у нас конезавод, Акмаль-ака, мы же только начинаем. И десятой доли нет того, что у вас в Аксае в табунах пасется. Вот года через три, я думаю, нам будет чем похвалиться -- обяза-тельно выйдем на мировой рынок. А за предложение помощи спасибо. Готов послать к вам своих спе-циалистов и прежде всего взять на учет всех ваших элитных лошадей -- в племенном деле селекция глав-ное, -- ответил Пулат Муминович, давая понять, что на конезаводе гостям делать нечего.

Видя, что разговор принимает не тот оборот, Арипов строго посмотрел на Наполеона и вновь презрительно усмехнулся: мол, к чему эти реверан-сы, шефство -- чушь собачья, скажи честно, зачем приехали.

Напряжение, на миг возникшее в кабинете, раз-рядила секретарша, пригласила к чаю. Во внутрен-нем дворике райкома, в саду, накрыли стол. И за столом Арипов делал намеки секретарю обкома, что пора переходить в решительную атаку, а не ходить словесными кругами вокруг да около, но непонятно, почему Тилляходжаев так и не решился ничего ска-зать Пулату Муминовичу открытым текстом, а ведь он знал о цели приезда аксайского хана. Только уже вставая из-за стола, оправдывая свое малодушие, обронил нехотя:

-- И все-таки, Пулат Муминович, покажите нам, с чего начинаете, -- тайн от секретаря обкома у вас не должно быть.

На конезавод, расположенный в колхозе "Мос-ква", прибыли через полчаса. Когда входили на тер-риторию, Пулат Муминович заметил, что вслед за высокими гостями двинулись люди из джипа -- до сих пор они держались в отдалении.

Неожиданных визитеров встретил ветеринар и директор в одном лице Фархад Ибрагимов, извест-ный в прошлом не только в стране, но и за рубежом наездник. Увидев Арипова, он побледнел и укориз-ненно посмотрел на Пулата Муминовича: мол, что же ты меня не предупредил. Фархад поздоровался со всеми за руку, но Арипову руки не подал -- вроде как не заметил. Пулат Муминович увидел, как от гнева пятнами покрылось лицо аксайского хана, но сдержался хан, затаил обиду.

Пять лет назад Арипов приглашал Фархада к себе на работу, на такую же, что и у Пулата Му-миновича, но Ибрагимов, пробыв две недели в Ак-сае, несмотря ни на какие уговоры, щедрые посулы и угрозы, ушел, сказав: я холуем не могу служить и за полторы тысячи рублей -- такую ставку опре-делил ему аксайский хан. Крепко они повздорили тогда в конюшне, где стояли любимые лошади Акмаля-ака. Арипов привычно замахнулся плетью, как делал много раз на дню, хотел ударить строптивого Ибрагимова, да не вышло -- перехватил Фархад плетку, сломал ее и бросил в денник к необъез-женной лошади. Поздновато вбежали телохранители, успел испортить настроение Арипову бывший на-ездник, сказал все, что о нем думает, но бока Фархаду крепко тогда намяли -- с месяц валялся в больнице.

"Не в больницу его надо было отправить, а в мою подземную тюрьму и приковать цепью к ре-шетке", -- зло подумал Арипов, не ожидавший встре-тить здесь своего бывшего конюшенного.

Медленно двинулись вдоль денников, молодняк шарахался, косил глазами, неожиданно ржал -- та-кого количества людей в конюшне они не видели. Фархад особенно оберегал эту ферму, боялся любой инфекции, не любил, когда подкармливали довер-чивых скакунов, -- здесь стояли лучшие лошади, его надежда.

Тилляходжаев на конезавод приехал впервые и теперь вроде сожалел, что не может сам представить высокому гостю свое хозяйство, но по привычке шел впереди и отделывался восторженными сло-вами:

-- Смотри, Акмаль, какой красавец!

Или:

-- Вот это жеребец, настоящий Буцефал!

Но Арипов не слышал никого, забыл даже про Фархада, взгляд его тянулся вперед. Как только про-шли в глубь конюшни, он обогнал Наполеона и чуть ли не бегом кинулся вдоль свежевыкрашенных денников.

-- Вот он, Абрек! -- закричал вдруг радостно и, не дожидаясь торопившегося вслед секретаря обкома, вошел в стойло к знаменитому Абреку.

Фархад, державшийся рядом с Пулатом Муминовичем, не ожидал от гостя такой прыти и невольно крикнул:

-- Выйдите немедленно из клети, Абрек в не-дельном карантине!

Но Арипов уже ничего не слышал, он гладил шею гнедого красавца и шептал как одурманенный:

-- Абрек, милый, конь мой золотой, я нашел тебя.

И странно: строптивый Абрек склонил к нему изящную шею и терся нежной губой о лицо Арипова.

-- Признал, признал меня сразу! -- ошалело завопил Арипов, как только все собрались у денника.

Фархад попытался войти вслед за Ариповым в клеть, но Пулат Муминович, почувствовав недоброе, ухватил Ибрагимова за руку и удивился, как трясло от волнения бывшего жокея.

Прошло пять минут, десять. Арипов, словно забыв про людей, разговаривал с Абреком. Анвар Абидович обратился к Акмалю-ака раз, другой, но тот никак не прореагировал, а войти в стойло к Абреку, как вошел Арипов, не решался -слышал, что Абрек не совсем управляемый жеребец, боялись его даже конюхи.

Пока все наблюдали, как гордый Абрек ластится к незнакомому человеку, люди из джипа подошли вплотную к деннику, и Арипов, неожиданно повер-нувшись, приказал:

-- Уздечку мне!

Кто-то из сопровождающих услужливо подал не-обыкновенной красоты уздечку, тяжелую от сереб-ряных шишаков и ярко-красных полудрагоценных камней.

-- Нравится? -- спросил Арипов, все еще продол-жая играть с Абреком, и конь как бы согласно кивнул головой и легко дал возможность взнуздать себя.

Люди в проходе конюшни аж ахнули -- Абрек не был так покорен даже с конюхами, выхаживав-шими его с рождения. Удивительную власть и по-нимание лошади демонстрировал Арипов -- навер-ное, он с ними ладил лучше, чем с людьми.

Фархад, завороженный, как и все, наблюдал сцену в деннике и удивлялся поведению Абрека: он-то знал знаменитого ахалтекинца другим.

Но когда хозяин Аксая стал выводить лошадь под уздцы из стойла, Фархад словно скинул оце-пенение гипноза и, вырвав руку из руки секретаря райкома, кинулся навстречу с криком:

-- Не дам!

Раскинув руки, он прикрыл собой дверь денника, не давая Арипову возможности выйти с конем. Все случилось так неожиданно и всех так размагнитила сцена игры Арипова с Абреком, что телохранители аксайского хана замешкались. Опомнились они только тогда, когда Арипов сам с силой толкнул в грудь Фархада и приказал:

-- С дороги, собака!

Но Фархад и не думал выпускать незваного гостя с конем. Арипов увидел те же пылающие гневом глаза, как и пять лет назад, когда избивали бывшего чемпиона в Аксае.

-- Что же вы стоите, уберите этого сумасшед-шего конюха с дороги!

И нукеры втроем навалились на Фархада сзади.

Не успел Арипов сделать с Абреком и десяти шагов к выходу, как Фархад, разбросав державших его людей, вырвался и, догнав коня, вцепился в уздечку:

-- Нет, Абрека ты для своей прихоти не полу-чишь, конь принадлежит государству!

-- Какому государству? -- переспросил Арипов вполне искренне, не понимая настойчивости Фархада. И вдруг он в мгновение налился злобой. Лицо вновь пошло красными пятнами -- видимо, вспомнил свое унижение, когда этот конюх, лошадник, полчаса назад не подал ему руки, и неожиданно для всех окружа-ющих он ударил плетью, которую никогда не вы-пускал из рук, Фархада прямо по лицу. Страшной силы удар рассек бровь и затронул левый глаз -Фархад невольно прикрыл глаза ладонью, а обезу-мевший от злобы аксайский хан продолжал стегать его плетью. Первым кинулся спасать директора ко-незавода Наполеон -- он ближе всех находился к вы-сокому гостю, но Арипов резко оттолкнул секретаря обкома: мол, не вмешивайся не в свои дела. Тилляходжаев знал, что в гневе тот может забить человека до смерти, и вновь попытался остановить разошед-шегося любителя чистопородных скакунов.

-- Ах, и ты, оказывается, заодно с ним, -- вдруг взъярился гость и ударил плетью Анвара Абидовича, да так сильно, что пиджак на его плечах с треском лопнул, и тут уж распоясавшегося хана сгреб в охапку Пулат Муминович.

Страшная, жуткая до неправдоподобия сцена...

Откровения К., из которых следовало, что даже такой большой человек, как Кунаев, член Политбю-ро, первый секретарь ЦК огромной республики, вы-ходит, марионетка в руках помощника-авантюриста и полковника из ГАИ, сняли напряжение с души -- мысль о самоубийстве пропала окончательно. "Что я хочу изменить, чего добиться, -- рассуждал он в ту бессонную ночь под шум штормящего моря, -- если люди выше меня, проповедуя одно, живут и думают совсем иначе".

Конечно, он, как и всякий другой человек, жи-вущий в республике и мало-мальски соприкасаю-щийся с рычагами власти, слышал об Арипове. Но все казалось таким бредом, нелепицей, что не хо-телось верить, да и мало походило на правду. Го-ворили, что однажды в Аксай не пустили нового секретаря обкома партии. Такие же парни, как те из джипа, спросили у шлагбаума:

-- Кто такой, зачем, с какой целью? -- хотя об-комовская машина с тремя гордыми нулями гово-рила сама за себя.

Пришлось секретарю обкома, как мальчишке, объяснять, кто он такой и по какому поводу едет в Аксай. Но и доклад и предъявление документов ничего не решили.

-- Езжай, дядя, домой и запомни: к нам ездят только по приглашению, а сегодня Акмаль-ака за-нят, велел не беспокоить.

Так и уехал хозяин области, член ЦК, депутат Верховного Совета СССР несолоно хлебавши.

Через несколько дней произошла еще одна стыч-ка с владыкой Аксая, и секретарь обкома собрал экстренное бюро, пригласил строптивого директора скромного агропромышленного объединения, чтобы поговорить как коммунист с коммунистом. Про-ждали члены бюро обкома час, другой -- нет Акмаля Арипова; послали начальника областной милиции, генерала, и тот вернулся ни с чем: и генерал не указ. Тогда секретарь обкома написал собственно-ручно грозную записку и послал нового гонца. Через час записка вернулась назад -- на обратной стороне малограмотный хан последними матюками отматерил партийного лидера области, обозвал щенком и дал срок угомониться: мол, в противном случае он за его жизнь не ручается.

Как мог поверить в такое нормальный человек! Не верил и Пулат Муминович. Сейчас, когда на-ступил час возмездия за развал, растление партии и народа, выясняется, что ничего не придумано, ни одной детали, все, к сожалению, так и было.

Многое теперь выясняется, становится достоя-нием гласности, но даже доказанное, появившееся в прессе, кажется диким, абсурдным, ирреальным. Как старались перещеголять друг друга Тилляходжаев и Арипов, на что только не пускались!

Например, об аксайском хане не создали худо-жественного произведения, а о Наполеоне успел вый-ти в республике роман и на узбекском и на русском языках. И отдельным изданием, и в двух журналах, да и в Москве в одном уважаемом издательстве очень старались угодить, спешили, да не успели на какой-то месяц -- арестовали Анвара Абидовича, и тираж пошел под нож. Очерки в газетах, журналах, пожалуй, в счет не шли -- разве только в крупных изданиях в Москве за эти материалы платили щедро. Одной бойкой журналистке за дифирамбы аксайский хан подарил бриллиантовое кольцо. Хотя и щедрым казался Акмаль-ака борзописцам, бухгалтерию на всякий случай он вел четко: где куплено, что куп-лено, когда и кому подарено, за какие услуги, и счет из магазина подклеивался. Сохранился товар-ный чек и на бриллиантовое кольцо для персональ-ной журналистки.

Но зато фильм о себе Арипов снял раньше, чем заркентский секретарь обкома. Постарались узбекские кинематографисты на славу: чего стоит одна крутая сцена, когда в пургу прямо в пропасть гонят отару, а аксайский хан, якобы спасая народное добро ценой своей жизни, стоит на краю обрыва и успевает ух-ватить одну обезумевшую овцу. Впечатляет сцена! Правда, документалисты не показывают отару, спе-циально загнанную в пропасть для выразительности кадра. Снимали четыре дубля -- Акмаль-ака никак не мог эффектно ухватить бедное животное. Но в конце концов, когда от отары остались рожки да ножки, нужный кадр получился -- сам Феллини по-завидовал бы!

Долго не мог успокоиться Наполеон, узнав, что и на экране запечатлел себя Арипов, и срочно стал искать подходы к кинодеятелям в Ташкенте. Но не тут-то было: вежливо, но отказали. Наверное, Ак-маль-ака позаботился, чтобы не рекламировали кон-курентов. Но не зря Анвар Абидович три года учился в Москве -- помогли друзья: прикупленные на деньги Верховного, вывели на студию Министерства обороны.

"Это тебе не местная ариповская самодеятель-ность", -- похвалялся Тилляходжаев приятелям. И фильм заказал о себе более интеллектуальный: не стал загонять баранов в пропасть, хотя кто-то подал идею, в пику Арипову, гнать в ущелье табун лошадей. Но кони не овцы, могли и затоптать, потому и при-шлось отказаться, хотя Наполеон и очень сожалел. Сценарий написала Шарофат, и весь фильм озвучен ее стихами -- хорошо дал заработать своей любовнице Анвар Абидович, опять же за счет государства.

Если узбекские кинематографисты, не уложив-шись в смету, получили щедрое финансирование аксайского хана, то секретарь обкома себе этого позволить не мог. Он просто-напросто снял 287 тысяч, отпущенных области на культуру для сель-ских жителей, и финансировал фильм о себе, назвав его скромно "Звезда Заркента". Хлопкоробы, у ко-торых украли почти триста тысяч, не успели увидеть киношедевра Шарофат -- единственными его зрите-лями оказались следователи по особо важным делам из Прокуратуры СССР, занявшиеся художествами секретаря обкома.

Пулат Муминович хорошо знал, да и кто этого не знал, что и Тилляходжаев, и Арипов -- люди, при-ближенные к Верховному: они часто встречались, и, как утверждала молва, он чуть ли не ежедневно го-ворил с ними по телефону. Отчего же оказался так слеп и глух "отец нации" -- ведь он еще считался и "инженером человеческих душ", слыл известнейшим романистом, его книги роскошно издавались мил-лионными тиражами. Да потому, вероятно, что сам мало чем отличался от соревнующихся вассалов, но у него, надо отдать должное, и уровень был выше, и масштабы иные, государственные.

Поднаторев на приписках хлопка, он не гнушался втирать очки на чем угодно. Нужно было к какой-то дате рапортовать о пуске обогатительной фабрики в Ангрене, где запланирована и линия по добыче золота, -- он и рапортовал. Правда, карьеры для ком-бината только закладывались -- не беда: привезли тайком из Марнжанбулака два состава руды и от-лили к юбилею килограммов десять золота.

Красивая пирамида высилась на столе президи-ума в день открытия -многие глаз не могли ото-рвать, бдили и люди из госхрана.

После пышных речей вручили им опечатанный "дипломат", загруженный кирпичами, а золото пода-рили "отцу нации" на память. Из того золота Вер-ховный заказал искуснейшему ювелиру по особым чертежам две театральные сумочки. Специалисты оце-нили работу кудесника по сто тысяч каждую. Одну сумочку секретарь ЦК подарил жене вождя, а другую собственной супруге -дарить так дарить! Эксперты утверждают, что ни у Екатерины II, ни у королевы Англии подобного ридикюля не было, -- знай наших!

Слышал Пулат Муминович вести и пострашнее о художествах Наполеона и Арипова и опять же не принимал на веру: уж слишком смахивало на байки о диком Западе, да и прослеживался почерк итальянской мафии, хотя присутствовал и местный колорит.

Рассказывают, что некий Абрам Ильич, препо-даватель одного из вузов республики, частенько по-падал в вытрезвитель, -- имел он слабость к спирт-ным напиткам. Человек тихий, интеллигентный, он исправно платил за милицейский сервис, не дебо-ширил. Иногда обходилось и без штрафа -- звонили из высоких инстанций, и загулявшего доцента на той же машине, с почетом, доставляли домой. Но с годами у доцента стал портиться нрав.

-- Знаете, кто я такой?! Узнаете -- ахнете! -- стал говорить он своим старым знакомым, работникам медвытрезвителя, знавшим преподавателя как род-ного: и какое белье он носит, и какие носки пред-почитает, и чем похмеляется по утрам.

Однажды пожилой майор, начальник этого спец-учреждения, устав уговаривать расшумевшегося Аб-рама Ильича, сказал: ну ладно, расскажи нам, кто ты.

Абрам Ильич, поддерживая одной рукой спада-ющие штаны, ремень на всякий случай там отби-рают, ткнув в потолок указательным пальцем с мас-сивным перстнем, гордо произнес:

-- Я двадцать четыре раза доктор наук и сорок восемь раз кандидат!

Двадцатичетырехкратному доктору наук майор самолично налил рюмочку из личных запасов и уложил спать.

В следующий раз Абрам Ильич вновь стал до-казывать, кто он, и снова майор согласился выслу-шать распетушившегося клиента -- выговорившись, доцент шел мирно спать.

Так случалось несколько раз подряд, но каждый раз Абрам Ильич набавлял себе число докторских степеней, и майор однажды, не выдержав хвастов-ства, пренебрежительно махнул рукой и сказал:

-- Меньше надо пить, Абрам Ильич: прошлый раз вы говорили, что двадцать шесть раз доктор наук, а сегодня уже двадцать восемь!

Как взорвался тут обычно спокойный доцент!

-- Да, -- сказал он, -- за эти три месяца по моим докторским диссертациям защитилось двое, оттого и двадцать восемь! -- И, словно протрезвев от гнева, назвал темы диссертаций и кто по ним защитился.

Диссертации у Абрама Ильича оказались самые разные, но в основном по обществоведению -- пре-валировала тема дружбы народов, варьировалась она в семидесяти вариантах. Имелись и труды по ли-тературоведению: положительный герой современной прозы, поэзии, драматургии, или тема труда в прозе, поэзии, драматургии, или национальный характер в прозе, поэзии, драматургии.

Отдельную полку занимали докторские и кан-дидатские диссертации по произведениям Верхов-ного, но эти труды Абрам Ильич давал не всякому -стоили они дороже всего.

В огромной, довоенной постройки, квартире до-цента две комнаты до потолка были уставлены дис-сертациями на все случаи жизни, все -- строго по темам, одних каталогов насчитывалось двадцать че-тыре. Надежный, не знающий перебоя и простоев научный конвейер. Если требуемая диссертация от-сутствовала у Абрама Ильича, он тут же связывался с коллегами по научному бизнесу в Москве, Ле-нинграде, Киеве, Тбилиси, Новосибирске, и научный труд через неделю приходил авиабандеролью. Фирма работала четко, оперативно.

Такие разговоры возникали несколько раз, и ос-торожный майор вынужден был предупредить тех людей, о чьих научных трудах ведутся любопытные дискуссии в вытрезвителе. Абраму Ильичу жестко посоветовали держать язык за зубами, и доцент не только замолчал, но с год не попадал в гости к майору. Но потом опять случился какой-то срыв, и все повторилось снова, и на этот раз Абрам Ильич распинался друзьям-собутыльникам по па-лате о докторской, написанной за секретаря обкома; хвастнул, что от него же поступил заказ на док-торскую для жены начальника ОБХСС области ко дню ее рождения.

Через день после того, как тридцатикратный док-тор наук упомянул о диссертации Наполеона, его сбил тяжело груженный самосвал. Машину со щеб-нем оставили на месте преступления. Пулат Муминович знал подробности трагедии, потому что грузовик оказался угнанным из гаража автобазы его района. То, что машину угнали специально для убийства, у следователей сомнения не вызывало, настораживало другое: почему не нашли транспорт поближе или в самом Заркенте. Очень деятельное личное участие в расследовании преступления при-нимал полковник Халтаев, но угонщика-убийцу так и не нашли. В конце концов, как и рассчитывали, списали смерть на дорожно-транспортное происше-ствие и на то, что Абрам Ильич, как обычно, был пьян, хотя вдова уверяла, что он уже три дня не брал в рот спиртного, страдая болями в желудке. Боли болями, но экспертиза установила наличие алкоголя в крови и желудке погибшего, могли и влить бутылку водки -- типичный прием, когда со-вершают преднамеренный наезд...

Ночь подходит к концу. Пулат Муминович знает, что сегодня уж точно не уснуть, не пытается он даже прилечь, собираясь встретить своего шофера Усмана бодрствуя. Он хочет переключиться на се-годняшние дела в колхозе "Коммунизм": решили на горных склонах у Карасу, неподалеку от его любимого моста, разбить тридцать гектаров виног-радника -- семья Ахмаджановых просит сдать ей эту землю в аренду на десять лет, а руководство хо-зяйства противится: заранее подсчитало, какие боль-шие деньги заработают арендаторы, если дело пойдет у них на лад. А оно наверняка пойдет, потому что жив еще дед Ахмаджановых, Бозор-ака, крепкий восьмидесятилетний старик. Чудом он сохранил у себя во дворе какой-то редкий и урожайный сорт лозы. Кроме него, пожалуй, в районе из-за хлопка и не осталось настоящего виноградаря, а отец и дед самого Бозора-ака испокон веку славились в крае богатыми виноградниками.

Пулат Муминович считал долгом лично поддер-жать многодетную семью Ахмаджановых: и лозу возродить в районе, и людям дать почувствовать утраченное чувство хозяев земли. Туго идет арен-дный и семейный подряд в районе: не верит народ из-за бесконечных шараханий, что очередная затея всерьез и надолго. Говорят, мы своим потом и мозолями поднимем вам бросовые земли, взрастим сады, огороды, бахчи, виноградники, пастбища, а вы тут как тут -- опять что-нибудь придумаете и отберете ее в общее пользование, на готовенькое аппетиты у вас хоть куда. Наконец решилась семья взять неудобья, и опять препятствия чинят, делят заранее шкуру неубитого медведя. Приезжал к нему в райком сам Бозор-ака с жалобой, долго о жизни беседовали, и не только о виноградниках, даже об Афганистане поговорили.

Но сейчас мысли секретаря райкома на семье Ахмаджановых не задерживаются, хотя его очень волнует семейный подряд. Не хочется думать и об Афганистане, и об "афганцах", что придут домой со дня на день. В районе ждут возвращения две-надцати парней. Он вчера с военкомом обсуждал, как торжественнее встретить ребят. Есть среди них и сержант, награжденный двумя боевыми орденами, на него очень рассчитывает Махмудов. Нынешний секретарь райкома комсомола ни рыба ни мясо, одно на уме -- сделать партийную карьеру, лезет все время на глаза, но Пулат Муминович видит его насквозь, хватит ему одного Халтаева.

-- Халтаев... -- невольно произносит вслух Пулат Муминович и внезапно, словно дуновением холод-ного ветра, прерывается ход воспоминаний. Секре-тарь райкома как бы вновь осматривает ночной сад, высокое звездное небо над сонным поселком. Взгляд его бесцельно блуждает по темному двору и упирается в распахнутую настежь дверь летней кухни. Мрачная тень могучего дуба уже отступила далеко и покрыла собой бетонный сарай и часть малинника. Кухонная дверь, освещенная лунным светом, наталкивает на мысль о чае, и он торопливо поднимается с айвана и направляется к газовой плите. Он смотрит на голубое пламя и пытается сосредоточиться на делах в колхозе "Коммунизм", но мысль о полковнике Халтаеве не покидает его, и теперь он уже вполне осознанно произносит вслух: -- Халтаев... Халтаев...

Да, Пулат Муминович знает немало о начальнике милиции, многое он сам рассказал, то ли желая придать себе вес, значимость, то ли желая показать, насколько близок он с секретарем обкома. Одного не знал Пулат Муминович: чем же все-таки был обязан тот полковнику -- об этом Халтаев не рас-пространялся даже по пьянке. Пытался Пулат Му-минович выведать тайну не раз, но сосед всегда ловко уходил от ответа, ибо и пьяный понимал, что этим подпишет себе смертный приговор. О не-которых делах полковника Махмудов запоздало уз-навал по судебным и газетным материалам. Нет, в них не указывалось на прямое участие Халтаева, но Пулат Муминович теперь не сомневался, что то там, то тут сосед прикладывал руку.

Наполеон, хотя и не переводил Халтаева в Заркент, но услугами полковника пользовался регу-лярно -- ему он доверял больше, чем кому-либо из работников органов, ценил он его даже выше, чем свояка, начальника ОБХСС Нурматова. Может, он специально не забирал Халтаева в центр, потому что район был под рукой, всего в каких-нибудь пятидесяти километрах от Заркента, и полковник почти через день бывал у своего патрона. Скоро в крае все знали, что рядовой полковник из района наделен особыми полномочиями.

Только Халтаеву доверял Анвар Абидович обха-живать московских гостей, понимая, что упустил дружбу с влиятельным зятем самого вождя, гене-ралом Чурбановым, -- тут надо признать, что каратепинский коллега опередил его. Теперь-то Наполеон внимательно следил за прибывающими из Москвы гостями. Он даже принял по-царски министра рыб-ной промышленности, хотя, казалось бы, зачем ему, сухопутному владыке, хозяин морских просторов. А так, на всякий случай: сегодня рыбой командует, а завтра, глядишь, в народном или партийном кон-троле будет кресло занимать -- тогда уж дружбу за-водить будет поздно.

Принять -- одно, но главное -- дать крупную взят-ку, маскируя ее под народный обычай, традиции, и тут полковник оказался непревзойденным масте-ром. Он придумал простой и безотказный ход, ко-торый вроде не ставил в неловкое положение и тех, кто давал, и тех, кто брал, тем более что оставлял лазейку в случае отказа от денег.

В золотошвейных мастерских Бухары полковник заказывал десятками роскошные парчовые и бар-хатные халаты, шитые золотом, непременно с глу-бокими карманами. В халат обряжали открыто, при-народно -- вроде отказаться неудобно, а в кармане лежала банковская упаковка купюр разного досто-инства -- давали по рангу. Союзному министру по-лагалась самая крупная, из сторублевок.

Несколько лет спустя, когда рыбный министр будет держать ответ за свои прегрешения, он при-знается во многих взятках, исключая бакшиш из Заркента. Он был уверен, что ход полковника Халтаева гениален и недоказуем, но и люди, ведшие дознание, были не глупее начальника милиции из Узбекистана. Очень удивился бывший министр, ког-да ему предложили вернуть в казну десять тысяч из Заркента. Он клялся, что с тех пор ни разу не надевал роскошный халат -повода, мол, не было, и оттого не проверял карманы. Вернувшись домой, жуликоватый министр позвонил следова-телю: мол, действительно есть пачка сторублевок, и завтра он ее сдаст в банк и принесет квитанцию. Хотя, конечно, те деньги он давно изъял из халата.

Давал Наполеон Халтаеву и более деликатное поручение, связанное с просьбой Верховного. Тому частенько нужно было проследить за своими про-тивниками в Москве или на отдыхе -- на курортах собирали в основном компромат. Обращался Вер-ховный в таких случаях не только к Анвару Абидовичу, но и к аксайскому хану Акмалю Арипову -- тот имел настоящее сыскное бюро, и компромат на людей, представляющих интерес, он копил и без просьбы секретаря ЦК.

К Анвару Абидовичу Верховный обращался в тех случаях, когда не хотел, чтобы аксайский хан знал о его интересах. Что касалось Москвы, он больше доверял Анвару Абидовичу, знал, что у Тилляходжаева есть друг Артур Шубарин -- хозяин те-невой экономики в крае, человек, для которого не было невыполнимых задач.

Просьбы Верховного секретарь обкома адресовал лично Шубарину -- его люди по уровню были на-много выше халтаевских, да и в Москве Японец, как называли в деловом мире Шубарина, имел много друзей, и просьбы первого выполнялись особо тща-тельно: к отчету всегда прилагались снимки, маг-нитофонные записи.

Хоть и редко, но приходилось Наполеону в ин-тересах дела стыковать Шубарина с Халтаевым, хотя Тилляходжаев догадывался, что те не питали вза-имных симпатий и полковник с удовольствием вы-потрошил бы Артура Александровича, если бы знал, что Шубарин ему по зубам.

Пулат Муминович возвращается с чайником на айван и вдруг почему-то вспоминает тот далекий день в гостинице обкома, когда к нему впервые в дверь постучал Халтаев.

-- Будь проклят тот час! -- вырывается у Махмудова, ибо с этой памятной ночи у него начался иной отсчет жизни. Как ему хочется, чтобы не было в его судьбе той пятницы, когда смалодуш-ничал, желая сохранить кресло, связал себя по ру-кам и ногам и продал свою душу.

Продал душу -- такое впервые приходит ему в голову. Но тут же является новая мысль: а не раньше ли ты лукавил со своей совестью -- как быть с Но-рой, с учительницей Данияровой, со своей женить-бой на Зухре?

"А что я мог потом сделать?" -- думает он о последних годах, когда фактически потерял контроль над районом, отдался обстоятельствам, чтобы со-хранить жизнь, партбилет. Но ведь кругом такое творилось! Сегодня многим облеченным властью людям задают вопрос: а где же вы были, куда смотрели? Но даже обладатели самых высоких по-стов не могут дать вразумительного ответа, говорят, что находились под гипнозом власти, обаяния, не-погрешимости "отца нации".

Сейчас то со скамьи подсудимых, то со страниц печати звучат робкие и запоздалые раскаяния, скорее похожие на оправдание: мол, меня заставляли. За-ставляли, и еще как! Некоторых бедных председа-телей колхозов в собственных кабинетах секретари райкомов держали в углу с трехпудовыми тяжестями на спине, наказывали словно нашкодивших учени-ков, унижениями, угрозами и побоями выколачи-вали согласие на приписки. Все так. Но и собст-венного самодурства, не санкционированного Вер-ховным, на которого нынче все ссылаются -- какой с мертвого спрос! -- хватало с избытком.

Миассар однажды улетала прямым рейсом из Каратепа в Москву. Вылет в полдень, жара на сол-нцепеке за шестьдесят градусов, самолет подали вов-ремя, провели посадку, а взлета нет и нет, как нет и никакого объяснения, что стало уже традицией Аэрофлота: то полное молчание, то обман. Духота, невыносимая жара, люди обливаются потом, с не-которыми обмороки, сердечные осложнения, и только через час и пять минут в салоне появляется молодой мужчина лет сорока с элегантным "дипломатом", по внешнему виду явно житель большой столицы. Он не торопясь усаживается на свое место в первом салоне, и самолет взмывает в небо. И всем без объяснения Аэрофлота становится ясно, почему их томили столь долго, -- значит, важная птица.

Сосед Миассар по креслу, оказывается, знал за-поздалого пассажира и, чувствуя ее возмущение, подсказал, что тот -- научный руководитель одного аспиранта, сына каратепинского секретаря обкома. В Москве, пока дожидалась багажа, Миассар не вы-держала, подошла к молодому профессору и без обиняков спросила: не стыдно, что из-за вас му-чилось двести с лишним человек.

Москвич извинился перед Миассар и, прежде чем объяснить свое опоздание, неожиданно поклял-ся, что больше никогда не приедет в Среднюю Азию. Оказывается, в день отъезда хозяин области при-гласил научного руководителя своего сына домой, в гости. Стол накрыт, гость в доме, а секретарь обкома неожиданно задержался на работе, не явился к назначенному часу. И все же за три часа до отлета сели за богатый дастархан, гость успел и выпить, и закусить, и в подходящий момент на-помнил, что ему пора и честь знать, пошутил, мол, Аэрофлот ждать не будет. Возможно, хозяину дома не понравилась мысль о самостоятельности, суве-ренности Аэрофлота, а может, еще какие резоны имелись, он сказал: пока не отведаете плов в моем доме, не отпущу, а самолет, хотя и не арба, все же подождет. И тут же позвонил начальнику аэро-порта, приказав не отправлять московский рейс без его уважаемого гостя.

Другой случай самодурства тоже связан с Аэро-флотом, и свидетелем ему стал сам Пулат Муминович.

Однажды в обкоме проходило какое-то совещание хозяйственников, куда на всякий случай пригласили всех нужных и ненужных. И когда в алфавитном порядке зачитывали список руководителей предпри-ятий, не оказалось одного начальника небольшого строительного управления.

Как взъярился Наполеон: мол, что такое, за-знался, и обком не указ, хотя ему объяснили, что тот вылетел в Ташкент на совещание в трест, к своему непосредственному руководству. Узнав, что самолет недавно поднялся в воздух, он, как и каратепинский хан, позвонил в аэропорт и приказал завернуть рейс обратно, хотя пассажиры уже под-летали к Ташкенту. Мало того, что завернул самолет обратно, выслал в аэропорт начальника областной милиции, чтоб тот лично доставил в обком ослу-шавшегося инженера. Правда, привели неудачливого авиапассажира на совещание без наручников, но когда полковник милиции рапортовал о выполнении задания, секретарь, указывая пальцем на несчастного начальника управления, объявил залу:

-- Так будет доставляться каждый, кто станет отлынивать от совещаний в обкоме. Из-под земли достану!

Тешились властью и вседозволенностью всласть, и никто эти дикости не навязывал.

Ну ладно, изощрялся Тилляходжаев -- как-никак секретарь обкома, человек, обладавший реальной властью; то же самое можно сказать и о каратепинском хане, оба -- люди, высоко стоящие на ле-стнице партийной иерархии. В тщеславных мечтах они, наверное, видели себя на месте "отца нации", своего покровителя. У них в руках находился ог-ромный хозяйственный, партийный, правовой ап-парат. Может, опьянение вседозволенностью и тол-кало на бессмысленное сумасбродство и произвол, называемый на лагерном жаргоне "беспределом"?

Можно было понять или хотя бы объяснить по-ступки самого "отца нации": люди на таких постах, тем более на Востоке, всерьез уверены -- им все дозволено. Ведь недавно Пулат Муминович сам про-читал в одной из центральных газет высказывания одного из бывших секретарей ЦК Айтмурова; тот прямо заявил: мы были уверены, что люди нашего круга неподсудны, в чем бы ни провинились. Но как мог так высоко взлететь неуч, бывший учетчик тракторной бригады, руководитель небольшого хо-зяйственного объединения?

Пулата Муминовича, всю жизнь проработавше-го в глубинке и обремененного хозяйственными заботами, более всего поражал невероятный взлет Арипова, его неограниченная власть в республике. Однажды в Ташкенте, в доме сына, ему удалось случайно увидеть фильм Копполы "Крестный отец". Фильм Пулат Муминович посмотрел с лю-бопытством, но следа в душе он не оставил, и секретарь райкома никогда не думал, что когда-то вспомнит о нем. Вспомнил, и не только вспомнил. Когда год назад опубликовали роман и у нас, он достал два номера журнала "Знамя" и прочитал уже внимательно. Прочитал, чтобы уяснить для себя кое-что.

Теперь он знал многое из деяний Арипова и по прессе, и со слов следователей, работавших в области. Немало поведал ему и Халтаев. Наверное, и Марио Пьюзо и Коппола, создавая своего героя, частично опирались на факты, материалы судебной хроники. Но даже смелая фантазия, прославившая их на весь мир, бледнела по сравнению с художе-ствами Арипова, построившего после шестидесяти лет советской власти собственное ханство, ничем не отличавшееся от феодального. И это в стране, убеждающей весь мир, что она народная и демок-ратическая, после подписания договоров о правах человека в Хельсинки!

Не зря, наверное, тут же откликнулся лондонский музей восковых фигур мадам Тюссо, изъявивший желание иметь у себя в коллекции скульптуру аксайского хана.

Чего стоит только один общеизвестный ныне факт, когда Арипов из своего захолустного кишлака, о котором никто прежде и слыхом не слыхивал, свалил председателя Верховного суда республики -- такое и дону Корлеоне, наверное, было бы не под силу. И поводом для такого развития событий по-служил тривиальный момент. У одного высокого должностного лица председатель Верховного суда ос-корбил жену -- частный, казалось бы, случай. Но не тут-то было. Уязвленный решил отомстить, а луч-шей местью счел лишить коварного искусителя кресла. Кто знает Восток, поймет -- задумана была страшная месть: без чина тут человек не человек, живой труп. Людей без портфеля, даже если и смот-рят в упор, не замечают -- какая же женщина польстится на невидимку! Оскорбленный муж в неглас-ной табели о рангах занимал положение куда выше, чем должностной донжуан, оттого и задумал такую страшную казнь. Но не тут-то было: влиятельные силы оказались и за судьей. Нашла коса на камень! Испробовав все средства, истратив кучу денег и ни на шаг не продвинувшись к цели, вынужден был видный чин поехать на поклон в Аксай к Арипову -- иного выхода он не видел.

Все дальнейшее, как оно было в жизни, повторяет один к одному литературный сюжет "Крестного от-ца". Арипов знал о неожиданном визите высокого гостя, догадывался и о причинах, заставивших того искать справедливость в Аксае, но тем не менее неделю промариновал просителя в коридорах рези-денции, прежде чем удостоил внимания. Приняв, перво-наперво выговорил, что в лучшие свои дни тот не спешил нанести визит уважения, а когда, мол, приперло, пришел, приполз. Заставил и пла-кать, и унижаться, и присягать на верность.

Ни справедливость, ни честь гостя хозяина не волновали, но в отношении председателя Верховного суда у него давно созрели свои планы: мечтал он посадить туда своего человека, и тут интересы сов-пали. Выходило, одним выстрелом убивал трех зай-цев сразу: и пост существенный в республике при-бирал к рукам, и вербовал в вассалы влиятельного человека, чьими руками и собирался скинуть судью, и в глазах окружения поднимал авторитет -выгля-дел ревнителем Справедливости, Добра, Чести.

Досье на судью, как и на многих известных людей, которых он не успел прибрать к рукам, имелось. Грехов у вершителя судеб хватало и кроме донжуанства. Снабдив неудачливого супруга наибо-лее компрометирующими материалами, Арипов ве-лел ему устроить скандал в здании Верховного суда. Разыграли фарс как по нотам, хотя все выглядело непроизвольно. Судья, чувствуя, что отбирают крес-ло, без которого он себя не мыслил, и зная, что потеряет все, а не только интерес женщин, бросился к Верховному: мол, помогите. А тот только развел руками и сказал, что подобные инциденты, полу-чившие широкую огласку, не в силах погасить и он. В общем, спровадили судью дружно. Накануне Арипов разговаривал с Верховным по правительственному телефону, что случалось почти каждый день, и подсказал, кто должен занять вакантное место.

Всем мало-мальски заметным деятелям в ре-спублике аксайский хан любил давать клички, не-которые из них становились широко известными. Секретаря по идеологии своей области он окрестил за долговязость Жирафом, и человека за глаза иначе и не называли. Клички известных людей повторя-лись и в табуне Арипова: своим любимым лошадям он давал прижившиеся имена. Не обошел и самого Верховного и называл того Шуриком; имелся, разумеется, и Шурик с повадками лидера в конюшне. Своего многолетнего ставленника Бекходжаева, при-нявшего эстафету у Верховного, за благообразный облик нарек Фариштой -Святым, хотя тот со свя-тостью ничего общего не имел. Другую свою ма-рионетку -- Пиргашева, которого успел посадить министром внутренних дел, сместив самого грозного Яллаева, называл ласково Карликом.

Не делал он исключения и для себя, хотя даже и его настоящее имя вслух произносилось редко, однако цвел, когда называли его "наш Сталин" на манер каратепинского секретаря обкома, которому больше нравилось "наш Ленин". И уж самым не-вероятным оказывалась его тяга и любовь к имени... Гречко, бывшего министра обороны. Любил, когда кто-нибудь к месту говорил: вы как Гречко, но об этой тайне мало кто знал.

Чем только себя ни тешили, причем стандарты, что наверху, что внизу, оказались одинаковые. Захо-телось Верховному стать ровесником Октября, день в день, -- он им и стал, и вел отсчет своей жизни вровень с державой, и не меньше.

Кстати, любимая и часто употребляемая фраза сек-ретаря заркентского обкома "Коммунист должен жить скромно" принадлежала Верховному -- верный ученик просто-напросто ее украл, как крал все, что плохо лежало. Решил не отставать от "отца нации" и его дружок, аксайский хан, присвоивший себе в качестве дня рождения Первое мая -- всемирный праздник тру-дящихся; наверное, ему в этот день казалось, что все парады, демонстрации, гуляния в стране происходят в его честь. Ублажил он и свою жену, обозначив ей день ангела 8 Марта, чтобы легальнее принимать под-ношения, а может быть, и обкладывать двойной данью подчиненных, раз выпало человеку, по счастью, два праздника сразу.

Любопытно не тщеславное примазывание своих ничтожных жизней к праздничным датам страны, а, скорее, другое: до сих пор не удается найти подлинных документов о первых годах жизни ни Верховного, ни его приятеля из Аксая.

Арипов питал патологическую тягу к животным.

Как в свое время Тилляходжаев где-то вычитал, что к семге лучше всего идет водка, и всю жизнь держался правил хорошего тона, изложенных в по-варенной книге, так и аксайский хая где-то когда-то услышал, что тот, кто окружен лошадьми, проживет долго. Оттого он постоянно множил свой табун, строил дворцы-конюшни, и кони у него содержались в десятки раз лучше, чем люди. Имел он и льва, и павлинов, и пруды с диковинными рыбами, де-ржал и злобного пса Карахана, перекусавшего в округе не один десяток человек. Карахан и иноходец Саман волновали его больше всего на свете.

Но все живое вокруг, включая и людей, он любил стравливать. Обожая бывший учетчик тракторной бригады петушиные бои, перепелиные, собачьи. Ус-траивал редкие по нынешним временам развлечения: грызню между жеребцами. Любимый Карахан слыл известным бойцом в Узбекистане, загрыз в схватках несколько десятков соперников. Хозяин настолько уверился в силе своего волкодава, что объявил од-носторонний приз в двадцать пять тысяч тому, чья собака одолеет Карахана. Нашелся человек, приняв-ший вызов, и состоялось грандиозное шоу на пе-реполненном стадионе, куда согнали народ радо-ваться мощи пса великого хозяина. Но Карахан потерпел поражение, и спас его от смерти только пистолетный выстрел. А обещанный приз хозяину победителя, лишившемуся редкой бойцовской соба-ки, Арипов так и не выдал -- не имел привычки расставаться с награбленным. В хорошем настроении он часто любил повторять: я жадный, я очень жад-ный человек, и при этом громко смеялся.

Маниакальная идея о жизни длиной в сто -- сто пятьдесят лет никогда не покидала его, оттого он долгие часы проводил во дворцах-конюшнях с мраморными колоннами, резными дверями. Уст-раивал в конюшнях совещания, приемы; повсюду там под рукой оказывались телефоны. Завернув-шись в дорогой долгополый тулуп -- пустой, на редких, ручной работы текинских коврах он про-водил порою целые ночи вместе со своим лю-бимцем Саманом и псом Караханом. С лошадьми он ладил, и даже с самыми дикими, своенравными, злыми; был только один случай, когда его укусил молодой жеребец донской породы. Он тут же вынул пистолет и пристрелил его; оружием он пользовался часто, и в настроении долгие часы сам чистил его, никому не доверял.

Лошадей он держал много оттого, что любил стравливать жеребцов -- такую ханскую прихоть мог позволить себе не всякий хан. Страшное, до жути, зрелище, когда, хрипя, бьются грудью, копытами озверевшие животные, словно львы выгрызают друг у друга куски живого мяса. И кровь хлещет по молодым сильным крупам, и ржание поверженных похоже на стон раненых. Побежденного жеребца тут же прирезают, и к вечеру готовится традиционный бешбармак. Он вообще обожал конину: из самых лакомых кусков готовили ему специальную колба-су -- казы.

В застолье, расправляясь с остатками бойцов-ского коня, он любил рассказывать о нем: какой породы, откуда доставлен, какие у него прежде были победы. Что-то каннибальское чудилось вниматель-ному и тонкому человеку в этих пиршествах, пе-реходящих в оргии...

Но как бы ни отвлекались мысли Пулата Муминовича на Халтаева, Наполеона, аксайского хана, они бумерангом возвращаются к нему. Впрочем, все те, о ком он думает сегодня ночью, включая каратепинского секретаря обкома, уже держат ответ перед партией и государством; увильнул из тех, кого он знает, лишь полковник, но Пулат Муминович твердо убежден -- пока. Он уверен, что придется расплачи-ваться всем, и ему самому, и всей халтаевской рати. Вспоминая поименно дружину начальника милиции, ее предводителя и их делишки, Пулат Муминович вдруг понимает, что не просто это будет сделать -- вон как держатся хозяева жизни, попробуй их взять. Успели, наверное, позаметать следы. И неожиданно уясняет, что все опять упирается в него самого, в его партийную совесть: никто не предъявит ему счет ни за Нору, ни за учительницу Даниярову, да и за полковничью рать, наверное, тоже.

Признайся кому Пулат Муминович, что послед-ние годы, кроме тех, когда арестовали и осудили Тилляходжаева, он не всегда самостоятельно при-нимал решения, ему бы никто не поверил. Да, да, не поверил. Если судья в футбольном матче захочет подыграть какой-нибудь команде, то это едва ли увидит и поймет весь стадион или об этом сразу догадается проигравшая команда. Тут способов мно-го, и трудно судью, как карманника, поймать за руку -- можно ведь что-то не заметить или, наоборот, разглядеть то, чего не было, да и правила толковать можно по-всякому. Так и с ним.

Разве Наполеон когда-нибудь требовал противо-правных действий или денег -- никогда. Кто, кроме него самого, докажет, что кругом, на всех ключевых, денежных постах в районе сидят люди Халтаева -- Тилляходжаева? Люди Яздона-ака и дружки Халта-ева оседлали не только доходные места, но и стали депутатами разного ранга, от районного до респуб-ликанского.

-- Хорошая штука -- депутатская неприкосновен-ность, -- не раз пьяно говорил за пловом начальник милиции и всячески старался обезопасить своих людей депутатским мандатом.

"Чем больше общественных званий и наград, тем меньше шансов сесть" -этот мрачный юмор тоже принадлежал полковнику, а любимая и часто употребляемая его фраза: "Посажу!" В его произ-ношении она имела десятки оттенков: от нее по-катывались со смеху, и от нее бледнели лица. Он так сжился с нею, что и расшалившейся любимой внучке говорил по привычке: "Посажу!"

Со времени ареста Тилляходжаева прошло три года. Пулат Муминович не раз задумывался, почему из прежних секретарей райкомов он один уцелел на своем посту. Много думал, анализировал и при-шел к бесспорному выводу, что его район и оказался единственным непотопляемым кораблем, потому что так задумал злой талант Тилляходжаева, -- нет, ему нельзя было отказать ни в уме, ни в хватке.

Сегодня Махмудову с опозданием становилось ясно, что еще во время своего вертикального взлета Наполеон думал о тылах, чувствовал, что годы все-дозволенности когда-нибудь кончатся. Вот тогда-то он и присмотрелся к его району, благополучному из благополучных, да и к нему самому, кого меньше всего можно было обвинить в некомпетентности, беспринципности, алчности. Все правильно рассчи-тал, и район не стал отбирать ради своих прихле-бателей или родственников, и на сто тысяч от Раимбаева не позарился, ибо знал -разворуют, рас-тащат новые хозяева за год-два все подчистую, а ему требовалась курочка, долго несущая золотые яйца. Секретарь обкома нуждался в яркой, богатой витрине, благополучном, без приписок, районе и во главе его человеке, широко мыслящем, хорошо образованном, самостоятельном, но в чем-то обязанном ему лично или, если сказать грубее, сидящем у него на крючке. И удался же замысел! Если не ползал, как другие, на красном ковре, то на поводке все равно оказался.

Самостоятельность? Да, он, пожалуй, больше дру-гих ею и пользовался. Всех задушили хлопком, а ему позволили взамен убыточного хозяйства завести конезавод, ориентирующийся на элитных скакунов. Он вообще постепенно и незаметно почти освобо-дился от хлопка в районе, взяв на себя обязательства обеспечивать Заркент овощами и фруктами.

Разрешил все это Тилляходжаев, словно пред-чувствовал, что за хлопок, за приписки и полетят в будущем головы. Ни в одной своей затее, с которой приходил в обком, Махмудов не получал отказа. Может, оттого его выслушивали внимательно, что приходил он не с голой идеей и прожектами, в которых хозяин области был большой мастак и сам, а с расчетами. Инженерная подготовка мосто-строителя, где постоянно имелось несколько вари-антов проекта, чтобы делать сравнительный анализ, очень нравилась первому секретарю, и он ставил его в пример другим. Что-что, а варианты тот срав-нивал быстро и безошибочно.

Кто бы понял Пулата Муминовича, если бы он вдруг надумал снять с работы председателя райпотребсоюза или главу районного общепита? Никто. Хозяйства и того и другого -- лучшие в области, не раз отмечались на республиканском уровне. По-вара Яздона-ака дважды представляли узбекскую кухню в Москве, на ВДНХ в дни республиканской декады, а план, рентабельность, себестоимость, вы-работка у них поистине на высоте -- передовики из передовиков, все углы знаменами заставлены, да и жалоб ни из коллективов, ни на коллективы в рай-ком не поступало. Кто же это поймет? Да, не про-стые люди обложили его со всех сторон -- ловкие, умные, голыми руками и без крепкой поддержки их не взять.

За эти годы Пулат Муминович понял, что Яздон-ака и есть доверенный человек Тилляходжаева, оттого он уже в первый же день знакомства в чай-хане махалли Сары-Таш пикировался с Халтаевым, стараясь сразу поставить того на место, ибо знал, что деньги будет ковать все-таки он. Вот его хватке, энергии, коммерческому нюху, такту, умению вла-ствовать, не бросаясь в глаза окружающим, следо-вало поучиться.

Года четыре назад, когда еще был на коне На-полеон, Халтаев однажды за столом сказал завист-ливо:

-- Яздон-ака? Он, конечно, миллионер, и сколько их у него, никто не знает -- три, пять? Он на своих деньгах и дал подняться Тилляходжаеву. Все три года, пока он учился в академии, мы вдвоем с Яздоном-ака регулярно посещали его, и не с пус-тыми руками, конечно.

Жизнь в Москве очень дорогая, а Анвар Абидович -- человек с замашками, претензиями, и дру-зей, как мы поняли, он заводил на будущее. На тридцать персон и на пятьдесят накрывали мы столы в "Пекине" или напротив, через дорогу, в "Софии" -- любил он эти два ресторана.

Яздон-ака в райком без повода не приходил и близости с Махмудовым не афишировал -- дела ре-шал через Халтаева, соблюдая негласно принятую субординацию.

"Люди, имеющие реальную власть, не должны ее выпячивать" -- кредо Яздона-ака Пулат Мумино-вич узнал поздно.

С его появлением в райцентре за полгода вырос шикарный ресторан. Он украсил бы любой столич-ный город. И подрядчик тут же нашелся, и проект появился. Заведение с момента открытия сразу ста-ло популярным: сюда приезжали покутить даже из ближайших городков -- видимо, оно так и задумы-валось Яздоном-ака. Что-что, а индустрию развле-чений и человеческие слабости он изучил хорошо. Повсюду понастроили легкие, со вкусом оформ-ленные шашлычные, чебуречные, лагманные, пи-рожковые, кондитерские, цеха восточных сладостей. Пекли самсу, манты, жарили тандыр-кебаб, коптили цыплят, благо в районе имелась птицефабрика. На многолюдных перекрестках уже к полудню дыми-лись огромные казаны плова и кипели трехведерные самовары.

Если кто думает, что торговля живет за счет недовеса, обмера, обмана, за счет того, что недодает сдачи, тот глубоко ошибается: это уже пройденный этап, младенчество. Нынче такие доходы не устра-ивают, да подобных мелких воришек Яздон-ака и на версту не подпустил бы к делу.

"Клиента надо любить и уважать, кормить кра-сиво, вкусно -- вот наша задача", -- постоянно твердил он своим подчиненным и в идеале мечтал, что каждая семья, рано или поздно, станет его посто-янным потребителем. У него уже работало несколько точек, где принимали заказ на лепешки, самсу, нарын, хасып и доставляли готовое, с пылу с жару, на дом на мотороллерах.

Какова реальная мощь общепита, вряд ли кто, кроме хозяина, знал, потому что две трети заведений принадлежало ему -- он их построил и содержал на свои капиталы, в бумагах они не фигурировали. Это не сложно, если контролирующие органы сидят у тебя на довольствии. Яздон-ака настойчиво тре-бовал качества; если он куда-нибудь приходил обе-дать или ужинать или брал домой что-нибудь из печеного или сладостей, означало одно: контроль по всем параметрам. Он не любил и не допускал, чтобы его обманывали. От качества зависела реа-лизация, от реализации -- прибыли, впрочем, обма-нуть его непросто: он знал с точностью до рубля, сколько стоит казан плова или лагмана, или сколько выйдет порций шашлыков из туши барана. Дейст-вовал жесточайший хозрасчет -- списаний на порчу и за нереализованные обеды он не принимал.

Грех скармливать скоту продукты -- утверждал он, впрочем, скоту от него ничего не перепадало, хотя у него имелась и откормочная база, и подсобные хозяйства. В подсобных хозяйствах тоже таилась крупная статья дохода. Каждое воскресенье Яздон-ака с помощниками скупали на базаре у частника молодняк. Выпасы откормочного хозяйства находи-лись рядом с колхозными стадами и отарами, а поскольку у государства подсчет скота по головам, то вместо годовалой телушки и тщедушного барашка в загоне Яздона-ака то и дело оказывался огромный бык или жирная, курдючная гиссарская овца кило-граммов на сто двадцать. Не за красивые глаза, конечно, происходил обмен, но Яздон-ака выигры-вал, и крепко, бесперебойно снабжая свои точки свежим мясом. Хитроумно выстроенный и разрек-ламированный конвейер -- подсобные хозяйства, от-кормочная база -- магически действовал на многих, и думали, что Яздон-ака придумал рецепт решения Продовольственной программы. Огромные наличные суммы, вкладываемые в дело, удваивались ежеме-сячно -- только так понимал рентабельность, само-окупаемость Яздон-ака. Оттого старались хорошо оплачиваемые искусные повара, потому вдруг сразу полюбился людям в округе общепит.

Но тот, кто думал, что сфера интересов Яздо-на-ака связана только с общепитом, грубо ошибался. Он крепко держал руку на пульсе района, начиная от нефтебазы и кончая междугородным автобусным движением. Число маршрутов и автобусов на авто-предприятии, где работал главным инженером сын Яздона-ака, Шавкат, увеличилось ровно в десять раз!

Председателем райпотребсоюза, как выяснилось позже, стал двоюродный брат Яздона-ака, Салим, который тоже тогда присутствовал в махалле Сары-Таш на встрече, организованной Халтаевым. Са-лим Хасанович и сам, конечно, был не промах, но без Яздона-ака ему вряд ли удалось бы поднять обычный средний райпотребсоюз на заметную вы-соту. Половина всех дефицитных товаров, получа-емых областью за прямые поставки партнерам за рубеж меда, арахиса, лекарственных трав, кураги, кишмиша, кожи, каракуля, костей и прекрасного белого вина "Ок мусалас", теперь попадала на склады Салима Хасановича.

Если бы хозяйственники имели такую же ре-альную власть, как и партийные работники, то не происходила бы утечка умов из народного хозяйства в партийный аппарат, и Тилляходжаев наверняка оказался бы выдающимся предпринимателем, по-скольку деньги он мог найти, что называется, на пустом месте.

Однажды он попросил Пулата Муминовича сроч-но построить склады для гражданской обороны, ска-зав, что экстренное задание поступило сверху. В целях обороны -- значит, быстро, качественно и в срок. И такие помещения, оборудованные по по-следнему слову складской техники, возвели быстрее даже, чем Яздон-ака ресторан.

Через неделю после сдачи объектов Пулата Му-миновича вызвали в обком по поводу ввода школ к новому учебному году. На совещании с грозным докладом выступил начальник пожарной службы го-рода: среди прочего он заявил, что ставит обком в известность -- с завтрашнего дня пломбирует по-мещения торговой базы области как не обеспечи-вающие сохранность социалистической собственно-сти. Сообщение свалилось как снег на голову, вы-двигали всякие предложения, но ни одно не решало проблемы. Просили дать отсрочку на полгода, но пожарник твердо стоял на своем и твердил, что пойдет на отсрочку только под личную ответствен-ность первого секретаря обкома.

Тогда Тилляходжаев и обратился с просьбой к Пулату Муминовичу: передать временно торговой базе новые помещения складов гражданской оборо-ны. Так самые богатые склады с ключевыми това-рами, дефицитом оказались там, где хотел Наполеон.

Но Пулат Муминович и додуматься не мог, что это ловкий ход, рассчитанный Яздоном-ака. Дога-дался он лишь тогда, когда стал получать секретные письма о предстоящих удорожаниях хрусталя, ме-бели, ковров, паласов, серебряных изделий, золота, кожи, парфюмерии, спиртных напитков, одежды, обуви, трикотажа, -- что ни год, дорожало то одно, то другое, иные вещи сразу в два-три раза, чтобы через год вновь попасть под повышение цен. Пред-седатель Госкомцен страны так старался, что рвение его не осталось незамеченным, и он получил Звезду Героя Социалистического Труда.

Пулат Муминович понимал, что на повышении цен, как на валютной бирже, можно сказочно раз-богатеть, если, конечно, заранее знать и побольше попридержать товаров.

А понимал Махмудов потому, что в начале ше-стидесятых годов, когда ни о каких предкризисных явлениях и инфляции не могло быть и речи, ибо, судя по газетам, страна семимильными шагами спе-шила догнать и перегнать Америку, а партия тор-жественно провозгласила, что нынешнее поколение советских людей в восьмидесятых годах будет жить при коммунизме, произошло единственное, особо не замеченное населением, двойное увеличение стоимости коньяка.

Пулат Муминович, получив секретное письмо из области, вызвал председателя райпотребсоюза и попросил опечатать склады с остатками коньяка.

Хозяин торговли района удивленно развел ру-ками и сказал:

-- Помилуйте, какой коньяк, мы его весь про-дали: было у нас четыре вагона, отставали от плана и весь выбросили в продажу. Жалко, себе пару ящи-ков на свадьбу не оставил, -- сокрушался тот иск-ренне и тут же из кабинета Пулата Муминовича вызвал главного бухгалтера.

Из бумаг выходило, что как раз вчера перевели в банк огромную сумму за реализацию спиртных напитков. История и закончилась бы, если бы ночью его не поднял звонок тестя, Ахрора Иноятовича. Он сказал, что располагает достоверными сведени-ями о том, что торговые дельцы каким-то образом пронюхали о предстоящем повышении цен, сосре-доточили три десятка вагонов с коньяком на базе его райпотребсоюза, подальше от Заркента, и ждут не дождутся дня, чтобы сорвать огромный куш. Пре-дупредил, что с утра к нему приедет комиссия с чрезвычайными полномочиями, и потребовал, чтобы он сам принял в ней участие. Факты подтвердились, и большая шайка торговых работников тогда ока-залась на скамье подсудимых.

Конечно, в те годы никто и помыслить не мог, чтобы железный Иноятов общался с торгашами, -- такое и врагам на ум бы не пришло. В чем бы ни обвиняли высшие партийные власти, но только не в воровстве, коррупции, нравственном разложе-нии.

А если уж хозяин области надумал нажить мил-лионы, тут ему и карты в руки. Кто посмеет чинить препятствия? Обо всем этом догадался Пулат Му-минович потом, когда арестовали и самого Тилляходжаева и ряд крупных должностных лиц в ап-парате обкома и на местах, в районах.

Только у начальника областного потребсоюза Ягофарова, шефа Салима Хасановича, реквизирова-ли на дому одних денег и ценностей на пять мил-лионов рублей, не говоря о стоимости недвижимого имущества и собственного парка личных автомо-билей. Если уж у подчиненных брали по пять мил-лионов, то у самого Наполеона в могиле его отца откопали сто шестьдесят семь килограммов золота и ювелирных изделий, представляющих огромную антикварную ценность. Прав, значит, оказался Халтаев, когда уверял, что хозяин берет нынче только золотом.

Собрать за пять-шесть лет десять пудов золота непросто -- этим надо заниматься день и ночь, а ведь находил время еще руководить областью, по площади равной Франции. Не дремал и свояк На-полеона, полковник Нурматов; его взяли в области первым, с поличным, при получении ежедневной дани. За пять лет он успел наносить домой взяток в портфелях и "дипломатах" на сумму свыше двух миллионов рублей.

Читая судебную хронику, Пулат Муминович по-нял, почему склады базы ювелирторга оказались у него в районе и почему здесь открыли самый боль-шой в области ювелирный магазин "Гранат", ди-ректором которого стал Махкам Юлдашев, третий человек, обедавший тогда с ними и внесший не-дрогнувшей рукой двадцать пять тысяч, чтобы Халтаев откупил у Наполеона район, на который по-зарился Раимбаев. И только тогда, опять же с за-позданием, он понял, почему четвертый из компа-нии Яздона-ака, Сибгат Хакимович Сафиуллин, за-нял вроде никчемную должность директора район-ного банка, где через год почти полностью сменился коллектив. В районе так и прозвали его: татарский банк и потешались, что же это татары на сторуб-левые зарплаты польстились? Оказывается, дейст-вительно, смеется тот, кто смеется последним. Се-годня Пулат Муминович с горечью понимал, что Яздон-ака не всегда доставал из тайников свои мил-лионы, чтобы выкупить перед очередным повыше-нием золото, хрусталь, ковры, мебель, кожу, водку, -- имея в банке хитроумного Сафиуллина, они играючи околпачивали государство, не вкладывая ни рубля.

Теперь, когда прошло время, никакая комиссия не установит хищений -- их просто не было, все кругом сойдется до копейки, на все найдутся пра-вильные документы. Мозговой трест клана -- Яздон-ака и Сафиуллин -- следов не оставлял, работал чи-сто, так чисто, что Пулат Муминович у них под боком ходил в дураках. Как, наверное, они измы-вались над ним, смеялись над его простотой.

После ареста Тилляходжаева Халтаев и его друж-ки несколько приуныли, но заметного страха не испытывали: знали, что у них все шито-крыто, за руки не схватишь -- поздно. Халтаев много раз по ночам, в форме, уезжал в Заркент -видимо, помогал семье, родственникам бывшего секретаря обкома, а может, спасал уцелевшие от конфискации остатки; не так был прост Наполеон, чтобы отдать все сразу, -- ошеломил с ходу десятью пудами золота и отвел подозрение, а резервная доля, может, как раз у них в районе хранится.

Из окружения Яздона-ака пропал лишь Сафиул-лин; через год после ряда крупных арестов в области он не спеша, без суеты, оформил пенсию и исчез в неизвестном направлении. Полномочия свои он сдавал по строгим нормам перестроечного времени, и тем не менее к работе банка не предъявили ни одного замечания, а проверяла комиссия из области. Нао-борот, отметили высокопрофессиональный уровень, не характерный для районных масштабов. Не исключено, что, состоя в одной корпорации с Халтаевым, Са-фиуллин теперь проживал где-нибудь в пригороде крупной столицы в скромном, со вкусом отстроенном особняке, но под другой фамилией -- очень он был предусмотрительным, дальновидным человеком. Пу-лат Муминович с ним больше никогда не встречался после того памятного обеда, когда он попал в двойной капкан Яздона-ака и Тилляходжаева, смутно пред-ставлял его облик. Сибгат Хакимович даже семью свою не переселил в район из Заркента, каждое утро привозил его зять в банк на собственной "Волге" -- ни одного опоздания за все время службы.

Три года как рухнула империя, созданная На-полеоном, и, судя по всему, навсегда.

"Теперь-то кто тебя держит за горло, кто мешает жить, сообразуясь с партийной совестью?" -- задает Пулат Муминович себе вопрос.

Что сделал, чтобы восстановить свое доброе имя, почему не разгонишь халтаевых, юлдашевых, юсуповых, обложивших тебя со всех сторон?

"Да что там разогнать... -- грустно признался он себе. -- Испугался поехать в печально знаменитый Аксай, прогремевший на всю страну, когда аресто-вали друга Тилляходжаева, Акмаля Арипова, люби-теля чистопородных лошадей".

Скакунов своих, кровных, выросших на глазах, как дети, не пошел выручать -- опять опутал душу страх, боялся -- спросят: а сколько он вам отвалил за государственных лошадей?

"Доколе будешь жить в страхе?" -- спрашивал се-бя Пулат Муминович и ответа не находил. Вспомнил он и председателя каракулеводческого колхоза, Сарвара-ака, человека преклонных лет, своего друга, умершего в прошлом году. Приехал он однажды к нему в колхоз, а того на месте нет, говорят, болен, дома лежит, и Пулат Муминович отправился наве-стить старого товарища.

Старик действительно оказался болен -- избит, весь в синяках. Увидев Пулата Муминовича, аксакал заплакал, не от боли -- от обиды; говорит, какой позор, унижение -- избили на старости лет как со-баку, седин моих не пожалели.

Оказывается, Сарвар-ака, уставший от набегов людей Тилляходжаева -Халтаева на каракуль, пред-назначенный для экспорта, припрятал большую пар-тию дивных шкурок -- стыдился аксакал поставлять на аукцион второсортный товар. Кто-то донес, и его жестоко избили, чтобы впредь так не делал, -видимо, они думали грабить народ вечно.

Хоть с этим разберись в память о своем друге, лучшем председателе, с кем создавали мощь района: ведь Сарвар-ака рассказал, кто избивал, кто был свидетелем и кто подло донес на него.

Чем больше он задает вопросов, тем ниже кло-нится седая голова. Не ищет сегодня он оправданий, ибо их нет, но всегда есть шанс остаться челове-ком -- для этого надо иметь волю, совесть, мужество, убеждения, принципы. Не утверждает он сегодня: человек слаб, бес попутал, не приводит и прочие удобные формулировки и отговорки.

"Помнишь, -- говорит он себе мысленно, -- однаж-ды тебя даже рвало от общения с ними, а теперь? Если и не пустил в душу, не погряз в воровстве и взятках, все же делишь с ними дастархан, терпишь их рядом, твоя позиция -"Ничего не вижу, ничего не знаю" -- дала им возможность без зазрения со-вести грабить район, наживать миллионы".

А сколько страна потеряла валюты на каракуле, который раздавали налево и направо женам, до-черям, любовницам нужных людей и всяким да-мам сомнительной репутации, а твоих элитных скакунов Наполеон дарил ведь не только Арипову, не один любитель скаковых лошадей оказался в стране, много их завелось -- партийных боссов с графскими замашками. С одного конезавода, с таким трудом созданного, считай, миллион долларов украли.

Он смотрит на высокий дувал, красиво опле-тенный мелкими чайными розами и цветущей лоницерой, взгляд скользит дальше, в глубь хорошо спланированного и ухоженного Хамракулом-ака са-да. Какая красота, оказывается, открывается глубо-кой ночью при яркой луне. Высокое небо, кажется, струит покой на усталую землю, но нет покоя в душе Махмудова.

Пулат Муминович понимает, что если сейчас, сию минуту он что-нибудь не предпримет, не ре-шится разорвать путы и паутину, то так трусливо и гадко, ощущая себя предателем, проживет всю оставшуюся жизнь.

Вдруг какая-то сила срывает его с айвана, и он решительно направляется к хорошо освещенной калитке, ведущей во двор Халтаевых. Хотя они и соседи, Пулат Муминович не бывал у него ни разу. На просторной веранде горит вполнакала слабая лампочка, и Махмудов стучит в первое же окошко. Сон у полковника чуток -- тотчас распахивается дальнее окно, и высовывается лохматая голова хо-зяина особняка; он сразу узнает Пулата Муминовича и молча исчезает в темноте комнаты, а через несколько минут выходит уже одетый, причесанный, собранный.

"Наверняка что-то случилось -- не станет же сек-ретарь райкома зря поднимать из постели", -- поду-мал он, увидев на веранде соседа.

-- Что случилось? -- спрашивает тревожно на-чальник милиции, вглядываясь в бледное лицо Пу-лата Муминовича.

Две недели назад Халтаев провернул одну опе-рацию, дерзости которой и сам удивлялся. Пришли к нему родственники Раимбаева и предложили сто тысяч, если он выкрадет того из тюрьмы и снабдит подложными паспортами семью. Не все, значит, вытрясли из подпольного миллионера бандиты. Братья и сестры Раимбаева не сидели сложа руки -- успели купить дом в глубинке соседнего Таджики-стана. Многое продумали, учли, но вырвать брата из тюрьмы сами не могли, потому и пришли к полковнику. За паспорта полковник попросил от-дельно -- двадцать пять тысяч -- и деньги потребовал наперед, знал: получится не получится -- назад не вернет. Имел он крепкие связи в Верховном суде республики, туда и направился, захватив с собой пятьдесят тысяч.

Быстро вышел на нужного человека и предложил тому вставить фамилию Раимбаева в список поми-лованных по разным причинам людей. Такие гу-манные постановления по ходатайству прокуратуры Верховный суд готовил почти ежемесячно -- многих виноватых, но раскаявшихся вернули семьям.

Но так легко добиться помилования не удалось -- бумага проходила через несколько рук, и второй раз испытывать шанс казалось рискованно: могли и запомнить фамилию Раимбаева. Тогда решили пойти на откровенный подлог и подкупили жен-щину, имевшую доступ к бланкам и печатям. За-получив фальшивое постановление об освобождении Раимбаева, полковник с братом заключенного лично отправились вызволять бывшего миллионера из не-воли.

Прибыли в исправительно-трудовую колонию в воскресенье поутру, когда меньше начальства. По-началу все шло как по маслу, даже побежали в зону за Раимбаевым, но в последний момент слу-чайно заявился какой-то молоденький лейтенант ка-раульной службы и, ознакомившись с бумагой, решил съездить домой к начальству, получить визу. Как-никак Раимбаева осудили на пятнадцать лет, и на таких помилования приходили редко.

Как только офицер отбыл с постановлением, рва-нули с места и Халтаев с Раимбаевым-младшим. Помощника полковник довез только до ближайшей остановки, а сам прямиком махнул в Ташкент, вы-жимая из "Волги" невозможное: знал, что завтра же могут выйти на него. Приятель из Верховного суда оказался дома, полковник объяснил, что к чему, и вдвоем они поспешили к молодой женщине, снаб-дившей бланками и печатями. Повод для визита имелся -- обмыть удачную операцию и вручить ос-тавшуюся часть оговоренной суммы -- пять тысяч. Чтобы усыпить бдительность соучастницы, банков-скую упаковку пятидесятирублевок вручили сразу и уехали пировать за город. Там, на природе, после выпивки ее и убили, а труп сожгли. Не оставили никаких следов -- что и говорить, опыта полковнику не занимать, да и человек из Верховного суда раньше преподавал криминалистику будущим следователям.

"Может, столь ранний визит из-за Раимбаева и исчезнувшей женщины из Верховного суда?" -- про-бегает у Халтаева лихорадочная мысль.

Махмудов окончательно освободился от страха и сомнений и поэтому сказал спокойно, как обычно:

-- Я думаю, полковник, вам известно, что след-ственная группа, работающая в республике из Мо-сквы, предупредила: кто добровольно и искренне вернет неправедным путем нажитые деньги, будет избавлен от уголовного преследования.

-- Значит, и до нас добираются, -- глухо роняет Эргаш-ака и мысленно радуется, что не с Раимбаевым связан приход Пулата Муминовича.

Секретарь райкома, занятый своими думами, пропускает слова Халтаева мимо ушей.

Начальник милиции не выносит долгого и тя-гостного молчания собеседника и спрашивает вдруг:

-- Что, вас наши старые друзья из прокуратуры предупредили?

Пулату Муминовичу, наверное, следовало смол-чать или ответить неопределенно, слукавить, но се-годня он не хочет ни врать, ни юлить и поэтому отвечает прямо:

-- Нет, никто не предупреждал. Мои друзья, к сожалению, не знают, что я живу двойной жизнью, иначе бы давно перестали подавать руку. Просто я сам решил, что жить так дальше нельзя. Я виноват, что потворствовал вам, я и даю вам шанс избавиться от позора и тюрьмы. Рано или поздно все равно правда выплывет наружу.

Халтаев вмиг преобразился -- куда сонливость и страх подевались.

-- Пулат-ака, возьмите себя в руки, не губите ни себя, ни друзей. Мы ведь тоже, считайте, вас из петли вытащили, не будь нас, наверное, валили бы сейчас, в эпоху гласности, лес где-нибудь в Коми АССР или еще в какой тмутаракани... Пулат Муминович, вы же умный человек, в Москве учи-лись, столько лет в партии, поймите: пройдет пять, от силы -- десять лет, и все вернется на круги своя. Поверьте мне, мы еще будем с вами со слезами на глазах возлагать венки, как жертвам реакции, к памятникам Тилляходжаева, аксайского хана Акмаля и хана из Каратепе, а уж "отца нации" будем чтить вечно, как не менее святого, чем для Индии Ганди. Успокойтесь, Пулат-ака, давно прошел первый шок и повальное признание своей вины за украденные хлопковые миллиарды.

Теперь умные люди разработали программу: во всем винить центр, мол, это они заставляли нас губить землю и для них, мол, старались воровать наши бедные секретари ЦК и секретари обкомов и горкомов. А если и нашли у наших на дому мил-лионы и по нескольку пудов золота, так это они, выходит, старались для нации, для узбекского на-рода, только не успели пустить в дело: построить больницы, школы, опять же рука Москвы помешала. Вы же видите, дорогой Пулат Муминович, как грибы после дождя плодятся разные неформальные орга-низации, объединения, и все те, кем еще могут заинтересоваться следователи прокуратуры, дружно повалили с крупными паями в эти общества. Теперь попробуй их тронь! Они радетели национальных интересов народа!

Я вот тоже в три самых видных общества вступил и в каждом не поскупился -- вручил на расходы лидерам не меньше, чем раньше давал московским гостям по указанию Анвара Абидовича. Нынче я тоже среди активистов народного движения за пе-рестройку, попробуй меня взять -- скажут, народных борцов за справедливость прячут за решетку. Поли-тика сама по себе вещь тонкая, деликатная, а за-мешенная на национальном вопросе, она что ди-намит; надо осторожно действовать, не так-то просто взять нас за жабры. Не только мы, коррумпиро-ванный элемент, как нас называют в газетах, но даже преступный мир, уголовники, среагировали, ухватились за эту палочку-выручалочку. Все кину-лись разыгрывать национальную карту.

У вас расшалились нервы, давайте выпьем, по-сидим до рассвета за бутылкой, а утром поговорим о чем угодно, и о покаянии тоже. Не так уж плохи наши дела: мы ведь не безмозглые люди, два года прошло, все следы замели, а если боитесь, что сам Тилляходжаев дрогнет, выкиньте из головы -- на ин-тересе его язык завязан, не скажет больше того, что надо. Помните, он говорил часто: ваш район -- за-поведная зона! Нет, сюда он прокуратуру не наведет. Прокуратуре без нас дел хватает, мы что -- мелкота. Они с верхним эшелоном разобраться никак не могут: не хватает ни времени, ни сил, ни кадров. Да и борьба идет в Ташкенте и Москве не на жизнь, а на смерть. Прокуратуре самой впору о помощи про-сить -- у многих ретивых там жизнь на волоске, а у других от бессилия и руки уже опустились. Как ни крути, а суды все-таки в наших руках. Я ведь знаю, что и сам прокурор республики и его заме-ститель чудом остались живы, когда после отравления попали в больницу. Одного успели вирусным гепа-титом наградить зараженными шприцами, хотя ко-лоли и того и другого. Главные уколы были впереди, да почувствовал неладное их товарищ, милицейский генерал, привез своих врачей, лекарства, шприцы, стерилизаторы, и охрану поставил у палаты, и пе-реговорил как следует со всем персоналом больницы, вплоть до кухни. Тоже, видимо, смотрят фильмы про мафию, разгадали наш замысел. Так что не бойтесь -- не до нас им сейчас.

-- Я не этого боюсь. Боюсь жене, детям, людям в глаза глядеть. Впрочем, я не пришел к вам об-суждать, что мне делать. Я решил твердо и вас предупредил: после обеда поеду в обком, покаюсь, будь что будет.

Чувствуя непреклонность секретаря райкома, Халтаев вдруг пошел на попятную:

-- Я ведь тоже не железный человек, весь из-велся, ночей не сплю, боюсь -- то ли прокуратура подъедет, то ли бандиты, как к Раимбаеву, нагрянут, у них со мной счеты особые. Не успели вы на веранду подняться, как я с пистолетом к окну. Но если уж вы решили покаяться, и я с вами в ком-панию: небось пронесет, помилуют, людей не уби-вал... Впрочем, я знал одну тайну, за которую мне наверняка снисхождение выйдет...

Пулат Муминович не проявляет ни интереса, ни страха, думает, что опять его происхождением шантажировать собираются, и потому молчит.

Полковник, вновь теряя самообладание, спешит:

-- Уже три года на Лубянке Арипов не выдает тайны, где у него деньги спрятаны. А я знаю, слу-чайно дознался, когда доставлял Цыганку из ваших племенных конюшен в Аксай. Коня сутки по про-хладе гнали с одним доверенным Акмаля-ака, по пьянке он мне проболтался.

-- Да, пожалуй, за такое сообщение действитель-но многое могут простить, -- оживляется Пулат Му-минович -- он ведь знает, о какой астрономической сумме идет речь.

-- У меня от вашего решения, Пулат-ака, сначала все похолодело внутри, а теперь огнем горит -- не шуточное дело вы затеяли, вот будет шум на всю республику, давайте выпьем, нам сейчас не поме-шает. У меня в холодильнике как раз бутылка "Зо-лотого кольца" есть -- Салим Хасанович личными запасами поделился.

-- Наверное, ты прав, Эргаш, выпить нам не мешает, непростая мне ночь выпала, и день пред-стоит не легче... Мужчина должен быть верен слову и хотя бы к старости понять, что выше чести ничего нет, даже свобода, жизнь...

-- Да, да, верно, -- поддакивает рассеянно Халта-ев. -- Так я пойду, вынесу бутылочку, а вы на огороде сорвите помидоры, огурцы, болгарский перец, лучка, райхона, быстренько салат аччик-чичук организу-ем -- к водке лучшей закуски не знаю.

Полковник исчезает в темном провале распах-нутой настежь двери прихожей, а Пулат Муминович направляется на зады, в огород. Он знает причуды Халтаева -- тот ест зелень, овощи, только что со-рванные с грядки, впрочем, за годы общения с ним и Махмудов привык к этому; Миассар тоже направляется сразу на огород, когда Халтаев ужинает у них.

Хозяйство у соседа крепкое, ухоженное, поми-дорные грядки аккуратные, каждый кустик подвязан к колышку, как на селекционной станции, только без номерка. И сорт у него необычный, юсуповский, по полкило тянет каждый помидор, есть и рекорд-ные, по килограмму и больше, но для аччик-чичука нужны помидоры помельче. Пулат Муминович по-женски завернул подол шелковой пижамы и скла-дывает, переходя от делянки к делянке, помидоры, огурцы, болгарский перец. Осталось надергать лишь лучок да непременно травы райхон -- что-то сродни русской мяте или чебрецу, без нее салат не салат.

В это время появляется хозяин огорода: в одной руке он держит бутылку водки, действительно "Зо-лотое кольцо", а в другой глубокую миску для зелени и овощей. Пулат Муминович перекладывает овощи в протянутую Халтаевым чашу и спрашивает: а где же растет райхон?

Эргаш-ака показывает делянку у глухого дувала, где в тени деревьев и забора темнее, чем во дворе; вдвоем они идут к делянке с райхоном.

Райхон растет низко, и Пулат Муминович на-клоняется над грядкой, чтобы нарвать молодые соч-ные побеги, и в этот момент мощная пятерня с какой-то вонючей тряпкой закрывает ему рот, нос и с силой опрокидывает его на спину. Он пытается вырваться, но железные руки полковника не остав-ляют ему никаких шансов, и от удушья, исходящего от тряпки, он медленно начинает терять сознание, но все еще ясно видит склоненное над собой злобное лицо начальника милиции; тот, брызгая слюной, шипит:

-- Перестроиться захотел, жить по-новому ре-шил? Не выйдет. Обрадовался: ариповский миллиард отыскался! И знал бы -- не сказал! Зря тебя, гниду, Тилляходжаев тогда в тюрьме не сгноил, и я, дурак, на свою голову идею подал... -- Халтаев еще долго бормочет что-то в ярости, но Пулат Муминович уже не слышит его...

Полковник ловким жестом достает из-за пояса длинное шило, некогда проходившее вещественным доказательством по убийству, и, расстегнув пижаму, прикладывает ухо к груди секретаря райкома, словно выискивая сердце, и точным движением всаживает шило под ребро. Ни вскрика, ни крови, и на во-лосатой груди, под соском, не отыскать следов спе-циального орудия убийства.

Миассар проснулась раньше, чем обычно, спала беспокойно, сердце ныло, но под утро не слышала, как подъехала машина Усмана. Она не спеша умы-лась во дворе, причесалась и, только когда напра-вилась к летней кухне, увидела на айване спящего мужа. Проспал, передумал ехать в "Коммунизм", по-думала Миассар и поднялась на айван будить его. Обрадовалась, что успеют еще не торопясь вдвоем позавтракать. Едва коснулась губами его щеки, по-няла, что случилась беда, и дико закричала.

-- Что произошло? -- раздался из-за дувала голос Халтаева, но Миассар уже билась в истерике.

Полковник, голый по пояс, с полотенцем на шее, вбежал во двор первым. Крик разнесся, наверное, по всей махалле, и к Махмудовым сбежались даже соседи из дома через дорогу.

Халтаев вновь, как и три часа назад, приложил ухо к груди лежащего и горестно произнес:

-- Инфаркт. Не выдержал мотор.

Жестом хозяина он попросил кого-то из соседей вызвать "Скорую", а женщинам увести Миассар. Все так же с полотенцем на шее он еще долго отдавал распоряжения: кому звонить в обком, кому заняться могилой, кому организовать оркестр -- все требовало спешки, у мусульман покойника обязаны схоронить до захода солнца.

Как только подъехала "Скорая", Халтаев, которому наконец-то подали рубашку, сам бережно перенес Пулата Муминовича в машину и уехал с врачами в больницу, чтобы быстрее закончить формальности и получить свидетельство о смерти. Он уже успел встре-титься и с судмедэкспертами и прокурором, дого-ворился твердо, что не осквернят тело вскрытием и лишними осмотрами, а поехал скорее на всякий слу-чай, чтобы не прикасались к трупу любопытные.

Вынос тела назначили на пять часов -- должна была подъехать делегация из области, ждали и взрослых сыновей Пулата Муминовича из Ташкента. Несмотря на ограниченность времени, все делалось без спешки, суеты, торжественно; скорбь момента передавалась каждому, входящему во двор, и не-мудрено -командовал всем полковник, облачивший-ся после обеда в летний парадный мундир. Каждые полчаса то исчезали, то появлялись в доме Яздон-ака и Салим Хасанович. С ними всякий раз входили во двор ловкие, молчаливые люди, бравшие на себя хлопоты, выпавшие на долю Миассар.

Подъезжали машины за машинами, груженные всем необходимым. На задворках, возле осыпавше-гося малинника, резали черных гиссарских баранов, кучкаров и уже разводили огонь под огромными котлами; лучшие повара Яздона-ака собирались еще раз показать свое мастерство и умение.

За час до начала официальной траурной цере-монии через калитку Халтаева в дом прошмыгнул местный мулла, Хамракул-ака, тот самый, что много лет работал садовником в усадьбе Пулата Мумино-вича. Его ждали в большом зале, где на специальной похоронной доске лежал обряженный секретарь рай-кома. Вокруг на ковре, поджав ноги, как в мечети, сидело человек десять -двенадцать наиболее при-ближенных людей Эргаша-ака. Войдя, мулла сте-пенно поздоровался с каждым в отдельности и, полу-чив от полковника знак, начал читать молитвы -- ритуал этот у христиан называется отпеванием. Хам-ракул-ака, крупный, костистый старик, имел высо-кий, хорошо поставленный голос, набиравший от аята к аяту силу и мощь. И вдруг, когда отпевание, казалось, достигло кульминационного момента, слу-чилось непредвиденное.

В коридоре послышался шум, возня, и на пороге резко распахнутой двери появилась заплаканная Ми-ассар; не успела она сказать и несколько слов, как на ней повисли какие-то тетки и стали оттирать из зала.

-- Прекратите этот балаган, комедию, прогоните муллу, он был настоящий коммунист, не то что вы, двурушники. Слышите! -- кричала Миассар, вы-рываясь и захлебываясь от слез. -- Он был Купыр-Пулат... Купыр-Пулат... коммунист...

Мулла на секунду сбился, но под взглядом пол-ковника продолжил еще энергичнее.

-- Уберите скорее, вы же видите, она от горя потеряла разум, -прошипел полковник сидевшему с краю, и тот, ловко поднявшись, вытолкал женщин из комнаты.

Не успел мужчина вернуться на место, как Халтаев отдал новый приказ:

-- Пусть включат похоронную музыку -- кажется, начал народ стекаться, потом стань за дверью и не пускай сюда никого, пока мулла не закончит обряд. Я теперь ответчик за его душу на земле, и я похороню своего лучшего друга и соседа как на-стоящего мусульманина.

Мужчина безропотно выскользнул из зала, и че-рез две минуты над махаллей поплыл усиленный мощными динамиками "Реквием" Верди -- и об этом позаботился начальник милиции, а в доме Хамра-кул-ака, склонившись над раскрытым Кораном, про-должал свое дело.

Еще через два часа, после панихиды в доме, где было произнесено много всяких скорбных речей и приезжими, и местными руководителями, това-рищами, соратниками по партии, тело Пулата Му-миновича вынесли на той же доске и поместили на украшенную машину. Траурная процессия мед-ленно двинулась к кладбищу. Впереди всех нес крас-ную бархатную подушечку с орденами и медалями скоропостижно скончавшегося секретаря райкома полковник Халтаев. Время от времени он утирал тыльной стороной мощной ладони слезящиеся глаза, и всякому становилось ясно, в каком безутешном горе этот сильный и волевой человек. Чуть поодаль, за руководителями из области, соблюдая суборди-нацию, скорбно шла халтаевская рать; из обрывков разговоров важных товарищей из Заркента они по-няли, что лучшей замены Пулату Муминовичу, чем полковник Халтаев, не найти.

[1] Домулла -- учитель (узб.).

[2] Чакка -- особая кислая творожная масса.