/ / Language: Русский / Genre:humor_prose, adventure

Невероятные приключения факира, запертого в шкафу ИКЕА

Ромен Пуэртолас

«Невероятные приключения факира, запертого в шкафу ИКЕА», дублированные искрометной любовной историей, обернулись для Ромена Пуэртоласа невероятным успехом, достойным героев волшебных сказок. Первый роман никому не известного лейтенанта полиции разошелся тиражом 300 000 экземпляров, а права на перевод были проданы в 36 стран. Теперь пришел черед для русского читателя вслед за незадачливым факиром, польстившимся на кровать с 15 тысячами гвоздей, отправиться в тур по Европе, узнать, чем пахнут границы и что лежит в чемодане прелестной Софи Морсо.

Ромен Пуэртолас

Невероятные приключения факира, запертого в шкафу ИКЕА

Лео и Еве, самым лучшим моим творениям.

Патрисии, моему самому прекрасному приключению

В душе я считаю, что Земля круглая,
И все только потому, что,
Обогнув земной шар,
Хочется одного – вернуться домой.

Орелсан [1]

Наше сердце похоже на большой шкаф.

Аджаташатру Кауравы Пател

Эта книга не санкционирована и не одобрена Inter IKEA Systems BV или любой другой компанией, входящей в состав Inter IKEA Group или Группы компаний IKEA. Ни одна из компаний, входящих в состав Inter IKEA Group или Группы компаний IKEA, не несет ответственности за содержание книги и не разделяет выраженных в ней мнений.

F

Франция

Первое, что произнес индиец Аджаташатру Кауравы Пател, прибыв во Францию, было шведское слова. С ума сойти!

«ИКЕА» – вот что он негромко произнес.

Сказав это, он захлопнул дверцу старого красного «мерседеса» и стал ждать, сложив руки на гладких коленях, как послушный ребенок.

Водитель такси засомневался, правильно ли он расслышал, и повернулся к пассажиру, отчего заскрипели деревянные шарики чехла, накинутого на водительское кресло.

Он увидел на заднем сиденье мужчину средних лет, высокого, сухопарого и узловатого, как дерево, со смуглым лицом и длиннющими усами. Его впалые щеки были испещрены мелкими ямочками – следами юношеских угрей. В уши и губы вдето множество колец, как будто он хотел запирать эти отверстия после употребления, как застегивают молнию. «Какая прекрасная система!» – подумал Гюстав Палурд, который усмотрел в этом превосходное средство защиты от несмолкаемой болтовни своей супруги.

Серый шелковый блестящий костюм пассажира, красный галстук, который тот не удосужился завязать, а только закрепил булавкой, белая рубашка – причем все чудовищно помятое – свидетельствовали о многочасовом полете. Но, как ни странно, багажа у него не было.

«То ли он индус, то ли у него ритуальная черепная травма», – подумал шофер, увидев огромный белый тюрбан, намотанный на голове клиента. Но его смуглое лицо, пересеченное огромными усами, скорее наводило на мысль об индусе.

– ИКЕА?

– ИКЕА-А, – повторил индиец, протянув последнюю гласную.

– Какой именно? Хм… What Ikea? – пробормотал Гюстав, который чувствовал себя в английском так же уверенно, как корова (священная) на льду.

Пассажир пожал плечами, словно хотел сказать, что ему все равно. «Djeustikea, – повторил он, – dontmatazeoanezatbetasiutyayazeparijan». Вот что примерно услышал водитель – нечленораздельный набор слов, щебет из непонятных нёбных звуков. Но будь то щебет из нёбных звуков или нет, однако за тридцать лет работы в «Такси Житан» [2] он впервые сталкивался с тем, чтобы пассажир, только что приземлившийся в терминале 2С аэропорта «Шарль-де-Голль», просил отвезти его в мебельный магазин. Он не помнил, чтобы ИКЕА недавно открыл сеть одноименных гостиниц.

Бывало, что к Гюставу обращались со странными просьбами, но этот парень побил все рекорды. Если он действительно прилетел из Индии, то заплатил кругленькую сумму за билет и провел восемь часов в самолете, и все это с единственной целью – приобрести стеллаж «Billy» или кресло «Poäng»? Нет слов! Или есть: невероятно! Он должен занести эту встречу в свою красную книгу, между Демисом Руссосом и Салманом Рушди, которые как-то оказали ему честь и разместили свои августейшие задницы на леопардовом сиденье его такси, а главное – не забыть поведать эту историю жене вечером за ужином. Поскольку обычно ему сказать было нечего, то благоверная, мясистые губы которой пока не были оснащены гениальной индийской застежкой-молнией, произносила за столом монологи, пока их дочь отсылала эсэмэски, не отличающиеся правильностью орфографии, ровесникам-юнцам, которые так и не научились читать. Хоть один раз он внесет какое-то разнообразие в их трапезу.

– О’кей.

Водитель «Такси Житан», который в течение трех последних уик-эндов бороздил сине-желтые коридоры шведского магазина вместе с дамами-соплеменницами, намеревающимися обставить их новый семейный прицеп-трейлер, был прекрасно осведомлен, что ближайший ИКЕА находится в Руасси-Пари-Нор, всего в 8 евро и 25 центах отсюда. Поэтому он остановил свой выбор на магазине «Пари-Сюд-Тиэ», расположенном на другом конце столицы, в сорока пяти минутах езды от того места, где они находились сейчас. В любом случае турист желал попасть в ИКЕА. Но не уточнил, в какую именно. К тому же человек в таком прекрасном шелковом костюме и галстуке, должно быть, крупный индийский промышленник. Какая для него разница – еще несколько десятков евро?

Гюстав, довольный собой, быстро подсчитал, сколько принесет ему эта поездка, и потер руки. Затем включил счетчик и тронулся с места.

Во всяком случае, день начинался неплохо.

* * *

Будучи факиром, Аджаташатру Кауравы (произносите: отжатый-шатер-коровы) во время первого визита в Европу решил путешествовать инкогнито. По этому случаю он сменил свою традиционную «униформу», состоящую из набедренной повязки, напоминающей гигантскую пеленку, на костюм из блестящего шелка и галстук, одолженные за буханку хлеба у Джамаля (произносите: джем-алый), деревенского старца, который в молодости представлял знаменитую марку шампуня и по сей день сохранил красивые седеющие кудри.

Напялив на себя это маскарадное одеяние, которое он должен был носить в течение двух дней, пока продлится его эскапада, индиец втайне надеялся, что его будут принимать за богатейшего индийского промышленника. Поэтому ради трех часов в машине и восьми часов пятнадцати минут полета даже не стал надевать удобную одежду, точнее, просторную рубаху и сандалии. В конце концов, выдавать себя не за того, кто он есть, было его профессией. Он был факиром. По религиозным мотивам он сохранил только чалму на голове. Оттуда непокорно торчали волосы, он считал, что они уже доросли до сорока сантиметров и что в них обитает в общей сложности тридцать тысяч душ, включая микробов и вшей.

Сев в такси в этот день, Аджаташатру (произносите: ужо-тушу-тру) сразу же заметил, что его облачение произвело впечатление на европейца, даже несмотря на узел галстука, который не смогли завязать ни он сам, ни его кузен, не поняв довольно прозрачных, но несколько расплывчатых движений этого Джамаля с его Паркинсоном. И тогда они закрепили галстук английской булавкой, но эта мелочь должна была пройти незамеченной на фоне общей элегантности.

Одного взгляда в зеркало заднего вида оказалось недостаточно, чтобы разглядеть такую красоту; француз даже повернулся, чтобы разглядеть все как следует, при этом его шейные позвонки затрещали так громко, словно он собирался совершить акробатический трюк.

– ИКЕА?

– ИКЕА.

– Какой? Хм… What Ikea? – пробормотал шофер, который чувствовал себя в английском так же уверенно, как корова (священная) на льду.

– Just Ikea. Doesn’t matter. The one that better suits you. You are the Parisian. [3]

Шофер, улыбаясь, потер руки, потом тронулся с места.

«Он проглотил наживку», – удовлетворенно подумал Аджаташатру (произносите: Аж-ату-ишь-тпру). Наконец его новый облик прекрасно сыграл свою роль. Если немного повезет и ему не придется много говорить, то его даже будут принимать за местного.

* * *

Аджаташатру был знаменит во всем Раджастане, потому что глотал складные сабли, поедал осколки стекла из низкокалорийного сахара, вкалывал себе в руки фальшивые иголки, а главное – показывал целую кучу фокусов, чей секрет знали только он и его кузены и которые он охотно именовал волшебством, чтобы завлечь зрителей.

Поэтому, когда настало время платить по счетчику сумму, равную 98 евро и 45 центам, наш факир протянул единственную банкноту, которой располагал на все время путешествия, фальшивую купюру в 100 евро, напечатанную только на одной стороне, указав при этом небрежным жестом, что сдачи не нужно.

В тот момент, когда шофер прятал деньги в бумажник, Аджаташатру сделал отвлекающий маневр, тыча указательным пальцем в огромные желтые буквы «И-К-Е-А», гордо возвышающиеся на синем здании. Цыган поднял глаза и довольно долго смотрел на небо, так что пассажир с помощью невидимой резинки, привязанной к мизинцу, успел выдернуть зеленую купюру. За долю секунды та снова перекочевала в руки ее истинного владельца.

– Вот, – бросил шофер, уверенный в том, что банкнота покоится в его бумажнике, – это номер моего агентства. На случай, если вам понадобится такси обратно в аэропорт. У нас есть водители с пикапами, если у вас громоздкий багаж. Даже в разобранном виде мебель занимает много места, поверьте мне.

Он так никогда и не узнал, понял ли индиец хотя бы одно слово из того, что он произнес. Он порылся в бардачке и достал визитку, на которой танцовщица фламенко обмахивалась знаменитым белым пластиковым трезубцем, нарисованным на крыше такси, – и протянул ее пассажиру.

– Мерси, – ответил иностранец по-французски.

Как только красный «мерседес» «Такси Житан» исчез из виду, хотя иллюзионист, привыкший способствовать исчезновению индийских слонов с маленькими ушами, не приложил к этому рук, Аджаташатру спрятал карточку в карман и внимательно осмотрел гигантский торговый склад.

В 2009 году сеть ИКЕА отказалась от мысли открыть свои первые магазины в Индии, поскольку местные законы требовали, чтобы шведское руководство управляло ими совместно с директорами индийского происхождения, главным образом владельцами большей части акций. Это вызвало негодование шведского гиганта. Он не желал никого подпускать к кормушке, а уж тем паче усатых заклинателей змей или любителей пошлых музыкальных комедий.

Параллельно с этим мировой лидер сборной мебели стал партнером ЮНИСЕФа в кампании против использования детского труда. Благодаря проекту, охватывающему пятьсот деревень Северной Индии, было построено много больниц, центров питания и обучения во всем районе. Именно в одной из таких школ и приземлился Аджаташатру, когда через неделю работы его изгнали со двора магараджи Легро Сингха Ле (произносите: аллегро-сын-гули), куда наняли в качестве факира-шута. Какая досада – украл-то всего кусок хлеба с кунжутом и маслом без холестерина и две грозди экологически чистого винограда! Вообще-то, ужасно не повезло, что он тогда проголодался!

В наказание ему сначала сбрили усы, что уже само по себе было суровой мерой (хотя он от этого стал выглядеть намного моложе), потом предложили на выбор – либо выступить перед школьниками, осуждая кражи и преступления, либо дать отрубить себе правую руку. Ведь в конце концов, факиры не страшатся ни боли, ни смерти…

К великому удивлению своих почитателей, которых он приучил присутствовать при всевозможных актах членовредительства (он мог вгонять шампуры в руки, вилки в щеки, а сабли в живот), Аджаташатру отклонил предложение ампутации и предпочел первое наказание.

– Простите, мсье, не скажете, который час?

Индиец подскочил. Какой-то мужчина лет сорока, в рубахе и сандалиях, остановился перед ним, предприняв для этого некоторые усилия, чтобы придерживать тележку, нагруженную десятком картонных коробок, которые мог заказать либо чемпион по игре в тетрис, [4]либо психопат.

Для Аджаташатру вопрос звучал примерно так: праститемэсьюнискжитекаторычас.

Короче, ничего внятного, что могло бы повлечь иной ответ, чем WHAT?

Увидев, что имеет дело с иностранцем, человек похлопал указательным пальцем правой руки по левому запястью. Факир сразу же понял, возвел глаза к небу и, поскольку привык определять время по индийскому солнцу, сообщил время французу с разницей в три с половиной часа и тридцать минут. Его собеседник, который лучше понимал английский, чем мог на нем изъясняться, тотчас же сообразил, что опаздывает за детьми в школу и не успеет забрать их на обеденный перерыв, поэтому продолжил безумный бег по направлению к парковке.

Видя, как люди входят и выходят из магазина, индиец заметил, что очень немногие из покупателей, а точнее, ни один из них не одет, как он, в костюм из блестящего шелка. А чалму вообще никто не носит. Да, мимикрировать под француза не получилось. Но он надеялся, что это не повредит его миссии. Рубаха и сандалии издалека могли бы произвести здесь впечатление. Когда он вернется, то поговорит со своим кузеном Джамлиданупом (произносите: джем-ли-да-глуп). Именно он настоял на этом костюме.

Аджаташатру минуту созерцал стеклянные двери, которые открывались и закрывались перед ним. Все, что ему было известно о современной жизни, он почерпнул из голливудских и болливудских фильмов, которые смотрел по телевизору у своей приемной матери Сиринг (произносите: сыр-ринрили – для англофилов – soaring – сэр-Инг). Странно было наблюдать, как это изобретение, которое он-то считал последним словом техники, оказалось жалкой банальностью для европейцев, совсем не обращавших на него внимания. Но даже если бы нечто подобное появилось в Кишанйогуре (произносите: киш-и-йогурт), он с неменьшим волнением созерцал бы стеклянные двери этого технологического храма. Французы – просто избалованные дети.

Как-то раз, когда ему было всего девять лет, в его деревне, где были неведомы признаки прогресса, какой-то английский искатель приключений сообщил ему, показывая зажигалку: «Все, что сделано по последнему слову техники, – настоящая магия». Ребенок не понял, о чем идет речь. «Это просто означает, – объяснил ему человек, – что вещи, которые кажутся мне обыкновенными, для тебя выглядят как волшебство. Все зависит от технического уровня общества, в котором живешь». И тогда на большом пальце иностранца запрыгали искорки, которые потом превратились в голубое, горячее и яркое пламя. Перед уходом мужчина сделал ему подарок в обмен на довольно странную услугу, о которой мы расскажем позже, – он отдал ему этот волшебный предмет, еще никому не известный в его деревушке, затерянной на кромке пустыни Тар. Именно с этой зажигалкой Аджаташатру впервые начал показывать фокусы и пришел к решению стать факиром.

Накануне он испытал аналогичное чувство, когда летел на самолете. Путешествие стало для него невероятным испытанием, ведь во время своих многочисленных воспарений перед публикой он не взлетал с помоста с коровами (священными) выше, чем позволяли механизмы, ловко спрятанные под их ляжками, иначе говоря, не выше чем на двадцать сантиметров, да и то если эти приспособления были тщательно смазаны маслом. И бо́льшую часть ночи, раскрыв рот и почти вывихнув себе челюсть, он смотрел в иллюминатор.

Наконец, когда индиец собрался с духом перед автоматическими дверями, он отважился войти. «Поразительно! – сказал он себе, устремив взгляд на детскую игровую комнату, расположенную неподалеку. – ИКЕА строит школы и детские дома в Индии, но не построил там еще ни единого мебельного магазина!»

Это напомнило ему о более чем десятичасовом путешествии, включая машину и самолет, и о том, что у него теперь осталось немного времени для завершения своей миссии. Его самолет улетает завтра. Он ускорил шаг и поднялся по широкой лестнице, выстланной синим линолеумом и ведущей на следующий этаж.

* * *

Для тех, кто живет в западных странах с демократическим уклоном, мистер ИКЕА разработал по меньшей мере необычный коммерческий проект: принудительный осмотр его магазина.

Иначе говоря, если вы хотите попасть в отдел самообслуживания на первом этаже, вы должны идти по гигантскому нескончаемому коридору, извивающемуся среди спален, гостиных и кухонь, одна красивее другой, пройти мимо заманчивого ресторана, проглотить несколько мясных фрикаделек или семгу, запеченную в тесте, и только потом попадете на контроль, чтобы совершить покупку. Короче говоря, человек, пришедший за тремя винтами и двумя болтами, уходит четыре часа спустя, приобретя кухню со всеми причиндалами и вдобавок – несварение желудка.

Шведы, будучи весьма предусмотрительными, даже сочли разумным начертить на полу желтую линию, указывающую маршрут движения, на случай, если кто-то из покупателей задумает сойти с проторенного пути. Таким образом, все время, проведенное на втором этаже, Аджаташатру ни разу не отклонился от этой линии, полагая, что короли сосновой мебели наверняка разместили на шкафах снайперов, готовых пресечь любые попытки к побегу, расправляясь на месте с клиентами, обуреваемыми внезапным стремлением к свободе.

Оказавшись в таких великолепных интерьерах, наш обитатель Раджастана, до сих пор познавший лишь суровую простоту индийских жилищ, просто-напросто захотел избрать этот магазин местом своего пребывания, сесть за стол марки «Ingatorp» и заказать шведской официантке, одетой в его мечтах в сине-желтое сари, аппетитную курицу тандури, потом улечься вздремнуть на белье «Smörboll» в мягкой кровати «Sultan Fävang» или, еще того лучше, растянуться в ванне, открыть кран с горячей водой и расслабиться после утомительного путешествия.

Но, как и в его фокусах, здесь тоже все было поддельным. Книга, которую он на ходу снял со стеллажа «Billy», оказалась банальным куском пластика, спрятанным под настоящей обложкой, телевизор в гостиной был не более сложным электронным устройством, чем аквариум, а из крана ванны ни разу не вытекло и капли горячей воды (впрочем, холодной тоже).

Однако в его голове зародилась идея провести здесь всю ночь. В любом случае из-за отсутствия денег гостиницу он не заказал, а его самолет улетал только завтра в 13 часов. К тому же у него была одна-единственная фальшивая банкнота в сто евро, предназначенная для покупки кровати, и фокус с невидимой резинкой, который не мог срабатывать вечно.

Ему полегчало, когда он решил, где будет сегодня ночевать, и теперь Аджаташатру мог сосредоточиться на своей миссии.

* * *

Никогда за всю свою жизнь он не видел такого количества стульев, щипцов для спагетти и ламп. А тут перед его изумленным взором открылось обилие всевозможных предметов, до которых было рукой подать. Он не знал, для чего предназначены многие из них, но это не имело значения. Его потрясало само их количество. Настоящая пещера Али-Бабы! На каждом шагу! Если бы его двоюродный брат оказался здесь, он бы кричал: «Посмотри на это! Теперь на это! Нет, на это!» – бросаясь от одного предмета к другому, как мальчишка, который должен все потрогать. Но Аджаташатру был один, поэтому возгласы «Посмотри на это! Теперь на это! Нет, на это!» можно было обратить только к самому себе, и он не мог скакать от витрины к витрине, как мальчишка, который должен все потрогать, – его сочли бы за сумасшедшего. В его деревне сумасшедших лупили длинными палками. И ему не хотелось проверять, уготована ли им во Франции подобная участь.

Эти салатницы и лампы каким-то образом напоминали ему, что он принадлежит к другому миру. И если бы он сюда не попал, то вообще никогда не узнал бы, что существует такое место! Нужно будет все подробно рассказать брату. Был бы он сейчас здесь! Когда остаешься один, невозможно узнать так много нового и сделать столько открытий. И часто ностальгия по близким превращает любой, даже самый чудесный, пейзаж в убогий и тоскливый.

Погрузившись в свои мысли, индиец скоро оказался в отделе спален. Перед ним стоял добрый десяток кроватей, покрытых перинами в чехлах, один ярче другого, к ним были прикреплены ярлыки с невероятными, непроизносимыми названиями. «Mysa Strå», «Mysa Ljung», «Mysa Rosenglim» (а может быть, французы просто развлекаются таким образом, складывая буквы как придется?). Мягкие подушки, брошенные поверх перин в каком-то необъяснимом порядке или, скорее, разложенные в искусно сымитированном беспорядке, приглашали вздремнуть.

Какая-то пара целомудренно улеглась на кровати «Birkeland», предвкушая дивные ночи, которые им предстоит на ней провести. Возможно, они даже сделают на ней ребенка. Табличка с текстом по-французски и по-английски действительно извещала, что каждый десятый младенец зачат на кровати ИКЕА. Эта статистика наверняка не включает Индию.

Но идиллическая картина тут же была нарушена, когда двое ребятишек, как дикари, бросились на кровать «Aspelund» и начали яростно кидаться подушками. Потревоженная молодая пара, лежавшая на расстоянии двух кроватей от них, поднялась и убежала в отдел ванн, отложив на потом проект продолжения рода.

Аджаташатру тоже не стал задерживаться в этой враждебной обстановке и начал пробираться среди прикроватных тумбочек. Не то чтобы он не любил детей, скорее даже наоборот, но, по правде говоря, его не заинтересовала ни одна из выставленных моделей кроватей. Кажется, той, на которую он нацелился, нигде не было.

Он заметил трех служащих, одетых в цвета магазина, то есть в сине-желтые цвета шведского флага, как сари красотки-шведки, подававшей курицу тандури в его мечтах. Но похоже, все они были заняты с другими покупателями. Тогда он подошел к одному из них и стал ждать своей очереди.

Продавец, на котором он остановил свой выбор, был толстым и лысым, в очках в зеленой оправе, такой типаж легко определить с трех вопросов в игре «Отгадай, кто это». Он трудился за компьютером, время от времени поднимая голову и глядя на двух стоящих перед ним покупателей, а затем снова погружался в созерцание экрана. Через несколько минут он вырвал из принтера лист бумаги и протянул его паре, те удалились быстрыми шагами, вполне удовлетворенные, спеша рассказать друзьям, что Жан-Пьер Кофф [5] теперь работает в ИКЕА и только что продал им шкафчик для обуви.

Убедившись, что продавец говорит по-английски, Аджаташатру спросил его, выставлена ли последняя модель кровати с гвоздями «Kisifrötsipik». В подтверждение своих слов он достал из кармана пиджака клочок бумаги, развернул его и протянул продавцу.

Это была цветная фотография кровати для факиров из натуральной шведской сосны трех оттенков, с регулируемой высотой гвоздей (нержавеющих). Страница была вырвана из каталога ИКЕА 2012 года, изданного тиражом 198 миллионов экземпляров во всем мире, иначе говоря, в два раза превышающим тираж Библии.

Предлагались разные варианты: двести гвоздей (очень дорого и очень опасно), пятьсот гвоздей (доступно и удобно) и пятнадцать тысяч гвоздей (дешево и, как ни странно, очень удобно). Лозунг над кроватью гласил «Для острых ночных ощущений!». Цена 99,99 евро (за модель с пятнадцатью тысячами гвоздей) была написана крупными желтыми буквами.

– У нас на складе больше нет такой модели, – объяснил на безупречном английском Жан-Пьер Кофф, продавец из отдела мебели, похожей на ящики для перевозки персиков. – Перебои с поставкой.

Увидев, что собеседник изменился в лице, он поспешил добавить:

– Но вы всегда можете ее заказать.

– Сколько это займет времени? – спросил индиец, взволнованный тем, что предпринял путешествие впустую.

– Можете получить ее завтра.

– Завтра утром?

– Завтра утром.

– В таком случае по рукам.

Довольный тем, что клиент удовлетворен, служащий коснулся пальцами клавиатуры:

– Ваше имя?

– Мистер Кауравы (произносите: коровы). Аджаташатру, пишется, как слышится.

– Ну просто как корове седло! – пробурчал продавец, столкнувшись с трудностями орфографии. Скорее из лени, чем для удобства заполнения, он поставил в клеточке Х, пока индиец спрашивал себя, откуда европейцу известно его второе имя, Пател.

– Значит, специальная кровать для факиров с гвоздями, модель «Kisifrötsipik» из натуральной шведской сосны, с регулируемой высотой гвоздей (нержавеющих). Какой цвет?

– А что вы можете предложить?

– Красный – пума, голубой – черепаха и зеленый – дельфин.

– Как-то я не вижу соответствия между цветами и животными, – признался Аджаташатру, который действительно не видел между ними соответствия.

– Это не в нашей компетенции. Это маркетинг.

– Хорошо, тогда красный – пума.

Продавец снова с остервенением застучал по клавишам:

– Так, вы сможете забрать ее завтра после десяти утра. Что-то еще?

– Хм, да, маленький вопрос из чистого любопытства. Как так получается, что модель с пятнадцатью тысячами гвоздей в три раза дешевле, чем кровать, где всего двести гвоздей, которая к тому же куда опаснее?

Продавец посмотрел на него поверх очков, словно не понял вопроса.

– Мне кажется, вы не совсем поняли мой вопрос, – продолжал факир. – Какой идиот купит более дорогую, менее удобную и гораздо более опасную в употреблении кровать?

– Если бы вы целую неделю вбивали пятнадцать тысяч гвоздей в пятнадцать тысяч дырочек, размеченные на доске, вы не стали бы задавать этот вопрос, мсье, и уверяю вас, вы пожалеете о том, что не купили модель на двести гвоздей, разумеется более дорогую, менее удобную и более опасную. Вот увидите!

Аджаташатру согласился и достал из бумажника банкноту в 100 евро, следя за тем, чтобы была видна только напечатанная сторона. Он убрал невидимую резинку, поскольку на этот раз собирался расстаться с купюрой навеки. Миссия подходила к концу. Здесь и сейчас.

– Платят не здесь, мсье. В кассе внизу. Заплатите завтра. Всего сто пятнадцать евро и восемьдесят девять центов.

Аджаташатру упал бы без чувств, если бы в этот момент не вцепился в листок бумаги, который, улыбаясь, протягивал ему продавец.

– Сто пятнадцать евро и восемьдесят девять центов? – спросил он в ужасе.

– Девяносто девять евро и девяносто девять центов – это было специальное предложение, оно действовало до прошлой недели. Смотрите, здесь написано.

Произнеся это, продавец указал пальцем, похожим на сосиску, на строчку мелким шрифтом, не больше муравьиной лапки, в самом низу страницы каталога.

– А-а-а… – Мир индийца рухнул.

– Вот. Надеюсь, вы довольны обслуживанием. В этом случае поделитесь своим опытом с другими. Если не довольны, тогда не стоит утруждать себя. Благодарим за покупку.

Сказав это, юный Кофф, который счел, что разговор закончен, обратил свое мясистое лицо и зеленые очки цвета дельфин к женщине, стоявшей в очереди за Аджаташатру:

– Добрый день, мадам, чем могу быть полезен?

Факир посторонился, чтобы пропустить даму вперед. Он в волнении рассматривал свою банкноту в 100 евро, спрашивая себя, каким образом он сможет раздобыть к завтрашнему утру, точнее, к десяти часам недостающие 15 евро и 89 центов.

* * *

На большом щите, стоявшем возле касс, Аджаташатру мог прочесть, что магазин закрывается в 20 часов по понедельникам, вторникам и средам. Поэтому, увидев, что пластиковые часы «Swatch» на руке корпулентной блондинки показывают 19.45, решил снова вернуться в отдел спален.

Едва он успел, украдкой оглядевшись по сторонам, юркнуть под одну из кроватей, радующих глаз яркими психоделическими цветами, как из громкоговорителей раздался механический женский голос. Индиец подскочил и, несмотря на то что находился в лежачем положении, со всего маху ударился головой о деревянные перекладины основания кровати, на которых лежал матрас. Он никогда раньше не думал, что из горизонтального положения тоже можно подскакивать.

Факир напряг все свои чувства и вообразил, как снайперы, расположившиеся на шкафах, уже направили винтовки с оптическим прицелом в направлении кровати «Birkeland», под которой он прятался, а франко-шведская боевая группа спортивным шагом движется в его сторону, чтобы окружить кровать. Сердце билось у него в груди в ритме музыки к фильмам Болливуда. Он отколол булавку от галстука, расстегнул воротник рубашки, чтобы легче было дышать. Конец его приключения уже не за горами. Но прошло несколько минут, а никто не появлялся, никто его не искал, и он заключил, что голос из громкоговорителя просто объявлял о закрытии магазина.

Факир вздохнул и приготовился ждать.

* * *

Несколькими часами раньше, когда продавец оформлял его заказ, Аджаташатру, у которого сосало под ложечкой, направился в сторону ресторана.

Он не знал, который час. В помещении невозможно определять время по солнцу. Его кузен Пакмаан (произносите: пак-ман) как-то рассказал ему, что в казино Лас-Вегаса нет часов. Таким образом, клиенты теряют представление о времени и тратят больше, чем собирались. Наверное, ИКЕА переняла этот прием, потому что на стенах тоже не было часов, а в тех, которые продавались, отсутствовали батарейки, чтобы обмануть хитрецов. Есть часы или нет, но в любом случае Аджаташатру не мог позволить себе роскошь потратить больше денег, чем собирался.

Индиец стал приглядываться к запястьям покупателей и узнал время по спортивным часам с черным браслетом, которые, по-видимому, принадлежали некоему Патеку Филипу.

Было 14.35.

Не имея в распоряжении других денег, кроме купюры в 100 евро, которую для него напечатал только с одной стороны его кузен Джамлидануп, что, добавь он к ним 15 евро 89 центов наличными, позволило бы купить новую кровать с гвоздями, Аджаташатру направился в ресторан, откуда неслись ароматы вареного мяса и рыбы в лимонном соусе.

Он встал в хвост очереди за блондинкой лет сорока – с длинными волосами, стройной, загорелой и одетой довольно буржуазно. «Прекрасный объект», – подумал Аджаташатру, приближаясь к ней. От нее пахло дорогими духами. Ее руки с ногтями бордового цвета взяли поднос и приборы.

Именно этим моментом и воспользовался индиец, чтобы вытащить из кармана солнечные очки – подделку под марку «Police» – и водрузить их себе на нос. Потом он чуть ближе придвинулся к женщине и тоже взял поднос, нож, которым с виду ничего нельзя было разрезать, и вилку с затупленными зубцами – такие он обычно втыкал себе в язык. Он всем телом вжался в спину женщины и стал считать в уме: «Три, два, один». И в эту минуту, почувствовав, что ее сильно прижали, женщина резко обернулась, толкнув плечом Аджаташатру и сбив с него солнечные очки. Они упали на пол и разлетелись на множество осколков. Бинго!

– MY GOSH! [6] – воскликнул факир, бросая гневные взгляды на очки, потом поставил поднос и опустился на колени, чтобы собрать кусочки.

Не стоит слишком драматизировать ситуацию.

– Ой, простите! – сказала дама, прикрыв рукой рот. Она тоже поставила поднос и наклонилась, чтобы помочь ему.

Аджаташатру грустно посмотрел на шесть осколков дымчатого синеватого стекла, лежащих у него на ладони, а женщина протянула ему золотую оправу:

– Извините, я такая неловкая.

Жулик состроил гримасу и пожал плечами, показывая, что это не имеет значения:

– Never mind. It’s OK. [7]

– Нет-нет, очень даже mind.На самом деле mind. Я хочу вам компенсировать.

Аджаташатру неумело пытался вставить осколки в оправу. Но как только ему удавалось поместить один, второй тут же выпадал из нее.

В это время женщина уже рылась в сумке в поисках кошелька. Он достала купюру в 20 евро и извинилась, что не может дать больше.

Индиец стал вежливо отказываться, но дама буржуазного вида настаивала, тогда он взял банкноту и положил ее в карман:

– Thank you. It is very kind of you. [8]

– Что вы, все в порядке. Разрешите мне угостить вас обедом.

Аджаташатру положил остатки солнечных очков в карман брюк и снова взял поднос.

Как везет ворам! За несколько секунд он сумел заработать 15 евро и 89 центов, которых не хватало на покупку кровати «Kisifrötsipik», плюс 4 евро 11 центов на карманные расходы. Таким образом, он мог не только досыта наесться (помидоры с паприкой, копченый лосось в кляре с жареной картошкой, банан и кока-кола без газа), но в довершение всего ему выпала честь обедать в этот день не в одиночестве. Поскольку Мари Ривьер (так ее звали) была тоже одна, она предложила ему разделить трапезу – в дополнение к истории с очками.

Жертва и мошенник, антилопа и лев, сидели за одним столом и заливисто смеялись над историями, рассказанными этим странным человеком в костюме и чалме. Если бы кто-то из Кишанйогура увидел эту сцену, то наверняка не поверил бы собственным глазам. Аджаташатру, который дал обет целомудрия и выбрал сбалансированную диету на основе биогвоздей и прочих шурупов, сидел за одним столом с очаровательной европейкой и объедался жареной картошкой и копченым лососем! Попади такая фотография в их деревню, он немедленно лишился бы лицензии факира, возможно, ему даже сбрили бы усы. Не исключено, что до кучи его еще, на всякий случай, приговорили бы к смертной казни.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – сказала дама, покраснев. – Не разбей я ваших очков, мы бы не познакомились. И тогда я никогда не увидела бы, какие у вас красивые глаза. [9]

Наверное, женщина не должна говорить такое. Наверное, она не должна делать первый шаг. Но она и вправду считала, что у Аджаташатру красивые глаза цвета кока-колы с желтыми искорками на радужке, напоминающими пузырьки знаменитого американского напитка: их так не хватало в стаканах, из которых они сейчас пили. Как ни крути, небольшая толкотня в очереди в ИКЕА иногда может принести больше результата, чем три года подписки на сайте знакомств «Meetic».

Мужчина смущенно улыбнулся. При этом усы у него поползли вверх, как у Эркюля Пуаро, а вместе с ними и вся обойма пирсинга, которая свисала ему на губы. Мари подумала, что эти колечки придают ему очень сексуальный, дикарский вид, этакий взбунтовавшийся подросток – именно то, что привлекало ее в мужчинах. Рубашка у него была безупречной. Хорошая смесь. В стиле «настоящий мужчина» – это так ее возбуждало!

– Вы остановились в Париже? – спросила она, пытаясь обуздать свои желания.

– Можно сказать и так, – ответил раджастанец, не уточняя, что собирается провести ночь в ИКЕА. – Но завтра уезжаю. Я приехал специально купить здесь кое-что.

– Ради чего стоило лететь семь тысяч километров туда и обратно? – резонно заметила прекрасная буржуазка.

Мужчина рассказал, что приехал во Францию с намерением купить последнюю модель кровати с гвоздями, которая только что появилась на рынке. Матрас с гвоздями очень похож на пружинный. Но через какое-то время разбалтывается. То есть кончики гвоздей затупляются, и нужно все менять. Разумеется, он умолчал о том, что у него нет ни гроша и что жители его деревни, свято верящие в его волшебный дар, собрали деньги ему на поездку (выбрав в поисковике в Интернете самое дешевое направление, в данном случае – Париж), чтобы бедняга, купив новую кровать, мог излечиться от ревматизма. Нечто наподобие паломничества, его личный Лурд. [10]

Когда Аджаташатру рассказывал все это, впервые в жизни ему стало неловко за свое вранье. Говорить неправду стало для него совершенно естественным. Но что-то в Мари мешало ему. Француженка казалась ему такой чистой, такой нежной и дружелюбной… У него было впечатление, что он как-то марает ее своей ложью. И себя заодно. Это новое ощущение – смутное чувство вины сбивало его с толку. У Мари было прелестное лицо, невинное и милое. Личико фарфоровой куклы, от которого веяло чем-то настоящим, тем, что сам он подрастерял, выживая во враждебных человеку джунглях.

К тому же ему впервые задавали вопросы, проявляли к нему интерес вовсе не затем, чтобы избавиться от хронического запора или проблем с эрекцией. Он даже пожалел о том, что так подло надул Мари, чтобы получить на халяву самую банальную жратву.

А как она поглядывала на него, как улыбалась! Не делала ли она ему авансы? Странно, что это исходило от женщины! В его стране в атаку идут мужчины, но в любом случае это было как бальзам на сердце.

Аджаташатру поглаживал в кармане оправу поддельных солнечных очков. Секретный механизм позволял соединить шесть осколков стекла и держать их вместе. При малейшем толчке кусочки разъединялись и вылетали наружу, создавая иллюзию, что очки разбились вдребезги.

С тех пор как он начал показывать этот фокус, он мог утверждать, что огромное большинство людей, испытывая чувство вины, готовы дать деньги, чтобы покрыть убытки, вызванные их неловкостью.

На самом деле Аджаташатру не был тут первооткрывателем, он только слегка изменил фокус с разбитой вазой, о котором прочитал в старой книге с описанием фокусов и трюков.

«ФОКУС С РАЗБИТОЙ ВАЗОЙ

Материал: один пакет, одна разбитая ваза, оберточная бумага.

Вы ходите по магазину с пакетом, завернутым в подарочную оберточную бумагу. Вы заранее положили в него вазу, разбитую на множество осколков. Расхаживая между витринами, вы выбираете жертву и подходите к ней вплотную. Когда человек подскочит, испугавшись вашего внезапного близкого присутствия, уроните пакет. Когда он с шумом упадет на пол, то создастся впечатление, что у ваших ног только что разбилась прекрасная ваза, которую вы собирались подарить любимой тетушке. Жертва, чувствуя себя виноватой, тут же возместит вам убытки».

– Я понимаю, как вы очаровываете женщин, – сказала Мари, слегка усмехнувшись, – но мне хотелось бы узнать, как вы заклинаете змей. Меня это всегда интриговало.

По правде говоря, у индийца не было намерения очаровывать француженку, но он принял комплимент на свой счет, если таково было ее намерение. И поскольку он чувствовал себя ее должником за то, что так некрасиво выцыганил у нее 20 евро, решил, что не потеряет лица, если раскроет маленькие хитрости факира. Она того стоила.

– Я нахожу, что вы очаровательны, в прямом смысле слова, поэтому раскрою вам секрет факира! – произнес он торжественно. – Но поклянитесь, что вы никому не скажете.

– Обещаю, – бросила Мари, слегка касаясь его руки.

В реальном мире их разделяли два подноса со шведской едой, но в ее личном мире он уже заключал ее в объятия и на ушко нашептывал свои секреты.

Взволнованный Аджаташатру убрал руку.

– У нас в деревне, – забормотал он, – мы с детства привыкаем к присутствию змей. Вы, наверное, играли в куклы, а когда мне был всего год, моей игрушкой и домашним животным была кобра. Разумеется, взрослые регулярно проверяли, что у нее в железах нет яда, заставляя рептилию кусать тряпку, натянутую на пустую банку из-под варенья. Ценная жидкость использовалась для изготовления противоядия. Но уверяю вас, даже неядовитые укусы и удары головой этих тварей малоприятны. Итак, вы спросили меня, как заклинают кобру. Все просто – змеи отличаются глухотой. Не знаю, слышали ли вы об этом. Рептилия сразу же следует за движением пунги – флейты, напоминающей продольную тыкву, разделенную деревянной по́лой перекладиной, и за вибрацией воздуха, которую производит инструмент. Создается впечатление, что змея танцует, хотя на самом деле она просто раскачивает головой в такт колебаниям флейты. Правда потрясающе?

Да, Мари была потрясена. Этот разговор превосходил все другие, которые она вела с молодыми людьми в последние годы, когда приводила их к себе домой после свидания. Как тяжело жить одной, если не выносишь одиночества! Из-за этого совершаешь поступки, о которых потом приходится сожалеть. Но поскольку плохую компанию она предпочитала отсутствию оной, то на следующий день часто испытывала горечь сожаления.

– Женщину очаровать намного труднее, чем змею, – добавил мужчина, желая закрыть тему на этой шутливой ноте. И улыбнулся.

– Ну, все зависит от женщины…

Иногда прекрасная француженка казалась хрупкой, как фарфоровая кукла, мгновение спустя выглядела обольстительной, как пантера.

– И от змея…

Разговор принимал странный оборот. В Индии все просто – там факиров не очаровывают. По крайней мере, Аджаташатру было приятно так думать, поскольку женщины никогда еще не пытались его клеить. Француженка очень ему нравилась, действительно, но проблема заключалась в том, что он проведет здесь всего одну ночь и даже не снял номер в отеле, и вообще он приехал во Францию вовсе не с целью найти женщину. У него совсем другая миссия, а потом, отношения на одну ночь – это не фокус… Не его фокус… Нет, в самом деле, лучше все забыть раз и навсегда. Все, решено!

– А вы за чем сюда приехали? – пробормотал он, чтобы выбросить из головы все эти мысли.

Но было трудно не смотреть на роскошное декольте француженки и не давать волю воображению.

– За лампой и металлической держалкой, чтобы повесить над раковиной кухонные принадлежности, ничего особенного.

Ухватившись с ходу за эту возможность, Аджаташатру повернул руку ладонью к себе вертикально и поднес к ней вилку. Та, как по волшебству, зависла в воздухе в горизонтальном положении на уровне его пальцев.

– А что вы думаете об этой держалке для столовых приборов? – бросил он. – Таких не сыскать даже в ИКЕА!

– Ой, как вы это делаете? – воскликнула она в восхищении.

Индиец сощурил глаза и напустил на себя таинственный вид. Он потряс рукой, чтобы показать, что вилку плотно держит на ней какая-то могучая и неодолимая сила.

– Пожалуйста, скажите! – капризно, как маленькая, настаивала Мари.

И каждый раз, когда она наклонялась к нему, чтобы посмотреть, что он прячет на ладони, Аджаташатру все дальше отодвигался.

Фокусник знал, что в подобных обстоятельствах молчание способно будоражить и возбуждать любопытство аудитории. Он уже объяснил ей фокус с флейтой. Объяснить этот означало бы признать, что все, что он делает, – это ловкость рук и шарлатанство. Чтобы не потерять лица, он предпочел прибегнуть к самому проверенному способу, которым он пользовался среди соотечественников: к вранью.

– Нужно много тренироваться и медитировать.

На самом деле, если бы Мари сидела рядом с Аджаташатру, она смогла бы увидеть, что вилка зажата между его ладонью и лезвием ножа, засунутого в рукав в вертикальном положении. И вы легко согласитесь, что здесь не требуются ни длительные тренировки, ни медитация.

– Вы не доели десерт, – заметил Аджаташатру, прибегая к отвлекающему маневру.

И пока Мари смотрела на свой чизкейк, он быстро вытащил нож из рукава и незаметно положил его справа от тарелки.

– Я вас больше не люблю, вы не говорите мне, как вы это делаете… – сказала она, надув губы.

– Когда-нибудь я вам покажу, как можно насквозь проколоть язык, не оставив в нем даже дырки.

Мари невольно отвела глаза. Нет, такого зрелища она не перенесет!

– Вы видели Эйфелеву башню? – спросила она, чтобы сменить тему, до того как ему придет в голову проколоть язык вилкой.

– Нет, я утром прилетел из Нью-Дели и приехал сюда прямо из аэропорта.

– Существует столько захватывающих историй и анекдотов об этом памятнике! Вы слышали, что Мопассан ненавидел Эйфелеву башню? Он каждый день на самом ее верху обедал, потому что это единственное место, откуда она не видна…

– Сначала нужно узнать, кто такой этот Мопассан. Но в любом случае мне нравится эта история.

– Это французский писатель девятнадцатого века. Но послушайте, – продолжала она, доедая десерт, – есть такие истории – просто пальчики оближешь. Я не про свой чизкейк, он слишком приторный. Один жулик по имени Виктор Люстиг сумел продать Эйфелеву башню. Можете себе представить? После Всемирной выставки тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, для которой ее построили, башню должны были разобрать и уничтожить. На самом деле ее содержание проделало бы огромную брешь в государственном бюджете Франции. Этот жулик, пардон, Люстиг выдал себя за чиновника и, подделав контракт, продал ее части владельцу огромного предприятия по переплавке металлов за скромную сумму в сто тысяч франков.

Когда женщина, нажимая кнопки своего мобильника, перевела эту сумму в индийские рупии, Аджаташатру почувствовал себя жалким дебютантом рядом с этим Люстигом. Чтобы не тушеваться, он тоже решил рассказать прекрасной даме байки о своей стране. Ее рассмешила история факира, оставшегося без гвоздей, она и представить не могла, что он говорит о себе.

– Во всяком случае, – заключила она, – очень жаль, что вы не увидели Эйфелеву башню. Там работает много ваших соотечественников. Может быть, вы встретите кого-то из родственников. Они продают Эйфелевы башни.

Аджаташатру не совсем понял, на что намекает француженка. Наверное, проблема перевода. Имела ли она в виду, что все индийцы, которые приезжают в Париж, становятся агентами по продаже недвижимости? Но если бы он прошелся по Марсову полю, чтобы проверить информацию, то встретил бы больше пакистанцев и бангладешцев, чем индийцев, которые между двумя рейдами полиции спешат продать свой товар: брелоки для ключей и другие миниатюрные изображения знаменитых памятников архитектуры.

– Знаете, я уже давно так не смеялась и не разговаривала с мужчиной о таких… таких… необычных вещах, – призналась Мари. – Как приятно встретить искреннего человека, такого естественного, как вы. Человека, который делает добро и сам источает его. Мне так с вами хорошо. Наверное, это звучит дико, ведь мы только что познакомились, но мне кажется, я знаю вас уже давно. Клянусь вам, я даже по-своему рада, что разбила ваши очки. – Делая это заявление, француженка опять превратилась в фарфоровую куклу с длинными загнутыми ресницами.

«Это я искренний человек, который делает добро и источает его?» – сказал себе индиец, глядя по сторонам, чтобы убедиться, что женщина имела в виду именно его. Он понял, что не ошибся. Иногда просто нужно, чтобы люди посмотрели на вас свежим взглядом, а потом, если этот образ повышает вашу самооценку, этого достаточно, чтобы стать другим, хорошим человеком. Это был электрошок, первый удар током, который факир получил прямо в сердце после того, как началось его приключение.

Но не последний.

* * *

Проведя несколько минут под кроватью и никем так и не потревоженный, Аджаташатру в конце концов заснул. Горизонтальное положение, темнота, внезапная тишина и долгое путешествие взяли верх над его волей и отличной физической формой. И если он мог притворяться, что никогда не испытывает боли, то с усталостью дело оказалось сложнее. К тому же под кроватью не было зрителей, и он мог позволить себе роскошь расслабиться.

Когда два часа спустя он открыл глаза, то не мог понять, где находится: так бывает иногда, когда просыпаешься после недолгого сна, но ему показалось, что он ослеп. Он подскочил, снова ударился головой о деревянные перекладины и тут же сообразил, что лежит под кроватью в магазине ИКЕА во Франции и что французские или шведские кровати в самом деле слишком низкие.

Он вспомнил Мари, с которой распрощался несколько часов назад в отделе «ванные комнаты», сначала поклявшись, что непременно позвонит ей, когда в следующий раз приедет во Францию, чтобы она показала ему Эйфелеву башню и познакомила с его родичами – агентами по недвижимости.

Она казалась разочарованной из-за того, что они вот так расстались и он отказался пропустить с ней вечером стаканчик в каком-то оживленном парижском квартале. Он с удовольствием провел бы с ней свою единственную парижскую ночь. Но его это слишком взволновало бы. Помешало бы его миссии. Поездке туда и обратно. Индия—Франция. Он не смог бы уехать. В конце концов, теперь у него есть ее номер телефона. Все перепуталось у него в голове. Может быть, однажды…

Аджаташатру рискнул посмотреть по сторонам, но перед ним расстилался лишь бескрайний синий линолеум с клочьями пыли, обвившими ножки кровати. Во всяком случае, нога человека рядом не ступала.

Он бесшумно выскользнул из своего укрытия, бросая быстрые взгляды на потолок, проверяя, нет ли там камер наблюдения. Но ничего похожего не увидел. В его деревне камеры не водились. Да, похоже, репутация ИКЕА несколько раздута. Тут не было ни снайперов на шкафах, ни камер – вообще ничего. Советские люди придавали гораздо больше значения безопасности.

Забыв про меры предосторожности, он стал спокойно прогуливаться по коридорам, словно шел под руку с Мари, расхаживая среди мебели в поисках кресла или зеркала – украсить их чудесную парижскую квартиру, все окна которой выходили на Эйфелеву башню, где Мопассан, хотя и ненавидя ее, провел самые прекрасные свои дни. Он представил Мари одну у себя дома. Да, немного обидно…

Он поискал в кармане пиджака обертку от жвачки, на которой француженка записала свой телефон. Много раз перечитал последовательность цифр, пока не выучил наизусть. От них веяло любовью. Чтобы не потерять бумажку с телефоном, он засунул ее как можно глубже в карман, рядом с мужским достоинством. Именно там он держал свои самые ценные вещи. Теперь нужно обо всем забыть. Миссия. Миссия прежде всего.

Аджаташатру огляделся. Как ему повезло, что он оказался здесь! Он чувствовал себя как ребенок, тайком попавший в огромный игрушечный магазин. До этого он ведь бывал только в скромных жилищах своего кузена Вашасмати (произносите: ваш-астматик) и Сиринг, а теперь на целую ночь в его распоряжении оказалась квартира больше тысячи квадратных метров с десятками комнат, гостиных, кухонь и ванных. Если серьезно заняться подсчетами, то скоро станет ясно: чтобы по очереди поспать во всех стоящих здесь кроватях, одной ночи мало.

В животе у него заурчало.

Как девочка, попавшая в дом трех медведей, факир, который не мог теперь бороться не только с усталостью, но и с голодом, как, впрочем, и со всем остальным, пустился на поиски пропитания. Он углубился в лабиринт кресел и стульев в отделе «гостиная» и шел по стрелкам, указывавшим направление к ресторану, как к оазису в пустыне.

В огромном сером холодильнике он нашел копченую семгу, пластиковую емкость «Тапервер», полную сметаны, петрушку, помидоры и салат-латук. Он свалил все это на большое блюдо, пошел к крану приготовить себе напиток, взял пластиковый поднос и двинулся в противоположном направлении. Он остановил свой выбор на гостиной, обставленной черно-белой блестящей мебелью. На стенах были развешены застекленные фотографии нью-йоркских бежевых и желтых зданий, привнося в ансамбль элемент китча. Он никогда не смог бы найти такой шикарный отель на эту ночь, а тем паче за 100 евро, напечатанные только на одной стороне банкноты.

Индиец поставил поднос на низкий столик, снял пиджак, галстук и уселся на удобный диван зеленого цвета. Стоящий напротив муляж телевизора давал простор воображению. Он сделал вид, что включает его и смотрит последний болливудский блокбастер, лакомясь копченой семгой – этой странной, но вкусной рыбкой оранжевого цвета, которую он ел второй раз в жизни за один день.

К роскоши быстро привыкаешь.

Закончив ужин, он поднялся, размял ноги, походив вокруг стола. И только тогда заметил, что в книжном шкафу, стоящем за диваном, одна из книг не походила на все остальные.

На самом деле это была газета, самая настоящая газета, которую кто-то, видимо, просто забыл здесь. Рядом находились поддельные книги из кусков пластика, он видел такие утром и на других стеллажах.

Поскольку он не говорил по-французски, то даже не попытался ее развернуть, но вдруг узнал первую полосу американской газеты «Геральд трибюн», которую ни с чем не спутаешь. «Вечер сулит много развлечений», – подумал он, даже не представляя себе, какие развлечения ему предстоят.

Аджаташатру сделал вид, что выключает телевизор, и углубился в чтение газеты. Он не выносил, чтобы телевизор работал вхолостую. Электричеством он пользовался редко. Он просмотрел статью на первой полосе. Президента Франции звали Голланд. [11]Смотри-ка, как забавно! А может быть, президента Голландии случайно зовут мсье Франс? Какие они странные, эти европейцы!

А что сказать об этом бывшем фигуристе, который ежегодно по случаю годовщины смерти Майкла Джексона проходит шесть тысяч километров лунной походкой [12] до кладбища «Форест-Лоун-мемориал-парк» в предместье Лос-Анджелеса, где похоронен его кумир? Аджаташатру не был асом в географии, но все-таки с трудом мог себе представить, каким образом спортсмен мог проделывать знаменитые танцевальные па при пересечении Атлантики, будь то на борту самолета или на палубе корабля.

Его охватил приступ нервного смеха и неистребимое желание помочиться. Индиец встал с дивана и, в носках, не лунной походкой, пересек гостиную за гостиной, за которыми находился туалет.

Но так в него и не попал.

В тишине магазина на главной лестнице раздались громкие голоса и еще какие-то звуки, которые для чутких ушей Аджаташатру гремели как выкрики спортивных болельщиков. Он в ужасе огляделся и спрятался в первом же шкафу, возле которого стоял: нечто вроде камеры хранения синего цвета с двумя дверцами – главная фишка новой коллекции «American teenager». Оказавшись внутри, он стал молиться, чтобы не заметили его пиджак, лежащий на софе в нескольких метрах отсюда. Он также молился, чтобы не обнаружили его телеподнос, оставленный на столике. А если не повезет, тогда он скажет, что залез в шкаф, чтобы его измерить, и не заметил, как прошло время. Он достал из кармана брюк деревянный карандаш и бумажный метр с маркой ИКЕА и застыл в темноте, ожидая, что его найдут с секунды на секунду. В груди у него все дрожало от страха. Снаружи голоса футбольных болельщиков приближались, – похоже, они даже окружили его шкаф, но в результате так и не обнаружили. Но, возможно, было бы лучше, если бы его заметили.

* * *

Жюлио Симпа и Мишу Лапэр, директор ИКЕА «Пари-Сюд-Тиэ» и заместитель директора по интерьеру, бежали по лестницам, ведущим к торговым залам, а за ними следовала вся свита – вереница мужчин и женщин в желтых футболках и десантных брюках ярко-синего цвета.

Они работали так поздно только потому, что требовалось выставить в залах новую коллекцию.

Жюлио Симпа, двухметровый гигант, который четырежды штурмовал Монблан и каждый раз читал на его вершине перед спуском «Почему мне так холодно» Жозет Камю, восемьсот пятьдесят три страницы, остановился перед комнатой «American teenager» и, прежде чем двинуться дальше, потыкалпальцем в разных направлениях.

Мишу Лапэр, всегда мечтавший родиться женщиной, отмечал в своем розовом блокноте предметы мебели, на которые указывал патрон, сотрясая при этом воздух.

Тем временем члены технической группы, из которых большинство наверняка никогда не слышали о книге «Почему мне так холодно» Жозет Камю и не мечтали родиться человеком другого пола, натянули перчатки, развернули пузырчатую пленку и стали передвигать ящики для безопасной перевозки мебели. Поскольку время поджимало, директор распорядился не разбирать мебель (что невероятно для ИКЕА!), а просто запаковывать ее в большие деревянные контейнеры. Таким образом, не придется их демонтировать и собирать заново, что столь же мучительно для ума, как и болезненно для тела.

В то время как рабочие старались приподнять синий металлический шкаф и поместить его в деревянный, больший по размеру ящик, раздался какой-то звук, как будто из крана потекла тонкая струйка воды. Если бы кто-то в этот момент открыл шкаф, то увидел бы в одном из углов человека по имени Аджаташатру. В странной позе, скорчившись, он высвобождал воображение, переполнявшее его мочевой пузырь, невзирая на то что самого его уронили вместе со шкафом, предварительно приподняв на несколько сантиметров над землей. В шкафу писать так же неудобно, как и в самолете, заметил индиец, который и подумать не мог, что в один прекрасный день ему придется прийти к такому заключению.

Как бы то ни было, но никто не открыл дверцу шкафа.

– Когда закончите, – сказал Жюлио Симпа, у которого был глаз-алмаз, – устраните эту утечку.

Потом он снова указал инквизиторским жестом на бюро с закрывающейся крышкой в нескольких метрах от себя, словно приговаривая его к смерти. Что, в общем-то, так и было.

* * *

А в эту минуту, то есть именно в ту минуту, когда Жюлио Симпа инквизиторским жестом указывал на бюро с закрывающейся крышкой, словно приговаривая его к смерти, ровно в 23 часа, Гюстав Палурд припарковал свое такси у обочины, убедился, что дверцы и окна закрыты, и, потирая руки, начал подсчитывать дневную выручку.

Это был небольшой ритуал в конце рабочего дня, удовольствие, которое он получал от хорошо проделанной работы. Гюстав взял за правило действовать таким образом после того, как его жена Мерседес-Шаяна как-то застукала его дома (так они называли трейлер, в котором жили) за подсчетом выручки, а потом, обнаружив, где он хранит заначку, изъяла бо́льшую часть денег и купила себе крокодиловую сумку из кожи теленка. «Не нужно искушать дьявола, – повторял он своим коллегам после случившегося, – даже если тот и не носит „Прада“…» [13]

Пересчитав выручку, старый цыган взглянул в свой блокнот и понял, что количество поездок, совершенных им в этот день, не соответствует сумме, которую он держит в руках. Тогда, раздосадованный, он перестал потирать их. Он несколько раз подсчитал все снова, сначала в уме, потом на калькуляторе в телефоне, но результат не менялся. Не хватало ста евро. Он порылся в косметичке, которую «одолжил» у жены (просто чейндж), сюда он перекладывал мелочь, порылся в бумажнике, нервничая все сильнее, просунул руку под сиденье, сначала водительское, потом пассажирское, в карманы на дверцах и даже, придя в отчаяние, в желобок у рычага переключения скоростей. Но везде обнаружил только пыль.

100 евро. Гюстав вспомнил зеленую купюру индийца, которого высадил у ИКЕА. Это была самая дорогая поездка за день, значит он не мог отдать другому клиенту эти 100 евро как сдачу.

– А раз у меня нет этой проклятой банкноты, значит…

Цыгану не потребовалось много времени, чтобы понять, что он стал жертвой другого жулика – почище, чем он сам. Он вспомнил всю сцену. Индиец протягивает ему деньги. Он берет их, открывает бумажник и кладет туда. Индиец машет руками, что-то ему показывая. Он смотрит. Не видит ничего интересного. Говорит себе, что индиец слегка с приветом. Убирает бумажник. Наклоняется к бардачку, чтобы взять оттуда визитку.

– Вот дерьмо! – воскликнул Гюстав. – Все эти жесты, чтобы отвлечь, пока он вытаскивал у меня свою банкноту. Cabrón! [14]

Больше всего парижские таксисты ненавидят, когда оказываются в роли обжуленных жуликов, политых поливальщиков – короче, когда остаются в дураках, становятся всеобщим посмешищем. Он дал себе слово – слово цыгана: немедленно отыскать индийца и заставить сжевать свой тюрбан.

С этими словами он погладил фигурку Сары, покровительницы цыган, висевшую на зеркале заднего вида. А когда рванул с места, она толкнула святого Фиакра, покровителя таксистов, который висел рядом.

Всю дорогу домой (к трейлеру) Гюстав сквозь зубы проклинал индийца. Он даже не слушал свой любимый диск группы «Джипси Кингс», [15]который всегда стоял у него в приемнике, что означало, что он раздражен. И вот, когда он ждал на красном светофоре и сосал ментоловую таблетку, у него в голове зародилась мысль. Ведь когда индиец все купил в магазине, он мог воспользоваться визитной карточкой «Такси Житан», которую он ему дал. А если так, то наверняка его возил кто-то из коллег. Нужно только узнать, где его высадили. Тогда он его отыщет – и мало тому не покажется! Недолго думая, Гюстав включил радио.

– Всем подразделениям! – Он копировал фразу из боевика «Старски и Хатч». [16]– Не вез ли сегодня кто-то из вас индийца в сером помятом костюме, красном галстуке, пристегнутом к рубашке, и белой чалме на голове, усы, высокий такой, сухой, узловатый, как дерево, – короче, индус, из ИКЕА «Пари-Сюд-Тиэ»? Код У, как в слове «украсть», повторяю: код У (как «ублюдок»), все слышали? Код У (Увидишь и Узнаешь, Ублюдок, Укравший У меня банкнотУ. Улизнешь – Убью!).

– Поверить этому payo, [17]да еще и индийцу, и повезти его из Руасси в ИКЕА! Да меня просто уволят! – проклинал себя таксист, думая, что это могло случиться с такой же вероятностью, как появление кометы Галлея (следующее предсказано на 28 июля 2061 года), и не стоит рассказывать об этом за обедом жене и выглядеть идиотом в глазах дочери, которая и без того считает его придурком.

Прошло несколько минут, но никто из коллег, работающих на линии сегодня днем, не сообщил, что вез таинственного пассажира. То ли тот обратился в другую компанию, то ли нанял пикап, то ли по-прежнему находится в промышленной зоне, заключил Гюстав. Что касается первых двух вариантов, то нужно подождать до завтра. И наоборот, если выбрать третий, то можно поехать и посмотреть, нет ли гостиницы неподалеку от магазина. «Я рядом, так что на это уйдет не больше четверти часа». Рассуждая таким образом, он резко и с грохотом развернулся, так что Сара, покровительница цыган, на несколько минут оказалась в надежных объятиях довольно улыбающегося святого Фиакра.

* * *

Когда Гюстав оказался возле ИКЕА, оттуда выезжал огромный фургон. Он посторонился и дал дорогу, но ему и в голову не пришло, что внутри фургона стоит огромный деревянный контейнер, в котором, на манер русских матрешек, спрятан картонный ящик поменьше, а в нем – металлический шкаф, где, в свою очередь, находится индиец, которого он разыскивал.

Он поехал дальше, обогнул здание, но не увидел ничего подозрительного. Большущий, уже закрытый торговый центр, еще открытое, но пустое кафе «Старбакс» – это все. Отеля тут не было. Не было и высокого, худого и узловатого, как дерево, индийца в костюме, галстуке и чалме, грабившего порядочных французских таксистов-цыган.

По другую сторону улицы тянулись земельные участки, но вор мог находиться там, если только был знаком с кем-то из владельцев.

«Хотя… – сказал себе Гюстав, не пропустивший ни единой серии „Пекинского экспресса“ [18] и фильма „Я буду спать у вас дома“. [19]– С таким персонажем ни в чем нельзя быть уверенным. Он мог найти себе пристанище на одну ночь, применив все свое красноречие и хитрые уловки».

И поскольку никогда не знаешь, чего ожидать, он стал пробираться на своем «мерседесе» по улочкам, застроенным красивыми домами, потерял добрых пять минут в этом лабиринте земельных владений и вернулся на главную улицу, откуда приехал.

Нужно было немедленно покончить с этим делом, поскольку завтра он отправлялся с семейством в отпуск в Испанию. Поэтому он видел только один выход: обратиться к профессионалам.

* * *

Новые правила приема посетителей в Национальной полиции гласят, что отныне каждый добропорядочный французский гражданин имеет право обращаться с жалобой на любые, даже самые незначительные, нарушения закона, причем в любой комиссариат. Полицейский же, у которого нет никаких прав, обязан принять жалобу, даже если считает ее необоснованной, а главное, ему запрещено отсылать посетителя в другой участок, чтобы от него отделаться, что до тех пор было общей практикой. И вот уже несколько месяцев разгневанные граждане портили жизнь полицейским, их, видите ли, раздражало, что очередь движется медленнее, чем на почте или в соседнем колбасном магазине, а полицейские злились, осознавая, что они всего лишь люди, а не осьминоги, многочисленные щупальца которых могли бы с большой пользой для дела печатать по нескольку протоколов одновременно. Эти негативные эмоции усиливались с наступлением ночи, поскольку число открытых участков таяло, как ледышка на пупке Ким Бейсингер, и все жертвы стягивались в одну-единственную точку Парижа, в результате получалось как раз обратное тому, что пытались изменить, вводя новые правила.

Таким образом, прошло не меньше трех часов между тем моментом, когда Гюстав решил обратиться в полицию, и тем, когда он победоносно подписывал свое заявление у дежурного.

Тот вовсе не собирался нарушать дружеские отношения, установленные между полицией данного участка и цыганской общиной по ту сторону окружной автомобильной дороги, и торопил дежурного полицейского и коллегу из ИКЕА, который сопровождал пострадавшего, illico presto [20] пересмотреть пленки камеры видеонаблюдения, снятые в течение дня. Они найдут этого проклятого индийского факира, посмевшего внести смуту в их этническое меньшинство, и тот вернет таксисту все украденное, вплоть до последнего цента.

Вот каким образом Гюстав Палурд, майор полиции Александра Ляфасоль и полицейский Стефан Демрамор встретились среди ночи в тесной каморке службы охраны магазина, чтобы полюбоваться, как индиец, сошедший с трапа самолета, добрых двадцать минут в восторге созерцал автоматические двери ИКЕА, прежде чем осмелился зайти внутрь.

– Если он так будет стоять перед каждой дверью, нам не уйти раньше завтрашнего вечера, – сказал полицейский, прокручивавший пленку.

– Там больше нет никаких дверей, – сообщил директор магазина мсье Жюлио Симпа, протирая полотняным носовым платком свои круглые очки в стиле Гарри Поттера.

– Мы сможем просмотреть пленку в ускоренном темпе, – добавила майор Ляфасоль, уверенная, что, сделав такое предложение, она не будет выглядеть дурой, чего страшно боялась, поскольку комплексовала из-за своей дурацкой фамилии.

– Боюсь, это будет напоминать Бенни Хилла! [21] – воскликнул таксист, кругозор которого не выходил за рамки телевидения.

– Помолчите и дайте нам работать! – холодно отрезал Демрамор, которому трудно было всегда оставаться мраморно-холодным.

Не принимая участия в оживленных пересудах о собственной персоне, индиец блуждал по коридорам магазина. Как только камера теряла его из виду, он тут же попадал в поле зрения другой. А он-то не заметил ни одной! Посмотрели, как он обедает в ресторане в обществе красивой блондинки, которая толкнула его в очереди и разбила ему солнечные очки.

– Придется ей с ним трахаться, – заметил Гюстав, которому казалось, что он смотрит эпизод из «Секретной истории» в своем трейлере.

Обед прокрутили в ритме ускоренной съемки, потом наблюдали скитания факира уже в одиночестве. Это точно напоминало эпизоды из «Бенни Хилла». Затем перешли на обычную скорость, и тут неожиданно индиец залез под кровать.

– «Birkeland». Отличный выбор, наша лучшая кровать, – сказал Жюлио Симпа, и три пары глаз уставились на него.

Потом увидели, как вор вылез из своего убежища, приготовил себе на кухне поднос с едой и смаковал ее, уставясь в безнадежно бездействующий телевизор из пластика в выставочной гостиной. Потом читал газету, развалившись на диване в носках. Он вел себя как дома.

– Попался! – вдруг закричал охранник, тыча пальцем в экран телевизора.

Он подскочил на стуле, как чертик на пружинке, ринулся к двери и вылетел из комнаты – никто так и не понял, что на него нашло.

Остальные продолжали смотреть видеозапись. Около 22.15 на экране появился директор магазина в сопровождении толстого коротышки, который, казалось, всегда мечтал родиться женщиной, и технической группы в полном составе. Жюлио Симпа нашел, что выглядит очень фотогенично, и пожалел, что не сделал карьеры в кино.

– Роль Гарри Поттера уже отдали, – пробормотал он, смирившись с судьбой, и поправил очки.

Тогда все увидели, как индиец запрыгал на одной ноге, а потом спрятался в синий металлический шкаф, который стали заворачивать в пузырчатую пленку, опустили в картонный ящик и наконец поместили в огромный деревянный контейнер. Упаковщики закрепили все это сооружение длинными ремнями и на гигантской электрофуре повезли по направлению к грузоподъемнику.

В этот момент в помещение вошел охранник, знаток американских детективных сериалов. Он нес поднос индийца, найденный на столике перед телевизором в черно-белой блестящей гостиной. Он напялил на себя серый пиджак, красный галстук и черные туфли.

– На этой тарелке и на бокале куча отпечатков пальцев! – торжественно сообщил он. – А на одежде вы наверняка найдете его волосы.

Майор полиции скорчила брезгливую мину при виде грязных туфель. Не обращая внимания на охранника, она повернулась к директору магазина:

– Что вы сделали с этим шкафом?

– Шкафом, который мы сейчас видели? – пробормотал тот, меняясь в лице.

– Да, именно с тем, которого уже нет в кадре.

– Отправили…

– Отправили?

– Ну да, послали, увезли.

– Я прекрасно понимаю, что значит слово «отправили», – перебила Ляфасоль, которая чувствовала, что ее начинают считать идиоткой. – Но куда именно?

Директор закусил верхнюю губу. Если бы он был Гарри Поттером, в эту минуту он мог бы исчезнуть по мановению волшебной палочки.

– В Великобританию.

Все одновременно сглотнули слюну.

UK

Великобритания

Аджаташатру разбудили голоса.

Громкие мужские голоса.

Он даже не заметил, что заснул. С тех пор как он оказался в шкафу, куда его только не роняли! Он чувствовал, как его оторвали от земли, чувствовал, как катили. А главное – ударяли о стены, лестницы и другие разные НУО (неустановленные объекты).

Несколько раз он был уже готов выйти и во всем признаться. Возможно, это лучше, чем позволить себя пихать и везти в неизвестном направлении. К тому же темнота и громкие непонятные французские голоса за стенкой действовали на него депрессивно.

Однако Аджаташатру все выдержал.

И несколько минут спустя это себя оправдало. Он больше ничего не слышал и не чувствовал. Правда, он решил было, что умер. Но боль, которую почувствовал, ущипнув себя в бок, подтвердила, что это не так, по крайней мере пока еще не умер, и что его просто бросили в тишине и сумерках на произвол печальной судьбы. Тогда он попытался выйти из шкафа, но не смог. Отчаявшись и выбившись из сил, он, должно быть, впал в полубессознательное состояние.

Теперь громкие голоса не умолкали. Индийцу показалось, что он различал пять. Но это было не очевидно, все они звучали одинаково торжественно и приглушенно, словно из загробного мира. Одно было ясно: это были другие голоса, не те, что в магазине. Они говорили очень быстро и изъяснялись на каком-то языке, полном звукоподражаний, отрывистых, резких звуков и казавшемся ему знакомым. «Арабский язык, на котором говорят негры», – подумал индиец.

Один из мужчин расхохотался. Словно пружинный матрас заскрипел под пылкими телодвижениями любовников.

Не зная, кому принадлежат эти голоса – друзьям или недругам, факир затаил дыхание. К друзьям он причислял всех, кто не возмутился бы, найди они его в этом шкафу. К врагам – всех остальных: работников ИКЕА, полицейских, потенциальную покупательницу шкафа, потенциального мужа потенциальной покупательницы, который, вернувшись с работы, найдет в своем новом шкафу индийца в носках.

Он с трудом глотал, пытаясь увлажнить рот слюной. Губы у него слиплись, словно кто-то намазал их клеем. Внезапно его охватила ужасная паника: ему казалось, что еще страшнее, чем если его найдут живым, умереть в этом шкафу из дешевого листового железа.

Во время представлений в своей деревне Аджаташатру мог неделями не есть, сидя в позе лотоса внутри ствола священного фикуса, как это делал две тысячи пятьсот лет назад основатель буддизма Сиддхартха Гаутама. Он позволял себе лишь роскошь принимать пищу раз в сутки, в полдень: винты, шурупы и прочие ржавые гвозди, которые деревенские жители охотно несли ему в виде приношений. В мае 2005 года его затмил пятнадцатилетний подросток по имени Рам Бахадур Бомжам, почитатели которого уверяли, что он уже полгода не ест и не пьет. Телевидение всего мира заинтересовалось самозванцем, забыв про Аджаташатру, сидевшего внутри своего дерева.

На самом деле наш факир был гурманом и не мог и дня прожить без еды. Каждый вечер после захода солнца он задергивал полог своей палатки, раскинутой перед фикусом, и шел подкрепиться припасами, которые приносил ему его кузен Рибасмати (произносите: рис-басмати), соучастник многих его трюков. Что же касается винтов и болтов, они были сделаны из угля, что, конечно, малоприятно для поглощения, но лучше для пищеварения, чем настоящие стальные гвозди, пусть даже ржавые.

Но Аджаташатру никогда еще не приходилось поститься, сидя в шкафу, в двойном дне которого не было бы припрятано съестное. Возможно, он выдержал бы, если бы его к этому принудили. Однажды врач из Кишанйогура заявил ему, что средний человек, факир он или нет, не может прожить без пищи больше семидесяти двух часов, иначе говоря, трех дней.

Разумеется, прошло всего пять часов после того, как он ел и пил в последний раз, но этого индиец не знал. В темноте шкафа он потерял всякое представление о времени. И поскольку в данный момент ему хотелось пить, его ипохондрическое состояние, плохо совместимое с функциями факира, подсказывало ему, что, возможно, он уже провел взаперти больше предначертанных семидесяти двух часов и что продолжительность его жизни подходит к концу, как догорающая свеча.

Если доктор говорил правду, индиец должен был срочно что-то выпить. Невзирая на дружеские или враждебные голоса за стенкой, наш герой снова попытался открыть дверь шкафа, чтобы выбраться наружу. Это был вопрос жизни и смерти. Но снова его усилия оказались тщетными. Его слабые, узловатые руки, в отличие от рук суперменов из болливудских фильмов, не могли сломать дверцы шкафа, не важно, будь то шкаф ИКЕА или нет.

Наверное, он действовал слишком громко, потому что голоса внезапно стихли.

Аджаташатру снова затаил дыхание и ждал с широко раскрытыми глазами, хотя вокруг была кромешная тьма. Но, увы, он находился не на сцене в стеклянной клетке, наполненной водой и прикрытой плотной крышкой, которая давала возможность дышать, едва опускался занавес. Он задержал дыхание только на несколько минут, а потом задышал, будто конь захрапел.

Он услышал удивленные крики за стенкой, потом раздались звуки: консервная банка падает на железный пол, люди суетятся.

– Не уходите! – крикнул он, стараясь как можно лучше произносить слова по-английски.

После короткого молчания чей-то голос спросил его на том же языке, кто он такой. Акцент был очень типичный. Это, без сомнения, негр. Хотя из шкафа, погруженного во мрак, все могли казаться черными.

Индиец знал, что должен быть начеку. Африканцы чаще всего анимисты и тогда одушевляют все, что им попадается, как в «Алисе в Стране чудес». Если он не скажет им правды, они наверняка подумают, что имеют дело с говорящим шкафом, и стремглав убегут из этого проклятого места, а вместе с ними исчезнет и единственный его шанс выбраться отсюда живым. Он еще не знал, что эти люди не анимисты, а мусульмане, и что, находясь в грузовике, они не могли взять ноги в руки и пуститься наутек, даже если бы им этого сильно захотелось.

– Хорошо, если вы спрашиваете, меня зовут Аджаташатру Кауравы, – начал индиец, стараясь использовать самый оксфордский из своих английских акцентов (у шкафа не могло быть такого прекрасного произношения). – Я из Раджастана. Вы, наверное, не поверите, но меня заперли в шкафу, пока я его измерял в большом французском, вернее, шведском магазине. У меня нет ни воды, ни еды. Не могли бы вы сказать, где мы находимся?

– В грузовике, – ответил голос.

– В грузовике? Ничего себе! И мы что, едем?

– Да, – ответил другой.

– Странно, я ничего не чувствую, но верю, если вы говорите, впрочем выбора у меня нет. А можно спросить, куда мы едем, если позволите?

– В Англию.

– По крайней мере, мы надеемся, – добавил другой голос.

– Вы надеетесь? А можно спросить, что вы делаете в грузовике, если вы не совсем уверены в маршруте?

Какое-то мгновение голоса говорили на родном языке. Через несколько минут более зычный, более громкий голос, наверняка главного из них, вступил в разговор и ответил на вопрос.

* * *

Он сказал, что его зовут Вуираж (произносите: Вираж), что все они из Судана и их в грузовике шестеро: Кугри, Базель, Мохаммед, Ниджам и Амсалу (произносите, как вам заблагорассудится). Хасан, которого арестовала итальянская полиция, в перекличке не участвовал. Всемером примерно год назад они покинули свою страну, точнее, город Джуба, в нынешнем Южном Судане. С тех пор они пережили эпопею, достойную лучшего романа Жюля Верна.

Возле суданского города Селима семеро друзей пересекли приграничную зону между Суданом, Ливией и Египтом. Оттуда проводники-египтяне отвели их в Ливию, сперва в Эль-Куфру на юго-востоке, потом в Бенгази на севере. Дальше они отправились в Триполи, где жили и работали восемь месяцев. Как-то ночью они пустились в авантюру – сели на корабль вместе с другими шестьюдесятью пассажирами, чтобы добраться до берегов маленького итальянского острова Лампедуза. Карабинеры арестовали их и поместили в тюрьму в городе Калтанисетта. Контрабандисты помогли им выбраться оттуда, упрятали их понадежнее, а потом потребовали у их семей выкуп. Тысячу евро – астрономическую сумму. Община собрала деньги и заплатила за них шестерых, но не за Хасана, который так и не смог выйти на волю. Заложники были отпущены и посажены на поезд, который шел из Италии в Испанию. Они оказались в Барселоне, думая, что это город на севере Франции, провели там несколько дней и, только когда сели на поезд в Эксагон, а точнее, в Париж, поняли свою ошибку. Короче говоря, у беглецов ушел почти год, чтобы нелегально проделать то расстояние, которое обычный пассажир может преодолеть за одиннадцать часов комфортабельного полета.

Вуираж и его приспешники болтались затем три дня в столице, прежде чем сесть в поезд, идущий в Кале, – их последний этап на пути в Великобританию. Они пробыли там десять дней, им помогали большей частью представители Красного Креста, дай Аллах им здоровья, приносили еду и нашли пристанище. Именно таким образом полиция и узнаёт примерное число беженцев, собравшихся в этой зоне. Красный Крест выдал двести пятьдесят порций в обед? Значит, здесь по меньшей мере двести пятьдесят нелегальных иммигрантов.

Для полиции они были нелегалы, для Красного Креста – люди, брошенные на произвол судьбы. Такая двойственность очень выбивает из колеи, трудно жить, испытывая внутри себя этот дикий страх.

Этой ночью, около двух часов, они вскочили в грузовик, пока тот двигался черепашьим шагом в веренице машин, въезжающих в туннель под Ла-Маншем.

– Вы хотите сказать, что прыгнули в грузовик на ходу? – воскликнул Аджаташатру, как будто это был единственно важный момент в этой истории.

– Да, – ответил Вуираж своим низким голосом, – проводник открыл дверь металлическим прутом, и мы залезли внутрь. Водитель, наверное, даже не заметил.

– Но ведь это опасно!

– Опасно оставаться в нашей стране. Нам нечего терять. Думаю, тебе тоже.

– Ну нет, вы ошибаетесь, я не нелегал, у меня нет ни малейшего намерения попасть в Англию, – стал возражать индиец. – Я же сказал вам, я факир, это очень почетная профессия, я оказался заперт в этом шкафу, когда измерял его в магазине. Я приехал во Францию купить новую кровать с гвоздями…

– Кончай пороть чушь! – перебил его африканец, который не верил ни единому слову из абракадабры, рассказанной индийцем. – Все мы в одной лодке.

– В одном грузовике, – поправил индиец шепотом.

* * *

Тогда между двумя попутчиками, которых, казалось бы, должно было разделять все, начиная от дверцы шкафа, но в результате соединила судьба, завязался поучительный разговор. Возможно, для беженца было проще раскрыть душу перед дверью этой маленькой импровизированной исповедальни, в кузове переваливающегося со стороны на сторону грузовика, чем глядя в лицо другому человеку, который мог выказать свое отношение к нему, нахмурив брови или опустив ресницы. Как бы то ни было, он стал рассказывать индийцу все, что накопилось у него на душе с тех пор, как однажды он решил пуститься в долгое опасное путешествие. Незнакомые чаще всего пользуются исключительным правом выслушивать исповеди других первых встречных.

Тогда Аджаташатру узнал, что даже если Вуираж уехал из своей страны, то вовсе не с банальной целью купить кровать в знаменитом мебельном магазине. Суданец оставил семью, чтобы попытать счастья в «далеком прекрасном краю», как ему нравилось говорить. Единственной его ошибкой было то, что он родился не на том берегу Средиземного моря, там, где, как две неразлучные болезни, расплодились нищета и голод, разъедая и разрушая все на своем пути.

Политические катаклизмы в Судане привели страну к полному экономическому маразму, что вынудило самых крепких мужчин ступить на тернистый путь эмиграции. Но, оказавшись не на своей земле, даже самые сильные становились уязвимыми, превращались в отданных на заклание животных с потухшим взором. Вдали от дома все они становились испуганными безутешными детьми, если дело принимало плохой оборот.

– Тогда сердце громко стучит в груди, – резюмировал Вуираж, ударив себя по грудной клетке так сильно, что Аджаташатру было слышно даже внутри шкафа.

Сердце громко стучит в груди каждый раз, когда грузовик замедляет ход, каждый раз, когда он останавливается… От страха, что тебя, скрючившегося за штабелем коробок или сидящего в пыли среди ящиков с овощами, обнаружит полиция. Как унизительно! Ведь даже у беженцев есть своя гордость. Лишенные имущества, паспорта, личности, наверное, гордость – единственное, что у них оставалось. Поэтому они уезжали в одиночку, без жен и детей. Чтобы те не видели их такими. Чтобы помнили большими и сильными. Всегда.

И внутренности раздирал не страх быть избитым, нет, ведь на этом берегу Средиземного моря не бьют, а страх, что отправят назад, в ту страну, откуда ты бежал, или, и того хуже, в незнакомую страну, потому что белым было наплевать, куда они вас зашвырнут, главное, чтобы вы не остались у них. Черные вечно устраивают беспорядки. И эта депортация была больнее, чем удары палок, которые, по сути, калечат только тело, но не душу. Это невидимый шрам, но он не заживает, и нужно научиться с ним жить – жить снова, выживать.

Потому что раз они решили, то будут стоять до конца.

Все средства хороши, чтобы в один прекрасный день оказаться в «далеком прекрасном краю». Даже если в Европе с ними не хотят делиться пирогом. Вуираж, Кугри, Базель, Мохаммед, Ниджам, Амсалу – шесть из сотен, пытавших счастье до них или после. Это всегда были те же мужчины, те же сердца, бившиеся в изголодавшейся груди, но тем не менее в странах, где всего было вдоволь – домов, машин, овощей, мяса и воды, – одни считали, что люди брошены на произвол судьбы, а другие – что они преступники. С одной стороны гуманитарные организации, с другой – полиция. С одной стороны те, кто принимает их, ни о чем не спрашивая, с другой – те, кто, даже не предупредив, отправляет назад. Да, на вкус, на цвет… И Вуираж повторил, что невозможно жить в таком двойственном положении, с этим страхом в животе, никогда не зная, на кого нарвешься.

Но игра стоила свеч.

Они бросили все, чтобы отправиться в страну, где, как они надеялись, им дадут возможность работать и зарабатывать, даже если ради этого им придется проглотить немало дерьма. Это все, о чем они просили, – пусть им дадут глотать дерьмо с той минуты, когда их здесь примут. Найти достойную работу, чтобы можно было посылать деньги семье, чтобы у их детей больше не было этих вздувшихся, твердых, как мячи, но при этом совсем пустых животов. Чтобы все они выживали под солнцем, чтобы не было мух, которые липнут к губам, после того как присасывались к коровьим задницам. И пусть это не понравится Азнавуру, [22]но и под солнцем нищета не менее ужасна.

Почему одни рождаются здесь, а другие там? Почему у одних есть все, а у других ничего? Почему одни живут нормально, а у других, все тех же, есть только одно право – молча умирать?

– Мы уже зашли слишком далеко, – продолжал замогильный голос. – Наши семьи поверили нам, помогли заплатить за это путешествие и теперь ждут, чтобы мы в свою очередь помогли им. Нет ничего постыдного в том, чтобы путешествовать в шкафу, Аджаташатру. Ведь ты понимаешь бессилие отца, который не может дать своим детям даже по куску хлеба. Вот почему все мы здесь, в этом грузовике.

Наступила тишина.

Это был второй удар, похожий на электрошок и полученный факиром прямо в сердце с начала своего путешествия. Он ничего не сказал. Потому что ему нечего было сказать. Ему было стыдно за ничтожные мотивы своего собственного путешествия, и он возблагодарил Будду за то, что оказался за дверью и ему не нужно смотреть мужчине в глаза.

– Я понимаю, – сумел он все-таки выдавить из себя, очень взволнованный.

– А теперь твоя очередь, Аджа. Но сначала мы вытащим тебя оттуда, чтобы ты мог выпить воды и поесть. Твой голос звучит очень тихо, – наверное, ящик толстый.

– Это не из-за ящика… – прошептал он самому себе, подавив рыдания.

* * *

Факир не выплакал всю тяжесть, какая скопилась у него на сердце, но на его хрупкие плечи все-таки свалилась тяжелая свинцовая гиря. Как будто он уже не сидел взаперти в этом шкафу, а тот подмял его под себя, раздавил грузом откровений, угрызений совести, всей этой жизнью, которая может предстать такой жестокой и несправедливой. И, ожидая освобождения из своей металлической тюрьмы, Аджаташатру понял, что до этой минуты был слеп, что существует другой мир, более мрачный и скрытый от людских глаз, чем тот, в котором он появился на свет.

Его жизнь нельзя было сравнить со спокойным течением Ганга. У него не было, по правде говоря, того, что на другом конце земли именуют счастливым или безмятежным детством. Сначала ему пришлось пережить смерть матери и предательство отца, потом сексуальные домогательства и регулярное насилие – красивый и активный ребенок помимо своей воли провоцирует это в среде, где выживают сильнейшие. Его вытолкнули во взрослую жизнь, туда, где царит самое мерзкое и уродливое, – он пропустил свое детство. Но все-таки у него была крыша над головой, а потом, его любили – двоюродные братья и сестры, соседка, она воспитала его как сына. Он не знал, должен ли он включить в этот круг своих почитателей. На самом деле, наверное, эти люди скорее боялись его, чем любили. Именно из-за близких ему никогда не хотелось уехать, покинуть свою страну. Иногда он испытывал голод, это правда, и платил своим телом, в данном случае усами, поскольку спасти руки от ампутации ему всегда удавалось. Но, как бы то ни было, ремесло факира предполагало жизнь, полную страданий, разве не так? Тогда зачем жаловаться?

Пока дощатый ящик трещал под ударами железных прутьев, Аджаташатру представлял себе африканцев, которые, как пантеры, появляются отовсюду во мраке и впрыгивают в движущиеся грузовики, всегда служащие вехами на их пути. Вуираж признался, что они таким же образом проникали в прицепы, пока шоферы спали, поставив машину ночью на обочину шоссе; лучше всего, когда идет дождь, тогда его шум заглушает остальные звуки. Он воображал себе, как, задыхаясь, они прячутся за ящиками, дрожа от холода, голодные. Но все путешествия когда-нибудь заканчиваются, даже самые трудные, даже для самых выносливых, и теперь они были на пути в хороший порт, хотя Лондон, расположенный не на море, таковым не был. Они выполнили свою миссию. Они смогут найти работу и посылать деньги семьям. И он был счастлив, что находится среди них, на финишной прямой, что станет свидетелем успеха их доблестного предприятия.

– Вы согласны, Вуираж, что, если вам не дают того, чего вы заслуживаете, вы должны брать сами? Я всегда руководствовался этим принципом в своей жизни, – добавил он, умолчав, что это прекрасное определение включало и воровство.

Индиец только что понял, что перед ним настоящие искатели приключений XXI века. Но не белые мореплаватели на своих кораблях за сто тысяч евро, участвующие в парусных регатах или одиночных кругосветных плаваниях, которых никто, кроме спонсоров или специалистов по саморекламе, не принимает в расчет. Эти уже узнали все.

Аджаташатру улыбнулся в ночной темноте. Он тоже хотел бы, по крайней мере раз в жизни, сделать что-то не для себя, а для других.

* * *

Мохаммед, самый маленький из суданцев, нашел на полу железный прут, которым проводник вскрывал двери грузовика. Наверное, в спешке тот его выронил и забыл взять, вылезая наружу.

Ниджам и Базель, самые крепкие, стали взламывать с помощью прута замки деревянного контейнера, в котором томился индиец – пленник поневоле. Четверть часа спустя они довели дело до конца, высвободив при свете своих фонариков большой картонный ящик, внутри которого находился синий металлический шкаф, напоминающий камеры хранения в аэропортах или в раздевалках футбольных клубов.

– Удивительно, как ты еще можешь дышать? – сказал Вуираж, разрывая руками пузырчатую пленку, в которую был обернут шкаф.

Потом дверь наконец открылась, и показался индиец, в испарениях мочи он выглядел величественно.

– Вы именно такие, какими я вас представлял! – воскликнул индиец, впервые увидев воочию своих спутников.

– А вы – нет, – честно ответил главный, который, вероятно, ожидал увидеть обитателя Раджастана одетым в сари, с огромным кинжалом на поясе и слоном с крохотными ушками на поводке.

Он мгновение рассматривал факира, стоящего перед ним, – высокого, сухопарого, узловатого, как дерево. Он был в белой грязноватой чалме, мятой белой рубашке и брюках из блестящего шелка. На ногах – белые спортивные носки. Можно было подумать: министр, которого прокрутили в стиральной машине прямо в одежде. А в целом совсем не таким он мог бы представить себе затворника из Раджастана, если бы ему когда-ниубдь пришло в голову вообразить себе этого затворника.

Однако он обнял его, крепко сжал, а потом протянул полупустую бутыль минеральной воды «Эвиан» и шоколадки, дюжина в коробке, из магазина «Лидл» в Кале.

Аджаташатру, охваченный паникой при мысли, что может умереть от обезвоживания, схватил бутылку и опорожнил ее залпом на глазах растерянных африканцев.

– Должно быть, тебя давно здесь заперли? – спросил Кугри, качая головой.

– Не знаю, какой сегодня день?

– Вторник, – ответил главный, он один это знал.

– А который час?

– Полтретьего ночи, – ответил Базель, у него одного были часы.

– В этом случае, наверное, меня зря упаковали, – добавил Аджаташатру, возвращая Вуиражу пустую бутылку. И выхватил у него из рук шоколадку. Никогда не знаешь…

– Хорошо, – сказал главный, – а теперь, когда ты здесь, с нами, ты выпил и поел, а нам еще осталось добрых два часа, если, по всей вероятности, этот грузовик направляется в Лондон, ты нам расскажешь свою историю, Аджа. С самого начала. Мне хочется знать, что подвигло тебя на это путешествие, даже если твои мотивы не слишком отличаются от наших.

Голос его звучал мягко, словно, излив душу, он установил между ними невидимую связь, завязал дружеские отношения, которые уже ничто не способно разрушить. Что он может рассказать своему новому другу, кроме правды, сказал себе индиец, закусив верхнюю губу. Что его соотечественники собрали деньги ему на дорогу только потому, что уже много лет он их обманывал и обкрадывал? Как он мог признаться ему в том, что симулировал ревматизм и межпозвонковую грыжу – его последний удачный фокус, – чтобы заполучить деньги на путешествие, а эту кровать собирался продать за хорошую цену где-то в захолустье? Как признаться в таком человеку, который испытывал страдания каждую минуту своего тяжелого, полного неизвестности путешествия?

Аджаташатру с удивлением обнаружил, что молится. «Будда, помоги!» – мысленно взывал он, пока огромный негр ждал. И именно в эту минуту грузовик резко затормозил и двери открылись.

* * *

Первое, что увидел Аджаташатру в Англии, – белоснежный покров на фоне ночной тьмы. В этом зрелище было что-то ирреальное, особенно летом. Его не обманули, в этой стране действительно было холодно. Ведь паковый лед находится всего на расстоянии нескольких градусов широты.

Однако, приближаясь к открытой двери, индиец почувствовал, что температура была вполне приличной для арктической ночи и что то, что он вначале принял за хлопья снега, было лишь комочками полистирола, выброшенными порывами ветра из упаковки его шкафа.

Он заслонил глаза рукой, будто от солнца. Слепящие звезды, которые не замедлили превратиться в фары машины, были нацелены прямо на него.

Повернувшись, он осознал, что теперь остался один, а суданцы, словно более чувствительные, чем он, к свету, разбежались, спрятавшись за деревянные ящики и оставив его на виду.

– Медленно выходите из машины! – крикнул властный голос на гораздо более правильном английском, чем его собственный или чем у африканцев. – Руки за голову!

Индиец, который не чувствовал за собой никакой вины, беспрекословно выполнил приказ и выпрыгнул из фургона. Тут он столкнулся нос к носу с человеком в такой же, как у него, белой чалме. Сначала он решил, что перед ним поставили зеркало, но не нужно было быть асом в игре «найди семь отличий», чтобы понять, что зеркала там не было. Человек этот был тщательно выбрит в отличие от Аджаташатру, с его длинными спутанными усами и трехдневной щетиной. К тому же он был одет в толстый черный пуленепробиваемый жилет с надписью «UKBA» (пограничный контроль Соединенного Королевства) большими белыми буквами. Факир не знал, что означает UKBA, но пистолет, висевший на поясе этого человека, уже сам по себе был внятным ответом на вопрос. Он подумал, что будет уместным произнести то оправдание, которое он придумал по этому поводу накануне, перед тем как залез в шкаф. Он порылся в кармане, достал оттуда карандаш ИКЕА и бумажный сантиметр в качестве доказательства своих доводов и произнес это все на пенджаби.

– Знаю, знаю, – ответил на том же языке полицейский, явно привыкший ежедневно находить людей, прячущихся в шкафах ИКЕА и вооруженных бумажными сантиметрами и карандашами.

Потом он отодвинул Аджаташатру в сторону, прощупал через одежду все части тела тщательно, но жестко, а затем надел наручники, в то время как четверо его коллег, выступивших из мрака, влезли в грузовик с ловкостью акробатов.

Скоро они спустились в сопровождении шести суданцев, руки которых были связаны узкими пластиковыми ремешками, какими садовники приматывают саженцы к опоре, чтобы те росли прямо.

– Что ты делаешь вместе с африканцами? – спросил сбитый с толку полицейский на пенджаби.

Факир не знал, что сказать. Живот сводило от страха, но он лишь молча наблюдал, как его попутчиков посадили в фургон с надписью «UKBA», пока его самого тоже грубо не затолкали внутрь. Он только что пережил то, что его друг назвал сердечным синдромом, когда грузовик замедляет ход, а потом останавливается. «Далекий прекрасный край» проявил своеобразное гостеприимство. Вуираж был прав: никогда не знаешь, на что нарвешься, но на этот раз, кажется, Красный Крест в этом участия не принимал.

* * *

В густонаселенной камере Аджаташатру узнал от одного албанца в тренировочном костюме и сандалиях, что находится в Фолькстоне, в Англии, в нескольких минутах от выхода (или входа, зависит от направления движения) из Евротоннеля, что рядом ИКЕА нет и что он по уши в дерьме.

Индиец огляделся. Они все были здесь, эти люди, которых никто не хотел принимать. Для Вуиража и его друзей путешествие и в самом деле подошло к концу, но не на такой успех они рассчитывали. Как факир и обещал себе, он оказался вместе с ними на финише, но не стал свидетелем триумфа их отчаянного предприятия, как предполагал, сидя в своем шкафу, когда его новые случайные друзья из солидарности освободили его из железно-пузырьково-бумажной тюрьмы, а потом напоили и накормили. Кто-то смешал карты Будды. Не такой должна была быть судьба этих храбрецов! Возможно, небо ошиблось, не организовав им правильную встречу!

Аджаташатру перехватил грустный взгляд Вуиража, сидевшего на бетонной скамье между двумя внушительными североафриканцами, – казалось, он даже стал меньше ростом. Его глаза как будто говорили: «Не переживай из-за нас, Аджа».

Факир прошел вдоль задержанных, одетых в спортивные костюмы и сандалии, – калейдоскоп красок, акцентов и запахов – и подошел к своему спутнику по путешествию, чтобы попытаться подбодрить его. А в эту минуту индиец-полицейский, который арестовал его час назад и велел называть себя офицером Симпсоном, открыл дверь из плексигласа, за которой, как рыбы в аквариуме без воды, томились заключенные, и провел его в свой кабинет.

– Тебе предстоит провести мерзкие полчаса! – бросил ему один албанец, который уже второй раз пытался попасть в Великобританию.

Но, уверенный в том, что его собственное чистосердечие и понимание полицейского, который все-таки был с ним одной крови, рассеют раз и навсегда ужасное недоразумение, Аджаташатру радостно зашагал следом за соотечественником.

– Чтобы тебе было ясно, я вовсе тебе не соотечественник, – сказал Симпсон, на сей раз по-английски, словно прочитав мысли факира.

Потом пригласил его сесть.

– Я гражданин Британии и государственный служащий, представитель власти. Я тебе не друг, – добавил он на случай сомнений, – и вовсе не брат тебе и не кузен.

Он считает себя большим роялистом, чем сам король, сказал себе Аджаташатру, поняв, что его чистосердечия и понимания полицейского будет явно недостаточно, чтобы рассеять страшное недоразумение. «Если ты, Симпсон, сегодня здесь, это потому, что давным-давно твои родители, вероятно, приехали в большегрузном фургоне, спрятавшись между ящиками испанской клубники и бельгийской цветной капусты, – подумал индиец, остерегаясь разделить свои мысли с тем, на кого они были направлены. – Твои родители наверняка пережили этот страх, который появляется в животе всякий раз, когда грузовик замедляет ход и останавливается».

Не вникая в его мысли, полицейский напечатал несколько слов, потом поднял голову:

– Итак, начнем сначала, и ты все мне объяснишь.

Он спросил его имя, имена родителей, место и дату рождения, профессию. Он явно удивился последнему ответу.

– Неужели факир? Это до сих пор существует? – спросил он, скорчив презрительно-скептическую гримасу, потом сурово указал ему на запечатанный прозрачный пакет, лежащий на столе.

Индиец тут же узнал свои вещи.

– Речь идет об обыске. Посмотри и подпиши.

Говоря это, он протянул задержанному лист бумаги, на котором был указан каждый найденный предмет.

• 1 визитная карточка «Такси Житан» Парижского района.

• 1 обертка от жевательной резинки, на которой написано «Мари» и номер французского мобильного телефона.

• 1 подлинный индийский паспорт с транзитной шенгенской визой, выданной посольством Франции в Нью-Дели. Штамп въезда 4 августа, аэропорт Руасси—Шарль-де-Голль, Франция.

• 1 страница каталога ИКЕА с моделью кровати с гвоздями «Kisifrötsipik».

• 1 пояс из кожзаменителя.

• 1 пара очков от солнца марки «Police», шесть фрагментов.

• 1 фальшивая купюра в 100 евро плохого качества, напечатанная на одной стороне и соединенная с резинкой длиной 20 сантиметров.

• 4,11 евро мелочью.

• 1 деревянный карандаш и 1 бумажный сантиметр с маркировкой ИКЕА.

• 1 монета в полдоллара с одинаковым изображением на обеих сторонах.

– Зачем вы забрали мой пояс? – спросил заинтригованный индиец.

– Чтобы ты не повесился, – сухо ответил офицер Симпсон. – Обычно забирают и шнурки, но у тебя их не оказалось. Можно узнать, почему ты босиком?

Факир посмотрел на свои ноги. Его спортивные носки белизной не отличались.

– Потому что туфли остались в гостиной ИКЕА в ту ночь, когда мне пришлось прятаться в шкафу, чтобы сотрудники меня не увидели…

Привыкнув уже девять лет отыскивать беженцев в самых немыслимых тайниках и слушать день и ночь напролет их бредовые россказни, офицер Симпсон, как и перед этим главный из суданцев-нелегалов, не поверил ни единому слову из истории Аджаташатру Кауравы Патела, он вообще сомневался, настоящее ли это имя.

– Хорошо, поскольку ты не желаешь помогать, я скажу все коротко. У твоих дружков, «Джексон Файв», нашли доказательства, по которым можно заключить, что вы были в Барселоне, в Испании. Там отличная погода, и непонятно, для чего вам понадобилось переться в Англию. Ты что, не знаешь, что здесь все время идет дождь? Муссоны по соседству – ерунда.

– Послушайте, я вижу, вы хотите сбить меня с толку, спасибо, что сообщили мне всю эту полезную метеорологическую информацию о вашей прелестной стране, куда мне доставит радость приехать снова туристом при более подобающих и менее неприятных обстоятельствах, но уверяю вас, я никогда не собирался оказаться в Англии и не знаком с этими суданцами.

– Суданцами? Смотри пожалуйста! – воскликнул полицейский, довольный тем, что поймал преступника с поличным на вранье. – Ты знаешь больше моего. Твои дружки ничего не сказали на допросе. Даже отказались назвать свою национальность. Не важно, мы привыкли. Большинство беженцев уничтожают или прячут паспорта, чтобы нельзя было узнать их национальность и отправить в страну проживания.

– Я же вам сказал, откуда я. Это доказывает, что я не беженец.

– У тебя виза только на шенгенскую зону, а Англия, хочу напомнить, в нее не входит. Значит, ты беженец по определению. Можешь называть себя как угодно.

Оскорбленный индиец снова объяснил причину своего приезда во Францию, свой план (не слишком блестящий, знай он заранее) переночевать в ИКЕА, чтобы оказаться на месте на следующий день и купить кровать с гвоздями специальной модели «Kisifrötsipik» из натуральной шведской сосны с гвоздями (нержавеющими) регулируемой высоты, красного цвета пума. Он уточнил, что сделал заказ накануне и что наверняка это должно быть где-то зафиксировано. Пусть проверят в парижской ИКЕА.

Сказав это, он указал на пластиковый пакет с вещами, но тут же понял, что квитанция заказа ИКЕА, которую дал ему лысый в очках, осталась в кармане пиджака, забытого в магазине.

Офицер Симпсон вздохнул:

– Послушай, ты много чего порассказал. Я провожу тебя в камеру, а группа выдворения утром придет за тобой и отправит в аэропорт.

– Аэропорт? Но куда вы хотите меня отправить? – спросил Аджаташатру испуганно.

– Ну, туда, откуда ты приехал, – сказал полицейский, как будто это было само собой разумеющимся. – Тебя вместе с дружками отправят назад в Барселону.

* * *

В карманах суданцев нашли чеки большого торгового центра «Корте Инглес» в Барселоне в стиле «Галери Лафайет», где иммигранты купили шесть банок пива, пакет орешков и две коробки донатсов в шоколаде. Чтобы репатриировать злоумышленников по международному соглашению о повторном принятии в последнюю установленную страну пребывания, британским агентам UKBA большего и не требовалось. А это получалась Испания.

Таким образом, в соответствии с Чикагской конвенцией одних отправляли в страну, откуда они прибыли, других – что бывало реже – на родину. Возвращение в исходную точку.

В данном случае полицейские точно знали, что остановленный ими грузовик приехал из Франции, поскольку они задержали его у выезда из Евротоннеля. Хотя бы поэтому они могли отослать мигрантов поглощать свои орешки и шоколадные булочки в страну, где едят лягушек, ведь их граница была просто как проходной двор. Эта акция заняла бы не больше часа и ничего бы не стоила, ну или очень немного.

Однако репатриация в Испанию, даже если это обходилось государству дороже, представляла собой большое преимущество для английских властей, которые уже некоторое время пытались отправлять беженцев всякий раз, когда им удавалось, как можно дальше от собственных границ. Они прекрасно знали, что те сразу же попытаются снова прорваться в Великобританию, как только их выпустят. Если бы было возможно построить гигантскую катапульту, действующую на расстоянии тысяч километров, они бы их всех туда и засадили, без малейшего колебания.

– Специально зафрахтованный самолет воздушной полиции ее величества репатриирует тебя в Барселону, – бросил полицейский, заканчивая допрос.

Вот каким образом несколько часов спустя, когда солнце уже взошло над горизонтом, факир оказался на взлетной полосе маленького аэродрома в Шорхам-бай-Си, на юге Англии, возле Брайтона.

Вглядевшись, на другой стороне Ла-Манша можно было бы увидеть далекие синеватые очертания галльской земли.

Голубоватая вода.

Голубоватое небо.

Голубоватые чайки.

Голубоватые головы беженцев.

Именно это видел Аджаташатру через голубоватые затемненные стекла своих солнечных очков, которые он починил. Ему вернули их с остальными личными вещами, поскольку он не представлял никакой опасности ни для себя, ни для других, а к тому же его скоро должны были выпустить. Ему даже отдали фальшивую банкноту в 100 евро, сочтя, что эта грубая подделка, причем только односторонняя, не могла никого обмануть.

Теперь факир, уже без наручников, сидел между астматиком-марокканцем и портящим воздух пакистанцем. Сгорая от любопытства, в какую новую западню он теперь угодит, и просто стараясь убить время, он стал задавать вопросы о Барселоне своим милым соседям. Что там можно увидеть? Что можно делать? Можно ли купаться в это время года? Бывают ли там муссоны? Что такое донат? Да, кстати, есть ли там ИКЕА?

Но все его вопросы оставались без ответа. Не то чтобы двое беспаспортных не хотели поболтать, как раз наоборот, но ни тот ни другой ни разу не ступали ни ногой, ни кончиками пальцев на землю Каталонии, а уж тем более Испании.

Пакистанец прибыл в Европу из аэропорта Брюсселя с фальшивым бельгийским паспортом, а потом уже попал в Англию на грузовике между двумя ящиками с капустой. Но при нем нашли веер (он не переносил капустного духа), и для парней из UKBA этого оказалось достаточно, чтобы заявить, что этот беженец прибыл из Испании, поскольку всем известно, что только испанцы еще пользуются сейчас этими архаическими вентиляторами на ручной энергии.

Марокканец же попал в шенгенскую зону из Греции, совершив большое путешествие по Средиземноморскому бассейну, потом пересек Балканы, Австрию и, наконец, Францию, спрятавшись в тайнике в полу автобуса с греческими туристами. Кружки при нем не было, но англичане нашли у него в кармане деревянную ложечку, черенок которой сломался во время пути. Один из агентов, только что проведший отпуск в Севилье, опознал в ней кусочек кастаньет, и судьба представителя Магриба была тут же решена. Хоп, в Испанию!

– А у тебя? – спросил пакистанец. – Что у тебя нашли?

– Ничего, – ответил Аджаташатру, пожав плечами. – Они просто нашли меня самого вместе с суданцами в грузовике с товарами, а суданцы приехали из Барселоны. – Он повернулся и указал на шестерых негров в четвертом ряду.

– Если я правильно понял, никто из нас троих не был в Барселоне, – заметил марокканец.

– Я думаю, что мы в этом самолете не одни такие, – заключил пакистанец.

– Чтобы англичане заподозрили, что ты из Испании, достаточно при аресте иметь гитару или усы, тогда да, я думаю, не только мы в таком положении…

Он незаметно указал на человека в их ряду, у которого были густые темные усы и черная полотняная шляпа.

– Друзья, рассматривайте это как бесплатную туристическую поездку за счет королевы! – заметил голос с сильным русским акцентом позади них. – Меня затолкали в этот самолет, потому что я раскатисто произношу «р»!

* * *

На городской мусорной свалке, неподалеку от которой обосновалось семейство Палурд, ржавый будильник прозвонил восемь.

– Сейчас в Англии… – сказал себе Гюстав, сидя за складным походным столиком, даже не представляя себе, что объект его мыслей находится в двадцати тысячах футов над его головой, в самолете, двигавшемся на огромной скорости к югу, зажатый между марокканцем-астматиком и портящим воздух пакистанцем.

Сказав это, он погладил острое лезвие ножа «Опинель». Единственным его утешением было то, что payoпутешествует в фургоне, запертый в деревянном ящике, без еды и питья. Если чуть-чуть повезет, то судьба, а главное, жажда доделают дело, как бывает с крысами, попавшими в ловушку. Жаль, ему бы так хотелось свести с ним счеты лично, заставить его помучиться медленно, очень медленно.

В трейлере кто-то зашевелился.

На пороге показалась его жена Мерседес-Шаяна, в цветастом пеньюаре. Потом пришла очередь их дочери Миранды-Джессики высунуть нос, светлую растрепанную гриву и намазанную физиономию.

– Ты уже вчера ходила на гулянку! – сказал Гюстав дочери, грозя ей пальцем. – Я велел тебе сидеть дома (в трейлере) и отдыхать. Смотри, на кого ты похожа!

– Не страшно, главное, чтобы Кевин-Жезю меня сейчас не увидел. Я высплюсь в самолете.

– А, красавчик Кевин-Жезю, – сказал отец ироническим тоном, – а я-то полагал, у тебя с ним покончено.

Вместо ответа, девушка зевнула.

– Ты это уже говорил, Гюс, оставь ее в покое.

Мать уселась за столик и налила себе кофе, который сварил муж, когда встал. Она отставила термос и намазала маслом бутерброд для Миранды-Джессики, севшей рядом.

– Нет, это не все. Пошевелитесь немного, если не хотите опоздать на самолет! – бросил шофер такси, отправляясь заводить машину.

Таков был неизменный ритуал, два раза в год Гюстав Палурд, его супруга и дочь покидали семейный дом (трейлер) и отправлялись отдыхать. Первый раз – по случаю цыганских праздников в Сент-Мари-де-ла-Мер. Ежегодно 24 мая, как повелось со Средних веков, цыгане едут в Камарг [23] восславить свою святую покровительницу Сару. Они идут процессией от церкви до самого моря за ее восковой статуей, плачущей золотыми слезами. Это не только паломничество, они встречаются с друзьями по диаспоре, разбросанными по всему свету. Некоторые едут за три тысячи километров, чтобы участвовать в празднике. Семейство Палурд путешествует семь часов на своем такси, разукрашенном по этому случаю. Уже несколько лет они оставляют трейлер (дом) и ночуют у кузенов, которых потеряли в детстве, а позже отыскали.

Это событие супруги пропустить не могли. Они ждали его весь год. А для девушки, наоборот, оно было наказанием, прежде всего потому, что ей пришлось расстаться со своим нынешним возлюбленным и она опасалась, что в ее отсутствие он найдет другую, покрасивее, хотя среди цыганок ей не было равных. Кроме того, девушка ее возраста мечтала не об участии в многотысячной процессии одетых в черное цыган, плачущих и стонущих под тяжестью статуи, весящей несколько сотен килограммов. К тому же ей не шли длинные черные платья и вуали. Ей никогда не нравился стиль Мадонны, она предпочитала издалека смотреть на нечто более вульгарное и нетрадиционное в стиле Леди Гага. Единственным ее утешением по вечерам был поход на арену, где она клеила парней, участвовавших в Торо Писин [24] и в пробеге быков с подпиленными рогами по улицам.

Второе событие года происходило во время летних каникул, в начале августа, то есть сейчас. Гюстав брал отпуск на неделю, и они втроем отправлялись на самолете в Барселону тратить честно заработанные к этому времени деньги. Там у них был настоящий кирпичный дом, когда-то принадлежавший двоюродному дедушке. В финале жизни тот не смог больше переносить сырость трейлеров.

Там Миранда-Джессика давала себе волю. Дискотеки и мальчики – этого в каталонской столице было навалом. Она знала наперечет все крутые места: «Маремагнум», Баррио-Готико и гениальнейший Олимпийский порт, где она пропадала ночи напролет, вихляя бедрами под звуки эстрадных хитов.

Вот почему в это утро было немыслимо опоздать на самолет. Девушка проглотила какао с молоком и скрылась в трейлере переодеваться. Он влезла в потертые джинсовые шорты общей площадью не больше пятнадцати сантиметров, натянула верх от желтого бикини, надела туфли на шпильках в пятнадцать сантиметров, украшенных стразами, и вышла в этом наряде с огромной сумкой в руке. Днем она уже будет греться на пляже Барселонеты.

И мать будет делать то же самое. Но она-то ни за что не выйдет без макияжа. Мерседес-Шаяна шлепнула тон на лицо, наскипидарила ресницы тушью «Риммель», а на губы плюхнула здоровенный кусок ярко-розовой помады. Она не сняла свой цветастый пеньюар, поскольку считала, что он выглядит по-настоящему летним, в испанском стиле, а значит, подходит к ситуации, только натянула розовые чулки из лайкры и надела пляжные босоножки.

– Какая славная парочка! – воскликнул Гюстав, запихивая чемоданы в багажник.

Затем сел за руль, и под его весом захрустели деревянные шарики на сиденье.

* * *

На колокольне напротив комиссариата полиции пробило восемь. Никогда не подумаешь, что находишься в самом центре Парижа.

– Сейчас в Англии должно быть… – сказала себе майор Александра Ляфасоль, сидя в своем кабинете.

Все-таки она не станет просить судью выписывать мандант на международный розыск и задержание виновного в мошенничестве в 100 евро. Ее сочтут дебилкой. А вы уже знаете, что она этого терпеть не могла. Она предпочла бы отдать ему сто евро из своего кармана, но сохранить достоинство.

Итак, полицейская дама закрыла дело Гюстава Палурда, «Такси Житан», и отправила его на кладбище закрытых дел, в огромный выдвижной ящик, похожий на аптечные, где испускали дух еще полторы сотни файлов, достойных исчезнуть с лица земли. Потом поднялась и пошла к остальным, собравшимся у кофейного автомата.

Проходя мимо зеркала без амальгамы, которое использовали для опознания (они называли это ковром), она подумала, что как-то неожиданно постарела. Огромные серые круги под глазами, словно бессильно опавшие скобки, подчеркивали глазницы. «Эта работа скоро лишит меня последних сил, – подумала она. – Мне нужно отдохнуть».

Е

Испания

Проходя мимо огромных застекленных ниш зала прибытия в аэропорту Барселоны, Аджаташатру подумал, что как-то внезапно постарел. Огромные серые круги под глазами, словно бессильно опавшие скобки, подчеркивали глазницы. «Это путешествие скоро лишит меня последних сил, – подумал он. – Мне нужна хорошая кровать».

Он уже вовсе не был похож на богатого индийского промышленника. Скорее напоминал истаскавшегося беженца, и теперь стало ясно, почему допрашивавший его полицейский не поверил в его историю с ИКЕА. На его месте он бы тоже не поверил.

Большие часы в зале показывали ровно двенадцать. В целом это означало свободу, поскольку иммиграционные службы Испании почти не смотрели его документы, когда британские сопровождающие передавали мигрантов из рук в руки, и так так не к чему было придраться, они нехотя направили его вместе с тремя другими счастливцами к ближайшему выходу.

Часы также указывали, что в это время Аджаташатру должен был находиться в аэропорту Руасси-Шарль-де-Голль, в нескольких тысячах километров отсюда, ожидая полета назад в Индию и прижимая к груди коробку, где находилась новая кровать с гвоздями.

Но все это было в другой жизни.

Двигаясь по новенькому первому терминалу по направлению к зоне выдачи багажа, куда попадаешь все равно, даже если нет чемодана, индиец дал себе слово никогда больше не совершать ничего незаконного. Он вспомнил слова Мари: «Как приятно встретить искреннего человека, такого естественного, как вы. Человека, который делает добро и сам источает его». Он вспомнил об исповеди Вуиража, руководителя суданских «Джексон Файв», которого оставил в зоне контроля вместе с Кугри, Базелем, Мохаммедом, Ниджамом и Амсалу (у них не было документов, и им придется еще долго пробыть там). Они расстались, горячо обнявшись и пожелав друг другу счастливого пути. «Мактуб, [25]– сказал Вуираж, – решено. Мы должны встретиться».

Они снова будут пытаться попасть в Соединенное Королевство. Они верили в эту землю обетованную, как первые поселенцы поверили в Америку, едва завидев на горизонте ее очертания. Они проедут по Испании, пересекут Францию и останутся в Кале, дожидаясь отъезда, спрятавшись среди ящиков с ростбифом или капустой.

– А ты что будешь делать? – спросили они его.

– Я? Еще не знаю. Осмотрю Барселону, раз уж я здесь. Правда, у меня в кармане ни гроша.

Он воздержался и не стал сообщать другу, что постарается сделать что-то хорошее, что эта история изменила его, что он тоже хочет найти кого-то, кто нуждается в помощи и щедрости.

Он также не стал озвучивать мысли о Мари и все безумные планы, роившиеся в его голове.

Как бы невероятно это ни выглядело, именно лелея высокие мысли о любви, сострадании и братстве, наш факир столкнулся нос к носу с шофером парижского такси, которого он обжулил накануне в тысячах километров отсюда. Тот был в сопровождении двух девиц, с виду проституток, и смотрел на него, явно испытывая дикое желание убить.

* * *

Первое, что сделал Гюстав Палурд, налетев на индийца, – посмотрел на него, испытывая дикое желание убить.

–  Payo,я знал, что когда-нибудь тебя встречу!

Шофер такси ничуть не удивился, увидев индийца здесь, в Барселоне, хотя три часа назад представлял себе, что тот находится в Англии, все еще запертый, как крыса, в фургоне грузовика, направляющегося к самым северным широтам земного шара. Он был импульсивен по натуре, и поэтому его гнев часто опережал логику и способность анализировать события.

Не нужно быть ни королем логики, хотя Аджаташатру всегда блистал в этом предмете, ни говорить по-французски (язык разгневанного цыгана), чтобы понять, что наш факир не должен долго оставаться на месте. Но у него не было времени даже пошевелиться.

– Убью тебя! – закричал Гюстав, который и впрямь хотел его убить.

Сказав это, он запустил ему в голову сумку-холодильник, которую только что снял с багажного конвейера.

– Обожаю его пирсинг! – закричала в ту же минуту его дочь, которой было строго запрещено себя уродовать.

– Кто это? – просто спросила его жена, которая впервые видела этого человека в чалме, с матовым лицом и усами, высокого, сухопарого и узловатого, как дерево.

Но, быстро поняв, что он не входит в круг друзей семьи, она поддержала мужа в его смелом порыве и двинула незнакомца под ребра своей увесистой крокодиловой сумкой из кожи теленка.

Аджаташатру, удивленный молниеносной атакой этих цыганских баронов на отдыхе, не смог увернуться и ощутил щекой удар семикилограммовой пляжной сумки-холодильника, а боком – ридикюля из крокодила. Будучи худосочным по природе, он отлетел, как перышко на ветру, на конвейерную ленту, на которой крутился багаж с Майорки. Минуту лежал не двигаясь, скорее стратегически (изображая труп), нежели от боли (хотя…), между детской коляской и горой ящиков с надписью «D’ensaïmadas» (не знаете, что это такое? Он тоже не знает). Но когда индиец незаметно приоткрыл глаза, на случай, если цыган только этого и дожидается, чтобы нанести новый удар сумкой-холодильником по лицу, то понял, что перестарался, притворяясь мертвым.

Точно как в «Алисе в Стране чудес», факир попал в Зазеркалье, вернее, на склад багажа. Машина, изрыгавшая чемоданы, заглотнула его, как самый банальный предмет, уже совершивший один круг по конвейеру, но не нашедший желающих завладеть им.

Он почувствовал, как саднит лицо.

Осторожно коснулся щеки. Огромное количество крохотных кристалликов льда, наверняка вылетевших из сумки, забились в шрамы, оставленные его гнойными подростковыми прыщами, которые изуродовали в юности его лицо.

Левая сторона застыла от холода, как будто ему на голову упал холодильник, что, по сути, так и было, или будто он получил удар утюгом, который долго держали в леднике, – вообще-то, должен признать, это очень странное сравнение.

«Будь все проклято!» – внезапно подумал он. Даже если ему удалось сбежать от этого сумасшедшего и его тигриц, худшее, наверное, ждало его впереди.

Он действительно оказался в зоне контроля огромного европейского аэропорта, куда вход был запрещен, а это не соответствовало его обещанию встать на правильный путь.

Если бы в эту минуту здесь оказались полицейские, они наткнулись бы на дешевый вариант Аладдина, сменившего волшебный ковер-самолет на багажный конвейер. Не уступая в профессионализме своим британским коллегам и оправившись от удивления, согласно тем же международным соглашениям о повторном принятии в последнюю установленную страну пребывания, которые привели его сюда, они направили бы Аладдина, не успевшего даже перевести дух, куда-нибудь между Северным полюсом и Исландией только потому, что обнаружили бы у него на щеках кристаллики льда.

Итак, как преступник, желающий уничтожить слишком явные улики, факир начал яростно тереть лицо рукавом рубашки, пока конвейер неумолимо продолжал тащить его в лабиринты багажного склада.

* * *

Уже добрых пять минут Том Круз-Хесус Кортес Сантамария, сидя в своей стандартной красно-желтой машине для гольфа, принадлежащей авиакомпании «Иберия», смотрел на себя в зеркало заднего вида.

И хотя ему было всего двадцать восемь, он почувствовал, что как-то внезапно постарел. Огромные серые круги под глазами, словно бессильно опавшие скобки, подчеркивали глазницы. «Эти подработки скоро лишат меня последних сил, – подумал он. – Мне нужен постоянный контракт».

Когда он въезжал в багажный склад, к нему бросился человек с сумкой-холодильником в руках. С ним была женщина в цветастом пеньюаре, которая, казалось, только вышла из ванны, и девушка с замашками профессионалки, которые обычно попадались ему на обочинах дорог, когда он ехал с работы.

– Сеньор, машина проглотила мой чемодан, – сказал человек на хорошем испанском с легким французским акцентом.

Твердо решив, что на этот раз индиец от него не уйдет, Гюстав не мог придумать ничего убедительнее, чтобы попасть на склад. Его огромный пивной живот и плохая физическая подготовка мешали ему улечься на ленту конвейера и последовать за неприятелем.

– Подождите немного, он снова появится, – ответил сотрудник багажной службы, которому надоело отвечать на дурацкие жалобы пассажиров, если он, к своему несчастью, оказывался по эту сторону терминала, – лента сделает полный круг.

– Знаю-знаю…

– Тогда тем более…

– Да, но проблема в том, что малышка устроила нам гипо! – сымпровизировал водитель парижского такси, видя, что его план «А» не сработал.

– Гипо? Нехорошо говорить, что такая миловидная девушка похожа на гиппопотама!

Польщенная Миранда-Джессика слабо улыбнулась и опустила голову, зардевшись. Молодой испанец был так привлекателен в своей синей униформе. Даже больше, чем Кевин-Жезю.

– Гипогликемия! – поправился цыган с перепуганным видом. – У моей дочери диабет! Ей нужно немедленно сделать укол, чтобы повысить уровень сахара в крови. А лекарство глюкаген в чемодане. – Ему всегда хотелось использовать эту реплику из своего любимого американского сериала «Срочно». И вот долгожданный день наступил.

– Даже не скажешь, что ей так плохо, – возразил сотрудник багажной службы, который не утратил своей флегматичности, несмотря на форс-мажорную ситуацию.

Гюстав пихнул локтем Миранду-Джессику, которая тут же подняла голову и приняла самый страдальческий вид, на какой была способна.

– ОК. Я пойду туда, – согласился сотрудник багажной службы, поняв, что лучше уступить желанию пассажира, чем стоять и пререкаться с ним.

И к тому же девушка была миленькой.

И он завел машину.

– Я поеду с вами. Вы же не знаете, о каком чемодане идет речь, – разумно добавил Гюстав, опустив сумку-холодильник на пол, а свои толстые ляжки на пассажирское сиденье.

Том Круз-Хесус Кортес Сантамария минуту рассматривал мужчину, оказавшегося рядом с ним. Невысокий, лет пятидесяти, одет в дешевые черные брюки с застроченными складками и такого же цвета рубашку. Из-под воротника выбивалась толстая золотая цепь (на такие пришвартовывают яхты) и густая седая поросль. Если бы не сумка-холодильник и манеры двух девиц эскорта, молодой человек мог бы побиться об заклад, что француз направляется на похороны.

Черт возьми, вот именно!

– Tu es Gitano, hermano? [26] – спросил он, почти не сомневаясь.

– Ну да, черт побери! – ответил Гюстав, словно это было ясно как божий день, растопырив при этом свои пухлые пальцы, унизанные золотыми перстнями. – Да, я цыган.

– Так что ж ты раньше не сказал! – бросил ему Том Круз-Хесус Кортес Сантамария, сразу же повеселев, тоже растопырив свои длинные пальцы, унизанные золотыми печатками, словно это был их тайный приветственный жест.

И направил свой болид в сторону терминала. Он не станет медлить, если речь идет о спасении прекрасной цыганки.

* * *

В порыве любопытства Аджаташатру открыл одну из таинственных картонных коробок, стоявших перед ним на ленте, на которых красивыми красно-золотыми буквами было написано «Ensaïmada mallorquina».

К его великому изумлению, речь шла о разновидности большой сдобной булочки, что-то среднее между улиткой и прической принцессы Лейлы, – в диаметре примерно равной старинной виниловой пластинке на тридцать три оборота.

Он отломал кусочек, попробовал и нашел ее чертовски вкусной. Приятно съедобной. Тесто было слишком мучнистым и вязким, но это можно было исправить, если запить водой. Проблема заключалась в том, что воды-то и не было.

Пока он задавался вопросом, как можно зарегистрировать горы булочек как обычный багаж, а грузчикам загружать их в самолет, не съев на ходу несколько штук, он услышал гул приближающейся машины.

Он быстро соскочил с конвейера. И очень вовремя, поскольку тот направлялся вглубь терминала, где факира, несомненно, поджидал парижанин со своей смертоносной сумкой.

Взгляд налево, взгляд направо. Ничего. Ничего, не считая коричневого кожаного чемодана размером с холодильник, проплывавшего в нескольких метрах от него по ленте, двигавшейся в противоположном направлении. Сказано – сделано, и он бросился к нему. По счастью, замка не было. Он расстегнул молнию, по-прежнему поглядывая по сторонам через плечо. Навстречу двигалась красно-желтая машинка. Водитель и пассажир, лица которых он не сумел рассмотреть, казалось, его не заметили.

Чемодан оказался переносным гардеробом, под завязку набитым одеждой. «Платяной шкаф!» – сказал себе Аджаташатру, и в его глазах промелькнуло недоверие. Размашистыми движениями он сорвал платья и костюмы с вешалок и бросил их в кучу на пол рядом с конвейером. Там были элегантные наряды, тончайшее белье, наборы дорогой косметики. Наверняка владелец – какой-то важный человек или богатый, а может быть, и то и другое…

Факир проскользнул в чемодан, держа в руке полбулочки на всякий случай, и заперся изнутри. Ему никогда еще не приходилось находиться в таком огромном чемодане, и впервые он не вывихнул плечо, как это случалось, когда на представлении он залезал внутрь своей волшебной коробки. Он вздохнул. По крайней мере, никто не будет протыкать чемодан длинными острыми саблями. Конечно, если француз не отыщет его здесь…

* * *

Тогда как плебс, этакая сороконожка в бермудах и босоножках, продолжал сновать между креслами и занимать места в салоне самолета, Софи Морсо, которая вошла первой, сидя во втором ряду, уже потягивала дешевое шампанское.

От проходившего мимо итальянца, который громко говорил и жестикулировал, каким-то образом отлетела крошечная соринка и попала прямо в зеленый глаз красавицы-актрисы. От вызванного этим раздражения из глаза выпала линза и тут же исчезла на синем ковровом покрытии.

Несколько минут молодая женщина ползала на коленях между креслами, перебирая ворсинки шерсти своими длинными тонкими пальцами, пока к ней на помощь не подоспела стюардесса. Это делу не помогло, и Софи Морсо должна была признать горькую реальность: она стала одноглазой. Вы согласитесь, что это немыслимо для актрисы, которая даже не снималась в «Пиратах Карибского моря».

В то время как пассажиры продолжали продвигаться на свои места, стюардесса, как лосось, двинулась против течения и несколько минут говорила на трапе с женщиной в форме и в желтом отражающем жилете, в большом, по самые уши, шлеме и с рацией в руках.

Было абсолютно необходимо разыскать чемодан марки «Луи Вюиттон», принадлежащий актрисе, и достать косметичку из наружного кармана.

К счастью, его еще не погрузили в самолет. Возле взлетной полосы начальник багажной службы объяснил девушке с рацией, что этот чемодан был объектом особого внимания, учитывая статус его владелицы (ведь не каждый день знаменитая красавица-актриса Софи Морсо летала их самолетом), и поэтому его не перевозили с остальным багажом в больших металлических контейнерах АКН. И он указал ей на великолепный кофр «Вюиттон» размером с небольшой холодильник (55 × 128 × 55 см), стоявший отдельно на специальной тележке.

Испанка порылась в наружном отделении, извлекла оттуда такую же, как чемодан, косметичку и закрыла его. Она впервые видела такой шикарный багаж. На свою жалкую зарплату, к тому же во времена кризиса, когда всем не до жиру, она никогда не могла бы купить себе такой. Ну, может быть, на самый худой конец, косметичку.

– О’кей, порядок, – сказал начальник багажной службы, которого сопровождали двое сотрудников, они перегрузили чемодан в единственный в самолете герметизированный отсек с вентиляцией и отоплением.

Если бы в недрах этого темного кофра Аджаташатру, затерянный между трусиками и куском булки, стал взывать к доброму гению, тот ответил бы громовым голосом Барри Уайта: [27]«Факир, у меня для тебя две новости – хорошая и плохая. Хорошая – то, что тебя поместили в единственный в самолете герметизированный отсек с вентиляцией и отоплением, благодаря этому ты прибудешь в место назначения не в состоянии итальянского мороженого. Плохая – ты никогда не попадешь в Барселону, поскольку тебя погрузили на самолет, который должен взлететь через несколько минут в неизвестном направлении. Снова-здорово!»

* * *

Сцена продолжалась всего несколько минут, но, когда Гюстав Палурд и Том Круз-Хесус Кортес и так далее вошли в багажный склад, индиец исчез.

Гюстав, который чувствовал себя неловко из-за того, что соврал цыгану, сознался во всем сотруднику багажной службы, как только они сели в его машину. А правда заключалась в том, что он хотел набить морду иностранцу, который обжулил его на сотню евро. Молодой испанец, для которого не было ничего дороже кровных уз и который никогда не отказывался от возможности набить кому-то морду, присоединился к делу своего этнического собрата, не требуя дополнительных объяснений. К тому же он испытал облегчение, узнав, что хорошенькая девушка не страдала диабетом и ей не грозила опасность.

Таким образом, возбужденные этой импровизированной погоней, двое цыган шагали по извилистому коридору в поисках индийца, который осмелился оскорбить одного из них.

Гюстав не взял с собой сумку-холодильник, но ласково ощупывал в кармане свой складной нож «Опинель» с рукояткой из слоновой кости, который он только что с радостью достал из чемодана, выйдя из самолета. Если вор не вернет то, что должен с процентами, Гюстав без колебаний превратит его в решето.

Мужчины скоро достигли конца ленты, но по-прежнему не увидели никаких следов преступника. Мимо проходил сотрудник багажной службы, и наш испанец спросил его, не видел ли тот индийца, высокого, сухого, узловатого, как дерево, с усами и в белой чалме. Чего там, индийца, одним словом.

– Единственный индиец, которого я здесь вижу, – это он! – ответил мужчина, грозно указывая на Гюстава. – Что он здесь делает? Он не имеет права находиться в этом помещении.

– Знаю-знаю, но мы ищем чемодан с глюка… с сахаром для девушки, у которой приступ диабета, – соврал молодой цыган.

– А, – ответил служащий. И добавил через несколько минут: – А какое отношение к этому имеет индиец?

Том Круз-Хесус Кортес Сантамария не знал, что ответить. Но он понял главное: он никогда не получит постоянного контракта, если окажется замешан в такую историю. И дал задний ход.

Когда он уже собирался отвести француза в пассажирский терминал и забыть про этот неудачный эпизод, его внимание привлекла груда одежды, брошенной на пол возле одной из багажных лент.

Скорее из профессионального долга, чем из подозрения, он остановил машину и пошел подобрать ее. Это были прекрасные концертные платья, очень привлекательные гарнитуры весьма откровенного нижнего белья размера 36, заставлявшие предположить, что на их владелицу смотреть довольно приятно.

– Что это такое? – спросил подошедший шофер такси.

– Не знаю, можно подумать, что кто-то свалил все это сюда, даже не глядя. А это все-таки красивые шмотки. Они принадлежат кому-то богатому, или важному, или и то и другое. Во всяком случае, наверняка женщине, и, должно быть, смотреть на нее довольно приятно, если хотите знать мое мнение.

– Куда идет этот багаж? – перебил Гюстав невозмутимо, как старый индеец-сиу, которого не сбить с толку парой трусиков. Он указал на сумки и чемоданы, которые продолжали продвигаться по конвейеру.

Сотрудник багажной службы подошел к проезжавшей мимо тележке и прочел надпись на прикрепленной бело-зеленой этикетке:

– FCO.

– FCO? – повторил Гюстав, не понимая, что это значит.

– Этот багаж направляется в аэропорт Фьюмичино, в Рим.

* * *

Когда двигатели уже работали на полную мощность, а самолет взлетел, Аджаташатру тут же понял: 1) он находится в самолете; 2) чемодан, в котором он спрятался, оказался не среди прибывшего багажа, как он полагал, а среди отправляемого.

Судьба человека, который раньше никогда не путешествовал, со вчерашнего дня явно наверстывала упущенное. Говорят, путешествия формируют сознание ребенка, но если судить по интенсивности путешествий Аджаташатру, то скоро он совсем впадет в детство, если шкаф или чемодан становится самым эффективным средством передвижения, чтобы сохранить состояние молодости. Но, учитывая усталость и боль в спине, не было очевидно, что такое возможно.

Он прибыл в Европу двадцать четыре часа назад, но ему казалось, что прошла вечность. Он уже побывал во Франции, в Англии и Испании. А вечером окажется где-то еще. Будда больше не удерживает его. Обречет ли он его стать беженцем поневоле на всю оставшуюся жизнь? Или на этот раз высадит на твердую землю? Непонятно.

Он только мечтал, чтобы этот самолет не летел в Новую Каледонию. Он не представлял себе, как можно провести следующие тридцать два часа, скрючившись в чемодане длиной 1,20 метра, имея в качестве пропитания только половину булочки.

По крайней мере, он не перевернут вниз головой. Вот это было бы невыносимо. Его положили набок, что само по себе удобно для спанья, хотя коленями он касался рта. Он надеялся, что этот чемодан не станет его гробом. Прекрасным гробом марки «Вюиттон».

Ведь если бы даже, в отличие от других индийских факиров, соблюдавших тысячелетнюю традицию кремации, он пожелал, чтобы его похоронили, то мечтал бы, чтобы это случилось как можно позже. За обедом он выразил свое желание Мари. Никогда не знаешь наперед, что случится. Вдруг, например, террорист, опоясанный взрывчаткой, разлетелся бы на тысячу кусков в кафетерии ИКЕА, а женщина уцелела бы, она могла бы озвучить последнюю волю бедного индийца.

– Я-то предпочла бы, чтобы меня сожгли, – сказала ему француженка. – Я ужасно боюсь очнуться в гробу.

– А очнуться в урне не боитесь? – возразил ей тогда факир.

Мысль о том, что он может умереть, не повидав Мари, стала мучительной для Аджаташатру. Он представил себе ее улыбку, ее красивые руки, лицо, как у фарфоровой куклы. Он дал слово позвонить ей, когда доберется до места назначения, где бы оно ни было.

«Позволь мне уцелеть, – молил он, – и я стану творить добро, стану благородным человеком».

А в эту минуту Будда ответил ему негромким лаем.

* * *

В том же отсеке находилась собака. Судя по ее жалобному поскуливанию, она не была постоянным клиентом компании, frequent flyer. [28]

Своими ловкими пальцами Аджаташатру вслепую нащупал замочек, который он защелкнул, закрывая за собой чемодан. Если он смог запереться изнутри, он сможет так же его открыть.

Через несколько секунд он вызволил свое тело из чемодана – так вылезает из кожуры перезрелый банан. К счастью, багажа в отсеке было не так много, и он сумел открыть крышку. Освободившись наконец, он минуту разминал ноги и растирал поясницу и икры. «Путешествия формируют сознание ребенка, – подумал он, – хорошо, если не деформируют». Оказаться в позе зародыша в чемодане после бессонной ночи, проведенной в камере задержания, – это, мягко говоря, не лучший способ сохранять здоровье.

Индиец выпрямился, но слишком низкий потолок, не приспособленный для людей высокого роста, вынудил его согнуться пополам. Он решил медленно, по-кошачьи, продвигаться к тому месту, откуда раздавался скулеж. Но продвигаться по-кошачьи к собаке – оригинально само по себе.

В отсеке было темно, Аджаташатру приближался наугад. Каждый раз, когда он натыкался на НИП (неидентифицированное препятствие), он отодвигал его в сторону или обходил, в зависимости от веса.

Скоро он оказался возле двух блестящих глаз, которые, не мигая, смотрели на него в потемках. Он очень любил животных. И не боялся их. Когда проводишь самые нежные годы в компании кобры, уже не боишься других животных, а тем более собаку, лучшего друга человека.

Аджаташатру сунул в клетку оставшийся у него кусочек булочки.

– Тихо-тихо, – все-таки сказал он на всякий случай, если животное предпочтет булочке человечину.

Тогда он почувствовал, как его пальцы жадно лижет длинный влажный и холодный язык, по фактуре напоминающий телячий эскалоп (то есть коровий, священное).

Грустные повизгивания смолкли. Кажется, собаку успокоил не столько кусочек булочки, сколько неожиданная компания.

– Ты не знаешь, куда мы летим? Потому что я даже представления не имею. Вообще не знаю, движемся ли мы на юг, север, восток или запад. Летим над морем или над горами. А потом, я тут не совсем легально. Во всяком случае, сомневаюсь, что испытаю здесь синдром страха, когда самолет снизит скорость или остановится. Ведь полиция в Европе не останавливает все же самолеты в воздухе, а?

Собака, которая была незнакома с темой, не ответила.

В темноте отсека все чувства индийца обострились, словно он по-прежнему был заперт в шкафу, как во время поездки на грузовике в Великобританию. И к его великому огорчению, обоняние обострилось тоже. Запах грязного животного щекотал ему ноздри, но он скоро понял, что запах идет не из клетки, перед которой стоял. Он шел от него самого. Если наш факир не был стойким к усталости, голоду и жажде, то на мытье это как раз не распространялось. Ему случалось не принимать душ неделями. Если за эти два дня у него не было возможности помыться, то за пять, предшествующих путешествию, он легко мог это проделать. Но уже давным-давно ему и в голову не приходило провести губкой по лицу. Последний раз вода лилась ему на голову во время дождя. Но в пустыне Тар дождь идет не часто, уж поверьте мне!

Сиддхартха Гаутама, Будда, целых семь недель медитировал под деревом бодхи. Разве он принимал душ?

Поскольку у него было время и никто не мог ему здесь помешать, Аджаташатру сел на металлическом полу в позе лотоса напротив блестящих глаз и начал медитировать о своей новой жизни – жизни благодетеля и порядочного человека, которая ждала его впереди. Он только что отдал булочку собаке, но разве этого достаточно, чтобы полностью измениться? Кому же он мог помочь? И как именно?

* * *

Факиру часто хотелось писа́ть.

Идей у него было предостаточно. Плюс богатое воображение. Возможно, его бурная жизнь тоже играла какую-то роль. Во всяком случае, это бьющее через край воображение хорошо помогало ему, когда речь шла о новых фокусах, чтобы сделать реальное нереальным, а возможное – невозможным.

Однако он никогда не переносил свои истории на бумагу. Переход к действию, видимо, труднее, чем он думал, и он всегда откладывал этот момент.

А может быть, этот день настал? А может быть, именно этой достойной и благородной деятельностью и следует заняться, чтобы начать новую жизнь – жизнь писателя? Разумеется, официально не признанного. Он не мог представить себя сидящим на тротуаре, с привязанной к спине пишущей машинкой, в ожидании, чтобы какой-нибудь прохожий заказал ему сочинить любовное письмо. Нет, у него были амбиции стать автором бестселлеров. Это было разумнее, чем танцевать фокстрот или стать жокеем. А если не получится, всегда оставалась возможность продавать в Париже Эйфелевы башни.

– Как ты думаешь, дружище? Смогу я стать писателем?

Собака пролаяла три раза.

Аджаташатру понял это как: «Думаю, это отличная идея, приятель, вперед!»

* * *

Итак, на обложке будет изображена старая желтая машина с надписью «Такси» по бокам, мчащаяся на полной скорости по улицам Нью-Дели. И два персонажа. Шофер, бородатый толстяк со взлохмаченными волосами. И молодой человек на костылях, который стремительно пересекает улицу перед машиной, несмотря на то что ограничен в движениях.

Аджаташатру улыбнулся в темноте.

Безумный водитель – это было несколько романтизированное воспоминание о парижском шофере такси с его сумкой-холодильником, а сам он был воплощен в образе инвалида, перебегавшего через дорогу.

Заглавие будет что-нибудь вроде «Бог ездит на такси».

Теперь, когда у него уже имелись обложка и заглавие, факир был полностью готов начать писать роман. Ведь именно так, кажется, и начинают?

Тогда он снял рубашку, достал деревянный карандаш ИКЕА и принялся излагать на ткани, в темноте историю, порожденную его воображением.

* * *

Глава первая

Он плохо понимал, почему в самолет нельзя проносить с собой вилку, ведь можно убить и шариковой ручкой. Он плохо понимал, почему в салон самолета нельзя проносить с собой нож, хотя пассажирам бизнес-класса выдают металлические, чтобы они могли есть на подносе, не теряя достоинства. На самом деле он плохо понимал все эти меры безопасности, ведь можно убить и голыми руками. Если следовать этой логике, наверное, лучше было бы перед посадкой ампутировать пассажирам руки – это ведь тоже опасное оружие? Или перевозить их в багажном отсеке – как животных, подальше от притягательной кабины пилота?

(Как эту собаку, которая слушает сейчас мою историю, а ее блестящие глаза – единственный ориентир в кромешной тьме? Книга «Бог ездит на такси» расскажето нравственных терзаниях молодого террориста, слепого камикадзе, афганца, отзывающегося на имя Валид Наджиб, за несколько минут до посадки в самолет по направлению к Соединенному Королевству. Почему слепого? Наверное, потому, что сам я в эту минуту нахожусь в темноте. Ведь в принципе пишут о том, что знают. Сцена будет происходить в аэропорту Коломбо в Шри-Ланке, террорист выберет его отправной точкой, чтобы не вызывать подозрений. Итак, продолжаю.)

Мужчина все больше и больше нервничал, все время откладывая проход через металлоискатель, отделявший его от зоны контролируемого доступа, он пошел и заперся в туалете. В действительности он спрятал в своей полой белой трости такое количество взрывчатки, что ее хватило бы, чтобы взорвать в воздухе самолет, на котором он полетит. Слепые подозрений не вызывают.

Он прекрасно разработал свой план, но его охватил непреодолимый страх. Не страх смерти, поскольку он истово верил в свое дело и умереть за него было бы огромным счастьем. Его терзал страх, что его арестуют до того, как он сможет привести в исполнение свой план(синдром грузовика, который замедляет ход и останавливается?).

Но он все продумал. Уже полгода он оттачивал каждую деталь своего последнего путешествия. Ему удалось раздобыть фальшивый паспорт гражданина Шри-Ланки, который выглядел как настоящий, и такую же британскую бизнес-визу на короткий срок. На нем был сшитый по мерке серый костюм, в руках небольшой портфель-дипломат с документами, относящимися к его вымышленной фирме, банка особой краски, которую он должен подарить автомобильной компании «Уоксхолл», английский вариант «Опеля». Он также вез образцы последних красок, которые его предприятие выставило на рынок, среди которых были «красная пума» и «синяя черепаха». Тысячи нюансов цветов. Слишком много для слепого! Его сценарий был обкатан, отскакивал от зубов, был на кончиках пальцев, как шрифт Брайля, на случай, если ему будут задавать вопросы. Он сделал все, что было в его силах. Остальное – воля Аллаха.

Не снимая черных очков, он ополоснул лицо водой. Если бы он не был слепым, то увидел бы в зеркале, висевшем в туалете, старого, элегантного, гладковыбритого господина. Ничто не указывало на то, что он собирается взорвать самолет в воздухе над Аравийским морем, вскоре после взлета.

Валид Наджиб пощупал стены и вытащил из большой металлической коробки несколько бумажных салфеток, которыми вытер руки. Потом он решительно направился в зону контролируемого доступа, он знал этот маршрут как свои пять пальцев. Его трость обследовала здесь каждый квадратный сантиметр. Десятки раз он ходил по этим плитам, сначала в сопровождении, потом один.

Наконец он добрался до одной из двух очередей, которые вели к контрольному устройству, и извинился перед ожидавшим там пассажиром, которого на ходу толкнул. Сначала он снял пояс. Служащий аэропорта помог ему избавиться от остального – пиджака и портфеля.

Наконец через несколько секунд подошла его очередь пройти через металлоискатель.

(Хорошо, у меня есть начало. Продолжим. Собака пролаяла три раза, чтобы сообщить, что именно этого она и ждет.)

Глава вторая

История продолжилась в небольшой шри-ланкийской тюрьме. Наш слепой террорист попался с поличным и без лишних слов приземлился именно здесь. Его не приговорили к смерти, но провести жизнь в этой вонючей берлоге было не лучше.

Валиду Наджибу выдали одеяние – бхикку, которое когда-то, наверное, было красным, но после многочисленных стирок стало оранжевым, как в Гуантанамо. [29]

Афганец узнал, что это была тога, которую носили местные монахи, а узникам ее давали для очищения души. В любом случае то, что она была застиранного красного цвета, для него не имело никакого значения, поскольку он все равно никогда не сможет ее увидеть.

В его наборе вновь прибывшего также лежало жесткое полотенце, десять маленьких кусочков мыла (если в душе они падали на пол, подбирать их не рекомендовалось) и пластмассовая гребенка.

Итак, в тот же день он оказался в семиметровой камере. Поскольку он был старым и слепым, его поместили всего лишь еще с одним заключенным. Остальные ютились вчетвером, а то и впятером. Здесь не хватало мест на всех.

Его сокамерника звали Деванампия.

– Как Деванампия Тисса – царь Шри-Ланки, основатель Анурадхапура. Очень приятно, чужестранец.

Шриланкиец вежливо протянул руку вновь прибывшему. Тот не отреагировал. Тогда, увидев его темные очки, Деванампия понял, что он слепой.

Афганец немного говорил по-сингальски, на языке, который щекочет нёбо, а его звуки похожи на отрывистые хлопки. Это облегчило первое общение. Затем Деванампия вбил себе в голову, что должен научить его этому языку. Свободное время у них было. И уже скоро они могли пускаться в длинные разговоры о мире, Боге и о том, что в нем должно звучать слово Божье.

Даже если шриланкиец не разделял радикальных мыслей своего напарника, то позволял себе высказывания о том, что люди должны руководствоваться верой и религией и что отсутствие духовности, от которой страдает Запад, может лишь расшатывать основы человеческого существования на Земле. На других планетах религии нет, и ясно, во что это вылилось: там нет жизни. Ясно как день!

Как-то утром, когда они возвращались из душа, слепой спросил у Деванампии, есть ли окно у них в камере. Шриланкиец подумал, что его сокамерник замышляет план побега.

– Я часто слышу шум города, машин, звонки велосипедов и чувствую запах перца с рынка. Тебе повезло: у тебя есть глаза и ты способен видеть мир таким, какой он есть. Не можешь ли ты описать мне, что ты видишь из окна? Меня это успокоит.

С этого дня Деванампия каждое утро рассказывал о том, что происходит снаружи. Он объяснил, что окно состоит из трех толстых перекладин, но все-таки через него видна рыночная площадь перед тюрьмой. В центре прилавки с брезентовыми навесами на случай дождливой погоды или жары. На огромных деревянных подносах раскладывают разноцветную еду. Вокруг постоянно кишат зеваки. На этой площади всегда царит оживление, и поэтому трудно представить, что всего в нескольких метрах за внушительными каменными стенами для сотни заключенных жизнь остановилась.

Слева на площади стоит большой дом, видимо принадлежащий кому-то богатому. Если встать на цыпочки, можно разглядеть краешек бассейна, где иногда, в чем мать родила, купается дама европейского вида с кожей ослепительной белизны. Но она почти сразу же исчезает за огромными деревьями, которые, наверное, посажены здесь, чтобы скрыть интимную жизнь обитателей и не давать волю воображению арестантов.

Справа находится вокзал, и часто оттуда доносится лязг тормозов проезжающих поездов.

А впереди, между тюрьмой и рынком, проходит широкий проспект, по которому двигаются всевозможные транспортные средства. Быки, впряженные в телеги, современные автомобили, рикши, грузовики с товаром, битком набитые автобусы – пассажиры гроздьями висят на окнах, лежат на крыше или теснятся на подножках. Велосипеды, куча велосипедов, на которых сидят по двое или по трое, мопеды из пятых рук, перепроданные сюда из Англии. И повсюду, куда ни посмотришь, люди, люди, люди…

Обладая удивительно богатым для человека его положения словарем, шриланкиец описывал каждый квадратный сантиметр пространства, которое открывалось из окна. Когда Валид просил объяснить ему значение какого-то слова, он прерывал рассказ и на несколько минут перевоплощался в учителя.

Афганец запоминал все.

Каждый день спрашивал, что происходит с европейской купальщицей:

– Она сегодня не плавает?

– Нет, уже несколько дней не показывается.

– А третий торговец справа, толстяк, даже отсюда видны его уши, продал все свои лепешки?

– Да. Его жена с длинной косой жарит новые на керосинке. Только бы волосы не спалила!

– Чувствую запах отсюда (лепешек, не сожженных волос). Мм… Так и хочется отломить кусочек.

Потом слепой шумно нюхал мерзкую разваренную картошку, которой их кормили, воображая, что это лепешки с перцем, испеченные женой торговца.

Так двое мужчин проводили время. Валид начал постигать сингальский, а Деванампия был счастлив вернуть вместе со зрением жизнь своему товарищу.

Так между ними установилось полное согласие.

Тюремная жизнь следовала ритму красочных и точных описаний Деванампии. А если шел дождь и рынок был закрыт цветными навесами, мешающими наблюдению, или по вторникам, когда рынка просто не было, слепой все же настаивал, чтобы сокамерник подробно описал ему вид из окна.

Однажды шриланкиец, поднявшись на цыпочки и крепко вцепившись в металлические прутья решетки, рассказывал Валиду о странном событии, происходившем снаружи:

– Мужчина лет сорока, усатый, одет в белую рубаху и бежевые брюки, на костылях переходил улицу (там сумасшедшее движение!), и вдруг старая желтая машина, похожая на нью-йоркское такси, поехала прямо на него. Видя, что машина не может остановиться, калека бросил костыли и побежал к соседнему тротуару, рядом с тюрьмой, и под машину не попал. Невероятно!

– Бог ездит на такси! – воскликнул Валид, которому запретили произносить имя Аллаха. – Это чудо!

Слепой потер ногу уголком тоги.

– Ну, – сказал он, – а что происходит сейчас?

– Вижу скопление народа, но поскольку это происходит на нашей стороне тротуара, то почти ничего не видно. Мешает сторожевая вышка. Во всяком случае, внизу какая-то суета. Даже охранники вышли на улицу.

– Отлично. Отлично, – прошептал слепой.

В тот день не произошло другого события, достойного интереса.

Глава третья

Гигиена в тюрьме практически не соблюдалась. Даже вода, льющаяся из душа, была темной и с примесью земли. В камерах водились тараканы, а заключенные без конца кашляли. В коридорах и местах общего пользования стояло зловоние. Уборные были постоянно засорены, а если нет, то из полных до краев унитазов на расколотые кафельные плитки выливалась желтоватая вода. Тогда заключенные в сандалиях или вообще на босу ногу шлепали по собственным экскрементам, как звери в клетке.

Однажды, когда двое мужчин вернулись с прогулки, куда их водили размять ноги, Деванампия, безостановочно кашлявший уже несколько недель, упал без сознания, как громом пораженный, на руки Валида.

Срочно позвали врача. Когда он пришел, то прямо на полу обследовал молодого шриланкийца. Потом вынул стетоскоп, грустно покачал головой, и двое внушительных молодчиков унесли тело, волоча его по желтоватой воде коридора.

Озабоченный Валид спросил у одного из заключенных, проходивших мимо, и узнал, что его друг умер.

(Не знаю, плачут ли слепые. Нужно уточнить. Если плачут, то Валид будет плакать. Долго. В этот момент собака пролаяла три раза, чтобы я продолжил рассказ.)

Итак, Валид плакал (уточнить).

В ту ночь он выплакал все слезы, скопившиеся у него на сердце. И даже в Афганистане слышны были его рыдания. Он только что потерял друга, единственного здесь, и снова вместе с ним лишился зрения. Теперь тюрьма быстро должна была превратиться для него в ад.

Глава четвертая

Валид Наджиб не успел привыкнуть к одиночной камере. Несколько дней спустя постучали, и толстая деревянная дверь заскрипела на шарнирах.

– Тебя не трогали, – сказал охранник, – но мест больше нет. Надеюсь, все будет нормально.

Он произнес эту фразу так, будто ему было что-то известно о вновь прибывшем, чего не знал слепой, и это ничего хорошего не сулило.

Когда дверь закрылась, воцарилась мертвая тишина. Ее нарушил афганец, словно отгоняя злой рок. Он представился, не забыв заметить незнакомцу, что он незрячий и тот должен сделать некое усилие, обращаясь к нему.

На эти слова тот ничего не ответил.

Соломенный матрас на одной из коек захрустел, как листья салата под острыми зубами. Видимо, человек лег. Скоро он заснул, поскольку до слуха Валида донеслось громкое дыхание, напоминающее рев медведя. Слепой подумал, что его новый сокамерник, должно быть, устал, и не стал его беспокоить.

Несколько часов спустя, когда принесли обед, тот проснулся и съел свою похлебку. Валид слышал, как он жует, потом рыгает – так громко, будто сам Валид находился прямо в его желудке. Он воспользовался этим, чтобы обратиться к нему:

– Простите, если я сказал что-то лишнее. Я слепой и не вижу выражения вашего лица. Если вы ничего мне не скажете, боюсь, я никогда не узнаю, с кем делю эту грустную обитель. Время пройдет быстрее, если мы познакомимся. Короче, я хочу сказать…

Тот не ответил.

Валид по-прежнему слышал, как невидимые ему зубы что-то пережевывают на фоне других звуков – характерного шлепанья сапог по грязи. Это его заинтриговало, он поднялся и стал шарить руками, пока не коснулся влажной кожи своего сокамерника. Тот перестал жевать.

– Кончай меня тискать, старый извращенец! – воскликнул мужчина по-сингальски, продемонстрировав при этом, что у него серьезные проблемы с дикцией. – Я и за меньшее могу придушить!

Валид тут же отдернул руку, словно обжегшись:

– Что вы, вы не так поняли! Я слепой. Я просто хотел привлечь ваше внимание, потому что с тех пор, как вы вошли, вы не сказали мне ни сло…

– Не трать время на болтовню, – перебил его шриланкиец невнятно, – я глух как пень.

Новость прозвучала как выстрел.

Вновь прибывший был солидным мужчиной двухметрового роста, с накачанными мышцами и заметным брюшком. Тонкие темные усики перечеркивали его лицо, словно говоря: «Из этого рта не вылетит ни звука». Но благодаря упорным упражнениям в артикуляции Таргин приобрел дар слова, несмотря на неутешительные прогнозы всех врачей, к которым он обращался. Поэтому Таргин уже не был немым, а только глухим – с этим он ничего не мог поделать.

Когда он вошел в камеру, его внимание сразу же привлек этот странный человек в солнечных очках. Этот аксессуар был неуместен там, куда солнце почти не проникало.

Черные очки и руки в постоянном движении придавали ему вид извращенца. Наверное, его посадили много лет назад в это гнусное место, он был вынужден воздерживаться сексуально, во всяком случае пока обжаловали приговор, за это время он отрастил длиннющие двухметровые усы и успел набрать сто восемьдесят килограммов в ожидании какой-нибудь привлекательной двадцатилетней девственницы.

А потом все прояснилось. Черные очки, продвижение ощупью по камере, белая трость, поставленная возле койки, – этого было достаточно, чтобы указать Таргину, который не отличался быстротой соображения, что его сокамерник был слепым.

«Глухой и слепой, – сказал он себе, – прекрасная компания!»

Когда наступила ночь и в коридоре зазвучали бубен и тарелки, которые сопровождали последнюю трапезу, Таргин поднялся с постели, подошел к слепому, который лежал лицом в потолок, губы у него шевелились, – похоже, он либо бредил, либо горячо молился.

– Меня зовут Таргин, – просто сказал он.

В результате гигант оказался неплохим малым.

(Ну, что дальше? Собака, быстро подай идею, ну-ка, полай!)

Очень скоро мужчины подружились, поскольку у обоих было общее свойство, отличавшее их от других заключенных и сближавшее между собой. Первый ничего не видел, второй ничего не слышал. Каким-то образом они дополняли друг друга. Один описывал то, чего не видел другой. То, чего не слышал один, другой писал на бумаге.

Впрочем, впервые Таргин видел, чтобы слепой умел писать. Одной рукой он касался краев картонки, чтобы не вылезти за край, а другой писал как можно мельче. Предложения разлетались во всех направлениях и складывались в затейливые виньетки.

Валид, который с каждым днем все больше горевал о потере Деванампии и думал о нем с ностальгией, повторил однажды Таргину странную просьбу, которую он как-то утром выразил своему старому сокамернику.

Он написал: «Опеши мне что ты видиш из этого акна».

Тысячи вопросов жгли губы Валида с тех пор, как умер его друг. В полубреду он произносил не молитвы, как думал Таргин, но рассказывал о том, что ему описывал Деванампия, слепой все запоминал и пересказывал самому себе, чтобы обрести иллюзию зрения, – он испытал ее в первые месяцы своего заключения.

Таким образом, в этот первый весенний день гигант прочел слова, нацарапанные Валидом на куске картона. Если афганец правильно говорил по-сингальски, то с орфографией дело было плохо.

– Ты пишешь лучше, чем многие сингальцы, Валид. Есть ошибки, но все понятно. Но я как раз не понимаю, чего ты хочешь. Объясни, и я выполню твое желание.

Таргин иногда произносил те же слова, что добрые джинны в восточных сказках, которые появляются, стоит потереть лампу. Вместо ответа, слепой постучал указательным пальцем по картонке, чтобы подчеркнуть то, что он написал.

– Окно выходит на стену, – сказал гигант, – на кирпичную стену. Ничего не видно.

На мгновение слепой оцепенел.

Что?

Можно сказать, что чья-то невидимая рука обратила его в каменное изваяние.

Потом он медленно опустил голову.

Весь мир рухнул.

Он понял, что его бывший товарищ по камере все выдумал с одной целью – доставить ему удовольствие. Проявление альтруизма, бескорыстия. Проявление любви, братства, дружбы.

(Хорошо, я писал на груди рубашки, на рукавах и только что закончил писать на спине. Если я правильно рассчитал, места больше не осталось. К тому же не знаю, что еще добавить. Нужно пересмотреть с точки зрения стиля. Но для первого романа неплохо…)

* * *

Гордость за то, что он сумел выразить словами свои мысли, была третьим электрическим разрядом прямо в сердце, который факир испытал с начала своего приключения. Он знал, что у него получилась красивая история, и остается только перенести ее на бумагу, чтобы она превратилась в книгу. Он пообещал себе написать все это, как только попадет к месту назначения, где бы это ни было. Конечно, сперва он позвонит Мари. Он просто умирал от желания.

I

Италия

– И вот так я оказался в вашем чемодане, мадам, – с легкой улыбкой заключил Аджаташатру.

Спрятаться в чемодане в Барселоне, чтобы вылезти из него в Риме, – это был самый замечательный фокус, который он показал за всю свою жизнь. Гудини [30] не сумел бы лучше.

Красивая девушка с зелеными глазами и каштановыми волосами рассматривала его со смесью удивления, недоверия и желания закричать во весь голос. Это не так ужасно, как приступ истерии, охватившей ее, когда она открыла чемодан. Она поставила настольную лампу, которую схватила с тумбочки как оружие. История была шита белыми нитками, это точно, но в тоне этого человека было что-то настоящее, искреннее. А потом, как можно придумать такую невероятную ложь?

– Я сейчас выйду из этой комнаты, чтобы не мешать вам больше, мадам. Я навсегда исчезну с вашего горизонта. Но перед этим разрешите мне задать вам вопрос.

– Слушаю вас, – пробормотала она на прекрасном английском.

– Где мы находимся? Наверное, я задаю этот вопрос в четвертый раз за два дня. Если бы вы знали, как это раздражает…

– В Риме, – ответила Софи Морсо, – в отеле «Парко деи Принчипи».

– Вы хотите сказать, в Риме, в Италии?

– Да-да. Рим в Италии, – подтвердила девушка Джеймса Бонда из фильма И целого мира мало. – А что, есть другой?

– Нет.

Человек казался таким безобидным, а ситуация такой забавной, что актриса не смогла подавить улыбку. Ведь сначала она думала, что имеет дело с неуравновешенным фанатом, а теперь испытала облегчение.

Она смотрела на этого высокого, сухопарого индийца, узловатого, как дерево, с длинными усами на манер героев из Бригад Тигра. Его белая измятая рубашка была вся исписана микроскопическими буквами. Можно было подумать, что это саван, испещренный карандашными иероглифами.

– Что это? – спросила она, указав на его рубашку.

– Это? Карандаш. Карандаш из ИКЕА. Точнее, мой последний роман, скорее… хочу сказать, мой первый роман, написанный вслепую.

– У вас привычка писать книги на своих рубашках?

– А вы предпочли бы, чтобы я писал на ваших? – парировал Аджаташатру.

Софи Морсо прыснула. Потом повернулась к открытому и зияющему убийственной пустотой чемодану:

– Что касается моих, полагаю, они остались в Барселоне. И если я правильно понимаю, надеть мне больше нечего.

Аджаташатру опустил голову, как ребенок, пойманный с поличным. Он не осмеливался сказать ей, что спрятал ее крохотные трусики в карман своих брюк.

– Мне тоже, – сказал он.

От его красивого костюма, рубашки и галстука, взятых напрокат у старого Джамаля, ничего не осталось. Пиджак и галстук приказали долго жить во Франции, а рубашка была покрыта первыми страницами романа.

– Во всяком случае, мне эти платья не нравились, – соврала Софи Морсо. – Разве мы не находимся в стране Гуччи и Версаче? – добавила она, обрадовавшись при мысли, что ей придется совершить набег на бутики. – Проблемы что-то купить не возникнет, правда?

– Думаю, что да, – сказал Аджаташатру, который никогда не знал, как правильно ответить на вопрос, заданный в отрицательной форме.

– А кроме этого, у вас есть какие-то планы на вечер? В котором часу отходит ваш следующий шкаф?

Впервые в жизни кто-то поверил ему, просто так, без помощи мелких уловок, жалких трюков, просто потому, что он сказал правду. «Далекие прекрасные края» напоминали коробку шоколада, полную сюрпризов. А полиция не всегда выполняла функции комитета по приему. На несколько секунд исчезла ностальгия по его стране.

И это был четвертый удар тока прямо в сердце, который факир испытал с начала своего приключения. Ему снова помогли. Но когда он сможет кому-то помочь?

* * *

Софи Морсо, растроганная историей индийца, предложила ему провести с ней вечер. Это был экзотический, естественный и искренний персонаж, он поможет ей забыть об ужине с жеманными, слащавыми деятелями шоу-бизнеса, с которыми она сталкивалась с тех пор, как стала играть в американских блокбастерах. Кроме того, она поверила в его историю не полностью и предпочитала вообразить, что Аджаташатру был писателем-диссидентом, которого разыскивали на родине, и поэтому ему пришлось нелегально путешествовать в Европу и просить там убежища. Так было гораздо интереснее.

Гостиница, в которой актриса должна была жить следующие дни во время кинофестиваля, находилась на холмах итальянской столицы, как раз позади великолепного парка виллы Боргезе, так называемых легких города.

Поскольку «Парко деи Принчипи» (Гранд-отель и спа) был не по карману для Атташе-рука-рова,имя которого она произнесла безукоризненно, она пригласила его спать в соседнем номере 605, который зарезервировал ее агент, как и еще добрый десяток комнат на том же этаже, чтобы кинозвезду не беспокоили любопытные.

Действительно, стоило путешествовать в чемодане, если потом вам предлагают провести ночь в номере одного из самых роскошных римских отелей, отделенном только одной стеной от самой красивой в мире женщины. Однако индиец чувствовал себя немного виноватым. В это время Вуираж с друзьями вряд ли разместились с подобным комфортом. Он представил, как они сидят в глубине грузовика с товарами, пересекая франко-испанскую границу, едят консервы и печенье с шоколадной глазурью в ожидании, что их снова остановит полиция.

Хотя он не знал, что произойдет с ним в ближайшие десять минут, индиец был доволен, что находится здесь. В это время он должен был бы лететь в самолете, возвращаясь домой. И, как это ни странно, он ничуть не жалел об этом, по крайней мере сейчас, в эту самую минуту, поскольку напряжение немного спало. Он сказал себе, что совершает невероятное путешествие и повстречал замечательных людей. Нужно было воспользоваться этим порывом радости, поскольку очень скоро он будет томиться от скуки в постели совершенно один, охваченный острой депрессией, которая свойственна изгоям, невротикам, отшельникам, оказавшимся вдали от дома и испытывающим тоску по нему, неудачникам, которым не за что в жизни уцепиться.

Он подумал о своем кузене – там, вдалеке. Он так хотел бы поделиться с ним этими волнующими переживаниями, но если бы они были вместе, то с ним, наверное, ничего такого не произошло бы. А потом, они ни за что не уместились бы в чемодане «Вюиттон». Тем хуже, он все расскажет ему по возвращении, если когда-нибудь вернется. Если бы он мог сообщить односельчанам о своем постепенном продвижении по Европе. Он увидел за два дня то, чего никогда не видел за свои тридцать восемь лет, и никогда не увидел бы, если бы в один прекрасный день не решил спрятаться в шкафу в большом мебельном магазине. Как известно, жизнь непредсказуема, и самые исхоженные места могут стать началом увлекательных путешествий.

Оказавшись в роскошном номере, Аджаташатру прыгнул на огромную кровать, чтобы почувствовать, насколько она комфортабельна. «Покончено с богемной жизнью шарлатана, – сказал он себе, – у меня другие устремления. Среди прочих – самые разные: помочь кому-нибудь, опубликовать свой роман и снова увидеть Мари».

Удовлетворенный качеством матраса, он поднялся и направился в ванную. Там стояла большая белая ванна на ножках, с золотыми кранами. Индиец подумал, что хорошая горячая ванна была бы правильным началом новой жизни. Как будто смыть все старые грехи.

Когда через час он из нее вылез, завернувшись в мягкий белоснежный халат, то увидел чистую одежду, аккуратно разложенную на кровати. Красивая коричневая рубашка, бежевые брюки, носки в тон, туфли кремового цвета. Здесь было представлено больше вариантов бежевого, чем в палитре красок «Пантон». [31]На листке бумаги – бланке гостиницы, оставленном на тумбочке у кровати, было написано ровным женским почерком: «Жду Вас через час в холле».

Он поспешил примерить комплект. Все идеально подходило, словно сшито по мерке. Он, конечно, не слишком в этом разбирался, но рукава не были ни длинными, ни короткими, а брюки прикрывали туфли.

Аджаташатру оглядел себя в большом тонированном зеркале. И не узнал. Выглядел он потрясающе. На сей раз он действительно был похож на богатого индийского промышленника. Какая элегантность! Он с трудом мог вообразить, что это его отражение в зеркале. Он казался себе красивым. Если бы у него был фотоаппарат, он сделал бы снимок и сразу послал его Мари. Но у него не было ни аппарата, ни ее адреса. А потом, этот костюм – всего лишь фасад. У него не было необходимых аксессуаров. Часов, компьютера, мобильного телефона, машины, дома, счета в швейцарском банке. Почему Софи так щедра к нему? Он для нее незнакомец. У него так и не возникло возможности кому-то помочь. Он спрашивал себя: как будет выглядеть первый человек, которому он окажет поддержку?

Пока что он видел только себя. Он сделал шаг к зеркалу. В этой идиллической картине чего-то недоставало, превращение было неполным. Или, напротив, что-то было излишним.

Впервые в жизни индиец вынул пирсинг из своих пухлых губ и сбрил усы – осторожнее, чем ему это сделали бы насильно, если бы его осудили. Это будет его последний фокус превращений и исчезновений. Факир бесследно исчез в пару́ ванной – там, где только что родился писатель.

* * *

За короткие полчаса, остававшиеся до свидания, Аджаташатру решил позвонить Мари, как и обещал себе, если переживет свой полет в самолетном отсеке. Жаль, что у него не было мобильника, как у кузена Джамлиданупа. Официальная версия – он телепату не нужен, неофициальная – у него недостаточно денег, истинная и постыдная – ему некому было звонить. Поэтому он довольствовался стационарным телефоном, установленным в доме его приемной матери.

Тогда он позвонил администратору гостиницы и попросил соединить его с номером, который француженка нацарапала на упаковке от жвачки.

Когда раздались гудки, сердце индийца начало биться в ритме техно. Что он ей скажет? Помнит ли она еще его? Ждала ли звонка?

Вопросы эти остались без ответа, поскольку никто не снял трубку. Испытывая разочарование и облегчение одновременно, он отсоединился, и в его глазах цвета кока-колы читалась грусть. Ему хотелось снова увидеть Мари. Теперь он в этом не сомневался. Что на него нашло, почему он не ответил на ее первые шаги? Он не хотел брать на себя никаких обязательств, чтобы не помешать своей миссии. Но в конце концов, что это за миссия? Купить кровать с гвоздями, которая теперь, когда он стал писателем, ему больше не нужна? Разве что разобрать ее и сделать стеллаж. Пятнадцать тысяч гвоздей – это сулит много веселых часов! В любом случае он не купил эту бесполезную кровать с гвоздями. Тем лучше.

До чего он был глуп! Он вспомнил руку фарфоровой куклы, когда она легонько опустилась на его руку. Он ее оттолкнул. Никогда больше ему не представится такая возможность.

Он медленно пошел забрать свою старую рубашку, которую со всеми предосторожностями положил на край биде, перед тем как влезть в ванну, потом подсел к секретеру.

Взял ручку с эмблемой отеля, большой лист бумаги и стал тщательно переписывать то, что написал в самолете. Иногда он с трудом разбирал строчки. Не так-то просто писать в темноте! Как и его слепой герой, он пальцем придерживал грифель карандаша, чтобы не писать в пустоте. Буквы были крошечными, некоторые местами стерлись, превращая его роман в гигантский текст, испещренный лакунами. Но поскольку он был его автором, то без труда вспоминал эти слова или придумывал новые.

Он спросил себя: что стало с его первым слушателем, собакой из багажного отсека? Вернувшись в свое убежище, когда самолет приземлился, Аджаташатру так и не увидел лицо, вернее, морду своего компаньона по путешествию. Животное и представить себе не могло, что присутствовало при последних часах существования факира Аджаташатру и при первых – Аджаташатру-писателя.

Сидя в первых рядах в отсеке самолета, оно стало свидетелем самого грандиозного трюка – трансформации человека.

Раджастанец посмотрел в окно. Солнце исчезало за деревьями парка. Время прошло очень быстро. Он положил ручку и поднялся. Продолжит потом. Главное, он не хотел опоздать на свое первое галантное свидание.

* * *

Гюставу Палурду достаточно было взглянуть на шикарную одежду, брошенную кучей на пол рядом с багажным конвейером, чтобы понять, что человек, которого он разыскивает, опорожнил чемодан и спрятался там. В это время индус уже должен был находиться где-то на взлетной полосе, готовый к погрузке в самолет, направлявшийся в Италию.

Цыган мог попросить другого цыгана, Тома Круза-Хесуса Кортеса и так далее, отвезти его к самолету. Там он обследовал бы отсеки и проткнул бы своим перочинным ножом «Опинель», с рукояткой из слоновой кости, все сумки, в которых могло поместиться длинное сухопарое тело его заклятого врага, узловатого, как дерево.

Но он ничего этого не сделал. У него возникла идея получше.

Не все отсеки были герметичны и отапливались, все зависело от модели самолета. Поэтому была большая вероятность, что во время полета индиец превратится в красивый кусок льда. Сотрудник багажной службы подтвердил, что на высоте тридцати шести тысяч футов (то есть почти одиннадцати километров), на которой летают пассажирские лайнеры, температура достигает минус 56,5 градуса. И в целях экономии отсеки не отапливаются, это объясняет, почему чемоданы часто бывают холодными, когда их кладут на карусель.

Если отсек не герметизирован, тогда вообще можно не волноваться. Голова вора разлетится на куски в своей чалме, как только самолет начнет взлетать.

Однако Гюстав был парнем предусмотрительным. В случае, если обокравший его индиец выживет (отчаянных беженцев из Африки или Южной Америки находили заледеневшими, но живыми, спрятавшимися в шасси), он организует ему небольшую группу по приему в Риме. Его кузен Джино, парикмахер по профессии, уже несколько лет живет в итальянской столице.

Но сначала нужно узнать, куда именно направляется чемодан, в котором спрятался индиец, ведь Рим – широкая арена действий. Тогда он решил, что будет разумным поручить это расследование верной союзнице, своей супруге. В самом деле, как это тонко подметил молодой испанский сотрудник багажной службы, обнаружив выброшенные вещи, кажется, они принадлежат кому-то знаменитому, или богатому, или и то и другое вместе. Впрочем, жена Гюстава, страстная любительница глянцевых журналов, знала про всех богатых или знаменитых особ, или и то и другое вместе, на планете Земля. Быстрее, чем это можно было бы выразить на языке глухонемых, она направит его к владельцу нарядов, как металлический шарик на ниточке профессора Трифона Турнесоля приводит Тинтина к семи хрустальным шарам. [32]

Шофер такси был весьма доволен результатом трудов, когда принес Мерседес-Шаяне, которая сидела с дочерью в баре, несколько образцов из вороха найденной одежды.

– Матерь Божья! – воскликнула та, рассмотрев черное платье, усеянное блестками. – Это похоже на платье Софи Морсо!

Она узнала вечернее платье с вырезом, в котором знаменитая актриса появилась во время долгожданного прохода по крытой красным ковром лестнице на Каннском фестивале в мае этого года.

Она сняла мерки с помощью большого пальца, натянула материю, как профессиональная портниха, которая рассматривает законченную работу. Да, размер может подойти. А когда муж объяснил ей, где нашел эти потрясающие наряды, она взглянула на него с уверенностью, что эта одежда принадлежит кинозвезде, она может поклясться жизнью дочери, которая в данный момент флиртует с молодым сотрудником багажной службы.

– Эти вещи принадлежат Софи Морсо. Клянусь жизнью дочери, КОТОРАЯ В ДАННЫЙ МОМЕНТ ФЛИРТУЕТ С МОЛОДЫМ СОТРУДНИКОМ БАГАЖНОЙ СЛУЖБЫ! Тсс!

Продолжая присвистывать, женщина взмахнула в воздухе рукой, будто распугивала мух или прогоняла девиц, любезничающих с парнями на глазах у матери.

– Хорошо-хорошо, – сказал Гюстав, потирая пальцы, унизанные золотыми перстнями. – Теперь, Том Круз-Хесус, твоя очередь вступать в игру.

– Простите? – рассеянно заметил испанец, услышав свое имя.

Поскольку он работал в авиации, для него не должно было представлять труда проверить, значилась ли французская актриса в списке пассажиров на рейсе в Рим, Фьюмичино. А если так, то несложно будет разведать, в какую фирму такси для пассажиров VIP обращался ее агент. Тогда он узнает, где остановилась актриса, и на этом его работа будет закончена.

– Ты все понял? – спросил Гюстав, отрывая руку красавца-идальго от руки дочери. – Если ты раздобудешь мне эту информацию, получишь вознаграждение, – добавил он, указав кивком на Миранду-Джессику.

– Думаю, проблем не будет, – ответил польщенный и явно заинтересованный парень.

– Хорошо-хорошо. Как только что-то узнаешь, придешь к нам на обед. У нас небольшая квартирка в квартале рыбаков в Барселонете.

Сказав это, цыган взял картонную подставку, на которой стоял стакан с пивом его жены, и написал адрес.

– Hasta luego. [33]

Женщины встали, и Гюстав взял сумку-холодильник.

– Можно мне оставить это себе, Гюс? – спросила Мерседес-Шаяна, указывая на груду одежды.

– Это подарок, куколка моя, – ответил водитель такси, уже представив себе жену в изысканном белье Софи Морсо.

– Ты прелесть, Гюс. Увидишь свою женушку…

Поверх цветастого пеньюара она натянула одно из платьев, что-то наподобие римской тоги розового цвета. В конце концов, теперь ее нижнее белье гармонирует по цвету с босоножками. «Какой класс!» – подумала она. Мерседес-Шаяна уже представляла, как будет разгуливать по пляжу в новых нарядах.

Ее дочь в свою очередь раздумывала, как бы выцыганить у матери эти сексуальные гарнитуры, чтобы очаровать красавца из испанской багажной службы. Она быстро забыла Кевина-Жезю.

Ее муж в свою очередь воображал, как он будет дырявить индийца – как тесто, которое не должно подниматься.

Том Круз-Хесус в свою очередь думал о том, что не должен посрамить первую часть своего имени, участвуя в этой серии фильма «Миссия невыполнима», если хочет «заполучить» красотку-блондинку.

* * *

У Софи Морсо не возникло проблем с приобретением нового вечернего платья. В нем она и предстала в холле гостиницы – серое платье-бюстье и скромная диадема с бриллиантами в каштановых волосах.

Аджаташатру, который быстро освоился в шикарном отеле и пытался что-то понять в итальянской газете, поднял свои глаза цвета кока-колы на юную женщину. Они искрились, как газированная вода, когда ее наливают в стакан.

– Вы ослепительны!

– Спасибо. Вы тоже выглядите неплохо. Без усов гораздо моложе. Кстати, не мешало бы вам выстирать чалму, она грязновата.

– Я никогда не снимаю чалму, даже перед дамой, – сказал индиец с видом английского денди.

Но подумал, что, наверное, следует ее постирать, прежде чем встретиться когда-нибудь с Мари. Никогда не знаешь, может быть, все француженки думают одинаково, а ему не хотелось произвести плохое впечатление на ту, что заставляла его сердце плясать в ритме мелодии для фильма, снятого в Болливуде.

В этот момент какой-то европеец, несколько полноватый, одетый в просторный костюм из белого льна, придававший ему диковатый вид, что-то среднее между гуру – лидером секты и санитаром «скорой помощи», вошел в холл и приблизился к Софи Морсо.

– Быстрее, Софи, мы опоздаем! – приказал он на языке, которого индиец не понял, но все же определил как французский.

– Эрве, позволь представить тебе моего друга Аджаташатру Кауравы. Ajatashatru, let me introduce you to Hervé, my manager. [34]

Индиец поклонился, потом пожал руку вновь прибывшего. Огромная, влажная и вялая пятерня.

–  Лошадь-аж-тпру-корова?– повторил толстяк-француз, спрашивая себя, какие безумные родители могли наградить чадо таким именем. Хорошенькие шуточки!

Потом взял под руку молодую красотку и потащил к выходу, не обращая особого внимания на индийца.

– Аджаташатру поедет с нами! – воскликнула актриса, сообразив, что ее агент не включил его в свои планы.

– Софи, это важный ужин. Нам нужно выбить роль в новом фильме Бекассини.

–  Нам, то есть мне, – поправила Софи Морсо.

Если бы у Аджаташатру вместо глаз были лазеры, то килограммы жира французского агента были бы сожжены на месте быстрее, чем на диете Вейт Вотчерс.

Индусу, французский которого ограничивался несколькими словами, услышанными по индийскому телевидению по случаю Рождества, то есть «туалетная вода для мужчин», «туалетная вода для женщин» или «новые духи Кристиан Диор», не нужно было лезть в словарь, чтобы понять, что он стал причиной разногласий между его покровительницей и ее агентом. Смутившись, он догнал их и сказал по-английски:

– Не беспокойтесь из-за меня, я останусь вечером в гостинице. К тому же я совершенно выдохся после этого путешествия в чемодане. Я ведь не спал прошлую ночь.

Эрве, немного говоривший на языке Шекспира, не понял, что имеет в виду мужчина, упоминая путешествие в чемодане, наверняка это английское выражение, но ему оно ничего не говорило, особенно потому, что исходило от типа по имени Лошадь-аж-тпру-корова. Он отвел Софи в сторону и спросил, кто такой этот индиец и откуда он взялся. На первый вопрос актриса ответила, что ее друг раджастанец, гениальный писатель, которого преследуют на родине. На второй, что взялся он из чемодана «Вюиттон», но хватит разговоров, все равно Эрве ничего не поймет в этой истории.

Таким образом, агент был вынужден согласиться на то, что новый друг Софи будет сопровождать их. Или он поедет, или она вернется в номер и потому упустит вполне реальный контракт, который упускать нельзя. Он по опыту знал, что спорить с капризными звездами бесполезно.

Таким образом, к 20.30 такси привезло их к внушительному каменному зданию, уступившему натиску плюща и бессчетного числа цветов, бело-красная вывеска гласила «Il Gondoliere». [35]Это был итальянский ресторан, но какой ресторан в Италии таковым не был?

Эрве назвал метрдотелю имя Эмили Жоли, [36]тот покачал головой, словно это был пароль, известный только посвященным, и проводил их к роскошному столу в тихом уголке в глубине зала.

Пять минут спустя к столу подошли двое эксцентричных мужчин. Аджаташатру понял, что одного из них, того, что повыше, звали Мик Джеггер-Лекультр, [37]что-то вроде рокера с неимоверным количеством часов на обоих запястьях. Второго, похоже его агента, толстого коротышку с влажными и вялыми руками, звали Стив. Индиец по очереди посмотрел на Эрве и на вновь прибывшего, спрашивая себя, все ли менеджеры звезд штампуются по одному трафарету.

– Софи, какая честь! – сказал высокий рокер, запечатлев на руке актрисы нежнейший поцелуй.

Его изысканные манеры никак не соответствовали внешности. Рваные джинсы, пирсинг, волосы, покрашенные в красный цвет, застиранный зеленый пиджак. Что-то среднее между клоуном и факиром.

Когда он повернулся к индийцу, француженка представила его как своего нового друга.

– Великолепно! – воскликнул экстравагантный кинорежиссер. – А как вы познакомились?

– Ну, я нашла его в своем чемодане, только и всего.

Все засмеялись.

– Надеюсь, вы не родились в чемодане, господин Антраша?

– Я из Раджастана.

Над столом пронесся вздох восхищения.

– Действительно интересно! А чем вы занимаетесь в этой жизни? – спросил агент Мика Джеггера-Лекультра.

Аджаташатру подмывало произнести, как обычно, слово «факир», но теперь он уже этим в жизни не занимался.

– Я писатель.

– Аджаташатру не такой писатель, как все остальные, – добавила Софи Морсо. – Он пишет романы на рубашках.

– Неужели? Как оригинально! – бросил кинорежиссер, которому нравились такие же экстравагантные люди, как он сам. – А ваши рубашки опубликованы?

Индиец улыбнулся:

– На самом деле я только начинаю.

– Ну разве это не замечательно? Так поднимем же бокалы за блестящую карьеру, которая открывается перед вами.

Все подняли бокалы с шампанским. Аджаташатру – с водой.

– А у вас есть издатель?

– Хм… Нет.

– Ведь это можно организовать, правда, Эрве? – предложила Софи Морсо, трепеща ресницами, чтобы очаровать своего агента.

Тот отреагировал сперва сдержанно, но, подумав минуту, наконец, как обычно, уступил просьбе своей красотки:

– Хорошо-хорошо! Я знаю кое-кого в издательстве «Скандал». Передайте мне рукопись завтра утром, и я ее им перешлю.

– Супер! – воскликнула Софи, подпрыгнув на стуле, как девочка, получившая то, чего хотела.

Остаток ужина прошел без особых происшествий, если не считать подписания важного контракта. Одни взяли шоколадные профитроли, другие – тирамису, а новоявленному писателю подлили шампанского. Короче говоря, вот каким образом Аджаташатру Кауравы Пател, для остальных смертных известный по кличке Корова, факир, переквалифицировавшийся в писателя, вступил в новую светскую жизнь и стал свидетелем подписания одного из крупнейших контрактов в истории кинематографии. А поскольку себя не переделать и всегда трудно за несколько секунд стереть прошлую жизнь, построенную на трюках и уловках, наш герой не смог противостоять соблазну и поразил и испугал присутствующих, когда между десертом и кофе согнул взглядом ложку и воткнул себе в глаз зубочистку.

* * *

Завернувшись в роскошные простыни из чистого льна, Аджаташатру плакал теперь как ребенок. Ну вот, на него напала депрессия, которой он так боялся. Это должно было случиться сегодня или завтра. Он оказался втянутым в сомнительное путешествие, конца которому не видно, вдали от дома и близких, и как будто одного этого было мало, к нему привязался еще какой-то злопамятный убийца и появлялся всякий раз, когда события принимали хороший оборот.

Слишком много для одного факира!

Он поднял глаза к потолку. Через шторы пробивалась полоска света, выхватывая из темноты стену напротив, на которой висела картина Хесуса Капилла в золоченой раме. Сельский пейзаж. Двое крестьян в одежде прошлого века, похоже, предавались раздумьям перед стогом сена.

Индиец позавидовал безмятежности двух стариков. Их присутствие успокаивало. Несмотря на несовпадение во времени, ему очень хотелось бы оказаться там, молча постоять рядом с ними, не двигаясь. Созерцать всю жизнь стог сена и больше не испытывать этого страха, возникающего где-то в животе. Он знал, что цыган никогда не станет искать его на этом поле. А если, увы, такое случится, то друг-крестьянин защитит его своими огромными вилами.

Аджаташатру вытер глаза уголком простыни. Несколько минут спустя, успокоенный силой искусства, рыданиями и усталостью, он дал Шиве увлечь себя в его объятия.

* * *

На следующее утро Аджаташатру в холодном поту проснулся, как от толчка, около 9.30. Ему снился страшный сон, в котором его кузен Джамлидануп, превратившись в помидор-черри, поджаривался на огне, нанизанный на шампур. Вокруг плясали и играли на гитарах жизнерадостные цыгане. Джамлидануп кричал от боли, но это никого не волновало. Казалось, один Аджаташатру видел страдания своего кузена, но, поскольку сам был нанизан на тот же шампур в виде коровы (священной), ничем не мог тому помочь.

Индиец протер глаза. Он возблагодарил Будду за то, что оказался в роскошном номере итальянского отеля, а не в салате из помидоров, который собирались сожрать прожорливые цыгане. Он вспомнил, что накануне должен был прилететь в Нью-Дели, но ничего не сообщил Джамлиданупу. Тот, наверное, все еще ждет его в аэропорту, взбешенный или взволнованный. Когда он вернется домой, он сам, наверное, смазанный оливковым маслом и чесноком, попадет на этот шампур, который видел во сне, а вокруг огня будут плясать индийцы. И эта мысль вовсе не вдохновляла писателя, даже несмотря на его предыдущую бытность факиром.

Аджаташатру набрал номер оператора и попросил соединить его с Сиринг, это был единственный телефон, который он помнил. Его кузен много раз менял номер своего мобильного, и индиец не счел необходимым всякий раз заучивать его наизусть.

Раздалось несколько гудков, и в трубке зазвучал голос старой дамы. Она зарыдала, едва поняла, что речь идет о ее малютке Адже. Она так волновалась! Что же с ним случилось?

– Вчера твой… кузен ждал тебя… всю ночь, – бормотала она, не переставая плакать. – Он все вверх дном перевернул, чтобы узнать, что с тобой произошло. В аэропорту проверили список пассажиров твоего рейса… сказали, что ты в самолет не садился. Почему, мой мальчик, ты остался… в Париже? С тобой все в порядке?

Она всегда разговаривала с ним как с ребенком, ее ребенком, что ж, так бывает, когда хотят избавиться от комплекса бездетности.

– Сиринг, дорогая, я уже не в Париже. Я в Риме.

– В Риме? – воскликнула старая дама и тут же перестала всхлипывать.

– Это долгая история. Передай Джамлиданупу, что у меня все нормально, что я стал порядочным человеком, писателем. Я скоро вернусь.

Последние слова совсем сбили с толку старую индианку. Порядочным человеком, писателем? О чем это он? Аджаташатру всегда был порядочным мальчиком, насколько она знала. Помимо всего прочего, он был наделен сверхъестественными способностями и поэтому с детства рос особым, непохожим на других. Она вдруг подумала, что, видимо, он утратил свой дар и этим можно было бы объяснить его внезапное и нелепое преображение. Писатель? А почему не танцор фокстрота или не жокей?

– Не волнуйся, – повторил индиец, не понимая, что, произнося эти слова, он еще больше пугает старую даму.

Потом, высказав еще несколько успокоительных слов, он попрощался. Не кладя трубки, он снова позвонил оператору и попросил, чтобы его попробовали соединить с французским номером, с которым он пытался связаться накануне. Раздалось несколько гудков, и в трубке зазвучал чудесный голос Мари:

– Аджаташатру? Это ты?

Если бы в английском существовали «ты» и «вы», Мари сейчас склонилась бы к первому.

– Да, это я.

Молчание на том конце провода продолжалось несколько секунд. Значит, она его помнит.

– Ты еще в Париже?

– Нет, я в Риме.

Кажется, ответ ее удивил. Для нее существовало только два места, где в эту минуту мог находиться раджастанец, Париж или Киш-о-йогурт, его деревня в Индии.

– В Риме?

– Профессиональная необходимость, – бросил Аджаташатру так, словно произносил эту фразу всю свою жизнь. – Я позвонил сказать тебе, что…

Он колебался как подросток, который впервые говорит с девочкой по телефону. Его сердце сперва стучало в ритме рэпа, потом перешло к ритму техно и наконец – к Вивальди.

– Я бы хотел приехать в Париж, чтобы снова увидеть тебя.

Стрела Купидона угодила прямо в сердце Мари. Мужчина произносил каждое слово с такой нежностью, что у нее заблестели глаза. Она покраснела, испытывая облегчение оттого, что по телефону этого не видно. Разом помолодела. «Снова увидеть тебя», – повторила она. Может быть, это идиотизм, но уже очень давно никто не говорил ей таких нежных, милых слов. Парнишки, с которыми она встречалась по вечерам, никогда не выражали желания снова увидеть ее. И к тому же они не были такими нежными, такими милыми. Это были животные без сдерживающих центров, которые хотели ее только для того, чтобы снизить избыток юношеского тестостерона.

– Мне понравилось, как мы разговаривали, смеялись, мне понравились твои глаза, – подытожил он нежно. – Я закончу кое-какие дела в Риме и приеду. До скорого, – добавил он, смутившись.

И Мари вдруг поняла, что в сорок лет можно влюбиться в незнакомца, встреченного в кафетерии ИКЕА. Наверное, это было не слишком разумно, но как приятно! Во всяком случае, никогда нельзя терять надежду. Одна таблетка под названием Аджаташатру стоила всех антидепрессантов в мире. Она повесила трубку, охваченная пламенем лихорадки.

* * *

Аджаташатру положил трубку.

Он понял, что когда несколько минут назад просил оператора соединить его с Францией, то понятия не имел, что именно он скажет Мари. Что у него все в порядке, что он о ней думает. Что еще? Он точно выполнял обещание, которое дал себе в багажном отсеке самолета. Позвонить ей, если выживет. Вот и все. У него был не слишком большой опыт телефонных разговоров, а еще меньше с женщинами.

Но вместо него заговорило его сердце. «Я закончу кое-какие дела в Риме и приеду», – услышал он свои слова. Куда? В Париж? Когда, а главное – как? Он сам этого не знал. Снова пустые обещания! Опять вранье!

Как поехать в Париж? Неплохая шутка. «Я закончу кое-какие дела в Риме и приеду», – сказал он самым естественным голосом, будто у него были деньги, чтобы позволить себе такую роскошь. Строит планы, как богатый, а у самого-то в кармане нет ни одной индийской рупии. Только красивый фирменный бежевый костюм.

Он представил себе, как в своем красивом костюме прячется за ящиками с картошкой и каждый раз, как грузовик замедляет ход, у него в животе вспыхивает страх. Должен быть какой-то другой способ.

Ладно, подумаем об этом позже.

Он отогнал от себя эти мысли, вытянулся на кровати и включил спортивный канал.

Мари тоже положила трубку, как мы уже сказали, охваченная пламенем любовной лихорадки, – эта фраза мало что значит, но имеет очень действенную литературно-метафорическую силу, как, например, аллитерация [38] «л», которую нельзя не учитывать.

Несколько мгновений она молча смотрела на стену.

– Все в порядке, Мари?

Женщина обернулась к красивому двадцатипятилетнему адонису, которого подцепила несколько часов назад в отделе йогуртов в местном супермаркете. Он лежал на ее кровати с сигаретой в зубах, сосредоточенно нахмурив брови, точь-в-точь имитируя Джеймса Дина после любовной сцены.

– Иди домой, Франк.

– Бенжамен, – поправил молодой человек.

– Иди домой, Бенжамен.

Должно быть, он привык, что завоеванные им женщины выкидывают его из своих постелей, потому что встал, безропотно оделся, не выпуская сигареты изо рта и нахмурив брови.

Оставшись наконец одна, Мари сорвала с кровати грязное белье и бросила его в корзину. Иногда она испытывала отвращение. Как она могла снова совершить ошибку? Наверняка от одиночества, от желания нравиться. Но эти малолетки, которыми она иногда любила поживиться, даже мизинца Аджи не стоили. Он-то настоящий мужчина! Дикарь с проколотыми губами. Усач со взглядом цвета кока-колы и матовой кожей. Рядом с ним кажешься себе девчонкой. Никогда еще не чувствовала себя такой защищенной, как тогда, в кафетерии ИКЕА. Хотя, возможно, я вцепилась в прогнившую ветку. Может быть, все это только иллюзия, химера… Ну и что? А если мне хочется в это верить. Он ни на кого не похож. Вероятно, у нас больше точек соприкосновения, чем кажется на первый взгляд.

Ладно, подумаем об этом позже.

Она отогнала от себя эти мысли, вытянулась на кровати и включила спортивный канал.

* * *

В полдень Аджаташатру спустился в бюро обслуживания. Вернувшись из ресторана накануне вечером, он поднялся в свой номер и закончил переписывать рукопись, чтобы, не откладывая, отдать ее Эрве. В это время француз уже должен был встретиться с издателем, который на этой неделе находился в Риме.

Софи Морсо ждала его, читая французскую книгу, названия которой Аджаташатру не понял, поскольку в нем не было слов туалетная вода, мужчина, женщина, новые духи, Кристиан Диор,но зато там были другие слова: Зимним утром на дороге заунывно воют кроликинекой Анжелики Дютуа Деламэзон. Почувствовав его присутствие, молодая женщина подняла глаза и заложила закладку из красивой плотной красной бумаги там, где прервала чтение.

– Изменение программы, Аджа. Обедаем вместе чуть позже. Представитель издательства «Скандал» хочет встретиться с тобой.

– Это когда?

– Прямо сейчас, – ответила актриса, указывая своим изящным пальцем туда, где находится бар.

Там Эрве в компании какого-то мужчины дегустировал коктейль.

– Расскажешь мне потом, – сказала она, широко улыбаясь.

Смущаясь, писатель проделал несколько метров, отделявших его от этих двоих. Почему издатель захотел так быстро увидеть его? Успел ли он прочитать рукопись?

– Великий Ажан-да-Шартр! – объявил Эрве, вставая.

–  Жорж-шантан-бартр?– спросил второй, крепко пожимая руку. – Какое красивое имя!

– Меня зовут Аджаташатру, но, если сложно, можете называть меня Марсель.

– Я Жерар Франсуа, это типичное французское имя, – продолжил издатель на прекрасном английском. – Очень банально звучит по сравнению с вашим… Итак, я прочел ваш роман, вернее, вашу новеллу, поскольку для романа это слишком коротко. Говорят, что вы написали ее на рубашке. Надо было перейти на брюки… Как бы то ни было, мне очень понравилось.

Трое мужчин сели. Жерар Франсуа не был похож ни на кого из агентов, которых до сих пор встречал Аджаташатру. Скорее, был их полной противоположностью. Во-первых, он не был толстым, и, во-вторых, руки у него не были влажными. Это был высокий человек атлетического сложения. Красивые голубые глаза озаряли его красивое загорелое, как у инструктора по лыжам, лицо. На нем был элегантный фирменный костюм и галстук, несмотря на жару. Внешность лыжного тренера и имя эстрадного французского певца хорошо дополняли друг друга.

– Единственное, однако, что меня огорчает, – это конец. Измените его, – добавил он тоном человека, привыкшего отдавать приказы и вызывать уважение к себе. – Я знаю похожую историю, но она произошла в больнице.

Красивых людей уважать легче, чем невзрачных, подумал индиец. От них исходит какая-то природная привлекательность. Они вызывают восхищение и зависть. Что-то наподобие манипуляций, гипноза, только безо всяких фокусов. Их слушаешь, потому что рядом с ними сам себе кажешься совсем ничтожным.

– Забавно, – добавил Эрве, который не смог устоять и прочел рукопись, прежде чем передать ее издателю. – Я тоже знаю похожую историю, но она произошла в монастыре.

– Перенести действие в шри-ланкийскую совершенно неизвестную тюрьму, с этим я соглашусь, но переделайте финал, прошу вас. Потому что уже с третьей страницы ждешь того момента, когда станет известно, что окно выходит на стену. А всего их четыре… Времени на напряженное ожидание, на саспенс почти не остается!

Аджаташатру понял, что история, которая родилась в его мозгу, уже посетила кого-то другого, до него. Он почувствовал то, что испытал человек, изобретший проволоку для резки масла, когда неожиданно увидел проволоку для резки глины, изобретенную за много сотен тысяч лет до него.

– Придумайте другой драматический финал! – любезно предложил Эрве, огорченный озадаченным выражением лица начинающего писателя. – Ну не знаю, например, пусть в конце станет известно, что на самом деле слепой вовсе не слепой. Или что он не в тюрьме, что все это ему приснилось.

– Ну это слишком затасканно, – сказал издатель, – слишком банально. Нужен финал, которого никто не ждет. Но я уверен, что наш автор придумает что-то необыкновенное. Не правда ли, Ажур-табу-шатру? В конце концов, его крестная – не последний человек… Ах, Софи, Софи… Давайте перейдем к делу, может быть, это вас вдохновит?

С этими словами он достал несколько листков бумаги:

– Мы сейчас подпишем контракт, и вы получите аванс, чтобы работать в нормальных условиях. Заставьте нас мечтать, мсье Ужин-туши-тру. Я правильно произнес ваше имя?

– Аванс? – спросил Аджаташатру, которому было совершенно наплевать, как тот произносит его имя, кстати, совершенно неправильно.

– Да, деньги, чтобы покрыть ваши расходы, пока вы не закончите книгу, аванс от продаж, – объяснил красавец. – У вас есть счет в банке?

– Хм, нет.

– Я так и думал. Поэтому взял на себя смелость и предвосхитил события.

Жестом фокусника он выложил на стол черный чемоданчик.

– Хорошо, обсудим ваш гонорар. Пятьдесят тысяч евро вас устроит? – произнес мужчина, уверенный в себе, с самодовольной улыбкой, похлопывая своими изящными загорелыми пальцами по черному чемоданчику.

– Пятьдесят тысяч… – повторил Аджаташатру с сомнением в голосе.

Улыбка красавца-идальго погасла.

– Что? Думаете, этого недостаточно? Хорошо. Пусть будет семьдесят тысяч.

Индиец ничего не сказал.

– С вами нелегко иметь дело, мсье Жуть-да-перрон! Девяносто тысяч?

И снова многообещающий новичок не выявил никакой реакции.

– Скажите-ка, дружище, вы считаете, что вы новый Марк Леви?

Лицо бывшего факира озарилось.

–  Марк Левит, фокусник?

– Да, фокусник, он превращает страницы в золото. Ну ладно, сто тысяч, это мое последнее слово.

– О’кей, – сказал Аджаташатру невозмутимо.

На загорелом лице издателя заиграла победоносная улыбка.

– Спасибо, может быть, все-таки выкажете какую-то радость?! Аванс сто тысяч евро для начинающего писателя… ну пусть даже с задатками гения, который пишет на своих рубашках, но все же новичок… думаю, это немало. Короче, я знал, что на сто тысяч вы согласитесь. Поэтому вы найдете эту сумму, ни евро больше, ни евро меньше, в этом чемоданчике, который я заранее приготовил.

На самом деле эта игра могла бы продолжаться дольше, поскольку наш раскаявшийся факир не имел ни малейшего представления о том, что представляет собой такая сумма, – этим и объясняется отсутствие у него реакции.

Через минуту, казалось, он отреагировал, и на его лице заиграла широкая улыбка. Этого наверняка достаточно, чтобы купить билет на самолет до Парижа. А если останется еще немного денег, то и огромный букет цветов для Мари.

Мужчина протянул ему контракт. И хотя тот был составлен по-английски, Аджаташатру подмахнул его не читая, представив себе, как он явится перед француженкой с букетом в руках. Сюрприз!

– Я рад, что вы пришли к согласию, – сказал Эрве. – Лошадь-и-груз, вам остается переработать финал книги. Что касается денег, тут их много. Не открывайте чемодан здесь, сделайте это у себя в номере, один. На улицах и в гостиницах Рима небезопасно. Нужно положить деньги в банк. Мы займемся этим днем, если вы не против.

Двое мужчин поднялись и ушли. Оставшись в одиночестве, индиец тоже поднялся, держа в руках дипломат, и украдкой подошел к бюро обслуживания. За стойкой висело панно, на котором высвечивался сегодняшний биржевой курс обмена валют всего мира. Этим утром 1 евро стоил ровно 67,8280 индийской рупии.

Подсчитать труда не составило.

– Шесть миллионов семьсот восемьдесят две тысячи восемьсот рупий! – выдохнул Аджаташатру на своем родном языке, не веря своим глазам. Черт побери!

На такую сумму он мог купить не только билет на самолет Рим—Париж и огромный букет, но сам самолет с экипажем и весь цветочный магазин. У него в наличии было гораздо больше денег, чем он мог бы заработать за десять реинкарнаций.

Он крепко прижал чемоданчик и бросился к лифту мимо удивленной красавицы Софи, ждавшей его, чтобы вместе пойти обедать.

* * *

Вот уже несколько минут Аджаташатру Кауравы Пател ходил взад-вперед по комнате, как пес, который хочет где-то улечься. Индиец же не мог решить, куда спрятать такое количество денег. Будучи сам вором, он знал, что нет такого места в мире, которое нельзя было бы найти, а уж тем паче номер в итальянском отеле: потенциальному грабителю потребуется не больше пяти минут, чтобы отыскать чемоданчик, набитый купюрами, и скрыться вместе с ним.

Тогда он решил, что самым разумным будет не отпускать его от себя ни на шаг, хотя сами чемоданы ходить не умеют, а безопаснее всего будет прикрепить его к запястью.

Войдя в комнату, он быстро взглянул на содержимое дипломата, чтобы убедиться, что все это правда, что он не стал жертвой жуликов и его не обманули. Нет. Дипломат был туго набит пачками красивых сиреневых банкнот. Настоящие банкноты в 500 евро, напечатанные с обеих сторон, именно так!

«Хорошо, а что мне теперь делать?» – спросил он себя. Не будет же он таскать всюду за собой этот чемоданчик? Софи ждала его, чтобы идти обедать. Наверное, разумнее попросить ее подняться сюда и пообедать в номере? Да, так будет вернее.

Он снял трубку, позвонил администратору и попросил передать красивой девушке, которая читает книгу в холле, чтобы та поднялась в номер 605.

Через десять секунд в дверь постучали.

Вот это оперативность!

– Мужской парикмахер! Hairdresser! – выкрикнул гнусавый голос за дверью.

Если красавица-актриса неожиданно не подхватила насморк или не стала подрабатывать парикмахером, то это явно была не она.

– Sorry?

Аджаташатру не знал местных нравов, но ему показалось странным, чтобы в отеле, даже такого класса, кричали в коридоре, предлагая клиентам парикмахерские услуги. А потом, все кажется странным и подозрительным, если при тебе чемоданчик, в котором сто тысяч евро.

– Спасибо, не нужно.

– Тогда вы должны, по крайней мере, расписаться, что я у вас был.

Расписаться? Это выглядело серьезно. Да и стоит ли бояться какого-то парикмахера?

– Где расписаться? – спросил доверчиво индиец, открывая дверь.

– Где расписаться кровью? – поправил его невысокий человек со смуглым лицом.

Сказав это, незнакомец выставил вперед ногу, чтобы не дать двери закрыться, и вытащил из кармана своих дешевых брюк с застроченными складками автоматический нож. Парикмахеры теперь не то что раньше.

– Очень жаль, но с этим я завязал, – с иронией сказал экс-факир, показывая свои предплечья, покрытые шрамами.

Но ему стало не по себе.

– У меня сообщение от Густаво, – продолжал мужчина по-английски с сильным итальянским акцентом.

Его лицо, необычная внешность и манера одеваться напоминали водителя французского такси.

–  Пустого?Такого не знаю. Меня зовут Кауравы.

Кажется, эта реплика не пришлась итальянцу по вкусу, он двинулся вперед, сжимая в кулаке нож. Аджаташатру резко отскочил назад, уклонившись от удара, но это позволило нападавшему ворваться в комнату. Вспомнив о последней схватке в Барселоне, а точнее, об ударе прямо в лицо сумкой-холодильником, индиец решил действовать так же и двинул чемоданчиком, который держал в руке, по носу итальянца, так сказать, завершил обмен любезностями. Тот с грохотом со всего размаху впилился лицом в дверцы шкафа, стоявшего в коридоре.

Путь был свободен. Но всего на несколько секунд, ровно на столько, сколько потребуется цыгану, чтобы прийти в себя. Тогда Аджаташатру воспользовался этим и выскочил из номера. Он бросился к пожарной лестнице и понесся, перепрыгивая через ступеньки, словно за ним гнался злодей, жаждущий превратить его в решето, что, впрочем, было недалеко от правды.

Затем он оказался в холле на уровне бюро обслуживания, проигнорировал последний курс индийской рупии и со всех ног помчался к выходу, пробежав, и даже не заметив этого, мимо красавицы Софи, которая все еще ждала его, чтобы пойти обедать.

* * *

А в эту минуту потрясенная Софи Морсо наблюдала, как Аджаташатру мчится сломя голову из отеля с чемоданчиком в руке. Поскольку Эрве недавно сообщил ей прекрасную новость об авансе в сто тысяч евро, она предположила, что ее новый друг уносит ноги вместе с чемоданчиком. А это подействовало на нее как полновесная пощечина. Ее понятия о дружбе и доверии сильно пошатнулись. Как он мог так поступить? Она его подобрала, приютила, приодела, уделила ему свое внимание и время. Одним взмахом ресниц нашла ему издателя.

Она вздохнула. На самом деле этот человек – просто безбилетный пассажир, воришка, живущий мелкими кражами. Чего она ждала? Гони природу в дверь, а она влезет через окно со скоростью священной коровы. Она чувствовала себя преданной, брошенной, как использованный бумажный платок, и дала себе слово быть бдительной, когда из чемодана «Вюиттон» появится очередной индиец. Все кончено. Она в ярости бросила на пол книгу «Зимним утром на дороге заунывно воют кролики»Анжелики Дютуа Деламэзон и заперлась в своем номере.

А в эту минуту Жерар Франсуа пробирался на своем скутере среди жутких римских пробок. В его багажнике лежал контракт, подписанный этим странным писателем. Он уже представлял себе его бестселлер на полках самых крупных книжных магазинов, переведенный на тридцать два языка, и среди них на аяпанеко, древний мексиканский диалект, на котором говорят только два человека в мире, правда оба они не умеют читать.

А в эту минуту Аджаташатру бежал по направлению к парку, который увидел из окна гостиницы. Впервые в жизни он бежал так быстро. А также впервые – с чемоданчиком, в котором лежало сто тысяч евро.

А в эту минуту Эрве поднялся к себе в номер и допивал последний глоток виски из крошечной бутылочки, которую достал из мини-бара. Он пил, чтобы забыться, но это не помогало. Он вспомнил руки Жерара Франсуа, его загорелую кожу, пухлые влажные губы. Ну почему самые красивые из его друзей, как на подбор, гетеросексуальны, хороши собой, а главное – друзья?

А в эту минуту слегка оглушенный Джино мчался с ножом наперевес по лестницам отеля, догоняя индийца, который обокрал и высмеял его кузена, а теперь собирается проделать то же самое с ним.

А в эту минуту Аджаташатру еще бежал.

А в эту минуту капитан Аден Фик (кто это такой?), стоя за штурвалом, вел свое торговое судно под ливийским флагом вдоль итальянского побережья мимо Лидо ди Остия, радуясь, что после трехмесячного плавания возвращается домой.

А в эту минуту Гюстав Палурд, лакомясь вкуснейшей курицей в чесноке, pollastre a l’ast, обсуждал с отцом молодого сотрудника багажной службы аэропорта Барселоны свадьбу, которая соединит их детей и, соответственно, их семьи.

А в эту минуту Миранда-Джессика Палурд, в недалеком будущем Миранда-Джессика Том Круз-Хесус Палурд Кортес Сантамария, положила на тарелку кусочек куриной ножки и плотоядно облизывала пальцы, не отрывая глаз от будущего мужа, сидящего напротив.

А в эту минуту Мерседес-Шаяна Палурд, проливая скупые слезы, решила отдать дочери для первой брачной ночи шикарное белье Софи Морсо.

А в эту минуту Том Круз-Хесус Кортес Сантамария погрузился в созерцание будущей супруги, которая плотоядно облизывала пальцы, поедая куриную ножку. Если бы он был индусом, он сразу же понял бы, в какое животное он хотел бы реинкарнироваться.

А в эту минуту Аджаташатру все еще бежал.

* * *

На санскрите Аджаташатру означает тот, чей враг еще не родился.Но теперь он перестал оправдывать свое имя, наживая себе врагов.

Когда индиец оторвал глаза от каменистой дорожки в парке виллы Боргезе, то увидел, что находится посредине лужайки округлой формы.

Он посмотрел налево, потом направо. На самом деле, его загнали в угол. Но на этом гонка еще не закончилась. В нескольких метрах поодаль, используя открытое пространство, итальянцы установили большой воздушный шар. Это был монгольфьер синего цвета, украшенный классическим золотым орнаментом. Под ним тысячами тонких тросов, словно золотыми нитями, крепилась привязанная к земле корзина-гондола, легонько раскачиваясь на ветру. По правде сказать, Аджаташатру впервые воочию увидел такое сооружение. Хотя он смотрел фильм Пять недель на воздушном шарепо одноименному роману Жюля Верна.

Поднятый на несколько десятков метров над землей монгольфьер давал возможность туристам за скромную плату в пять евро полюбоваться с воздуха панорамой столицы древних римлян.

К счастью, корзина еще находилась на земле, и несколько туристов терпеливо стояли рядом в ожидании посадки. Внутри никого не было, гид продавал билеты.

Аджаташатру оглянулся. Прямо на него бежал цыган. Он спрятал нож, чтобы не вызывать подозрений, но индиец не сомневался, что как только тот настигнет его, то без колебаний вытащит свое оружие и на глазах у всех проткнет его как куклу-вуду. Эта перспектива привлекла бы нашего экс-факира, окажись он на одном из своих надувательских выступлений, но без автоматического складного ножа и нескольких сообщников сцена странным образом теряла весь свой интерес.

Ни секунды не раздумывая, раджастанец прыгнул в металлическую гондолу.

Гид увидел его и закричал: «Эй!»

Туристы увидели его и воскликнули: «Ой!»

Джино увидел его и крикнул: «Ай!»

Аджаташатру был прав. Не обращая внимания на свидетелей, итальянский цыган выхватил из кармана нож и, держа перед собой, приготовился нанести последний удар. Только решетка отделяла теперь лезвие от живота индийца. Задыхаясь, тот закрыл глаза и наклонился вперед, руки на коленях, чтобы отдышаться. На этом путешествие заканчивается, подумал он. Последнее, что предстало перед его мысленным взором, – картина, украшавшая стену его номера в отеле. Он мечтал только о спокойствии и безмятежности и удивился, что в новой жизни хотел бы превратиться в стог сена на мирном поле.

* * *

Когда Аджаташатру открыл глаза, он понял, что еще жив и что перевоплощение в стог сена не состоялось. Он закрыл глаза в тот момент, когда противник метнул нож лезвием вперед по направлению к его желудку. Но индус инстинктивно подался назад, наткнулся на препятствие и растянулся плашмя на холодном дне корзины.

Несколько секунд он оставался в этой позиции, полагая, что горизонтальное положение гораздо лучше вертикального, – лицом к убийце, готовым за сто евро отправить его на тот свет, а может быть, и проткнуть чемоданчик, в котором лежало сто тысяч евро. Уже второй раз за два дня он прикидывался мертвым, это начинало входить в привычку, стало настоящей военной стратегией.

Итак, когда прошло какое-то время, но ни цыган, ни гид, ни туристы не залезали в корзину, Аджаташатру выпрямился, перешел в сидячее положение и замер от удивления. Он увидел, что наткнулся на огромный контейнер-холодильник, что на полу были и другие предметы: ручка, открывающая люк, и желтые баллоны, в которых наверняка находится запас газа.

Индиец осторожно встал на колени и с опаской бросил взгляд через решетку. Наемный убийца, а также гид и туристы исчезли. Исчезло все – деревья, окаймлявшие лужайку парка, сам парк, дома, отель, Рим, Земля. Абсолютно все. Вокруг гондолы, насколько хватало глаз, простирались обои пастельного цвета, украшенные белыми пятнышками. Небо.

Монгольфьер сорвался с привязи и впервые за всю свою туристскую карьеру, обретя свободу, поднялся в воздух, навсегда покинув земную твердь.

Писатель слегка наклонился вперед. Под ним болталась веревка, ею несколько минут назад летательный аппарат крепился к земле, но кто-то, озорства ради, перерезал ее ножом. Индиец не умер, но разве легче оттого, что он оказался в бескрайнем небе, отданный на волю дьявольской машине, управлять которой не умел? А может быть, он просто отсрочил неминуемую и гораздо более страшную участь – смерть от бесчисленных ножевых ран на твердой земле?

Водитель парижского такси не был гуманистом и не желал своему врагу быстрой смерти. Наверняка он велел своему подручному обречь его на долгую, мучительную гибель. А тот, увидев воздушный шар, придумал самую изощренную пытку.

Аджаташатру повезло, что он не страдал головокружениями и не боялся высоты. Но когда проплывавшие внизу крыши домов уменьшились до размера игрушечных, а туристы выглядели как муравьи в сандалиях, было от чего запаниковать даже самому стойкому дзен-буддисту.

Если бы не было ветра, монгольфьер завис бы над лужайкой парка виллы Боргезе. Но вместо этого, уносимый порывами Эола, он медленно, но верно двигался в неизвестном направлении. Теперь он поднялся на высоту ста пятидесяти метров, и с этого расстояния были видны окраины города, поля, окружавшие Рим, и серебряные отсветы вдалеке. Именно в сторону этих перламутровых бликов и плыл шар со скоростью пятнадцать километров в час. Скоро Рим остался лишь воспоминанием, крошечной точкой на горизонте. «Еще один город, который мне не удастся посетить», – подумал Аджаташатру.

Над головой индийца, словно разверстый рот осьминога, открывалось содержимое полотняного купола. В фильме Пять недель на воздушном шареон видел, что время от времени нужно манипулировать клапаном горелки, чтобы подавать пламя или газ внутрь шара. Здесь действует принцип горячего воздуха, который поднимается, потому что он легче холодного, и поднимает за собой шар. Он стал искать горелку, нашел и привел в действие. Огромное пламя, как разъяренный дракон, вырвалось из резервуара и исчезло в темноте глубокого зева.

Как и два века назад, современные монгольфьеры не управляются. Они скользят по воле ветра. Аэронавт знает, откуда будет взлетать, но ему никогда не бывает известно, куда он приземлится. В этом вся прелесть путешествий на воздушном шаре.

Хотя средняя продолжительность полета не превышает шестидесяти минут, автономность силовой станции зависит от количества потребляемого газа, и технически полет может длиться два-три часа и даже дольше. Поскольку за час монгольфьер преодолевает в среднем от десяти до двадцати километров, Аджаташатру потребовалось не более трех часов, чтобы достичь Средиземного моря, – потом шар замедлился и стал неотвратимо падать в направлении синей морской пучины.

Экс-факир никак не мог побороть судьбу. Он мог только присутствовать при неминуемом снижении к устрашающей водной поверхности. Ну вот, теперь он погибнет. Утонет, потому что так и не научился плавать. Да, впрочем, ему это умение и не пригодилось бы. С каждой секундой берег удалялся все дальше и дальше. Он бы неловко проделал несколько движений брассом, а потом наверняка камнем пошел бы на дно.

Значит, здесь закончится его путешествие. Столько усилий, и все впустую.

Эта красивая синяя поверхность, такая безобидная с виду, была его линией финиша. Но красивая синяя поверхность потом превратится в красную цвета пума, а потом уже в кроваво-красную. Синдром монгольфьера, который замедляет полет и падает в воду, оказался страшнее синдрома грузовика, который замедляет ход и останавливается.

Он взял себя в руки и стал искать спасательный жилет, но не нашел: воздушный шар был рассчитан только на подъем и спуск в определенной точке над Римом. В контейнере-холодильнике, о который он споткнулся, было несколько банок воды, бесполезных в таких условиях. Он попробовал открыть люк на дне корзины, но чуть не потерял сознание, когда понял, что его ноги повисли в пустоте. Он закрыл его и, отказавшись от борьбы, стал ждать.

Он ждал, когда гондола опустится на поверхность воды и начнет погружаться. Вокруг него простиралось бескрайнее море. Через несколько минут он окажется под водой, запертый в металлической клетке. Через несколько минут он умрет. Аджаташатру Кауравы Пател исчезнет с лица земли. Это будет его последний фокус с исчезновением. Он взглянул на огромную синюю поверхность. На ней же должна быть какая-то жизнь. Рыбаки, мореплаватели-одиночки, пилоты, у которых отказал мотор, закоченевшие от холода беженцы на первых подвернувшихся им кораблях, сотни нелегалов из Черной Африки, о которых рассказывал в грузовике Вуираж, – многие из них ежегодно исчезают между Ливией и итальянским побережьем, так и не добравшись до земли обетованной, их единственная вина – то, что они родились на неправильной стороне Средиземного моря. Ну что ж, он умрет, как и они, под толщей холодной воды. Еще одна жертва изголодавшегося убийцы.

Тогда он понял, что, если он умрет сейчас, мир будет помнить о нем как о мошеннике, воре, эгоисте, человеке, всю свою жизнь обиравшем других и ничего не дававшем взамен. А готов ли он предстать на Страшном суде с таким грузом на совести? Ваше резюме оставляет желать лучшего, скажет ему Будда, потирая свои длинные мочки ушей.

Нет, умирать нельзя. По крайней мере, не сейчас.

Не раньше, чем он сможет кому-то помочь. Не раньше, чем покажет другим, самому себе, что он изменился.

А потом, есть Мари. Он не может умереть, не узнав, что такое любовь. Это было бы несерьезно.

За несколько минут в его памяти всплыл весь разговор с француженкой, как кадры, снятые ускоренной съемкой, потом он увидел своего двоюродного брата, свою приемную мать, все прекрасные минуты, проведенные с ними, потом менее приятные: голод, насилие, мужчин, которые склонились над ним, обвиняя в том, чего он не совершал, их влажные руки, вцепившиеся в него, эти змеи, которые его жалили. Перед ним пронеслась вся его жизнь. Короткая, насыщенная, но совершенно зряшная жизнь. Нет, он не мог достойно предстать пред Буддой в таком виде. Тот наверняка реинкарнирует его в помидор-черри, нанизанный на шампур. Ничего похожего на умиротворенность стога сена в поле.

Но что делать, чтобы не погибнуть? Дело приняло плохой оборот. Он оказался пленником в ловушке, которая с каждой минутой все надежнее запирала его. Аджаташатру встал на колени в гондоле, уже наполнявшейся водой, и прижал к груди чемоданчик. Этот чемоданчик с деньгами теперь уже ему не пригодится. И впрямь, пословица «Не в деньгах счастье»подтвердила свою правоту.

* * *

Капитан Аден Фик никогда не видел с капитанского мостика такой огромный синий буй, как сейчас, да еще так далеко от берега. Поскольку он был человеком просвещенным и прагматичным, то пришел к заключению, что это вовсе не буй.

Но что тогда?

Метеорологический шар, упавший с неба? Гриб с фантастического острова из комикса про Тинтина? Монгольфьер с индийцем на борту, прижимающим к груди чемоданчик, в котором лежит сто тысяч евро?

Во всяком случае, что-то странное и небывалое, и у него не было на этот счет никаких предположений. Может быть, это ловушка, которую подставили ему пираты? Он запустил моторы, чтобы его торговое судно шло на полной скорости.

Аден взял бинокль и стал рассматривать НПО (неопознанный плавающий объект). И тут же узнал монгольфьер. Но там, где должна была находиться гондола, была лишь непрозрачная водная поверхность. Корзина, казалось, полностью погрузилась в воду вместе со всеми пассажирами.

Отбросив гипотезу о пиратах, капитан позвал одного из офицеров и приказал спустить шлюпку с двумя членами экипажа, чтобы провести разведку. Действовать нужно было быстро. Аден предпочитал поднимать на борт живых, а не трупы. С живого всегда можно было что-то взять. Мертвые не имеют никакой ценности.

Приказ был исполнен.

Двадцать минут спустя моряки вернулись на корабль в сопровождении высокого индийца в белой чалме, худого и узловатого, как засохшее дерево, в данном случае – мокрое. Одной рукой он придерживал изотермическое спасательное одеяло, накинутое ему на плечи, а в другой держал черный дипломат, который, казалось, не хотел выпускать.

– Я капитан этого судна, – гордо объявил Аден Фик по-английски, испытывая облегчение, что перед ним живой человек, с которого он, вероятно, сможет что-то получить. – Как повезло, что мы оказались в этом месте в нужное время. Что с вами произошло?

Аджаташатру тоже представился и рассказал, что участвовал в соревновании монгольфьеров в районе Рима, но поднялся опасный встречный ветер и отнес его в сторону моря. У него закончился запас газа, и оставалось только сесть на воду. Он бы утонул, если бы не появились матросы, посланные капитаном.

– В таком случае добро пожаловать на «Мальвиль». Полагаю, что больше всего на свете вы хотели бы вернуться в Рим, к обычной жизни, – продолжал моряк, косясь на загадочный чемоданчик спасенного. – Но поскольку у нас очень плотный график, я не могу пристать к берегу. У вас есть выбор – либо вернуться вплавь, что непросто с чемоданчиком в руке, либо остаться с нами и оказаться в пункте назначения, господин Этаж-сотрут-корова-падло. Но в этом случае придется заплатить, понимаете? Жизнь имеет цену… в отличие от смерти.

Последние слова заставили Аджаташатру содрогнуться. В какое новое осиное гнездо он опять угодил? Наверное, лучше было утонуть, когда предоставлялась такая возможность.

– А куда именно мы плывем? – спросил он, стараясь не выдать своего страха.

Но становилось слышно, как стучит чемоданчик в его трясущейся руке. Можно подумать – бразильский ударник на карнавале в Рио.

Капитан указал на красно-черно-зеленую нашивку на своей рубашке:

– В Ливию, конечно! А теперь скажите мне, что у вас там, в этом хорошеньком чемоданчике?

L

Ливия

Когда назавтра в 14 часов «Мальвиль» стоял на якоре в порту Триполи, Аджаташатру спустился на понтонный мост, ведущий на сушу, облегченный на пятнадцать тысяч евро, но испытывая при этом явное моральное облегчение.

Вынужденная переправа обошлась ему недешево. Но могло быть гораздо хуже. На корабле он полностью зависел от настроения ливийцев. В конце концов, капитан мог забрать все его деньги, прежде чем выкинуть (разумеется, его, не их) за борт, и концы в воду. В результате он еще легко отделался.

Ливия переживала невиданный период потрясений, поэтому все жаждали денег, даже капитаны торгового флота, и главным образом именно они, поскольку промышляли перевозом нелегальных иммигрантов из районов южнее Сахары или откуда-то еще, направлявшихся в Италию, чтобы заработать на хлеб с маслом. Бывало, что, когда появлялся итальянский патруль, матросы выбрасывали беженцев в воду, не важно, умели те плавать или нет. Поэтому итальянцы были обязаны оказать им помощь и переправить на берег, в то время как преступники безнаказанно отправлялись назад в Ливию, ничуть не испытывая неловкости при подготовке следующего рейса по перевозке нелегалов.

Через девять месяцев после низвержения (во всех смыслах слова, поскольку он умер) полковника Каддафи силами НАТО страна по-прежнему находилась во власти чудовищного насилия, постоянно нарушались права мужчин и женщин. Нужно было понять этих несчастных людей. Когда им предоставилась возможность спасти в открытом море индийца и его чемодан, где лежало сто тысяч евро, они не позволили ускользнуть ни тому ни другому. Нужно было способствовать росту благосостояния ливийских граждан, которые сейчас переживали один из самых темных периодов своей истории.

Тогда вы спросите, как удалось нашему индийцу спасти свою шкуру всего за пятнадцать тысяч евро, когда в его дипломате лежала целая сотня?

Когда с помощью капсул с красителями, искусно спрятанных в ладони, умеешь превращать воду в вино, когда простым взглядом или осторожным прикосновением умеешь сгибать вилки из термоплавкого металла, когда умеешь втыкать шампур в фальшивый язык, который держишь между зубами, то точно так же, применив немного смекалки, можно выйти невредимым из всех испытаний и прочих гадюшников, куда попадаешь по недосмотру.

Таким образом, когда капитан с пистолетом в руке любезно попросил Аджаташатру открыть дипломат, потерпевший кораблекрушение (шарокрушение) не нашелся что сказать и подчинился.

Розовато-сиреневое сияние, в цвет купюры в 500 евро, озарило лицо ливийца, как пирата, нашедшего сокровище.

– Что-то сомневаюсь, что вы упали в море во время безобидного короткого полета на воздушном шаре, господин Ко-Рву-Пудель. Скорее всего, вы пытались удрать от кого-то. Может быть, от полиции? Ограбили банк?

– Не заводитесь, это фальшивые деньги, – перебил его Аджаташатру убедительным тоном. Он перестал дрожать и, казалось, снова владел ситуацией, поскольку у него возникла одна идея.

– Уж слишком они выглядят настоящими для фальшивых! – возразил капитан, который не так-то легко уступал более искушенным жуликам, чем он сам.

– Потому что это прекрасная подделка. Они сделаны, чтобы показывать фокусы, и не стоят ломаного гроша, слово факира!

Сказав это, Аджаташатру вынул из кармана пятидесятицентовую монетку и подбросил в воздух.

– Решка, – заявил он.

И монетка, соответственно, упала решкой на его ладонь.

– Так, опять решка, – сказал индиец, второй раз бросая монетку.

И снова он выиграл пари.

– Я знаю этот трюк, – сказал моряк самодовольно, – все зависит от того, как ее кидаешь.

– Мысль хорошая, – заметил Аджаташатру, показывая, что обе стороны монетки выглядят совершенно одинаково, – но неправильная! Часто фокус пытаются объяснить талантами иллюзиониста, а весь секрет в материале… Попробуем еще раз?

Индиец не стал дожидаться ответа капитана. Он снова порылся в кармане брюк и вытащил зеленую купюру в сто евро. Несколько раз повертел в руке и показал сначала одну сторону, затем другую.

– Ну и что? – спросил ливанец, которому надоело это импровизированное представление.

– Что вы видите?

– Банкноту в сто евро.

– Правильно! Ничего странного?

– Да абсолютно ничего. По крайней мере, на первый взгляд. Вы все время переворачиваете ее, как омлет на сковородке.

– И снова ошиблись! – опять заметил Аджаташатру, глядя на него большими глазами цвета кока-колы.

Капитан даже подскочил.

– В противоположность тому, что я вам только что утверждал, иногда недостаточно одного поддельного материала, чтобы у зрителя создалась иллюзия. Тут фокусник должен приложить весь свой талант.

Сказав это, он медленно продемонстрировал лицевую сторону банкноты, а потом оборотную – абсолютно чистую.

– Эта купюра напечатана только с одной стороны! Невероятно! – забормотал моряк, который не мог поверить своим глазам.

– Ловкость рук – только результат тренировки, – продолжал факир-писатель, переворачивая банкноту легким движением пальцев, теперь рисунок находился на той стороне, которая секунду назад была чистой.

– Непостижимо! Как вам это удается?

– Что касается чемоданчика, это тоже трюк, – продолжал фокусник, не слушая собеседника. – Вам кажется, что он полон денег, просто ломится от них. Но, увы, все это, помимо уважения, которое я испытываю к вооруженному человеку, целящемуся в меня из пистолета, только ваше воображение.

Аджаташатру вытащил из пачки сиреневую купюру, повернул к себе, держа кончиками пальцев за верхние уголки, словно желая полюбоваться на свет филигранной печатью, потом стал методично складывать ее – сначала в два раза, потом в четыре, в восемь и так далее, до тех пор, пока по размеру она стала не больше ногтя. Тогда он подул на обе руки, и купюра исчезла. Он вытащил вторую, повторил то же самое, и так три раза подряд.

– Видите, этих купюр не существует, – добавил Аджаташатру, воздев руки к небу, чтобы три сложенные банкноты из левого рукава провалились внутрь рубашки. – Это волшебные деньги. Особый трюк!

– Не понимаю, – признался капитан, который уже попался на крючок.

– Все очень просто. Эти деньги выпечены из муки без дрожжей и сахара, на сто процентов экологически чистые, – соврал факир. – Тот же принцип, что просвиры у католических священников, если хотите. Они тают в моих руках, более теплых, чем воздух, и бесследно исчезают.

– Это блеф!

– Поэтому, несмотря на то что кажется, будто я владею целым состоянием, я не могу заплатить вам за свое пребывание на корабле, капитан, поскольку эти деньги – только приманка, иллюзия. И в дополнение – лакомство.

* * *

К великому несчастью Аджаташатру, капитан Аден Фик был большим гурманом. Три тысячи лиловых банкнот – вот во что в результате обошлось потерпевшему крушение плавание по Средиземному морю, точнее, три пачки, то есть пятнадцать тысяч евро. К тому же, если бы факир не прибегнул к своему легендарному красноречию и не стал бы проповедовать достоинства сбалансированной диеты и ужасающе повышенную калорийность бездрожжевого хлеба, ему пришлось бы распрощаться со всем содержимым чемодана.

Поэтому, едва «Мальвиль» встал на якорь в порту Триполи, что произошло на следующий день в 14 часов, Аджаташатру со всех ног сбежал по трапу, ведущему на причал, с дипломатом в руке, и улизнул, затерявшись в толпе. Он представил себе гримасы ливийца, когда тот станет жевать деньги, но они не будут таять на языке, а главное, выражение его лица, когда поймет, что они настоящие и что он позволил увести из-под носа чемодан, набитый под завязку.

Индиец очутился на берегу среди целой палитры новых запахов и красок, что напомнило ему, насколько он одинок. На мгновение он почувствовал ностальгию по своей земле, по родственникам, по своим каждодневным привычкам. Эти полные неизвестности дни уже начинали тяготить его.

В этой части света у людей были такие же смуглые лица, как и в его стране. Но они не носили ни чалмы, ни усов, что, впрочем, их молодило. Также здесь было много негров, похожих на Вуиража, с глазами, полными надежд. Они, казалось, поджидали отплытия парохода в столь желанную для них Европу, которую Аджаташатру так легко покинул. Вокруг медленно расхаживал патруль, покуривая контрабандные сигареты, – люди в штатском или в военной форме, но все с ручными пулеметами, как напоминание о том, что вы оказались на неправильной стороне Средиземного моря.

В своем шикарном костюме, явно не соответствующем местному дресс-коду, состоящему, как правило, из халата и сандалий, Аджаташатру старался не слишком привлекать к себе внимание. За последние сутки ему уже угрожали сумкой-холодильником, ножом и пистолетом, и орудия устрашения явно шли по нарастанию. Если не принять мер предосторожности, то скоро ему предстоит общаться с дулом старого заржавевшего пулемета. Итак, корова (священная) превратилась на какое-то время в робкую белую мышку, пробиравшуюся вместе со своим богатством в размере восьмидесяти пяти тысяч евро туда, где, как она полагала, находится выход из порта.

Добравшись до поста охраны, индийская мышка беспомощно наблюдала, как мальчишка-африканец подвергся рэкету со стороны двух до зубов вооруженных военных. Один из них поставил иностранца лицом к стене, а другой небрежно обшаривал карманы, не выпуская изо рта сигареты. Они забрали у него несколько банкнот – все, что у того было, и паспорт. На черном рынке они выручат за него хорошие деньги. Потом военные сплюнули на землю и, весело смеясь, вернулись в свою будку.

Негр, лишившись удостоверения личности и тех немногих денег, на которые он мог добраться до Италии, сполз по стене, как обескровленная жертва, которая не держится на ногах. Когда он осел на пыльную землю, то зажал голову между колен, чтобы спрятаться от этого ада.

У Аджаташатру пробежал мороз по коже. Если бы он не был таким заметным в своем прикиде как у банкира, почти как Великая Китайская стена в программе «Google» «Планета Земля», то встал бы на колени рядом с несчастным малым и помог бы ему подняться. Но важнее было больше не привлекать к тому внимания. Да, он встал бы на колени, рассказал бы об Италии и Франции, сказал бы, что путешествие того стоит. Что у него есть похожие на него друзья, которые в это время, наверное, трясутся в грузовике, идущем в Англию, карманы у них набиты шоколадным печеньем, купленным во французском супермаркете, где всего в изобилии, кажется, оно так и льнет к рукам, если у вас есть такая малость, как несколько банкнот, напечатанных с обеих сторон. Что он должен держаться, что земля обетованная там, по ту сторону моря, в нескольких часах полета на воздушном шаре. Что там есть люди, которые помогут ему. Что «далекий прекрасный край» – как коробка шоколада и что попасть там в полицию маловероятно. А потом, там не бьют палками, как в его деревне. Повсюду есть добрые люди.

Но также он хотел бы сказать ему, что жизнь стоит слишком дорого, чтобы играть с ней, и что нет смысла добраться до Европы трупом – утонуть в море, задохнуться в крохотном тайнике в пикапе или отравиться ядовитыми газами в автоцистерне с горючим. Аджаташатру вспомнил историю, которую рассказал ему Вуираж, о десяти китайцах, которых полиция нашла в автобусе, в тайнике площадью два квадратных метра, сделанном в потолке с двойным дном. На всех были пеленки для недержания мочи. А эритрейцы дошли до того, что сами вызвали полицию по мобильникам, потому что задыхались в грузовике, где их запер проводник. Ведь для проводников, пользовавшихся беззащитностью клиентов, цена от этого не менялась. Она колебалась от двух до десяти тысяч евро, в зависимости от границы, которую надо было перейти. А поскольку платили им за результат, а результат – это когда мигрант прибывает в место назначения, то не важно, как он туда доберется – целым и невредимым, или по частям, или окажется в «далеком прекрасном краю» в больничной палате. В лучшем случае.

Аджаташатру вспомнил, что он чувствовал, когда падал в море на своем монгольфьере, – это был страх умереть в одиночестве, когда никто о тебе не узнает, страх, что его никогда не найдут, что одной волной его смоет с лица земли раз и навсегда. А потом, у мальчишки-африканца наверняка есть семья, которая где-то ждет его, на этом берегу, на этом континенте. Он не мог умереть. Не должен.

Да, индиец хотел все это ему сказать, но не шелохнулся. Вокруг него опять кишела толпа, как спешащие по делам муравьи. Он взглянул на будку. Солдаты продолжали ржать в своем стеклянном аквариуме. И если они пока не обчистили его, то это сделает капитан корабля, когда сойдет на берег, разъяренный, с ненавистью в глазах и жаждой денег, и даст его описание всем наемным солдатам, суетившимся в порту, только Будде известно, сколько их на самом деле. Здесь нельзя больше оставаться!

Аджаташатру достал банкноту в 500 евро, которую держал в кармане, и направился прямо к выходу. Проходя, он задел молодого африканца и уронил деньги рядом с ним, бросив себе под нос: «Желаю удачи», чего подросток наверняка не расслышал.

Ну вот, он кому-то помог. Первому из людей. И это оказалось так удивительно просто.

Поступив таким образом, он почувствовал, как его тело наполнилось ощущением блаженства. В его груди появилось какое-то легкое облачко, оно растекалось до самых кончиков пальцев. Скоро облачко накрыло его целиком, И Аджаташатру показалось, что он оторвался от пыльной земли порта Триполи и взмыл вверх на огромном мягком кресле. Это было лучшее воспарение за всю его карьеру факира. И это был пятый удар электрошока, поразивший его сердце после начала этого приключения.

Он действительно взлетел бы в ливийское небо над барьерами и колючей проволокой, опоясывающей порт, если бы в эту минуту к нему не обратился громкий голос за его спиной. Он подскочил и всей своей тяжестью грохнулся на землю.

* * *

Прошло несколько секунд, прежде чем он отреагировал. За его спиной снова зазвучал голос:

– Эй!

Все, пропал, подумал индиец, капитан послал своих подручных. И сердце в его груди забилось, как барабан. Что делать? Обернуться как ни в чем не бывало? Не обращать внимания на голос и броситься бежать как сумасшедший к выходу? Тогда его быстро схватят.

– Эй, Аджа!

Сначала индиец решил, что ослышался.

– Черт побери!

Аджаташатру медленно повернул голову. Кто это так хорошо знает его имя?

– Не бойся, Аджа, это я.

Тут писатель узнал этот глухой голос, который впервые услышал через толстые стенки шкафа в трясущемся грузовике. Этот ужасный голос, который рассказал ему все свои секреты и при этом ни разу не дрогнул.

Это был он.

Вуираж.

У Аджаташатру почти навернулись слезы. Губы приоткрылись в широкой улыбке, и мужчины бросились обнимать друг друга.

С одной стороны, индиец был счастлив, что встретил своего друга, что появилось наконец знакомое лицо в этой части света, где все было для него чужим. Но с другой стороны, если Вуираж был здесь, в порту Триполи, это означало, что он не в Испании, не во Франции, что не спешит пересечь границу Великобритании, как предполагал. И от этого стало грустно.

– Вот это да, Аджаташатру, ловко же ты умеешь появляться, когда тебя не ждут! – воскликнул огромный негр, разомкнув объятия и хлопая его по плечу.

– Мир тесен, он мог бы уместиться на носовом платке из индийского шелка.

– Похоже, дела у тебя идут неплохо, – продолжал Вуираж, указывая на новый костюм индийца и его чемоданчик. – Ты похож на богатого индийского промышленника. Откуда ты?

Аджаташатру указал на «Мальвиль».

– Этот пароход пришел из Италии! – бросил суданец в недоумении. – Кажется, ты плыл не в ту сторону.

Экс-факир объяснил ему в третий раз в своей жизни, что он не беженец, как они, и не стремился оказаться в Англии.

– Послушай, – продолжал он под скептическим взглядом африканца, – я обещал тебе в грузовике, что все объясню. По известным причинам я не смог рассказать тебе свою историю. Но теперь, спасибо судьбе, наши пути снова встретились. Кажется, наступило время.

– Мактуб, – сказал тот, – это было предначертано.

* * *

Сидя перед кружками с теплым пивом в убогом баре неподалеку от порта, спрятавшись от военных и гудящего городского хаоса, мужчины завели откровенный разговор.

После того как они распрощались в Барселоне, Вуираж, который теперь путешествовал в одиночку, вернулся назад, насколько позволяло соглашение о международном повторном принятии. Его переправляли из страны в страну, словно государства сговорились перебрасываться гранатой с выдернутой чекой. Сперва Алжир, потом Тунис и наконец Ливия. Странновато, если учесть, что он не собирался двигаться по этому маршруту. Но не важно. Единственное, что имело значение для властей, – это подкинуть эту ядовитую конфету в ближайшую коробку с шоколадом. Можно сказать, что им удалось придумать эту чертову катапульту для иммигрантов.

Суданец ни за что не отступит, поскольку вернуться ни с чем было бы и страшным унижением, и личным провалом, и явным разбазариванием денег, которые собрала его деревня, взяв в долг, для того чтобы он смог уехать. Теперь он собирался снова пересечь Средиземное море, чтобы попасть на маленький итальянский остров Лампедуза. Если думать об этом, становится ужасно обидно. Ведь несколько дней назад он уже ступил на землю обетованную, Англию. Он был там. Если бы полиция не остановила этот проклятый грузовик!

– Но знаешь, бывает и хуже. Когда меня репатриировали, я разговорился с одним китайцем, который сказал мне, что они заплатили астрономические суммы, чтобы добраться в Европу на самолете по фальшивым паспортам прекрасного качества, а когда попали во Францию, должны были работать день и ночь в подпольных цехах в Париже, чтобы расплатиться с проводником. А у китайцев так развито уважение, что они даже не пытались бежать, показать ему кукиш и освободиться. Они потеряли бы тогда лицо, и для них было бы унизительно не вернуть деньги за доставку сюда. Короче, моральные обязательства. И они уселись за свои швейные машины и начали работать. С хорошенькими девушками обращаются иначе. Их запирают в мерзких квартирах и заставляют заниматься проституцией, чтобы оплатить дорогу в обещанный рай, но эта дорога очень скоро приводит прямо в ад.

Так говорил Вуираж, не зная, что молодые африканки разделяют такую же судьбу.

– Видишь, бывает хуже, чем нам, – заключил он. – Белые, черные, желтые, все мы в одной лодке.

– Не знаю, кому хуже, но это не самое страшное зло, Вуираж.

– А ты, Аджаташатру, ты расскажешь мне свою историю?

Индиец отпил глоток теплого пива и, поскольку они не торопились, начал сначала:

– Родился я между десятым и пятнадцатым января тысяча девятьсот семьдесят четвертого года (никто не знает точной даты) в Джайпуре, в Индии. Мать умерла от родов. Жизнь за жизнь. Так часто расплачиваются в бедных семьях. Отец был не в состоянии один растить мальчишку и отправил меня к своей сестре, матери Джамлиданупа, моего любимого кузена (я считаю его своим братом). Моя тетка Фулдава (произносите: Фу! давай!) жила в деревушке Кишанйогур, на границе с Пакистаном, в пустыне Тар. Там я и вырос, в Буддой забытом месте. Но тетка считала меня скорее лишним ртом, чем членом большой семьи, она делала все для того, чтобы мне жилось у них неуютно. Поэтому я всегда околачивался у соседки, Сиринг, которая воспитала меня как родного сына. Это было для нее совсем непросто. Я был непоседливым ребенком, но любознательным и ласковым. Я вырос на сказках, которые она для меня придумывала; я мечтал, что тоже стану писателем или рассказчиком разных историй. В то время мы почти голодали. Не было денег. Мы жили как нидерландцы, нет, как неандертальцы (всегда путаю эти слова). Однажды один англичанин, проезжавший мимо, геолог, изучавший пустыню Тар, единственный, кто интересовался этой кучей песка, что было мне непонятно, показал зажигалку и сказал, что подарит ее в обмен на фелляцию. В то время я не знал, что такое зажигалка. И еще меньше знал про фелляцию. Мне было всего девять лет. До тех пор, пока я не понял, что такое хорошо, а что плохо. Но мной уже достаточно попользовались. Короче, вокруг большого пальца англичанина вспыхнули искорки, и мне это показалось волшебством. Красивое голубое пламя прямо посреди пустыни. Он увидел, что эта вещица меня интересует. «Хочешь, правда?» – спросил он. И так я оказался на четвереньках, между его ногами, он делал что-то странное, чего я не понимал, но был счастлив, что взамен получу эту волшебную вещь. Я отсосал мужику за зажигалку! Представляешь! За эту проклятую зажигалку! Я-то был совсем ребенком. Теперь меня тошнит. Потом, после фелляции, я побежал показывать зажигалку друзьям. Всегда чувствуешь свое превосходство, когда показываешь фокусы. Только потому, что ты один знаешь секрет. И потому, что вызываешь восхищение. На это чувство подсаживаешься как на наркотик, уж поверь мне. Я, дитя пустыни и нищеты, вызываю восхищение, представляешь? Я стал факиром. Да, я мог утереть нос городским парням, а главное, разным умникам! Потому что поймать на крючок проще всего именно умных! Они уверены в себе, поэтому не обращают внимания. Думают, что никто не сможет их обмануть. И всё, попались! Они проигрывают, потому что слишком уверены в себе. Вот дураки – дело другое. Они привыкли, что их всегда держат за идиотов, поэтому, когда имеют дело с вралем, очень внимательны. Они скрупулезно изучают каждое ваше движение. Не отводят взгляда. Ничего не упускают. И в этом случае обмануть их гораздо труднее. Это говорил французский иллюзионист Робер-Уден. И был прав. Короче, подростком я какое-то время жил у уважаемого раджастанского йога. Я всему у него научился. Искусству глотать колоды из пятидесяти двух карт (кстати, я был очень привередливым и ел только карты марки «Бисикль»), ходить босиком по углям и осколкам стекла, протыкать тело кухонными ножами и по приказанию учителя осуществлять высококачественные фелляции. Из этого я заключил, что у взрослых так принято проявлять благодарность. Я глотал книги Робер-Удена, Терстона, Маскелина на эту тему (о магии, не об искусстве фелляции). Я заставлял веревку двигаться в такт моей флейте, карабкался по ней, а потом исчезал в облаке дыма. Моя ловкость заключалась в том, что я будто бы проявлял сверхъестественные способности. В деревне меня считали полубогом. Если бы они только знали! Мое главное достижение заключалось в том, что на самом деле я ни разу не попался. Как бы то ни было, благодаря моей репутации я в двадцать пять лет оказался у золотых ворот резиденции магараджи Легро Сингх Ле, где меня взяли на роль факира-шута. В мои обязанности входило развлекать двор. Любыми средствами. Я жил среди лжи, обмана, подделок. И этот обман быстро обернулся против меня. Понимаешь, я должен был войти в образ, и, поскольку гораздо эффектнее было утверждать, что я питаюсь только шурупами и ржавыми гвоздями, мне не давали другой еды. Я умирал с голоду. Продержался неделю. Однажды, когда я уже не мог больше выдержать, я украл на кухне что-то съестное и съел, прячась от нескромных взглядов. Меня поймали с поличным. Магараджа был оскорблен. Не из-за кражи, а потому, что я солгал. Я питался не болтами, а курятиной и креветками, как все смертные. Короче, я держал его за дурака, а человеку такого ранга с этим трудно смириться. Сначала мне сбрили усы, что было крайне унизительно, потом магараджа велел мне выбирать: либо я буду выступать в школах, обличая кражи и преступления, либо мне отрубят правую руку. «В любом случае факир не боится ни боли, ни смерти», – сказал он мне, широко улыбаясь. Разумеется, я выбрал первое. Чтобы отблагодарить его за право выбора, я самым наивным образом предложил ему фелляцию. Разве у взрослых не принято считать это знаком благодарности? Никто не объяснял мне, что это плохо. Я был еще девственником. Разъярившись, он выгнал меня из дворца пинком под зад. Я это понимаю. Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне стыдно. Оказавшись без гроша, я снова превратился в странствующего жулика. Обманывал всех: соотечественников, туристов – короче, всех, кто попадался мне на пути. Не так давно я внушил односельчанам, что для меня жизненно важно купить кровать новой модели с гвоздями в ИКЕА. И они попались на удочку. Я с тем же успехом мог сообщить им, что отправляюсь на поиски золотого руна. Все в деревне скинулись. Разумеется, я не сплю в кровати с гвоздями. У меня мягкая постель, спрятанная в шкафу в гостиной. Но я подумал, что смогу потом ее продать. Возможно, это была просто прихоть, не знаю. Или я хотел убедиться, насколько эти простофили готовы заплатить за все, что мне хочется получить. Деревня влезла из-за меня в долги, как твоя для тебя, Вуираж. Но в моем случае – я их обманул. Из эгоизма. Я никому не желал помогать. Люди, которых я знаю с детства, давали мне деньги, хотя сами живут впроголодь. И все из желания помочь мне, помочь полубогу, которым я стал. Но это путешествие меня изменило. Я стал другим человеком. Прежде всего, меня потрясла твоя история. Потом другие встречи по воле неожиданных событий, отметившие все мое путешествие, любовь к Мари, я тебе о ней расскажу, дружба с Софи, и о ней я расскажу тебе. А потом восемьдесят пять тысяч евро в этом чемоданчике. Подожди, не смотри на меня так, Вуираж, я тебе все расскажу.

* * *

Подробно изложив Вуиражу все последние события, Аджаташатру залпом заглотил теплое пиво и посмотрел на него в упор глазами цвета кока-колы. Его друг молчал, не зная, что сказать. Рассказ ошеломил его. А что, если желание индийца расплатиться за все очередной трюк, новый об-ман?

Аджаташатру посмотрел на чемодан, потом на своего суданского друга, потом снова на чемодан. Он больше не сомневался. Наконец-то он нашел того, кому нужна помощь. Это было очевидно. Он вспомнил странствия суданца, которые, казалось, никогда не кончатся, так же как и его собственное путешествие.

Он вспомнил ощущение радости, которое испытал, когда дал 500 евро юному иммигранту в порту, облако, которое в нем образовалось и обволокло его воздушной нежностью. Сердце билось, как барабан. Он узнал, что существуют чувства сильнее, чем высокомерное ощущение, что ты хитростью и тайком что-то у кого-то отнял, – это когда ты можешь дать что-то тому, кто нуждается. Юный африканец был его пробой пера, а теперь он будет творить шедевры.

Аджаташатру быстро, с опаской огляделся. Они сидели за столом в тихом уголке бара. Там было, впрочем, только двое посетителей, два морских волка, которые говорили на своем языке и, похоже, рассказывали друг другу о своих приключениях. Они громко чокались, возможно радуясь, что еще существуют, после того как всю жизнь сражались с морской стихией.

Индиец открыл чемоданчик, выхватил пачки, пересчитал и положил перед суданцем:

– Это тебе, Вуираж. Для твоих. Сорок тысяч евро. – И тут же закрыл дипломат. – То, что осталось в чемодане, – это для моих, всех, кого я обманул, унизил, испачкал. Сорок пять тысяч евро, чтобы вернуть себе доброе имя, чтобы дать им еду, возможность нормально жить.

Челюсть Вуиража все больше отвисала. Сперва он не слишком поверил в историю с французским издателем в Риме, в роман, написанный на рубашке, рукопись, аванс, но должен был признать реальное. Иначе где Аджаташатру мог раздобыть столько денег?

– С такой суммой, – пробормотал огромный негр, – мне даже не нужно будет ехать в Англию. Ты понимаешь, Аджа, я могу спокойно вернуться в Судан, домой…

Он произнес это, и в глазах его вспыхнул огонек ностальгии.

– Но я не могу это принять.

Аджаташатру раньше считал, что ощущение блаженства, которое он испытал, совершив добрый поступок, будет пропорционально подаренной сумме. Он ожидал, что оно будет в восемьдесят раз сильнее, чем то, что он почувствовал, когда бросил купюру в 500 евро мальчишке-африканцу, которого так бесчестно обокрали. Но этого не произошло. Считалась не подаренная сумма, а сам жест дарения. Он испытал те же чувства, что и в прошлый раз, с той же силой. Облако оторвало его от стола и подняло к потолку бара. Но последняя фраза Вуиража произвела на Аджаташатру эффект разорвавшейся бомбы, и он снова рухнул на землю.

– Ты должен! Даже речи нет, я не возьму назад эти деньги. Они твои, Вуираж, бери!

– Нет, они твои. Ты их впервые честно заработал, – он подчеркнул последние три слова, – когда написал свою книгу.

– Правильно, если они мои, я волен поступать с ними как хочу.

Аджаташатру даже представить себе не мог, что беженцу будет так трудно принять сорок тысяч евро крупными купюрами.

– Сделай это для меня, Вуираж. Не нужно больше прятаться в корабельных трюмах, в багажниках или грузовиках. Я хочу, чтобы ты стал свободным, а не жил в вечном страхе из-за того, что тебя перебрасывают из страны в страну. Стань снова отцом. Дети ждут тебя.

Вуираж колебался долго, секунды две, потом согласился.

* * *

Банковские купюры, как поросята, естественным образом стремятся спать в таком же положении, что и батарейки ААА в пульте управления телевизором. Один головой вверх, другой – головой вниз, третий – головой вверх, четвертый – головой вниз. Именно так Аджаташатру разложил пачки сиреневых банкнот, оставшихся в его чемоданчике, чтобы заполнить лакуны после того, как он отдал деньги своему другу.

Оба они должны были продолжить свой путь. Один двинулся на север, другой – на юг, но каждый из них навсегда сохранит воспоминания о том, что они пережили вместе. А может быть, однажды им снова удастся встретиться? Мактуб. Может быть, это предначертано? Ведь мир так мал, как носовой платок из индийского шелка.

Индийский писатель сидел на заднем сиденье такси, которое везло его в аэропорт. Предыдущее такси в Париже было своего рода отправной точкой его невероятного приключения. Это же, с гораздо менее удобными сиденьями, но шофером, не стремившимся его убить, завершало эту историю.

Решено. Индиец садится в первый самолет на Париж, встретится там с Мари, согласится пойти пропустить с ней стаканчик или купить в ИКЕА лампы, не станет выдергивать руку, если она начнет ее гладить, и будет проводить вечера, созерцая ее прекрасные загнутые ресницы, которые будут трепетать в такт его сердцу. Он расскажет ей секреты всех фокусов, какие она пожелает, перепишет финал романа, положив голову, закружившуюся от любви, ей на плечо.

В Ливии ему больше нечего было делать. Впрочем, ему вообще там нечего было делать, как дубу, который в один прекрасный день пересадили в пустыню Сахара. А главное – ему больше нечего было делать в Индии. Для нового Аджаташатру Кауравы Патела там не было места. Он сбросил кожу, как кобры, которых он заклинал всю свою жизнь. В Кишанйогуре он оставил свою старую кожу жулика. Он не мог больше туда вернуться и признаться, что до сегодняшнего дня его жизнь была просто маскарадом. Он не сможет уже вернуть людям надежды и иллюзии, которые у них украл. Они ничего не поймут. Да, Аджа вернулся, но он больше не факир, он хочет расстаться с одеждами, похожими на гигантские детские пеленки, – он хочет носить красивые рубашки.

На самом деле у него никогда не было особых способностей. Все, на что он был способен, – это просто выманить у вас деньги. Забрать то немногое, что вы скопили. Он не превращает воду в вино, не излечивает рак, он такой нежный, что не выносит, когда у него берут кровь для анализа, – тогда представьте себе, каково ему воткнуть вилку в язык! Ах, вы уже видели, как он это проделывал? Да, но язык-то был из резины!

Нет, он действительно не мог туда вернуться. Он должен был начать новую жизнь где-то в другом месте, вдали отсюда. Там, где он не рискует встретить ни единого жителя своей деревни. Он позвонит Джамлиданупу и Сиринг, как только приедет, и все им объяснит. Конечно, это будет нелегко, но они поймут. Он пошлет им тридцать пять тысяч евро. Им и всей деревне, чтобы они выбрались из нищеты. И тогда они действительно поймут. А себе он оставит десять тысяч евро, себе и Мари, отныне нужно было думать о них двоих. Это будет их ковер-самолет в новую жизнь.

Честную, нормальную, достойную.

И конечно, в ней будет любовь. Наверняка.

Но когда он приехал в аэропорт Триполи, все планы, которые он мысленно построил, рассыпались как карточный домик. Последний самолет в Руасси-Шарль-де-Голль улетел накануне, а следующий будет только через два дня, а может, и позже – пока взлетную полосу не очистят от занявших ее повстанцев.

В старину индусы-пустынники использовали чалму, чтобы измерить глубину колодца. Впервые за много лет Аджаташатру снял свою, чтобы измерить глубину своего горя.

* * *

На то, чтобы очистить две бетонные взлетные полосы в международном аэропорту Триполи, ушло больше времени, чем предполагалось. Пришлось ждать пять дней. Пять нескончаемых дней, в течение которых Аджаташатру сидел, запершись в гостиничном номере, и выходил только для того, чтобы купить что-то перекусить. Когда ты влюблен, есть не хочется. А еще меньше хочется есть, если ты влюблен и находишься в стране, где идет война. Тогда можно вполне довольствоваться чипсами, конфетами, плитками шоколада. И еще хорошая горячая ванна.

Наверное, вы подумали, что, имея такие деньги, он вполне мог позволить себе лучшие рестораны в ливийской столице. Тогда зачем проводить пять дней, не выходя из аэропорта? Именно потому, что беспорядок, царивший в городе, не пробуждал у иностранца желания разгуливать по улицам с карманами, полными денег, в поисках гастрономического заведения. На улицах почти не было танков, и военные не заставляли иностранцев садиться на огромные рыболовецкие суда, чтобы высаживаться на итальянском побережье, как это было несколько месяцев назад, но Евродиснейлендом это тоже нельзя было назвать… А потом, то, что Аджаташатру Кауравы Пател увидел в порту Триполи, надолго врезалось в его память. Юный африканец, сползающий по стене, плача от бессильной ярости после того, как его ограбили рэкетиры. Нашел ли он деньги? Как использовал их? Где он сейчас? На эти вопросы никогда не будет ответа, но индиец хотел бы думать оптимистически.

После его ежедневных посещений терминала аэропорта стоявший там автомат по продаже сэндвичей постепенно пустел.

Оказавшись оторванным от мира, словно на необитаемом острове, индиец стал вспоминать, что он пережил за последние дни. Свое безумное бегство, приведшее его на эту землю. Эти странные события, сделавшие из него другого человека. Пять ударов электрошока, пережитые им в ходе этой авантюры. Если твоя жизнь не была переполнена событиями, то быстро становишься философом, получив в один прекрасный день сто тысяч евро.

Сначала при виде такой суммы он испытал недоверие, поскольку если жизнь чему-то его научила, то тому, что подарки никогда не валятся с неба просто так, ни за что ни про что. И по крайней мере, что за них не нужно платить фелляциями. Как минимум. В мире полно жуликов, обманщиков, подлецов, таких как он сам. Мир – огромная арена для охоты. Он знал об этом не понаслышке, поскольку сам был хищником.

Но когда он увидел свой номер в Риме, эту предоставленную ему роскошь, за которую никто не требовал ничего взамен, потом эти сиреневые банкноты, полученные за несколько строк, написанных на рубашке, он понял, насколько человек может быть щедрым. Ему оказали доверие. Софи Морсо, актриса и мировая кинозвезда, уделила ему часть своего времени, занялась его делами, помогла ему. Надо будет ее поблагодарить, объяснить причину своего бегства. Он напишет ей длинное письмо, как только окажется в Париже.

И наконец, мир состоит не только из жуликов, обманщиков, подлецов. И его последние встречи научили его, что вместо того, чтобы по-мошеннически отнимать у людей деньги, гораздо полезнее отдавать их и творить вокруг добро. Если бы он услышал эту мысль от кого-то другого, то счел бы ее тошнотворно-приторной, морализаторской и крайне демагогической. Но она была справедливой. Он вспомнил взгляд суданца, которому вручил сорок тысяч евро. Он никогда не забудет его глаз. Ни глаз Мари.

Мари.

Скоро.

Каждый вечер, когда раздавались пулеметные очереди, изрыгавшие где-то рядом смерть, он ложился спать с мыслью о ней. Как только он засыпал, чемодан, который он крепко сжимал в руках, принимал форму узких бедер француженки и погружал его в самые сладостные сновидения.

F

Франция

Накануне своего отъезда Аджаташатру позвонил Мари из телефонной кабины и предупредил о своем приезде в Париж и о своих планах. Сделать ее своей. Никогда не убирать руку, если она будет ее гладить, никогда не отказываться от бокала вина или романтической ночи. Он хотел бы пойти вместе с ней и познакомиться со своими собратьями, которые продают эйфелевы башни и квартиры на Марсовом поле. Он хотел увидеть все вместе с ней.

– Знаешь, самое смешное, что ты ездил в Англию, в Париж, Барселону, Рим, но не видел ни Биг-Бена, ни Эйфелевой башни, ни Саграда Фамилия, ни Колизея, ничего. Ты немного похож на мою подругу Аделину, которая побывала во всех знаменитых столицах, но не дальше аэропорта. Она стюардесса. Хорошо, мы поедем вместе, и я покажу тебе все эти «далекие прекрасные края».

Она использовала выражение Вуиража, и Аджаташатру не мог не задать себе вопрос, где сейчас находится его друг. Во всяком случае, не в грузовике, где-то на пути в Европу. Хватит ли этих денег, чтобы не казалось, что у его детей спрятан мяч в животе, чтобы мухи не впивались в их губы и их страну и чтобы глаза снова светились радостью? Будет ли этих денег достаточно для того, чтобы они думали о чем-то другом, кроме голода?

– Мы уже и так потеряли время, – сказала француженка, отвлекая Аджаташатру от его мыслей.

– Да, – ответил он.

У него горели и глаза, и уши.

Представьте себе, в каком состоянии была Мари, когда положила трубку. Черт возьми, на седьмом небе! Она снова чувствовала себя двадцатилетней. Она натянула кроссовки и побежала покупать ароматизированные свечи, утиное филе и четыре прекрасных желтых яблока.

* * *

Блажен, кто странствовал, подобно Аджаташатру Кауравы Пателу, [39]в шкафу, а потом вернулся, набравшись опыта и мудрости, жить с любимой до конца своих дней…

Остановись! Не спеши, сказал себе индиец, сидя в удобном кресле аэробуса, который летел в Париж. Зная, как тебе везет, самолет могут перенаправить куда угодно. И снова здоро́во! «Я смогу быть спокоен, только когда мы приземлимся в Париже и я заключу Мари в свои объятия». Он бросил взгляд на красивый букет белых маргариток, который положил на соседнее пустовавшее место.

Представив себе, как группа вооруженных до зубов террористов внезапно захватывает самолет, приказывая пилотам изменить курс и лететь в Бейрут или в другом не менее экзотическом направлении такого рода, Аджаташатру бросал быстрые взгляды вокруг, высматривая бородатых мужчин в тюрбанах, с широкими поясами, начиненными динамитом. Но скоро понял, что в этом самолете он был единственным бородатым в чалме. Возможно, так думали о нем сейчас остальные пассажиры.

Если бы они могли знать. Сегодня перед ними был настоящий господин, магараджа, элегантный, в чистенькой чалме – все, чтобы понравиться своей красотке. Богат не только чувствами, но и содержимым чемодана. К тому же он прибывал во Францию через главный вход. Кстати, самолет – довольно неожиданный вид транспорта для человека, который привык в последнее время путешествовать в шкафу ИКЕА, в чемодане «Вюиттон» и на монгольфьере. Он уже не был беженцем поневоле. Проклятие было наконец снято. Если вдуматься, ему повезло. За девять дней он совершил невероятное путешествие – путешествие в свою душу, которое научило его, что другим можно стать только тогда, когда поймешь, что существуют другие.

В тот день, когда он помог мальчику-африканцу и Вуиражу в порту Триполи, он отдал больше, чем за всю свою жизнь. И не только в смысле денег, хотя сорок тысяч евро сами по себе представляют огромную сумму, целое состояние. Он с радостью вспомнил ощущение блаженства, которое дважды охватывало его, мягкое облако, которое вознесло его гораздо выше, чем все специальные приспособления на его представлениях. Теперь он задавал себе вопрос: а кто будет следующим в его списке? Кому из тех, кто испытывает нужду, он поможет?

Стюард объявил, что самолет идет на посадку и каждый должен убедиться, что кресло и откидной столик находятся в вертикальном положении, а электронные приборы выключены.

Аджаташатру выпрямился, сунул ноги в туфли и сам не заметил, как туда упала тоненькая контактная линза, которая приклеилась к его носку, когда он осторожно касался коврового покрытия.

У него было ощущение, что он возвращается домой.

Дом – это Мари.

Он подумал о прекрасном комитете по встрече, ожидавшем его в парижском аэропорту. Его милая француженка. О чем еще можно мечтать?

* * *

А в эту минуту красотка-француженка, в бирюзовом платье и серебряных босоножках, радостно садилась в маленький красный, видавший виды «мерседес» с надписью «Такси Житан» на передних дверцах, откуда раздавались зажигательные звуки гитары группы «Джипси Кингс».

– Аэропорт Шарль-де-Голль. Прибытие. Я встречаю человека, который приземлится через полчаса из Триполи. Это в Ливии. Там сейчас война. Вернее, там была война.

Шофер кивнул, показав, что понял и в дальнейших объяснениях не нуждается. Это был толстяк; седые волосы, росшие на груди, выбивались из воротника черной рубашки. Пухлые пальцы, унизанные золотыми кольцами, крепко держали руль, словно он ждал, что тот в любую минуту может вырваться из его рук.

На приборной доске была прикреплена лицензия с черно-белой фотографией, где было написано, что шофера зовут Гюстав Палурд, что он чистокровный цыган, а его номер 45828.

– А для чего на дверцах букеты? – спросила Мари.

Ехать долго, подумал Гюстав, который уже представлял себе, как было бы хорошо закрыть рот пассажирки на молнию.

– Завтра выдаю дочку замуж, – ответил он с раздражением.

И пальцы отбили соло кастаньет на руле.

– Поздравляю! – воскликнула женщина радостным голосом. – Вы, должно быть, ужасно гордитесь и счастливы.

Шофер мгновение помедлил.

– Да, неплохая партия.

– О, не говорите так, мсье. Уверена, что ваша дочь выходит замуж по любви. Можно только поздравить себя с этим, правда?

– Мадам, у нас, Палурдов, женятся не по любви, а по расчету. Любовь придет потом. Или не придет…

– И вы работаете до последней минуты? – заметила Мари, желая увести разговор от этой щекотливой темы.

– Нужно зарабатывать, чтобы заплатить за новый трейлер, в котором будут жить молодые.

– Понимаю, – ответила француженка, которая ничего не понимала.

Как люди могли жить в походных условиях всю свою жизнь, к тому же добровольно? Она сама ни за что не легла бы спать в маленькую неудобную кровать или даже на диван, поэтому понять это ей было трудно.

– А откуда жених?

– Испанец.

– Откуда именно?

– Из Барселоны, – раздраженно ответил Гюстав и продолжал, предвосхищая ее расспросы: – Он будет жить здесь, под Парижем, в нашей общине. Так мы договорились. Обычно жена следует за мужем, но у Палурдов все решают женщины. И я. Парень из большой цыганской семьи в Барселоне. Я рад, что наши семьи соединятся.

– Смешанный брак, – задумчиво сказала Мари, глядя на дорогу. – Как это здорово. Кстати, человек, которого я встречаю в аэропорту, тоже не француз. Это мой жених. – У нее не было ощущения, что она лжет, только немного торопит события. – Он индиец. Если повезет, то в один прекрасный день у нас тоже будет прекрасный смешанный брак…

И что на нее нашло, почему она об этом подумала? Заговорила? Люди любят исповедоваться первым встречным.

Мари неотрывно смотрела на какую-то воображаемую точку на дороге, где-то между передними сиденьями. Она представляла себя с Аджаташатру, в красивом сари, среди ярких красок и лепестков роз, которыми их осыпают на пути. Настоящая принцесса.

– Индиец… – повторил шофер тоже задумчиво. – Если быть откровенным, мадам, я не слишком люблю индийцев.

Сказав это, Гюстав снял правую руку с руля, чтобы погладить рукоятку из слоновой кости своего складного ножа «Опинель», который не покидал кармана его брюк.

– Знавал я одного, малодостойного, – добавил он. – Просто ворюга. Если наши дорожки снова пересекутся, уж поверьте мне, ему придется пережить неприятные минуты…

– Ну, не нужно обобщать, не все они такие, – сказала Мари, которая не стала добавлять, что то же самое говорят о цыганах. – Мой-то честный человек, знаете? Писатель.

– Писатель? – повторил шофер такси, который никогда ничего не читал, кроме карты парижских улиц.

– Мне будет очень приятно представить его вам. Когда мы приедем в аэропорт, вы подождите, если удобно, тогда мне не нужно будет брать другое такси обратно в Париж, а вы познакомитесь с Аджаташатру. Мне просто не терпится вас познакомить. Вот увидите, вы сразу тогда поменяете свое мнение об индийцах.

– Только об этом и мечтаю, моя милая.

Украшенный цветами «мерседес» быстро катил по шоссе. Медленно садилось солнце, заливая оранжевым светом деревья и здания вокруг.

Шофер такси вдруг стукнул себя по лбу, потом посмотрел на часы:

– На самом деле удачно, что вы едете в аэропорт. Мой кузен Джино прилетает сейчас из Рима. Не думал, что смогу его встретить. Приезжает на свадьбу дочери. Он будет ее причесывать.

Гюстав не добавил, что его кузен – владелец салона «Прически для Рима», но молодые националисты при помощи баллончиков с краской переделали название на вывеске в «Прически для Рома». Эти неучи даже не понимают разницы между цыганами испанского корня и цыганами-рома румынского и болгарского. [40]

– Если вам не помешает, – продолжал водитель, – пока вы будете встречать своего друга, я пойду встречу Джино, а потом подходите к машине. Что скажете? Вы не против, если мой кузен поедет с нами?

– Конечно нет! – воскликнула польщенная Мари. – Напротив! Чем теснее, тем веселее!

Она сама не понимала, как удачно выразилась.

* * *

Глава третья

Когда Деванампия упал, бездыханный, на холодные и влажные плиты тюремного пола, Валид остановил одного из заключенных, проходивших мимо, и узнал, что его друг умер.

Тогда Валид заплакал.(Я проверил, слепые могут плакать.) В ту ночь он выплакал все слезы, скопившиеся у него на сердце. Даже в Афганистане слышны были его рыдания. Он только что потерял друга, единственного друга, и снова вместе с ним лишился зрения. Теперь тюрьма быстро должна была превратиться для него в ад.

Глава четвертая

Когда Валид проснулся днем, возле него стояли трое врачей. Если бы он не был незрячим, то увидел бы, что серые и грязные стены его камеры превратились в ослепительно-белые. Пол был таким чистым, что на нем можно было есть. Расставленное вокруг медицинское оборудование создавало впечатление, что вы не в тюрьме, а в больнице.

Слепой попытался подняться, но чья-то рука помешала ему, и одновременно раздался громкий голос на незнакомом ему языке, он подумал, что это сингальский.

Когда он хотел спросить, что случилось, то почувствовал, что у него в горло засунута трубка, которая не дает ему говорить.

И снова непонятные звуки прозвучали как приказание не двигаться и не делать никаких усилий.

Валид продолжал лежать, не задавая вопросов; его мучила непонятная ситуация, до тех пор пока через несколько часов у его изголовья не появился афганский переводчик.

Теперь мог состояться контакт между врачами и больным.

– Как вас зовут?

– Валид Наджиб.

– Хорошо, – сказал врач, словно проверял то, чего не знал. – Я доктор Деванампия. Вы знаете, где сейчас находитесь?

– Деванампия? – В мертвых глазах Валида вспыхнуло удивление. Он не понимал. Может быть, это просто распространенное имя.

– В тюрьме, – пробормотал он.

– В тюрьме?

Явно, что он ответил неправильно.

– Вы в военном госпитале в Коломбо.

– А что я здесь делаю? – испуганно спросил Валид. – Я болен?

Он вспомнил мгновенную смерть друга, когда они вернулись с прогулки. Выходит, его ждет та же участь?

– Вы единственный, кто выжил после теракта. В самолете, на который вы сели, произошел страшный взрыв. «Боинг-747», летевший в Лондон. Вопреки всему, камикадзе удалось пройти контроль безопасности и пронести на борт мощное взрывное устройство. Когда вас нашли среди обломков, вы были в плачевном состоянии, уж поверьте мне. Вы находились в коме в течение двух месяцев, и мы искренне думали, что для вас все кончено. Но вдруг несколько часов назад вы очнулись. По моему мнению, это чудо. Это одно из самых страшных преступлений века. Двести восемнадцать погибших. Один оставшийся в живых.

Напрасно слепой пытался напрячь память. Он ничего не помнил. Или, скорее, его воспоминания не совпадали с тем, что рассказал доктор, словно до этого он жил одновременно двумя жизнями. Он помнил полицейских, которые арестовали его, едва он пересек полосу контроля. Это была тюрьма в Коломбо, это был Деванампия. Но теперь Валид узнал, что все это лишь плод его воображения, игра ума во время долгой комы. Он также узнал из уст людей, у которых не было никаких подозрений, и уж тем более относительно несчастного слепого, пережившего теракт, что его миссия удалась. Почему он не умер, если взрывное устройство было спрятано в его белой трости, этого понять он не мог. Возможно, ее взял стюард, помогая ему войти в самолет, а потом забыл вернуть. Как бы то ни было, Валид поблагодарил за это свою счастливую звезду и заплакал от радости, показывая этим, что способен плакать.

* * *

– Нет, невозможно, – сказал себе Аджаташатру, – невозможно на этом закончить роман. Нельзя завершить книгу таким ужасным финалом. Преступник не должен восторжествовать. Этот конец оригинальнее, чем предыдущий, но от этого не перестает быть плохим, очень плохим, а главное, аморальным.

Аморальность – новое для него понятие.

Он скомкал три листка бумаги и бросил в металлическую корзину под столом. Писатель-самоучка не знал секретных приемов, как написать хороший рассказ, но в тех немногих книгах, которые он прочел, не считая книг об иллюзионистах, он заметил, что истории, даже самые мрачные и тяжелые, всегда заканчиваются хеппи-эндом, ноткой надежды. Как будто рассказ был длинным темным коридором, а конец – ярким светом.

А может быть, ему так и не удастся переделать финал романа. Возможно, он не заслуживает полученных ста тысяч евро и того доверия, которое ему оказали.

Он не мог понять, как пришла ему в голову эта история о слепом террористе, но это было не похоже на него или, по крайней мере, уже не похоже… Он тоже хотел вселять надежду, возможно из уважения к тем прекрасным людям, которых он встретил во время своего приключения. Мужчины и женщины, белые и черные, Софи, Вуираж и другие, у всех них было что-то общее – большое сердце. А почему бы не рассказать об этом путешествии, которое навсегда изменило его? По крайней мере, это правдивая история, не выдумка. Это ЕГО история. Она превратила его в того, кто он есть сейчас. К тому же ее преимущество – счастливый конец. Он нашел женщину и новую семью, действительно настоящий хеппи-энд. Воистину что-то наподобие света, заливающего тысячами бликов его рассказ после долгого темного тоннеля его жизни.

Он стал размышлять о заглавии, полагая, что именно так начинают роман. «Что ты думаешь о названии Невероятная история факира, запертого в шкафу ИКЕА?» –спросил он себя вслух, словно собачка из багажного отсека самолета, свидетель создания его новой книги, сидела рядом. Он представил себе, как она пролаяла три раза, чтобы подбодрить его.

Это название хорошо подводило итог его истории. Истории Аджаташатру Кауравы Патела, гражданина мира, экс-факира с Востока, нового западного писателя, человека, странным образом открывшего для себя Европу – в шкафу, в чемодане, на воздушном шаре. На корабле и механическом ковре-самолете.

Он раздумывал несколько минут.

Когда к нему пришли первые фразы нового романа: Первое слово, которое произнес индиец Аджаташатру Кауравы Пател, прибыв во Францию, было шведским, он посмотрел в окно и улыбнулся во весь рот. Так с удовлетворением улыбаются великие люди, когда знают, что они совершают великие дела. Потом он провел рукой по повязке на бедрах, глубоко вздохнул и вышел из трейлера.

Его оглушила музыка гитар, крики, звук кастаньет. На мгновение ему показалось, что он переживает на самом деле тот кошмар, который привиделся ему в Италии. Он увидел себя превращенным в корову (священную), увидел, как его поджаривают на шампуре вместе с кузеном, превращенным в помидор-черри, и крутят на костре в ритме «Джипси Кингс». Какой ужас!

Он нажал на ручку трейлера. Сердце выпрыгивало из груди.

– Что ты делал? – спросила индийская принцесса, оказавшаяся Мари, одетой в зеленую тунику.

Испытывая облегчение оттого, что он не стал хорошо прожаренной коровой (священной), Аджаташатру открыл дверь и, опершись на руку своей красавицы, подошел к разноцветной толпе. Вся эта разномастная публика сразу же оживилась.

– Ничего. Писал. Мне тут пришла в голову одна мысль, и я хотел ее записать, пока не забуду.

– Сегодня никто не пишет. Сегодня праздник!

Сказав это, прекрасная француженка поцеловала его, взяла за руку и станцевала несколько па фламенко. Рядом с ними молодая белокурая цыганка в подвенечном платье цвета леденца щелкнула деревянными каблуками на столе.

А в эту минуту большой пузатый мужчина бросил гитару, встал и пошел в сторону индийца. Когда он был совсем рядом, то шепнул ему на ухо, чтобы никто не слышал:

– Давай помиримся, А-также-тара-коров.Надеюсь, не держишь на меня зла за то, что я пырнул тебя ножом.

И он коснулся бедра индийца. Даже без сумки-холодильника Гюстав Палурд все равно выглядел устрашающе.

– Не забудь наш договор, payo. Если бы ты не пообещал мне, что будешь развлекать моих детей своими фокусами, даже эта прекрасная купюра в пятьсот евро, которую ты мне дал, не помешала бы мне превратить тебя в решето, ты же знаешь…

Так как Мари смотрела на него, стоя чуть поодаль, счастливая и одновременно слегка захмелевшая, во всяком случае ничем не озабоченная, Аджаташатру решил, что должен улыбнуться. Он поискал глазами детей, глубоко вздохнул и смешался с толпой.

* * *

Прошло всего четыре месяца со дня счастливого бракосочетания (шел проливной дождь) Миранды-Джессики и Тома Круза-Хесуса, когда Аджаташатру попросил руки той, которую любил. Произошло это во время романтического ужина на борту «Метаморфозы», старой баржи, пришвартованной на Сене и превращенной в ресторан-кабаре, где давали представления иллюзионисты. С помощью местного фокусника, выступавшего со всеми великими мира сего, портреты которых висели на борту, он вложил кольцо для помолвки в носовой платок индийского шелка, который механическая бабочка с сине-желтыми крыльями принесла Мари и осторожно опустила ей на плечо. Это был ремейк знаменитого фокуса 1845 года иллюзиониста-часовщика Робера-Удена.

Во время ужина, перед тем как француженка с удивлением обнаружила в платке кольцо с крупным бриллиантом, двое влюбленных вспомнили своих близких и новых друзей. Сиринг и четверых любимых кузенов Аджаташатру, по степени предпочтения – Джамлиданупа, Вашасмати, Рибасмати и Пакмаана, которым они регулярно сообщали новости о себе, планировали организовать их приезд и посетить их квартирку на Монмартре. А вдруг они останутся и станут агентами по недвижимости в Париже? Эйфелеву башню всегда можно продать, в конце концов.

Всемирный успех книги Аджаташатру позволил Вуиражу выйти на след беглого индийца. Он написал ему письмо, в котором поздравлял его и еще раз благодарил за его поступок. На эти деньги в деревне построили школу, вытащили много семей из нищеты и голода. А вот мухи остались. С ними бороться невозможно.

Теперь, когда последнее слово в этой истории оставалось за Софи Морсо, она больше не сердилась на своего друга, который неожиданно сбежал с чемоданчиком, полным денег, даже не попрощавшись. Теперь у них был общий агент Эрве, а у того – по-прежнему потные руки.

Аджаташатру не только придумывал истории. Быстро войдя во вкус радости помогать другим, взлетая на облаке блаженства высоко в небо всякий раз, когда он доводил до конца свои добрые начинания, он создал вместе с Мари и благодаря могущественным авторским правам ассоциацию, оказывавшую поддержку самым обездоленным.

Впечатленные тем, что́ довелось Аджаташатру пережить в грузовике на пути в Англию, дизайнеры ИКЕА разработали новую модель шкафа, совмещенную с туалетом, куда включили и набор для выживания. Без сомнения, этот шкаф станет самым продаваемым товаром на греко-турецкой границе.

И наконец, влюбленные говорили о последнем кораблекрушении, последнем повороте фортуны, когда семьдесят шесть беженцев исчезли вместе с судном где-то между Ливией и Италией. Множество вертолетов охраны облетали в эту минуту Средиземное море в поисках судна. Но несмотря на все усилия спасателей, их так и не найдут – ни корабль, ни тело семнадцатилетнего сомалийца Исмаила, который сел на корабль утром, полный надежд, после того как Аллах послал ему знак, положив рядом банкноту в 500 евро, которыми он и заплатил.

Пока они ужинали при свечах, восемьсот пятьдесят четыре беженца пытались нелегально перейти границу, оказаться в «далеком прекрасном краю» и тоже вкусить райское блаженство. Удалось это только трем десяткам человек, у которых каждый раз, когда грузовик замедлял ход, но не останавливался, в животе порхали бабочки.

В этот день офицер Симпсон не нашел ни одного спрятавшегося в шкафу ИКЕА. Возможно, потому, что его начальник, прочитав роман Аджаташатру Кауравы Патела и узнав, что Раджа Симпсон невиновен, повысил его в должности. Теперь в ежедневные обязанности полицейского, бывшего дежурного в Дуврском порту, входит кормить крошками черствого хлеба чаек, что, как он надеется, станет олимпийским видом спорта.

Разумеется, Мари сказала «да».

Встав перед ней на колени, Аджаташатру надел ей на палец кольцо. Потом выпрямился и поцеловал ее долгим и страстным поцелуем под градом улыбок и аплодисментов присутствующих. Несколько дней спустя знаменитый индийский портной Бради, проездом в Париже, снял мерки с француженки, чтобы сшить ей шикарное красно-золотое сари. Машина, на которой она поедет с Монмартра в индийский храм, уже готова. Это старый, слегка помятый «мерседес» красного цвета, к нему привяжут набор новых кастрюль ИКЕА, которые будут так громыхать, что их услышат в самых далеких, усеянных звездами дюнах великой пустыни.